Серой лентой уносилось под колеса машины шоссе. И что я такой невезучий? Еле отпуск на работе летом выпросил, капитан мой все время твердил: «Навигация, навигация, иди, как все, – зимой».

Попал я в Ярославское речное пароходство совершенно случайно. Окончив Челябинское танковое училище, честно оттянул свою лямку четыре года, как говорят в армии, «через день под ремень» – взводным, пройдя «славный путь» от лейтенанта до старшего лейтенанта. А потом в армии начался кавардак, денег едва хватало на самое насущное, и, когда полк наш сократили, я уволился. Так в двадцать восемь лет я стал безработным.

У отца был знакомый в пароходстве, который и привел меня в отдел кадров.

Посмотрев мои документы, кадровик улыбнулся:

– Так, значит, Сергей Колесников? У нас танков нет.

– Но в дипломе же написано – «инженер-механик». А дизель – он ведь что в танке, что на судне.

– Да, это верно. Для начала определим тебя стажером на сухогруз «Окский-35». Постажируешься, оглядишься с месяц, а там видно будет.

Вот так я, бывший танкист, и стал судовым механиком. Склонность к железу у меня с детства была. Сколько себя помню, отец и дома, и в гараже с железками возился, вот и я потихоньку втянулся. И учиться пошел не на новомодных ныне юриста, экономиста или менеджера, а к технике поближе. А что в военное училище – так романтика юношеская толкнула. Опять же – на полном государственном обеспечении, поскольку жили мы небогато. На еду и одежду хватало, но излишествами я избалован не был.

А не повезло мне, потому как познакомился с хорошей девушкой, уговорились в отпуск вместе ехать, и вдруг – на

тебе: мало того, что отпуск ей не дали, так еще и в командировку отправили.

Провожая, я подвез ее к вокзалу. Прощаясь, расцеловались, а на перроне цыганка ко мне пристала:

– Дай погадаю, красавец! Все скажу – как есть и что ожидает!

Сроду на такие штучки я не велся, отмахнулся от нее, да разве от них отвяжешься? Так и шла со мной до машины, а за нею – выводок ее, трое детишек чумазых, галдящих.

– Мужчина, позолоти ручку! – не отставала цыганка.

Чтобы она отвязалась, я вытащил из кармана смятую сторублевку и сунул ей в руку. Сам же отпер дверь своей «шестерки» и собрался уже сесть, как цыганка дернула за руку:

– Предстоит тебе дорога дальняя.

Мне стало интересно, я задержался. Мне ведь и в самом деле предстояло ехать в Смоленск – даже дальше.

Цыганка раскинула на капоте карты.

– Не надо тебе ездить, не будет удачи. Ждет тебя казенный дом.

Во как! «Казенный дом» – это что? Больница, тюрьма или чиновничья управа?

– Врешь, поди. Все вы так говорите.

– Карты не врут, красавец. Домой не вернешься.

Вот никогда не верил в гадания!

Я сплюнул и сел в машину.

Цыганка забрала карты и отошла. Чего, спрашивается, каркать под руку?

Через полчаса я уже забыл о гадании, собирая машину. Вещи надо погрузить, продукты, лопаты – маленькую саперную, штыковую и совковую. Мне без них – никак. А еще лупу, веревку и много чего другого.

В прошлом году вместе с отцом на Смоленщину ездили, нынче одному придется – слаб здоровьем батенька стал, куда ему землю копать? К тому же в прошлом году аккурат под конец отпуска дожди пошли, пришлось бросить раскопки. Нет, я не кладоискатель и не «черный следопыт». Могилу деда ищем. Еще в войну похоронка на деда пришла. Бабушка поплакала, смирилась, да и прожила потом одиночкою горемычной, растя отца. А после войны жизнь тяжелая была, полуголодная. Так и мыкала нужду, пока отец не вырос да работать не пошел. Там уж полегче стало. Потом отец женился, появился я, и жизнь пошла по накатанной колее: дом, работа – до того момента, когда три года назад отец на празднике

Дня Победы встретился случайно с фронтовиком. Тот и разбередил ему душу.

Оказалось, что они с дедом воевали вместе – в одном полку и даже одной роте. Однако же сказать, как погиб дед и где похоронен, он не смог.

И появилась у отца навязчивая идея – найти могилу деда и поклониться праху его.

Понемногу и я проникся этой идеей. А после прошлогодних поисков и раскопок, когда мы нашли незахороненные останки и смертные медальоны воинов, и сам загорелся. Правда, один из медальонов оказался пустым, а на бумажке из второго медальона почти ничего нельзя было разобрать. Но мы сдали эти находки в военкомат. Есть же эксперты, может, и удастся установить фамилию павшего воина, и тогда еще одним неизвестным солдатом станет меньше, и семья узнает, где упокоился их отец или дед.

Рано утром я завел машину и выехал на Москву. По случаю воскресенья машин на дороге было мало, трасса была пустынной, и я давил на педали.

Впереди показался «Пежо», в просторечии – «пыжик». Посторонись, насекомое, «гонщег» едет!

Чем ближе подъезжал я к столице, тем оживленней становилось движение.

Вот и кольцевая. Мне направо. По «Европе-плюс» крутили Inna с ее хитом «Amazing», а потом Armin van Buuren. Неплохая музычка.

После Можайска машин снова поубавилось.

В Вязьме я остановился на ночь в придорожном кемпинге. Не люблю ездить ночью – встречные фарами слепят, видимость ограниченна.

А поутру я свернул с трассы влево, не доезжая до Сафонова. Тут уж гравийка пошла, а потом и вовсе грунтовка.

Скорость упала, «шестерка» жалобно поскрипывала на ухабах всеми своими сочленениями. Временами справа мелькал за деревьями Днепр. По-моему, пора узнать у местных деревенских, где эта деревушка, о которой говорил отцу фронтовик.

Вот и деревушка о пяти домах.

Я остановился у дома, где на лавочке сидела старушка.

– Добрый день, бабушка!

– Добрый, сыночек.

– Вы не подскажете, где деревня Порхово?

– И-и-и, сыночек! Уж нет той деревни давно! Как сгорела

в войну, так и не поселился потом на этом месте никто. А чегой-то тебе она понадобилась?

– Могилу деда ищу.

– Не найдешь ничего, все бурьяном поросло. А сама деревня вон там стояла: проедешь вперед – и за березами вправо, вдоль реки. Остались вроде трубы печные, а может, уже и их нету – давно я там была, слаба ногами стала.

– Спасибо, бабушка.

Я сел в машину.

Вот березы, поросшая травой, едва угадывающаяся грунтовка. Слева речушка тянется-вьется, два метра шириной.

Я ехал едва-едва и все равно просмотрел деревню – вернее, место, где она когда-то была. Просто дорога уперлась в овраг.

Развернулся назад. Вот вроде куча камней, поодаль – еще.

Заглушив машину, я вышел.

Покосившийся, осевший в землю колодезный сруб, рядом – упавшая на землю кирпичная труба от печи… Да, деревня была здесь. Отправная точка для поисков найдена.

Все вокруг поросло сочной травой, бурьян по пояс. Кусты малины и крыжовника разрослись и превратились в непроходимые заросли. Грустно смотреть – жили же когда-то здесь люди, строили избы, сеяли хлеб, растили детей. Прошла война, и ничего нет – ни изб, ни людей, одно запустение.

Я прошелся по одному участку, перешел к другому. Повернулся к машине, сделал шаг. Под ногами захрустело, земля ушла вниз, и я рухнул в яму, оказавшуюся старым погребом. Сгнившие бревна не выдержали моего веса и проломились.

От удара и боли в ноге потемнело в глазах.

Когда я пришел в себя и немного осмотрелся, то увидел, что левая штанина разодрана, на голени – ссадины. Ничего страшного, зато сам жив, шею не свернул – уже хорошо. А ссадины до свадьбы заживут, обмыть их вот только надо.

Пора и выбираться. Вот только как это сделать? Я с тоской посмотрел наверх, на пролом в настиле. Высота у погреба – метра три, лестницы нет. Только по стенам – дощатые полусгнившие, почерневшие от времени полки.

Я попробовал подтянуться за полки руками – бесполезно. Доски и жерди не держали моего веса и под рукою превращались в труху. Совсем рядом, в машине, веревка есть, вот только не добраться до нее. Сижу тут, как в земляной тюрь-

ме – зиндане. Вроде смешно, только вот смеяться не хочется. Никто не знает, где я, так ведь и с голоду сдохнуть запросто можно.

От отчаяния я поднял голову к дыре, через которую было видно голубое небо, и заорал.

К моему удивлению, в дыре появилось лицо старика – бородатого и в картузе.

– Чего орешь?

– Провалился я, помогите выбраться.

Дед исчез, но вскоре появился вновь.

– Держи!

Вниз ко мне упала пеньковая веревка.

Помощь пришла быстрее, чем я думал. Ну, по канату лазать нас еще в училище учили.

Ухватившись за веревку, я подтянулся, помог себе ногами и через секунду уже был на краю ямы. Осторожно лег на дерн и отполз на животе в сторону, памятуя о ненадежных бревнах погреба. Встал с горячим желанием поблагодарить незнакомого старика… и застыл от неожиданности.

Моей машины не было, а по грунтовке шли люди – с рюкзаками, сумками, баулами, узлами. Тащили за руки детей, катили коляски и тачки, груженные домашним скарбом.

Что за ерунда? И где моя машина? В ней же документы мои, деньги, инструменты, провизия. Неужели оставил ключи в замке зажигания? Я механически хлопнул ладонью по карману. Нет, ключи здесь. И старик – вот он, рядом стоит.

– Спасибо большое, дедушка, выручил из беды.

– Не стоит благодарности. Мы сейчас все друг друга выручать должны. Беда-то какая!

– А что за беда?

– Тебя что – контузило? Али речь Молотова по радио не слышал?

– Не слышал, я в яме был.

– Так не медведь же ты в берлоге! Фашист напал! Уже десять ден как! Прет и прет, никакого удержу.

Либо я сошел с ума после падения, либо у дедушки «белка» от деревенского самогона. Какие фашисты, какой Молотов?!

– Так сейчас чего – сорок первый год?

– Самая середина, – подтвердил дед, – второе июля.

Кто-то из нас двоих ненормальный, и я даже знаю, кто.

– Милок, а закурить не найдется?

– Найдется.

Я полез в карман, достал пачку «Явы» и протянул старику. Дед с удивлением покрутил в руках сигареты, достал одну, понюхал.

– Духовитые. Чтой-то я таких ране не видал.

– Так ты, дед, небось махорку курил.

– И ее, родимую.

Дед сунул сигарету в рот, я поднес зажигалку, чиркнул. Дед затянулся, пустил струю дыма.

– Не, слабенькие, разве что побаловаться только ими. Ну, прощевай.

– А куда все идут?

– Известно – от немца подалее. Я вот – на Вязьму, к сыну.

Старик повернулся и пошел по дороге.

Я закурил сам и задумался. Что делать? Документов нет, денег нет, из вещей – только то, что на мне, да сигареты. Я был слишком подавлен и потрясен. Полчаса назад я был в своем времени, потом – падение в подвал, и – здравствуйте: тысяча девятьсот сорок первый год, самое начало войны. Не хочу! Упасть в подвал снова, что ли? Может не сработать, только сломаю себе чего-нибудь.

Я всмотрелся в проходящих по дороге.

Мимо меня, глядя перед собой ничего не замечающими глазами, шли бесконечной чередой измученные люди. Одежда несовременного покроя, сплошь черного и серого цвета. Лишь иногда мелькнет чья-то коричневая кофта. Лица усталые, осунувшиеся. Не похоже, что дед шутил. Блин, вот это я влип! Только сейчас до меня начал доходить ужас моего положения. Меня же на первом посту сцапают! Объяснить, что я из Ярославля, я еще смогу; то, что без документов – потерял. Но ведь если запросят по телефону Ярославль, ничего не подтвердится. В этом времени меня еще нет. А потому запросто могут шлепнуть как немецкого диверсанта.

Я попытался вспомнить, что происходило в первые дни июля тысяча девятьсот сорок первого года. Кроме героической обороны Брестской крепости и отступления Красной Армии ничего на ум не приходило. Наверное, надо идти с людьми – не стоять же здесь истуканом. Куда-то же они бредут? Знать, город недалеко. Там и сориентируюсь в обстановке.

Я пристроился к бредущим людям.

Передо мной шла молодая женщина. Одной рукой она

толкала детскую коляску с младенцем, а второй тянула за собой хныкающего мальчугана лет трех. Туфли ее были покрыты густым слоем пыли.

– Мам, я устал, есть хочу, – хныкал мальчуган.

– Давайте я его понесу, – предложил я.

Женщина молча кивнула.

Я посадил малыша себе на шею. Господи, да в нем весу не более пуда! Для меня это – не тяжесть. Во время марш-бросков в училище приходилось бежать с куда большим грузом.

Около часа шли молча. Все устали, проголодались.

– Все, не могу больше! – Женщина уселась на обочину. Я ссадил мальчонку, он прильнул к матери и почти сразу

уснул.

Вдали раздался странный жужжащий звук. Он быстро приближался.

«Немцы! Самолеты немецкие!» – закричали люди и побежали прочь от дороги, бросая вещи. Я же продолжал стоять во весь рост. Ну не будут самолеты стрелять по одиночным целям, тем более гражданским!

Оказалось, я ошибался. Раздался звук работающего пулемета, по дороге побежала цепочка фонтанчиков пыли от пуль.

Черт! Я бросился с дороги в кусты. Низко над головой пронеслась пара Ме-109, и я успел разглядеть кресты на их крыльях. Видел я такой «мессер» в музее, на фотографии. Тогда он не показался мне таким грозным.

Послышались стоны раненых, проклятия улетевшим летчикам. И я сразу сделал первый вывод – надо идти в одиночку. Там, где скопление людей, больше шансов получить пулю или осколок от бомбы. Мои училищные знания не годились – ответить нечем. В нем давались другие установки: видишь врага – убей! Я бы – с радостью, да вот из чего? У меня с собой даже ножа перочинного нет.

Самолеты не вернулись. Беженцы поднялись и пошли дальше. На импровизированных носилках, сооруженных из жердей и верхней одежды, они уносили тех, кто был ранен в авианалете и не мог идти сам. И я не остался в стороне, помогая нести раненую женщину.

Через час хода показалась окраина небольшого городка.

– Дорогобуж, – пронеслось среди беженцев.

Дорога плавно спускалась к городку. А на въезде – хилый мост, и перед ним – пост. Натуральный пост – офицер и трое солдат с винтовками за плечами.

Я отошел с дороги и стал наблюдать. Женщин, детей и

стариков пропускали беспрепятственно. Мужчин останавливали, проверяли документы. Кого-то пропускали, но большинство отводили в сторону. За скоплением людей не было видно, что там происходит. Вероятнее всего, отбирали парней призывного возраста, для мобилизации.

Успокаивая себя так, я тоже подошел.

– Документы, – потребовал солдат. Висящая за спиной винтовка с примкнутым штыком была едва ли не больше его самого.

– Нет при себе, – для убедительности я похлопал себя по карманам.

– Товарищ лейтенант, снова без документов!

– Отведи в сторону!

– Ну-ка, шагай туда!

Солдат показал рукой в сторону, где стояли и молча курили парни и молодые мужики.

Изначально мною невидимый из-за спин людей, открылся стол, на котором лежали бумаги. За столом на табурете сидел офицер.

– Фамилия? – устало произнес он.

– Колесников Сергей.

– Где документы?

– Дома оставил, в Ярославле – паспорт и военный билет.

– Хм, а здесь чего делаешь?

– К деду ехал, а тут – война.

Офицер подозрительно оглядел меня.

– Что-то у тебя одежда странная, туфли.

– Уж какая есть.

– Иванов!

К столу подбежал солдат с винтовкой.

– Этого – к особисту.

Рядовой повернулся ко мне:

– Руки за спину и шагай вперед.

Мы прошли узкий хлипкий мост и метров через двести завернули во двор старого кирпичного здания. Здесь в крытую «полуторку», как в просторечии назывался «ГАЗ-АА», солдаты грузили ящики.

Со ступенек спускался, судя по портупее и кобуре на ней, офицер.

– Вот, военком к вам направил, документов при себе не имеет.

– Свободен, боец. Кругом!

Ага, солдат бойцами называют. Надо запомнить. Плохо,

что я не знаю знаков различия на петлицах, отмененных с 1943 года – с введением погон. Единственно – запомнил, что у офицера на петлицах было два квадратика – «кубаря».

Офицер со мной даже разговаривать не стал:

– Садись в кузов, потом разберемся.

Я забрался в кузов; туда забросили еще пару ящиков и сели двое солдат. Натужно завыл слабенький мотор, и мы выехали со двора.

Я посмотрел на своих сопровождающих, и меня охватила тоска. Вот влип! Сначала из своего времени на шестьдесят лет назад отбросило, сейчас трясусь в грузовике в качестве подозреваемого неизвестно в чем, и что со мной дальше будет, совершенно непонятно…

По фильмам и книгам я знал о крутом нраве энкавэдэшников. Шлепнут без суда, и все дела. Фронт дальше на восток покатится, и кто будет разбираться с расстрелянным, когда вокруг гибнут тысячи? Надо искать какой-то выход, вплоть до побега. У бойцов – винтовки, у офицера в кабине – допотопный наган. Шанс небольшой, но есть. Авось не попадут.

Полуторку немилосердно трясло на ухабах грунтовой дороги, гремели ящики в кузове, грузовичок завывал мотором и скрипел рессорами. Оба бойца сидели у заднего борта, зажав винтовки между ногами. Когда на очередном ухабе задок грузовика подбрасывало вверх, они хватались руками за скамью и борт, упирались ногами, стараясь не потерять равновесие и не свалиться на дно кузова.

Из-за шума я, так же как и другие, не услышал приближения атакующего нас самолета. Сначала в брезенте над головой появились дырки, от ящиков и бортов кузова полетели щепки, и только потом по перепонкам резанул рев двигателя, почти мгновенно оборвавшийся. Боец напротив меня истошно закричал, вскочил и, обхватив голову руками, перевалился через задний борт машины. Другой оторопело глядел на него, вцепившись побелевшими руками в винтовку.

Полуторка съехала с дороги. Уткнувшись носом в дерево, она остановилась и заглохла.

Все, нельзя медлить ни секунды – самолет может зайти на второй круг.

Я рванулся к заднему борту, перевалился через него, спрыгнул на землю и подбежал к лежащему на дороге бойцу.

Самолет описывал полукруг, явно желая добить грузовичок.

– Эй, боец!

Я потряс воина за руку и лишь только сейчас заметил, что его голова в крови. Он был мертв.

Меж тем самолет снова заходил на боевой курс. Надо немедленно убираться отсюда!

Я рванул в сторону от машины, как лось, ломая кусты, пробежал десяток метров и, запнувшись за валежину, упал.

Самолет выпустил очередь по машине и взмыл вверх. От машины повалил дым, затем показались языки пламени, и через несколько секунд грузовик пылал, как факел.

Посмотрев на небо, я подошел к машине. На земле лежал выпавший из кабины офицер. Грудь его разворотило пулеметной очередью. Обежав грузовик, я увидел в языках пламени водителя. Его окровавленная голова склонилась на руль. Вспомнив, что в кузове грузовика оставался боец, я подбежал к заднему борту и, подтянувшись на руках, с надеждой заглянул через край. Боец в луже крови неподвижно лежал на дне грузовика, раскинув руки. Рядом валялась винтовка.

От вида страшной трагедии перехватило дыхание. Шатаясь, я побрел к кустам на обочине дороги и присел. Надо собраться с силами и обдумать, что делать дальше. Повезло мне на этот раз – я один остался в живых. Идти назад, в Дорогобуж? Нет уж, на контрольном посту меня уже задерживали без документов. Пойду по дороге вперед, куда-нибудь она выведет. Солнце уже клонится к закату, надо поторапливаться: хотелось есть, да и спать где-то надо.

Давненько я не делал пеших переходов, но понемногу втянулся и до сумерек прошел километров восемь.

Впереди, на пригорке, показалась деревушка. Я обрадовался – воды напьюсь, а повезет если, то и поем чего-нибудь да на сеновале переночую.

Смеркалось быстро, и, когда я добрался до первого дома, стало совсем темно.

На единственной деревенской улице, на противоположной от меня стороне, вспыхнули фары. Я шарахнулся в сторону, упал за кусты малины. Не хотелось бы мне провести ночь в «кутузке».

Фары описали полукруг, звук мотоциклетного двигателя стих, а с ним и погасли фары. Но при свете их, когда мотоцикл разворачивался, я успел заметить танковую корму – гусеницу и кормовой лист брони. Первым желанием было – вскочить и подойти. Но что-то меня в мельком увиденном насторожило.

Я еще раз мысленно попытался оценить увиденное. Так, фара выхватывает траки гусеницы с левой стороны, корму танка. Странно! Глушителя не видать. На БТ-7 или Т-26, наших легких танках, бочонок глушителя лежит горизонтально вдоль борта. У Т-34 выхлоп идет вниз из двух патрубков, что часто демаскировало движущийся танк, так как мощные струи газов поднимали пыль, целое облако пыли. Вкупе с ревом дизеля и лязгом гусениц это позволяло врагу засечь танк. У немцев же патрубки выводили отработанные газы в обе стороны. Точно! Сейчас я видел как раз такой вариант.

Меня чуть холодный пот не прошиб. Вот бы напросился на ночлег – в избу с немцами! В лучшем случае – лагерь военнопленных, в худшем – расстреляли бы у забора. Эх, оружия никакого нет! Жалко, что не успел прихватить хоть винтовочку у убитых бойцов из полуторки. Да что об этом теперь сожалеть…

Надо уносить отсюда ноги. Но куда идти? И карты нет, сориентироваться невозможно. Местность незнакомая, где наши? Вообще-то направление на восток легко определить по солнцу или звездам. Но это слишком общо.

Я отполз от деревни, потом встал на ноги и отошел в лес. Не барин, на земле переночую. А есть охота – сил нет!

Найдя ногой место, где трава была погуще, я улегся. Долго крутился, обдумывая свои действия на завтра, и незаметно уснул.

Под утро замерз, свернулся клубком, снова придремал.

А проснулся от выстрелов. Открыл глаза, прислушался. Стреляли недалеко, похоже – в деревне, где стояли немцы.

Пригнувшись, а потом ползком я подобрался к опушке. Немцы в серой и черной униформах гонялись за курами и прочей домашней живностью, стреляли в них из пистолетов и автоматов. По-видимому, процесс грабежа казался им смешным, все весело хохотали и хлопали себя по ляжкам, потом из избы выбежал офицер, отдал команду. Солдаты полезли в полугусеничный бронетранспортер.

Танк и транспортер, больше похожий на стальной гроб, завелись и выехали из деревни. Опасаясь, что немцы могли остаться, я углубился в лес, обошел деревню полукругом и снова вышел на дорогу. Однако шел уже с опаской. Неизвестно, кто может появиться из-за поворота – наши или немцы.

Следы гусениц от танка и транспортера сворачивали от грунтовки вправо. Ну да, все понятно – на восток.

В небе послышался рев моторов. Я задрал голову. На восток, на небольшой высоте, уходил наш истребитель И-16, прозываемый «ишачком». За ним летела пара «мессеров». Ме-109, пользуясь преимуществом в скорости, зажали наш ястребок в «клещи». Вот один зашел И-16 в хвост, дал очередь. Мимо! Немец отвалил в сторону, уступая место другому. И в это время наш «ишачок» перевернулся через крыло, сделал вираж и снизу прошил брюхо немецкого Ме-109. Немец задымил, стал разворачиваться на запад. Но второй расстрелял «ишачка» почти в упор.

От нашего истребителя полетели куски обшивки, потянулся шлейф дыма. Из кабины вывалился пилот и почти сразу открыл парашют.

Я уж обрадовался было, да рано. Немец стал выписывать круги вокруг парашютиста, давая короткие очереди по фигуре летчика. Вот сволочь!

От ненависти к немцу у меня сжались кулаки. Одно дело – поединок на истребителях. Хотя и его честным не назовешь – уж слишком велика разница в вооружении и скорости нашего И-16 и немецкого «Мессершмитта». И совсем другое – расстрел летчика на парашюте.

Наш И-16 упал в полукилометре от меня, взметнув пламя. Вскоре долетел и звук взрыва. Летчика под парашютом ветром сносило в сторону. Может быть, ранен, ему еще можно помочь?

Я бросился бежать к месту приземления парашюта. Казалось – рядом, а бежать пришлось с километр, да не по дороге, а по захламленному валежником лесу, перепрыгивая ямы и ручьи.

Вот и парашют, болтается на дереве, зацепившись куполом. Летчик лежит на земле. Одного взгляда мне хватило, чтобы понять – ничем помочь ему уже нельзя. Синий комбинезон был весь изрешечен пулями и залит кровью.

Я пошарил по карманам – пусто. Никаких документов. Может, перед полетом сдал? А как узнать имя погибшего? Выйду к своим – рассказать же надо.

Я снял с летчика пояс с кобурой, расстегнул ее и вытащил новенький «ТТ». Выщелкнул обойму – полная! Снова загнал ее в рукоятку, вернул пистолет в кобуру и опоясался. Схоронить бы парня надо, да нечем могилу вырыть – ни лопаты, ни ножа.

Послышалось тарахтение мотоциклетных моторов. Видимо, воздушный бой и падение летчика видел не только я, но и немцы.

Я уж было рванулся в лес, как взгляд упал на планшет с картой. Как же я мог так сплоховать? Сорвал с убитого летчика планшет, перекинул его через шею и – ходу.

Ветки хлестали по лицу, я прикрывался рукой и углублялся в лес. Все, хватит.

Я остановился, отдышался. Звук моторов стих у места падения летчика. Ни похоронить я его не смог, ни в сторону тело оттащить и укрыть хотя бы в лощине какой. Сам бегаю, как заяц от гончих. Это на своей-то земле!

Горько и обидно мне стало. Но что я могу сделать с пистолетом против пулеметов, стоящих у немцев на мотоциклах?

Я раскрыл планшет, всмотрелся в карту. Масштаб карты не тот. Конечно, с воздуха любой город за секунды пролетаешь. Но все-таки сориентироваться как-то можно. Так, вот Дорогобуж, вот дорога Смоленск – Москва. Предположительно я в этом лесном массиве, – я ткнул пальцем в зеленое пятно на карте. Выходить на смоленское шоссе нет никакого смысла: уж если немцы добрались сюда, то и на шоссе они наверняка. Надо забирать немного южнее и на восток.

Сориентировавшись по солнцу, я двинулся в путь. На дорогу выходить не рискнул. По лесу идти дольше, зато безопаснее. Наткнулся на ручей, напился вволю чистой воды. Жажду утолил, но есть захотелось еще сильнее.

Шел так быстро, как только мог – даже вспотел.

Подошел к опушке, остановился. Впереди – открытое пространство, луг метров триста шириной. Надо осмотреться.

Я замер прислушиваясь. Вроде тихо.

Слева, метрах в двадцати, раздался шорох.

Я расстегнул кобуру, вытащил пистолет и взвел курок. Лег на землю и медленно, стараясь не задеть за сухостой, пополз в ту сторону. Может, зверь какой лазит, а может, человек. Но сомнительно, что немец. Не будут они прятаться в лесу, они предпочитают дороги и при этом ведут себя нагло.

А вот и тот, кто шуршал.

Между деревьями лежал молодой солдат, напряженно вглядывающийся в открывшуюся поляну и лес за ней.

– Замри! – скомандовал я. – Да руки подними, чтобы я их видел, только медленно.

Солдатик вытянул вперед руки.

– Теперь поднимись.

Парень подчинился. Я стал разглядывать его. Совсем молодой боец, лет девятнадцати – пушок на щеках. Форма по фигуре не обмята, гимнастерка топорщится сзади над брезен-

товым ремнем. На ногах – ботинки с обмотками. И взгляд растерянный.

– Ты кто?

Парень шмыгнул носом:

– Васька.

– Доложись по уставу.

– Василий Тотьмянин, боец пулеметного взвода.

– И где же твой взвод, боец?

– Нету никого, всех бомбой с самолета накрыло.

Лицо его скривилось, еще немного – и заплачет.

– Давно призвали?

– Пятого дня.

– Оружие есть?

Васька подбородком показал на землю. Там лежал штык от мосинской винтовки. М-да, оружие называется. Штык четырехгранный, без рукояти. Только на то и годен, чтобы пристегнуть его к винтовке и колоть врага в штыковом бою. Даже порезать им что-нибудь невозможно.

– А ты кто, дяденька?

– Я тебе не дяденька, а командир запаса. К своим пробираюсь.

– Возьмите меня с собой.

Видимо, парень боялся остаться один. Что с него взять – молодой совсем, наверное, даже обучить не успели.

– Ладно. Теперь давай перебежками – через луг. Пробежал немного – упал, огляделся. И таким образом – до леса. Понял?

– Понял, товарищ командир. Ну, так я пошел?

– Давай.

Парень рванул через луг, споткнулся, упал, вскочил, снова помчался. И не успел я выматериться, как он уже был на опушке леса, с другой стороны луга. Говорил же я ему – «перебежками!».

Теперь моя очередь.

Я побежал. Быстро бежать не получалось – луг кочковатый, того и гляди, запнешься.

На средине луга залег, огляделся – никого. И вторым рывком – уже к лесу. Отдышался.

– Ты чего не перебежками, Василий?

– Так не было же никого.

– Слушай впредь, когда тебе старшие говорят.

Мы пошли дальше. Есть охота – сил нет, уже второй день голодный.

– Василий, ты когда последний раз ел?

– Третьего дня.

М-да, надо искать еду, иначе мы так долго не пробегаем.

Выходит, хочешь не хочешь, а надо искать какую-нибудь деревню и просить хоть хлеба кусок. Мне это сильно не нравилось, но другого выхода я в создавшейся ситуации не видел.

Как-то быстро стемнело. Набежали тучи, пошел мелкий моросящий дождь. Мы быстро промокли, ноги скользили по мокрой траве.

Слева послышался треск мотоциклетного мотора.

Мы замерли, вслушиваясь.

Мотор то взревывал, то смолкал, но звук шел с одного места.

Я взглянул на Василия:

– Пойдем посмотрим.

Мы двинулись влево. Дождь заглушал шаги.

Вышли на просеку в лесу.

Немец в клеенчатом плаще и каске безуспешно пытался вытолкнуть из грязи засевший почти по ступицы мотоцикл с коляской.

– Сейчас я его прищучу.

– Давай уйдем от греха подальше, у него на коляске пулемет, – прошептал мне в ухо Василий.

– Ляг, и чтобы – тихо.

Тотьмянин послушно улегся в траву.

Я вытащил пистолет, взвел курок и стал подкрадываться к немцу, укрываясь за деревьями. Двадцать метров, пятнадцать, десять… Пора!

Я поднял пистолет, поймал на мушку спину в плаще. Мушка плясала на цели. Никогда до этого я не стрелял в людей – только по мишеням. Или это от голода и усталости? И пистолет неизвестный – пристрелян ли?

Задержав дыхание, я додавил спуск.

Выстрел грянул как-то неожиданно, оглушив. Немец упал ничком в грязь.

– Василий! Смотри за дорогой!

В несколько прыжков я подскочил к немцу. Не сводя ствола со спины, пнул его ногой в бок. Даже не шелохнулся! Я сунул пистолет в кобуру, перевернул убитого на спину. На его груди был вырван кусок плаща от прошедшей навылет пули, вокруг рваной дыры все окрасилось кровью. Готов!

– Василий, что там?

– Покамест никого не видно.

Странным образом немец приковывал к себе внимание. Я первый раз видел настоящего фашиста. Не манекена в музее, одетого в форму вермахта, а реального врага.

Плащ – то ли клеенчатый, то ли прорезиненный, кожаный ремень с бляхой, на которой выдавлено «Got mit uns». Узкие погончики. На рукаве – непонятный значок. Надо бы обшарить, посмотреть документы – из какого полка, а может быть, и карта при нем есть? Да только грязен он и в крови. Или я боюсь обыскивать убитого?

Я обошел мотоцикл, начал обыскивать коляску. На сиденье лежала какая-то коробка. Я разорвал картон. Похоже на галеты. Сунул одну в рот, пожевал. Что-то вроде высушенного пресного хлеба. Повернув запор, открыл багажник коляски. О! Какие-то банки. Никак – тушенка.

– Василий, иди сюда.

Парень подбежал.

– Забери консервы.

Боец скинул с себя гимнастерку, связал рукава и шустро выгреб туда все содержимое багажника.

– Коробку с галетами туда же сунь.

Я стал осматривать крепление пулемета. Ага, понял. Снял с коляски пулемет с лентой патронов в круглой коробке. Тяжел, черт!

Мы пошли в глубь леса. Первым остановился Василий.

– Все, не могу больше, давай передохнем и покушаем.

– Вася, если немцы наткнутся на своего убитого, они начнут прочесывать лес. Потому давай еще отойдем.

Солдат закинул на плечо узел из гимнастерки, и мы пошли в лес, в сторону – подальше от дороги.

– Все, тормози, здесь и расположимся, – скомандовал я. Мы поели галет, покрутили в руках банки с консервами да

и отставили их в сторону. Называется – видит око да зуб неймет. Ни консервного ножа, ни штыка – ничего, даже просто острого, чтобы открыть банку, у нас не было. Наверняка же у немца был при себе штык или нож, так нет же – побрезговал обыскивать. Вот и сидим теперь у жратвы и полуголодные.

Мы доели галеты, потому как от дождя упаковка стала расползаться, и сами галеты стали походить на подмоченный хлеб. В животе разлилось приятное тепло. Жаль, шалаш для укрытия от дождя не сделаешь – лес неподходящий, сплошь березы да осины.

Я стал разбираться с пулеметом. Откинул крышку – лен-

та уже заправлена. Запаса лент нет, потому – оружие одноразовое: отстрелял барабан и выкинь.

– Стрелять-то хоть научили? Ты же в пулеметном взводе был?

– Не, не умею. Я подносчиком был. Первый номер обещал научить, да не получилось. Меня ведь только призвать успели, в форму переодели, а через три дня от взвода один я и остался.

– Не горюй. Вот к своим выберемся, там научат. А теперь бери узел, пойдем деревню искать. Не все же нам в лесу под дождем сидеть.

Я подхватил пулемет, Васька забросил на плечо гимнастерку с харчами. Плохо, что остался он в одной нательной рубахе, а она белая, – далеко видать.

После галет прибавилось сил, но не скорости. Ноги в насквозь промокших ботинках разъезжались по раскисшей земле.

Шли мы часа полтора. Как мог, я выдерживал направление на юго-восток. Однако лес – не прямая дорога. Пришлось и овраги огибать, и бурелом обходить.

Мы вышли на опушку. Я махнул рукой Василию, шедшему позади меня в десяти шагах: «Ложись!»

Недалеко стояла деревушка о пяти домах на одной улице.

Понаблюдал я за ней с четверть часа – никакого движения. Ни деревенских, ни военных – наших или немцев – не видать.

– Пошли. Ежели в деревне немцы, бросай гимнастерку с консервами и беги в лес. Я с пулеметом попробую отбиться и – за тобой.

– Так точно, товарищ командир.

Так и пошли. Я впереди с немецким «МГ» наперевес, сзади – Василий.

Что-то тихо в деревне. Не слышно, чтобы куры кудахтали или коровы мычали. И жители где? Не нравилось мне все это, но теперь уже и к лесу поворачивать поздно.

Мы подошли к крайней бревенчатой избе – на двери замок. Ко второй – двери нараспашку, изба пустая.

Василий присел на крыльце под навесом, я же не поленился проверить всю деревню. Ни людей, ни животных – никого.

Вернулся к Василию:

– Никого, пустая деревушка.

– Харчи есть, в избе переночуем, обсушимся. Даже огонь в печи можно развести, – предложил обрадованно Василий.

– Э, нет, Вася. По дыму нас сразу и учуют. Я здесь постерегу, а ты пройдись по сараям, может, нож сапожный или топорик, на худой конец – стамеску или отвертку найдешь. Банки открыть надо.

– Это точно.

Василий ушел, но вскоре вернулся. В одной руке он нес кухонный нож, в другой – небольшой топорик. Тут же на крыльце, под навесом, мы открыли банки. Одна оказалась с тушенкой, другая – с кашей. Пользуясь ножом вместо вилки, мы моментом съели содержимое. Маловаты баночки. Открыли еще две, и только после этого почувствовали себя сытыми.

– Ну что, Василий, давай ночлег искать.

– Да ты чего, командир! Вот же изба!

– А если вечером немцы нагрянут?

– Сыро же, дороги развезло. Вон, даже самолеты ихние не летают.

– Ты про танки забыл, Вася.

– Нужна им эта занюханная деревня…

– Нет, поищи баньку или сеновал какой – только от изб подальше.

Повздыхал Василий, да старших слушаться нужно.

Он побрел на зады деревни и вскоре вернулся.

– Есть сарай, похоже – сено в нем раньше было.

– Веди.

Сарай был небольшим и сухим. В углу солома нашлась. Мы перетащили ее к двери и улеглись по обе стороны. В открытую дверь я выставил пулемет на сошках.

– Вот что, боец. Ты пока поспи, а я покараулю.

– Чего там караулить, пустая деревня-то.

Я демонстративно посмотрел на часы:

– Через четыре часа разбужу. Время пошло.

Василий улегся на солому, повертелся немного – уж больно она кололась, но вскоре уснул.

Я лежал, поглядывая на смутно виднеющуюся за пеленой дождя дорогу, и размышлял.

Какого дьявола, за что я попал на шестьдесят лет назад? И самое главное – как отсюда выбраться? В ближайшей перспективе – выбраться к своим, в отдаленной – вернуться в свое время. Может, не стоило уходить от того злосчастного погреба, а спуститься туда еще раз? Какие изгибы времени

сыграли со мной злую шутку? Да и смогу ли я отыскать снова тот погреб?

В голове роилась куча вопросов. Например – где линия обороны наших? Что сейчас происходит на фронтах? В школе, а потом в военном училище мы, конечно же, изучали историю, в том числе и историю Великой Отечественной войны, но не по месяцам и уж тем более не по дням. В общем и целом я представлял себе все сражения прошедшей войны, знал, где остановили немцев. Знал о Сталинграде и Курской дуге, о взятии Берлина в сорок пятом. Но вот конкретно – третьего июля что здесь происходило? Радио бы послушать, да где его взять? В деревне я даже электрических проводов не видел. Не удосужилась Советская власть электричество сюда провести.

На соломе я слегка согрелся, обсох. Сытый желудок и усталость клонили ко сну. Солнце, едва угадываемое сквозь пелену дождя и низкие тучи, уже садилось. Еще немного, и наступит ночь. А ночью, как известно, немцы не воюют, можно будет и расслабиться.

Однако благодушным ожиданиям моим не суждено было сбыться.

Вдалеке послышался шум моторов, и в деревню вполз средний немецкий танк Т-IV с короткоствольной 75-миллиметровой пушкой, прозванной самими же немцами «окурком», а за ним – легкий двухосный бронеавтомобиль, известный как «Хорх-I», вооруженный пулеметом в башенке. Против такой силы шансов у нас не было никаких.

Я растолкал Василия:

– Тихо! Немцы в деревню вошли.

Василий мгновенно сел на соломе и вскинул на меня испуганные глаза:

– Уходить надо, командир.

– Погоди, посмотрим. За сараем речушка, если что – на ту сторону перебежим. На танке и бронемашине они туда не сунутся, увязнут.

Мы притихли и стали наблюдать.

Немцы прошлись по деревне, заглянули во все избы и выбрали себе понравившуюся – она была размером побольше. Натаскали приготовленных хозяевами дров, затопили печь. Конечно, промозгло на дворе – обсушиться захотели да еду подогреть.

Мы сидели в напряжении. Сунутся они к нашему сарай-

чику или не обратят внимания? Не обратили. Сдался им наш сарайчик, если даже в избах поживиться нечем.

Видно, немцы подкрепились и выпили – из избы послышались звуки патефона. Вот наглецы, с комфортом воюют. Небось из трофейных патефончик-то, не из Германии же его сюда привезли.

И такая меня злость взяла! Я, русский, на своей земле, как одичавший зверь, в сараюшке прячусь, полуголодный и промокший, а эти гады еще и веселятся!

В голове родился дерзкий план.

– Слушай, Вася. Ты сможешь унести сразу и пулемет, и харчи?

– Смогу. Тут и харчей-то – три банки всего и осталось.

– Топорик мне дай. А сам задами, по огородам уходи на правый край, к лесу. Там затихарись и жди у дороги.

– Сколько ждать? – деловито осведомился он.

– Что я тебе – поезд по расписанию? – прошипел я. – Сколько нужно, столько и жди. Может, до утра.

– Ты что задумал-то, командир?

– Что ты все заладил – «командир, командир…» Сергеем меня звать. Танк задумал угнать.

– У немцев? – изумился боец.

– Тише ты! Ну не у своих же. Или ты здесь еще какие-нибудь танки видишь?

– Никак не можно – не справишься. Давай лучше вдвоем уйдем.

Лучше бы он этого мне не говорил! До этой минуты я еще колебался, а после его слов твердо решил – сделаю! Часовой там наверняка есть, но для этого я топорик беру. Стрелять нельзя – немцев около десятка. А танк что? Как трактор – два рычага, три педали. Только бы кнопку или рычажок стартера найти. И ничего, что темно и дорогу плохо видно. Как говорится – у носорога плохое зрение, но это проблема окружающих. Фары-то у танка есть. Правда, как их включать, я не знаю, но думаю, попозже разберусь.

– Ну, Василий, бери пулемет, харчи – и с Богом!

– Ты что, в Бога веришь? А я – так нет, комсомолец я.

– Да это так, вырвалось.

Чувствовалось, что уходить в ночь и под дождик Василию не хочется. Что с него возьмешь – пацан совсем еще. Ему бы с девками на околице деревни гулять. А тут темень, опасность – одному страшновато.

Васька поежился, встал, потоптался, закинул на плечо пулемет, в левую руку взял гимнастерку с консервами:

– Жду, командир. Не обмани, гляди.

– Если жив останусь. Ну, иди.

Василий ушел.

Я вздохнул. Увидимся ли мы еще? Проверил пистолет, сунул его в кобуру, не застегивая клапан, чтобы в случае крайней нужды выхватить быстрее. Но лучше бы этой нужды не возникло. Немцы – вояки сильные, решительные. На выстрел всей толпой выбегут и преследовать будут, пока не убьют.

Сердце гулко колотилось в груди. Я уже убил немца у мотоцикла. Но с нескольких шагов и из пистолета. А теперь предстояло топором – как разбойнику с большой дороги. Как-то не по себе было.

Я вышел из сарая, прошел несколько шагов, потом опустился на землю и пополз. Все равно мокрый и грязный.

Дополз до ближайшей избы и замер у хлипкого штакетника, обратившись в слух. Где часовой? Немцы – народ дисциплинированный, обязательно часового поставят. Вот только где он?

На улице под дождем матово лоснились бока бронированных машин. И – никакого движения.

Я пролежал не меньше получаса и уже стал подумывать: а не слишком ли я верю в немецкий порядок? Может, и часового-то нет? Есть! Есть часовой! Сам выдал себя. На короткое время зажегся фонарик с синим светофильтром – часовой поднес его к руке. Видимо, смотрел время на часах. Черт! Когда же у них смена? Ждать или потихоньку подобраться? Подожду. На часы поглядывают в последние минуты перед сменой караула – по себе знаю. И тянутся они, эти минуты, ох как долго.

Вскоре открылась дверь в избу, вырвался луч от фонаря. К часовому подошел сменщик, на ходу накидывая капюшон плаща поверх каски. Оба закурили, поговорили немного:

– Дас ист фильляйхьт айн вэтэр! (Ну и погода!)

– Ганц рихьтихь. Зер шадэ, – донеслось до меня. (Совершенно верно. Очень жаль.)

Я понял: погода наша им не нравится. Подождите, вас еще декабрь сорок первого под Москвой ждет!

Сменившийся с поста часовой ушел в избу. Новый часовой принялся расхаживать вдоль улицы – между забором и танком с бронемашиной.

Глаза мои уже хорошо адаптировались к темноте. Надо только выждать немного. Сейчас часовой еще бодр, через часок устанет топтаться и остановится.

Дождь моросил, не переставая, и на мне не было сухого места. И хоть было лето, я стал подмерзать.

По моим прикидкам, времени уже прошло достаточно.

Я стал медленно, ползком подбираться к тому месту, где стоял часовой. Немец чертыхнулся – наверное, ругал плохую погоду в России, – полез в карман, достал сигареты.

Я перехватил в руке топор поудобнее и подобрался поближе, готовясь к прыжку. Как только чиркнет спичкой или зажигалкой – самое время для нападения. Огонек на миг его ослепит.

Я поднялся на одно колено, как бегун перед стартом. Немец стоял ко мне спиной. Он чиркнул спичкой и сложил ладони вместе, прикрывая огонек от дождя. Как подброшенный пружиной, я вскочил и прыгнул вперед. Немец почуял своим нутром посторонний звук – даже голову начал поворачивать, когда я топором ударил через капюшон пониже каски – там, где должна быть шея. С противным чавкающим звуком лезвие перерубило позвонки и плоть. Часовой завалился набок.

Теперь нельзя терять ни секунды. Ногу – на каток, другую – на гусеницу, и я – на корме. Тьфу ты, черт! Забыл снять с часового фонарик. Это сейчас для меня самая нужная вещь.

В своей машине человеку подсветка, может, и не нужна – мышечная память сама подведет руку к нужному рычагу или тумблеру. А как мне искать кнопку запуска стартера, когда я в немецком танке не сидел, живьем его видел в Кубинке один раз, да и то мельком. В училище мы изучали танки вероятного противника – французский «леклерк», немецкий «леопард», американский «абрамс». Но то были современные танки. Кто тогда мог предполагать, что я с ним столкнусь в реальности, да еще ночью?

Потому пришлось спрыгнуть и отцепить с пуговицы плаща фонарь на кожаном ремешке. Я сунул его в карман джинсов, чтобы не звякнул о броню, и снова взобрался на корпус танка. Сразу – к башне.

Потянул одну из двух половинок бокового люка. Открылась.

Я посветил фонариком – пусто, никого, только на сиденьях шлемы экипажа лежат.

Осторожно я пролез внутрь, прикрыл створку люка, по-

вернул защелку. То же самое проделал со всеми остальными люками. Есть на танковых люках такие задвижки. Запер экипаж люки изнутри, и попробуй выкури его оттуда. Правда, есть одно «но»: у экипажей и танкоремонтных бригад есть специальные ключи – ну, как у проводников железнодорожных вагонов для дверей. Если подобьют танк и погибнет экипаж, ключом можно отпереть люк. По крайней мере, запершись, я не опасался, что кто-нибудь может внезапно открыть люк.

Теперь можно и осмотреться.

Изнутри броня танка покрыта слоем пробки, окрашенной в белый цвет. Неплохо придумано, хоть экипаж от синяков и шишек уберечь можно при движении по пересеченной местности.

Я плюхнулся на водительское сиденье. Довольно удобно. Так, оба рычага передо мной, три педали – фрикцион, тормоз и газ. Ну, с этим понятно. А где стартер? Панель приборов скудная, у каждого тумблера или манетки надписи. Знать бы немецкий – сразу разобрался бы.

Я нажал наудачу одну кнопку, другую – тишина. Подожди-ка, вон рычажок, бока отполированы пальцами до блеска. Попробовал я его придавить – не поддается. Повернул вправо. Ура! Взвыл стартер, двигатель завелся сразу. Понятное дело, «Майбах» о двенадцати цилиндрах – не полуторка. Выжал фрикцион, включил передачу. Мне было все равно какую. Танк и с первой тронется, и с четвертой. Ему безразлично – мощности с избытком. И надавил на газ.

Танк чуть на дыбы не поднялся. Передок подбросило, и он рванулся вперед. Я прикинул – наверняка экипаж уже выскочил из избы. Какими бы пьяными они ни были, не услышать рев танкового мотора рядом с избой было невозможно. Вот только сделать со мной они ничего не смогут – на бронеавтомобиле только пулемет.

Я начал нажимать кнопки, пытаясь включить фары. С четвертой попытки это удалось. Светили они скуповато, через узкие щели, да еще и с синим светофильтром. Я всмотрелся в водительский перископ. Ё-моё! Из деревни-то я выехал, да еду не к лесу, где меня Василий ждет, а совсем в другую сторону.

Я плавно потянул на себя правый рычаг, и танк послушно сделал правый поворот. Дотянул на себя рычаг еще, и он буквально крутанулся на гусенице. А теперь – вперед!

Вокруг броневичка бегали немцы. Увидев свой же танк,

который возвращался назад, они замахали руками. Ну прямо дети малые! Они что, думают, что я остановлюсь и верну им технику? Ой, извините, взял покататься – по ошибке.

Я с ходу ударил броневичок в борт, перевернул его на бок и погнал дальше. Ну, погнал – это я погорячился, но километров тридцать пять – сорок в час я точно ехал. А ведь как идет, подлец! Мягко, едва переваливаясь на неровностях дороги. Еще бы, по восемь ходовых катков на каждую мелкозвенчатую гусеницу. И двигатель – просто сказка. Работает ровно, без надрыва. А коробка? Передачи переключаются, как на спорткаре. Это не наш Т-34, где за рычаг переключателя передач одновременно хватались водитель и стрелок-радист, иначе было невозможно переключиться.

Вот и опушка леса. Василия не видать. Проеду еще немного. Я откинул люк – так хоть что-то видно, не то что через узкую щель.

Впереди забелело пятно. Никак, боец в нательной рубахе немцев своим видом пугает? Точно!

Я подъехал поближе и дернул оба рычага на себя. Танк немного клюнул носом и встал.

– Ты чего, сдурел – под гусеницы лезешь?

– Живой? И танк угнал?

– Полезай в танк.

Я отпер боковой люк. Василий сначала забросил гимнастерку с консервами, потом попытался закинуть ручной пулемет.

– Да брось ты его, у нас два пулемета в танке, да пушка еще.

Василий с сожалением отшвырнул трофейное оружие, неуклюже вскарабкался на броню и заполз в люк. Я захлопнул створки, запер задвижку.

– Ну, как тебе аппарат?

– Боязно мне чего-то. Хватятся немцы, догонят.

– Пешком, что ли? Я их броневичок перевернул. Садись, едем.

Мы тронулись в путь, выехав на лесную дорогу. От деревни отъехали уже изрядно. Я свернул в лес, ломая тоненькие деревья, остановился, заглушил двигатель.

– Все, устал, спать хочу.

Адреналин сгорел вместе с ощущением удачи, навалилась усталость.

– А я так и не хочу, – заявил Василий.

– Конечно, ты же в сарае поспать успел. Сиди тогда, за часового будешь.

– Наружу вылезать?

– Внутри безопаснее, ты только люки не открывай.

В боевом отделении было тепло от стенок моторного отсека и сухо.

Я свернулся калачиком у кресла механика-водителя. Неудобно, тесновато и жестко. Однако безопаснее, чем в сарайчике. С этой мыслью я и уснул.

Проснулся от стеклянного звона.

– Василий, ты чем там гремишь? Дай поспать!

– Так утро давно, командир. Ты погляди, у немцев тут бутылки, ну, в башне.

– Дай посмотреть.

Я взял протянутую Василием бутылку, открыл пробку, понюхал. Пахнет неплохо, очень даже хорошим вином пахнет. Я отхлебнул из горлышка. Приятное вино, я такого в своей жизни еще не пробовал. Откинув водительский люк, попытался прочесть этикетку. Нет, мне это не по силам. Единственное, что понял, вино французское. Ха, не иначе – трофей французской компании.

Я еще глотнул, протянул бутылку Василию:

– Хлебни.

Василий сделал пару глотков, вернул мне бутылку:

– Вкусное винцо, да мне бы сейчас пожрать чего.

– Доставай консервы, чего их беречь.

Мы вскрыли по банке тушенки и не спеша, с удовольствием съели, запивая ее вином. Вот чего не хватало, так это хлеба. Но и на том спасибо.

Вино ударило в голову. А вроде когда пил, слабеньким казалось.

– Вась, выйди, осмотрись вокруг.

Парень откинул боевой люк и, грохоча по броне подкованными каблуками грубых солдатских ботинок, спрыгнул на землю.

Надо осмотреть угнанный трофей. В первую очередь меня интересовало топливо. На топливомере было полбака. Много это или мало? На Т-34 с таким количеством топлива смело можно было проехать километров двести. Но у него экономичный дизель. Ладно, будем ехать, пока горючки хватит. Снаряды есть – в боеукладке штук тридцать. Знать бы еще, какие из них осколочные, а какие бронебойные, но увы…

Я открыл замок пушки, посмотрел в прицел. Оптика

классная, небось «Карл Цейс». И перископы в командирской башенке дают великолепный круговой обзор. В этом плане «тридцатьчетверка» наша уступает. В ней, как в гробу, ни черта не видно. Ездил в училище, знаю. А в бою это качество немаловажное. Ведь кто первый увидел врага, тот первый и выстрелил. Стало быть, от этого качества техники жизнь танкистов зависит.

А вот с двигателем немцы сплоховали. Всем вроде он хорош, да бензиновый – топлива жрет много, а при попадании снаряда к тому же и горит хорошо. Впрочем, и наши танки горели не хуже. Рассказывали в училище – после попадания есть две-три секунды на то, чтобы покинуть танк. Зазеваешься – живьем сгоришь. Если пехота погибала от пуль и осколков, то танкисты – от ожогов. Вот такая грустная статистика.

Вернулся Василий:

– Нет вокруг никого, не слыхать.

– Чего дальше делать будем?

– Ты командир, тебе и решать.

Легко сказать. У меня у самого смятение в душе. Где наши, куда пробиваться? В танке я чувствовал себя увереннее, чем пешком, привык к машине в училище и на службе. Только вопрос интересный вставал. Вот, предположим, прорвемся к своим, а они, кресты увидя, долбанут. Броня у Т-IV тонковата, тридцать миллиметров всего. Получается, как в старом кино – «Свой среди чужих, чужой среди своих», или что-то в этом роде.

– Вась, а ты не верил, что я танк угоню!

– Да ну тебя, командир!

Я пересел в кресло стрелка-радиста, щелкнул тумблером. Зажегся желтый циферблат, из динамика сразу донеслась немецкая речь. Я покрутил ручку верньера. Треск, помехи, музыка немецкая – в основном марши. И вдруг – «От Советского информбюро…» Мы замерли, даже дышать перестали. «В ночь на четвертое июля продолжаются бои на Полоцком, Лепельском и Новгород-Волынском направлениях. Существенных изменений в положении наших войск на фронтах не произошло».

В эфире раздался треск, зашуршало, и русская речь пропала.

Я выключил рацию. Стоят, дерутся наши – и не очень далеко. Достав карту, посмотрел, где эти населенные пункты. Выходило – километров сто, может, немного больше. Решено, пробиваемся туда.

– Собирай вещи, Василий!

– Какие вещи?

– Да шучу я.

Я завел двигатель, прогрел его с минуту. Давление масла в норме, а на остальное можно не обращать внимания. Выжал фрикцион, включил передачу, дав газу, до упора дернул на себя правый рычаг. Танк развернулся на месте.

Я выехал на грунтовку, повернул влево. Теперь лишь бы пушка противотанковая не попалась или другой танк. Все остальное сметем и раздавим.

«Броня крепка и танки наши быстры…» – неожиданно запел Василий.

– Ты лучше сядь в командирское кресло и смотри в перископ. Там повыше, видно дальше. В случае чего – упреди.

Васька послушно перебрался в кресло.

Я надел немецкий ребристый танковый шлем. Запах от него чужой, каким-то одеколоном пахнет. Зато голова защищена от ударов о броню, если, не ровен час, в ямку угодим.

Солнце светило, мотор работал исправно, грунтовка бежала под гусеницы. Хорошо! Соскучился я по танку, кабы не война, так и радовался бы.

Вдруг – толчок ногой в правое плечо.

– Чего тебе? – закричал я Василию.

– Дорога впереди, с немцами! – Боец сделал круглые глаза.

– Танки есть?

– Не, машины – здоровые такие.

Машины нам не страшны.

Я закрыл водительский люк. Видимость сразу упала, зато никто чужой не углядит, кто внутри.

Теперь я увидел дорогу и сам. Наверное, это было Минское шоссе – асфальт уже разворочен гусеницами танков и другой техники.

Я с ходу выехал на шоссе, резко дернул правый рычаг, развернулся на девяносто градусов и влился в поток. Давануть их всех, что ли? Эх, башенного стрелка бы сейчас! И – пушечкой по машинам! А кто уцелеет, того смять в лепешку и раскатать на дороге.

Но Василий понятия не имел, как стрелять из пушки. А вести танк и одновременно стрелять физически невозможно.

Передо мной маячил борт грузовика, на нем – непонятные значки, цифры. Ручаюсь – обозначение дивизии или полка. В крытом брезентом кузове сидели немецкие пехотинцы, зажав между ногами винтовки.

Ехали так минут пятнадцать. Я лихорадочно соображал: что делать? Однако грузовик мигнул стоп-сигналом, снизил скорость и встал на обочине. Я обогнул его. Оказалось, остановилась вся колонна. Мне махали руками, потом регулировщик с бляхой на груди взмахнул флажком. Иди ты… знаешь куда? Я прибавил газу, и он едва успел отскочить в сторону.

Шоссе было пустынным, и я выжимал из машины все, на что она была способна.

Впереди на дороге показались несколько мотоциклов, стоящих поперек. Мне снова дали знак остановиться, но я с ходу смел столь незначительное для танка препятствие.

Чего они мне машут-то? Ответ получил почти сразу, едва дорога поднялась на небольшой холм. Ни вспышки, ни грохота выстрела я не услышал, но по броне как кувалдой ударили, аж корпус содрогнулся.

– Пушка, по нам стреляют – свои стреляют! – крикнул мне Василий.

Не дожидаясь второго выстрела, вполне могущего стать для нас роковым, я дернул на себя левый рычаг и на полном ходу съехал с дороги, вломившись в лес. Остановился.

– Василий! Ты живой?

– Вроде живой, только голова гудит. Чем это они по нам шандарахнули?

– Из пушки угостили.

Я перелез в башню и осмотрелся в перископ. Лес вокруг, ничего не видно.

– Василий, по-моему, пора бросать нашу повозку. Впереди наши, ежели поедем – сожгут. Сзади немцы. Похоже, мы на ничейной территории.

Я открыл верхний люк, выглянул. Ничего опасного, одни деревья вокруг. Эх, жалко танк бросать, нашим вполне бы пригодился этот трофей. Я снял с пушки замок, размахнулся и забросил его подальше. Хотел пулемет снять, да передумал.

– Василий, выбирайся, к своим идем.

Мы выбрались из танка и направились вдоль шоссе по лесу.

– Вась, к своим выйдем – не говори, что танк угнали и бросили. Не поверят, особистам сдадут.

– Я же комсомолец, чего своим врать?

– Ты думаешь, медаль нам дадут? К стенке поставят!

– За что? – Глаза Василия округлились от изумления.

– Ты на оккупированной территории, под немцем, был?

– Ну выходит – да.

– Вот за то и расстреляют. Скажут: диверсанты фашистские, попробуй отмойся. И придет твоей матери извещение, что сын предатель.

– Ты чего на Советскую власть клевещешь? – вскинул голову паренек.

– Тю-ю, Вася, ты, никак, сдурел?

Василий обидчиво поджал губы и замолчал. Вот навязался на мою шею. Ведь сдаст по своей наивности особисту, с потрохами сдаст. А если меня в кутузку посадят, так ведь и его тоже.

– Ты коммунист? – вдруг неожиданно спросил Василий.

– И не был никогда.

Василий растерянно глядел то на меня, то в сторону нашей передовой, не зная, что сказать.

Совсем недалеко простучала очередь.

– Вася, ложись, дальше – ползком, если не хочешь пулю схлопотать от своих.

Мы поползли. Сыровата землица после вечернего дождя. Одежда на груди, животе и ногах сразу испачкалась. Но лучше быть грязным, чем мертвым.

Мы подобрались вплотную к позициям, слышалась русская речь. Василий попытался привстать, но я ухватил его за гимнастерку и дернул вниз:

– Жить надоело?

Повернул голову в сторону позиций, крикнул:

– Свои, не стреляйте!

– Вставай и с поднятыми руками – сюда.

Мы оба встали и пошли вперед.

Справа от дороги стояла пушечка-сорокапятка, невдалеке – окопчик со стоящим на бруствере пулеметом «максим». Я такой только в музее видел. И это все силы? Ведь перед ними, за пригорком, машин полно с солдатами, транспортеров с пушками. Одной пушечкой и пулеметом такую силу не удержать.

– Кто такие? – строго спросил сержант c треугольниками в петлицах.

– К своим выходим.

– Документы.

Василий достал из кармана гимнастерки клеенчатый пакет, развернул и протянул красноармейскую книжку. Сержант просмотрел ее, вернул.

– Иди к пулемету, патроны в ленту снаряжать будешь.

Потом перевел взгляд на меня.

– А у меня документов нет, сгорели, – соврал я. – В Оршу к родственникам ездил, под бомбежку попал. Теперь ни вещей нет, ни документов.

– Так. – Сержант посуровел лицом. – А как же вы через немецкие порядки прошли?

– Так леском. Немцы только на шоссе. Машин с солдатами там полно, тягачи с пушками.

– Эка! Танк немецкий на нас вышел, мы его стрельнули, так он с дороги в кювет и свалился, – похвастал сержант. – Надо бы тебя в тыл отправить, пусть разберутся – кто такой, да людей свободных нет. Иди в окопчик, посиди пока там.

Ну, в окопчик так в окопчик. Теперь уже самовольно в тыл уйти не могу, подумают – сбежал.

Нашел окопчик – мелковатый, залез в него, присел на корточки. Мне бы сейчас в действующую армию, взводом танковым командовать, а я здесь сижу. Несправедливо. Военному делу я обучен, в армии служил. Знаю, может быть, поболее, чем командиры полков в тысяча девятьсот сорок первом году, а сижу, как заяц в норе.

Солнце пригревало, и я незаметно придремал.

А проснулся от разрывов снарядов. По позициям артиллеристов немцы лупили из гаубиц. Бойцы попрятались от осколков. Перед пулеметным гнездом с «максимом» взорвался снаряд, затем с небольшим перелетом – другой. В вилку берут, следующий снаряд будет точно по позиции.

– Васька, убегай! – привстал я из окопа.

Но Василий или не расслышал меня, или побоялся из окопа выбираться. И следующим снарядом позицию пулеметчиков разворотило.

Когда взрывы прекратились, я поднял голову и осмотрелся. Вся поляна была изрыта воронками. Пулемета не было видно, а пушечка стояла, и вокруг нее уже суетились два бойца.

Я бегом добрался до нее.

– Немцы пошли, а нас только двое осталось, помогай, –

прохрипел сержант. Лицо у него после обстрела было грязным, в земле, так что узнал я его не сразу.

Из-за взгорка выходила цепь немецких пехотинцев.

Пушечка звонко выстрелила, подпрыгнула. Больно уж маловата, и ущерб от разрыва снаряда был невелик, только немцы залегли.

– Где войска-то, сержант?

– Да хрен их знает. Командир сказал – до обеда продержись, а там наши подойдут, да, видно, завязли на Лепеле. Тащи ящик со снарядами, немцы зашевелились.

Пригибаясь, я отбежал к мелкому окопу, в котором лежали снарядные ящики, схватил один и – бегом к пушке. Сержант навел пушку и выстрелил – раз, второй, третий…

– Снаряды давай!

Я принес ящик, затем второй… Стрельба продолжалась.

– Сержант, там всего два ящика осталось.

– Твою мать! И наших нет… Эх, пулемет бы сейчас.

– Слушай, сержант. Я кадровый командир, танкист, в отпуске был. Танк, по которому ты стрелял, я с Василием у немцев угнал. И не подбил ты его, я сам в лес съехал. Давай я к нему вернусь. Как полезут немцы, я из танка их и шарахну, а потом и гусеницами можно подавить. Только ты по мне не стрельни.

Сержант слушал меня, широко раскрыв от удивления глаза и недоверчиво покачивая головой.

– Ты не контуженный, часом?

– Хочешь – верь, не хочешь – не верь. Только что ты теряешь? Я не твой подчиненный, а приказ тебе был – продержаться до подхода наших.

– Иди тогда.

Я побежал к лесной опушке и – по лесу – вдоль шоссе. С собой прихватил пистолет – кто его знает, может немцы уже до танка добрались. Нет, вот он стоит, как мы с Васькой его и оставили – люки открыты. Черт! Я же замок от пушки снял и забросил. Припомнить бы только – куда? Так, надо повторить последние действия: снял замок, высунулся из люка, размахнулся и швырнул его в кусты. Значит, искать надо в тех кустах.

Я бросился к зарослям, встал на четвереньки и руками стал обшаривать высокую траву и землю под кустами. Да где же он? Я аж вспотел от напряжения. Пальцы наткнулись на

металл. Нашел! Правда, грязноват. Ничего, в танке ветошь есть, оботру.

Я взобрался в башню, обтер ветошью замок, поставил его в казенник, попробовал закрыть и открыть. Работает. Вытащил из боеукладки снаряд, загнал в ствол, проверил – заряжена ли лента в спаренный с пушкой пулемет. Вот теперь я к бою готов. Плохо только, что один и помочь некому. Мне бы сюда механика-водителя, дали бы немцам жару. Гусеницами, огнем и маневром можно было бы значительно проредить немецкие цепи.

Я выбрался из танка и, прячась за деревьями, вышел к дороге. Немцы были от меня метрах в двухстах – явно готовились к атаке. Как поднимутся, выведу танк и – прямой наводкой из пушки. Помнить только надо, что на дорогу выезжать нельзя, иначе помешаю стрельбе сержанта.

Ну вот, дождался. Немцы поднялись и пошли в атаку. И мне пора.

Я залез в танк, закрыл люк, завел мотор, развернулся на месте и вывел его к дороге. Двигатель глушить не стал – перебрался в башню, сел на место командира и приник к прицелу. Близко они, в прицел даже пуговицы разглядеть можно.

– Огонь! – скомандовал я себе и нажал на педаль спуска. Выстрел! Я соскочил с кресла, схватил новый снаряд, загнал в ствол. Прицелился… Выстрел!

Немцы явно растерялись, залегли. И было от чего. Из леса выползает немецкий танк и начинает стрельбу по своим же.

С немецкой позиции выстрелили вверх зеленой ракетой, явно пытаясь привлечь мое внимание – мы же свои, куда же ты, мол, стреляешь. Я же прошелся по залегшим цепям из спаренного с пушкой пулемета. Щедро прошелся, на всю ленту. Затем открыл люк и выбросил снарядные гильзы, что путались под ногами. Ничего, сержант, мы еще повоюем.

Пересел на место водителя, решив пройтись по немецким позициям и гусеницами додавить живых. Но не успел включить передачу, как раздался мощный удар в корму и двигатель заглох. Удар был настолько силен, что на мгновение я потерял сознание.

Очнулся быстро. Из моторного отсека валил дым, потрескивало разгорающееся пламя. «Надо убираться из танка, пока не сгорел», – подумал я.

Открыл люк механика-водителя и стал выбираться. Получалось неуклюже, ноги почему-то плохо слушались.

Перевалившись через броню, я упал на землю и пополз в

лес. Надо убраться от танка подальше. Когда огонь доберется до снарядов, рванет сильно.

Я отполз подальше и только лишь под прикрытием деревьев встал. Ноги уже держали лучше, однако голова немного кружилась. «Здорово долбануло, но уже и то хорошо, что живой остался», – подумал я.

Хватаясь за стволы деревьев, чтобы не упасть от головокружения, я направился на позицию артиллеристов. Ну и сволочь же сержант, влепил все-таки снаряд в корму, хотя я его и предупреждал.

Я добрался до опушки, вышел из леса.

Рядом с сорокапяткой стояли два наших танка – Т-34 и КВ.

Увидев меня, сержант бросился навстречу:

– Ты ранен?

– Да вроде нет, голова только кружится.

– А из носа кровь чего идет?

Я вытер нос рукой – на ладони была кровь.

– Ты чего мне в корму снаряд вогнал? Без малого не убил.

– Прости, друг, то не я. Танки на подмогу подошли. Я и рта открыть не успел, как они выстрелили. Как же, немец к ним кормой стоит, где броня потоньше. Разве можно упустить такую удачу? Я уж их сразу обматерил, да поздно было. Знаешь что, ступай-ка ты в тыл. Вижу я – человек ты свой, а что документов нет, так не у тебя одного сейчас. Отлежаться тебе надо, да и обмундирование сменить, – сержант посмотрел на меня жалостливо, – одежа какая-то на тебе странная, совсем не военная.

Наверное, и в самом деле видок у меня был еще тот. Одежда в грязи, лицо в копоти от пороха и в крови.

Я поплелся по дороге с холма в тыл. Настроение было – хуже некуда. Василий погиб, мне эти неумехи не только не дали фашистов добить, но и ни за понюх табака самого чуть в танке не сожгли. Распирала досада, горечь саднила горло. Чувствовал бы себя получше – набил бы морду танкистам. Сами бы подумали: ну какой дурак к позициям врага задом встанет?

Однако, когда прошел километра два, мне стало немного полегче – втянулся.

Навстречу мне из-за поворота выехала колонна мотоциклистов. Передний мотоцикл, немного не доезжая до меня, остановился. Сидевший в коляске – судя по знакам отличия и планшету на боку офицер – спросил:

– Откуда следуешь, товарищ?

– А вы кто будете? – задал я встречный вопрос, не забывая о бдительности.

Он внимательно оглядел меня. Видно, мой внешний вид с явными отметинами боя вызвал доверие, и он понимающе кивнул.

– Я ротный. Где-то здесь расположение артбатареи должно быть.

– Вон там позиции, – махнул я рукой назад. – Километра через два, не заблудитесь – там два танка стоят и пушка. Тяжко хлопцам сейчас – немцы наседают, мало наших в строю осталось. А на это не смотри, – я тронул рукой одежду, – по случаю здесь, потому и выхожу на сборный пункт.

– Ну, бывай.

Мотоциклист дал газу, и за ним устремилась вся колонна, обдав меня пылью и запахом бензина.

Я отправился дальше и, пройдя еще около часа, наткнулся на пост на дороге.

– Стоять! Кто такой?

– Свой, русский, из Орши иду.

– Документы.

– Нету, сгорели.

– Еще один погорелец.

Вдали с оставленных мною позиций артиллеристов послышались выстрелы пушек, а потом – частые разрывы снарядов. Похоже, немцы накрыли позиции интенсивным огнем. Как там сержант? Уцелел ли?

За разрывами мы не услышали рева самолетных двигателей. Просто из-за леса, на малой высоте вынырнули две тени и пронеслись над нами. Самолеты выписали в небе полукруг и вернулись.

– Ложись! – заорал я и упал.

Один из самолетов сбросил бомбу. Она рванула метрах в пятидесяти от нас, взметнув комья земли и подняв пыль. Я откашлялся, осмотрелся. Самолетов видно не было.

Мы поднялись с земли.

– А где же старшина? – растерянно озирался боец.

Сбоку от дороги зияла воронка, а поодаль были видны

разбросанные фрагменты тел.

– Накрылся твой старшина.

Боец явно растерялся. Понятное дело – рядовой, привык подчиняться приказам. А нет команды – и не знает, что дальше делать.

– Своих ищи – ну, в крайнем случае, на сборный пункт иди.

– Ага, ага, – закивал боец, – есть сборный пункт. Мы же туда задержанных отправляли. Ну там – отставших или уцелевших из разных частей.

– Далеко ли?

– Рядом, за тем пригорком деревня, в ней и сборный пункт.

– Тогда пошли.

Метров через триста, за поворотом дороги, мы наткнулись на брошенный прямо посреди дороги грузовичок. Дверцы распахнуты настежь, машина с виду цела.

– Эй, есть кто живой? – закричал я.

Неужели испугались самолетов да сбежали?

Я залез в кабину. Ключ зажигания в замке.

– Не балуй, чужая ведь машина. – Боец боязливо оглядывался по сторонам.

– А где ты водителя видишь? Немцам ее оставить хочешь? Лучше я поеду, чем пешком идти.

– Умеешь разве?

Я поворочал рычагом коробки, нащупывая нейтраль. Повернул ключ – шевельнулись стрелки на приборах, но дальше ключ не поворачивался. Где же у полуторки стартер? Я перевел взгляд вниз. Так, обычные три педали – сцепление, тормоз, газ. А рядом еще одна, круглая, как цилиндр. Я нажал ее. Взвыл стартер, и мотор завелся. Тьфу ты, а все современное образование виновато. Привык, что у машин стартер ключом зажигания пускается, только у некоторых гламурных моделей – кнопкой «Старт». Ближе к народу надо быть.

– Так ты со мной едешь или пешком идешь?

Боец молча забрался в кузов, хотя в кабине место рядом с водителем было свободно.

– Поехали! – крикнул он сверху.

Ну, поехали. Я тронул машину. Эбонитовый четырехспицевый руль тугой, но машина шла послушно.

Мы взобрались на пригорок. А за ним деревушка темнела, перед нею – сборный лагерь. У дороги стоял стол, на обочине сидело с полсотни мужчин – в форме и без, кое-кто из них – с винтовками.

Увидев нашу машину, на дорогу выбежал сержант:

– Стой!

Я затормозил полуторку.

– Куда едешь?

– К передовой.

– Слушай, здесь недалеко наша часть. Подбрось бойцов.

– Садитесь, мне все равно в ту сторону.

– Кривохатько, сажай людей.

К машине подбежали полтора десятка парней и мужчин, залезли в кузов. В кабину степенно уселся усатый сержант, держа в руках кирзовую сумку с документами.

– Поехали.

Я тронул машину. Дорога еще не была разбита колоннами танков, и потому ехать было легко.

Километров через пять из кустов на дорогу выскочил боец в расстегнутой гимнастерке и без винтовки:

– Стой! Вы куда претесь! Немцы впереди – танки прорвались!

Я вопросительно посмотрел на сержанта. Он тут старший, в кузове его бойцы. Хотя какие они бойцы – новобранцы в большинстве своем, многие в гражданской одежде еще, без красноармейских книжек, без оружия, необученные.

Сержант колебался недолго:

– Откуда тут немцам взяться? Поехали!

Я-то поехал, однако внимательно смотрел по сторонам и вперед.

Не соврал боец. Едва мы миновали чахлую рощицу, как впереди на дороге показался танк. Шел он нам навстречу. В глаза бросились его угловатые контуры. «Не наш», – екнуло сердце.

Я вдавил тормоз в пол.

– Эй, не дрова везешь! – послышалось из кузова.

И тут танк выстрелил. Скорее всего – с ходу, потому что промазал по неподвижной машине. Снаряд его рванул немного правее машины, на обочине. Парни, как горох, посыпались из кузова и – в обе стороны от дороги.

Я распахнул дверцу и кинулся в рощицу. Усатый сержант, бросив в кабине сумку с документами, побежал в другую сторону.

Рядом со мной оказался боец из заслона. Его винтовка с примкнутым штыком мешала бежать, цепляясь за кусты и ветки деревьев.

Танк выстрелил еще раз, и полуторка вспыхнула.

Танк принялся прочесывать пулеметным огнем обочины и рощицу. Пули так и чмокали по стволам деревьев.

– Ложись, пока не зацепило.

Я свалился на землю, рядом упал боец.

Рев танкового мотора приближался, и среди редких деревьев показалась его серая туша. Неожиданно грянул взрыв. Гусеница танка слетела, и он крутанулся на месте. Из моторного отсека повалил дым.

«На мине подорвался», – догадался я. Откуда она взялась – неизвестно, но это здорово нам помогло. Только потом пришло осознание, что если бы мы проехали еще немного, подорвались бы сами.

Люки танка распахнулись, и из машины стал выбираться экипаж.

– Чего лежишь, стреляй!

Боец передернул затвор, прицелился, выстрелил. Мимо. Эх, чему их только учили. Здесь же и сотни метров не будет.

– Дай сюда винтовку!

– Никак нельзя – табельное оружие, на мне числится.

– Сейчас немцы тебе покажут, как стрелять надо. Очухаются только.

Боец с явной неохотой подтолкнул ко мне винтовку. Давно я не держал в руках трехлинейку. Прицелился, задержал дыхание, подвел мушку к спине немца и плавно выжал спуск. Бах! Винтовка ощутимо ударила в плечо. Но немец завалился вбок.

Трое из экипажа забежали за танк и стали стрелять в нашу сторону из пистолетов. Ага! Не успели снять с танка пулемет – уже легче. Однако их трое, а винтовка у нас одна. Но и за танком они долго не усидят.

Танк дымил все сильнее, и вскоре из жалюзей моторного отсека, а затем и из открытых люков полыхнуло пламя. Буквально через минуту, а то и ранее рванет боекомплект. Любой танкист это понимает. Знали это и немцы. Вот один из них бросился вдоль дороги назад – в сторону, откуда появился танк. Его черный комбинезон мелькнул настолько быстро, что я и на мушку поймать его не успел.

Я взял прицел чуть выше дороги и левее танка. И как только из-за танка мелькнул танкист, нажал спуск. Убить – не убил, но в ногу ранил. Немец упал и начал что-то кричать своим.

Из-за танка выбежал последний танкист, схватил упавшего поперек груди и потащил в сторону. Я выстрелил, и одновременно с той стороны дороги хлопнул негромкий выстрел.

И в это время танк взорвался. Сначала из люков вырвался факел пламени, потом сорвало башню и раскатисто ахнуло. Во все стороны полетели какие-то куски.

Я ткнулся носом в землю. Когда поднял голову, оставшийся в живых танкист убегал по дороге. Я передернул затвор, прицелился, нажал спуск. Но вместо выстрела раздался лишь щелчок.

– Патроны дай, – повернулся я к бойцу.

– Нету, у меня всего пять патронов было.

– Тьфу ты, держи свою винтовку.

Я встал и направился к танку. Он жарко горел – так, что подойти близко было нельзя. Высокая температура обжигала лицо. Да и к чему мне этот железный хлам? Меня интересовали убитые танкисты. При них должны были быть пистолеты. А еще – карты.

Пистолеты были – я забрал оба и сунул себе за пояс. А вот карт не оказалось. Небось сгорели в танке.

Я оглянулся на обочину дороги.

– Эй, остался кто живой? Выходи.

Держа в руке наган, на дорогу вышел усатый сержант, и за ним – несколько парней.

– Ты в танкиста стрелял? – спросил я его.

Сержант кивнул.

– Молодец, здорово помог.

– А, так это ты с той стороны стрелял? – Сержант посмотрел на мои пустые руки. – А из чего?

– У бойца винтовку взял, только патронов в ней больше нет. Что делать будем?

– Пешком пойдем.

– Куда? Похоже, немцы впереди.

Я с сожалением посмотрел на чадившую полуторку.

– Ёк-макарёк, документы-то сгорели! – огорчился сержант.

– Хорошо, что сам живой остался, а документы по новой выпишут.

Собралось всего человек восемь. Остальные или были убиты, или просто разбежались.

– Ну, сержант, ты главный – решай.

– Назад идем, к нашим.

– Тогда нечего стоять, пошли.

И мы пошли назад.

Топали часа два. Пришли на место, откуда я брал людей в кузов полуторки, а там пусто.

– Сержант, может, место не то?

– Как не то, я сам под тем деревом сидел. – Сержант показал рукой.

Да, место и в самом деле то – трава помята, обрывки бумаги валяются. А вокруг – пусто, даже спросить не у кого, куда люди делись.

Озадаченный сержант раздумывал, как поступить.

Вдали послышался шум моторов. Наученные горьким опытом, мы бросились в лес. Но это были наши танки – БТ и Т-26. На узких гусеницах, со слабым бронированием и маломощной пушкой они на равных могли сражаться только с немецкими Т-I и Т-II. Тоже довольно старые конструкции – еще из тех времен, когда военным казалось, что для танка главное – скорость. Война быстро показала ошибочность такого мнения. Причем так заблуждались не только наши военные – немцы тоже.

Главный немецкий танковый теоретик Гейнц Гудериан, создавший концепцию танковых ударов, массированным бронированным кулаком проламывавших оборону противника, также делал упор на скорость, не забывая, впрочем, о броне, а главное – об управлении боевыми действиями. Надо отдать ему должное: для эффективных и согласованных действий танковыми клиньями он добился оснащения всех бронированных машин рациями. У нас же в это время рации были большой редкостью – даже танки командиров рот их не имели, и сигналы подавались флажками. Ну, как во флоте, ей-богу. Правда, перед самой войной наши конструкторы смогли создать два современных танка – Т-34 и КВ, которые удачно сочетали высокую огневую мощь, толстую броню с рациональными углами наклона броневых листов и скорость. Каждое из этих качеств было крайне необходимо танку на поле боя. Немцы немного опоздали и, лишь столкнувшись в первые дни войны с редкими еще нашими новыми танками, спешно создали средний танк Т-V «Пантера» и тяжелый танк Т-VI «Тигр». Но это будет уже потом, в 1943 году.

Увидев наши танки и разглядев красные звезды на башнях, все высыпали из леса и сгрудились у дороги.

Передний танк остановился, башенный люк откинулся, и вылез пропыленный донельзя танкист. Особенно это стало видно, когда он поднял очки-консервы – вокруг глаз выделялись светлые круги.

– На Сафоново прямо?

– Да! – Я махнул рукой в сторону Сафонова.

– Немцев не видели?

– Двигайся прямо – сам их увидишь.

Танкист засмеялся и нырнул в люк.

Танки тронулись, мимо нас прогрохотала колонна, осела пыль.

– Эх, надо было узнать, далеко ли до наших, – запоздало спохватился сержант.

Он подошел ко мне:

– Ты, я смотрю, постарше этих пацанов будешь да стреляешь метко. Ты партийный?

– Нет, сержант.

– Хм, плохо. Тогда сдай оружие.

– Один пистолет отдам, а второй – уж извини. Мы на войне, и немец спрашивать не будет, партийный я или нет, – он стрелять будет.

Я достал из-за пояса и протянул ему «Люгер-08». Сержант повертел его в руках:

– Он заряжен?

Я оттянул мотыль затвора чуть назад. Показался край гильзы.

– Заряжен, потому – поосторожнее с ним. Поставь на предохранитель, как у меня.

На своем пистолете я показал, как это сделать.

– Пошли, сержант, а то немцев здесь дождемся.

Сержант зычным командирским голосом крикнул:

– Кончай отдыхать, пешком – марш!

Старая закалка, наверное, из старослужащих.

Парни устало побрели по дороге. Сержант шел впереди, я замыкал нашу маленькую колонну.

Над нами пролетели немецкие пикировщики Ю-87, не обратив на нашу группу никакого внимания. Далеко впереди они снизились и начали бомбить кого-то невидимого на дороге.

– Да где же наши-то самолеты, чего сталинских соколов не видно? – с огорчением спросил один из парней.

Странновато было мне, знавшему из истории про сталинские репрессии, лагеря, массовые чистки среди командирского состава армии перед самой войной, слышать эти слова. И вообще, я чувствовал себя здесь, в этом времени, неуютно, одиноко. Нет друзей-товарищей, нет дома, нет работы – даже документов нет. На каждом КПП надо врать, что документы сгорели. А если дело дойдет до проверки в НКВД? Окажется, что я нигде не числюсь, не прописан. Стало быть, немецкий шпион или диверсант. А во время войны с такими разговор короткий – к стенке. Поэтому в отличие от других парней-

новобранцев, которые переживали за судьбу Родины, я еще и морально был подавлен, чувствовал свою ущербность и уязвимость.

И был еще один момент, который меня напрягал – даже унижал. Я, старший лейтенант, танкист, вполне способный громить врага на Т-34 или КВ, бегаю пешком, в цивильной одежде и без оружия. Не считать же оружием трофейный немецкий «парабеллум»? А как мне попасть в действующую воинскую часть? Кто меня к танку подпустит?

Мы шли по дороге к Вязьме, а немцы впереди на «юнкерсах» продолжали смертельную карусель. Через полчаса, израсходовав запас бомб, пикировщики пролетели над нами на запад. И лишь часа через два, взобравшись на очередной холмик, мы увидели страшную картину.

Вся дорога была запружена разбитой техникой. Чадили и догорали грузовики, были перевернуты два легких броневичка. Но самое страшное – повсюду, на дороге, справа и слева на обочине ее лежали убитые бойцы. Такой жути мне видеть еще не приходилось.

Все застыли в оцепенении, пораженные увиденным.

– Есть кто живой? – прокричал сержант.

Тишина в ответ. И запах – горелого дерева, металла, человеческой плоти.

– Товарищ сержант, надо бы по машинам пройтись. Оружие подобрать, а повезет – так и харчами поживиться, – заметил я.

Реакция сержанта была неожиданной. Он схватился за кобуру, вытащил «наган»:

– Мародерствовать вздумал? Застрелю!

– Сержант! Ты о живых подумай! Под твоим началом команда, врученная тебе на попечение. Оружия у них нет, в форму не одеты, а документы ты по оплошности в грузовике бросил, и они сгорели. Сколько человек из полутора десятков ты на сборный пункт приведешь? А немцы ежели прорвутся? У твоих парней даже винтовок нет.

Сержант оторопел от моей гневной тирады:

– Ну, ты это – не встревай, не указывай командиру.

– Тогда сам распоряжайся, а «наганом» передо мной больше не размахивай – пуганый уже.

Сержант покраснел и убрал «наган» в кобуру.

– Бойцы, слушай мою команду! Идем вдоль колонны – пятеро слева, пятеро справа. Подбирайте себе оружие, а если провиант найдете – шумните.

Сержант отобрал себе четверых и махнул мне рукой – а с этими ты пойдешь.

Оглядываясь и озираясь, мы пошли вдоль разбомбленной колонны.

Первая машина сгорела дотла, и мы ее миновали, не останавливаясь. Вторая была изрешечена осколками. На пассажирском месте сидел, откинувшись на спинку, убитый капитан. Дверца машины была распахнута настежь.

Я достал из нагрудного кармана документы убитого офицера, раскрыл: «Седьмой механизированный корпус, четырнадцатая танковая дивизия, девятый мотоциклетный полк». М-да, мало что от полка осталось.

Я сунул документы капитана себе в карман. По-хорошему, надо бы у убитых собрать документы, нашим потом отдать. Но этим, так же как и захоронением павших, должны заниматься похоронные команды. Существуют такие подразделения в каждой армии, только вот где они?

Стоявший рядом со мной белобрысый паренек тронул меня за руку:

– Не боишься мертвяков? Вот я – до ужаса.

– Привыкай, парень. Живых бояться надо.

Я заглянул в кузов машины – пусто, одни лавки. Видимо, машина везла пехоту и, увидев самолеты, бойцы повыпрыгивали из кузова.

У следующего грузовика уже стояла группа новобранцев и сержант, и я прошел мимо – к другому – cумки с противогазами, почти весь кузов. Не иначе, грузовичок отделения химзащиты.

Один из моих парней подобрал винтовку, что лежала рядом с убитым бойцом.

– Пояс сними с подсумками, – посоветовал я.

Парень отрицательно покачал головой. Боится с мертвого

снимать.

Машин через пять мы наткнулись на грузовик с жестяной будкой. Я распахнул дверцу – да не иначе старшина вез со склада провиант и обмундирование. Вот удача!

– Сержант! Иди, полюбуйся!

Усатый сержант подошел вразвалочку и заглянул внутрь фургона:

– Ох, ети его мать! Богатство-то какое. Хлопцы, переодевайтесь.

Каждый подобрал под себя гимнастерку, брюки, ремень и пилотку. Вот только обуви не было, остались в своих туфлях.

Команда приобрела военный вид. Мы наелись тушенки с перловой кашей.

– Нельзя такое богатство бросать, – сокрушался сержант, – надо хотя бы харчи забрать.

Мы завязали у гимнастерок рукава и сгрузили туда по ящику тушенки. Сержант вручил каждому по поклаже.

– Смотри, не вздумай бросить, – предупредил он каждого.

Собрали оружие у убитых, коего валялось предостаточно. Я не побрезговал снять ремень с подсумками у бойца с размозженной головой. Ну не в руках же патроны носить.

Надев форму, я почувствовал себя увереннее. Сержант же, оглядев воинство, недовольно поморщился. Гимнастерки топорщатся сзади – парни явно раньше не служили. И только на самом сержанте и на мне форма сидела как влитая.

– Сыты, одеты, тогда – марш вперед!

Мы дошли до хвоста колонны. Я обернулся. Это же сколько техники разбитой, сколько молодых парней полегло, так и не успев нанести урон врагу! Горько было на все это смотреть.

Дальше шли в тягостном молчании. Увиденное сильно потрясло всех. Что говорить о молодых, когда и я, и сержант – оба были удручены. За полчаса, а может, и меньше, немецкие «лаптежники» без единой для себя потери разгромили целый батальон, а может, и полк. Почему зенитки не сопровождали колонну? Где наши истребители? Ведь я же ясно видел, что у тихоходных пикировщиков не было истребителей сопровождения.

Вопросы остались без ответов.

Пустынно на дороге. От приближающихся немцев население в страхе бежало – это понятно. Но почему наших войск не видно?

В надвигающихся сумерках мы вошли в покинутую жителями деревню.

– Все, привал и ночлег. Можно оправиться, – по-солдафонски скомандовал сержант.

Мы набились в одну большую избу, с облегчением сбросили с плеч узлы с тушенкой и повалились на пол.

– Тебя как звать-то? – подошел ко мне сержант.

– Сергей Колесников.

– Ставлю тебя, Колесников, часовым. На ребят надежды нет – уснуть могут. Через четыре часа сменю.

Делать нечего, приказы не обсуждаются.

Я взял винтовку и вышел во двор. Стемнело, на небе появились звезды. Я поглядывал на часы. Ничего, вот подойдет смена, тоже отосплюсь.

С дальней стороны деревни послышался гул моторов многих машин, затем стал виден свет фар.

Вбежав в избу, я разбудил сержанта.

– Вставай, тревога! Сюда направляется колонна техники, похоже, с танками. Чьи они, пока непонятно.

– Понял. Всем подъем!

Хлопцы проснулись и стали медленно одеваться. Эх, вас бы в мирное время в армейскую казарму. Командир отделения живо научил бы вас одеваться или раздеваться, пока спичка горит.

– Живее, коли жить хотите!

Разобрав оружие и подхватив гимнастерки с провиантом, все вышли во двор. Фары светили значительно ближе, а рев моторов давил на уши.

– Быстро всем в лес! Потом разберемся – наши это или немцы.

Подгонять никого не пришлось, все перебежали дорогу и укрылись в рощице.

Колонна зашла в деревню и встала. Была она смешанной – танки, бронеавтомобили, мотоциклы с колясками и без, грузовики. Фары погасли, моторы заглохли. Стала слышна русская речь, матерок. Наши! Сержант скомандовал выходить.

Мы построились между колонной и рощей.

Сержант ушел разыскивать начальство. Через четверть часа вернулся с командиром – это было сразу видно по болтающейся планшетке. Ни звания на петлицах, ни лица мы в темноте не разглядели.

– Зачисляю вас в свою бригаду. Завтра оформим приказом и поставим на довольствие. Командиром отделения назначаю сержанта Кривохатько.

– Слушаюсь, товарищ комбриг! – вытянулся молодцевато наш усатый сержант.

Комбриг повернулся и ушел.

– Вольно, разрешаю продолжить отдых. Утром сообщу новые указания.

Сунулись мы было в обжитую нами избу, да не тут-то было. Она уже было занята – здесь расположился штаб бри-

гады. Так и улеглись в рощице, поскольку все остальные немногие избы тоже оказались заняты.

Утром мы умылись из колодезного ведра и съели по банке тушенки. Хорошо, вчера не бросили в избе впопыхах.

Сержант обгрызенным карандашиком переписал наши данные – фамилию, имя, отчество, год рождения и так далее, и ушел в штаб. Вернувшись, довольно доложил:

– Все, мы зачислены в бригаду и поставлены на довольствие.

– Товарищ сержант, – обратился к нему белобрысый парень из нашей группы, – мы сейчас что – на немцев пойдем?

– Будет приказ – пойдем. А сейчас приведите себя в порядок.

Указание «ценное», если учесть, что у нас нет ни подворотничков, ни белого материала для них; ниток и иголок нет тоже.

Мы встали, отряхнули пыль. Я проверил винтовку – ствол вычищен, затвор смазан, патроны в магазине есть. Конечно, хорошо бы ее пристрелять, но не время.

– По машинам! – послышался приказ.

Сержант подхватился и убежал к штабу. Через несколько минут он вернулся:

– Наше место в конце колонны, на предпоследней машине. Бегом – марш!

Сам побежал впереди, мы – за ним.

Водители уже завели моторы, и колонна с минуты на минуту должна была отправиться.

Мы нашли наш грузовик «ЗИС-5», залезли в кузов, и колонна тронулась.

За время движения мы несколько раз останавливались, потом снова ехали… Когда мы в очередной раз остановились, прозвучала команда: «Покинуть машины! Строиться!»

Мы выстроились рядом с грузовиком. Сержант убежал за указаниями. Вернувшись, приказал:

– Пехота – на танки. Пойдем поддерживать наших.

Разбившись по пять человек, мы взобрались на танки.

Мне повезло – я устроился за башней Т-34, а не БТ или Т-26.

Танки взревели, дернулись и стали сползать с дороги, разворачиваясь в боевой порядок. Сколько я ни глядел, заметить линию окопов или траншеи не мог. Лишь впереди слышалась стрельба.

Поле было неровным, танки трясло, раскачивало, и удержаться на броне было непросто.

По броне танка, высекая искры, ударила пулеметная очередь. Бойцы спрыгнули с танка и побежали, укрываясь за ним. Я же остался за башней. Зачем бежать, когда можно ехать, к тому же отсюда и видно лучше.

Далеко впереди и несколько правее нашего курса, у кустов, я увидел вспышку огня, раздался звук пушечного выстрела. Да это же пушка замаскированная!

Прикладом винтовки я постучал по башне. Приоткрылся люк, выглянул чумазый танкист.

– Чего тебе, пехота?

– Пушка за кустом.

Я показал рукой.

– Ага, молодец – щас мы ее…

Танкист нырнул в люк. Танк сделал короткую остановку, повернул башню по направлению к кустам и выстрелил. Раздался взрыв, от кустов полетели комья земли, и нашим глазам открылась перевернутая пушка.

Немцы поливали редкие наступающие цепи красноармейцев из пулеметов. Периодически пули стучали и по броне танка.

Неожиданно раздался сильный удар по танку, причем довольно резкий – такой силы, что меня сбросило с кормы на землю. Отплевавшись от попавшей в рот земли и протерев глаза от пыли, я увидел, как танкисты покидают подбитый танк через нижний люк. Сначала выбрался один, изнутри показались ноги другого. Выбравшийся на землю танкист стал подтягивать товарища за ноги из люка. По тому, что второй танкист не шевелился и не делал попыток самостоятельно выбраться, я понял, что из танка вытаскивают раненого или убитого. Танк с виду был цел – нигде ни огня, ни дыма.

Из всего экипажа двое были невредимы, а двое других лежали неподвижно, в крови; комбинезоны их были разорваны.

– Эй, пехота, помоги ребят от танка оттащить.

Мы втроем перенесли тела метров на пятьдесят от танка, пользуясь его неподвижной махиной как укрытием.

Танкисты горестно смотрели на застывшую машину.

– Сейчас рванет, – процедил один из них.

– Чего ему рваться, если даже дыма нет, – мрачно возразил я ему.

Я подполз к танку. На башне слева зияла дыра в кулак. Так вот куда немец угодил!

Я оглянулся. Сзади короткими перебежками продвигались вперед наши отставшие пехотные цепи.

– А… а… а!.. – слышался крик.

Мимо танка, с пистолетом в руке, тяжело дыша, пробежал командир.

– Встать, за мной! Всем вперед, в атаку – за Родину, за Сталина!

Танкисты махали мне руками и кричали в два голоса, перебивая друг друга:

– Пехота, отойди от танка, сейчас рванет!

– С чего бы ему рвануть? Даже дыма нет! Сейчас посмотрю, что с ним! – крикнул я в ответ.

Я зашел с кормы, прополз до нижнего люка, забрался в танк и начал осматриваться. Серьезных повреждений у танка я на первый взгляд не заметил. Заглянул в башню: броня с внутренней стороны башни была повреждена, раскрошилась, лежали осколки брони, сиденье командира все в крови. От удара крепкая броня крошится, поражая осколками танкистов и материальную часть. Позже, после войны, бронезащиту танков будут делать из нескольких слоев – прочного наружного и вязкого внутреннего. А пока шансов выжить в подобной ситуации у находящихся в башне наводчика и заряжающего мало.

Ветошью, что применялась для протирки снарядов, я вытер сиденье командира и уселся поудобнее. Приник к окуляру прицела: где-то должна быть та пушка, что стреляла по танку. Я внимательно, метр за метром, изучал местность. Черт, хорошо замаскировались! Если бы не их выстрел, издалека и не увидеть бы. Но вырвавшийся из ствола пушки огонь и поднявшаяся при этом пыль демаскировали ее.

Я медленно стал крутить маховик ручного поворота башни. Затем приник к прицелу, штурвальчиком покрутил вниз-вверх. Вот она, пушечка! Изредка мелькают над орудийным щитом стальные каски артиллеристов.

Я открыл замок пушки, из боеукладки вытащил фугасный снаряд, загнал в ствол и клацнул затвором. Подправил прицел и нажал педаль спуска. Танк дернулся.

Я посмотрел в прицел. Есть! Есть попадание: я четко видел, как после моего выстрела у пушки отлетели колеса и взлетели вверх обломки снарядных ящиков.

Снизу раздался шорох. Я схватился за трофейный пистолет в кармане.

– Эй, пехота, ты что же свою винтовку забыл?

В люк забросили оставленную мною у танка винтовку, потом в него с опаской заглянули оба танкиста. Они с удив-

лением смотрели на меня – живого и здорового, сидевшего в башне на месте командира. Быстро поняв, что я цел и невредим, а танк взрываться не собирается, они осмелели и забрались в машину, заняв места водителя и пулеметчика.

Механик-водитель толкнул меня в бок:

– Ты стрелял?

– Я.

– Видели мы попадание в того гада, что нас подбил. Так ты что – танкист?

– Есть такое дело.

– А чего тогда в пехоте воюешь?

– Получилось так, меня никто не спрашивал. Мотор не поврежден?

– Сейчас попробуем.

Механик-водитель завел двигатель. Он заработал ровно, выпустив клуб вонючего солярочного дыма.

Я обратился к пулеметчику, сидевшему за пулеметом рядом с водителем:

– Иди сюда, заряжать будешь – не управиться мне одному.

Танкист перебрался в башню.

– Заряжай фугасным.

Сам толкнул ногой механика:

– Вперед.

Плохо, что у меня шлемофона нет, чтобы перекричать двигатель, надо иметь луженую глотку. Потому на всех танках командиры подавали сигналы механику-водителю ногами. Ткнул в левое плечо – он поворачивал налево, в правое плечо – направо. По обоим плечам – стой! Вот и этот механик меня понял.

Танк рванул вперед, обгоняя пехотные цепи.

Я посмотрел через щели в башне. Кроме нас вперед шли еще три танка, остальные дымно чадили на поле. В основном это были легкие Б Т.

Танк раскачивался на неровностях, и без шлема я уже набил шишки на голове. В прицел я увидел, как немцы руками выкатывают из-за кустов противотанковую пушку.

Обеими ногами я надавил на плечи водителя. Клюнув носом, танк встал. Я лихорадочно крутил маховики наводки. Время шло на секунды. Кто окажется быстрее – я или немец?

Вот перекрестье прицела легло на щит пушки. Я тут же нажал на спуск. Грохот выстрела, звон вылетевшей гильзы… В башне сильно запахло порохом.

– Вперед!

Я приник к прицелу. Пушка лежала на боку, задрав вверх станину.

Мы, не останавливаясь, мчались вперед. Вот и немецкие окопы. Механик-водитель принялся утюжить гусеницами траншею и окопы. Не успели немцы всерьез окопаться – слишком рвались вперед.

По броне часто-часто застучали пули. Черт с ними, нам они – как слону дробина, лишь бы не снаряды.

– Красный флаг! – крикнул водитель.

Я сначала не понял, приник к смотровой щели. Над одним из наших Т-34 высунувший в башенный люк руку танкист размахивал небольшим, как игрушечным, красным флажком. Пока я соображал, что бы это значило, заряжающий в башне закричал:

– Отходить надо!

Это с какого перепугу мы должны отходить? После того как все так хорошо начало складываться? Пушки подбили, по окопам проехались – и отходить? Ни фига, надо развивать успех.

– Вперед! – заорал я.

Танк двинулся прямо по линии немецких окопов – перпендикулярно нашему наступлению.

Из-за кромки леса показались немецкие танки Т-III и Т-IV. Что-то многовато их – не меньше десятка. Видимо, увидевший их раньше меня комбриг и подавал сигнал к отходу.

Немецкие танки перестраивались, растягиваясь в цепь. Я оказался у них на правом фланге, и пока ими явно не замеченный. А и заметят – невелика беда. Пушки этих танков на дальности свыше трехсот метров пробить броню Т-34 не в состоянии.

– Заряжай бронебойным!

Клацнул затвор. Я обеими ногами толкнул механика в плечи. Танк замер. Я навел прицел и выстрелил.

Тут же закричал:

– Бронебойный!

Навел пушку на другой танк, взял упреждение по сетке прицела, выстрелил.

– Бронебойный!

Надо нанести им как можно больший урон, пока нас не обнаружили. Прицелился, выстрелил.

– Снаряд!

Заряжающий крутился в поту в тесной башне. От газов першило в горле, слезились глаза.

– Люк открой, дышать нечем!

Заряжающий откинул люк на башне, дышать стало легче.

Я приник к смотровой щели. Три танка стояли неподвижно, два горели – ярко пылали, пуская в небо густой дым. Но и нас немцы обнаружили: все-таки рации – великое дело. Танки дружно развернулись вправо, и на нас посыпался град снарядов. По броне как будто били кувалдами. Корпус танка звенел, гудел, но выстоял.

Я навел прицел на единственный оставшийся Т-IV, марку прицела подвел под башню, выстрелил.

«Ура!» – у немца нашим снарядом башню снесло.

На поле боя оставались только Т-III, у них пушки еще слабее.

Немцы выстрелили несколько раз и, поняв, что с Т-34 им не совладать, попятились задом и исчезли из поля зрения.

– Вот теперь можно и к нашим, – с удовлетворением сказал я.

Мотор взревел, танк развернулся вправо, но вместо того, чтобы ехать вперед, продолжал крутиться на месте.

– Твою мать! – заорал механик-водитель. – Гусеницу перебило!

– Ну так – осмотри.

Механик заглушил двигатель и выбрался через нижний люк. Через несколько минут появился в люке снова.

– Трак снарядом перебило, но ленивец целый. Вдвоем за полчаса поменяем.

– Быстрее надо, немцы полчаса нам могут и не дать.

Я повернулся к заряжающему:

– Пойди, помоги.

Мне приходилось менять траки на гусенице в училище. Работа не из легких, кувалдой намашешься от души. Казалось бы, что здесь такого – выбил пальцы, поставил новый трак из запасных, вогнал пальцы назад – и все. Только попробуй на танке гусеницу натянуть, если в ней веса немерено. И все это остерегаясь огня или нападения гитлеровцев.

Парни принялись за работу, я же смотрел за местностью в перископ и смотровые щели. Не хватало еще, чтобы нас застали врасплох, да еще и танк захватили как ценный трофей. Он же почти целехонький, если не считать дырки в башне.

Раздались удары кувалды, матерок. Не может русский человек без мата в атаку идти или тяжелую работу выполнять.

Я вертел головой, был настороже. Известно ведь – береженого Бог бережет, а небереженого караул стережет. Само собой, немецкий, если сразу у танка не постреляют.

Слева, метрах в двухстах, шевельнулись кусты. Ай-яй-яй, как неосторожно!

Я проверил башенный, спаренный с пушкой пулемет «ДТ» – Дегтярева, танковый, взял из боеукладки пару дисков с патронами и положил рядом. И когда кусты шевельнулись вновь, только уже гораздо ближе, выпустил по ним длинную – на целый диск – очередь. Стук кувалды сразу прекратился, в люк нырнули танкисты.

– Чего стреляешь?

– Немцев отгоняю. Заканчивайте быстрее.

Я сменил диск на пулемете, загнал в пушку фугасный снаряд.

Танкисты продолжили работу, кувалды стучали часто. Похоже, уже ставили на место пальцы.

Но и немцы не хотели просто так смириться с нашим ремонтом. Из рощицы послышалась автоматная стрельба, по броне застучали пули. Пока что танк укрывает танкистов, но ведь немцы могут зайти и с другой стороны.

Я прочесал из пулемета всю опушку, еще и из пушки фугасным снарядом выстрелил. На время немцы затихли.

Кувалды продолжали стучать, работа по ремонту продолжалась.

Я вручную развернул башню к лесу и дал из пулемета несколько очередей, хотя ничего подозрительного не обнаружил. На Т-34 башню можно было поворачивать вручную, маховиком, но медленно, или электроприводом. Так получалось быстрее, но так легко проскочить цель или посадить аккумуляторы.

В нижний люк залезли танкисты.

– Готово!

– Тогда поехали.

Механик завел дизель, и танк рванулся через поле к своим. Немцы в бессильной злобе обстреляли нас из пулемета, не причинив, впрочем, никакого вреда.

А вот и наши: пехотинцы окопались на опушке, оставшиеся три танка Т-34 стояли в лесу, пушками к неприятелю.

Наш танк, свалив несколько деревьев, подъехал к ним. Механик заглушил двигатель. Танкисты выбрались из боевой машины, я – с ними. Встал, раздумывая – идти к усатому

сержанту в пехоту или остаться здесь и упросить командира, чтобы перевел в танкисты.

Я немного помялся, но затем все-таки направился за танкистами. А навстречу уже – комбриг в комбинезоне, из-под распахнутого ворота гимнастерка шевиотовая выглядывает, в петлицах – шпала.

Танкисты остановились и вскинули в приветствии руки к шлемофонам.

– Товарищ комбриг…

– Вольно! Молодцы! Все сам видел – и как танки немецкие били, и как гусеницу ремонтировали. Постойте, а Сергеев где?

– Убили командира и заряжающего, товарищ комбриг, еще в самом начале атаки. Из пушки в башню угодили. Мы бы хотели за телами сходить, похоронить по-человечески.

– Разрешаю. И к писарю подойдите, доложите обстоятельства гибели – надо родным похоронку послать.

– Разрешите идти?

– Не разрешаю. А кто же тогда из пушки стрелял, из пулемета? Я же ясно в бинокль видел – вы двое гусеницу ремонтировали, а из башни, из пушки и пулемета по немцам огонь велся.

– Вот он, товарищ комбриг. Из пехоты, во время атаки на броне сидел.

– Так, кое-что понятно. Вы двое свободны. Боец, ко мне!

Я подошел, представился:

– Боец Колесников, в бригаде второй день.

Комбриг глядел на меня с нескрываемым интересом:

– Пушку и пулемет за один день не освоишь.

– Так точно. Действительную в армии служил, в танковых частях, на Т-34.

– Отлично, боец! А то у меня в экипажах некомплект. Да и те, что есть, половина из запаса. В каком звании был?

– Старший лейтенант.

Комбриг бросил взгляд на мои пустые петлички:

– Тогда почему рядовой боец? Репрессирован? Разжаловали?

– Никак нет. К родным в Белоруссию поехал, под бомбежку попал, документы сгорели. Вот так рядовым бригады стал.

– В бригаду я тебя из пехоты забираю, оставляю на танке. Взвода, извини, как и звания, дать не могу – покомандуешь танком. Повоюешь пока рядовым, а дальше – как себя проя-

вишь. Сам понимаешь – тут со штабом мехкорпуса связи нет, что уж про управление кадров РККА говорить. Выйдем из боев, выхлопочу тебе денька три-четыре – езжай в Подольск, в архив, или напрямую в Москву, пусть новые документы тебе выправят.

– Спасибо, товарищ комбриг!

– За что спасибо? Не водку пить зову – воевать.

Так я оказался в танковой бригаде седьмого механизированного корпуса. Как я позже узнал, до войны бригада располагалась в районе Наро-Фоминска и с началом войны была брошена навстречу танковым соединениям немцев, рвущихся к столице.

Оставшиеся в живых члены экипажа – механик-водитель и стрелок – приняли меня сразу, испытав в бою. На войне, да и в мирной жизни, так случалось не всегда. Они еще в том бою молчаливо признали меня своим командиром, хотя видели в первый раз.

Когда танкисты принесли тела погибших товарищей, мы вместе выкопали могилу, завернули тела в куски танкового брезента и похоронили.

– Ну что, командир, помянем наших боевых товарищей?

Механик забрался в танк и вернулся с фляжкой водки.

Мы выпили, пустив фляжку по кругу. Потом механик повернулся ко мне и протянул руку:

– Давай знакомиться. Я – механик-водитель, Колесников моя фамилия. Звать Петром.

– Надо же, какое совпадение! Меня Сергеем звать, а фамилия – тоже Колесников.

– Однофамильцы, значит. А это, – механик указал рукой на невысокого черноволосого парня, – стрелок-радист, Зырянов Алексей.

– Ты откуда, друг?

– Из Ярославля.

– Надо же, и я из Ярославля. Значит, мы не только однофамильцы, но и земляки еще!

– Ты на какой улице жил?

– На Речной.

– А я – на Революционной.

– Так это же недалеко. Могли даже и встретиться.

– Могли, да здесь встретились.

– Ты вот что, командир, пройди к компохозу, получи комбинезон и шлемофон, в танке без этого – никак.

– Да и так уже шишек столько на голове набил!

– Зырянов, проводи командира, я машину проверю.

Алексей проводил меня к компохозу, где я получил темно-синий комбинезон и шлемофон. А на обратном пути меня увидел усатый сержант Кривохатько.

– Боец, ко мне! Ты почему из отделения сбежал? Говорят, в атаке ты на танке, в десанте был – видели тебя, а потом пропал. Я уж было думал – убили. А ты живой.

– Меня комбриг в танкисты перевел.

Сержант сокрушенно покачал головой:

– Жаль, и так в отделении только трое бойцов осталось. И пошел дальше.

Я переоделся у танка в комбинезон, натянул шлем и почувствовал себя в своей тарелке. Ребристый шлем на голове, танк рядом, соляркой пахнет – что еще танкисту надо? Неожиданно в голове всплыл мотивчик:

%%%Да у тебя же мама – педагог,

Да у тебя же папа – пианист,

Да у тебя же все наоборот,

Какой ты на фиг танкист?

Подбежал маленького ростика танкист в таком же, как на мне, комбинезоне:

– Снаряды брать будешь?

– Конечно.

– Сейчас телегу подгоню.

Я залез в башню, пересчитал оставшиеся снаряды.

Подъехала самая настоящая крестьянская телега со снарядным ящиком. Мы втроем погрузили три десятка снарядов в башню, разместили их в боеукладке.

– Алексей, пулеметные патроны возьми.

Алексей принес цинк с патронами.

Телега уехала.

– Это замкомбрига по вооружению был, – запоздало сказал Алексей. – Так бы шустро еще начпрод наш шевелился. Жрать пора, а кухней и не пахнет.

Кухня подъехала почти к вечеру. Нам привезли сильно запоздавший обед и вместо ужина – сухпаек. Налили по сто грамм фронтовых. И спал я почему-то в эту ночь спокойно, как у себя дома, когда не было войны.

А утром, когда умывался у ручья, возникла неожиданная и потому немного бредовая мысль: а может, однофамилец – мой родственник? Фамилия та же, сам из Ярославля, и самое главное – он Петр. А деда, могилу которого я искал, тоже звали Петром. И у моего отца отчество, естественно, Петрович. Не слишком ли много совпадений? Ладно, поговорить поподробнее с ним надо, скажем, после завтрака.

А после завтрака все втроем чистили банником пушку, изрядно при том попотев. Потом пришел замполит – моложавый капитан со шпалами в петлицах и красной звездой на левом рукаве. Собрав всех танкистов, он стал проводить политзанятия, зачитав перед тем сводку Совинформбюро.

Все сидели, переваривая услышанное. По названиям сданных немцу городов картина складывалась неутешительная.

После занятий политрук отпустил всех, кроме меня.

– Садитесь, товарищ Колесников.

Я уселся на траву, капитан – напротив.

– Как мне сказал комбриг, вы у нас в бригаде человек новый.

– Так и есть.

– Коммунист?

– Нет.

– Жаль. Вы теперь командир танка, а линию партии не поддерживаете.

– Почему не поддерживаю? Главная задача партии – организовать народ на борьбу с гитлеровским захватчиками. Я правильно понимаю?

– Правильно.

– Ну, так я же не в тылу на продовольственной базе отъедаюсь.

– Вот, проявили себя в боях – надо подумать и о вступлении в ряды большевиков. Комбриг сказал – на вашем счету три уничтоженных фашистских танка.

– Так и есть.

– Вот! – Замполит поднял палец. – Стало быть, о смелых и решительных действиях вашего экипажа надо написать в бригадной многотиражке.

– Мне кажется – рано еще, недостоин я пока.

– Ну, мне, как представителю партии, лучше знать, кто достоин, а кто – нет.

Замполит поднялся и ушел.

Я направился к танку.

– Чего он от тебя хотел? – вытирая испачканные руки ветошью, поинтересовался Петр.

– В многотиражку статью предлагал написать – о нашем экипаже, а еще о вступлении в ряды ВКП (б) со мной говорил.

Алексей и Петр переглянулись.

Внезапно раздался крик:

– Воздух!

Вдалеке, довольно высоко, появились темные точки. Не преодолев нашу, прямо скажем – жиденькую оборону – с ходу, немцы решили бросить на нас авиацию.

– В окоп!

Недалеко от танка я видел окопчик. Маловат он был на троих, но уместились.

Точки приближались, превратившись в немецкие самолеты.

Издалека я уже видел, как бомбили немецкие пикировщики, но сам под бомбежку попал впервые.

Ведущий пикировщик Ю-87, позже прозванный на фронте «лаптежником» за неубирающиеся шасси, свалился в пике. Ревел мотор, для психологического давления летчик включил сирену, затем к этой какофонии присоединился нарастающий свист падающих бомб.

Два взрыва грохнули недалеко, похоже – на позициях артиллеристов.

И началось: один пикировщик заходил на цель, сбрасывал бомбы, его место занимал другой. И снова – рев моторов, звуки сирены, вой бомб, взрывы…

Пыль и черный дым затянули наши позиции. Жутковато!

Окопчик во время взрывов трясся, как при землетрясении, на нас сыпались комья земли, остро пахло едкой немецкой взрывчаткой. И хоть бы одна зенитная пушечка, пулемет зенитный! Наши позиции были беззащитны, немцы вытворяли все, что хотели.

Отбомбившись, самолеты прошлись по расположению наших войск пулеметным огнем. Наконец этот кромешный ад закончился, и немцы улетели.

Над позициями наших войск какое-то время стояла мертвая тишина, затем я стал различать стоны раненых, треск огня, почувствовал запах дыма горящей техники.

Мы выбрались из окопа и осмотрелись. Наш танк был цел, а вот соседнему не повезло. Бомба упала почти рядом с ним, сорвав башню и разворотив весь левый бок бронирован-

ного корпуса. Немного подальше лежало перевернутое орудие артиллеристов. Везде были воронки, множество деревьев повалено.

Да остался ли кто в живых после бомбежки? Остались! Там и здесь, из щелей окопов и траншей появлялись люди. Они отряхивались от комьев земли и пыли, приводили в порядок себя и оружие. Только вот немцы не дали на это времени.

Со стороны пехотинцев раздался крик:

– Немцы! Приготовиться к отражению атаки!

Началось!

Мы побежали к танку и забрались внутрь. Я высунулся из люка, посматривая на танк комбрига. Раций-то в танках не было, вот потому и боялся упустить сигналы, подаваемые флажками.

Вот комбриг дал отмашку двумя флажками. Его танк дернулся и, ломая молодые деревья, пошел на немецкие позиции.

Я захлопнул люк:

– Вперед, не отставай от комбрига!

Наш Т-34 и три других танка выстроились в линию. Переваливаясь на кочках и воронках от снарядов и мин, боевые машины шли вперед. По полю ползли шесть немецких Т-III и Т-IV. Под их прикрытием густой цепью шли немцы. Пулеметчики наших танков поливали пехоту огнем, пытаясь отсечь немцев от танков, командиры танков ввязались в пушечную дуэль.

Нам надо было выбить немецкие танки, пока мы не сблизились. Пушка Ф-32, стоящая на Т-34, поражала и Т-III, и Т-IV на дистанции до полутора-двух километров – смотря куда было попадание: в лоб, борт или корму, где броня тоньше.

Немцы могли поражать наши танки лишь с трехсот метров, и то только в борт или корму. Но не стоило забывать о немецких противотанковых или зенитных пушках. Немецкое 88-миллиметровое зенитное орудие оказалось очень мощным и, поставленное на огонь по танкам, могло поражать Т-34 и КВ в лоб на дальности до тысячи восемьсот метров. Немцы поставили потом это орудие в тяжелые танки Т-VI «Тигр». К счастью, на нашем участке таких мощных орудий не было.

Я поймал в прицел идущий почти прямо на меня Т-IV и толкнул Петра обеими ногами. Танк сделал короткую оста-

новку, и я выстрелил. Немец вспыхнул почти сразу. В перископ было видно, что еще три немецких танка горят.

Фашистские танки остановились, а потом попятились. Гитлеровская пехота, увидев, что лишилась мощной огневой поддержки, начала отступать.

Из танка комбрига посигналили флажками. Не хотелось отходить, когда атака так хорошо началась, но приказ есть приказ. Его надо выполнять, не раздумывая и не обсуждая. На этом зиждется дисциплина в армии. А не будет ее, любая армия – сброд, толпа вооруженных анархистов. Так и возвращались к себе на позиции – пятясь задом.

В лесу, где укрылись танки, выбравшийся из своей боевой машины комбриг собрал нас, еще разгоряченных боем и чумазых от пороховой гари.

– Молодцы! Каждый экипаж по вражескому танку сжег. А у Колесникова это уже четвертый. Пора и к медали представлять. Жалко, танков у меня почти не осталось, иначе задали бы немцам перцу. Жду подхода пополнения. Надо продержаться еще два дня.

– Лишь бы снарядов да горючки хватило! – запальчиво крикнул совсем еще молодой танкист.

– Приводите технику в порядок, – построжал комбриг, – а я распоряжусь насчет обеда.

Похоже, немцы тоже устроились обедать, потому что с их стороны не раздавалось ни одного выстрела. Они же педанты.

Прибыла кухня. Все потянулись поглубже в лесок, где метрах в двухстах стояла полевая кухня на колесах, прикрепленная к трактору «Сталинец». Мы поели горохового супа, перловой каши, попили жиденького чая. Не сказать, что сытно, но голод утолили. И хлеб был неважный – черный, с сырым, непропеченным мякишем.

Поесть успели не все – видимо, немцы покончили с обедом раньше, потому что на наши позиции снова обрушился град снарядов. Били издалека, из гаубиц, потому что выстрелы были почти не слышны, а разрывы мощные – не такие, как у полевых пушек.

Шквал огня продолжался минут пятнадцать. От леса остались одни стволы – без веток и листьев. Позиции наши были буквально перепаханы.

Крепко нам досталось, но хуже всего пришлось пехоте – она стояла перед нами, и на пехотных позициях буквально бушевал огненный шквал.

Один из наших танков прямым попаданием был выведен из строя.

Наш экипаж пережидал артиллерийский налет в воронке, оставшейся от утренней бомбежки.

В лесу стоял густой запах тротила, в воздухе висела пыль. Грохот был такой, что заложило уши. Может, потому я и прослушал сигнал к отражению атаки.

Петр толкнул меня в бок и показал на флажки комбрига.

– К машине! – хрипло скомандовал я.

Бегом мы добрались до своего танка, забрались и закрыли люки. От попадания гаубицы танк не убережет – ее снаряды летят по навесной траектории. Но от осколков броня защищает.

Выдвинувшись на опушку леса, мы остановились. Комбриг больше не хотел рисковать танками.

Немцы снова пошли в атаку. Впереди шли три танка, за ними – три густые цепи пехоты. За пехотинцами артиллеристы вручную перекатывали по полю несколько пушек. Вот с них я и начну, пока они не успели развернуться и занять боевые позиции. Для наших танков они сейчас наиболее опасны.

Мы зарядили фугасный снаряд, я навел прицел на пушку и выстрелил. В прицел заметил, как ее перевернуло взрывом.

– Бронебойный!

Алексей загнал снаряд в ствол орудия, закрыл замок. Теперь надо попытаться уничтожить ближайший ко мне танк.

Я поймал его в сетку прицела и выстрелил. Танк встал, но дыма и огня я не увидел.

– Еще бронебойный!

Я выстрелил по Т-III еще раз, и только тогда он вспыхнул.

Я приник к перископу. Плохи наши дела. Два немецких танка горят, но и наших осталось только два – мой и комбрига. На позициях пехотинцев немногие оставшиеся в живых постреливают из винтовок. Лишь с небольшого холмика, из-за бруствера, пулемет «максим» ведет ожесточенный огонь. Очереди его почти не умолкают, и гитлеровские цепи не выдержали его огня – залегли.

– Алексей, к пулемету!

Леша протиснулся вниз, к лобовому пулемету в шаровой установке, и открыл огонь. Я поддержал его из башенного пулемета, спаренного с пушкой. Не умолкал пулемет и в танке комбрига.

Дрогнули немцы – вначале залегли, а потом стали отползать назад.

Вдруг по танку сильно ударило – аж корпус загудел. Черт, где-то пушка немецкая!

Я поворачивал башню, выискивая через прицел орудие.

Вот она! Градусов тридцать левее нас. Было видно, как суетятся около пушки немецкие артиллеристы. И Алексея в башне нет.

Спрыгнув с командирского сиденья, я достал со стеллажа фугасный снаряд, загнал его в ствол и закрыл замок. Я просто кожей чувствовал, как немецкий наводчик доводит прицел – с секунды на секунду он выстрелит. Я лихорадочно вращал маховичок, подводя перекрестье прицела под цель и тут же нажал на спуск. Выстрел! Башню заволокло пороховым дымом, о пол звонко ударила гильза. Успел, я успел буквально за мгновение до их выстрела!

Пушку перевернуло взрывом, были видны лежащие вокруг нее убитые артиллеристы. А ведь могло и не повезти, я их опередил совсем немного.

Немцы отошли с поля боя, атака захлебнулась.

Петр дал задний ход, уводя танк от опушки. Мы вылезли наружу. Какой радостью было вдохнуть свежего воздуха!

Из открытых люков шел едкий пороховой дым, дышать в танке было просто невозможно. В горле першило, у всех были красные глаза и закопченные лица.

Когда мы немного отошли, отдышались, начали осматривать танк. На лобовом листе – правее и выше люка механика – виднелась изрядная вмятина. Не смогла крупповская сталь одолеть нашу, харьковскую броню. Артиллерист наверняка в люк метил – это уязвимое место у Т-34 спереди.

Прихрамывая, подошел комбриг:

– Целы?

– Целы, вмятины только на броне, но ни одной пробоины.

– А экипажи Волкова да Самохвалова сгорели. Никто выскочить не успел. Так что осталось у нас только два танка. Сейчас распоряжусь, чтобы снаряды и патроны подвезли. Вот с соляркой плохо, бензовоз во время бомбежки сгорел.

– У нас еще с полбака осталось – продержимся, если далеко ехать не придется.

До вечера никаких попыток наступать немцы больше не делали.

Когда стемнело, подвезли кухню. Мы поужинали гречкой с тушенкой. Старшина выдал каждому по поллитровке, вздохнул:

– Получал по списочному составу, а танкистов осталось – перечесть на пальцах рук можно.

Мы устроились около танка, распили бутылку за наших погибших ребят. Я их не знал лично, но Петр и Алексей служили с ними и горевали о потере.

Выпили еще. Меня слегка повело, и я затянул фронтовую песню, слышанную в фильме «На войне как на войне» и потом иногда исполнявшуюся нами в училище:

%%%Моторы пламенем пылают,

И башню лижут языки…

Когда я дошел до слов

%%%В углу заплачет мать-старушка,

Слезу рукой смахнет отец,

И дорогая не узнает,

Какой танкиста был конец…

Алексей всхлипнул:

– Задушевная песня, не слышал раньше такой.

Подошел и комбриг:

– Чего поем?

За всех ответил Петр:

– Да вот друзей погибших помянули, по сто грамм фронтовых приняли.

Комбриг выразительно посмотрел на две пустые бутылки.

– Хватит пить. Песню я услышал о танкистах – новое что-то. Кто пел?

– Командир наш.

– Спой еще раз, Колесников. За душу взяла твоя песня.

И я исполнил песню, что называется, на «бис».

– Замечательная песня. Слова мне потом запишешь.

Комбриг поднялся и ушел.

Привезли снаряды и патроны. Мы набрали даже сверх боекомплекта, приторочив два ящика бронебойных снарядов на корме. Даже если в них пуля попадет или осколок, они не взорвутся. Чему там рваться? Снаряд – болванка из стали.

На небе высыпали крупные яркие звезды. Где-то высоковысоко послышался гул множества невидимых самолетов.

– Немцы, Москву небось полетели бомбить, – вздохнул Алексей.

Незаметно завязался разговор.

У Алексея в Костроме была семья – жена и двое детей.

Петр тоже успел обзавестись женой и имел сына – Михаила. Когда я это услышал, меня словно обухом по голове ударило. Отец у меня – Михаил Петрович, а я, естественно, Сергей Михайлович. Слишком много совпадений – похоже, мы не просто однофамильцы. С замиранием сердца я спросил Петра:

– Ну а жену-то как звать?

– Имечко самое простое – Лукерья, проще – Луша.

Все, все сомнения отпали – так звали мою бабушку.

Какое-то время я был настолько оглушен, что перестал

слышать разговор. Выходит, Петр – это мой дед, который не вернулся с войны и могилу которого я разыскивал на Смоленщине? А я его в бою ногами в плечи толкаю, приказы отдаю?! Голова кругом идет, никак не укладывается в ней, что рядом со мной, здесь и сейчас, сидит мой дед – живой, из плоти и крови, и его даже пощупать можно!

Осипшим от волнения голосом я спросил:

– Петр, а тебе сколько лет?

– Двадцать восемь – я с тринадцатого года.

– А мне двадцать девять, – выдавил я из себя.

Выходит, дед даже моложе меня.

– Староваты вы оба, – хохотнул Алексей. – А мне только двадцать пять.

– Зато у тебя двое детей, – огрызнулся я.

– Так это же хорошо. Случится – убьют на войне, сыновья род продолжат.

– А ты – семейный, командир?

– Нет, ни женой, ни детьми не обзавелся.

Надо признаться, в этот момент я и в самом деле пожалел, что не успел жениться и завести ребенка.

– Вот что, – поднялся Петр, – спать пора, неизвестно еще, как завтра день повернется.

Петр забрался спать под танк, на брезентовый чехол, Алексей – на брошенную на землю ватную телогрейку, я же улегся в окопе. Вещами я здесь еще не обзавелся, и стелить мне было нечего.

Вскоре экипаж уже храпел, я же не мог уснуть. Смотрел в звездное небо и размышлял. Каким-то чудом занесло меня на шестьдесят лет назад, встретился с дедом, которого никогда раньше не видел, а поговорить с ним не могу. Многое рассказать ему хочется, о многом расспросить, да как сказать деду, что я – из будущего, что я – его потомок, его внук? Сочтет, что меня контузило или с ума сошел, да еще не дай бог политруку доложит. А тот, судя по разговору, партийный фанатик.

Было бы здорово сесть с дедом за стол, поговорить под водочку по душам, рассказать, как жила бабушка моя – его жена – после войны, как сына Михаила поднимала, как страна наша изменилась. Невозможно!

С тем я и уснул.

Проснулся от крика: «Немцы близко!» Сон как рукой сняло. Подхватился – и к танку.

– Кто кричал – «немцы»?

– Старшина.

– Где он?

– Вон, к комбригу побежал.

Я быстрым шагом направился к танку комбрига и услышал, как старшина сбивчиво объяснял, что поехал на повозке в тылы насчет харчей, а дорога уже перерезана немцами. И добавил, что лошадь из пулемета убили, а он сам едва ноги унес.

Окружения в начале войны боялись все. Это был излюбленный немецкий прием – вонзиться танковыми клиньями в расположение наших войск, соединиться – и котел готов. А дальше – бои на добивание. Долго ли продержишься без горючего и боеприпасов? В эти суровые времена тотальной диктатуры и всевластия НКВД только попади в окружение – ярлык неблагонадежного обеспечен, а то и в лагерь угодишь. А уж если в плен попал – сразу враг народа. И родные твои так и будут жить с этим несмываемым пятном, соседи пальцем будут тыкать, и счастье великое, если удержишься на работе. А нет работы – нет продовольственных карточек. Тогда ложись и помирай с голоду. Сколько миллионов женщин и ни в чем не повинных детишек прошло в годы войны через этот ад? Чем измерить их горе, слезы, потерянное здоровье?

Потому окружения и плена боялись. Даже умереть в бою на глазах у товарищей было не так страшно. В архивы напишут, домой похоронку пришлют, пенсию какую-никакую за отца-героя семья получать будет.

Я нутром почувствовал, как комбриг, услышав слова старшины, сначала заколебался.

Приказ был – держаться. Пока кольцо не замкнулось намертво, еще есть шанс пробиться, найдя слабое место в немецких порядках. Вот и раздумывал комбриг: что делать? Прорываться к своим? Или, выполняя приказ, оказаться в окружении и, что еще хуже, в плену?

В окружение в первые месяцы войны попадали целые дивизии, корпуса – даже армии. Причем и в окружении они

не переставали сопротивляться, стреляли до последнего патрона, оттягивая на себя немецкие силы и этим затрудняя им продвижение к Москве.

Услышав шум и разговор, подошел политрук. Узнав, что, вполне вероятно, мы в окружении, он слегка побледнел и начал суетливо оправлять на себе портупею. А ведь я его в бою не видел. Что, многотиражку выпускал?

– Надо пробиваться к своим, – безапелляционно заявил он.

– У меня приказ – держать оборону здесь, – твердо возразил комбриг.

– Так связи со штабом третий день нет, возможно, ситуация изменилась, а посыльный нас найти не может или убит, – пытался убедить его политрук.

– Может, и так, только я, пока не получил донесений, должен исполнять последний приказ.

Похоже, у них нашла коса на камень.

Я попятился и отошел. Известное дело – паны дерутся, а у холопов чубы трещат. В армии надо помнить, что кривая вокруг начальства короче прямой.

Экипаж уже поджидал меня у танка.

– Ну, какие новости?

– Похоже, парни, мы попали в окружение. Старшину в тылу немецкие танки обстреляли.

Парни помрачнели. Каждый сразу понял, чем это грозит каждому.

– Надо прорываться к своим, – теми же словами, что и политрук, заявил Алексей.

– Тебя не спросили, – оборвал Петр. – Как комбриг решит, так и будет.

Комбриг, судя по злому виду политрука, который быстрым шагом прошел мимо нас, видимо, решил остаться и выполнить приказ до конца.

– Петр, Алексей! Кухни с завтраком, я думаю, не будет, потому – открывайте сухой паек.

– А не влетит? – спросил осторожный Алексей.

Петр сбегал к танку и принес бумажный пакет. Большая банка тушенки, ржаные сухари, пачка горохового концентрата. С горохом решили не возиться: это ж надо костер разводить, варить его – ждать долго. Открыли банку тушенки, с сухарями ее и поели, запив водой. Мне почему-то подумалось, что это – первая и последняя наша еда на сегодняшний день.

– Что-то германцы тихо себя ведут сегодня, – облизывая ложку, сказал Петр.

– Не сглазь, – ответил Алексей, допивая из банки жижу.

Полдня немцы не предпринимали атак, не стреляли, и мы

занимались танком – чистили пушку, Алексей набивал круглые пулеметные диски патронами.

Немцы ударили одновременно со всех сторон: спереди послышалась частая автоматная стрельба, далеко сзади – выстрелы из пушек. Похоже, противник решил затянуть горлышко на котле.

Мы без команды забрались в танк и выдвинулись из леса на опушку.

Немцы тремя цепями шли по полю и густо, от живота, поливали автоматным огнем пространство перед собой. Наши немногочисленные пехотинцы головы поднять не могли из-за сплошного огня.

– Давай-ка, Леша, фугасные – три подряд.

Я выбрал место в цепи, где немцев было побольше, послал туда снаряд и беглым огнем – еще два, сместив прицел. Ага, не понравилось, залегли! И только они снова сделали попытку подняться, как мы ударили из обоих танковых пулеметов. Немцы снова залегли. Но что-то «максим» на пехотной позиции молчит и где танк комбрига? За шумом собственного двигателя немудрено прослушать шум чужого мотора.

Я приник к смотровой щели. Нет, танка комбрига не видно. Наверное, отправился к нам в тыл – узнать, что за стрельба.

Немцы разом поднялись и бегом стали возвращаться на свои позиции. Ох, не к добру это – сейчас вызовут по рации самолеты. Чего-чего, а поддержка у них мощная. Как заминка при наступлении немецкой пехоты – или танки на подмогу идут, или самолеты очаг сопротивления гасят, или пушки все сровняют с землей.

– Петр, сдавай назад, в лес.

Загнав танк в лес, Петр заглушил двигатель.

– Парни, собирайте ветки, маскируйте танк. Печенкой чую – сейчас самолеты прилетят.

Мы бросились собирать сбитые вчера артналетом, еще не успевшие засохнуть ветки и набрасывать их на танк. Едва успели все закончить, как в небе послышался гул моторов пикировщиков. Мы прыгнули в окопчик. С немецких позиций в нашу сторону дважды выстрелили красной ракетой. Цель указывали, сволочи!

Самолеты свалились в пике, от них отделились темные точки бомб. Ба-бах – нас тряхнуло. Бабах – на спину посыпались комья земли. А дальше бомбы падали с небольшими перерывами, пока один пикировщик сменял другого. Жутковато! А самое обидное – ну хоть бы один зенитный пулемет сюда, совсем обнаглели. Не спеша выбирают цель, делают один заход, другой… Как на учебном полигоне!

Наконец, отбомбившись, самолеты улетели.

Отплевываясь от пыли, мы выбрались из окопчика.

На опушке леса все было изрыто воронками – в лесу они просто не так бросались в глаза.

Самое главное – танк наш был цел. Сбросив ветки, мы нашли на броне лишь несколько вмятин от осколков. Стало быть, повоюем еще!

Далеко позади нас, в тылу, тоже гулко забухало – да так часто! Один танк так быстро стрелять не мог. Выходит, серьезные силы немцы бросили. А мы будем здесь стоять, пока есть снаряды и патроны, и сами целы.

– Вот что, Петр, как немцы в атаку пойдут, бери влево; по лесу метров сто пройди, а потом – на опушку. Боюсь, приметили немцы местечко, могут пушку противотанковую выставить. Как покажемся, так снаряд в борт и получим.

– Как скажешь, командир.

Я ползком подобрался к опушке леса и укрылся за изгрызенным осколками стволом сосны.

Немцы снова поднялись в атаку. Их встретили редкие винтовочные выстрелы нашей пехоты. Что же «максим» молчит? Или пулеметчик погиб?

Гитлеровцы уже преодолели половину поля. Пора действовать!

Я вернулся в танк:

– Заводи, вперед!

Петр развернулся на месте и повел танк параллельно опушке, ломая деревья. Ну аки слон в посудной лавке! Потом повернул вправо и остановился на опушке.

А вот и немчики. Установили пушку, прикрыли ее ветвями. То-то я не смог ее разглядеть, когда наблюдал с опушки. Наш танк появился в стороне, и потому немецкие артиллеристы суетились вокруг пушки, занося станины и разворачивая пушку в нашу сторону. Не ожидали они от нас такого финта.

– Алексей, два фугасных – беглым!

Я подправил маховичками наводку – выстрел! И почти

следом – второй! Точное попадание в цель и первым снарядом, и вторым!

Видевший результаты стрельбы через смотровой прибор Петр лишь поднял большой палец. Еще бы, в отличие от многих командиров РККА я закончил не краткосрочные курсы, а полноценное училище, и база для обучения была хорошей – мы водили танки, стреляли из пушек и пулеметов, нас натаскивали на учебных полигонах, мы изучали тактику боя и много других военных наук, в том числе и опыт Великой Отечественной войны.

И я был готов защищать свою Родину, применив все свои знания и навыки. Другое дело – Родине в девяностые годы я, как и тысячи других офицеров, оказался не нужен.

Но сегодня не тот случай. Судьба забросила меня в это время – самое, пожалуй, тяжелое для страны, и я готов был стоять на отведенном для меня рубеже до конца. Здесь моя Брестская крепость, мой Сталинград, моя Курская дуга. До Сталинграда можно и не дожить – жизнь танкиста на фронте бывает коротка. Танк выживал два-три боя, танкисту, если везло, удавалось сменить несколько боевых машин.

Но везение на фронте – дело случая. Еще в училище во время разговоров с фронтовиками нам приходилось слышать удивительные истории.

Попал снаряд в блиндаж, где находилось отделение из десяти человек. Всех – в клочья, а на одном даже царапины нет. Или: лежал человек в окопе, переполз к соседу за табачком, а в его окоп тут же мина попала.

Немцы снова пошли в атаку.

– Алексей, к пулемету – огонь!

Из двух пулеметов мы прошлись по немецким целям, не жалея патронов – на целый диск. Неожиданно справа нас поддержал «максим», до того молчавший. Под перекрестным огнем немцы залегли.

– Петр, вперед! Дави гадов!

Танк рванулся вперед. Мы с Алексеем стреляли из пулеметов, Петр давил оставшихся в живых гитлеровцев. От танка не убежишь – ни один пехотинец не сможет бежать со скоростью пятьдесят километров в час.

За четверть часа мы изрыли гусеницами все поле, расстреляли по четыре диска на пулемет. Немецкая атака захлебнулась. Немногие из них, оставшись в живых, добрались до противоположного леса.

– Петр, давай за ними в лес. Там их и додавим.

Мы валили танком деревья, давили убегающих. Хлопнули под гусеницами гранаты – пехотные, не причинившие нам вреда.

Забравшись по просеке поглубже, мы раздавили машину с радиостанцией, походную кухню, пару легких вездеходов. И уже было повернули назад, как выскочили на поляну, на которой стояло несколько брезентовых палаток с красными крестами.

Я толкнул Петра ногой в левое плечо:

– Обходи!

Танк развернулся влево, и я успел заметить в смотровую щель округлившиеся от ужаса и удивления глаза немецких раненых. Но я с ранеными не воюю – я не гитлеровец. Задача воина на войне – вывести противника из строя: ранить, убить, но добивать раненых, которые не представляют угрозы, ниже моего достоинства.

Мы беспрепятственно вернулись на свои позиции. Выбрались из танка, отдышались от порохового дыма, отплевались. Все-таки хорош наш Т-34, но вентиляция в нем плохая. После интенсивной стрельбы дышать просто нечем. И в то же время на июль тысяча девятьсот сорок первого года это – самый быстрый, с толстой броней и отличной пушкой танк. Думаю, будь у нас Т-26 или Б Т, мы бы не отважились на такую вылазку.

К нам подошел старшина в пыльном выцветшем обмундировании:

– Ну вы, танкисты, рисковые ребята! Видел я ваш рейд!

– Никак, не понравилось?

– Какое там! Вы бы и без нашей поддержки, одни бы справились.

– Не, пулеметчик с «максимом» вовремя поддержал, здорово германцев прижали.

– Я тот пулеметчик и есть! Старшина Никифоров из тридцать второго стрелкового полка. В действующей армии еще с финской.

– Молодец, старшина! Кто у вас в пехоте командир?

– Я и есть командир. Старше по званию нет никого. Два лейтенанта у нас было. Одного пулей сразило, второго – при бомбежке. Я чего к вам пришел – патронами небогаты?

– Алексей, отдай старшине полцинка.

Алексей с недовольным видом, кряхтя и страдальчески

глядя на меня, отсыпал старшине в подол гимнастерки пачки с патронами.

Когда старшина ушел, я спросил у Алексея:

– Чего жмешься, одно дело делаем?

– Если тылы отрезаны и немцы сзади, подвоза боеприпасов не будет. Осталось два полных диска и снаряды – в основном бронебойные, фугасных – только два.

Вот те раз!

– Снаряжай, что в цинке осталось, в диски.

А тут еще Петр «обрадовал»:

– Командир, горючки третья часть бака осталась, если ехать по дороге – километров на сто. А если поле месить, как сегодня, на один бой.

Совсем хреново.

Пока Алексей снаряжал диски, я пошел в лес, на место стоянки танка комбрига. Пошарил вокруг – ничего. Пошел в глубь леса. Ведь притаскивали же полевую кухню трактором, может, хоть бочка с соляркой найдется?

Ни бочки, ни канистры не нашлось, зато у разбитой телеги нашел разбитый ящик с двумя снарядами. Так под мышками их и принес.

Хотелось есть, но, кроме нескольких ржаных сухарей, ничего больше не нашлось. Поделили их по-братски, захрустели.

– Надо было с комбригом в тыл уходить, к своим прорываться, – сказал Алексей. – Все-таки два Т-34 – сила! Прорвались бы!

– А ты уверен, что комбриг сейчас у своих, прорвался? Может, сожженный стоит?

– Волков бояться – в лес не ходить.

– Кто их боится? Сегодня мы сами немцев попугали, думаю, долго теперь не сунутся.

– Они-то не сунутся, – рассудил Петр, – а самолеты свои точно пришлют. Надо танк в сторону отвести или в глубь леса да ветками забросать.

Как в воду глядел! Только мы отогнали танк подальше в лес и забросали его ветками, как появились Ю-87. Я уже слышать их моторы не мог – тошнило от злобы и бессилия.

Они старательно проутюжили позиции пехотинцев и опушку леса. Вовремя догадался Петр танк отвести; надо бы мне первому додуматься – а еще командир!

Но все когда-нибудь заканчивается – закончилась и бомбежка. Нас она, впрочем, не коснулась – досталось пехотин-

цам. И, как у немцев было заведено после бомбежки или артиллерийского налета, они пошли в атаку. Где уж они солдат смогли найти после нашего опустошительного рейда, ума не приложу. Впрочем, цепь наступающих была реденькой.

Мы выехали на опушку, чтобы поддержать пехоту в отражении атаки. И тут немцы нас подловили. Умнее ли они оказались, хитрее ли, но мы попались.

Едва танк выехал из леса, как раздался страшный удар в корпус, двигатель заглох, потянуло дымом. В голове стоял звон, из носа пошла кровь.

– Эй, парни? – Я не услышал собственного голоса.

Пригнувшись, я заглянул в отделение управления.

Снаряд угодил в лобовую броню, выломав из нее изрядный кусок. Оба – и Петр и Алексей – были убиты. Не надо было даже пульс щупать – уж слишком обширны и страшны были раны.

Я сполз к Петру, откинул нижний люк и подтащил к нему его бездыханное тело. Сам же выбрался через башенный люк. Как я пулю при этом не схлопотал, удивляюсь. Вероятно, меня закрыл дым, валивший из люков и смотровых щелей.

Я скатился на землю и вытащил из люка тело деда. Узко под танком, тесно.

Сжав зубы, ползком, я упорно тащил тело подальше от танка. Метров через пятьдесят я оставил Петра на земле и только хотел вернуться за телом Алексея, как танк вспыхнул. Пламя мгновенно охватило машину, повалил черный густой дым. Какое там «вытащить», когда даже на расстоянии чувствовался нестерпимый жар!

Я бросил взгляд на Петра:

– Ты полежи, дед, я сейчас.

Я, пригибаясь, побежал, потом, упав на землю, пополз к пехотинцам. Из окопов по наступающим цепям врага раздавались редкие винтовочные выстрелы.

Я скатился в окоп полного профиля. Сидевший в нем боец дернулся, увидев меня:

– Жив, танкист? А мы уж думали – вы все сгорели.

Он повернулся к немцам, прицелился, выстрелил и передернул затвор.

– Помогай, видишь – немцы прут.

А у меня и оружия при себе нет. Трофейный пистолет – и тот в танке остался.

– В соседнем окопе убитый лежит, возьми его винтовку, – посоветовал боец.

Я переполз в соседний окоп, высвободил из рук убитого – молодого бойца – винтовку, клацнул затвором и осторожно выглянул из-за бруствера. До немцев не так и далеко – метров сто – сто пятьдесят.

Я выбрал цель, поймал ее на мушку и выстрелил. Что за черт? Немец как шел, так и идет! Из соседнего окопа до меня донеслось:

– Прицел поставь!

И точно: не посмотрел сразу – хомутик прицела на тройке стоит.

Я выставил его на единичку, вновь прицелился, выстрелил. Немец упал. Контузило меня, что ли, – сразу не посмотрел…

Я сделал еще два выстрела, а потом затвор сухо клацнул. Отвел его назад – магазин был пуст. Нагнулся, обшарил подсумки убитого – пусто.

Я повернулся в сторону соседнего окопа:

– Сосед, подкинь патронов.

– Держи. Учти – больше нет, экономь.

Я вставил обойму в затворную коробку, большим пальцем вдавил патроны в магазин. Пять патронов – не густо. Выбрал цель. Мушка подрагивала, глаза заливало потом. Я сбросил танковый шлем, рукавом вытер пот. Теперь лучше видно. Снова тщательно прицелился, выстрелил – и еще один враг упал.

Справа ударил «максим». Как вовремя!

Пулеметчик бил короткими экономными очередями, но очень точно. Немцы залегли, потом отползли назад.

– Эй, друг! Лопатки не найдется?

Боец перекинул ко мне маленькую саперную лопатку в брезентовом чехле.

– Окоп расширить хочешь?

– Нет, своих похоронить.

Я пополз назад. В лесу встал и направился к танку. Он уже догорел – только чадил.

Я оттащил тело деда подальше в лес, выкопал неглубокую – в метр – могилу. Копать среди корней деревьев маленькой лопаткой было неудобно, пот заливал глаза. Вроде готово.

Я вытащил из кармана гимнастерки документы Петра – красноармейскую книжку, письмо и медальон. Вдруг из письма выпала небольшая фотография. На ней бабушка, молодая

еще. Я сразу узнал фотографию – видел дома такую же, только побольше. На глаза навернулись слезы.

Я подошел к бывшей стоянке, нашел моторный брезент, завернул в него тело и с трудом опустил в могилу.

– Прости, дед, не смог уберечь. Да и сам теперь не знаю – останусь ли жив.

Засыпал могилу землей, утрамбовал ногой. Из двух веток сделал подобие креста и воткнул в землю. Осмотрелся вокруг, пытаясь запомнить место. Я еще вернусь сюда, Петр…

Его документы сунул к себе в нагрудный карман. Подобрал лопатку и уже направился было к пехотинцам, как на опушке леса встретил старшину-пулеметчика.

– Жив, танкист?

– Я-то жив – экипаж погиб.

– Жаль, геройские были ребята.

Старшина помолчал:

– Что дальше делать думаешь, танкист?

– А ты?

– К своим пробираться надо. Патронов нету, да и людей едва ли два десятка осталось. – Старшина снял пилотку, вытер пот.

– Тогда я с вами.

Я дополз до окопа, вернул саперную лопатку, за ремень вытянул из окопа винтовку. Только четыре патрона в ней, но все же не безоружен. На войне солдату без оружия остаться – самое последнее дело.

Когда начало смеркаться, пехотинцы покинули окопы и собрались в лесу. Третья часть их была ранена: у кого рука была забинтована, у кого – голова. Но все при оружии. Старшина даже «максим» прикатил.

Один из бойцов не выдержал:

– Старшина, да брось ты эту бандуру – все равно ведь патронов нет, мешать только будет.

– Казенное имущество, как же его бросить? На мне числится.

– Если так рассуждать, то вон танкист должен за собой танк сгоревший тащить.

– Разговорчики, Крылов! Местность кто-нибудь знает?

Все переглянулись, помолчали.

– Так, понятно. И карты нет.

– Зачем тебе карта? – вмешался я. – Идем на восток, мимо своих не промахнемся.

– Верно, конечно, только непонятно – где немцы и где наши.

– Эка, хватил! Где сейчас немцы, и в генштабе небось досконально не знают. А в нашем случае самый хороший вариант – языка взять, да не простого, а как минимум офицера с картой.

– Кто ж его брать будет? У меня не все с винтовкой толком обращаться умеют, а ты – «языка»!

– Тогда идем.

– А пулемет куда?

– Коли бросить жалко – закопай.

Было видно, что старшина колеблется. Бросить жалко – казенное имущество; тащить с собой – груз уж очень обременительный, почитай, три пуда бесполезного железа, поскольку патронов нет. У каждого бойца боезапас – только то, что в магазинах винтовок, подсумки пустые.

Хозяйственная жилка перевесила.

Старшина вытащил из чехла саперную лопатку, сноровисто вырыл небольшую яму, быстро разобрал пулемет на три крупные части – станок, тело и щит, уложил в яму и присыпал землею.

– Думаю, погоним немца вскоре, тогда и откопаю, – успокоил себя старшина. Повернулся к нам: – Идем цепочкой по одному с интервалом пять метров. Не отставать.

И первым пошел по лесной тропе.

Взошедшую луну периодически закрывало тучами, идти было тяжело – ноги цеплялись за коряги, кочки, траву. Чем дальше отходили мы от брошенных позиций, тем гуще становился лес. Ветки в темноте так и норовили хлестнуть по лицу. Хоть глаза и привыкли к темноте, нам все равно приходилось напрягать зрение и слух, чтобы не потерять из вида идущего впереди.

Так шли мы часа два, но не думаю, что преодолели больше пяти-шести километров.

На привале я подошел к старшине:

– Давай на дорогу выходить, она правее идет. За ночь по ней дальше уйти можно.

– А вдруг немцы?

– Ночью немцы спят. Да и человека вперед послать можно – метров за сто от основной группы. Случись чего, упредит заранее, чтобы все под удар не попали.

– Разумно. А кто первым пойдет?

– Да хоть бы и я.

– Договорились. Будем выбираться на дорогу.

Немного отдохнув, мы стали забирать вправо, пока не

вышли на дорогу. Была она пустынна, вся в воронках от бомбежек, дорожное полотно покромсано гусеницами танков. Но идти по ней было несравненно легче, чем по ночному лесу.

Я выдвинулся вперед и шел в одиночестве, больше прислушиваясь, потому как видно было на расстоянии не более двадцати шагов.

Шли мы таким образом часа два, как вдруг я заметил блеснувший впереди огонек. Лучик фонарика или неосторожно включенная фара, но я бросился в кювет и трижды коротко свистнул.

Через несколько минут ко мне по обочине подобрался старшина:

– Чего тут?

– Огонек впереди мелькнул. Непонятно – наши или немцы.

– Ага, понял. С дороги в лес уйти надо, до утра немного осталось. Отдохнем, а рассветет – увидим.

– Так же думаю.

– Тогда в лес, танкист.

Я направился перебежками в темнеющий совсем рядом лес, старшина – назад, к бойцам. Встретились уже под покровом деревьев.

– Краснов! На опушку, будешь в охранении. Всем остальным – отдыхать до утра.

Все с удовольствием улеглись – кто где. Ноги уже гудели от ходьбы, в животе бурчало, нестерпимо хотелось есть. Сон сморил быстро.

Нас разбудил натужный рев моторов. От опушки, пригибаясь, прибежал Краснов:

– Товарищ старшина! Немцы!

– Чего орешь? Говори тише!

Старшина, пригнувшись, метнулся к опушке, я – за ним. Упали, укрывшись за соседними деревьями. К нам по дороге подходила колонна танков и бронемашин.

– Немцы! Сколько же их! – прошептал старшина.

Колонна казалась нескончаемой. Мимо нас давно уже

прогромыхали первые танки, а конца колонне, насколько хватало глаз, не было видно. Черт, силища прет!

Мы отползли подальше в лес, к своим.

– Уходим глубже в лес и идем параллельно дороге, – скомандовал старшина.

Так и пошли – по рощицам, оврагам, перебираясь через небольшие речушки. В отдалении слева погромыхивали пушки.

Мы миновали густой лес, вышли на опушку и остановились, осматриваясь. Вроде никого.

– Танкист, бери пятерых бойцов и перебежками – к тому лесу.

Впереди, через кочковатый луг, виднелся лес, его пересекала малоезженая грунтовка.

Старшина отсчитал пятерых солдат.

– Ну, давайте. Потом и мы – малыми группками.

Мы побежали через луг.

Я озирался по сторонам, но судьба нам благоволила, и мы достигли леса беспрепятственно.

Я встал на опушке леса и махнул рукой. От основной группы, скрытой за деревьями, отделились еще пятеро и побежали к нам. Вроде и недалеко, но по кочкам, и трава высокая. Я пока добежал, запыхался.

И эти добежали благополучно – упали среди деревьев, жадно хватая воздух пересохшими ртами.

Я снова подал сигнал рукой. Не знаю уж, почему, но на этот раз побежали все оставшиеся. Я четко видел старшину – он единственный был в фуражке.

Едва бегущие добрались до середины луга, как раздался треск моторов, и на луг по грунтовке въехали немецкие мотоциклисты. Шесть мотоциклов, на каждом – два мотоциклиста: один – за рулем, второй – в коляске, за пулеметом. Твою мать! Что можно сделать с десятью винтовками против шести пулеметов на открытом месте?

Пулеметчики с ходу открыли огонь, и среди бегущих появились убитые. Остальные залегли, послышались редкие винтовочные выстрелы.

Немцы разделились на две группы и стали обходить лежащих с двух сторон, поливая их из пулеметов. Впрочем, к группе старшины они не спешили приближаться. Как же выручить его и бойцов?

– К стрельбе приготовиться! По мотоциклистам – огонь!

Я поймал на мушку сидевшего в коляске пулеметчика –

он сейчас опаснее водителя. Нажал на спуск. Рядом громыхнули еще выстрелы. Немцы не ожидали удара в спину. Из трех мотоциклов, бывших к нам ближе всего, один перевернулся, на втором был убит пулеметчик. Третий мотоциклист рез-

ко развернулся, и пулеметчик дал по лесу длинную очередь. Справа от меня вскрикнул раненый.

Я встал за дерево, положил винтовку на ветку и тщательно прицелился. До мотоцикла было метров сто. Выстрел! Пулеметчик дернулся, завалился набок, ствол его МГ задрался вверх.

Я передернул затвор и начал выцеливать мотоциклиста, но меня опередили. Рядом ударил выстрел, и мотоциклист упал грудью на бензобак.

И тут меня удивил старшина. Пока мы стреляли по немцам, он незаметно подобрался сзади к мотоциклистам, вскочил и, петляя, помчался к мотоциклам. Трое мотоциклистов, преследовавшие наших бойцов слева, открыли отчаянный огонь по старшине.

Каким-то чудом он сумел добежать до мотоцикла, укрылся за коляской, развернул пулемет и открыл по немцам пулеметный огонь. Молодец, старшина! Причем огонь меткий, хотя я и не был уверен, что он знаком с немецким пулеметом.

Опомнившиеся гитлеровцы тем временем уже пытались отвечать старшине пулеметными очередями.

– Чего рты раззявили? Огонь по мотоциклам! – крикнул я бойцам.

– Нечем, патронов нет!

У меня оставалось еще два патрона. Я прицелился в самого дальнего пулеметчика. До него было метров триста. Далековато… Но в училище я считался неплохим стрелком, даже в соревнованиях участвовал.

Я мягко потянул спуск. Бах! Пулеметчик резко дернул головой и наполовину вывалился из коляски. Передернув затвор, я прицелился в водителя. Однако он не стал дожидаться моего выстрела – газанул, резко развернулся почти на одном месте и скрылся в низине.

Второй и третий мотоциклы были уничтожены старшиной. Но и у него смолк пулемет – наверное, лента закончилась. А впрочем, и стрелять было уже не в кого.

Не выпуская из рук винтовку с единственным патроном, я побежал к старшине – не понравилось мне, что он стоит, покачиваясь. Правой рукой старшина опирался на коляску мотоцикла, на левом плече расплывалось кровавое пятно.

– Снимай гимнастерку.

Я обшарил поляну и нашел индивидуальный перевязочный пакет. Осмотрел рану – к счастью, она была сквозной, кость была не задета.

Я перевязал старшину и слегка хлопнул его по спине:

– Жить будешь! Ранение сквозное, до свадьбы заживет.

Я видел, что старшина бледен. Но ведь мы не ели уже два

дня – тут любому плохо станет.

Я вытащил из коляски мотоцикла бутылку немецкого шнапса – отвратительного пойла с запахом самогона, откупорил ее и поднес горлышко к губам старшины:

– Глотни немного.

Сам махнул рукой бойцам, подзывая их к себе. Когда они подошли, распорядился:

– Обшарьте все мотоциклы. Забрать все – пулеметы, автоматы, патроны, еду, выпивку, карты.

Бойцы, опасливо озираясь, пошли к мотоциклам. Я же снял с водителя автомат – знаменитый МР-40 и, стянув у него с ремня подсумок с магазинами, нацепил на свой ремень. За голенищем сапога мотоциклиста виднелся краешек сложенной гармошкой карты – забрал и ее. Еды, к моему разочарованию, не оказалось.

Снял с вертлюга пулемет, закинул его себе на плечо. Увидев в коляске металлическую коробку с пулеметной лентой, прихватил и ее. Вытащив из своей винтовки последний патрон, я сунул его в карман – пригодится, а винтовку бросил. Не таскать же такую тяжесть ради одного патрона! Мне и так было тяжело – пулемет и коробка с патронами весили килограммов десять. Был бы я сытым и отдохнувшим – другое дело, а так я и без груза едва ноги передвигал.

Все собрались в лесу. Старшина обвел взглядом бойцов:

– Это все? Не густо.

Немецкие мотоциклисты уложили на поле половину нашего небольшого отрядика. И произошло-то это внезапно – гитлеровцы выскочили как черт из табакерки. Но теперь мы здорово усилили огневую мощь – пять пулеметов, пять автоматов. С харчами, правда, туго. Бойцы принесли пачку галет, шоколадку и две бутылки вина.

Еду разделили поровну. Досталось каждому по одной сухой галетине, маленькому квадратику довольно вкусного шоколада и паре хороших глотков вина. Скудно, однако в животе разлилось приятное тепло.

Мы посидели несколько минут. Старшина поднялся первым:

– Пора. Один мотоциклист ушел – боюсь, как бы он погоню по следу не пустил.

И правда – все что-то расслабились.

– Разделитесь по парам. Один несет пулемет, другой – патроны. Потом меняетесь. Шагом марш!

И мы снова двинулись по лесу на восток.

Километра через два вышли к небольшой деревушке. Долго с опушки леса наблюдали, не покажутся ли немцы. Вроде тихо – не видно техники, не ходят немецкие солдаты.

Старушка вышла из избы – кур накормила, слышно, как поросенок хрюкает.

Лежащий рядом старшина притянул меня к себе здоровой рукой:

– Танкист, сходи в деревню – может, покушать что раздобудешь. Если чего – я из пулемета прикрою.

Пригибаясь за зарослями крапивы и лопухов, я подобрался к избушке.

– Бабушка…

– Ой, кто здесь? – Старушка испуганно оглянулась на голос.

– Свои. Я боец Красной Армии, к своим пробираюсь. Покушать не найдется ли чего?

– Подожди немного.

Вскоре селянка вынесла узелок, протянула:

– Храни тебя Господи, сынок. Только остановите энтих ворогов. Сколько же народу сгубили, супостаты!

– Спасибо, бабуля. Вот соберемся с силами и погоним. Непременно погоним!

Я вернулся в лес, к бойцам. Развернули узелок: краюха хлеба, изрядный шмат сала и вареные яйца. По нынешним временам – целое богатство. Разделив, мгновенно съели. Утомленные бойцы стали устраиваться на траве.

– Подъем!

– Старшина, не в казарме все ж, дай отдохнуть хоть чуток – будь человеком, – взмолились уставшие бойцы.

– К своим выйдем – будете отдыхать.

Так и шли весь день, в основном по буеракам да оврагам, укрываясь от чужого глаза, пока не раздалось:

– Стой, кто идет? Пароль!

– Какой к черту пароль – свои, не видишь? Командира зови! – крикнул старшина.

Внезапный выход на боевые порядки нашей армии не удивил: единой линии фронта не было, и мы вышли в расположение своих частей, даже не заметив передовой. Просто в кустах стоял часовой и поодаль виднелся дзот.

На окрик часового явился молоденький лейтенант:

– Кто такие?

– Мы тут с бору по сосенке: пехотинцы, танкист есть – к своим пробираемся.

– Считайте – дошли. Оружие на землю положите.

– Зачем? Это наш боевой трофей!

– А может, вы диверсанты немецкие. Вот отведу вас к особисту – пусть разбирается.

Пришлось подчиниться и положить пулеметы на землю.

– Сергачев, сопровождай!

Сам лейтенант пошел впереди, часовой замыкал нашу процессию. Идти далеко не пришлось – с километр.

Нас привели к землянке, где, как я понял, расположились особисты. У землянки нас остановили, усадили на траву.

Сначала вызывали рядовых красноармейцев.

После краткого допроса бойцов отвели в часть для пополнения. Старшину мурыжили долго, наконец выпустили.

– Ставят в вину, что «максим» закопал, – успел бросить он мне.

Часовой подтолкнул к землянке меня. Со света в землянке показалось темно, пахло сырой землей.

За колченогим столом сидел особист в фуражке с васильковым околышем. Стоявший у входа младший сержант сноровисто меня обыскал, вытащил из кармана гимнастерки документы и положил на стол. Я было рот открыл, чтобы сказать, что документы не мои, а убитого Петра, да вовремя сообразил, что сейчас – не время и не место. А свои документы я получить так и не успел, хотя Кривохатько говорил, что мы приказом внесены в списки бригады.

– Ну, расскажи, танкист, как немцам продался, как танк потерял.

Особист был выпивши, рожа красная, да и запашок от него шел. Вскипел я, хотя и не стоило – надо было держать себя в руках.

– Ах ты, крыса тыловая! Водку в тылу жрешь, а сам на передовой не пробовал?

И тут же получил от стоящего сзади младшего сержанта в ухо. В голове загудело, я покачнулся, но устоял.

– Так вот как ты заговорил, шпион гитлеровский! Вот где ты нутро свое показал! Да я тебя сейчас к стенке – без суда и следствия, по законам военного времени!

Я стоял молча. Особист проглядел красноармейскую книжку Петра.

– Ничего, я тебя в трибунал отправлю, там тебя быстро на чистую воду выведут, гад!

Младший сержант вывел меня из землянки, усадил рядом со старшиной и распорядился:

– Глаз не своди с этих!

Часовой вытянулся, пожирая глазами сержанта.

– Меня тоже во враги народа особист записал, – сказал я устало.

– Ничего, там разберутся, – уверенно ответил старшина.

Видимо, он свято верил в законность правосудия в лице

НКВД. Но я-то знал из книг и документальных фильмов, как расстреливали комдивов и командиров за мнимые прегрешения – особенно в начале войны, когда царила неразбериха и начали действовать заградотряды.

Ведь особист в сопроводительной записке может написать с пьяных глаз все, что угодно, и поди потом отмойся. А в трибунале докопаются, что документы не мои – и конец старлею Колесникову!

Красная Армия, оставляя под натиском врага обширные территории, не успевала эвакуировать людей и ценности, что уж тут говорить о задержанных, сразу переходивших в разряд подозреваемых в измене?

Стоило ли так рваться к своим, чтобы тут же попасть в лапы «органов» с перспективой быть расстрелянным? Многих, вышедших из окружения, обвиняли в измене Родине, и, согласно Приказу Наркомата обороны, приговаривали к расстрелу или осуждали на большие сроки и отправляли в лагеря на Колыму или Воркуту. В то время, когда фронт требовал подготовленных воинов, тысячи командиров разных рангов – от лейтенантов до командармов – томились в лагерях, а в бой бросали необученных ополченцев. Вот такое непростое было время.

Единственное, о чем я жалел, – документы Петра остались в руках особиста. Я пока не связан, не за решеткой – убежать вполне можно, а потом пристать к какой-либо воинской части. Сейчас неразбериха, солдат и командиров из разбитых полков и дивизий собирают на сборных пунктах и доукомплектовывают потрепанные, но боеспособные части. Уговорить старшину бежать вместе? Но он, похоже, из фанатиков, свято верящих в идеалы коммунизма и законность власти. Я же хотел только защитить Родину от сильного и бес-

пощадного врага. Меня этому учили, я был к этому готов – так не дадут же, вот что обидно.

Ни за Сталина, ни за его окружение я воевать не собирался, чужды они мне были, и тем более не хотелось быть расстрелянным с клеймом «враг народа». Кто из нас больший враг, большее зло именно для народа, еще надо разобраться.

Пока я размышлял, сержант вышел из землянки, поправил на поясе кобуру с наганом. В руке он держал пакет – видимо, с нашими документами.

– Встать! Вперед – шагом марш! И смотрите мне – шаг в сторону расцениваю как попытку побега, стреляю без предупреждения.

Мы побрели по дороге. Сзади, весело посвистывая, шел сержант. На наше счастье, нам не связали руки.

Отошли от землянки особиста уже довольно далеко – километра три-четыре, как сзади донесся быстро нарастающий рев мотора.

– Воздух! – крикнул старшина. Мы стремительно бросились в разные стороны от дороги.

– Куда! Стоять! – Сержант схватился за кобуру нагана, и это промедление стоило ему жизни.

Раздался приглушенный ревом мотора треск пулеметов, над нами пронеслась тень «мессера», и сержант упал.

Я поглядывая на небо, выжидал, опасаясь возвращения истребителя. Нет, улетел дальше.

С другой стороны дороги поднялся старшина. Я перевел дух: «Жив!» Мы, не сговариваясь, бросились к сержанту, лежащему на дороге.

Готов! Две пули крупнокалиберного пулемета буквально разорвали грудную клетку. Это тебе не в землянке арестованных в ухо бить, сержант, на фронте реакция нужна.

Я расстегнул на сержанте ремень с кобурой и протянул старшине:

– Надевай!

– Ты что, мародерствуешь?

– Дурень ты, старшина! У тебя ремень в землянке отобрали, от тебя арестованным за версту несет. Надевай, пропадешь ведь ни за что!

Больше уговаривать старшину не пришлось. Он надел ремень, расправил гимнастерку, крякнул.

– А ты как же?

– К комбинезону ремни не положены.

Я вытащил из сжатой руки мертвого сержанта пакет.

– Почитаем, что особист написал.

– Да ты что, танкист, никак не можно! – изумленно-испуганно глядел на меня старшина.

– Лечить голову тебе надо, старшина.

Я вскрыл пакет, достал красноармейскую книжку старшины, передал ему. Книжку Петра с фотографией жены сунул в свой карман. Развернул сопроводительную бумагу.

– Так, «…препровождается в Вязьму…», так, «…НКВД… двое изменников Родины…» Слышь, старшина, мы изменники!

– Тьфу!

Я разорвал сопроводительную бумагу на мелкие клочки и пустил их по ветру.

– Радуйся, старшина, мы свободны. Куда теперь?

– К своим.

– Мы и так у своих. И встретили нас неласково, я – так даже в ухо получил. Думаю, в Вязьму нам надо, наверняка войска в городе или на подступах к нему. Идем мы не из тыла, и если ты про особиста и окружение молчать будешь, так повоюем еще.

– Врать нехорошо.

– Вот что, старшина, – вспылил я, – иди куда хочешь, можешь даже назад вернуться, в землянку к особисту. Я же в Вязьму иду.

Я направился по дороге.

– Погоди, танкист, я с тобой.

Старшина догнал меня, зашагал рядом:

– Хоть бы покормили, жрать охота – сил нет. Красноармейцев, что с нами вышли, небось уже накормили обедом.

– Эк ты пожрать любишь.

– Привык по распорядку жить, – посетовал старшина.

К вечеру мы подошли к расположению какой-то части.

В лесу, укрытые ветками, стояли пушки, машины, сновали красноармейцы.

– Идем в штаб, старшина. Скажем – бригаду нашу разбили, попросимся.

– В армии порядок есть, – рассудил старшина. – Что значит – «попросимся»?

– Тогда сам и объясняйся.

В одной из брезентовых палаток и был штаб.

Только мы подошли к палатке, как навстречу нам вышел капитан. Форма как влитая, выцветшая от стирок, сразу видно – кадровый, не из запаса.

Старшина шагнул вперед:

– Товарищ капитан, разрешите обратиться!

– Разрешаю. Погоди-ка. – Капитан пристально всматривался в лицо старшины, что-то припоминая, суровое лицо его просветлело. – Если не ошибаюсь, это ты в прошлом году на окружных соревнованиях по стрельбе благодарность и часы в подарок получил от самого Ворошилова?

Старшина расплылся в улыбке и вытащил из кармана часы на цепочке:

– Я. А часы – вот они, целы.

– Чего хотел? Только коротко и четко, некогда мне.

– Бригаду нашу разбили немцы, к своим пристать хотим, да где теперь свою часть сыщешь?

– Понял.

Капитан обернулся к палатке:

– Твердохлебов, внеси в списки и поставь на довольствие старшину… э-э-э… Как там тебя?

– Старшина Никифоров.

– Никифорова. И определи его в первую роту, в пулеметный взвод. Ну, бывай, старшина, еще свидимся.

– Не один я, товарищ капитан. Вместе воевали с товарищем, да танк его сгорел с экипажем.

Капитан внимательно посмотрел на меня, потом окинул взглядом мой комбинезон:

– Взять-то его могу, только танков у меня нет – батальон пехотный, из тяжелого вооружения только станковые пулеметы да взвод минометчиков.

– Да мне всяко воевать доводилось, товарищ капитан.

– Документы есть?

– А то как же!

Я протянул капитану красноармейскую книжку Петра.

– Так, кадровый танкист, в финскую воевал, сержант. Танкистов не хватает, сержант, а ты – в пехоту.

– По-моему, и танков не хватает тоже.

– Это ты верно заметил. Ничего, подойдут из тыла части – еще зададим немцам жару. Ладно, будешь здесь служить. В батальоне некомплект, в штабе дивизии сказали – задерживать всех, отбившихся от своих, и доукомплектовываться. Иди в палатку, оформляйся.

– Спасибо, товарищ капитан.

– Не благодари, не за что.

Мы со старшиной прошли в палатку, где молоденький писарь внес нас в списки батальона, поставил на довольствие.

– Идите в первую роту, оба будете там служить. Командиром – старший лейтенант Синельников.

Мы вышли из палатки и, спросив у бойцов, где первая рота, нашли командира. Старшина, как старший по званию, представился.

– Пулеметчик? Очень хорошо. Вас только двое? Не густо. А ты чего в комбинезон вырядился? – обратился он ко мне.

– Я не вырядился, я танкист. Танк сгорел.

– Цирк прямо. Вчера кавалеристов прислали – без коней. Сегодня танкист без танка. Чего мне с тобой делать-то?

– Вы командир, решайте.

– Воевал, опыт есть?

– Еще с финской.

– Это хорошо, а то у меня в основном молодежь необстрелянная. Командиром отделения пойдешь во второй взвод. Оружие у взводного получишь. Старшина, командиром пулеметного взвода будешь.

– Есть!

– Свободен.

Я нашел командира второго взвода, молодого лейтенанта. Изучив мою, а вернее, Петра, книжку, лейтенант задумался.

– Мне бы сержанта бывалого, а они танкиста прислали. Ладно, на безрыбье и рак – рыба. Пошли, с отделением познакомлю.

Лейтенант подвел меня к бойцам, сидевшим у полуторки и при нашем появлении вскочившим.

– Представляю вам нового командира отделения – сержанта Колесникова.

Лейтенант повернулся ко мне:

– Оружие есть?

Я развел руками.

– Пошли со мной, поистине царский подарок сделаю.

В палатке лейтенант вытащил из ящика новенький автомат «ППД» и два магазина к нему.

– Владей! Стрелял когда-нибудь?

– Не приходилось.

– Патроны только экономь, прожорливая машинка. И далеко не стреляй, он только для ближнего боя хорош.

Я вернулся к отделению. Солдаты завистливо поглядывали на автомат. У всех были мосинские трехлинейки. Это потом появятся автоматы Шпагина – «ППШ», Судаева – «ППС», но сейчас автомат Дегтярева был редкостью. Живьем

я видел его в первый раз. Проще швейной машинки, удобный в бою, он донимал лишь хлопотным снаряжением дисковых магазинов.

Прозвучала команда «Принять пищу». Красноармейцы потянулись к полевой кухне. Впервые за те несколько дней, что я был в этом времени, мне удалось нормально поесть. Жиденькому, но горячему супчику я обрадовался, как ребенок конфете. На второе – картошка с селедкой. Хлеб – черный, липкий, чаек – едва закрашенный, с двумя кусками сахара. Немудреная еда, но когда брюхо от голода к позвоночнику прилипло, все это показалось мне пиршеством.

После обеда потянуло в сон, но прибежал посыльный от командира взвода, передал приказ:

– Приготовиться к движению.

Бойцы закинули тощие вещмешки и скатки шинелей в полуторку и со смешками и матерком полезли в кузов горьковской «ГАЗ-АА». Я было уже сам поставил ногу на подножку кабины, как истошно закричали: «Воздух!» Все бросились от машины, вжались в землю, используя для укрытия небольшие ямки, ложбины.

Сначала проплыла в вышине «рама» – самолет-разведчик, а вскоре пожаловали стервятники – ненавистные пикировщики Ю-87. Ну до чего же паскудные создания!

Лес с пехотным батальоном обрабатывали бомбами и пулеметным огнем долго и тщательно. И чувства при этом у меня были самые несовместимые – страх за себя, обида за отсутствие наших истребителей и беспокойство за вверенное мне отделение.

Самолеты делали один заход за другим. Казалось, бомбардировке не будет конца.

Но вот гул мотора стих, улеглась пыль. Я поднялся. Рощица была вся перепахана – деревья повалены, а между ними – горящие и перевернутые машины, и убитые – много убитых, раненые. Не успев выйти на позиции, батальон понес тяжелые потери.

– Все живы? Доложитесь!

Из моего отделения погибло трое. Я, честно признаться, ожидал худшего. А вот полуторку нашу изрешетило осколками и пулями. Колеса пробиты, из радиатора течет вода. Похоже, пешком придется топать.

И точно. Примчался лейтенант:

– Как у тебя?

– Трое убитых и машине – каюк.

– У других – хуже. Строй отделение, выходим.

Изрядно потрепанный бомбежкой, батальон вышел на

грунтовку.

Позицию нам отвели – хуже не придумаешь. В широкой лощине, перед нами – ручей. Сзади, на пригорке, наши пулеметчики «максим» поставили. Впереди – холм небольшой. Это плохо. С него немецкий наблюдатель запросто в бинокль наши позиции разглядит. А коли у немцев минометы есть, они головы поднять не дадут. Но выбора не было. Я – лишь командир отделения, на армейском жаргоне – «комод». Где приказали, там и должен стоять.

Начали окапываться. Для пехотинца главное – зарыться поглубже, тогда и пуля вражеская поверху пролетит, и от бомбежки окопчик спасет. И сколько пехотинцу той землицы перекидать-перелопатить за войну пришлось, ни один бульдозер не осилит, сломается. Вот и зарывались.

К вечеру вполне приличные окопы вышли. Уже в сумерках пришел комвзвода, оглядел окопы и остался доволен:

– Молодец, основательно окопался.

– Гранат бы нам, товарищ лейтенант.

– Знаю, да где их взять? У пулеметчиков, что за нами, патронов – на полчаса боя.

М-да, хреновато. Готовились к войне, разные общества создавали, вроде «Осоавиахима», на значки ГТО нормы сдавали, а грянула война – не готовы оказались. Как у наших коммунальщиков – зима пришла неожиданно.

– Действуй по обстановке, держись. Если что – я рядом с пулеметчиками буду, на высотке. Оттуда весь взвод виден.

Утром, едва рассвело, на холм выскочил мотоцикл с коляской. Пулеметчики с пригорка дали из «максима» короткую очередь, но мотоциклист крутанулся и невредимым скрылся за холмом. Похоже, разведка, значит, вскоре надо ждать подхода основных сил.

И немцы не заставили себя ждать.

На пригорок выехали две бронемашины и начали интенсивную стрельбу из пулеметов. А затем из-за холма пехота появилась – две густые цепи. Спустились в долину и – давай от живота из автоматов поливать. Далековато еще для авто-

матного боя, но немцы патронов не жалели. Выпустит автоматчик магазин, достанет из-за голенища широкого новый и снова огонь ведет. Жутковато: пули над головой свистят, в бруствер окопа шлепаются, вздымая фонтанчики пыли.

– Приготовиться к отражению атаки, – скомандовал я.

Защелкали затворы винтовок. С позиций соседних отделений захлопали выстрелы. Эх, рановато вы, ребята, чего попусту патроны жечь? Пусть поближе подойдут.

Вот уже различимы лица. Сто пятьдесят метров, сто… Пора, иначе сомнут.

– Огонь!

И сам стал стрелять скупыми – по три-четыре выстрела – очередями.

У немцев появились потери, но это их не останавливало.

Вот какой-то немец, похоже, унтер, с нашивками на рукаве, руками машет и что-то кричит. Я прицелился, дал очередь. Унтер упал. Надо выбирать офицеров или фельдфебелей. Только издалека погон не видно. Стоп! У рядовых – автоматы или винтовки. Стало быть, надо выцеливать тех, у кого в руках пистолеты. Вот бежит такой, в правой руке пистолет поблескивает. Я прицелился, дал очередь! Готов!

А немцы все ближе и ближе.

От окопов соседнего отделения раздалась команда:

– Примкнуть штыки!

Черт! В штыковую атаку «комод» собрался свое отделение вести – выкосят ведь! Я же продолжал вести огонь из автомата. Получалось удачно, по крайней мере, попадания видел.

От соседей из окопов выскочил командир отделения:

– За Родину, за Сталина, в атаку – вперед!

Из окопов выскочили бойцы и рванули вперед, держа перед собой винтовки с примкнутыми штыками. Теперь хочешь не хочешь – надо поддержать взвод, тем более что и третье отделение тоже поднялось в атаку.

Я, подтянувшись на руках, выскочил на бруствер:

– Отделение! В атаку! За мной!

И сам ринулся вперед.

А до немцев – всего полсотни метров. Многие из них, расстреляв все патроны, на ходу меняли магазины. Если не успеем добежать – выкосят.

Я дал от живота очередь перед собой. Рядом – слева и справа – бежали бойцы.

– Ура!

Только уж больно жиденько получилось.

Сошлись! Крики, стоны, звуки ударов, русская и немецкая ругань. На меня набежал здоровенный откормленный веснушчатый немец. Взмахнул автоматом, пытаясь ударить прикладом. Я подставил свой. Хрясь! Приклад от сильного удара переломился по шейке. Немец отбросил свой – без магазина, как я успел заметить – и навалился на меня. Вернее, попытался. Не тут-то было! Не зря же в училище нам преподавали боевое самбо.

Я присел под его руками, ударил кулаком ему в пах, рванул за ногу и, когда он запрокинулся на спину, каблуком сапога ударил по шее – по кадыку. Немец обмяк. А на меня уже второй летит, держа в руке штык. У немцев он плоский, им можно резать и колоть. У наших же трехлинеек он подобен стилету: четырехгранное лезвие позволяет наносить только колющие удары.

В последний момент, когда немец уже выбрасывал руку со штыком вперед, я уклонился вправо, схватился обеими руками за его правую руку, резко крутанул вокруг себя, подсек ногу, а руку со штыком вывернул и всадил его же штык ему в шею. Обернулся на истошный крик:

– Помоги!

Долговязый немец сидел на нашем бойце и бил его по лицу кулачищами.

Я выдернул скользкий от крови немецкий штык, в два прыжка подлетел к немцу и всадил этот штык ему в спину, под левую лопатку. Немец обмяк, стал заваливаться набок. Я столкнул его в сторону и помог подняться бойцу. Тот был испуган, на его разбитое лицо было страшно смотреть – сплошное кровавое месиво.

Не выдержав штыкового удара, немцы побежали.

– Всем подобрать оружие – и в окопы! – заорал я.

Перед окопами оставались только наши бойцы. Бронемашины немецкие, как и наш «максим», не стреляли – боялись своих задеть. Но я знал: как только убегающие немцы отдалятся немного от нас, бронемашины возобновят обстрел.

Я поднял свой автомат со сломанной ложей, подобрал немецкий автомат, сорвал с убитого немца подсумок с магазинами и – бегом в свой окоп. Бойцы – за мной.

Увы, но добежать и укрыться удалось не всем. Видя, что цель вот-вот скроется, немецкие пулеметчики открыли по нам огонь. Пули густо шлепались по брустверу и земле рядом с окопами. Но землица родная – окопчик – защищали надежно. Эх, гранатомет бы сюда или, что более реально, проти-

вотанковое ружье. Мы бы живо заставили пулеметы бронемашин замолчать.

Пока шел обстрел, я рассматривал немецкий автомат. И дело было даже не в любопытстве. Ложа автомата – моего «ППД» – была сломана, а в диске оставалось всего два патрона. Ей богу, ситуация – только застрелиться. Вот и приходилось осваивать трофей, чтобы не остаться совершенно безоружным.

Я нажал кнопку, отсоединил магазин – почти полон. Попробовал сложить и разложить приклад, передернуть затвор. Все вроде бы понятно.

Стрельба внезапно, как по команде, смолкла. И тут немцы меня удивили. Такого ни до, ни после я не видел никогда.

От леска вышли двое немцев – без оружия. Один размахивал веткой с белым флажком и красным крестом. Сначала у меня мелькнула нелепая мысль – в плен сдаться хотят? Тогда зачем красный крест? Да ведь это же санитары! Мне стало интересно, и я высунулся из окопа.

С нашей стороны выстрелов не было.

Немцы боязливо дошли до первого раненого, взяли его за ноги, под мышки и понесли в лес.

– Не стрелять! – раздался сзади окрик лейтенанта.

Санитары снова вышли из леса – на этот раз уже более

смело и подобрали второго раненого. Да что же это делается? Мы что, хуже немцев?

Я вылез из окопа, оставив там автомат.

– Савельев, оставь винтовку, иди со мной!

Из соседнего окопа выбрался молодой красноармеец.

Мы пошли к месту рукопашной. Было боязно, по спине потекли струйки пота. Сердце стучало, губы пересохли.

Мы начали осматривать своих. Один убитый, второй… А вот этот боец еще дышит. Мы подхватили его и потащили в свои окопы. Немцы не стреляли. Поглядев на немецкие окопы, мы сделали еще две ходки. Потом нас сменила другая пара – из другого отделения. Я же сидел в окопчике, переосмысливая увиденное.

Как совместить недавнюю рукопашную, когда только что не зубами рвали горло врагу, и одновременный с обеих сторон вынос раненых с поля боя? Причем первый шаг сделали немцы. Командир у них идейный, чтящий Женевскую конвенцию, или сами санитары выказали инициативу, проявив милосердие к раненым товарищам, истекающим кровью на русской земле?

Раненых с обеих сторон унесли. Над полем боя установилась недолгая тишина.

А через час, когда немилосердно палившее весь день солнце покатилось к горизонту, немцы обстреляли наши позиции из минометов. Видимо, минометы стояли сразу за холмом, потому что были слышны хлопки выстрелов. Мины небольшого калибра, по всей видимости, ротного миномета, падали вокруг окопов. Все заволокло пылью и дымом. Но особого ущерба они нам не нанесли – отвесно падающие мины опасны при прямом попадании в окоп, а немцы стреляли неточно. Так что это – не гаубичный огонь осколочно-фугасными снарядами крупного калибра.

И в завершение гитлеровцы стали вещать из установленного в лесу динамика: «Воины Красной Армии! Сдавайтесь! В плену непобедимой германской армии вас будут сытно кормить…» И все в таком же духе. Сдаваться призывал явно немец – его выдавал сильный акцент.

Брехня, знаем мы, что такое немецкий концлагерь. Единственное, что зацепило, так это сообщение, что «доблестные германские войска окружили в районе Вязьмы крупные советские соединения». Вот это могло быть правдой. Как-то нехорошо на душе стало, Вязьма-то – вот она, рядом совсем, в полсотне километров.

До сумерек немцы атак больше не предпринимали, а ночью – известное дело, немцы не воюют. Орднунг – порядок, стало быть; ночью спать надо.

Когда стемнело, я пошел к командиру взвода.

– Живой, невредимый? – обрадовался взводный. – Молодец! Слушай, ты чего пошел за ранеными?

– Так немцы же своих выносят, а мы чем хуже?

– Они – империалисты.

– А милосердие? А сострадание к раненым?

– Ты где нахватался таких поповских слов? Комсомолец?

– Нет.

– И не член партии?

– Нет.

– Плохо. А вообще, хоть и есть в тебе поповская червоточина, коли надумаешь в партию вступить, рекомендацию я тебе дам. Видел в бинокль, как ты в рукопашную шел.

– Спасибо, – только и смог я вымолвить. Здорово же ему коммунисты мозги промыли, если обычное человеческое сострадание и желание помочь своим же раненым товарищам он расценивает как поповское мракобесие. То ли атеист упер-

тый, то ли действительно не придает этому значения. Наверное, из тех, кто перед войной грозили врага шапками закидать.

– Потери большие?

– Троих бойцов потерял.

– Терпимо. Попозже подносчиков боеприпасов пришлю и старшину с сухим пайком. Горячего не будет – кухню при бомбежке разбило.

Я откозырял и уже повернулся было уходить, как лейтенант остановил меня:

– Ты чего германский трофей носишь?

Автомат немецкий у меня сзади висел, потому комвзвода его сразу и не увидел.

– Свой в рукопашной сломал – приклад разлетелся. В мастерскую бы его.

– Подбери винтовку убитого, а автомат выброси. Ты тем самым перед бойцами пропаганду ведешь, что германское оружие лучше нашего.

– Да брось ты, лейтенант, – не удержался я, – обороняться-то надо, а из автомата сподручнее.

– Разговорчики! Какое-то нутро у тебя… – лейтенант выписал в воздухе кистью, подбирая подходящее слово… – конформистское.

Хм, вот уж никогда не думал.

– Ладно, иди.

Я пополз к окопам. Обошел своих бойцов, подбодрил, как мог, пообещал, что скоро патроны доставят и сухпайки подбросят. Конечно, паек этот – название одно. Фактически – только ржаные сухари, иногда с гороховым концентратом в прессованной пачке. Его же варить надо, а разве на передовой это возможно?

Лейтенант слово сдержал. Уже ночью нам притащили ящик винтовочных патронов, вещмешок сухарей и несколько селедок. То, что соленое, не страшно – ручей рядом.

Мы набили животы и распределили патроны. Я свернулся в окопе калачиком. Коротковат окопчик, ноги не вытянешь, – и незаметно уснул. А к утру продрог. Невелик ручеек, а сыростью от него тянет, как от реки.

Светало. Нацепив на ствол автомата каску, я приподнял ее над бруствером и покачал из стороны в сторону. Никто не купился на обманку, не выстрелил. Неужто немцы еще не проснулись?

Я по-пластунски сползал к ручью, умылся, попил воды.

Осмотрел со стороны наши позиции. Проснулись уже бойцы – то голова мелькнет над окопом, то дымок от махорки повиснет сизым облачком, кто по нужде в кусты отойдет. А со стороны немцев – тишина. Не то что выстрелов – разговоров, лязга оружия – ничего не слышно. Странно! Отошли или обошли? Оказаться в окружении мне совсем не хотелось.

От ручейка в немецкую сторону вела небольшая, поросшая травой ложбинка. Скорее всего ее промыло по весне вешними водами, таявшим снегом. Я опустился в нее и пополз. Автомат мешал – цеплялся за все, но и бросить его нельзя.

Метров через двести я подобрался к опушке леса и, лежа в ложбине, прислушался. Птицы щебечут, листва шелестит, а звуков, выдающих присутствие человека, что-то не слышно.

Я приподнялся и оглядел опушку – никого. Пригнувшись, метнулся в лес, к немецким позициям. Окурки сигарет, пустые консервные банки, россыпи стреляных гильз. И – ни одного немца.

Я перекинул автомат со спины на живот и прошелся по лесу. Пусто!

Вышел из леса и, уже не таясь, направился к своим. Из наших окопов поднялись головы, высунулись стволы винтовок.

– Спокойно, свой! – крикнул я. Не хватало только, чтобы спросонья кто-нибудь выстрелил.

Дошел до окопов, а тут уже лейтенант. Лицо белое от бешенства, пистолетом размахивает:

– Ты… ты… Сдаться хотел? Да я тебя…

– Охолонись, лейтенант! Где ты немцев видишь? Нет их в лесу ни одного – ушли.

– Куда? – опешил лейтенант.

– Мне не доложили, а только нет там никого.

Лейтенант сунул «ТТ» в кобуру и ткнул пальцем в двух

красноармейцев:

– Ты и ты! Сходите на холм, проверьте – только осторожно.

Бойцы взяли винтовки на изготовку и пошли через лощину. Все с любопытством и тревогой наблюдали за ними.

С холма один из бойцов помахал рукой.

Лейтенант уселся на бруствер, свесил ноги в окопчик. Лицо его было озадаченным.

– Где же они могут быть? И с батальоном связи нет.

Чувствовалось, что он растерян и не знает, что предпринять.

Однако странная, загадочная ситуация с внезапно исчезнувшими немцами разъяснилась быстро.

Из-за поворота дороги показалась колонна людей – наших, гражданских: дети, женщины, старики. Вначале все приняли их за беженцев, бредущих с обжитых мест от войны. Однако же и лейтенант, и я узрели – за спинами людей поблескивали каски немецких пехотинцев. Вот суки! Собрали из окрестных деревень мирных жителей и гонят перед собой, прикрываясь ими. Ход поистине изуверский!

Сразу в голове всплыло вчерашнее происшествие с санитарами. Немецкий командир не только своих раненых вытащил с поля боя – он еще и нас проверил. И когда мы не стали стрелять по санитарам, позволив им вынести раненых, он, видимо, решил, что нащупал нашу болевую точку. Уж по своим-то, гражданским и беззащитным, мы тем более стрелять не будем. Умен он и хитер! В этом ему не откажешь!

– Приготовиться к стрельбе! – закричал лейтенант. И тут же: – Отставить!

– Лейтенант! Прикажи бойцам – отойти к опушке и занять оборону там. Немцы вперед пойдут, и тогда «максим» им в тыл ударит, где гражданских нет.

– Я и сам так подумал, – подхватил мою идею комвзвода. – Отводи бойцов, я – к пулеметчикам.

И лейтенант, пригибаясь, побежал к позициям пулеметчиков.

Я передал бойцам приказ взводного, и они стали перебегать через лощину и подниматься к лесу.

Меж тем немцы стали подгонять жителей прикладами автоматов и сами ускорили шаг. Вот они миновали ручей, пошли по лощине. И в тот момент, когда фашисты оказались спиной к «максиму», пулеметчик открыл огонь. Не ожидавшие удара с тыла немцы опешили, но было поздно. Один за другим падали убитые и раненые.

Деревенские при первых же звуках стрельбы запаниковали и кинулись врассыпную, открыв нам немецких пехотинцев. Мы тут же поддержали пулеметчика. Однако прицельно стрелять было сложно – мешали деревенские. Охваченные страхом, они метались близ дороги, пытаясь хоть как-то укрыться от пуль. А «максим» не унимался – бил короткими и точными очередями.

Дрогнули немцы, побежали. Да и как тут устоять, когда

потери столь велики! Задумал коварный командир устроить нам каверзу, а вместе со своими солдатами сам в ловушку попал.

Понесли потери и деревенские жители. Немцы стреляли по нашим позициям, ничуть не заботясь о попавших под обстрел мирных жителях.

Наш взвод отделался незначительным ущербом – несколькими ранеными. Одно было плохо – наша разведка не сработала, как полагается. По принципу «баба с воза – кобыле легче». Ну, ушли вчера немцы с позиций – так это их дело. А куда ушли? «На войне не должно быть непонятых и необъясненных действий противника», – такой вывод сделал я для себя.

Подошел лейтенант. Он был в хорошем настроении, улыбался.

– Дали мы немцам жару! Молодец, «комод», вовремя сообразил отойти из окопов на бывшие немецкие позиции. Вот что значит – фронтовой опыт. Не зря финскую прошел. Что дальше делать думаешь?

– Перво-наперво, оружие трофейное собрать, думаю – пригодится. Во-вторых, со штабом батальона связаться надо, обстановку выяснить и о нашем положении доложить.

– Я уже послал связного, жду его возвращения.

– А еще бы разведчика послать, узнать, где сейчас немцы.

– Кого посылать-то? Из взвода половина осталась, да и то новобранцы, из запаса призванные. Пусть у комбата голова болит.

Взводный распорядился, и красноармейцы прошлись по полю боя, подбирая оружие и патроны. Набрали много – один из окопов полностью трофеями завалили.

А у меня на сердце было неспокойно – не верилось, что немцы ушли насовсем. Не для того они на нас напали. Вероятно, опять какую-то пакость придумывают. Вояки они умелые, сильные, умные и, как мы только что убедились, коварные. И вооружение у них на высоте, и применяют его они умело. А главное – связь! Без четкой связи об успешном управлении полком в бою и говорить не приходится. Она есть у всех подразделений. Любой взводный может связаться хоть с командиром роты, хоть с командиром полка. Комбат их, зная частоту радиосвязи, может вызвать помощь артиллерии, танков, авиации. Мы к такому уровню управления войсками придем только в 1943 году, набив немало шишек и заплатив за это огромными людскими потерями. И еще: каждый немец-

кий офицер на своем месте мог самостоятельно принимать решения о тактике ведения боя.

У нас же было иначе. Обескровленное репрессиями 1937–1938 годов, командование РККА панически боялось самостоятельности в принятии решений – начиная с командира взвода и заканчивая командующими армиями. Потому как даже правильно принятое, но не одобренное вышестоящим командованием решение могло привести к отстранению от должности и в лучшем случае – отправке в лагерь. Но в первые месяцы войны решение у особых отделов было чаще всего – расстрел. В начале войны командиры практически всех уровней оказались дезорганизованы – приказов сверху нет, сведений от нижестоящих командиров о положении на позициях нет, поскольку отсутствовала оперативная связь. И при всем при том каждый рядовой или командир на своем месте проявляли чудеса героизма, обороняясь часто до последнего патрона.

Мои худшие предположения подтвердились. Нет, немцы нас не оставили. Спустя полчаса послышался свист мин. Один разрыв, другой – пока пристрелочные. Бойцы успели укрыться в окопах. А дальше – массированный минометный обстрел. И без того обескровленный взвод нес потери.

Когда обстрел закончился и я отплевался от пыли и рукавом протер глаза, то подполз к командиру взвода:

– Лейтенант! Давай позиции менять – надо уходить на опушку леса и пулемет туда же перенести. Немцы на открытом месте всех перебьют.

– У меня приказ был – здесь стоять, перед ручьем!

– Людей потеряешь – приказ не выполнишь.

Лейтенант насупился:

– Колесников, иди в свой окоп!

Я по-пластунски подполз к окопу, где лежало трофейное оружие, набрал магазинов с патронами к немецкому автомату, даже три гранаты нашел – смешные, с длинными деревянными ручками, похожие на колотушки. Ну что ж, коли приказано, будем стоять до последнего.

Показалась немецкая цепь. Зря лейтенант не разрешил поменять позицию – немцы уже знали наше расположение.

– Огонь! – скомандовал лейтенант и сам стал стрелять из автомата короткими очередями. Захлопали редкие винтовочные выстрелы.

Я стрелял по наступающим длинными очередями, не экономя патронов. К тому же, подпустив немецкую пехоту по-

ближе, вступил в бой «максим» на пригорке. Немцы, оставив в ложбине много убитых и раненых, отошли.

– Ну вот, – довольно улыбаясь, сказал лейтенант, – а ты говорил – менять позиции. Отбились же!

Однако радость наша была недолгой. Из-за леса вынырнули два «мессера» и сразу же сбросили по две бомбы на позиции пулеметчиков, потом из пушек и пулеметов стали поливать наши окопы. Они делали заход за заходом и ушли, опустошив боекомплект.

Когда стих гул моторов и исчезли ненавистные силуэты немецких истребителей, я выглянул из окопа. На наших позициях – никакого движения.

– Эй, славяне! Есть кто живой?

Никакого отклика. Тишина.

Я прополз вдоль окопов. Одни убитые, в том числе и лейтенант. Эх, говорил же я тебе – менять позицию надо!

Пригнувшись, я метнулся на холм, к пулеметному гнезду. Бомба угодила точно в окоп. Все три пулеметчика были убиты, сам пулемет изрешечен осколками, с кожуха ствола текла вода. По спине пробежали мурашки – опять остался один!

Бегом я спустился с холма к погибшему лейтенанту, схватил его командирскую сумку. В ней карта, я сам видел – хоть сориентироваться можно. Рассовал по карманам магазины с патронами и – бегом в лес. Медлить нельзя. Немцы долго ждать не будут, после налета атаку наверняка повторят.

В лесу уселся на поваленном дереве и стал изучать карту. Вот наши позиции, слегка отмеченные карандашом, а тут, похоже, позиции батальона. Я сориентировался по сторонам света. Мне – на север.

Шел осторожничая, периодически останавливаясь и прислушиваясь. Немцы – они ведь сейчас в основном вдоль дорог прут, все на технике – танках, грузовиках, бронемашинах, мотоциклах, потому их сначала слышно, а потом – видно.

Горько было за страну. Стремились стать самой сильной, самой развитой державой мира, поднять промышленность, заводы строили, деревни голодом морили, продавая зерно за рубеж в обмен на станки. И где сейчас вся эта техника? Почему наш солдат пешком и с винтовкой, а не с автоматом и на мотоцикле, как немец?

В училище, да и позже – на учениях в полку – нам вбивали догму: танки – главная сила сухопутных войск. Ими, как бронированным кулаком, проламывают оборону противника. Меня так готовили воевать – группой танков обрушиться

на врага. А что я вижу? Наступают немцы, проламывая нашу оборону танками. Все с точностью «до наоборот». Когда я читал историю, смотрел документальные фильмы, война представлялась несколько иной. Тяжелой – да, кровавой – да, но не такой горькой.

Я упорно шел вперед – к месту, где располагался наш батальон, периодически заглядывая в карту. С остановками путь мой был нескор, да и уставал я быстро. Попытался вспомнить: когда я последний раз ел? Выходило – еще позавчера ночью.

Часа через три-четыре пути я вышел на позиции батальона, отмеченные на карте. То, что это именно те позиции были, я не ошибся, только батальона не было. Вокруг – трупы, разбитые ящики, сгоревшие машины. И все подавлено, изрыто танковыми гусеницами. Говорил же мне тогда капитан-комбат, что из тяжелого вооружения в батальоне – только пулеметы и минометы. А ими от танков не оборонишься.

Я пытался представить себе последний бой батальона. Да, тяжкая доля досталась парням. И запах вокруг тяжелый стоит – трупный. Видимо, батальон принял бой еще вчера.

Стараясь быть как можно более незаметным, я прошел через позиции. Увидел писаря Твердохлебова, что оформлял в палатке наши бумаги. Поперек его груди – рваная отметина от автоматной очереди. Недалеко от него лежал смуглый узкоглазый боец – не то казах, не то якут, сжимавший в мертвых руках снайперскую винтовку «СВТ». Я уж было мимо прошел, да остановился – не смог бросить такое богатство. Вернулся, вынул из окоченевших рук винтовку, снял патронташ с патронами. Конечно, по-человечески – похоронить бы бойцов надо. Но их не одна сотня, я же – один. А задача воина – в первую очередь нещадно убивать врагов. И потом, немцы обычно сгоняли жителей окрестных сел для братских захоронений на поле боя. Так что простите, ребята, но мне надо дальше идти.

Идти стало тяжелее – винтовка и патроны отнимали силы, а их у меня и без того было немного. И бросить оружие было жалко, и нести нелегко. Автомат немецкий для ближнего боя – на 100–200 метров – хорош, а винтовка – для точного выстрела на 300–500–800 метров. Как дилемма для буриданова осла… Решил нести, пока есть силы и насколько хватит терпения.

К вечеру добрел до деревни. Она была изб в десять-две-

надцать, а люди были только в одной избе – глубокий старик со старухой.

Попросил я у них поесть. Посмотрел дед на меня из-под кустистых бровей:

– А где ж твой полк? Почему тебя Сталин не кормит?

Спорить с ним или объясняться не было ни сил, ни желания. Я повернулся, чтобы уйти, но бабка остановила меня:

– Подожди, сынок. Не со зла он. Понять не может, что происходит, сумлевается, что наши бить немчуров начнут – все бегут да бегут. Я тебе сейчас соберу чего-нито.

Бабка пошла в избу. Дед скрутил самокрутку, затянулся, зашелся в кашле.

– Где же танки наши, где соколы сталинские? Вот объясни мне, почему который день мимо деревни красноармейцы драпают, а в небе самолеты только немецкие? Чего молчишь? Не знаешь или сказать не хочешь? Коли это хитрость такая военная, так вы бы людям заранее сказали, чтобы мы, значит, ушли. Чего нам под немцами мучиться? И-э-эх! – махнул рукой дед, насупившись.

Я стоял молча, и мне было горько и стыдно. Не имея возможности что-то изменить в цепи происходящих событий, я бежал на восток вместе со всеми. Что я мог сказать деду? Но с другой стороны – сейчас он был для меня олицетворением всего русского народа, испытывал настоящее горе, и видеть эту трагедию было страшнее, чем испытывать мучающий меня не первый день голод.

Не в силах держаться на ногах, я присел на траву рядом со стариком:

– Как зовут тебя, батя?

– Трофимычем на селе кличут, – дед звучно сплюнул в траву. – Ну и что? Сказать что-то хочешь? Скажи уж, будь так ласков – утешь старика!

– Ты прости нас, отец, что не смогли защитить – не суди очень уж строго. Много причин сейчас есть у Красной Армии для бегства. И еще будем бежать, много городов отдадим. У Москвы остановимся. В декабре сорок первого дадим Гитлеру под Москвой настоящий бой. И назад погоним!

Старик первый раз за весь наш разговор поднял на меня бледно-голубые, словно выцветшие на солнце за долгую жизнь глаза:

– Неуж? А дальше?

– А дальше Сталинград будет, триста тысяч немцев в

плен возьмем – вместе с самим фельдмаршалом по фамилии Паулюс.

У старика, выдавая душевное волнение, чуть заметно начали дрожать руки:

– Ты говори, сынок, говори… Дальше! Что дальше-то будет?

– А дальше погоним мы их, отец! Крепко погоним! И будем гнать взашей до самой Германии, чтобы они и внукам своим заказали к нам с мечом приходить… С двух сторон зверя окружим – с запада американцы с англичанами помогать начнут.

Старик, не мигая, недоверчиво смотрел на меня:

– Неуж и взаправду и американы пойдут войной на Гитлера?

– Пойдут, отец. А потом в Берлин придем и знамя красное поднимем над их главным логовом – они его Рейхстагом называют. Сдадутся немцы, капитуляцию подпишут. Вот тогда война и закончится!

– Победим мы их, значит? – В голосе Трофимыча проступила надежда, в глазах стояли слезы.

– Победим, отец.

– Да когда же это будет-то?

– Не скоро, отец. В мае сорок пятого года это будет – девятого мая. Запомни эту дату, батя. Желаю тебе, чтобы ты встретил ее и вместе со всеми порадовался нашей Победе. Дорогой ценой она нам достанется, очень дорогой… Ты ведь и сам воевал, Трофимыч?

– А то как же! В первую империалистическую с немцами воевал, да еще в гражданскую. Спасибо тебе, сынок, – утешил старика, а то под немцем помирать страсть как не хотелось. В своей, русской земле лежать хочу и чтобы чужой сапог ее не топтал. Только откуда ты все это знаешь?

– Да уж знаю, отец. И поверь мне – все именно так и будет.

Вышла бабка, вынесла узелок, сунула в руки.

– В избе бы покормила тебя, сынок, да немцы давеча были на мотоциклах. Как бы снова не появились да врасплох не застали. Стрельнут ведь, окаянные, как есть с дедом стрельнут – с них станется.

Я принял из ее рук узелок с едой.

– Храни тебя Господь! – Бабка перекрестила меня.

– И на том спасибо!

– Вот боец говорит: погонят они еще немцев, с силой

соберутся и погонят обратно! – с гордостью сказал старик бабке.

– А про нас как же, помнит Иосиф Виссарионыч? – Бабка уголком платка вытерла слезящиеся уголки глаз. – Ты же посмотри, что они наделали, ироды окаянные! – сокрушалась старушка.

– Помнит, мать, помнит! – Я погладил ее по плечу. – Всем сейчас трудно, и ему тоже. Заводы на Урал вывезти надо, оружие создавать там будем – танки собирать, снаряды точить. Страна наша большая, все сразу охватить нельзя.

Старик нахмурил седые брови:

– Бабьего ли это ума дело? Не видишь, что ли, Лукерья, воины говорят, момент политический обсуждают! Иди, бабка, иди, своими делами занимайся!

Я повернулся к старику:

– Прощай, Трофимыч! И прости нас всех еще раз!

– И ты прощевай! Воюй, сынок, бей ворога без жалости! – напутствовал меня старик.

Уходя, я оглянулся. Трофимыч стоял, опираясь на клюку и задумчиво глядя мне вслед – худой, длинный. Что он в те минуты думал обо мне – простой русский старик, коих у нас на Руси тысячи, для меня навсегда останется тайной.

Отойдя в лес, в самую чащу, я устроился на пеньке и развернул узелок. При виде краюхи хлеба, вареной картошки и лука аж скулы свело и руки затряслись. А еще в узелке была пол-литровая бутылка из-под водки, заткнутая кукурузной кочерыжкой, – с молоком. Клянусь, ничего вкуснее я отродясь не ел.

Аккуратно, не уронив ни крошки, я съел все. Эх, про соль только бабка забыла, но и на том спасибо. Запил все молочком, и жизнь сразу показалась не такой мрачной.

Ну, теперь пора и винтовку посмотреть – все-таки чужое оружие, да и не держал я никогда «СВТ» в руках. Из винтовки «СВД» – снайперской, Драгунова – стрелял в училище и позже – в армии. Но на этой оптический прицел попроще – «ПСО», четырехкратный.

Я разобрал винтовку, осмотрел. Она нуждалась в чистке. Шомпол-то на винтовке есть, да вот еще маслица бы. В прикладе нашелся и ершик, и пенал с маслом. Надо же, удобно. На «АКСу», что у нас в танках были, приклад откидной, и там «ЗИПов» не было.

Я вычистил винтовку, заодно и с устройством ознакомил-

ся. Не бог весть что – пушка посложнее будет. Смазал все части, погонял затвор вхолостую. Мягенько работает! Присоединил магазин. Тяжело столько железа таскать – винтовка с автоматом и запасом патронов килограммов на десять потянет. Однако взялся за гуж – не говори, что не дюж. Бросить не могу – оружие все-таки, но и нести его выше моих сил.

Я отдохнул с часик, взгромоздил на себя оба ствола – и снова вперед, через лес. Тут только медведям и ходить, немцы сюда точно не сунутся. Блицкриг по России – это не по европейским лесам ходить. Их леса прибранные – лучше, чем наши парки. Каждое дерево пронумеровано, и все по линеечке стоят. Зато и спрятаться в них невозможно.

Лес быстро закончился, дальше пошел кустарник низкорослый. Я остановился: нельзя неосмотрительно переть вперед, как лосю. Так я прошел еще метров триста и остановился, насторожившись. Впереди, метрах в пятистах, – редкая стрельба. Как-то лениво постреливают.

Я опустился на землю и по-пластунски пополз вперед.

Метров через двести кустарник закончился, а выходить на открытое место я не стал. Стянул с плеча винтовку и через оптику стал наблюдать.

Вот немцы – у минометов бегают. А куда стреляют – разрывов не видно. И так у меня руки зачесались! Я передернул затвор, выбрал командира расчета, что рукой отмашку давал, прицелился… Уже было на спусковой крючок нажать хотел, да решил дождаться, когда миномет выстрелит. Тогда звука моего выстрела никто не услышит.

По своему армейскому опыту знаю, каково приходится расчету орудия при выстреле. Был я на учениях рядом с минометчиками. Когда звучит команда «выстрел», расчет рты открывает, чтобы барабанные перепонки не полопались. И все равно после выстрела секунду-две все глухие, только звон в ушах.

Дождался. Командир рукой махнул, заряжающий опустил в ствол миномета мину. Я перенес прицел на командира и стал медленно давить на спуск. Звук минометного выстрела совпал с моим. Винтовка дернулась в руке, а немец нелепо взмахнул руками и повалился.

Солдаты расчета не поняли сначала, что произошло, и кинулись к командиру. Потом, обнаружив у него пулевую рану, они залегли у миномета, заняв круговую оборону.

Однако соревноваться с минометом мне не под силу. Если

выстрелю еще раз, меня обнаружат. Тогда закидают минами, миномет на позиции развернуть – минутное дело. Задом отполз потихоньку, по кустарнику – в лес. И – бегом в сторону. Я теперь один и даже отделению автоматчиков отпор дать не смогу.

Я пробежал минут пятнадцать и остановился, чтобы перевести дыхание. И вдруг:

– Брось оружие! – раздалось за спиной.

Вот что значит – бежать, когда нет возможности осмотреться, прислушаться.

Я медленно снял с плеча винтовку, наклонился и бережно положил ее на землю. Жаль швырять – оптику на прицеле запросто повредить можно. Ремень автомата стянул через голов у, автомат бросил на землю.

– Повернись – только медленно.

Я повернулся. Метрах в трех от меня, сзади, лежал на земле обросший щетиной и перебинтованный командир. Рядом с ним сидел красноармеец, целившийся в меня из винтовки.

– Я свой, русский.

– Документы покажи, – прохрипел раненый.

Я достал из кармана красноармейскую книжку и отдал бойцу, который передал ее раненому. Тот прочитал, вернул бойцу, он – мне.

– Где твоя часть?

Я выматерился:

– Там же, где и твоя, наверное. Разбита. От батальона я один живой остался, вот к своим пробираюсь.

Похоже, мой мат успокоил их больше, чем документы.

– Покушать есть чего-нибудь?

Я развел руками.

– У тебя карта в планшете?

Я кивнул, подсел к командиру, открыл планшет и достал карту.

– Как думаешь, мы где?

Я попытался сориентироваться, потом ткнул пальцем:

– По-моему, здесь.

Командир, на петлицах которого было три шпалы, закатил глаза и захрипел.

– Жалко полковника, сил нет, – тихо сказал красноармеец. – Второй день я здесь с ним сижу. Как ранили его – тащил на себе, сколько мог, да уже невмочь, тяжел он больно.

Я дотронулся до груди командира. Что-то уж под гимна-

стеркой больно мягко, ребер не прощупать. Красноармеец насупился:

– Убери руку!

– Да ты чего? Я же только посмотреть хотел – он не умер, часом?

– Дышит еще, это не первый раз.

Минут через пятнадцать полковник пришел в себя.

– Нести сможете? – обвел он нас измученным взглядом.

– Попробуем. Только надо что-то вроде волокуши смастерить.

У бойца на поясе висела в чехле финка. Мы срезали две толстые жерди, очистили от сучков и просунули жерди в рукава шинели бойца, до того висевшую скаткой через плечо. Осторожно перенесли полковника.

– Ладно, я первый тащу, – предложил я.

Подобрал свое оружие, перекинул ремни через плечо. Взялся за жерди, приподнял и потащил. Тяжел полковник, а с виду – вроде щуплый.

Жерди наезжали на кочки, корни деревьев. Полковник лишь зубами скрипел, когда сильно трясло.

– Крепись… командир… – обливаясь потом, хрипел я. – Вот дотащим тебя до… своих… в госпиталь определим.

Я замолк. Тащить и говорить одновременно было совсем невмочь.

Через километр я совсем выдохся. Опустил волокушу и повернулся к красноармейцу, шагавшему рядом:

– Теперь ты.

Боец взялся за жерди и потащил. Я шагал рядом. Потом обогнал:

– Иди за мной. На немцев, ежели нарвемся, я задержу – у меня автомат.

Боец лишь кивнул. На висках и шее его вздулись жилы.

Я оторвался метров на пятьдесят, передвинул МР-40 на живот.

Прошли мы совсем немного – метров пятьсот, когда красноармеец опустил волокушу.

– Все, не могу больше! – В изнеможении он рухнул на землю.

– Ну хорошо, давай передохнем. Потом я потащу.

Мы полежали на земле. Когда боец отдышался, я взялся за жерди:

– Иди впереди.

Я шел и шел, упираясь, как бык. И только когда почув-

ствовал, что все – сейчас упаду, опустил жерди волокуши на землю. Боец без сил свалился рядом.

– Тебя как звать?

– Санькой.

– А меня – Петром.

С языка чуть не сорвалось – Сергеем. Но документы-то были на деда, на Петра.

Полежали, отдышались. Теперь тащить раненого наступила очередь бойца. Он подошел к волокуше и всмотрелся в лицо полковника.

– Слышь, Петр, по-моему, он не дышит.

Я подошел к раненому. Глаза его были закрыты, грудь не вздымалась.

– Зеркальце есть?

Санька покачал головой:

– Откуда? Что я – баба, что ли?

Я расстегнул гимнастерку полковника – хотел послушать сердце. В глаза полыхнуло ярким кумачом.

– У него что, знамя, что ли?

– Оно! Знамя полка. Из окружения выходили, он вокруг себя его и обмотал. Он что, вправду умер?

– Да погоди ты!

Я завернул на полковнике гимнастерку, приподнял тело и размотал знамя.

– Держи.

Санька принял бесценный груз.

Я приник к груди раненого, вслушался. Нет, не бьется сердце – тишина.

– Сань, похоже, умер твой полковник.

– Не может быть! – вскрикнул боец.

– Сам посмотри.

– Я мертвых боюсь.

Я полез в нагрудные карманы гимнастерки полковника, достал документы и положил себе в карман.

– Ты чего? – опешил боец.

– Дурак, знамя и документы погибшего своим передать надо. А полковника схоронить.

– Так бы и сказал, а дураком чего обзываешь?

По очереди, финкой, мы вырыли в мягкой земле неглубокую яму. Завернули тело полковника в Санькину шинель и опустили в могилу. В ногах я установил крест из жердей волокуши.

Протянул Саньке свернутое знамя:

– Возьми, на себя намотай.

– Почему я?

– У тебя гимнастерка, у меня – комбинезон, тесно мне будет. К тому же я сержант, а ты рядовой, значит, слушаться должен.

– Ты мне не командир. Мой командир полка – вон он. – Санька мотнул головой в сторону могилы.

– Ну и хрен с тобой, тогда сам и выбирайся.

Боец нахмурился, затем скинул гимнастерку, обнажив тощеватое тело, и, обмотавшись сложенным вчетверо полотнищем, натянул гимнастерку снова. На мой взгляд, заметно толще он не стал.

– Сам, в одиночку, идти не хочу. Ты теперь меня охранять должен, – заявил он.

Я фыркнул:

– Скажите пожалуйста, какая персона важная!

– Знамя у меня, – твердо сказал боец, – и теперь я вроде как на посту номер один.

Да, знамя части – святыня. Пока цело знамя – цел полк. Наберут новых командиров и солдат, и будет полк продолжать жить. Погибнет знамя – сгорит, скажем, или немцы захватят – все, конец полку. Расформируют бесславно, а имя полка покроется позором. Тут я Саньку понимал.

Мы встали, оглянулись на малозаметный могильный холмик у сосенки и пошли дальше.

Санька на ходу рассуждал:

– Что-то не пойму я тебя, Петр. По комбинезону ты вроде как танкист, автомат – немецкий, винтовка вон – с оптикой. Ты кто есть?

– Танкист, Саня. Танк сгорел с экипажем, один я только и успел выбраться. Автомат с убитого немца снял. А уж винтовку снайперскую после подобрал, когда к позициям нашего батальона вышел.

– Весело живешь, – подытожил Санька.

– Да куда уж веселее.

– Ты мне вот что растолкуй, Петр. Ты вроде кадровый, годами постарше. Почему нас немец все время бьет? Где же наши? За это время из тылов, из округов дальних должны же дивизии свежие подтянуться?

– Я и сам не все понимаю, Саня. Одно знаю – победа за нами будет!

– Когда она будет-то? Мы и не доживем, поди.

– Не вешай нос, боец. На тебе знамя полка. Вот выйдем

к своим, укомплектуют полк, и будет он под этим самым знаменем снова немцев громить!

– Правда? – В Санькиных глазах светилась восторженная наивность.

– Конечно! Ведь полк ваш геройски сражался?

– А то как же! Пять танков подбили, пехоты ихней сколько положили – несчетно. Кабы не самолеты немецкие, ни в жисть бы они нас не одолели.

Мы замолчали. Каждый думал о своем.

– Скажи, Петр, а сам товарищ Сталин знает о том, как нам здесь туго приходится? – прервал молчание боец.

– Знает. Должен знать, и думаю – меры принимает.

– Вот и я так же думаю. Ты комсомолец или коммунист?

– В комсомоле мне быть по возрасту уже не положено, а в партию не вступил.

– А я комсомолец, – парень шмыгнул носом.

Мы снова замолчали. Начало темнеть.

– Саня, пора укромный уголок для ночлега искать. Спать надо – сил уже нет.

Мы нашли небольшую ложбинку за кустом, улеглись. Я перевернулся на спину, заложил руки за голову и, кажется, впервые за эти дни по-настоящему увидел звездное небо, Млечный Путь… дорожку от края до края, отыскал глазами знакомый с детства «летний треугольник»: яркие Альтаир, Денеб и голубоватая Вега.

Навалилась дрема. Как будто сквозь сон, услышал голос Саньки:

– А маманя моя дома уже корову подоила. Парное молоко – оно знаешь какое вкусное? И пахнет по-особому, – мечтательно говорил Санька.

– Ты из деревни, что ли?

– Ага. Вятский я, из Санчурска.

– Далеко.

– Далеко, письма десять ден почти идут.

– Спи, Саня, завтра тяжелый день будет, отдохнуть тебе надо.

Проснулся я от щебета птиц. Солнце только взошло. Хватился – Сани рядом не было. Слава богу, оружие мое на месте. Но куда он исчезнуть мог?

Саня объявился вскоре. На вытянутых руках он нес пилотку, полную ароматной малины.

– Ешь, тут малинник рядом – малины полно. Я уже наелся.

– Когда ж ты успел?

– А я привык в деревне рано вставать. И в казарме раньше всех просыпался.

Я с жадностью набросился на малину. Как десерт она была бы хороша, но наесться ею взрослому мужику было невозможно.

Доев последнюю ягоду, я вернул пилотку Сане:

– Спасибо!

– Чего там, – зарделся Саня.

– Н у, что, боец, потопали…

Я повесил на себя оружие, Саня закинул за спину мешок с немудреными пожитками и винтовку, поправил пилотку, и мы пошли.

Часа через два бодрой ходьбы услышали далеко впереди орудийные выстрелы. Остановились, прислушались.

– Далековато – километров десять, пожалуй, будет, – определил я.

– Эка, два часа ходу всего.

– А про немцев не забыл?

Дальше мы шли осторожнее.

Часа через полтора хода, перед нами, по лесной грунтовке, проехали немецкие мотоциклисты. Рядом совсем – и пятнадцати метров не будет. Хорошо, лес густой, они нас не заметили.

– Саня, теперь нам надо быть осторожнее – немцы рядом.

Оглядевшись, мы перебежали дорогу. Еще метров триста – и впереди, на поляне открылась батарея немецких гаубиц. Я на карте сделал пометку.

– Саня, теперь вправо – и потихоньку, ползком, – прошептал я.

Мы отползли, потом поднялись и, прячась за деревья, ушли вправо – южнее, потом повернули на восток. Еще полчаса ходу – и перед нами в лучах солнца заблестела речка. Неширокая, метров двадцать.

Мочить оружие и обмундирование не хотелось. Я разделся, связал узел из комбинезона, обмотал им винтовку и автомат. Саня последовал моему примеру, бережно уложив полотнище знамени в узел. Подняв узлы над головой, мы вошли в воду. Теплая вода в реке, но дно илистое, ноги вязли по щиколотку. Наконец перебрались. Положив узлы на землю, мы уселись на берегу и стали отмывать ноги от налипшего ила.

Сзади клацнули затворы.

– Руки вверх!

Речь наша, русская.

Мы подняли руки и, встав сами, повернулись.

Перед нами стояли три красноармейца, направив на нас винтовки:

– Кто такие?

– Свои.

– Вот сейчас и разберемся, какие вы свои. Ну-ка, шагайте вперед.

Один боец пошел впереди, мы – за ним, замыкал шествие второй боец. Третий подхватил наши узлы с обмундированием и оружием и, согнувшись под тяжестью ноши, следовал сбоку.

– Эй, мужики, одеться-то хоть дайте.

– Отставить разговорчики, шагайте.

Вскоре подошли к лагерю. Бойцы с удивлением и любопытством пялились на нас. Ага, давно голых мужиков не видали.

Остановили нас у палатки. Первый боец вошел внутрь и тут же вышел. С ним – капитан.

– Вот, дезертиров поймали! – бодро доложил боец.

– Какие же мы дезертиры? Те от фронта в тыл бегут, – вступил я в разговор.

– Кто такие?

– Сержант Колесников, – отрапортовал я.

– Боец Капустин, – это уже Саня.

– Документы есть?

– Есть – в узлах, в гимнастерке.

– Давай узлы.

Боец положил перед капитаном наши вещи и оружие. Капитан начал с узла Саньки. Достал гимнастерку, из нее выпало знамя. Капитан нагнулся и, подняв знамя, развернул его. Все поневоле вытянулись, приняв стойку «смирно».

– Нашего полка знамя, – гордо сказал Санька.

– А сам полк где?

– Полег весь. Полковника Иванцова вчера схоронили. Умер от ран.

Капитан сложил знамя, повернулся к своим бойцам:

– Свободны, продолжайте нести охранение. Вот что, бойцы. За спасенное знамя – благодарность. Можете одеться.

Мы кинулись к своим узлам, оделись, обулись и почти одновременно протянули капитану свои документы. Потом я

достал из кармана документы полковника, вытащил из планшета карту и протянул капитану.

– Предположительно вот здесь мы похоронили комполка. А здесь – немецкая гаубичная батарея стоит.

Капитан внимательно посмотрел на карту, задумался и одобрительно кивнул головой. Затем вернул нам наши документы, оставив карту, знамя и документы полковника.

– Идем со мной.

Он довел нас до полевой кухни.

– Старшина, накорми людей.

– Да у меня как раз только для караулов и осталось.

– Им урежь, а этих накорми.

Мы уселись на траву. Старшина побурчал, но дал по полному котелку супа и буханку черного хлеба на двоих. Сам же капитан ушел.

Когда мы доели кашу и запили обед жидким чаем, он появился вновь. От прежней суровости и следа не было.

– Ну как, подкрепились?

– Так точно, спасибо.

– Сведения ваши я передал куда следует. Майор, командир полка, сказал, что если знамя вынесли – точно не дезертиры. На сборный пункт вас отправить или здесь у меня останетесь? – Капитан, раздумывая, смотрел на нас.

– Здесь останемся, – разом выдохнули мы.

С капитаном уже познакомились, видно, доверяет, а как в штабе полка отнесутся к нашему блужданию по лесам – еще неизвестно, да и особист может со своими проверками замучить, не стоит новых приключений на голову свою искать.

– Пойдем к начальнику штаба батальона – там писарь, оформим вас. С вами я уже знаком по документам. Я – командир батальона, капитан Михась. Зачислим вас бойцами.

– Товарищ комбат, разрешите вопрос.

– Валяй.

– Я танкист, мне бы к танкам поближе.

– То-то я смотрю – комбинезон у тебя как у танкиста. Постой, а винтовка снайперская твоя?

– Моя, подобрал.

– Пользоваться умеешь?

– Пробовал уже.

– Вот снайпером и будешь. У меня бойцы большей частью пороха не нюхали, необстрелянные, мне опытные люди во как нужны.

Капитан чиркнул себя ладонью по горлу.

Мы завернули в брезентовую палатку. Саньку быстро оформили в стрелковую роту, а меня – в отдельный взвод, к связистам.

– Ну вот. Теперь ты подчиняешься командиру взвода связи. Но это так, официально. Фактически – мне. В боевых условиях цели выбирать сам будешь – офицеров, артиллерийские расчеты, пулеметчиков. Правда, снайперам положено парой охотиться, да людей свободных нет. Так что – сам, сам.

Ну, сам так сам. Кто бы возражал, но я не буду. Конечно, лучше бы мне на танке – «тридцатьчетверке» или КВ – воевать. Но на войне выбирать не приходится, особенно если учитывать, что документы у меня не свои. Копни какой-нибудь особист поглубже – и все, пропал я. Самого к стенке поставят, имя деда опозорю. Потому не рыпался. Коль снайпером поставили – пусть будет так.

Во взводе меня приняли неплохо. Дали вещмешок, шинель, даже фляжку и саперную лопатку выделили. Так меня еще не экипировали нигде.

Меня никто не беспокоил, и я вволю отоспался. Одно дело в лесу спать – вполглаза, вполуха, и совсем другое – у себя в части, под охраной.

Когда я проснулся, бойцы пошутили:

– Ну ты и здоров спать, как медведь в берлоге.

Старший сержант-связист прервал их:

– Чего зубоскалите? Человек уже пороху понюхал, в танке горел, устал, не то что вы, желторотики!

Бойцы пристыженно замолчали.

День пролетел незаметно. Поужинали, все улеглись спать, и я тоже.

А утром подняли всех по тревоге. Мы перекусили всухомятку и – маршем на передовую. Где та передовая, не знал никто, кроме комбата.

Связисты нагрузились катушками с проводом, телефонными аппаратами. Шли завистливо поглядывая на меня. А у меня лишь скатка шинельная, пустой вещмешок да оружие.

Наш взвод шел в конце колонны, глотая пыль, поднятую сотнями солдатских сапог. Это обстоятельство нас в какой-то мере спасло.

Едва миновали перекресток грунтовых дорог, как навстречу нам из-за небольшого пригорка показалась немецкая колонна пехоты. Встреча двух колонн оказалась неожиданной для обеих сторон. Оба командира проморгали двигающегося

навстречу противника, не выслав вперед боевое охранение или хотя бы разведдозор. Когда авангарды обеих колонн увидели марширующих солдат, и стало понятно, что отступать для перестроения в боевой порядок поздно, и столкновение неизбежно, не оставалось ничего другого, как залечь пехоте.

Со стороны головы колонны послышались выстрелы. Связисты нашего взвода бестолково топтались на месте. Я посмотрел на взводного, он вглядывался в даль, видно, ожидая указаний. Но промедление сейчас просто гибельно!

– В лесополосу, быстрее! Ложитесь, окапывайтесь! – крикнул я.

Сам же отбежал немного назад, к деревьям. Выбрал дерево потолще да погуще. Сбросил скатку и вещмешок, полез на дерево. Хорошо, сучки да ветки раскидистые были, лезть удобно. Забрался метров на пять, стянул с плеча винтовку и устроился на развилке сучьев. Позиция что надо! Невелика высота, а поле боя – как на ладони.

Сняв кожаные чехольчики с оптики, я приник к прицелу. Вот они, голубчики. Фельдфебель немецкий на колено привстал, в руке пистолет. Явно своих хочет в атаку поднять. Я подвел пенек прицела фельдфебелю в живот, выстрелил. Унтер-офицер упал. Я пошарил оптикой по залегшим немцам. На пригорке суета, трое немцев чего-то тащат. Ага, пулемет ручной. Сверху, с пригорка, у них обзор не хуже, чем у меня. Думают своих огнем поддержать. Только пулеметчик, поставив пулемет на сошки, прилечь собрался, как я его снял. Метко попал, между лопаток. Однако пулеметный расчет это не насторожило. Мало ли откуда шальная пуля залетела?

Я продолжал наблюдать через прицел. За пулемет улегся второй номер, даже очередь успел дать. Я наложил пенек прицела ему на лицо, плавненько нажал спуск. Пулеметчик дернулся и завалился набок. Последний оставшийся в живых номер расчета понял, что попадания не случайные. Подхватив пулемет, он отполз с ним в сторону, пытаясь укрыться за кустами. Оттуда обзор хуже, зато самого сложнее обнаружить. Привстал он на коленях на секундочку, но мне и этого мгновения хватило: всадил ему пулю в бок.

Снова повел прицелом. Черт, ветки мешают, закрывая сектор обстрела. В оптике мелькнул витой погон. Я вернул ствол чуть назад. Точно, офицер немецкий, рядом с ним – еще один. Перед ними планшет развернут, не иначе – с картой. Я прицелился, выстрелил. Пуля взметнула фонтанчик земли перед немцами. Не достал! Эх, как же я поправку забыл

внести? Офицеры-то дальше были, чем пулеметный расчет, а я барабанчиками прицела поправку на дальность не внес!

Ругая себя за оплошность, я подкрутил маховичок на два деления. Прицелился снова, а офицеров-то уже не видно! Я водил прицелом влево-вправо. Есть! В двух метрах правее прежней позиции показалась пилотка офицера. Я затаил дыхание… Выстрел! На этот раз точно! Пилотка слетела с головы, немец ткнулся носом в планшет. Второй быстро отполз назад, в ложбинку. Вот и сиди там, гад, там тебе самое место.

Я недооценил немецкого офицера. Пока я выцеливал простых пехотинцев, немец, видно, сообразил, что стреляет снайпер. А где еще ему прятаться, как не в кронах деревьев? Скорее всего он отдал приказ подавить снайперскую точку, потому что тут же автоматчики открыли ураганный огонь по кронам деревьев. За листьями меня не было видно, и они стреляли наугад. Но уж больно густо пули летели, листва редела на глазах, опадая, как осенью при листопаде. Надо уносить ноги. На дереве не укроешься, как на земле в окопе.

Я начал спускаться. Меня заметили – пули сочно чмокнули в ствол дерева немного выше моих рук. Я бросил ветку и кулем полетел вниз. Хоть и невысоко, но пятками приложился здорово.

Когда подобрал скатку, вещмешок и винтовку, чтобы выйти из зоны обстрела, то бежать не получилось, опора на пятки отзывалась резкой болью, и я некоторое время хромал, выбирая место для укрытия. На другое дерево пока не полез.

Нравился мне такой способ поражения врага, эффективность которого доказали финские стрелки. В финскую войну сидеть на деревьях в засаде и сверху поражать дальние цели, оставаясь неуязвимыми, было излюбленной тактикой финских снайперов, за что их прозвали «кукушками». Потери от «кукушек» были большими. Их боялись и люто ненавидели. Но я теперь понимал, почему они сидели на деревьях. Война-то шла зимой. А попробуй в снегу неподвижно посидеть? Можно и насмерть замерзнуть. К тому же с дерева видно дальше, значит, можно обстреливать и тылы противника, постоянно держа в напряжении бойцов. Ведь до чего доходило – бойцы и командиры даже в своем собственном тылу свободно могли передвигаться только ночью.

Я отошел от дерева, с которого стрелял, подальше и спрятался за толстым стволом сосны. Под винтовку скатку шинельную подложил, чтобы удобнее было. Осмотрел в прицел сектор обстрела. Вот двое немцев по небольшой ложбинке к

нашим бойцам подбираются. Автоматы у них за спинами, а в руках гранаты. Понятен замысел – сначала гранатами забросать, а потом по оставшимся в живых из автоматов ударить.

Я прицелился переднему в каску – почти в центр – и выстрелил. Пехотинец так и застыл в ложбине. И неудивительно. Ни одна каска не спасет от прямого попадания винтовочной пули. От автоматной пули каска защищает только на дистанции больше двухсот метров, от некрупных осколков – метров с десяти. Защищает стальной шлем также в рукопашной, да еще от дождя.

Сзади раздался шорох. Я мгновенно обернулся – не враг ли подобрался? Незнакомый мне политрук со звездой на рукаве ткнул в меня пистолетом:

– Ты почему за спинами прячешься! Марш на передовую!

– Я снайпер, мое место здесь, – попытался я было объяснить.

– На позицию! Трус! Застрелю!

– Это я-то трус? Я за сегодня шестерых фашистов уже убил, да не просто рядовых – офицера и пулеметчиков. А скольких убил ты?

Политрук не ожидал отпора, стушевался:

– Мое дело – бойцами руководить, а не стрелять.

– Ты это немцам расскажи. А еще лучше – к бойцам иди, туда! Воодушеви их пламенным словом, а то и примером.

– Дерзишь? Да я тебя за такие слова – к стенке!

Только побоялся политрук угрозу свою исполнить: моя

винтовка прямо ему в живот глядела, а палец – на спуске.

– В представителя партии большевиков целишься? – прошипел политрук. – Я тебя после боя в особый отдел отправлю.

И пополз дальше. Не хватило духу у него выстрелить в меня. Что-то не везет мне с политруками и особистами, как притягивает их ко мне. Тоже выискался, дармоед. Я их еще в армии недолюбливал. С командира спрос за все – за людей, за исправность танков и другой техники, за снабжение боеприпасами и провизией, за выполнение приказов. Эти же ни за что ответственности не несут, пустобрехи. Замполитов, в бытности – политруков, а в дальнейшем заместителей командира по воспитательной работе не переваривали. Как ЧП, так командир виноват – недоглядел, как удача – это заслуга политрука: направил, воодушевил, верно идеологическую работу провел. Особистов же все тихо ненавидели и старались их избегать.

Огорчился я, конечно, после встречи с политруком. Ведь пожалуется особисту – неприятностей не оберешься. Насчет того, что уничтожил много фашистов – еще поди докажи. А вот факт моего наличия во время боя в тылу, за спинами бойцов, – налицо. Забегая вперед, скажу, что гроза миновала: убили в бою того политрука. У немцев тоже оптика была – разглядели звезду на рукаве, а она довольно крупная. В отношении наших политруков у немцев было особое предписание Гитлера – уничтожать без пощады! Потому их немцы старались выбивать в первую очередь. А уж коли политрук в плен попадал – на месте расстреливали, как мы позже эсэсовцев. Этих просто опознать было – форма черная, а не мышиного цвета, как у армейцев. И еще – наколка под левой подмышкой у эсэовцев была – группа крови.

Внезапно с нашей стороны поднялась стрельба. Бойцы, вероятно, по команде невидимого отсюда командира вскочили, закричали «Ура!» и – на немцев, в штыковую атаку. Зачем?? Больше своих положишь, чем чужих убьешь. Однако дрогнули немцы, даже боя не приняли. Побежали назад, огрызаясь из автоматов. А вот мне в штыковой бой и бежать не с чем. Сроду снайперские винтовки – хоть «СВТ», хоть мосинская трехлинейка – штыками не комплектовались. Надо хотя бы ножом обзавестись. В рукопашной нужен, да и вообще – в военной жизни, в полевых условиях пригодится.

Встречный бой столкнувшихся колонн стих, немцы скрылись. Атака закончилась, бойцы вернулись. Капитан по рации безуспешно пытался связаться со штабом полка. Санитары перевязывали раненых.

– Подъем, в колонну становись! – неожиданно прозвучала команда.

Раздавались команды младших командиров, собиравших бойцов поредевших отделений взводов в строй для походного движения. Чумазые бойцы угрюмо оглядывались, ища глазами товарищей. Многих не досчитался батальон. Не было в колонне и того политрука, который обещал меня особистам сдать. Дорого обходятся ошибки командиров.

На этот раз комбат послал вперед разведку. Самое удивительное – немцы или ушли совсем, или, скорее всего, отошли в сторону. Наверное, будут пытаться найти другое слабое место в обороне.

Мое впечатление от первых дней пребывания на фронте – полная неразбериха. Фронт похож на слоеный пирог. Наши, немцы, опять наши. Единой линии противостояния войск,

как это принято в позиционной войне – с окопами, траншеями, блиндажами, дотами и дзотами – не существовало. Война пока получается маневренная, войска перемещаются. Наши пытаются удержать позиции, немцы или стремительно обтекают наши разрозненные части, не вступая в бой, или нащупывают в обороне слабое место и грубо и нахраписто пытаются проломить ее бронированным кулаком из группы танков и пехоты.

Часто им удавалось и то и другое. Не было еще у большинства наших командиров боевого опыта, навыков, смелости в принятии решений. Все это придет позже, но какой кровью достанется этот горький опыт!

А пока война только набирала обороты.

Пешком мы шли около часа. Вошли в почти брошенное село, где на полсотни изб едва ли набирался десяток жителей. Поступила команда окопаться и занять оборону. Сколько уж пехота перекопала земли и сколько ее еще предстоит перекопать, роя окопы и траншеи.

Я сразу же облюбовал себе для огневой позиции колокольню деревенской церкви. Невысока – метров десяти, но здесь это самое высокое место. Правда, и риск выше. Высокие места облюбовывают артиллерийские корректировщики, потому немцы стараются все высотки держать под огнем, – это я уже уяснил.

Окопавшись, мы почистили и смазали оружие, получили патроны. Подвезли походную кухню, и все расположились ужинать. Незаметно стало смеркаться, и каждый искал место для сна поудобнее. Бодрствовали лишь часовые.

Утром, еще до завтрака, я подошел к командиру взвода связи:

– Ножа не найдется ли?

– Ножи-то есть, только не подойдут они тебе.

– Почему?

– Короткие, ими только провода резать. Ты у разведчиков спроси. На худой конец – у вооруженцев. Я видел – они трофеи собирали. Может, штык плоский немецкий подберешь.

– За совет спасибо.

Разведчики отказали сразу – мол, самим нож хороший нужен, а плохих не держим. Старшина из вооруженцев, слазив в тракторный прицеп, вытащил плоский немецкий штык в ножнах:

– Дарю. Сталь хорошая.

Я попробовал лезвие – действительно, штык хорош. Ну, штык так штык. Нацепил его на пояс, а, придя к себе во взвод, штыком на прикладе сделал шесть зарубок.

Проходивший мимо командир взвода заинтересовался:

– Ты чего оружие портишь?

– Так снайперы всегда на прикладах счет убитому врагу ведут.

– Что-то у тебя зарубок много.

Я обиделся:

– Все мои, ничего лишнего не приписал.

Лейтенант недоверчиво покачал головой:

– У меня весь взвод столько врагов уничтожить не смог.

Хотел я ответить, что вообще-то бойцов стрелять учить

надо, но промолчал. Все-таки формально я числюсь в его взводе, и отношения портить не хотелось. И кроме того, в боевых условиях учить стрельбе, впрочем, как и прочим воинским премудростям, уже поздно. Обучать солдат надо в мирное время. К тому же у меня фора – военное училище за плечами.

Позавтракали пшенной кашей, приправленной маслом, с черным хлебом вприкуску. Небогато, но приятная сытость в желудке ощущается. И только командир взвода решил бойцов собрать, чтобы беседу провести о текущем моменте и положении на фронтах – явно из сводок Совинформбюро, как прозвучал сигнал тревоги. Все бросились в окопы. Я же побежал к церкви. Увидел жалкое зрелище. Двери сорваны с петель, внутри все в запустении. То ли при отступлении церковь в упадок пришла, то ли большевики-безбожники еще до войны храм разорили? По узкой и крутой лестнице я взобрался на самый верх, на площадку, где висел колокол.

Устроился поудобнее, под винтовку скатку подложил. Осмотрел местность, выбрал ориентиры, прикинул по сетке прицела дальность. В бою этим заниматься некогда будет. Послюнявив палец, определил направление ветра. Хоть и слабый ветерок, но устойчивый, без порывов. На дальние дистанции пулю все равно сносить немного будет, надо учесть.

Вдалеке показались немцы. В прицел было видно, что впереди два мотоцикла с колясками, а за ними – танки, средние Т-III.

Я крикнул с колокольни комбату, что располагался в окопе недалеко:

– Немцы! Вижу танки!

Понял он меня или нет, только от него вестовой побежал

к командирам рот. Чем от танков отбиваться? Пушек в батальоне нет, – правда, одно противотанковое ружье я видел. Длинное – метра два, тяжелое – его два бойца несли.

Приблизились немцы к деревне, и колонна стала разворачиваться в боевой порядок.

Я стал считать танки: один, два… пять. Для нас многовато.

С танков спрыгнули пехотинцы и рассыпались цепью.

Наши пока не стреляли – команды не было.

Я в оптику нашел какого-то офицера. Он сидел в коляске мотоцикла и говорил по рации. С трудом, но можно было разглядеть наушники на его голове. Далековато – метров триста – триста пятьдесят.

Я сунул в патронник патрон с бронебойно-зажигательной пулей БЗ. Она тяжелее обычной Л, и потому ее меньше сносит ветром.

Вероятно, комбат отдал приказ на открытие огня, потому как из наших окопов грянул дружный залп.

Немецкие танки тут же стали стрелять из пушек.

Я тщательно прицелился в офицера и нажал на спуск. Винтовка дернулась, изображение в оптике исчезло. Я тут же навел прицел снова. Попал, а ведь ей-богу попал! Таких дальних выстрелов я еще не делал. Попасть на таком расстоянии из снайперской винтовки – большая удача. Для современного оружия с более мощной оптикой триста метров – не бог весть что, почти рядовой выстрел. На соревнованиях по варминтингу и дальше стреляют, да еще по малоразмерной цели, какой является, например, сурок. Но этим выстрелом я гордился.

Внизу раздался взрыв. Танковый снаряд угодил в церковь. «Сделаю еще выстрел, и надо уносить ноги, – решил я. – Засекут обязательно».

Я поводил оптикой по немецким цепям. Эти поближе будут, чем мотоцикл. Вон офицер пробирается – по пистолету сразу видно. В бою их офицеры фуражек не носили – надевали пилотки. Зато винтовку или автомат в руки не брали. Вот по пистолету я его и вычислил. Подкрутил барабанчик на дальность двести метров, прицелился, выстрелил. Немецкий офицер упал. Хорошо! И не успел я порадоваться успеху, как в колокольню попал снаряд. Колокольню качнуло, и я испугался, что она сейчас завалится. Нет, устояла.

Подхватив винтовку и скатку, я стремительно скатился по лестнице. И вовремя. Метра на три ниже площадки, где я лежал, в стене зияла здоровенная пробоина. Памятуя, что

снаряд дважды в одно и то же место не попадает, я устроился у пробоины. Повел прицелом, нашел в наступающей цепи унтера, выстрелил и – кубарем вниз. Еще один снаряд попал в верхнюю площадку колокольни. Осколки ударили в колокол, и он низко загудел. Посыпались кирпичи. Все затянула пыль.

Я, едва не упав на крутых ступенях, спустился в церковь. Обежав ее, по железной лестнице взобрался на крышу и устроился за парапетом. Видно хуже, чем с колокольни, но не так страшно. Высоты я всегда старался избегать. Не то чтобы боялся – просто не нравилось мне это ощущение.

По колокольне угодил еще один снаряд, и верхняя площадка с колоколом рухнула вниз. Вовремя я оттуда убрался.

Повел прицелом, нашел двух пулеметчиков с ручным пулеметом. Один выстрел… Мимо! Второй… Мимо! Опять я впопыхах забыл подправить барабанчиками дальность до цели. Крутнул, прицелился, выстрелил. Готов – попал! И в это время в парапет, совсем рядом со мной, ударил снаряд. Я потерял сознание.

Очнулся от сильной тряски. Болела голова и левая нога. С трудом открыл глаза и снова их зажмурил от резанувшего света. Затошнило. Выждал немного и приоткрыл веки – совсем чуть-чуть. Странно! Я в кузове грузовика «ЗИС-5», который опознал по кабине. Лежу на досках пола, рядом со мной вповалку – раненые, все в замусоленных бинтах. Я что – тоже ранен?

Снова потерял сознание. Очнулся, когда меня снимали с грузовика. Двое дюжих санитаров, ничуть не церемонясь, перевалили меня на носилки и занесли в какое-то кирпичное здание.

Здесь пахло кровью, лекарствами, карболкой. Вокруг сновали люди, частью – в бывших когда-то белыми, а теперь в пятнах крови халатах, частью – в армейском обмундировании. Носилки, на которых я лежал, поставили на пол в комнате.

Минут через пятнадцать зашел заросший щетиной врач. Поверх халата спереди болтался клеенчатый фартук.

– Что тут у нас?

Женский голос ответил:

– Только что привезли.

– Ну-с, посмотрим.

Врач присел перед носилками. «И при этом записки нет, – пробурчал он. – Сколько уже передаю в санбаты – отмечайте, когда ранен боец! Э-эх!» Руки его быстро пробежались по ноге.

– Ножницы!

Звякнул инструмент, врач стал разрезать бинты на ноге и штанину. Ногу обожгло резкой болью. Я стиснул зубы, чтобы не закричать.

– Так-с. Повезло парню. Осколок большой, но вошел неглубоко. Теперь посмотрим, что с головой.

Стали разрезать бинты на голове. В глазах выступили слезы. Я закрыл их и с бьющимся сердцем ждал вердикта.

– Ну-у, тут мелочь, два шва наложить. Вероятно, еще контузия. Несите его в операционную. Боец, ты меня слышишь?

– Слышу, – прошептал я пересохшими губами.

– Считай, повезло тебе, парень. Крови много потерял, не без этого, но кость цела. Заживет – еще бегать будешь. Скажи спасибо, что осколок не в живот угодил.

– Кому?

– Что кому?

– Спасибо сказать?

Врач засмеялся, закурил папиросу и вышел.

Снова вошли санитары, понесли меня в операционную. В кино я видел, как она выглядит: белые кафельные стены, операционная лампа. А здесь – обычная комната, стол и инструменты в лотке на тумбочке.

Меня привязали ремнями к столу.

– Выпьешь?

– Я?

– Ты, ты. Наркоза нету. Хочешь, глотни спирта.

– Мутит меня.

– Значит – под крикаином. – Врач коротко хохотнул.

Ногу полоснуло болью. Я застонал.

– Терпи, боец.

Звякали инструменты. Когда же кончится эта пытка? Больно!

– Держи, боец.

Врач вложил мне в руку кусок рваного железа:

– Осколок из ноги, полюбуйся.

Я скосил глаза на ладонь – через стоявшие в них слезы

осколок выглядел неясным красно-черным пятном. Теплым и тяжелым…

Потом на кожу головы стали накладывать швы. Острая кривая игла раз за разом вонзалась в неподатливую кожу, я громко стонал, собирая уходящие силы, чтобы не потерять сознание – не дай бог никому испытать подобную экзекуцию вживую! По брякнувшим на поднос инструментам понял – вроде бы конец моим мучениям. Перебинтовали голову и ногу.

– Все, уносите. Следующего давайте.

Санитары сгрузили меня на носилки и занесли в большое помещение. Наверное, раньше здесь спортзал был – у одной стены желтела шведская стенка. Меня переложили на матрас на полу, и я отключился.

Пришел в себя уже к вечеру. Понял это по темным окнам. Во рту все пересохло, язык – как наждак. Я попытался повернуться на бок – спина совсем затекла и вскрикнул от острой боли в ноге. То, как меня оперировали, я еще помнил, но как попал сюда, в госпиталь, не представляю – полный провал памяти, просто черное пятно.

Подошла медсестра, пощупала лоб:

– Жара нет. Пить хочешь?

Я слегка кивнул. Сестричка приподняла мою голову и поднесла к губам кружку с водой. Я напился. Боже, какое удовольствие – попить простой воды!

– Судно подать?

Я вначале и не сообразил, а когда понял вопрос, замотал головой:

– Не надо. Сестра, я где?

– В госпитале, миленький, в Вязьме. Лежи, набирайся сил.

Дня через два голова перестала кружиться и болеть. Я даже присаживался на матрасе, опираясь спиной о стену. В большом зале лежало, наверное, около сотни раненых. Сновали медсестры, делая уколы и раздавая таблетки. Ходили с носилками санитары, приносили вновь поступивших и уносили умерших. Я заметил, что умирали почему-то чаще всего ночью, и утром санитары, делая обход зала, выносили, прикрыв простыней, одного-двух-трех умерших. Столько смертей и страданий сразу, вот здесь, совсем рядом, я еще не видел. Но и чувства страха, брезгливости не было. Коли есть раненые, будут и умершие. Есть жизнь и есть смерть, как печальный, но неминуемый итог жизни.

Молодой организм быстро восстанавливался. Я ел, много спал, понемногу двигался. На пятый день уже ковылял, хватаясь за стену.

На шестой день город подвергся бомбардировке. Тяжело груженные бомбовозы люфтваффе низко кружили над городом и сбрасывали бомбы. Они рвались рядом, но в госпиталь не попала ни одна. Наверное, у гитлеровских летчиков были цели поважнее.

А следующим днем забегали медсестры и санитары, стали выносить всех лежачих. Среди раненых пронесся слух об эвакуации. Дошла очередь и до меня. Вещей у меня не было, следовательно, и собирать нечего. Один из санитаров поддержал меня справа – со стороны раненой ноги, и мы направились к выходу.

Доскакал я до грузовика. Санитар подтолкнул меня, и я оказался в кузове. Грузовик тронулся. Со мной вместе ехали «ходячие» – то есть те, кто уже мог как-то передвигаться.

Мы глазели по сторонам, видели следы от бомбежек – сгоревшие и разрушенные здания. А некоторые улицы, в основном с частными домами, были на удивление целы.

Добрались до железнодорожного вокзала. На первом пути стоял санитарный поезд – зеленый, с большими красными крестами по бокам. Носилочных больных и раненых погрузили раньше, грузовик задним бортом подогнали к двери вагона, и санитары помогли нам перебраться внутрь. По сравнению с госпиталем – чистота и порядок. Постели чистые, даже занавески на окнах. Я уже отвык от такой «роскоши». Вроде все обыденно, если не сказать – скудновато, а вот обрадовался этому скромному уюту.

Нижние полки занимали раненые потяжелее, и мне отвели верхнюю, куда я с большим трудом взгромоздился. В вагоне сразу запахло табачным дымком, кровью, лекарствами.

Паровоз дал гудок, и перрон за окном поплыл назад. Рядом с нами, на соседнем пути, стояли платформы с пушками под брезентовыми чехлами. На нескольких платформах маячили часовые с винтовками. Они с любопытством смотрели на санитарный поезд.

По проходу прошла молоденькая медсестра:

– Слава богу, выбрались из Вязьмы без бомбежки. Ни у кого кровотечение не открылось?

Кто-то, дальше по вагону, громко застонал. Поправив сумку на плече, медсестра поспешила к раненому.

Мерно постукивали колеса на стыках рельсов, вагон раскачивало, и как-то быстро раненые позасыпали. Задремал и я.

Проснулись уже затемно от резкого толчка. Тишину вагона взорвали тревожные свистки паровоза. Поезд тормозил, скрипя тормозами, причем резко. Раненые заматерились, несколько человек упали с полок.

– Чего там машинист так тормозит?! Не дрова везет!

Через несколько минут впереди грохнуло.

– Бомба-двухсотка, – уверенно пробасил с верхней полки один из раненых. Свесившись, он безуспешно пытался разглядеть что-нибудь в темени окна.

– Не, цэ гаубычный снаряд, – возразил другой.

Впереди громыхнуло еще два раза. Поезд дернулся вперед, проехал метров пятьсот, встал опять. Хрустя галькой, по насыпи пробежали вперед несколько военных. Все с тревогой прислушивались. Неизвестность угнетала больше всего. Если авианалет, так моторов не слышно. Что происходит? Может, немцы прорвались? На полках беспомощные раненые, оружия нет ни у кого. Да одного немецкого автоматчика хватит, чтобы перестрелять всех нас. Я лично сомневался, что красные кресты на бортах вагона удержат немцев от расправы.

Какой-то командир из раненых закричал:

– Сестра! Верните мне мой пистолет!

Через несколько минут военные вернулись, что-то на ходу обсуждая – слов я не разобрал.

Понемногу тревога и шум улеглись. Поезд дернулся и медленно поехал, постепенно набирая скорость.

Утром мы остановились на какой-то станции. Все прильнули к стеклам окон. Небольшой поселок был цел, по перрону бродили люди с узлами и чемоданами – правдами и неправдами они пытались попасть в вагоны нашего поезда. У каждой двери стоял солдат с винтовкой, отгоняя напиравших людей.

– Отойди, тетка, не положено, раненых везем.

– Да я в тамбуре постою.

– Отойди!

Нас по боковому пути обошел поезд с теплушками и платформами, на которых стояли ящики со станками и оборудованием. И сразу следом – еще один такой состав. «Заводы в тыл эвакуируют», – догадался я. Потом по этому же пути прошел встречный поезд. В открытые двери теплушки видны были бойцы в новеньком обмундировании.

– На фронт везут, – вздохнули рядом.

Стоянка закончилась, поезд дернулся, мимо проплыл вокзал. Потом поезд еще не раз останавливался и снова двигался.

Прибыли на какую-то станцию. Состав поставили на первый путь и стали выносить раненых на перрон.

– Так это же Можайск, я здесь до войны бывал, – узнал станцию кто-то из раненых.

Нас перевезли в госпиталь, занимавший бывшее здание школы. В палатах даже остались на стенах портреты великих ученых и школьные доски. Правда, сам госпиталь уже был поцивильнее прежнего. В палатах, бывших классах, стояли разномастные железные кровати. Тесно – по проходам лишь бочком протиснуться можно. Простыни чистые, кормежка повкуснее – не на полевой кухне приготовлена. Даже помыться удалось. Во внутреннем дворе, сзади госпиталя, стояла большая брезентовая палатка с дымящейся трубой – работал походный водонагреватель. «Ходячие» помылись. Пусть из тазиков, но вода горячая и мыло есть. А то бы еще немного, и вши завелись. Совсем хорошо стало. Голова не беспокоила, но нога побаливала, особенно если походить. Однако я все равно старался ходить, превозмогая боль, – ногу надо было разрабатывать, и мне не хотелось прихрамывать.

Прошла неделя. Я перезнакомился со всеми ранеными в своей палате и палатах второго этажа. Выздоравливающие заигрывали с медсестричками, впрочем, безответно, как я заметил.

В двенадцать часов все собирались у тарелки громкоговорителя, чтобы прослушать сводки с фронтов. К нашему всеобщему огорчению новости из Москвы не радовали. Почти на всех фронтах «…идут тяжелые бои…» И ведь как новости-то подают: «Наши войска упорно обороняют…» – называется населенный пункт. А на следующий день звучит уже другой город, который находится восточнее вчерашнего. Называли, конечно, оставленные города, но это если они были большие – вроде Харькова, Минска или Смоленска.

Кто-то нашел в бывших школьных классах географическую карту. Ее повесили в коридоре и втыкали самодельные флажки на медицинских иголках от шприцев, обозначая линию фронта. У этой карты курили, спорили до хрипоты, отстаивая свою правоту. Известное дело – каждый мнит себя стратегом, видя бой со стороны.

День за днем позиции флажков, обозначавшие линию фронта, приближались к Москве. Разговоры становились все тревожнее. Пока название «Москва» не звучало между ранеными, но как-то подразумевалось.

Я не раз размышлял, лежа на госпитальной койке, о причинах нашего отступления, о массовых потерях в боях людей и техники. Почему-то России не везло с соседями и собственным руководством.

Сначала татаро-монгольское иго прокатилось асфальтовым катком по молодой и слабой еще Руси, унеся многие тысячи жизней убитыми и угнанными в рабство. Потом – полусумасшедший деспот Иван Грозный с его опричниной и массовыми казнями – взять хотя бы для примера трагедию Великого Новгорода. Пережив череду самодержцев всея Руси и познав все «прелести» крепостного права, а фактически – рабства, русский народ вздохнул облегченно после его отмены. Но ненадолго. Волна терроризма, захлестнувшая страну, привела к удивительному феномену – двоевластию. Россией правили и царь, и Советы. Затем – социалистическая революция, Советская власть.

Ленин сразу же выслал из страны элиту – умных и интеллигентных людей. Оставшихся образованных сгноил в Сибири.

А взять хотя бы восстание тамбовских крестьян под предводительством Антонова? Не от хорошей жизни взялись они за вилы. Продотряды выгребали из амбаров последнее зерно, люди ели лебеду, пухли с голода и умирали тысячами. И главный большевик утопил восстание в крови. Больше ста тысяч крестьян было зверски убито, отправлено в ссылки, дома их сожжены. Конечно, не могли крестьяне противостоять регулярным воинским частям, вооруженным пулеметами, орудиями, бронеавтомобилями. Кстати, первый свой орден Боевого Красного Знамени будущий маршал и полководец Г. К. Жуков получил именно за подавление этого «мятежа».

Сталин оказался еще жестче. Сначала – уничтожение крестьянства, насильственное насаждение колхозов, последовавший голодомор, унесший сотни тысяч жизней, потом – массовые репрессии, в том числе и верхушки командного состава Красной Армии, оставившие армию накануне войны без опытных офицеров и генералов. И обеспечивался «сталинский порядок» многочисленными тюремщиками, конвоирами, следователями НКВД, судьями. Репрессивный аппарат «трудился» в поте лица, выполняя заказ «отца наро-

дов». Все учреждения, заводы, все общество было насыщено доносчиками и соглядатаями. Страх сказать «лишнее слово» царил на работе, на службе, в семьях. Неосторожные просто исчезали по ночам в крытых машинах.

И разведка – военная и политическая – предупреждала Сталина о том, что Гитлер планирует нападение на Советский Союз. Но слишком самонадеян был грузин, думал переиграть Гитлера.

Все ошибки, заблуждения – просто глупость и недальновидность руководства страной теперь расхлебывал народ – своим горбом, своей кровью.

Потому и не спалось мне по ночам, все думки в голову лезли. И не в последнюю очередь потому, что о Великой Отечественной войне я читал книги, видел документальные фильмы, говорил с фронтовиками в той, прежней жизни.

А народ – солдаты те же, хоть и говорили о вере в идеи Сталина и верности идеям коммунизма, жизнь свою клали на алтарь победы не за Сталина и ВКП(б), а за Родину, за землю свою.

Шли дни, миновала неделя моего пребывания в госпитале.

Как-то ближе к вечеру группа ходячих раненых решила отправиться в город. А одежды-то ни у кого нет – больничные халаты только, из-под которых виднелись кальсоны да стоптанные тапочки на ногах. Мы сбросились, у кого что было – кто гимнастерку старенькую нашел, кто – брюки, кто ботинки свои дал.

Отправились в самоволку вчетвером – именно на стольких хватило одежды. У бабушек раздобыли за махорку самогон. Само собой, не выпили – принесли в госпиталь. И устроили после ужина легкий сабантуй.

В разгар пьянки, правда, – тихой, в палату ворвался разгневанный начальник госпиталя. Самогона уже не было, только пустые емкости. Он кричал, что «завтра же всех к чертовой матери на фронт выпишу», ногами топал. А что, собственно, он может? На фронт мы и без него угодим. Улегшись, мы потравили скабрезные анекдоты и – спать.

Наутро после завтрака в палату вошел молодой – лет тридцати – майор. Все притихли, думая, что начальник госпиталя нажаловался в НКВД. Однако дело повернулось совсем другой, неожиданной стороной.

– Танкисты есть? Ну – из выздоравливающих?

Отозвались двое – я и еще один танкист, Сергачев, лежавший в углу. Он получил сильные ожоги рук, но они уже почти затянулись. Повезло парню в том последнем бою – весь экипаж в танке сгорел, он один успел выскочить. Промасленная и пропитанная топливом одежда вспыхнула мгновенно, и пока он ее срывал с себя, обжег руки.

Майор подошел сначала к нему:

– Как чувствуешь себя, танкист?

– Уже ничего. – Раненый повертел перед собой вытянутыми руками.

– На каких танках воевал?

– На БТ.

– Сгодится, – сказал майор, записывая фамилию танкиста.

Затем подошел ко мне:

– Как здоровье?

– Спасибо медикам, хожу вот, скоро и бегать буду.

– Т-34 знаешь?

– Воевал на нем, подбит был.

Майор обрадовался мне, как брату:

– Кем воевал?

– Командиром танка – сержантом был.

– Фамилия?

– Колесников.

Майор черкнул на бумажке и мою фамилию.

– С ранами-то как? Выписать смогут?

– Да я уже почти здоров.

– Ко мне пойдешь?

Мне было все равно – куда, но в пехоту, понятное дело, не хотелось.

– Пойду.

– Вот и славненько. Я – к начальнику, готовься.

Майор ушел. А чего мне готовиться? Вещей нет, одежды – тоже. Даже документы мои, как я позже узнал, и те были в канцелярии, у писаря. Но майор оказался мужиком пробивным.

Через полчаса в палату зашла медсестра.

– Колесников, Сергачев – на выход, к писарю.

Нам отдали наши красноармейские книжки, справки о ранении. Потом мы пошли к старшине в каптерку. Нас переодели в старенькую форму – «б / у», выдали сапоги. И еще – сухой паек на дорогу, ценность немалая по нынешним временам: по булке ржаного хлеба и по две банки тушенки.

Майор терпеливо ждал нас у входа. Всего танкистов оказалось четверо – готовый экипаж.

– Садитесь в грузовик, сейчас заскочим в полк, а оттуда – на завод.

– Какой завод? Мы не на фронт разве?

– Танки будем из ремонта получать.

В полку в наш «ЗИС-5» сели еще полтора десятка бойцов, и мы выехали из Можайска в восточном направлении.

Куда мы следуем, я не знал, оставалось только гадать и ждать. По широкой дороге в обоих направлениях двигалась военная техника, прижимаясь к обочине, шли строем люди в шинелях и в гражданском – видно, ополченцы. Часто приходилось останавливаться, пропуская следовавшие рядами колонны.

Слева показалась Кубинка. Здесь – танковый полигон одного из НИИ, проводят испытания танков перед запуском в производство, а также противотанковых средств. Проехали мимо.

Вот показалась длинная, скрывающаяся за дальним лесом, гряда серой земли и пестрые фигурки людей – множество женщин в косынках и подростков стояли ярусами на склоне широкого рва, перекидывая лопатами землю наверх. Через некоторое время показался второй ров, здесь людей было поменьше. Я понял – впереди Москва.

Объехав столицу стороной, мы выехали на Владимирскую трассу – эти места были мне знакомы. Майор остановил грузовик. Подкрепились «сухпаем» и – снова в путь. Вот и Владимир позади. Проехали мост через Клязьму. Слева и справа дорогу обступали леса. Так мы ехали на восток, делая короткие остановки днем и пережидая ночи, два дня. На третий день показались пригороды большого города. Это был Горький.

И сразу – на бывший судостроительный завод.

В углу заводской территории, у забора, стояли четыре танка Т-34, явно видавшие виды.

Майор распределил танкистов по экипажам, велел осмотреть танки. Нашему новому экипажу он представил меня как командира.

Нам досталась правая в ряду «тридцатьчетверка». Мы подошли к свежевыкрашенной зеленой краской боевой машине. «Ну, здравствуй, стальной друг! Досталось тебе, видать, отведать крупповских «гостинцев»! Выдержал и – снова в

строю!» – Я положил ладонь на холодную броню грозной машины.

Да, детищем конструкторов Кошкина и Морозова можно гордиться! Конечно, на первом этапе войны это был лучший в мире танк. Удачное сочетание мощной пушки, дизельного двигателя, броневой защиты и небольшого веса вывело его в лидеры. И главное – он был прост и технологичен в производстве. Это позволяло в тяжелые годы войны выпускать его десятками тысяч. Немецкие танки были сложнее в производстве – достаточно сказать, что корпус «Пантеры» сваривали шесть высококвалифицированных сварщиков, а бронекорпус Т-34 могли сварить три женщины, даже такие, которые впервые узнали о сварке вообще за месяц до начала работы на заводе.

Естественно, танк Т-34 имел недостатки, но не будь его, не было бы в дальнейшем Т-64, Т-72 и Т-80.

Танк КВ был лучше защищен более толстой броней, а потому значительно тяжелее. Настолько тяжелее, что его не выдерживали мосты, особенно деревянные, коих было множество на дорогах войны. Для него приходилось искать броды или более прочные мосты. А пушки на КВ и мотор были такие же, как и на Т-34. И недостатков в конструкции было значительно больше. В ходе войны танк постоянно совершенствовали, превратив его к 1945 году, в общем-то, неплохой тяжелый танк ИС. К тому же мало выпускалось танков КВ, в десять раз меньше, чем Т-34.

А главным преимуществом танка Т-34, выделявшим его из других боевых машин, являлось то, что танкисты, севшие за рычаги и прицелы пушки и пулеметов, поверили в надежность брони, листы которой были расположены особым образом, и дизельного двигателя В-2! А если у экипажа есть вера в доверенную ему технику, то и воевать он будет смело и решительно, прокладывая путь к победе. Уверенность была основана на боевом опыте танкистов.

Вот такой танк стоял сейчас перед нами.

Механик-водитель полез в моторный отсек, заряжающий – в башню. Я же не спеша обошел танк. На лобовой броне, на табличке, был выбит заводской номер – 183. Значит, Харьковский завод, еще довоенный выпуск. Гусеницы и катки обрезиненные, еще неплохие. Я осматривал танк и искал, куда же пришлось попадание. Нашел заплатку из куска

броневой стали в корме, на моторном отсеке, для чего-то ковырнул пальцем сварной шов.

Механик-водитель усмехнулся:

– Видел я заплатку. Танк-то сорокового года, а двигатель новый. Стало быть, меняли. И «гитару» с левого борта тоже меняли.

«Гитарой» на сленге называли часть бортовой трансмиссии.

Я залез в башню. Башнер удрученно покачал головой:

– Пушечка нам капризная попалась – Л-11, а не Ф-32.

– Дареному коню в зубы не смотрят, – парировал я.

Башнер вздохнул, махнул рукой. А вот радист-пулеметчик

обрадовался:

– Командир, рация стоит на машине!

Действительно, в отсеке стояла убогонькая 71 ТК-3. Места занимает много, а дальность связи – километров десять. Но я был и этому рад. По крайней мере, на поле боя и на марше можно с командиром роты связаться. Танк без рации глух, а если учитывать главный недостаток Т-34 – плохую обзорность, то и слеп.

С экипажем мне повезло – пока осматривали машину, тесно перезнакомились. Повоевать успели все, в госпитале побывал только я, что, впрочем, сразу придало мне веса и уважения. Вот только выглядел я в своем, выданном в госпитале обмундировании… как бы это точнее сказать – бомжевато. Но я лелеял надежду по прибытии в полк получить комбинезон.

Подошел майор:

– Ну, как машина?

– Вроде ничего, опробовать надо.

– Заводи, сделайте кружок по двору.

Завели двигатель и проехали круг, изрыгая клубы сизого солярочного выхлопа. Все работало. Майор остался доволен.

Взглянув на часы, он засуетился, убежал и вернулся часа через три:

– Платформы выбил, сейчас грузиться начнем.

В заводском тупике мы загнали танки на платформы.

Вскоре подошел паровоз, нас перегнали на станцию и прицепили к воинскому эшелону. Ну, пробивной мужик наш майор!

Состав тронулся.

Ехать было не очень далеко – не больше суток. Погода была теплая, и мы расположились на платформе, за танком. Открыли тушенку и с ржаным хлебушком умяли.

– Повезло тому экипажу, – сказал механик Андрей, кивнув в сторону стоявшего танка. – Снаряд в корму получили, наверняка все выскочить успели.

– Я уже две машины пережил, – поддержал разговор стрелок-радист Сергей Васильев, из Костромы. – На первой – на Т-40 – и суток не провоевал. Тоже снаряд в борт угодил, в правый. Двигатель – вдребезги, а нас собой прикрыл.

Все понимающе кивнули головами. Двигатель на легком танке Т-40 стоял с правой стороны.

– А у второй машины снарядом ленивец разбило, траки на гусеницах сорвало, – продолжал Сергей.

– Счастливый, – вздохнул башнер Виктор. – А мы на мине подорвались, причем на своей. Наши предмостье заминировали – мы-то уже через пехоту немецкую к своим прорывались, вот на мины и нарвались. И представляете: танк в хлам, а на нас – ни одной царапины. Но попали меж двух огней – впереди, за мостом, наши, сзади немцы напирают. Из пулеметов, автоматов шпарят, головы поднять не дают. Один я на тот берег смог перебраться, и то вплавь.

– Жалко ребят, – вздохнул Андрей.

Все почему-то разом посмотрели на меня.

– Майор сказал – ты из госпиталя, командир? – спросил Виктор.

– Правильно сказал. Танк подбили, из экипажа я один выскочить успел. Какие хлопцы погибли! – Я замолчал, вспоминая лица танкистов нашего экипажа, деда своего, оставшегося навечно молодым. – А потом попал в пехоту, ранило осколком.

Никто не решался нарушить тишину, думая о своем, пережитом за два военных месяца, только колеса вагонов мерно отбивали на рельсах свою бесконечную чечетку.

Так, в разговоре, добрались до какой-то станции. Воинский эшелон стал под разгрузку.

Прибежал наш майор Степанков. По-моему, просто ходить он не умел.

– Надо и нам разгружаться, поезд дальше не пойдет. Тут недалеко осталось – всего с полсотни километров.

– Солярки может не хватить, – остудил его механик Андрей. – В баке – остатки.

– Вот твою мать! Ладно, сгружайтесь пока.

Мы осторожно свели все четыре танка с платформ на эстакаду. У всех положение с соляркой было одинаково пло-

хим, баки почти сухие. А хуже всего – не было снарядов, боеукладки были пусты. Не было патронов к пулеметам, не было даже личного оружия у экипажей.

Прибежал майор:

– Выпросил одну бочку в эшелоне. Давайте по-быстрому заправляйтесь.

Бойцы подкатили бочку, мы по очереди сильно помятым ведром перелили горючее из бочки в баки. Досталось по полсотни литров. До полка добраться должны.

Майор забрался в головной танк, выписал над головой рукой круг: «Заводи!» Экипажи забрались в танки, и мы тронулись колонной.

Танки на ухабистой дороге бросало, как корабли в бушующем море, трясло. В бою тряски как-то не замечаешь – занят стрельбой, обнаружением противника.

Часа через два мы добрались до расположения полка, а его и след простыл. Майор метался по двору бывшей МТС, где стоял раньше полк.

– Куда ушли? Елки-моталки, у меня же приказ был – доставить танки! А теперь что? – сокрушался Степанков.

– Товарищ майор, вам в комендатуру надо, может, там знают?

– Не учи, сам знаю.

Майор был явно зол. Еще бы – полк ушел неизвестно куда, баки с горючим в танках почти пустые, снарядов и патронов нет, у экипажей нет личного оружия, еды тоже не осталось.

Мне ситуация казалась почти тупиковой.

Майор все-таки ушел.

Мы сидели у танков. Смешно – есть пушки и пулеметы, а охранять боевую технику нечем.

Майор появился часа через три, утирая грязным платком вспотевший лоб.

– Уф, упарился пешком бегать. Значит, так, хлопцы. Полк на Дорогобуж ушел, надо догонять.

Майор поднял обе руки, не дав возразить об отсутствии топлива:

– Я обо всем договорился. Сейчас подъедем к складам, загрузимся боеприпасами, потом – на станцию, комендант сказал – в цистерне на путях топливо осталось, кстати – от нашего же полка. А теперь по машинам и – за мной!

Экипажи разошлись по машинам. Тронулись, петляя по кривым и узким улочкам поселка. На окраине его – забор из

колючей проволоки. А под открытым небом – ящики со снарядами. Майор показал охране какую-то бумагу и махнул нам рукой. Мы стали носить со склада и загружать в танки снаряды. Умаялись все – ящик надо со склада донести до танка, а потом по одному поднимать в башню и укладывать в боеукладку. А снарядов в каждом танке – 77! А еще патроны. Сели после погрузки на пустые ящики, а у всех руки трясутся от перенапряжения. И есть охота.

Майор же как двужильный.

– По коням, хлопцы. Стемнеет скоро, а нам заправляться еще надо.

Мы подъехали к станции. Станция – это громко сказано. Разъезд просто о трех путях, и в тупике – одинокая цистерна. Туда и подъехали.

На веревке через люк черпали ведром солярку и сливали в баки. Муторная работа, но все же легче, чем таскать снаряды.

Закончили заправку уже в темноте. Одежда пропиталась соляркой – мне казалось, что даже воздух, который я выдыхал, пах соляркой.

– Теперь отдыхаем, утром в дорогу.

Каждый устроился, где мог. Я пристроился на броне моторного отсека. От мотора – тепло, только уж очень жестко. Проснулся посреди ночи от холода. Металл остыл и не грел, а забирал тепло. Нырнул в танк, а там уже устроиться негде. Башнер на полу башни калачиком свернулся, механик-водитель и стрелок внизу, в отделении управления. И все, места больше нет. Тесновато в танке. Снял с сиденья старый промасленный ватник, вылез из танка и улегся на земле, бросив под себя телогрейку. Мне показалось – только задремал, как прозвучала команда: «Подъем!»

Встали, умылись из колонки, попили воды – есть-то все равно нечего. Завели моторы и – в путь. Где по дорогам, а где и напрямую, по полям. Танк – не машина, пройдет везде.

Вот незадача! Майор ли ошибся, карта ли подвела, только вышли мы западнее Дорогобужа.

На дорогу выскочил боец, замахал руками:

– Стой!

Колонна встала.

– За лесом немцы уже!

Вправо и влево от дороги виднелись окопы пехотинцев. М-да, жидковатая оборона.

Майор уточнил, где Дорогобуж, мы развернулись и, проехав километров пять, свернули на грунтовку влево.

Через четверть часа впереди показались домишки. У крайнего дома маячил часовой.

Колонна остановилась, и майор хотел узнать дорогу, но часовой округлил глаза и кинулся за дом, истошно крича по-немецки. Похоже, вляпались! Дальше по улице стояли мотоциклы и грузовики. Не наши машины, не «ЗИС-5» или полуторки, а немецкие «Опель-блитц».

Молодец майор, быстро сориентировался – махнул рукой, захлопнул люк. Танк его взревел и ринулся вперед, давя мотоциклы. Мы последовали его примеру – крушили и давили грузовики, вездеходы, перевернули бронемашину.

– Виктор, заряжай фугасный! – закричал я.

Слева показался перекресток, на поперечной улице стоял грузовик, в который грузились немецкие солдаты. Я ногами толкнул Андрея. Танк встал. Я довернул башню и выстрелил в грузовик, только обломки в разные стороны полетели. И – снова вперед, не отставая от майора.

Мы огненным вихрем, как слоны в посудной лавке, прошлись по городу, все ломая и круша. Стреляли из пулеметов во все, что движется, из пушек – по крупным целям.

Город прошли, не встречая сопротивления – немцы просто не ожидали, что в Дорогобуж ворвутся русские танки. Мы и сами не могли предположить, что окажемся в городе, уже занятом немцами. Помогло нам то, что мы ворвались со стороны немецкого тыла.

Вырвались из города, а на окраине – позиции немецкие, артиллеристы пушки в нашу сторону разворачивают. Только в условиях жесткого цейтнота сделать это непросто. Пушки ведь в открытых капонирах стоят – таких окопах, укрывающих орудие до половины. В узком капонире не развернешься: надо станины сложить, выкатить пушку, станины разложить в боевое положение, и только после этого можно зарядить и прицелиться. Хлопотно и не быстро! А мы уже здесь! Быстроходен Т-34!

Не дали мы немецкой батарее ни единого шанса! Пушки передавили, прислугу перестреляли из пулемета и – вперед, через поле.

Вот и окопы наши, форма русская. Перемахнули траншеи и ходом – в тыл. Заползли за деревья, встали.

По рации голос майора:

– Все целы?

Отозвались все.

Степанков выбрался из танка, из машин вылезли все экипажи, собрались около майора.

– Повреждений нет?

– Никак нет, товарищ майор!

– Вот это мы попали! Не думал, что город уже под немцем. Ну, ничего, хорошо прошлись. Эх, поддержку бы нам да пехоты немного – отбили бы город. Как-то неожиданно все получилось.

Майор был возбужден и весел.

Подъехал мотоцикл, из коляски вылез подполковник. Майор и мы все вытянулись по стойке «смирно».

– Это ты, Степанков? Мы тебя, понимаешь, с тыла ждем, а ты из города вырвался?

– Приблудили немного, товарищ комполка. Зашли в город с запада, а там – немцы. Вот и пришлось повоевать.

– Повезло вам, майор, – не подбили никого. Техника цела?

– Так точно!

– Я сначала подумал – никак наши прорываются, которых немцы отрезали, чтобы, значит, в окружение не попасть. А оказалось – Степанков. Молодец! От лица службы объявляю благодарность!

– Служу Советскому Союзу!

– Едем в полк – я провожу.

Мы ехали за мотоциклом с полковником. Собственно, «полк» – громко сказано. Почти все танки были распределены по участкам фронта, и сам полк являлся штабом и тыловыми службами – зампотеха с ремонтными службами, складами с ГСМ, продовольствием, вещевой службой, медицинским взводом. Короче, всеми службами, в бою непосредственно не участвующими, но без которых нормальная жизнедеятельность полка невозможна.

Нас оставили в резерве и поставили на довольствие. Воспользовавшись моментом, экипажи получили личное оружие. По сравнению с танковой пушкой автомат или пистолет – оружие несерьезное, но без него нельзя. Охрану танка нести – оно нужно, а в бою без него невозможно. Подобьют танк – чем отстреливаться? Я еще и подсумок с гранатами «Ф-1» взял. Сбегал за комбинезоном и шлемом и наконец стал выглядеть, как штатный танкист, а не оборванец.

Два дня, пока не было боев, экипажи осматривали, чистили и смазывали технику.

Утром следующего дня на позиции пехоты обрушился массированный артиллерийский огонь.

– Никак немцы в атаку пойдут, – обеспокоились мы.

Прошло полчаса, час в томительном ожидании. Прозвучала команда: «По машинам!» Стрелок-радист включил рацию на прием. Команда «Вперед, делай, как я!» прозвучала для меня неожиданно.

Наши четыре танка вышли из расположения полка и ринулись к передовой.

На нейтральной полосе горели два танка Т-34.

Мы миновали наши траншеи. Я тщательно осматривал в перископ немецкие позиции. Подбить «тридцатьчетверку» из наиболее распространенного у немцев противотанкового орудия РАК-40 почти невозможно, особенно в лоб. Значит, где-то замаскировался зверь пострашней.

Вот она, эта пушка, подбившая наших. Зенитная, 88-миллиметровая, мощная, но не предназначенная для переднего края, потому как высокая – замаскировать ее трудно.

По ларингофону я приказал Андрею:

– Спрячься за наш подбитый танк.

Башнеру:

– Заряжай фугасным, после выстрела – еще один.

И опять Андрею:

– Сейчас выезжаешь из-за танка и сразу останавливаешься.

Танк выполз из-за подбитого Т-34, встал. Я с максимально возможной быстротой наводил пушку по зенитке. Вот она, в прицеле. Причем немцы тоже увидели нас. Ствол их пушки начал поворачиваться в нашу сторону. Теперь все решают секунды – кто быстрее.

Я навел перекрестье прицела на пушку, надавил спуск. Звякнула выброшенная гильза, почти сразу же клацнул затвор. Тут же закричал Виктор:

– Готово! – Я подправил маховичками прицел.

Первый снаряд попал удачно. Пушка стояла на месте, но

обслуга была убита или рассеяна. По крайней мере, в прицеле рядом с пушкой были видны лежащие на земле тела.

Я выстрелил еще раз и с удовлетворением увидел, что пушка перевернулась. Нет ли еще одной?

Поворачивая башню, я осмотрел поле боя. Вроде не видать. Тогда почему еще один наш танк горит? Оказывается, немцы ударили ему в борт из противотанковой пушки, и я ее

увидел. Теперь артиллеристы, дружно ухватившись за станины, разворачивали эту пушку по направлению к нам.

– Андрей, пушку видишь?

– Вижу, командир.

– Тогда вперед, дуй прямо на нее. В лоб они нас не возьмут, только борт не подставляй. И дави, дави ее, гадину! Сергей, ну-ка, на весь диск – по пушке!

Надо отметить, что броневой щит у немецкой пушки РАК-40 низкий, пушечный расчет от огня толком не прикрывает. Двоих из обслуги пулеметчик зацепил – упали. А мы уже рядом. Гусеницы громыхают, пулемет огонь изрыгает. Не выдержали немцы, бросились от пушки врассыпную. Навалился танк на пушку, сильно тряхнуло, под днищем раздался скрежет металла. Все, раздавили.

– Андрей, поворачивай налево и давай вдоль траншеи. Сергей, не спи – из пулемета их, гадов!

Андрей вел танк рядом, а временами – и над траншеей, пропуская ее между гусеницами. Сергей стрелял по убегавшим гитлеровцам. Укрыться им было негде, траншея из защитницы превратилась в смертельную ловушку.

В моторном отсеке сильно хлопнуло, потянуло горелым.

– Горим! Командир, горим! – запаниковал Виктор.

– Андрей, на полном ходу поворачивай к нашим. Поднажми!

Танк развернулся влево и понесся к нашим позициям – оставаться в горящем танке на немецких позициях вовсе не хотелось. Сколько возможно, надо проехать – хотя бы до подбитых танков. Тогда уже можно покидать машину, если раньше не сгорим.

Дым наполнял танк, в горле першило. Я откинул люк. Стало немного легче. Внезапно сильно тряхнуло, и танк встал.

– Командир, из машины! – закричал Андрей.

Захватив автомат, я поспешно вывалился из башни и скатился на землю.

Выбраться удалось всем.

– Нас что, из пушки?

– Не, наверное, связку гранат на моторный отсек забросили.

– Ползем к нашим.

До наших окопов было недалеко. Мы не добрались метров восемьдесят-сто. Наши пехотинцы пытались прикрыть нас пулеметным огнем, а немцы – добить. С их стороны

стреляли автоматчики и пулеметчик. Нас немного прикрывал корпус танка и еще дым. Танк уже горел, пуская в небо черный дым и распространяя запах горелой резины, масла, краски и железа.

– Отползаем! В боеукладке еще снарядов полно!

Мы поползли к нашим окопам. И едва свалились в траншеи, как сзади сильно грохнуло. С танка сорвало башню, вверх взметнулось пламя.

– Эх, сухпаек сгорел, надо было съесть, такое добро пропало! – сожалел Сергей.

– Скажи спасибо, что живые все выбрались, а ты – о жратве.

Бой стих. Бойцы начали приходить в себя. Но передышка была недолгой. Налетели «Юнкерсы-87», и началась жестокая бомбежка. Бомбили передовую, бомбили тылы. Мы вжимались в дно траншеи, земля колыхалась под ногами. Летела пыль, противно пахло тротилом.

Как долго продолжался этот кромешный ад, сказать затруднительно. Но все когда-нибудь кончается, закончилась и эта бомбежка. Самолеты улетели.

Но не успели бойцы прийти в себя, как сзади, в тылах, послышалась ожесточенная стрельба, потом раздался истошный крик:

– Немцы сзади, обходят!

Как по команде, все поднялись из окопов и бросились в тыл. А навстречу – цепь гитлеровской пехоты. Мы стреляли, у кого винтовки были – кололи штыками. Прорвались! Только выходили группами, и экипаж мой при прорыве рассеялся.

Когда мы добрались до оврага, заросшего кустарником, рядом со мной был лишь стрелок-радист Сергей и два незнакомых пехотинца.

– А где остальные? Где Андрей и Виктор?

Сергей оглянулся:

– Не знаю, когда прорывались, они были рядом.

Вот черт! Командир называется! Сначала танк потерял, теперь два члена экипажа неизвестно куда делись… Отбились, погибли?

Мы стали пробираться вперед. Из оружия у меня был «ППШ» с неполным диском, у Сергея – «наган» с двумя патронами в барабане, да еще две винтовки – у пехотинцев. Негусто. Бой с немцами нам не выдержать – стрелять нечем будет.

Шли скрываясь, осторожно. Должны же где-то рядом быть наши части, второй эшелон обороны.

Вошли в какое-то село. На единственной улице пусто. Оружие на взводе, пальцы на спусковых крючках.

В переулочке шум. Глянул – двое мужиков бандитского вида угрожающе наставили ножи на пожилого мужчину и молодую женщину. У ног мужчины стоял дерматиновый чемодан, женщина прижимала к себе узел. Крепко прижимала, аж пальцы побелели. Понятно, шпана беженцев грабит.

– Стоять!

Грабители от нас рванули, да разве от пули убежишь? Дал я очередь из «ППШ» по мародерам, оба так и завалились. Вот падаль – решили воспользоваться тяжелым временем, чтобы последнее у людей отобрать.

Мы подошли ближе. Пожилого от волнения ноги не держали – на чемодан присел. Женщина благодарить стала:

– Спасибо вам, родненькие!

– Что же вы, барышня, с узлами по улицам бродите? Опасно! Такие вот прирежут ни за понюх табаку.

– Да мы не местные. Коня у нас убили, вот мы повозку и бросили.

– Беженцы?

Женщина как-то неуверенно кивнула, а пожилой мужчина спросил:

– Кто командир?

– Ну – я, – ответил я и выступил вперед.

– Подойдите ко мне – у меня к вам разговор государственной важности.

Не иначе, от страха рассудок помутился у мужика. Однако чего не подойти? Я подошел. Пожилой мужчина встал:

– Я – старший кассир Вяземского банка, Петраков моя фамилия. В чемодане – ценности, а не одежда. Прошу проводить меня к вашему командованию.

– Нет командования, уважаемый. Мы сами только что из боя, через немцев прорывались.

– Тогда прошу проводить нас до первой воинской части, – твердо заявил Петраков.

– Покажи! – приказал я, кивая головой на чемодан.

Кассир положил чемодан на землю и чуть приоткрыл

крышку. Несколько золотых слитков, на которых я успел прочитать выдавленное: «СССР, 999,99» – ну да, проба. И еще – цифры веса. В чемодане были еще бумажные деньги, но это сейчас – мусор. Напечатать такие бумажки для государства – плевое дело. А вот золото – это серьезно. На него за границей можно металл купить, пушки, продовольствие.

Петраков закрыл чемодан, защелкнул замки.

Так вот что хотели забрать у него грабители! Не подавились бы таким жирным куском!

– А где же охрана ваша?

– Не дали, – вздохнул кассир. – Нас несколько групп пошло. Побоялся управляющий все ценности вместе отправить. Двое из охраны на грузовике деньги и документы сопровождали, а остальное поделили на три группы. В банке ведь всего четверо охранников было.

М-да, чего уж теперь об охране вспоминать. Думаю, мы потеряли еще большие ценности при отступлении. При той стремительности, с которой откатывались на восток наши войска, не все банки успевали эвакуироваться. А музеи с бесценными картинами? А склады, набитые продовольствием и прочим добром? Я мысленно подивился мужеству этой странной пары. Могли ведь, спасая самих себя, зарыть в лесу чемодан и узел. Нет же, волокли на себе, смертельно рискуя.

Я приподнял чемодан – тяжеленный.

– Сергей, поди сюда! Будешь чемодан нести. Отвечаешь головой.

– Вот еще, почему я?

– Потому что чемодан тяжелый. Попробуй!

– Тогда пусть он его бросит, коли нести невмочь.

– Разговорчики!

Я подозвал пехотинца:

– А ты узел понесешь. Как звать-то?

– Меня?

– Нет, моего кобеля!

– Николай.

– Вот что, Николай! Вручаю тебе узел и назначаю ответственным за его сохранность.

– Слушаюсь.

Солдат взял узел из рук женщины.

– Слушай мою команду, – сказал я. – Впереди иду я, вы – в двадцати шагах сзади. Замыкает колонну он. – Я показал пальцем на второго пехотинца. – Всем все ясно?

– А если немцы? – спросил Николай.

– Тогда мы отбиваться будем, а Петраков с женщиной возьмут чемодан, узел и попытаются уйти.

Мы прошли село, вышли на дорогу. Куда она ведет? Главное – на восток. И мы двинулись по ней. Дорога пустынна, и мы далеко видны – не спрячешься.

Впереди виделся лесок, сулящий укрытие от самолетов и недоброго глаза.

Мы не дошли до него метров пятьдесят. Дорогу впереди нас взбила пулеметная очередь. Мы застыли на месте. Что можно сделать на открытом месте против пулемета?

Из-за деревьев вышел боец:

– Оружие на землю, руки поднять.

Положив оружие, мы подняли руки.

Вышел командир в фуражке с синим околышем и пистолетом в руке:

– Кто такие?

– А ты кто?

– Командир заградотряда. Имею право стрелять трусов и паникеров. Где ваша часть?

– Разбита, разбомблена.

– А вещички прихватить не забыли?

Подошел кассир:

– Товарищ командир, прошу посмотреть.

– Чего я не видел в твоем барахле?

– И все-таки я настаиваю.

Энкавэдэшник с недоверием подошел. Петраков отщелкнул крышку чемодана.

– Мы не беженцы. Я из Вяземского банка, эвакуируем ценности. Эти люди меня от бандитов спасли. Ценности надо доставить в Москву.

Лейтенант немного растерялся. Он ожидал чего угодно, но только не этого. У моих бойцов от увиденного глаза на лоб полезли.

– Хорошо, – решил лейтенант. – Ты и женщина – вместе с чемоданом и узлом – со мной пойдете. А ты, сержант, вместе с бойцами, возвращаешься в свою часть.

– Так нет же ее…

– Скажи спасибо – я добрый сегодня. Тебя шлепнуть надо на месте за то, что с поля боя сбежал.

Меня перекосило от злобы. Его бы, такого чистенького и правильного, – да на передовую. И пулемет бы с его бойцами там пригодился.

Лейтенант же, покачиваясь с пятки на носок, продолжал:

– Бери оружие и возвращайся. А попадешься мне еще раз – рука не дрогнет в расход тебя пустить.

Мы подобрали свое оружие.

– Товарищ лейтенант, хоть патронов дай.

Лейтенант махнул рукой. Подбежал боец с винтовкой.

– Отдай им свои обоймы и забери чемодан. Сержант, свободен.

Мы пошли назад, к селу. А ведь и расстрелять могли по законам военного времени. И ничего не докажешь.

В селе зашли в одну избу, другую, выпросили поесть. Сердобольные крестьяне дали нам полбулки хлеба, пару луковиц и вилок капусты. Видно, совсем худо было у людей с едой. Поблагодарив жителей, мы подкрепились за селом, посидели.

– Чего делать будем? – оглядел я своих бойцов.

Все угнетенно молчали. Идти вперед – остались ли там наши части или на немцев нарвемся? И назад невозможно вернуться – заградотряд НКВД стоит. Куда ни кинь – всюду клин. Воевать хорошо, когда сзади крепкий тыл, а сбоку – твои товарищи. Нет ничего хуже неизвестности.

– Значит, идем вперед, – решительно сказал я. – Если немцы там, примем бой, даже если он будет последним. Назад возвращаться нельзя, расстреляют и опозорят.

Все молча поднялись.

Через час-полтора хода мы услышали стрельбу. Стало быть, не все убиты, жив еще кто-то, сопротивляется.

На опушке небольшого леса – рощице даже – залегли бойцы. Мы присоединились к ним, предупредив, что сзади стоит заградотряд. Удивились бойцы: все слышали о нем впервые.

Немцы пока не предпринимали активных действий, постреливали вяло, лишь обозначая свое присутствие.

Начала сгущаться темнота.

Меня нашел лейтенант в пропыленной форме.

– Лейтенант Иванищев, – козырнул офицер. – Мне передали – пополнение к нам пробилось.

– Сержант Колесников. Ну, если четверых можно считать пополнением, то так оно и есть.

– Танкисты?

– Двое из экипажа.

– Видел я, как ваши танки горели. И еще… – Лейтенант замолчал. – Бойцы передали – за нами заградотряд стоит.

– Ага, нарвались мы.

– Что за зверь такой?

– Бойцы НКВД, расстреливают бегущих с поля боя.

– Что-то новенькое. А вас что же – отпустили?

– Мы чемодан с золотом из банка помогли доставить. Видно, пожалели за заслуги, послали на передовую кровью

позор смывать. Но пообещали шлепнуть по законам военного времени, если еще раз увидят.

Лейтенант огорчился:

– Впереди немцы, сзади – заслон из своих. Лучше бы патронов подкинули. Если немцы завтра в атаку пойдут, одну атаку еще сможем отбить, но на том – все, патронов на один бой. Тут, со мной, всего три десятка бойцов, да и те – рядовые. Вот что, сержант, ты берешь под свою команду половину бойцов и обороняешь левую часть леска, а я за правую отвечаю. Ну и общее руководство.

– Так точно, слушаюсь.

– Брось, не на плацу. Боюсь, поляжем мы все здесь. Даже к своим отойти нельзя.

Мы заснули в отрытых окопах – мелковатых, вырытых впопыхах.

Утром немцы пошли в атаку. Обычно они сразу, издалека, начинают стрелять из автоматов. Огонь неприцельный, но на психику действует сильно.

На этот раз гитлеровцы бежали без стрельбы, и, может, поэтому мы не сразу их заметили. А когда подняли тревогу, они уже были рядом, в ста метрах.

Мы открыли огонь. Бойцы тщательно выцеливали фигуры немецких пехотинцев, я же вел огонь из «ППШ» короткими – по два-три выстрела – очередями, экономя патроны. И только тогда гитлеровцы начали стрелять. Немецкая цепь на глазах редела. Не выдержали немцы нашего отпора, побежали назад.

У меня затвор автомата клацнул вхолостую. Сгоряча я передернул его, нажал на спуск – то же самое. Отсоединил магазин – он был пуст. И другие бойцы с разочарованием заглядывали в пустые подсумки. Похоже, если фашисты пойдут в атаку снова, отражать ее будет уже нечем.

Настроение у всех было хуже некуда. У меня в пистолете восемь патронов, столько же в запасной обойме. А у бойцов в магазинах к винтовкам – один-два-три патрона.

За нами, за рощей, послышалась стрельба, рев моторов. Первой мыслью было – немцы обошли! И в роще не укроешься: ее за четверть часа пройти из конца в конец можно и деревья редкие.

Слева, за опушкой, показались танки с десантом на броне. Я, как увидел, прямо от сердца отлегло: наши танки – легкие БТ и средние Т-34. Ура! Поживем тогда еще!

Танки с ходу прогромыхали к немецким позициям, десант

спрыгнул перед самыми окопами. Началась интенсивная перестрелка, пули залетали и сюда.

Танки легко прорвали неукрепленную оборону немцев и покатили дальше. Конечно, чего им укрепляться – ставить доты, траншеи рыть? Они рвались к Москве и не собирались здесь застревать надолго. Только вот не учли, что им не Франция тут, а бескрайний Советский Союз. Земля немереная, да люди упорные, которые за нее постоять могут.

Прибежал лейтенант Иванищев:

– Жив, танкист?

– Жив.

– Молодец, Колесников!

Как будто это только от меня зависело.

– Поднимай бойцов, пусть у убитых немцев оружие берут и – вперед, наших догонять.

И то верно.

Поднялись мы из окопов, пошли на бывшую нейтральную полосу. Подивился я, как мало нас осталось. Подобрал брошенный немецкий автомат, снял с убитого подсумок и – вперед, где еще шел бой.

Танки, прорвав передовые позиции, ушли вглубь, но в окопах и оврагах еще оставались недобитые немцы – они стреляли по красноармейцам. Мы побежали туда.

Лейтенант держался рядом, все пистолетом размахивал. Потом отстал. Оглянулся я, а он убитый лежит.

Добивали мы немцев в мелкой траншее, в окопчиках, по кустам прошлись, чтобы ни одного не осталось.

Пехота, что танковым десантом была, дальше вперед ушла.

Кто-то из наших пехотинцев нашел в траншее ранец из телячьей кожи, а в нем – копченая колбаса да белый хлеб. Не иначе, сухой паек немцам принесли. Разделили мы еду по-братски да и съели ее мгновенно – настолько были голодными. Я даже вкуса не успел почувствовать: едва разжевав, глотал – так есть хотелось.

Поднялся:

– Ну что же, бойцы, тут такое дело. Похоже, по званию я тут старший остался. Лейтенанта Иванищева убило. Потому командование на себя принимаю. Слушай мой приказ! Строиться в колонну по двое, вперед – шагом марш!

Бойцы сначала смотрели на меня удивленно. Как же – чужой командует. Однако подчинились, команду выполнили – построились и зашагали вперед.

А было-то нас чуть побольше отделения. Надо своих догонять.

Долго шагать не пришлось. Километра через три-четыре мы увидели сгоревший танк Б Т, чуть поодаль стоял еще один, а уж на пригорке чадил Т-34.

Бойцы из танкового десанта окапывались. И я скомандовал своим:

– Занять оборону, окапываться.

Передали по цепи: «Старшего – к командиру».

Где ползком, где перебежками я добрался до командира роты – младшего лейтенанта.

– Сержант Колесников прибыл. Со мной еще шестнадцать человек, – доложил я.

– Это хорошо, сержант. Мы из 21-й армии, приказано ударить в направлении Бобруйска. А вы чьи и откуда?

– Все из разных частей, остатки.

– А, понятно. Тогда в моей роте остаетесь, потери у меня большие. Из младших командиров никого не осталось. Будешь своими командовать. Слева холмик видишь? Занимай там оборону, закапывайся. Если наши танки подойдут, дальше вперед пойдем. А не будет их – здесь стоять будем.

Мы окопались – правда, из последних сил. Все устали, да и еды снова не было, поэтому вырыли окопы неполного профиля. А к вечеру подоспело подкрепление – довольно устаревший танк Т-28 и два взвода бойцов.

Многобашенный танк относился к танкам прорыва, был тихоходен и с относительно тонкой броней. Как он уцелел, в каких складах его сняли с колодок? Даром что пушек аж три, да все маломощные. Такой даже против Т-III бой не выиграет. А экипаж – чуть ли не целое отделение пехотное. Однако же пехотинцы с прибытием танка приободрились.

Насколько я понимал в ситуации, единой линии обороны у наших войск не было. Существовали островки обороны у крупных городов и на танкоопасных направлениях – на крупных шоссе и железной дороге.

Утро началось с вообще доселе мною невиданного. Над нами пролетели две тройки советских бомбардировщиков СБ, высоко над ними летел, прикрывая их, единственный истребитель И-15 «Чайка». Что бомбардировщики, что истребитель порядком устарели.

Мы наблюдали за нашими самолетами, пока они не скрылись за поросшим деревьями холмом. А через полчаса увидели, что назад возвращаются только бомбардировщики.

– Подбили соколов, – горестно произнес боец из соседнего окопа.

Да, похоже на то. Слишком тихоходны они были, а немцы имели хорошую противовоздушную оборону войск. Одни автоматические малокалиберные пушки «Эрликон» чего стоили. Насколько я помню, ничего равного у нас до конца войны так и не появилось.

До вечера было на нашем участке затишье – немцы не предпринимали активных действий. Мы выставили на ночь караулы и заснули беспокойным сном.

На следующий день, едва поднялось солнце, пожаловали фашисты. Нагло, на мотоциклах – с колясками и без. Вывалились из-за холма, где грунтовка вилась, и тут же развернулись в боевые порядки, рассыпавшись по полю. Поднялся сплошной треск – из автоматов, пулеметов, глушителей мотоциклетных. Заухали орудия танка Т-28, забил пулемет.

Пехота открыла ответный огонь. Несмотря на ощутимые потери, немцы продолжали напирать. Последних удалось остановить за полсотни шагов до линии наших окопов. И вот что меня удивило – форма на них была черная.

Атака гитлеровская захлебнулась, живым не ушел ни один. Если бы не наш танк, мы бы не отбились, слишком уж нахраписто вели себя гитлеровцы.

Когда все стихло, я дополз к ближайшему мотоциклу и снял пулемет, чтобы притащить его к себе в окоп. Заодно и поглядел на убитых немцев. Рослые, все как на подбор упитанные, рукава мундиров закатаны до локтей, а в петлицах – две молнии. Так это же войска СС, элита немецкая! В нее брали только самых убежденных, преданных делу рейха немцев – членов нацистской партии. Видно, они в резерве были. Что-то я раньше не видел и не слышал, чтобы эсэсовцев в бой бросали.

Притащил пулемет с коробкой патронов, установил на сошки, ленту заправил. Теперь легче воевать будет, сподручнее. У каждого эсэсовца – автомат или пулемет, а у нас – только винтовки. Видно, успели эсэсовцы по рации доложить о сопротивлении нашей роты, потому как через полчаса появились «юнкерсы»-лаптежники. Страшнее их для пехоты не было. Тихоходные, они бомбили с пикирования, причем довольно точно.

Бойцы в окопы попрятались, а танк куда спрячешь? Высокий, неуклюжий, – вот ему и досталось. Похоже, немцы целили именно в танк.

Бомбы ложились все ближе и ближе – до тех пор, пока одна из них все-таки не угодила в моторный отсек. Громыхнуло так, что заложило уши.

Когда самолеты улетели, я высунул голову из окопа. Т-28 больше не существовало! Танк разворотило как консервную банку. Листы брони вывернуло наружу, и где по клепке, где по живому – листы были разорваны.

– Амбец ребятам, – с сожалением заключил я.

– Не, они целые. Я сам видел: танкисты, как самолеты подлетать стали, в укрытия попрятались, – сказал боец из соседнего окопа.

И верно: после бомбежки из разных укрытий стали подниматься танкисты в темно-синих, как на мне, комбинезонах.

По цепочке передали – «сержанта Колесникова к командиру роты!»

Перебежками я добрался до ротного.

– Вот что, танкист. Тебе мотоцикл водить приходилось?

Я сразу догадался, в чем дело.

– Немецкий не пробовал.

– Так попробуй. Посмотри, – он кивнул на поле, – может, какой целый? Надо пакет с донесением в полк передать. Полагаю, штаб полка сейчас в Сафонове. На Минское шоссе не суйся, там войск полно. Издали не разберутся, не немцы – так свои подстрелят, поэтому по грунтовкам добирайся. Вот смотри.

Командир роты достал планшет с картой:

– Вот наши позиции, вот Сафоново, тут – Дорогобуж. Держи пакет.

Я сунул пакет за пазуху.

– Пока тихо и немцев нет, выбери мотоцикл из тех, что поцелее.

В окопах я осмотрелся. Немцев пока не видно. Перекинув свой «ППШ» за спину, перебежками побежал на поле боя, фактически сейчас нейтральную полосу. Те мотоциклы, что находились поближе к нашим окопам, оказались изрешечены пулями.

Из окопов за моими действиями с интересом наблюдали бойцы и – на всякий случай – держали холм на прицеле.

Я переползал от одного мотоцикла к другому, потом обнаглел и, встав в полный рост, перебежал подальше. Ага, а вот этот, хоть и с вывернутым рулем, похоже, то, что мне надо. В коляске пулеметчик сидит – убитый; водитель, упав с сиде-

нья, лежит метрах в десяти. С виду темно-зеленый BMW без повреждений.

Я открыл крышку бака – в лицо ударил острый запах бензина. Бак был почти полон. Вытянул из коляски убитого эсэсмана – такого попутчика мне совсем не хотелось. Усевшись на сиденье, правой рукой включил нейтраль коробки передач. Удобно и наглядно, кроме ножного переключения педалью есть еще и ручное. Ногой резко толкнул кик-стартер. Двухцилиндровый мотор завелся сразу, затарахтел ровно. Включив передачу, я добавил газу, мягко отпустил ручку сцепления. Мотоцикл легко тронулся и двинулся вперед, подскакивая на кочковатом поле, изрытом воронками от снарядов. Чувствовалась мощь, отличная тяга.

Я медленно ехал по полю, объезжая воронки и рытвины, разбросанную разбитую технику, тела фашистов в черных мундирах. Подъехав к нашим позициям, крутанулся между окопами. Бойцы с восхищением поглядывали на тарахтящий трофей. А наперерез уже бежали двое танкистов – из экипажа разбомбленного Т-28. Они махали руками.

Добежав, один из них положил руку на руль:

– Стой! Лейтенант сказал – ты в Сафоново?

– Как приказали. А что?

– Подбрось нашего командира в Ярцево – там рядом, почти по пути.

Я поглядел на его напарника. Белевшие на его чумазом от пыли и копоти лице глаза светились радостью.

– Садись.

Довольный подвернувшейся оказией, сержант-танкист уселся в коляску, положив на колени свой автомат, и махнул рукой:

– Поехали.

Танкист придирчиво осмотрел пулемет: затвор цел, в ленте патроны. Поводив по сторонам за ручку пулемета, крякнул удовлетворенно:

– Годится!

Эх, кабы не война! Я осторожно поехал вперед, всматриваясь в даль; танкист поглядывал по сторонам – не нарваться бы ненароком на немцев! Мотоцикл тянул ровно, грунтовка пыльная, но зато не трясет. Ветер хлещет в лицо, травами пахнет. Лепота!

– Тебя как звать-то, браток? – стараясь перекрыть треск двигателя, крикнул танкист.

– Петром.

– А меня Борисом. Ты что в комбинезоне? Танкист?

– Он самый. Танк подбили.

– Во-во, и у нас такая же беда.

– Видел я, на моих глазах все произошло.

– Повезло нам: танк – вдребезги, а мы все живы.

На дороге – пустынно. Далеко впереди ухали взрывы. Сжалось сердце: «А ведь и нам – туда!»

Грунтовка то шла по лесу, то выходила на открытое место. Встречались черные остовы сгоревших грузовиков, обгоревшие телеги, разбитые пушчонки, бронемашины – все напоминало о том, что идет жестокая война. А еще – тела погибших: близ дороги, дальше в лесополосе – каски, обломки винтовок. Совсем недавно здесь шли бои.

Вспугнутые треском двигателя, на верхушки деревьев взлетели вороны.

Снова поворот. Слева, за деревьями, нес свои воды Днепр.

У одного из ручьев, звонко стекавшего в Днепр, мы остановились. Заглушив мотор, я захватил «ППШ», по привычке поправил кобуру с пистолетом и пошел к воде. Наклонился. Какое блаженство – смыть соленый пот, разъедавший глаза, грязь, напиться живительной водицы!

Я вернулся к мотоциклу и пулемету на нем – расслабляться нельзя. Теперь – очередь Бориса. Подхватив автомат, он спустился к ручью. Сняв шлемофон, танкист приник к ручью, умылся, набрал воды во фляжку. И – снова в путь.

– Браток, теперь левее. Я дорогу помню! – бодро крикнул танкист.

На развилке я повернул налево. Здесь грунтовка расходилась под острым углом.

Борис наклонился, стал рукой шарить в коляске.

– Гляди, чего нашел!

Он вытащил удлиненную металлическую коробку, овоидную в сечении. Повертев ее так и сяк, он наконец открыл ее и вытащил противогаз.

– Надо же, а я думал – харчи.

Он отшвырнул коробку с противогазом на дорогу. Снова пошарил рукой на дне коляски.

– Вот! Самое то!

В руке – стеклянная бутылка с наклейкой. Открыв пробку, танкист глотнул.

– Дрянь какая-то, вроде слабого самогона, – поморщился он. – Глотни!

Борис протянул мне открытую бутылку. Я сделал пару

глотков. Горло обожгло. Сейчас бы не выпить, а закусить! Но и пара глотков самогона взбодрила. А Борис приложился еще.

– Эй, Борис, не увлекайся, тебе к начальству идти, вдруг учуют?

– Э, пока доедем – выветрится.

Дорога пошла в горку, с обеих сторон потянулся лесок. Едва дорога зазмеилась вниз, к деревянному мосту через речку, как мы увидели, что с противоположного берега к мосту подъезжает грузовик – здоровенный «Бюссинг». Немцы!

– Стой, немцы! – крикнул Борис.

Он схватился за пулемет, стоявший на коляске, передернул затвор и нажал на спуск.

Я остановил мотоцикл. Борис не отрывался от пулемета, пока не высадил в грузовик всю ленту. Наконец затвор лязгнул вхолостую – патроны закончились.

Мы вглядывались в неподвижно стоявший немецкий грузовик. Похоже, дальше он уже не поедет. Лобовые стекла высыпались, капот и крылья были сплошь в дырах, из пробитого радиатора текла вода.

Потрескивая, остывал ствол пулемета.

– Ты это – сходи, посмотри, – пересохшими губами выдавил Борис, кивнув в сторону моста.

Я перекинул за спину автомат, вытащил из кобуры пистолет, спустился к мосту и перешел по настилу на другой берег. Выставив пистолет, левой рукой ухватился за ручку и дернул дверцу. На меня выпал убитый немец. «Тьфу ты, черт, напугал!» – чертыхнулся я.

В кабине в неестественных позах лежали еще двое убитых гитлеровцев.

Сунув пистолет в кобуру, я встал на подножку и заглянул в кузов. Увязанные в пачки, там лежали длинные бумажные мешки из крафт-бумаги. Непонятно: для чего они? И только потом, по прошествии времени, я узнал, что в полевых условиях в таких мешках немцы хоронят своих убитых.

– Ну, чего там? – с нетерпением спросил Борис, когда я вернулся.

– Трое убитых в кабине и бумажные мешки какие-то в кузове.

– Жалко, что мешки не с харчами.

– Ты лучше пулемет заряди.

– Не учи ученого. Тут целая коробка с лентой, поставил уже. Поехали.

– Погоди. Прикинь, грузовик нам навстречу ехал. Откуда бы ему здесь взяться.

Борис насторожился:

– Может, заблудился?

– А сколько отсюда до Ярцева твоего?

– Да уже недалеко должно быть, километров десять. Постой-ка, ты хочешь сказать…

– Вот именно. Мы туда едем, а навстречу нам по дороге – немецкий грузовик. Как бы к немцам в лапы не попасть. Сафоново правее?

– Ага, сейчас на пригорке перекресток будет – нам направо.

Я толкнул ногой кик-стартер, уселся в седло. Тронувшись, мы проехали мимо расстрелянного грузовика. Оба молчали, всматриваясь в дорогу. Борис ухватился за рукоятку пулемета.

Свернули вправо. И без остановок по грунтовке – вперед.

Через полчаса на дорогу выскочил красноармеец с винтовкой.

– Стоять! Кто такие?

Я едва остановиться успел.

– В Сафоново, с донесением.

Красноармеец покосился на немецкий мотоцикл с пулеметом. Я перехватил его взгляд:

– Это трофейный, захватили у фрицев после их атаки.

– Езжайте. Только открытые участки побыстрее проскакивайте, постреливают немцы.

Однако судьба сегодня была к нам благосклонной.

Проехав мимо окопов, ощетинившихся стволами пулеметов и винтовок в сторону дороги – здесь держали оборону бойцы полка, мы въехали в городишко. Штаб нашли быстро: известное дело – его обычно в добротном здании располагают. С улицы его можно опознать по стоящим рядом машинам, снующим военным, а еще – по многочисленным полевым кабелям связи.

Мы пристроили к веренице стоящих машин и наш трофейный мотоцикл, прикрыв брезентовой накидкой свастику на боку коляски.

Я направился к штабу. Однако же часовой у входа уперся:

– Не пущу, не велено!

Из штаба в это время выходил полковник. В руке он держал фуражку, смятым носовым платком утирал бритую – по моде тех лет среди военных – голову. Надев фуражку, он при-

вычным жестом проверил, посередине ли звездочка, и повернулся к нам:

– Что за шум?

– Сержант Колесников, – представился я. – Пакет у меня к командиру полка, товарищ полковник, да вот часовой не пропускает.

– Давайте пакет, сержант.

Я достал из-за пазухи пакет – серую бумагу, сложенную треугольником. Полковник надорвал, вытащил сложенный вчетверо лист и быстро прочитал написанное.

– Хорошо, я доложу командиру полка.

Вперед выступил Борис:

– Разрешите обратиться!

– Разрешаю.

– Старший сержант Синицын, – козырнул танкист. – Полк наш в Ярцево…

Полковник оборвал Бориса:

– Знаю. Перерезана дорога на Ярцево вчера немцами. Так что, боец, до полка своего ты не доберешься.

– А как же нам быть? У меня немцы танк сожгли. Экипаж цел, в окопах сидит.

– Нету танков, танкист. Пока воюй в пехоте.

Полковник повернулся и направился в штаб.

Мы отошли подальше от входа, встали в тени дерева.

– Что делать будем? – спросил Борис.

– Не знаю пока, полковник не сказал ничего. Думаю, возвращаться в роту надо.

– Так-то оно так, только я танкист, а в окопах танков нет.

– У меня такое же положение. Слышал, что полковник сказал? Нет танков! Ты что теперь – лапки сложишь и ждать будешь, когда тебе танк дадут?

Борис, пожав плечами, вздохнул:

– Давай хоть подхарчимся где-нибудь.

Борис подошел к часовому – узнать, где кухня. Мы бодро отправились туда, и Борис стал требовать обеда. Мы, дескать, с донесениями прибыли с передовой, не евши. Конечно, это была наглость, мы – не штабные работники. Однако повар сжалился над нами, налил по миске борща, дал буханку ржаного хлеба на двоих. Уговаривать нас не пришлось, все съели быстро.

Только уселись в тени под деревце – отдохнуть перед обратной дорогой, как раздался истошный крик: «Немцы!»

Штабные забегали. Я выматерился – ну поесть спокойно не дадут!

Однако сколько мы ни крутили головами, никаких следов прорыва не увидели, стрельбы тоже не было слышно. Странно! И лишь потом обратили внимание, что солдаты пальцами вверх показывают. Тогда почему кричали «немцы», а не «воздух», как обычно, при налете?

Мы подняли голову. Мама моя, в полукилометре от нас с неба на парашютах опускались немецкие десантники! Ветром их сносило в сторону – как раз на городишко. Обычно десантирование производят на луг или поле, а вот на город сбрасывать десант избегали – слишком велик риск покалечиться при приземлении.

Парашютистов сносило к западу от центра городка. Вот приземлился один, потом другой, а потом они посыпались, как горох.

Придерживая автоматы, мы побежали к мотоциклу. Борис уселся в коляску, схватился за рукоять пулемета и стал расстреливать в воздухе фигурки под куполами. Я же захватил из коляски подсумок с магазинами от автомата и побежал от площади туда, где приземлялось большинство десантников.

В этом же направлении бежали бойцы взвода охраны. Едва приземлившись, даже не освободившись от подвески, парашютисты открыли огонь из автоматов. В городе поднялась паника. Некоторые бойцы, слыша стрельбу и видя немцев, решили, что они прорвали оборону. Основные силы полка располагались за городом, и что с ними, мы не знали.

Я поймал на мушку автомата ближайшего ко мне немца, который только что неудачно приземлился. Его накрыло куполом парашюта, и теперь он безуспешно пытался освободиться от него. Я дал короткую очередь, и немец затих. Сверху опускался еще один. Не дав ему долететь до земли несколько метров, я его срезал.

Только теперь у меня появилась возможность присмотреться к десантникам поближе. Их форма отличалась от пехотной, даже стальные шлемы были другие.

Меж тем немцы собирались в группы и отходили в западную часть города. Не иначе, накапливали силы, чтобы навалиться и дать бой.

Короткая очередь из автомата оборвалась неожиданно. По раздавшемуся следом сухому щелчку я понял: в магазине закончились патроны. Я отбросил пустой рожок, прищелкнул полный. Отвлекшись на перезаряжание, я на мгновение по-

терял контроль над окружающим пространством. Сзади грохнул выстрел. Я мгновенно обернулся, готовый выпустить во врага очередь. В двух шагах стоял лейтенант без фуражки и с пистолетом в руке:

– Свои, свои!

А в пяти шагах от меня корчился в муках смертельно раненный парашютист. Спас, выходит, меня незнакомый офицер.

По кирпичной кладке дома, высекая крошки, ударила автоматная очередь. Мы оба упали на землю.

– Из того дома бьют, сволочи!

Лейтенант сунул пистолет в кобуру, подобрал у убитого немца автомат.

– Боец, я справа, с переулка, подберусь, а ты не давай им высунуться.

Лейтенант отполз назад и нырнул в дыру в заборе.

Я подполз к убитому. На боку у немца висела брезентовая сумка. Я отстегнул клапан: да тут гранаты, с длинной деревянной ручкой – аж четыре штуки! Неплохо!

Я залег за парапетом и стал стрелять по окнам. Как только замечал в окне движение, так давал очередь. Прикинул: между мной и домом, где обосновались немцы, метров пятьдесят. Далековато для броска гранаты, но попробую. Я открутил фарфоровый наконечник в ручке, дернул, и, приподнявшись, швырнул гранату. Не долетев с десяток метров, она упала перед домом. Что за чертовщина? Граната крутанулась на месте и – никакого взрыва. Я подумал, что сделал что-то не так – конструкция ведь мне незнакома. И в это время граната рванула. Вот фигня! Взрыв слабый, не то что наши «Ф-1», да и замедлитель рассчитан на очень большое время. Я не засекал, но секунд пять-шесть – это точно против трех секунд у нашей «лимонки». Надо учесть.

Укрываясь за низким парапетом, я переполз к углу дома. Отсюда – ближе к немцам. Улучив момент, я бросил еще одну гранату. Опять недолет, но рвануло уже под самыми окнами.

Парашютисты от взрыва попрятались, стрельба на мгновение прекратилась, и я рванул через улицу к дому, выдергивая на бегу чеку третьей гранаты. Зашвырнув ее в окно, сам упал перед домом.

Грянул взрыв, а через пару секунд внутри дома раздались автоматные очереди. Потом все стихло.

Из окна высунулся лейтенант:

– Эй, боец! Ты где?

– Тут я, около дома.

– Молодец, хорошо с гранатами подсобил.

– Случайно получилось. И гранаты не мои – немецкие, у парашютиста в сумке нашел.

– Вдвойне молодец, что сориентировался.

Стрельба на соседних улицах и переулках то прекращалась, то снова вспыхивала. Наши теснили немцев и добивали последние очаги сопротивления.

– Идем дальше.

Лейтенант легко выпрыгнул из окна. На ходу отбросил пустой магазин, вытащил из-за пояса другой и подсоединил к трофейному автомату.

– Гранаты у немцев дерьмовые, – со знанием дела сказал он. – Запалы долго горят, учти. Мы уже приловчились: упала граната в окоп – бросаем назад.

– Понял уже.

Из переулка выбежали два немца. Увидев нас, они на мгновение растерялись. Этого было достаточно. Мы одновременно открыли огонь. Парашютисты упали замертво.

– Вот что, боец. Ты иди по левой стороне, а я – по правой. Так мы быстрее врага обнаружим, да и одной очередью нас обоих не зацепит.

Мы разделились. Пальцы на спусковых крючках, пот со лба градом, глаза перебегают с домов на деревья. Городской бой – он самый сложный. Дистанции маленькие, противник может появиться внезапно, времени на раздумья нет, действовать надо молниеносно. Чуть зазевался – и ты труп.

Из-за дома на лейтенанта набросились двое. Почему немцы сразу стрелять не стали – вопрос. Живьем взять хотели или встреча была неожиданной и оружие в ход пустить не успели? Схватились с лейтенантом врукопашную. Только меня они не заметили, и, когда один из немцев – рыжий детина с ранцем за спиной – повернулся ко мне задом, я всадил в него очередь. Подбежал к лейтенанту, а тот уже повалил немца. Фашист тоже здоровый верзила, в правой руке нож сверкает. Обеими руками лейтенант перехватил руку немца, от удара удерживает. Подскочил я да с ходу – автоматом ему в лицо, аж кровь брызнула. Обмяк фриц, а тут и лейтенант изловчился – вывернул кисть немцу и всадил его же нож ему снизу, в подбородок.

Сполз с немца, отдышался.

– Ну и здоров – как боров. Спасибо, боец, вовремя подоспел.

– Сержант Колесников, – представился я.

– Лейтенант Кравцов.

Стрельба в городе затихала, звучали только отдельные выстрелы. Добивали десант.

Лейтенант встал, отряхнул брюки, поднял автомат с земли:

– Как думаешь, сержант, десант действительно на город хотели сбросить?

– Нет, – с ходу ответил я. – На город десант не сбрасывают – велика опасность получить травму при приземлении, да и десант не сможет собраться быстро в один кулак. Промахнулись немцы, ветер не учли.

– Ты гляди, какой догадливый. Я так же мыслю. Еще вот думаю – дорогу они оседлать хотели, что от Сафонова к Дурову идет. Излюбленная их тактика – дороги в тылу захватывать да связь резать. Ты откуда такой смекалистый, сержант?

– Танкист я.

– Это я по комбинезону догадался, – улыбнулся лейтенант. – А чего не на танке воюешь?

– Подбили – сгорел танк. Нынче в пехоте обретаюсь.

Лейтенант задумчиво смотрел на меня, думая о чем-то

своем:

– Пойдешь ко мне в разведку? Я из 38-й дивизии, группа генерала Константина Рокоссовского. Слыхал про такого?

– Приходилось.

– Я – командир взвода дивизионной разведки. Мне такие, как ты, – во как нужны! Хорошо действуешь, сержант, – находчиво, по обстановке.

В душе всколыхнулись полузабытые юношеские мечты о разведке, вспомнились рассказы о смелых рейдах бесстрашных, неуловимых разведчиков за линию фронта, добытых «языках», раскрытых планах неприятеля и – чего скрывать – мечты об ордене Красной Звезды на груди или хотя бы медали. Но сейчас шла страшная война, и я понимал, что разведка – не столько романтика, сколько нелегкий труд, который не каждому солдату и по плечу. Но именно к такой солдатской работе тянулась моя деятельная натура. Коль уж приходится воевать, лучше так, чем прозябать в окопах, когда инициатива зачастую наказуема, а сзади «прикрывает» заградотряд.

Потому и думал я недолго:

– Пойду, – выдохнул я.

– Только смотри, – предупредил лейтенант, – не говори потом, что страшно, что уйти хочешь. У нас закон один: рубль вход, два – выход.

– Я два танка потерял, не пугай.

– Тогда идем в штаб, я с переводом улажу.

– У меня товарищ там, из танкистов безлошадных. Ждет меня. Предупредить его надо.

– Тогда пошли.

Бориса я застал у мотоцикла. Увидев нас, он показал пустую ленту пулемета:

– Эх, знатно я по парашютистам пострелял, как в тире.

Я понимающе кивнул:

– Борис, я вот к товарищу лейтенанту перехожу, в разведку. Ты уж сам в роту, на позиции возвращайся.

– Рисковый ты парень, Петя. У них во взводе личный состав за месяц меняется. Ладно, удачи тебе. Не поминай лихом!

Борис уселся в седло, дернул ногой по стартеру, пыхнул дымком и уехал.

Лейтенант зашел в штаб с моей красноармейской книжкой и вскоре вышел. Так я попал во взвод дивизионной разведки.

Кравцов оказался командиром толковым. Бойцов попусту не гонял, по самодурству под пули зазря не подставлял, о взводе заботился – одним словом, отец родной. Однако и спрашивал жестко, вранья и трусости не терпел. При всем при этом человеком он был веселым, компанейским – где-то даже разбитным. Перед начальством – даже высоким – не тушевался, умел отстаивать свое мнение. Начальство в свою очередь его недолюбливало, но терпело, поскольку разведчиком он был опытным и удачливым. Мне старожилы поведали, что было дело – снимали Кравцова с командования взводом, но после того как новый командир дважды провалил задание, погубив при этом половину взвода, вернули его на прежнюю должность.

Взвод напрямую подчинялся начальнику штаба дивизии и дислоцировался в тылу, от штаба недалеко. Людей во взвод Кравцов подбирал сам, как правило, отчаянных, но не безбашенных. После удачно выполненного задания мог и выпить с бойцами, но пьянку не поощрял.

И всем был бы хорош Кравцов, да слабость одну имел – не мог равнодушно мимо юбки пройти. Бойцы наперебой пе-

ресказывали небылицы о его похождениях. Причем каждый утверждал, что лично был всему свидетелем.

В свободное от вылазок и нарядов время Кравцов тренировал бойцов – как обращаться с ножом, как снять часового, как взять «языка». Дело это непростое, убить врага куда проще, чем взять в плен. Подумайте сами: ну какой солдат или офицер в здравом уме позволит без сопротивления себя связать? Естественно, он будет бороться до последнего, используя все – ноги, руки, нож – даже шум поднять может. А если он криком успеет позвать на помощь, считай, все, – операция провалена. Тут уже не до «языка» – надо самим ноги уносить. Потому и непросто было взять живым офицера – так, чтобы он и глазом моргнуть не успел.

И еще одна сложность была во взятии «языка» – надо было суметь уйти с ним с немецких позиций. Но одно дело – ползти самим, и совсем другое – тащить пленного, который был связан и сам ползти, естественно, не желал. Понятное дело: кто же в плен сам, по доброй воле ползти будет, да еще зачастую по минным полям? К тому же немцы по ночам регулярно осветительные ракеты пускали да из пулеметов нейтральную полосу простреливали – так, на всякий случай.

Я заметил, что в начале войны немцы больше рослые попадались, упитанные, пока дотащишь такого – семь потов сойдет. Это уже в 44-м и 45-м годах в вермахт брали всех – и юношей, и пожилых, да и дефектных. И фанатично преданных Гитлеру встречалось много, особенно офицеров, но то – в начале войны. А вот после Сталинграда и Курска они немного прозревать стали, видно, осознали, что блицкрига не вышло, и весы военной удачи качнулись в другую сторону.

Но сейчас война только набирала обороты, и нам противостояли хорошо вооруженные, неплохо владеющие оружием и знающие тактику боя спецы, не сомневающиеся в превосходстве германской военной машины. И я представлял: вот с такими опытными, коварными и беспощадными врагами, нагло хозяйничающими на нашей земле, мне уже скоро придется столкнуться лицом к лицу.

Через неделю после тренировки попал я в свою первую вылазку.

Вечером Кравцов объявил, что требуется «язык», желательно – офицер. Собрав разведгруппу, лейтенант сказал, что ввиду важности задания группу возглавит сам. «А еще в группе идут Семенов, Кацуба и… – лейтенант осмотрел взвод –…Колесников».

«Ну вот, – подумал я, – теперь успех нашего общего дела зависит и от моего участия. Это – мое первое испытание. И мне кажется, я готов к нему. Но как-то оно сложится?»

Мы начали собираться: проверили ножи, взяли немецкие автоматы. Попрыгали, чтобы проверить, не бренчит ли что-нибудь в карманах и подсумках. Старшине оставили документы, у кого были – награды и, закинув оружие за спину, вышли в траншею на передовой.

Нас встретил командир роты. С Кравцовым они явно были хорошо знакомы – похлопали друг друга по плечам, обменялись приветствиями.

– Кравцов, лучшего сапера даю, он проход сделает и – сразу назад.

– Только на обратном пути нас не подстрелите – бойцов предупреди. А если нас на нейтралке обнаружат, прикрой из пулемета.

– Ну, ни пуха ни пера.

– К черту!

Сапер оказался якутом или казахом – кто их в темноте разберет: глаза узкие, лицо смуглое, скуластое. Он бесшумно юркнул через бруствер, мы – за ним.

Огляделись. Впереди – ночная темень и тишина. В нашем окопчике мелькнул огонек: ясно – провожают нас взглядами бойцы лейтенанта, самокрутку кто-то закурил в кулачок – волнуются за нас.

Первые метров сто мы ползли быстро, а потом замерли на месте. Сапер осторожно щупом стал проверять землю. Мы медленно, цепочкой, один за другим продвигались за сапером. Проход был узким, отклонишься в сторону – можешь на мину нарваться.

Впереди раздался глухой выстрел, вверх полетела осветительная ракета. Все уткнулись носами в землю. Черт, как ярко и долго горит!

У меня по спине тек холодный пот. Было ощущение, что сейчас взгляды немецких наблюдателей обязательно наткнутся на меня, а потом – пулеметная очередь – и все, кранты. Однако ракета погасла, и мы поползли дальше.

Сапер ножницами перекусил колючую проволоку и отогнул ее концы в разные стороны.

– Ну, все, прощевайте, ребята, – прошептал он. – Удачи вам!

Группа поползла вперед, в проделанный проход, а са-

пер – к нашим позициям. Я ему по-хорошему позавидовал – он выполнил задачу и возвращался к своим.

Мы подобрались к немецким траншеям и замерли. За изгибом траншеи слышался разговор двух немцев – пулеметчиков или часовых.

Мы тихо перемахнули через траншею и поползли дальше. Здесь брать кого-то смысла нет: на первой линии передовой офицеры только младшие, да и то в блиндажах и, как правило, в окружении своих солдат.

Нам же надо было забраться поглубже в тыл.

Метров через сто или двести – ползком тяжело верно определить расстояние – мы перемахнули вторую линию траншеи. И – дальше, в глубину немецкой обороны. Потом уже встали, и перебежками – в немецкий тыл.

Мы подобрались к небольшому селу и залегли метрах в пятидесяти от ближайшего дома. Осматривались, оценивали обстановку. То, что в селе немцы – это точно: на улицах стояли машины и прохаживался часовой.

Лейтенант всмотрелся в светящийся фосфором циферблат часов.

– В двенадцать смена караула должна быть у них – у немцев с этим четко. Подождем еще с полчаса.

Время тянулось медленно.

Я толкнул Кравцова в плечо и шепнул на ухо:

– Смотри, в центре машина с рацией.

– С чего взял?

– Видишь, шесты по бокам бортов у крытой машины?

Кравцов долго всматривался в машины:

– Ну, вижу.

– Это антенны разборные, смекаешь?

– Офицер у рации должен быть?

– Точно.

– То, что нам и надо. Хлопцы, будем брать связиста. Только как его взять? С обеих сторон в избах – германцы.

Лейтенант задумался:

– Вот что. Кацуба, остаешься здесь, если неудача – прикроешь огнем. Остальные – за мной, попробуем с задов зайти, с огородов.

Мы обошли село и стали подбираться к облюбованной избе сзади. Собак опасаться не приходилось, немцы их отстреливали сразу.

Подобрались поближе ко двору, залегли. Во дворе избы на веревке болтался немецкий солдатский мундир.

Кравцов толкнул меня в бок, кивнув на мундир:

– Надевай, он только на тебя и налезет.

Конечно, в танкисты гренадеров богатырского роста не берут, а мундирчик был размера скромного.

Оглядываясь, я подобрался к веревке, перехватил левой рукой автомат, сорвал с веревки мундир и натянул его на себя. Мокрый, противный, чужим духом пахнет.

– Зайди в дом, притворись пьяным. И никакой стрельбы, только ножом. А уж мы – за тобой.

Деваться некуда. Я зажал нож в руке обратным хватом, чтобы не блеснул раньше времени, поднялся по ступенькам и толкнул дверь. Темнотища. Нащупал слева дверную ручку, потянул. Дверь скрипнула и отворилась.

Я шагнул в комнату, забормотал:

– Ганс… – И дальше – невнятная тарабарщина на якобы немецком.

С кровати вскочил одетый – только без сапог – солдат и что-то спросил. Я сделал шаг навстречу, покачнулся – ну словно пьяный. Солдат протянул вперед руки, чтобы удержать меня, и я резким ударом всадил нож ему в сердце. Солдат охнул и стал оседать. Едва успев подхватить, я уложил его на койку.

В углу кто-то шевельнулся, поднял голову. Сердце бешено колотится – ситуация нехорошая, и наших нет. Надо решаться! Я броском рванулся к кровати и ударил немца кулаком по голове. Гитлеровец обмяк.

И тут в комнату разом ворвались Кравцов с Семеновым:

– Что у тебя?

– Одного завалил, второй – в отключке.

Лейтенант кивнул, быстро обшарил избу, наткнулся на планшет немца и удовлетворенно хмыкнул.

– Семенов, глянь: немец дышит?

Разведчик подошел к немцу, наклонился, прислушался:

– Дышит.

– Ну, молодец, Колесников! А то в прошлый раз Кацуба так немца кулаком по башке угостил, что тот сразу и окочурился. Одеваем его!

Семенов стал натягивать на фрица мундир.

– Зачем? – поинтересовался я.

– Рубаха на нем белая, ночью видать далеко.

Мог бы и сам догадаться!

Лейтенант и Семенов живо заткнули немцу в рот кляп из

куска простыни и связали его. Причем так сноровисто, что я удивился.

– Семенов, неси.

Разведчик перевесил автомат на грудь и молча взвалил тело немца на плечо.

Лейтенант вышел из избы первым, огляделся, махнул рукой. Увидев знак, следом за ним двинулся Семенов, согнувшись под тяжестью немца. Я замыкал.

Мы обогнули избу и по огородам направились влево, за околицу. Лейтенант остановился, приложил руки ко рту и по-птичьи пискнул. Из темноты возник Кацуба.

– Могли бы и не сигналить – я вас видел.

Мы пошли прочь от села. Кравцов посмотрел на часы.

– Ходу, ребята, иначе не успеем.

Немца несли по очереди, и то выбились из сил.

Перед второй линией траншей вперед выдвинулся Семенов, осмотрелся, махнул рукой. Мы перемахнули через траншею. Часовых не было видно, скорее всего, немцы полагались на охранение в первой траншее. Ползком – к ней. Уже саднило локти и колени, пот заливал глаза.

Бухнула ракетница. Все замерли. Как только ракета догорела, двинулись вперед.

Лейтенант прошептал: «Левее надо, проход там».

Снова вперед выдвинулся Семенов. Махнул нам рукой. Поползли. Мы с Кацубой тащили за веревки немца. Уже миновали проход в колючей проволоке, уже даже успели отползти немного… Но, видно, сбились с прохода и незаметно для самих себя свернули на минное поле. Блеснул огонь, хлопнул взрыв. Сразу же вверх взлетела ракета.

Лейтенант пополз вперед. Семенов лежал недвижим.

– Кацуба, тащи немца, Колесников – Семенова, я прикрою.

Кацуба полз впереди – тащил к нашей передовой немца за веревки, которыми тот был связан. Я ухватился за ворот гимнастерки Семенова и тянул его за собой.

Немцы после взрыва мины проснулись. Сначала пулеметчики прочесали из пулеметов всю нейтральную зону, затем со всех сторон взлетели ракеты. С нашей стороны длинной очередью прошелся по немцам «максим». Звук его стрельбы нельзя было спутать ни с чем другим.

На нейтральной полосе стало светло, над нами пролетали пули – причем с обеих сторон.

Рука моя соскальзывала с воротника гимнастерки Семенова – она была мокрой и липкой. До меня не сразу дошло, что это кровь.

Разыгрался настоящий бой. С обеих сторон уже стреляли все – и пулеметчики, и пехотинцы. Да когда же, наконец, покажется наша траншея?

Я уже выбился из сил, как неожиданно свалился кулем в траншею. Двое пехотинцев помогли стащить вниз Семенова. За мной в траншею спрыгнул лейтенант.

– Где Кацуба с немцем?

– Я не видел.

Появился командир роты.

– Здесь твой разведчик. Жив и немца приволок. Они чуть правее.

– Фух, удалось, – откинулся на стенку окопа Кравцов. – Дашь людей – немца и нашего в тыл унести?

Ротный выделил людей. Двое несли немца, еще двое на плащ-палатке – стонущего Семенова. Мы без сил плелись следом.

Кравцов с пленным отправился в штаб, а Семенова унесли во взвод. Собрались разведчики. На умирающего Семенова страшно было смотреть: левая рука почти оторвана, голова и левый бок – в многочисленных рваных ранах от осколков мины, залиты кровью.

Все удрученно молчали.

Явился Кравцов. Бросив автомат на стол, подошел к Семенову. Разведчик не дышал.

Кравцов стянул с головы пилотку, скомкал ее:

– Какой разведчик был! Какого парня потеряли! Эх…

Лейтенант осекся и отвернулся, скрывая навернувшиеся

слезы.

– За одного паршивого немца – пусть даже и офицера – отдали жизнь русского парня. Что за жизнь такая?! Всем отдыхать!

Нас – тех, кто был в разведке, утром не беспокоили.

Бойцы взвода выкопали могилу. Семенова переодели в чистое из его вещмешка, завернули в плащ-палатку и похоронили. Выпили фронтовые сто грамм, потом Кравцов принес еще водки. Эту мы выпили не чокаясь.

Кравцов поднялся:

– Пойду в штаб, похоронку писать надо.

Бойцы посидели и стали расходиться: кому надо в караул, кому – по служебным делам.

Меня после выпитого, да еще натощак, после бессонной ночи слегка развезло. Опершись локтями на стол, я тихонько запел песню Владимира Высоцкого, – времен моей молодости:

Кравцов полз впереди, ощупывая перед собой землю руками. Предосторожность не лишняя: хоть и шел днем бой на нейтралке, а риск нарваться на мину оставался. Противотанковая нам не страшна – не сработает под весом человека, а вот противопехотная искалечит. И немцы сразу поймут, что на нейтралке кто-то есть – огонь откроют; вся группа медным тазом и накроется. Потому продвигались медленно.

Впереди послышался немецкий разговор, но приглушенный какой-то. Так бывает, когда в доте или дзоте разговаривают, а звук через амбразуру доносится. Группа замерла, ожидая решения командира. В принципе можно было попробовать взять в плен и этих. Задание наше – взять «языка», про офицера речи не было. Командование хотело знать: кто перед ними стоит, что за часть?

Кравцов решил не связываться с дотом. Да я и сам так же поступил бы: пулеметчиков как минимум там двое, а может, и больше. В узкую дверь все разом не ворвутся, стрелять нельзя, значит, без шума не получится.

Командир взвода все эти обстоятельства принял во внимание и махнул рукой влево. Группа поползла влево, перед немецкими позициями, параллельно траншее, зияющей черным в темноте ночи. Вроде тихо, не слышно разговоров, дымком сигаретным не тянет.

Подобрались к самой траншее. Кравцов заглянул в нее и махнул нам рукой – чисто.

Мы спустились в траншею. Она шла, как и положено, зигзагами. Делалось это для того, чтобы при попадании снаряда или бомбы осколки не разлетались по траншее далеко, не поразили сразу многих, да и взрывная волна на изгибе гасла. Сейчас нам это было на руку, потому как нас видно не было.

Рядом, метрах в пятнадцати, за ближним изгибом, хлопнула ракетница. В небо взмыла осветительная ракета, залив на несколько секунд нейтралку белым мертвящим светом. Мы инстинктивно присели.

– Надо ракетчика брать! – прошептал командир. – Подберемся к тому изгибу, дождемся, когда он выстрелит и – броском к нему. После выстрела он секунду-две видеть толком ничего не будет.

Мы подобрались к повороту траншеи. Кравцов осторожно высунул голову, потом повернулся к нам и показал один палец. Это хорошо, значит, немец один, хлопот меньше будет. Мы стали ждать. Когда же немец выстрелит? Хлопок ракетницы раздался неожиданно. Кравцов бросился вперед, следом – опытный разведчик Салов, за ним – уж я. Последний из наших, Кукин, остался в траншее прикрывать нас сзади.

Кравцов стремительно, в два прыжка, достиг немца, рубанул его ребром ладони по шее, оба упали. В темноте шла борьба, видно было плохо, да мне и Салов закрывал обзор.

Раздался чей-то приглушенный вскрик. Салов наклонился, засунул немцу в рот кляп и стал связывать его. Вдвоем с ним мы с трудом подняли гитлеровца и забросили его на бруствер. Нашей задачей было тащить пленного к своим позициям, а Кравцов и Кукин должны были нас прикрывать. Это было обговорено еще до выхода группы.

Мы с Саловым ползли сами и за френч тащили немца. Здоров, битюг, тащить тяжело.

На середине нейтралки свалились в воронку перевести дыхание. Вскоре к нам присоединился Кукин.

– А командир где?

– Не видел. После того как «языка» повязали, он за мной полз.

– Тащите немца вместе с Саловым, я – командира искать.

– Чего его искать, в темноте небось мимо нас прополз. В нашей траншее встретимся, он мужик тертый.

Но я выбрался из воронки и пополз назад. Буквально через полсотни метров наткнулся на Кравцова. Он лежал, уткнувшись лицом в землю. Я тронул его за плечо. Он очнулся, поднял голову.

– Командир, Илья, что с тобой?

– Немец где? – еле слышно спросил Илья.

– Ребята его тащат к нашим окопам.

Лейтенант засипел, силясь опереться на руку. Черт, темно как. Я ощупал его грудь, живот – вроде сухо. А вот правый бок гимнастерки был мокрым и липким. Когда же его ранило? Я и выстрелов не слышал. Перевязать бы его, но не на нейтралке.

Я ухватил Кравцова за поясной ремень и потащил за собой. Тяжело давался каждый метр. Командир с виду вроде и невелик был и не грузен, а тащить – тяжело.

Миновали воронку, где мы только что дыхание переводили. Я заглянул в нее – уже никого. Значит, парни потянули немца вперед. Полежал пару минут и потащил Кравцова дальше. Да где же наши траншеи?

Неожиданно почувствовал, как рука угодила в пустоту, и раздался возглас: – Петр, наконец-то! Здесь высоко – осторожней!

– Помогите – принимайте командира.

Высунувшиеся из траншеи Салов и Кукин на руки приняли Кравцова и бережно опустили на дно окопа.

Я с двумя автоматами скатился вниз и, тяжело дыша, отвалился к стенке. Стоящий рядом боец охранения протянул мне флягу:

– Выпей друг! Сейчас и ротный подойдет – ему уже передали.

Разведчики склонились над стонущим Ильей.

– Чем же его зацепило так? – горько всхлипнул Салов. – Потерпи чуток, командир, я щас, щас! – потянулся он в карман за бинтом.

Индивидуальным пакетом поверх гимнастерки перевязали Кравцова. По траншее к нам спешили командир роты и два бойца.

– Ну что разведка, взяли немца?

– Взяли, взяли – вон сопит! Дай людей – командира в медсанбат отнести. Ранен он.

Салов повел пленного, а я с Кукиным и двумя бойцами на плащ-палатке несли раненого Кравцова.

Когда вышли к штабу, я увидел на поясе пленного пустые ножны от штыка. Так вот кто командира ранил там, в траншее… Потому и вскрикнул он. А я-то думал, это Кравцов немца помял.

Мы сдали пленного и – сразу в санбат, а там уж сестрички, дежурившие ночью, подключились, подготовили Кравцова и – на операционный стол.

– Крови много потерял, хотя ранение не смертельное, – покачал головою военврач.

Мы уже выходили из санбата, когда дверь распахнулась, в приемную комнату вбежала встревоженная девушка, на ходу застегивая пуговицы гимнастерки.

– Кто? – выдохнула она, бросив взгляд на одежду, лежавшую на полу, окровавленную гимнастерку с кубарями. – Илья?

Я мрачно кивнул.

– Что ж вы так…

У девушки перехватило дыхание, на ее глазах навернулись слезы.

Не в силах видеть ее отчаяние, я вышел на улицу.

Мы понуро пошли во взвод, умылись наспех и – спать. Дело-то шло уже к утру, часа через два – рассветет.

На следующий день меня вызвали в штаб, где я узнал, что сведений от пленного получили мало. Их полк перебросили на Восточный фронт всего-то два дня назад. Составил – за командира – рапорт о ночной вылазке. Меня, как старшего по званию из оставшихся во взводе, назначили его командиром. В принципе для меня быть командиром – не ново, но раньше я все-таки командовал танковым взводом и ротой, а не разведчиками. И хотя разведка у нас не стратегическая, а все же навыки нужны, знания специальные. Но и штабистов я прекрасно понимал: где им сейчас взять подготовленного офицера? Вот и в звании повысили – до старшего сержанта. Потому, вернувшись во взвод, я взял у старшины парочку треугольничков и прикрепил на петлицы. Теперь я уже знал: сержант имел два треугольничка, старший сержант – три, а старшина – четыре. Собственно для меня, старшего лейтенанта с

военным образованием, это повышение такого уж большого значения не имело, но дед, я думаю, порадовался бы.

А через день меня снова вызвали в штаб.

– Вот что, Колесников. Я понимаю – местность не успели изучить, трудно ориентироваться. Но нужен «язык» – лучше офицер. Если карта при нем будет – совсем хорошо. Приказ ясен?

– Так точно.

– Исполнять.

Вернувшись во взвод, я начал прикидывать, кого взять в группу. Салова и Кукина – обязательно, они опытные, не раз уже в тыл к немцам ходили. А еще кого? К стыду своему, я понял, что знаю своих сослуживцев плохо. Нет, конечно, в лицо я их всех знал, помнил фамилии, звания. Но вот какими боевыми качествами они обладали? Кравцов людей во взвод отбирал сам и трусов не взял бы. Но каждый человек индивидуален, тем более разведчик. Один хорошо стреляет, другой великолепно маскируется, третий сохраняет хладнокровие в любой ситуации, а дагестанец Магомедов, например, ножом на десять метров в яблоко попадает. Кого из них взять, кто нужнее будет? И ведь не угадаешь наверняка. С тем же Магомедовым часовых снимать хорошо, но ведь мне «язык» живой нужен. Снайпером быть все же проще – я отвечал за самого себя. Сам выбирал позицию, цель и сам решал, когда стрелять. Здесь же успех зависел от слаженных действий всей группы.

Последним, четвертым, я все-таки выбрал Семенюка. Физически силен, хладнокровен. Опыта, правда, пока маловато, но кто может набраться опыта, не ходя в тыл к врагу?

Собрав бойцов взвода, я объявил о составе группы. Началась обычная подготовка – сдача документов старшине, проверка оружия.

Поздним вечером – уже ближе к полуночи – мы вышли на передовую. Первым делом я направился к командиру роты. Он свои позиции, как и немецкие, знает – подскажет, где лучше пройти. Опять же часовых предупредит о возвращении группы, чтобы не постреляли в темноте да огнем помогли, если противник нас на нейтралке обнаружит.

Договорившись о сигналах, мы выбрались из траншеи. Теперь – только ползком и в тишине. Двигались один за другим – так меньше шансов нарваться на мину, а уж если не повезет, то подорвется только первый. В эту вылазку впереди полз я.

Вот и колючая проволока. Я перекусил ее кусачками, а двое разведчиков придержали ее концы. Немцы умнели на глазах – стали привязывать к проволоке пустые консервные банки. Заденешь ее, и бренчание сразу выдавало непрошеного гостя.

На видимом участке первой траншеи никого не было. Пока все складывалось удачно. Мы перебрались через нее – и дальше, снова ползком, уже по территории, занятой немцами. Метров через сто пятьдесят проходила вторая линия траншеи. И здесь немцев не было! Преодолели и ее – и дальше, дальше…

По моим оценкам, мы углубились в тыл к немцам уже километров на пять. В своем тылу немцы были не так бдительны, как на передовой, хотя и беспечными их назвать было нельзя. Фрицы – педантичные службисты: и солдаты исполнительны, и офицеры дело свое знают. Пожалуй, из всех европейских армий наиболее упорные и сильные – это русская, немецкая и финская. Присоединившиеся к немцам и воевавшие против нас итальянская, испанская и венгерская не шли с ними ни в какое сравнение.

Теперь пора искать «языка», но для этого надо найти небольшое воинское подразделение. Нам это удалось: глазастый Салов разглядел позиции гаубичной батареи.

Батарея для разведчика – это просто находка. Стрельба без карт, на которых обозначены позиции, невозможна. Значит, осталось вычислить, где ночуют офицеры, и взять одного из них. Только это легко сказать, а как выполнить? Ночь, темно, возле гаубиц часовой прохаживается. Брать «языком» рядового не хотелось – много ли знает, к примеру, заряжающий? Да и приказ был – офицера захватить.

– Всем наблюдать, – шепотом отдал я команду.

Мы расположились на опушке. На поляне стояли гаубицы. Но где ночуют офицеры? Деревни рядом нет – я по карте смотрел. Значит, должны быть блиндажи или палатки.

– Кукин, за мной.

Мы отползли в сторону от батареи. Не будут же немцы жить совсем рядом с гаубицами.

– Вот что, – прошептал я ему на ухо, – давай в рощице поищем, где-то жилье должно быть. Я иду левой стороной, ты – правой. Встречаемся на этом месте через полчаса.

Мы поползли в разные стороны. Где на животе, где перебежками, я обыскал свой сектор. Ничего!

Я вернулся к месту встречи. Там уже дожидался меня Кукин. Как увидел, сразу зашептал:

– Командир, нашел я их блиндажи. Правда, незамеченным к ним не подберешься – часовой там.

Насчет «незамеченным» надо еще обмозговать. Половина ночи у нас пока есть.

– Зови ребят.

Кукин уполз.

Гаубиц на позиции было восемь штук – крупнокалиберные, потому и развернуты далеко от передовой. Им на десять-пятнадцать километров стрельбу вести – дело обычное. Ну, с блиндажами артиллеристов теперь все ясно, а где же блиндаж командира батареи и офицеров? Зная немцев, сомневаюсь, что они живут вместе с рядовыми артиллеристами. К тому же на батарее должны быть корректировщики. Им также жилье нужно. Значит, где-то еще как минимум два блиндажа должны быть, просто в темноте Кукин их не узрел.

Появились разведчики, плюхнулись рядом.

– Вот что, Кукин, веди, показывай, понаблюдаем маленько. Там решим.

Перебежками, а где и ползком мы подобрались к блиндажам поближе. Салов толкнул меня локтем в бок. Я наклонил к нему голову.

– Командир, мы не одни. Видишь? За блиндажами тени мелькают.

Я присмотрелся. И впрямь – одна тень промелькнула, другая… Были бы немцы, не прятались бы. Стало быть, наши. Неужели разведка из другого полка? Или – бери выше – армейская? Хорошо, хоть заметили. А могли бы столкнуться у блиндажей и запросто пострелять друг друга. Надо к ним пробраться, действия согласовать.

– Салов, остаешься за старшего. Ничего без меня не предпринимать!

Салов кивнул.

Я пополз вокруг блиндажей. Подобрался к неизвестным. Форма вроде наша, хотя оружие немецкое. Это не насторожило – у нас самих автоматы немецкие. Случись стрельба в тылу – меньше внимания обратят. Немецкий автомат свой «голос» имеет – более сухой, чем у «ППШ», и темп стрельбы меньше, чем у нашего автомата. А наш строчит, как швейная машинка, – темп высокий и выстрел позвонче. Знающий боец по звуку сразу различит. Да и с патронами попроще – у любого убитого немца забрать можно. И еще одно: у немец-

кого МР-40 приклад складывается, а у нашего «ППШ» он деревянный и при ползании мешается. Для пехотинца наш «ППШ» в самый раз, а для разведки лучше все же МР-40, сам убедился.

Я тихо подполз и укрылся за стволом дерева – вдруг с испугу пальнут. Окликнул:

– Эй, славяне…

Чужую группу как пружиной подбросило. Они ощетинились в мою сторону стволами, однако – все в тишине, без стрельбы и криков.

– Кто там – ползи сюда, только чтобы я руки видел, – скомандовал невидимый мне командир.

Я пополз на голос и почти уткнулся в сапоги. А на сапогах – немецкие подковки. Холодом обдало спину. Непонятка!

– Ты кто такой? – раздался тихий голос.

А голос-то по-русски чисто звучит! Что за черт?

– Я из разведки дивизионной. А кто вы?

– Ползи за мной.

Командир чужой группы пополз в сторону от блиндажей, а сзади – еще один пыхтит, мне в спину дышит. Для подстраховки, что ли?

Мы отползли от блиндажей. Неизвестный, что командиром назвался, уселся, опершись спиной о дерево. Покосился на немецкий автомат. Но, вглядевшись в лицо и мой маскхалат, смягчился:

– Похоже, и впрямь свой. Ихние не такие, да и на хрена фрицам ночью на пузе лазить! А я ж тебя чуть было не порешил – не серчай, земляк. Окруженцы мы, паря, из-под Смоленска пробиваемся. Ты и вправду из разведки?

– Извини, документы показать не могу, перед заданием, понятное дело, сдал. А вы как здесь оказались?

– Днем в лесу укрывались, а потом батарея эта огонь вести стала. Сколько же сюда гаубиц накатили! А я уж знаю, как они там где-то наших выкашивают, подлюки. Вот мы и решили их всех ночью прищучить.

– Едва нам задание не сорвали – нам «языка» взять надо.

– Какой к черту «язык», они по нашим огонь ведут. Постреляем всех – и дело с концом.

– Сначала я офицера в плен возьму – приказ у меня, а потом уж делайте, что хотите.

Мы замолчали. Командир хмурился, глаза его гневно блестели и на скулах ходили желваки. Надо договариваться: крутой попался, видимо, свой счет к фашистам имеет.

Я продолжил:

– Сколько вас?

– Двенадцать осталось.

Черт, многовато. С собой их забрать, к своим? Только и вчетвером перебираться сложно, а тут – еще двенадцать.

– Откуда выходите?

– Из-под Смоленска, все из 16-й армии.

– Так это сто километров! – присвистнул я.

– Поначалу-то нас больше было.

– Разведчики или ловкие ребята есть?

– А неловких уже не осталось, в воронках лежат! – хмуро бросил он.

– План такой. Один из моих часового вон у того блиндажа снимет, второй – того, что у гаубиц. Ваша задача – пострелять всех, кто из блиндажей выскакивать начнет. Гранаты есть?

– Только немецкие, уж больно слабые.

– На безрыбье и рак – рыба. Начинать по моей команде.

– Ты уже и старшим решил стать?

– Тогда командуй сам. Но сорвешь задание, не возьмем «языка», тогда к своим лучше не возвращаться.

– Ладно, подчинимся покуда.

«Окруженцы» вернулись к своим, я же скользнул к разведчикам.

– Свои это, из окружения выходят. С их командиром так договорились: как мы часовых снимем, они артиллеристов постреляют. Думаю, справятся, обозленные больно. Семенюк, возвращайся к батарее. Часового снимешь.

Семенюк кивнул и уполз к голубицам.

– Салов, на тебе – часовой у блиндажей. Снимай как хочешь, можешь даже выстрелить. Но только после того, как я сигнал дам.

– Понял, командир.

– Кукин, за мной.

Мы ползком обогнули блиндаж. Где-то же был еще блиндаж, а скорее два, с офицерами и корректировщиками. Описали полукруг – нет блиндажа, как сквозь землю провалился. Кукин тронул меня за рукав.

– Чего тебе?

– Тропинка.

А ведь и в самом деле – тропинка. Тянется куда-то в сторону от блиндажей и батареи. Надо посмотреть, куда она приведет. Вот только время уходит. Я прямо нутром чуял –

утекает неумолимо. А еще надо блиндаж офицерский найти и суметь офицера живым выкурить. Не выполню приказ – даже ликвидированным расчетом батареи не оправдаешься. Спросят строго: – «Для чего тебя, Колесников, посылали – батарею ликвидировать?» Еще помнил, что это первая вылазка под моей командой, нельзя опростоволоситься. Если не поторопимся, не успеем и передовую немецкую засветло перейти.

Мы с Кукиным поползли вдоль тропинки и метров через пятьдесят наткнулись на блиндаж. Облазили все вокруг – второго не оказалось.

Из блиндажа наверх труба идет. На кой ляд она им сдалась – ведь лето, тепло, а они «буржуйку» держат.

– Кукин, брось гранату в трубу, а я у входа постерегу.

Кукин удивленно вытаращил глаза, но подчинился. Залез

на земляной холмик, под которым был бревенчатый настил, вытащил из подсумка гранату «Ф-1», выдернул чеку и опустил в печную трубу. Сам же успел скатиться ко входу. Глухо рванул взрыв. И – с задержкой в несколько секунд – у блиндажей послышалась стрельба. Понятно, «окруженцы» начали действовать.

С каждой минутой интенсивность огня нарастала, похоже, схватка завязалась нешуточная. Теперь успех нашей операции во многом зависел от умений его бойцов, а еще – удачи.

Дверь офицерского блиндажа открылась, потянуло дымом. На пороге, покачиваясь, стоял немец в исподнем. По-моему, он был контужен взрывом, поскольку ничего не соображал – сделал два шага из блиндажа и упал. На спине его расплывались темные пятна.

В блиндаже закашлялись, потом кто-то, нам невидимый, спросил:

– Гельмут?

Из блиндажа, кашляя и вытирая глаза, показался еще один немец. Кукин прыгнул на него и сбил с ног. Я сорвал с пояса приготовленную веревку, связал немецкому офицеру ноги. Вдвоем мы перевернули его на живот и связали руки.

Держа наготове автомат, я ворвался в блиндаж. Сильно пахло дымом и – мертвая тишина… Я зажег фонарик. Его луч едва пробивался через поднятую взрывом пыль.

В центре блиндажа стояла развороченная взрывом гранаты немецкая походная железная печь. На нарах лежали двое

убитых немцев, посеченных осколками. Больше никого не было.

Кашляя от удушливой смеси пыли и сгоревшего тротила, я быстро осмотрел блиндаж, нашел офицерский планшет с картами, перекинул его через плечо и выскочил наружу. Мне казалось, что я задыхаюсь, глаза слезились. Натуральная газовая камера!

У блиндажей артиллеристов стрельба начала стихать. Что там у парней?

– Кукин, стереги немца, и еще – вытащи его мундир и сапоги.

Сказал я это не из человеколюбия. Белое исподнее в ночи видно далеко, а без сапог немец быстро ноги собьет, идти не сможет, на себе его нести – темп замедлить. Мы же и так много времени потеряли, надо спешить.

Я помчался к блиндажам, окруженным бойцами, издалека крикнув:

– Я свой!

Здесь уже все было кончено. Вся группа «окруженцев» стояла перед блиндажами, оживленно обсуждая штурм батареи.

– Как у вас?

Ко мне шагнул их командир. Я узнал его по голосу. Был он высок и худ.

– Майор Меркурьев.

– Командир взвода дивизионных разведчиков старший сержант Колесников, – представился я.

Меркурьев крякнул досадливо. Получается, он сержанту подчинялся, а я майором командовал. Не по чину, но ситуация заставила.

– Товарищ майор, потери у вас есть?

– Двое убитых.

Я осмотрелся. Салов здесь, Кукина я с пленным офицером оставил. Где Семенюк?

Я побежал к гаубицам. У крайнего орудия мне открылось страшное зрелище. Семенюк и часовой лежали, сцепившись друг с другом в смертельной схватке. В руке Семенюка была зажата финка, часовой сжимал рукой штык, наполовину вошедший в грудь разведчику. Под ними растеклась лужа крови. Оба были мертвы.

«Эх, Семенюк, Семенюк, видно, выдал ты себя в последний момент, часовой успел штык из ножен выдернуть. Что же ты не выстрелил?» Этого мы теперь никогда не узнаем.

Я уже хотел было назад вернуться, да пришла в голову мысль немцам всерьез подгадить. Я снял с гаубиц замки и зашвырнул их в чащу – подальше. Без замка, или, иначе говоря, затвора, орудие стрелять не сможет.

Бегом я бросился к блиндажам немецких артиллеристов.

Салов крутился здесь, ожидая меня. Сжав зубы, я поведал о трагедии с Семенюком. Скорбеть о погибшем разведчике было некогда – ночь стремительно сокращалась.

– Салов – быстро к Кукину. Там, – я показал рукой направление, – тропинку увидишь – к офицерскому блиндажу. Оденьте, обуйте немца – и сюда.

– Понял, командир. – Салов исчез.

– Ну, старший сержант, что дальше делать думаешь? – подал голос подошедший майор.

– К своим возвращаться. Вы с нами?

– Обязательно.

– Тогда поторопиться надо, чтобы затемно успеть.

– За нами дело не станет, командуй.

Салов и Кукин привели пленного. Они уже натянули на него френч и сапоги и снова связали ему руки за спиной. Теперь надо успеть к передовой затемно. Придется бежать!

– Вперед! Бегом!

Первое время мы и бежали. Я хорошо помнил маршрут. Километра полтора немцев не было, потому опасаться встречи с ними не приходилось. Пленный сдерживал – все-таки бежать со связанными руками неудобно. С боков его подстраховывали Салов и Кукин, берегли: теперь этот немец был для нас дорог.

Потом перешли на шаг, перевели дыхание. А уж дальше шли осторожно, цепочкой. Вдалеке, за лесом, уже были видны отблески осветительных ракет – в полукилометре начиналась передовая.

– Товарищ майор, теперь пусть они попрыгают, – я указал на «окруженцев».

– А сплясать тебе не надо? – обозлился майор.

– Ты возьми в толк, майор. Будем к передовой подходить – тишина нужна. Звякнут неосторожно – маму позвать не успеете. Вам оно надо?

Скрепя сердце майор велел своим попрыгать. Твою мать! Каждый звякал железом.

– Все лишнее, за исключением оружия, бросить, автоматы – за спину, магазины – в сапоги, – скомандовал я.

Послушались. Потом попрыгали снова. Порядок!

– Так, теперь за мной – ползком, цепочкой. И – никаких разговоров! Делать то, что делает боец перед вами.

Я опустился на землю и пополз. За мной – Салов и Кукин с немцем. Ему заткнули рот, чтобы не позвал на помощь. А уж дальше пыхтели «окруженцы».

Мы благополучно миновали вторую линию траншеи. Впереди показалась передовая – самый сложный этап. Ракетчики ракетами освещают местность, пулеметчики не дремлют. Группа большая, засекут ее, если не будут соблюдать осторожность. А вот с этим как раз проблема. Опыта у бойцов мало. Злости на немцев за глаза – повоевали уже. Но тихо ползти, неподвижно замирая при каждой взлетающей осветительной ракете – вот этого опыта у них не было.

Как быть? Уж очень хотелось и немца живым притащить, и «окруженцам» помочь до своих добраться.

Я отполз назад к майору и почти приник к его уху:

– Впереди – линия соприкосновения войск. Всем не пройти. Давай так поступим, майор. Мы с немцем и группой разведки уходим. Доберемся до своих, устроим стрельбу, немцев отвлечем. А ты со своими, как трам-тарарам начнется, захвати вон тот дзот с тыла. Видишь его?

Майор приподнял голову, обвел глазами пространство перед собой:

– Вижу.

– Он для вас сейчас опаснее всего. А потом уже уходите. Бежать не надо – только ползком, так людей сохранишь. Других вариантов я не вижу.

Майор задумался на секунду:

– Я тоже.

– Договорились.

Мы подползли к траншее. Салов заглянул в нее и махнул рукой. В мгновение ока мы перемахнули через траншею. Пленный офицер не сопротивлялся, сам видел – передовая. Начнется стрельба – ему тоже не поздоровится. Мы поползли. Сами работали локтями и немца тащили.

Раздался хлопок ракетницы. Нейтралку залило мертвенно-белым светом. Все застыли в неподвижности. Ракета погасла, и мы поползли снова. Так замирали еще раза два. Вот-вот появятся наши окопы.

Наконец впереди раздалось:

– Стой, кто идет? Пароль!

– Свои, разведка.

Я назвал пароль. Мы спрыгнули в траншею и стащили туда же немца.

– О, пленного взяли? Молодцы!

Командир роты стоял рядом. Как мог четче, я доложил ему об «окруженцах». Он понял меня сразу:

– Подождите, я сейчас.

Командир ушел и вскоре вернулся.

Сзади нас захлопали наши минометы. На немецких позициях рвануло четыре взрыва. И тут ударили наши пулеметы.

Немцы открыли ответную стрельбу. Елки-палки, да как же «окруженцы» нейтралку смогут пересечь?

Я в нетерпении высунул голову, высматривая группу майора. Но ничего не было видно, только вспышки выстрелов на немецкой передовой. И вдруг неожиданно для меня впереди окопов раздался голос:

– Сержант, ты здесь?

– Здесь, здесь я – ползите на голос.

В траншею свалился майор, и следом – бойцы его группы. Механически я пересчитал: «Восемь».

– Все, больше никого не будет. – Майор вытер рукавом гимнастерки пот со лба. – Двое у дзота остались, двое на нейтралке лежат.

Появился командир пехотной роты:

– Это вы из окружения вышли?

– Майор Меркурьев, бойцы мои.

– Сдать оружие!

Майор оторопел.

– Сдай, майор. Приказ есть: всех, кто вышел из окружения, направлять без оружия в наш тыл. Там разберутся.

Майор нехотя снял с плеча немецкий автомат и отдал пехотинцу. Бойцы его группы последовали примеру своего командира.

– Колесников, сам до штаба их доведешь или сопровождающих дать?

– Сам доведу, – ответил я.

По траншее мы пошли в глубь нашей территории, потом выбрались из нее. Стрельба стихла.

Через час мы были уже у штаба. Я сдал «языка» и его планшет, доложил о выходе «окруженцев». Начштаба похвалил нас за «языка» и послал за переводчиком и особистом.

Явились заспанный переводчик и особист, как будто бы и не ложившийся. Пленного увели на допрос.

Я доложил особисту о группе «окруженцев», об уничто-

жении ими немецких артиллеристов и о переходе через позиции.

– Как думаешь, не врут? – зевнув, спросил особист.

– Не похоже – батарею при мне уничтожили, на моих глазах.

– Э, сержант! Надо разобраться еще. Завтра зайди ко мне, напишешь все подробно – кто, где и как.

– Так точно.

– Ну иди, отдыхай. Офицера ихнего взяли?

– На этой же батарее гаубичной и взяли.

Мы с разведчиками пошли отдыхать. Майор со своими людьми сидел во дворе, а рядом стоял боец с винтовкой. Вот черт! Как будто под конвоем. Они ведь на моих глазах артиллеристов уничтожили, через немецкие позиции прорвались, а здесь – «оружие сдать, разберемся», да еще и солдата с винтовкой приставили! Конечно, я слышал уже, что есть у немцев такой полк – «Бранденбург-800». Все немцы знают русский язык, носят нашу форму и оружие; их забрасывают в наш тыл, чтобы устраивать диверсии и создавать панику. Здесь, конечно, не тот случай. Не думаю, что они пожертвовали бы своей батареей.

Я снял сапоги, обмундирование и растянулся на нарах. Господи, какое блаженство!

Около полудня меня разбудил старшина. Званием он был старше, но я – выше по должности.

– Товарищ командир, проснитесь.

– А… Что такое?

– Парикмахер приехал, все свободные от службы уже постриглись. Не желаете?

Конечно, желаю. Оброс за месяц, что я здесь, а всегда короткую прическу носил – привык еще с курсантских времен.

Я оделся, обулся и вышел во двор. На табуретке сидел очередной солдат, а парикмахер машинкой стриг его «под ноль». И я постригся так же. Меньше голова потеет, и пыль не так задерживаться будет. На войне не всегда чисто, а помыться, да чтоб с горяченькой водичкой, мылом и мочалкой – редко когда выдается. Все чаще у ручья и без всякого мыла.

Я отряхнулся от остатков волос. В это время мимо нас двое конвоиров провели пленного офицера, которого мы взяли вчера «языком».

– Кончилась война для немца, – заметил я.

– И жизнь тоже, – сказал старшина.

– Как, почему? Его разве – не в лагерь для военнопленных?

– В расход его, – помрачнел старшина, – нет у нас лагеря.

Я даже расстроился. Ведь он хоть и враг, а уже неопасен. В плену и без оружия – чего же его стрелять?

Пленного увели к оврагу, что проходил метрах в двухстах, и вскоре оттуда раздались выстрелы. Назад конвоиры возвращались уже вдвоем. Странно складывается жизнь – мне было жалко немецкого офицера.

Ну, коли я уже встал, да еще и постригся – пора в штаб, к особисту.

Я заявился к начальству – решать насущные вопросы. Обносились уже бойцы, обмундирование нужно. Разведчики ведь больше на пузе ползают, чем пешком ходят – колени и локти быстро протираются. Однако получил отказ – не положено, сроки носки не вышли.

В расстроенных чувствах я пошел к особисту. Написал докладную – где встретил «окруженцев», при каких обстоятельствах, как они проявили себя при налете на немецкую батарею. Особист еще с час мучил меня вопросами, иногда совсем дурацкими, вроде:

– А не слышал ли ты от них слов на немецком языке?

Он что, совсем меня за дурака держит? Я бы таких к нашим сам не привел.

Я вышел из штаба и в сердцах даже сплюнул – все жилы вытянул, кровопийца. На передовую бы его, посидел бы в окопах с месячишко, глядишь, по-другому стал бы к людям относиться.

Я вернулся во взвод, взял банку тушенки, фляжку водки – самые большие ценности на передовой – и пошел в медсанбат, к Кравцову. Уважал я командира взвода. Разведчик опытный, характер неплохой – не нудил, не поучал. Бывая с ним в рейдах по тылам врага, я многому у него научился. Конечно, раненому бы курочку вареную принести, фруктов – да где же их на фронте найдешь? Сами ели несытно. Перловкой замучили да супчиком жиденьким, а хлебушек – черный. По фронтовым нормам белый хлеб полагался только летному составу. Вот потому в рейдах разведчики часто, захватив немецкий блиндаж или землянку, кроме «языка» забирали с собой еще и трофейные продукты.

Немцы к войне готовились основательно, все было продумано и учтено до мелочей.

Очень не хватало нашей пехоте поддержки с воздуха. Наблюдая за редкими воздушными боями наших летчиков на устаревших самолетах, я знал: к началу войны и у нас были разработаны новейшие самолеты – не хуже, чем у люфтваффе, – шедевры конструкторской мысли Яковлева, Петлякова, Лавочкина. А «летающий танк» «Ил-2»? Ему не было равных у немцев! Да вот затянулась переподготовка летчиков – строевые части ВВС в начале войны так и не дождались ни одного штурмовика «Ил-2»!

Или взять снабжение бойцов консервами, без которых не продержаться, пока не подтянется полевая кухня. В то время как наши бойцы давились «сухпаями», на ходу изобретая, как бы разогреть осклизлую перловку, а то и просто открыть жестянку, немецкие консервы были разнообразными: тушенка, каши с мясом, джемы – да бог знает чего еще. К тому же у банок с мясными консервами, с одной стороны, двойное дно, красной краской помеченное. Пробьешь его штыком или гвоздем – внутри состав с фосфором гореть начинает. Поставишь этим дном на землю и через минуту получаешь горячее блюдо. А вот хлеб в банках у них был плохой – как вата.

По всему видно было – готовились немцы к войне основательно. А ведь известно: исход крупных сражений в будущей войне закладывается в мирное время, задолго до ее начала.

Многочисленные ошибки руководства страны и ее Вооруженными силами задолго до 22 июня 41-го, а затем очевидные просчеты генералов при ведении боевых действий в условиях хаоса июня – июля вели к одному поражению за другим. Потери в людях и технике оказались запредельными. За два месяца миллионы бойцов выбыли из строя в котлах, были рассеяны по оккупированным районам, попали в плен – эту трагедию назовут катастрофой 41-го года.

Последствия ее будут ощущаться в течение всей войны, а безответственное отношение к населению – и долгие годы после нее.

Все, кажется, до мелочей предусмотрели гитлеровские вояки, двинув армаду техники и миллионы немцев на нашу землю. А вот с особенностями нашей суровой природы промах вышел! Зима 41-го выдалась на редкость холодной.

Недооценили немцы морозы наши – здесь они не только с обмундированием промахнулись. Ошибка была изначально сверху заложена. По плану «Барбаросса» немцы Москву к зиме взять должны были. Потому в двигателях их машин

масло летнее было – оно на морозе застывало. А попробуй машину или танк на морозе заведи! К тому же в Европе немцы к дорогам с твердым покрытием привыкли. А у нас такие дороги по пальцам перечесть можно. Как дождь пройдет – техника вязнет, ломается, следовательно, темп наступления сбивается. А когда глубокая осень подошла да морозы по ночам ударили нешуточные – совсем плохо стало. Днем танки и бронемашины с тягачами по грязи ползают, а ночью грязь между катками в бетонный монолит превращается. Любили немцы на своей гусеничной технике катки в шахматном порядке ставить – плавность хода лучше. Однако в России такое конструкторское решение выявило слабые стороны. Замерзнет грязь ночью – ломом не выбьешь. И каждая мелочь, не предусмотренная немцами, – не учли специфику российскую – нам на руку играла. А главное – душу российскую, русский характер не учли, в расчет не взяли.

В первое время бойцов оторопь брала при виде наступающих цепей самоуверенных гитлеровцев. Не верилось, что их можно остановить. Порой офицеру, чтобы убедить отчаявшегося бойца в том, что наглого немца можно поразить из винтовки, самому приходилось доказывать это: смотри – смертные они, как и все, вон упал еще один. А теперь ты давай, не робей! Неуязвимость немецкого солдата – миф!

Мало-помалу мы научились воевать, научились бить врага. Дивились немцы самопожертвованию советских бойцов, идущих на амбразуры дотов, таранивших танки и самолеты врага, преодолевающих минное поле по телам павших товарищей. И не только по приказу или потому, что знали о заградотряде за спиной. Великая ненависть к непрошеным поработителям крепила дух и веру в правое дело, множила силы бойцов с комсомольскими или партийными билетами в кармане гимнастерки, у сердца. Это был феномен советского патриота, неведомый европейским армиям.

Если бы и у нас на фронте была такая техника и такое вооружение, как у них в начале войны, мы бы немца дальше границы не пустили. В окопах наших крайне не хватало средств уничтожения бронетехники: ружей противотанковых – единицы, не хватало гранат – бутылками с зажигательной смесью танки жгли. На Западе их «коктейлем Молотова» прозвали. Не любили их солдаты. Попадет осколок или шальная пуля в бутылку – сам живьем сгоришь, потому как не тушится ничем, пока состав не выгорит полностью. А танков немецких потому боялись, что бороться с ними нечем было.

Но перелом в войне, когда впервые затрещит хребет хваленого вермахта под Москвой, впереди. А пока – день за днем – шла непростая солдатская работа, в ожидании новых боевых приказов текли будни войны, ставшие частью моей жизни.

Притопал я в медсанбат, с помощью санитарки нашел палату, в которой лежал командир. В комнате человек двадцать лежало – не сразу его и признал. В исподнем, бледный, осунувшийся.

– Здравствуй, командир.

Я поставил подарки на тумбочку.

– Привет, Петя, – почти прошептал лейтенант.

– Ты много-то не говори, мне сказали – слаб ты еще, отдохнуть тебе надо, сил набраться.

– Кого на взвод поставили?

– Пока меня, только званием я не вышел.

Илья кивнул. Я вкратце пересказал ему новости – про рейд наш, про то, как «окруженцев» встретили, как гаубичную батарею разгромили. Потом про пленного офицера-артиллериста рассказал – что после допроса в штабе его расстреляли.

– Правильно сделали, – сказал раненый, лежавший на соседней кровати. – Они на нашу землю захватчиками пришли, что с ними церемониться? Туда им и дорога!

– Во-во! Всех бы их в этот овраг! – подхватил раненый с другой кровати.

Я повернулся на голоса. Оказывается, вся палата жадно слушала мой рассказ. Скучно в санбате лежать. О своих ранениях друг другу рассказали, сводки Совинформбюро прослушали, и – все. А тут – свежие новости с передовой, из первых рук.

Дальше уже сами раненые стали обсуждать, как, по их мнению, развернутся события на фронте.

– Техники бы нам побольше да боеприпасов вдоволь. Вот я – артиллерист. На день по два-три снаряда дают. Чего ими сделать можно? Только пристреляться, – подал из угла голос раненый.

Я прислушивался к словам раненых и видел – была в них горькая сермяжная правда. Слышали б ее и те, от кого зависело техобеспечение строевого полка на фронте…

Я попрощался с Ильей, пожелал всем раненым скорейшего выздоровления и вышел из душного санбата.

По улице неровным строем шли бойцы в новой форме – видать, пополнение. Они с интересом разглядывали вывески

на зданиях города, неумело поправляя съезжающий с плеча ремень винтовки. Навстречу, натужно урча, ехал гусеничный тягач – тянул на тросе танк с развернутой назад башней.

– Принять вправо! – дал команду шедший сбоку колонны лейтенант.

Бойцы послушно сошли на обочину, с любопытством и ужасом разглядывая покалеченную боевую машину.

Я невольно замедлил шаг. Сердце сжалось – это была видавшая виды «тридцатьчетверка». Досталось же ей: люквоздуховод над отделением силовой передачи сорван, через торчащий вверх кормовой лист просматривался почерневший от гари двигатель. Я попытался представить судьбу экипажа. В такой ситуации все зависит от того, успеют ли они за несколько секунд выскочить через люки.

С передовой за городом доносились редкие выстрелы – обычные будни прифронтового городка.

Я возвращался в разведвзвод, стараясь не думать о превратностях судьбы: что было, то прошло, что будет – увидим. Однако такого виража судьбы, который мне предстоял, даже я, привыкший, кажется, ко многому, не ожидал.

По прибытии во взвод ко мне подошел встревоженный не на шутку старшина:

– Командир, тебя посыльный из штаба уже дважды спрашивал. Никак, случилось чего? Срочно иди – начальство ждет!

Ну вот! Только отдохнуть маленько собрался – и на тебе. Что за срочность такая?

Я прибыл в штаб. Начштаба, как увидел меня, побагровел весь:

– Где тебя носит, Колесников?

– В медсанбат ходил, к командиру своему.

– Тебя дожидаются. Ждать себя заставляешь, сержант! Следуй за мной!

Он подвел меня к дальней комнате, открыл дверь, пропустил вперед. И – плотно закрыл за собой дверь.

За столом сидел средних лет мужчина, в военной форме, но без знаков различия на петлицах. Лицо невзрачное. Посмотришь на него, отведешь взгляд, а как он выглядит, вспомнить не сможешь. Мне он сразу не понравился. Однако по тому, как майор стоял перед этим военным, я понял – он не из простых.

– Товарищ из… в общем, поступаешь в его распоряжение.

Начштаба счел свою миссию выполненной, повернулся и вышел.

– Командир взвода разведки старший сержант Колесников? – полувопросительно-полуутвердительно спросил незнакомец.

– Так точно.

– Да ты садись. Можешь называть меня «товарищем Ивановым».

Я уселся на единственный свободный стул.

– Кури. – Незнакомец подвинул поближе ко мне пачку папирос и спички.

– Бросил.

– Правильно, сам хочу.

«Разговор завязать хочет, в душу влезть, – решил я. – Папиросочки, разговор про босоногое детство, а потом попросит на товарищей доносить – знаю я эти штучки, рассказывали уже сослуживцы под большим секретом».

– Это твоя группа окруженцев с майором Меркурьевым из немецкого тыла вывела?

– Моя, а что?

– Вопросы здесь задаю я.

– Так точно! – Я вскочил со стула и вытянулся по стойке «смирно».

Лучше изображать тупого солдафона и служаку – быстрее отстанет.

– Садись и перестань дурака валять. Петр, я о тебе больше знаю, чем ты думаешь.

Ага, знаешь! Фига! Не Петр я вовсе, а Сергей.

– Подойди к столу, покажи на карте, где батарея немецкая стояла.

Я подошел, определился, уверенно ткнул пальцем.

– Вот здесь.

– Правильно.

Еще бы неправильно! Я там с товарищами шкурой рисковал, такие вылазки не скоро забудешь.

– А в этих местах был?

Незнакомец ткнул карандашом в район села Усвятье. Я всмотрелся в карту. Это было немного дальше, чем позиции немецкой батареи.

– Нет, так далеко мы не забирались, «языка» можно и поближе взять.

Тоже мне – «Иванов»! Он такой же Иванов, как я балери-

на. По выправке – кадровый офицер, по невзрачной физиономии – похоже, разведчик или из «органов».

– Провести в Усвятье можешь?

– Так это же от позиции батареи еще километров десять. За ночь обернуться не успеем.

– Не твоя забота. Дорогу к батарее покажешь?

– Найду.

– Считай, договорились. Свободен пока, товарищ старший сержант.

Вышел я из штаба и направился во взвод. Что-то крутит «товарищ Иванов». От моих вопросов уходит, и сам ничего не говорит – ни о предстоящей задаче, ни о себе.

Прошло два дня. Штабисты меня не беспокоили, с разведкой в немецкий тыл не посылали. Я ломал голову – интересно, для чего меня вызывал «товарищ Иванов»? Вроде как крючок закидывал, вызнавал мои возможности. Только чего он хотел? В Усвятье привести? Так любой по карте приведет. Проблема только в том, что немцы мешать будут – им праздношатающиеся в своем тылу не нужны. И еще. Ночью местность выглядит не так, как днем, ориентироваться сложнее, навык нужен. Те ориентиры, которые недалеко и днем прекрасно видны – например, характерный изгиб реки, церковь с колокольней или заводская труба, – ночью толком не разглядишь. Будешь находиться рядом с целью или нужным местом и не поймешь этого. Без такого навыка в разведке делать нечего. Не было в эти времена приборов и прицелов ночного видения, значительно облегчившим жизнь военным в конце двадцатого века. Так и не придя к чему-нибудь определенному, я ждал.

В штаб меня вызвали только на третий день. Понятное дело, не чаи гонять – за заданием.

Начштаба снова провел меня в комнату, где, как и прежде, находился «товарищ Иванов».

– Колесников, поступаешь в распоряжение «Иванова», – сказал мне майор и вышел.

Я глянул на нового начальника. С таким же успехом он мог носить фамилию «Сидоров» или «Петров».

«Иванов» кивнул мне на стул:

– Садись, взводный. Настроение как?

– А что, настроение боевое.

– Не болеешь?

– Здоров.

– Сегодня ночью надо в тыл к немцам идти.

– Понял уже. Группу из скольких человек готовить?

– Не надо группу готовить. Ты нас поведешь. В группе, кроме тебя, двое будут – я и еще один человек.

– «Товарищ Сидоров»? – съязвил я.

Уловив мою иронию, «товарищ Иванов» усмехнулся:

– Можно и так назвать. Во взводе о выходе – ни слова.

– Понял.

– Тогда пока иди, готовься.

К вечеру я стал собираться – проверил автомат, пару гранат взял, оделся подобающе. Около полуночи явился сам начальник штаба в сопровождении уже знакомого мне «Иванова» и невысокого коренастого мужчины, как я понял, «товарища Сидорова». Бросилось в глаза: на улице тепло и сухо, а они в солдатских плащ-палатках. На спине у второго горб топорщится – не иначе как рация. Значит, далеко пойдем и не на один день.

– Готов? – осмотрел меня майор.

– Давно.

– На этапе перехода через фронтовую полосу ты – старший группы, потом подчиняешься «товарищу Иванову».

– Так точно.

– Тогда – на передовую, там знают о вашем переходе и ждут.

Поправив снаряжение, «Иванов» с «Сидоровым» направились было к выходу.

– Стойте!

Все трое удивленно воззрились на меня.

– Попрыгайте!

Начштаба не на шутку разозлился:

– Товарищ старший сержант, вы что себе позволяете?

Однако оба моих попутчика добросовестно попрыгали на

месте. Ничего не стукнуло, не звякнуло, из чего я сделал вывод, что такие вылазки им делать не впервой.

Мы направились к передовой. Начштаба все время нервно поглядывал на часы. Причину беспокойства я понял несколько позже. Едва мы прибыли в траншеи, как к нам навстречу поспешил командир роты, явно оповещенный заранее.

– Пройдемте на правый фланг, там местность удобнее для перехода.

Ротный подсветил часы:

– Сейчас начнется!

В нашем тылу послышались выстрелы пушек, потом подключились минометы. Били прицельно, по пулеметным гнездам гитлеровцев. На несколько минут земля на позициях вздыбилась, пехотинцы попрятались в окопы и траншеи.

– Пора! – Майор посмотрел на «Иванова». Он согласно кивнул.

Вот почему начштаба так нервно поглядывал на часы! Он, зная о предстоящем артиллерийском обстреле, спешил к назначенному времени.

– Спасибо, Николай Иванович. – «Иванов» протянул руку, прощаясь.

Мы выбрались из траншеи и по-пластунски поползли к немецкой передовой. К моему удовольствию, колючая проволока во многих местах была порвана взрывами.

Я полз первым, «Иванов» и «Сидоров» – цепочкой позади.

Заглянув немецкую траншею и не обнаружив там солдат, я перемахнул ее и дождался, пока переберутся эти двое. А потом – снова на животе, до второй линии траншей. Полежали, прислушиваясь. Не слышно разговоров, не тянет сигаретным дымком.

Я заглянул в траншею. Глаза уже адаптировались к темноте. У изгиба увидел темную фигуру. Как не вовремя! Отползать в сторону – потерять время, да и неизвестно еще, вдруг и там окажется часовой?

Убить втихую, ножом? Пожалуй, придется. Одно плохо – немцы при смене караула обнаружат убитого, причем не пулей или осколком, а ножом. Сразу поймут – разведка проходила. Вот только не сразу поймут – в их тыл пробираются или к нашей передовой? В войсках у немцев сыскных собак не было – по крайней мере, я об этом не слышал.

Очень осторожно я подполз по брустверу к изгибу траншеи, прислушался. Вдруг их двое? Нет, все-таки, похоже, один – сопит, покашливает даже. Я упал на него сверху, придавил своим телом и дважды ударил ножом. Немец обмяк.

Я вернулся по траншее к месту, где лежали разведчики, и махнул рукой. Надо мной мелькнула одна тень, вторая… Следом и я выбрался из траншеи.

Мы ползли еще метров сто, потом поднялись и короткими перебежками стали удаляться от передовой. Потом уж, когда в рощу вошли, поднялись во весь рост.

Я припомнил, как не так давно вел здесь свою группу, и шел уверенно. Прислушивался, приглядывался, принюхивал-

ся. За прошедшие дни немцы в своем тылу могли расположить новую часть, и потому приходилось быть осторожным.

Мы перешли грунтовку, изрытую гусеницами бронетехники. Дальше глухомань пошла, потому двигались быстро, стараясь уйти как можно дальше от передовой. Слава богу, «языка» брать не надо, иначе чего бы нам забираться в немецкий тыл так далеко?

Память меня не подвела. Через три с небольшим часа, почти не петляя, мы вышли на место бывшей немецкой батареи. Бывшей, потому что гаубиц на позициях уже не было – увезли немцы. Но блиндажи-то остались!

– Привал, передохнем немного, – распорядился я.

Попутчики с облегчением попадали в траву. Я сперва думал, что выдохнутся они – я все-таки значительно моложе, однако оба держались неплохо, были в хорошей физической форме. Я задрал ноги на ствол дерева – так они быстрее отойдут. Глядя на меня, то же самое сделали и мои спутники.

Но время текло неумолимо.

Развернув планшет, я зажег фонарик. Так, теперь наш путь лежал на юго-запад. Не бывал я в этих местах, придется медленнее идти.

– Подъем!

Эти двое шли молча, не курили и, что мне понравилось, не наступали на сучки. Чувствовалась подготовка. Разведчик или диверсант в тылу врага ногу высоко не поднимает – сначала носок ноги над землей несет, отодвигая в сторону сухие ветки, чтобы не хрустнули. Поставил одну ногу, потом – таким же манером – другую.

Чем дольше я видел своих попутчиков, тем сильнее убеждался – ох, непростые это мужики. И, пожалуй, навыков разведчика у них не меньше, чем у меня.

К рассвету мы вышли к какой-то деревушке – почти на середине пути.

– Привал.

Оба улеглись на землю и блаженно прикрыли глаза. Я же расположился на опушке – понаблюдать. Вдруг местные в лес пойдут грибов-ягод набрать – с едой-то туговато – или сушняка набрать для печи. Не хватало только, чтобы нас сонными обнаружили… или, хуже того, немцы в деревне окажутся.

Рассвело. Я наблюдал в бинокль. Похоже, немцев нет, а живут только в двух избах, да и то старики. Вот дед вышел во двор – ворот колодезный заскрипел.

Скорее всего с приближением немцев те, кто помоложе, ушли на восток. А там уже кого куда: мужиков забрали в армию, женщины встали к станкам, на лесопилки, а то и рвы противотанковые рыть.

Отметил про себя – сороки не трещат в округе, звуков моторов не слышно. «Кажется, пора бы нам и подхарчиться», – пришла неожиданная мысль. Ведь всю дорогу шли, устали, есть охота.

Вернулся я к месту нашей лежки и сразу за автомат схватился. В центре полянки стоял немец, натуральный – в полевом кепи, униформе, сапогах с широкими голенищами. И стоял он ко мне спиной. Вот и хотел я ему в спину очередь дать, да на ствол автомата рука легла. Скосил глаза – «товарищ Иванов». И тоже в немецкой форме – офицерской. На каждом погоне – по два квадратика, на поясе – «парабеллум» в кобуре.

– Тихо, не паникуй – свои.

Повернувшийся ко мне немец оказался «товарищем Сидоровым». Твою мать – могли бы раньше предупредить, несчастье могло случиться.

– Ты извини, взводный. Ночью возможности не было сказать, а сейчас ты появился так внезапно, что я тебя едва перехватить успел.

Оба моих попутчика выглядели как заправские немцы. Сколько я на них ни смотрел, какого-либо несоответствия в форме или оружии найти не мог. У рядового – автомат на плече, у офицера – пистолет на поясе. Уж чего-чего, а на немцев я насмотрелся. А у «Сидорова» за плечами не рация, как я сначала думал, а немецкий ранец оказался – добротный, из телячьей кожи.

Если они дальше хотят продолжать движение в таком виде, то им язык знать надо. А может, знают? Только как это будет выглядеть со стороны – два немца, вооруженных и в форме, и с ними – старший сержант РККА. Не только у полевых жандармов вопросы возникнут – были у немцев такие, нечто вроде военной полиции, с изогнутой, на цепи, бляхой на шее. «Наверное, дальше без меня пойдут, – предположил я, – языка немецкого не знаю, гитлеровской формы на мне тоже нет».

Видя мое недоумение, «Иванов» успокоил:

– Не удивляйся, взводный. Он и язык хорошо знает – лучше меня. Задание у нас секретное, потому в полку сказать ничего не могли – даже начальнику штаба. Дальше идем

вместе, по ночам. А форма – она только в конце нам нужна будет. Спать ложись, сержант, отдохни. Сейчас «Сидоров» часовым побудет, потом я его сменю.

Уговаривать меня не пришлось. Похрустел немецкими трофейными галетами да и спать улегся. Известное дело: во все времена солдат спит – служба идет.

Мне показалось – только уснул, как меня толкнули в бок. Едва открыв глаза, я увидел «товарища Иванова». Он держал палец у губ – тихо, мол.

«Сидоров» покопался в ранце, достал бляху, накинул цепочку на шею – вылитый фельджандарм. Я не переставал удивляться этой парочке.

«Иванов» наклонился к моему уху:

– Немцы в деревне.

Я подполз к опушке, взялся за бинокль. На единственной улице стояли два мотоцикла с колясками – пустые. Сами немцы расхаживали между домами.

«Иванов» пристроился рядом:

– Мы выйдем, а ты будь здесь.

Я кивнул.

Оба не спеша вышли из леса и по грунтовой дороге направились к деревне. Немцы их заметили не сразу, спохватились, когда до ближайших домов деревни парочке оставалось пройти полсотни метров.

На дорогу вышли мотоциклисты и взяли автоматы на изготовку. Сблизились. «Иванов» отрывисто что-то приказал. Я видел, как шевелятся губы, но слов из-за расстояния слышно не было, да и услышал бы – немецкого все равно не знаю.

Мотоциклисты забросили автоматы на плечо и стали по стойке «смирно». Вперед вышел «Сидоров». Как же – фельджандарм! Он проверил документы у мотоциклистов, вернул. Все расслабились, закурили, весело поболтали.

Мои «немцы» прошлись дальше по деревне, мотоциклисты же прыгнули на мотоциклы и выехали на дорогу. Вскоре рокот моторов стих.

Через полчаса парочка моих «немцев» вернулась. Выглядели они вполне обыденно. Выдержка у мужиков неплохая, да и по всему видать – не впервой им. В душе я даже слегка им позавидовал. Это не взвод дивизионной разведки – ползай на пузе да «языков» добывай, тут работа потоньше, посложнее будет.

Мы решили пообедать. Из ранца достали консервы немецкие, одну банку передали мне. Это была свиная тушенка, судя

по надписи на этикетке – бельгийская. Управились быстро. Я было банку в кусты забросил, но «Сидоров» укоризненно покачал головой, подошел к кустам, вытащил из чехла саперную лопатку и прикопал банки – мою в том числе. Я почувствовал стыд, щеки налились жаром. Еще один урок мне – не оставляй в чужом тылу своих следов.

Мы легли спать, теперь группу охранял «Иванов». Впереди нам предстояла вторая бессонная ночь, и надо было отдохнуть.

Проснулись мы уже в сумерках. Перекусили галетами, запив их водой из фляжек, и – в путь.

По-прежнему не глядя себе под ноги и тем не менее передвигаясь бесшумно, «Иванов» сказал «Сидорову»:

– Против нас 2-я танковая группа немцев действует, у солдат документы 14-й моторизованной дивизии.

– И вот что занятно, – подхватил «Сидоров», – обоих генералов – и Гота, и Гудериана – лично знаю, с Гейнцем в 1932 году вместе на учениях были под…

«Сидоров» выразительно глянул на меня и замолчал. Может быть, тогда это и было секретом, но я-то уже знал, что в предвоенные годы, особенно в 1930–1932 годах, в Советском Союзе обучались немецкие летчики и танкисты. Здесь же, на наших полигонах, опробовались новые немецкие танки и самолеты. Научили на свою голову! Тоже мне – секрет Полишинеля.

Дальше всю дорогу молчали. Я шел впереди, а парочка – метрах в двадцати за мной. Так надежнее: если на немцев внезапно наткнемся, огонь мне достанется, парочка же успеет спрятаться или отойти. «Товарищ Иванов» сам выбрал такое построение цепочки в пути. С военной точки зрения правильно – в первую очередь жертвуют наименее ценными кадрами, потеря которых не сорвет задание. А в армии выполнить приказ – задача первостепенная, самая важная. Даже если ты не успел похоронить павших в бою товарищей, выполни задачу. Похоронить же можно и после боя, тем более что для этого есть похоронные команды из числа нестроевых.

К утру, немного поплутав по незнакомой местности, я вышел к околице села. Это место назначения – Усвятье.

– Ну все, товарищи, нужное вам село перед вами, – Усвятье.

Парочка переглянулась:

– Вот что, взводный. Это село – лишь промежуточный этап. Сразу обо всем говорить мы не имели права.

Вашу мать с вашей секретностью! Ведь двое суток уже в дороге, а, оказывается, это еще не конец пути.

– Нам вообще-то в Приднепровскую надо.

Я прикинул по карте. Так это еще километров тридцать, почти на юг. Днем не пойдешь, надо располагаться на отдых. И село крупное, на опушке леса спать неразумно.

Пока еще не рассвело, мы решили обойти село и укрыться в первом же лесу, где места поукромнее – в самой чаще. Нашли такое место – овражек, поросший на склонах кустами, внизу ручеек журчит. Совсем маленький, шириной с локоть, а все равно вода свежая. Самим напиться-умыться, фляжки пополнить. На марше не пили, только рты полоскали водой, и фляги были почти пустые. При интенсивной ходьбе пить нельзя – потеть начнешь, силы терять. Другое дело – на отдыхе. Поели галет с немецким салом, уложенным в брикеты. Ничего – неплохое сало. Может быть, и не немецкое – трофеи немецкие, только упакованные на немецких фабриках.

Видя, с каким удовольствием я поглощаю консервы, «Иванов» со знанием дела сказал:

– Для парашютистов изготовлено.

А мне все равно для кого, лишь бы вкусно и сытно.

«Иванов» сам вызвался на часах стоять, а мы с «Сидоровым» сразу спать улеглись. Ночные переходы выматывали все же. Я отрубился сразу.

Проснулся за полдень от тихого разговора. Открыл глаза – «Иванов» и «Сидоров» над картой склонились и что-то тихо обсуждают. Всё секреты от меня, никак не наговорятся наедине. Чего секретничать, когда пункт назначения известен?

Заметив, что я проснулся, «Иванов» приказал мне заступить на охрану, а через четыре часа меня сменит «Сидоров».

К утру следующего дня мы уже были на окраине Приднепровской. «Иванов» и «Сидоров» разглядывали ее в бинокль.

– Есть немцы, форма полевая, – коротко доложил «Сидоров».

«Иванов» лишь кивнул.

Да какая разница – полевая форма она и есть полевая: серая у пехотинцев, черная у танкистов. По мне, хороший

немец – это мертвый немец, такой уж точно не выстрелит в меня. Но для парочки форма явно играла какую-то роль, для меня пока непонятную.

– Вот что, взводный. Ты найди укрытие получше, пережди там. Мы в поселок сходим, а вещи оставим здесь, на тебя.

Мне быстро удалось найти подходящее укрытие – под корнем поваленного дерева. Углубление в земле большое, заросшее травой, прямо берлога какая-то. Я уложил туда ранец «Сидорова», их плащ-накидки немецкие и устроился сам.

Разведчики придирчиво оглядели друг друга и, не найдя изъянов в обмундировании, ушли.

Положив под руку взведенный автомат, я с удовольствием растянулся в убежище. Час шел за часом, я временами впадал в прострацию – состояние между сном и бодрствованием, но тем не менее раздавшийся хруст веток услышал сразу и насторожился. Осторожно перевернулся на живот и взял оружие поудобнее. Не хотелось его использовать без особой необходимости – до поселка не больше километра, стрельбу слышно будет.

Услышал знакомые голоса, приподнял голову. Тьфу ты, парочка стоит.

Я выбрался из укрытия.

– Извини, взводный, тихо подходить не хотели, специально слегка шумнули, чтобы ты не всполошился.

Видимо, поход в поселок прошел удачно, оба выглядели довольными. Расспрашивать бесполезно, к тому же лишние знания – большие печали, по крайней мере – в разведке.

– Переодевайся, сержант.

К моим ногам упал узел с одеждой. Развернув его, я обнаружил рубашку, штаны, растоптанные ботинки. Ну, раз приказали – переоденусь. Им виднее. Я скинул форму, скатал ее в узел.

– Э-э, нет, снимай и нательное.

«Сидоров», видя мое недоумение, улыбнулся:

– Печати казенные на нем.

И правда, на исподнем стояли черные прямоугольные штампы полка. Мелочь, но если немцы досмотрят – быть беде.

Я снял исподнее, надел гражданские штаны и рубашку. Все ношеное, но чистое и не рваное. И башмаки впору пришлись.

Оба придирчиво оглядели меня и остались довольны:

– Похож на местного – сгодится. Отдыхай пока.

Интересно, что они задумали? Явно хотят, чтобы я тоже в поселок пошел.

К вечеру, когда солнце уже клонилось к горизонту, парочка засобиралась.

– Петр!

От неожиданности я вздрогнул. Раньше они меня взводным величали, теперь вдруг по имени.

– Мы в поселок идем, сам понимаешь, дела. Встреча у нас важная. Подстраховаться надо. Ты идешь вперед, мы – за тобой. Оружие брать нельзя. Адрес – Железнодорожная, 14. Запомнишь?

– Не дебил.

«Иванов» объяснил, как найти улицу.

– Пройдешь не спеша мимо дома – там перед ним палисадник. Посмотри внимательно – не насторожит ли чего? Если все чисто, почеши затылок, насторожит что-нибудь – покашляй. И в любом случае сразу уходи. Встретимся здесь же, в лесу.

Непривычно мне было идти без формы и без оружия. Хотя, если честно – не совсем без оружия. Финку я все-таки под рубашку – под брючный пояс – сунул. Идти даже без ножа – это для меня уж слишком. И так чувствовал себя почти голым. Идти было необычно легко: на плечо не давила привычная тяжесть автомата, рубашка навыпуск ремнем не перехвачена.

Подумал: идти открыто по дороге или задворками добираться до Железнодорожной? Пошел все-таки по дороге, остановился у первых домов – дождался, пока подтянутся «товарищи» в немецкой форме. Не спеша, изображая походку усталого человека, я шел по улице.

Вот и третий поворот. Я свернул налево. На станции свистнул паровоз, громыхнули вагоны. Значит, улица Железнодорожная в самом деле имеет отношение к стальной магистрали.

Прочитал на углу дома табличку – все верно, с улицей не ошибся. На углу – дом номер один. Стало быть, четные номера на другой стороне. Головой не вертел – зачем? Я же вроде местный, поселок знаю. Сам же глазами по сторонам из-под бровей зыркал.

Вот и дом номер четырнадцать. Ага, приметы совпадают: низкий заборчик, за ним – палисадник с цветами, простенькие шторы на окнах. Во дворе – никого, и в соседних домах никакого движения. Сделав еще несколько шагов, я почесал

затылок. И, сворачивая в переулок, увидел, как «товарищи-немцы» смело заходят в калитку.

Быстро темнело. Возвращаться в лес? Приказ был без вариантов – вернуться и ждать.

Я сделал небольшой круг по улице и направился назад – по той же самой Железнодорожной улице. Шел и прислушивался: не раздастся ли впереди стук подкованных сапог немецкого патруля? Ходят ли патрули по поселку, я не знал, но остерегался встречи с патрулем, которая стала бы последней. Надежда – только на свои ноги. Потому я был готов в любую минуту метнуться в сторону, скрыться за домами, раствориться в огородиках, за сараями.

Проходя мимо дома номер четырнадцать, я бросил взгляд на окна. Что за чертовщина? В комнате горела керосиновая лампа, и в ее тусклом свете я увидел, как по шторам метались тени. В комнате явно шла борьба – мелькали руки, головы!

Я замер. «Что делать? Приказа вмешиваться не было. А вдруг нашим помощь нужна? Но не сорву ли я своим вмешательством важную встречу или вообще всю операцию? Тогда мне несдобровать!» Все это за мгновение промелькнуло у меня в голове. А, будь что будет!

Выхватив нож из-под рубашки, я перемахнул через низенькую калитку, взлетел по ступеням и ногой толкнул дверь. Сени темные – едва ручку двери в комнату нащупал. Одним движением я резко распахнул дверь.

Взгляд выхватил лежащего на полу «Иванова» и рядом с ним – немца. Оба – в луже крови. Чуть поодаль лежал «Сидоров», и на нем – немец в форме. Двумя руками он держал над грудью «Сидорова» нож. Тот, ухватившись за его руку, пытался нож отвести. Руки у обоих дрожали от напряжения, но развязка была уже близка.

В два прыжка я долетел до них и всадил нож в левую подмышку немцу. Он обмяк и уронил голову, но пальцы рук продолжали судорожно сжимать нож. Я едва успел отвести руку немца с ножом от груди «Сидорова».

Столкнув его с себя, «Сидоров» израсходовал последние силы – он дышал тяжело и сипло:

– Ты… чего… приказ… как… здесь…

Он с трудом выдавливал из себя слова – как после тяжелой работы.

Я осмотрел комнату. «Иванов», похоже, готов. Навидался я уже мертвецов, с одного взгляда понял.

– Помоги… подняться… – прохрипел раненый разведчик.

Я подал руку. «Сидоров» с трудом сел, сбросил со своих ног ноги немца. Только тут я заметил, что левая брючина у него в крови. Я расстегнул на убитом немце ремень, выдернул его и перетянул им бедро раненого. Вытащив из тела немца нож, отер его от крови об его же мундир. Надрезал ножом простыню на кровати, с треском разорвал. Получившейся полосой ткани поверх брюк перевязал рану.

– Чего же ты не стрелял? – запоздало спросил я.

– Нельзя было шум поднимать.

Как-то странно. Оружие было у обеих сторон. У «Сидорова» автомат, а у «Иванова» и обоих немцев – пистолеты в кобурах на поясе. И кобуры у всех застегнуты, борьба шла на ножах. А может, это такие же немцы, как и «Иванов» с «Сидоровым»?

– Документы забери, – хрипло сказал «Сидоров».

Я достал из нагрудного кармана «Иванова» документы и сунул в карман своих брюк. «Сидоров», не отводя глаз, наблюдал за моими действиями.

– И немецкие – тоже.

Ну, мне не впервой у мертвых документы забирать. Пошарив по карманам френчей, я вытащил найденные документы.

– Мешок забери. – «Сидоров» показал взглядом под стол. Около его ножек лежал вещмешок с лямками. Я поднял его с пола и забросил лямки на плечи.

– Теперь мне помоги, надо скорее убираться отсюда.

Я помог «Сидорову» подняться. От боли в раненой ноге он скривился, но, хромая, поковылял к выходу.

Нет, так нам не выбраться. У него рана на ноге, у меня на спине вещмешок. Крайне странная пара, если со стороны посмотреть. Любой патруль сразу остановит – очень подозрительно. Придется прорываться с оружием.

Я вернулся, подобрал с пола автомат «Сидорова». Если уж немцы встретятся, без стрельбы не обойтись.

Мы вышли из дома. С бьющимся сердцем я выглянул из калитки. Улица была пустынна. Левой рукой «Сидоров» обхватил меня за шею, и мы пошли. Хотя «пошли» сказано громко, скорее – потащились. «Сидоров» и сам чувствовал опасность ситуации, скрипел зубами от боли, но старался идти быстрее. Хоть бы выйти из поселка, не встретив немцев. Если верить поговорке, что везет пьяным и дуракам, то я точ-

но из последних, потому как пьяным не был, а из поселка нам удалось выбраться.

Дальше уже не так опасно. Я взвалил на себя совсем выбившегося из сил раненого и потащил в лес. Тяжело! «Сидоров» да вещмешок, автомат килограммов на девяносто тянули – не меньше.

Дойдя до опушки и едва зайдя в лес, я остановился, бережно опустил «Сидорова» на землю, отдышался. Только хотел поднять его снова, как разведчик остановил меня:

– Документы в первую очередь.

Спорить не стал, да по отдельности и мне легче будет. Я отнес вещмешок к схрону и вернулся за раненым. Теперь уж поудобнее нести, тем более «Сидоров» слегка помогал, опираясь на здоровую ногу.

Мы рухнули у корневища упавшего дерева. Я подтащил «Сидорова» к углублению, уложил на плащ и свалился рядом.

– Не пойму я что-то. Можешь сказать мне, сержант, почему ты сразу в лес не ушел?

– Да уходил я – по этой же улице, уже назад шел, однако на шторах тени увидел. Понял: что-то неладно у вас, борьба идет, вот и решил вмешаться.

«Сидоров» затих.

– Эй, земляк, ты живой? – Я тронул раненого за здоровую ногу.

– А нож у тебя откуда?

И тут вдруг я, неожиданно даже для самого себя, выдал крылатую фразу Абдуллы из «Белого солнца пустыни»:

– Кинжал хорош для того, у кого он есть, и плохо тому, у кого его не окажется в нужный момент.

– Тоже мне – философ. Ладно, я прощаю тебе невыполнение приказа. Если бы не твое вмешательство, задание было бы сорвано. А так – документы у нас. Майора только жалко.

– Ты о ком?

– Об «Иванове».

Мы оба замолчали. Еще неизвестно, в каком звании сам «Сидоров». А самое главное – как теперь назад выбираться будем. «Сидоров» сейчас не ходок.

Видимо, он думал о том же:

– Давай спать, сержант, утром будем думать.

Я его понимал – после ранения, кровопотери и шока всегда в сон тянет.

«Сидоров» тут же уснул. Я же взял автомат и залег на охрану. Дремал одним глазком, прислушиваясь к каждому шо-

роху на тропе, пытаясь расслышать, не началась ли в поселке облава. Наверняка немцам уже известно о происшествии в доме на Железнодорожной. Силы экономить надо, печенкой чувствовал – завтра они мне еще ох как понадобятся.

Ночь прошла спокойно.

Утром я подошел к раненому – лоб потрогал, повязку на ноге осмотрел.

– Сержант, как думаешь из ситуации выбираться? – спросил «Сидоров».

– Вариантов у меня нет. Буду тебя с грузом потихоньку к передовой тащить. А там – по обстоятельствам.

– Я предлагаю другое. Ты поможешь мне добраться до нашей предыдущей стоянки – помнишь овраг? Там ручей есть, место глухое. Оставишь меня в овраге, а сам – к нашим иди. Я в таком состоянии перейти передовую не смогу – ты это и сам понимаешь. Доберешься до своих, позвонишь в штаб армии – телефон я скажу. Приведешь спецгруппу назад, ко мне – вчетвером и меня, и документы вам забрать проще будет.

Я задумался:

– Вряд ли получится. Смотри сам. До передовой минимум двое суток, назад столько же. Группа только ночью передовую перейти сможет. Считай, на все пять дней уйдет. А как же рана? И еды уже не осталось. Еще вот форма на тебе немецкая. Местные тебя обнаружат – добьют, а если немцы наткнутся? Предлагаю перенести тебя подальше от Приднепровской да и оставить на каком-нибудь глухом хуторке – у старушки. Все пригляд будет и хлеба кусок.

– Опасно с документами на хуторе скрываться. Немцы нагрянуть могут.

– Так документы рядом с хутором спрятать можно, а потом забрать.

– Разумно.

– Только форму нашу надеть тебе надо. Какой, к черту, хутор, какая старушка, если на тебе форма вражеская?

– Где же взять нашу? Пить дай – во рту сушит.

Я протянул ему флягу. «Сидоров» присел, опершись спиной о корневища дерева, напился.

– Вот что. Переодену-ка я тебя в свою форму. Побудешь пока старшим сержантом. А немецкую закопаем. На мне – гражданская одежда, в ней и пойду.

«Сидоров» не торопился с ответом – размышлял:

– Пожалуй, можно попробовать.

Сказано – сделано. И надо спешить – поскорее уйти подальше от Приднепровской.

Я перетаскивал раненого на сто-двести метров, потом возвращался за документами и оружием, да еще и за ранцем из телячьей кожи в придачу, будь он неладен. Утренняя свежесть осеннего леса придавала бодрости, но через час я уже весь был мокрый. Умаялся хождениями вконец. «Сидоров» тоже устал – я видел испарину на его лбу, бледность.

В чащобе я помог ему переодеться в мою военную форму. Ножом поддел дерн, выкопал ямку, уложил в нее снятую с раненого немецкую окровавленную и порезанную форму, присыпал землей, а сверху положил дерн. Полюбовался на дело рук своих. С виду – девственно цело, не догадаешься, что там что-то спрятано. А потом дожди пойдут, и форма сгниет.

«Сидоров», наблюдавший за происходящим, одобрительно кивнул.

Все-таки я перетащил раненого и груз через лес, хотя далось мне это непросто. Рубашка мокрой от пота была – хоть выжимай.

Оставив раненого и груз в овражке, сам пошел искать жилье. Нашел в километрах двух от леса деревню небольшую, о трех избах. С дедом, одиноко проживающим в деревне, удалось договориться быстро. Даже тачку дал для перевозки раненого, чему я рад был чрезвычайно. В глухой деревеньке как без нее? Использовали ее для хозяйственных нужд – дрова перевезти, урожай. Дед довольно глядел вслед – и в лихое время сгодилась его железная помощница! Убогое сооружение на железных колесах с самодельным дощатым коробом на них подпрыгивало на ухабах, переднее колесо поскрипывало, зарывалось в скрытые под мхом рытвины, но я толкал тачку и чуть не пел от радости. Каково было бы тащить на себе груз и тяжелого разведчика еще два километра?

Прибыл на место, на дно короба уложил вещмешок с документами, ранец и оружие, а уж сверху и «Сидоров» устроился. Конечно, катить тачку даже по кочкам и выбоинам было легче, чем нести его на себе.

Не доезжая немного до деревни, на опушке реденькой рощи я остановился, прикопал вещмешок и ранец. Приметил место. И – к избе деда.

Он уже поджидал нас у избы. Увидев раненого красноармейца, всплеснул руками:

– Как же тебя, милок, угораздило? Я и сам в четырнадцатом годе воевал, знаю, каково оно. Давай помогу.

Дед помог занести «Сидорова» в избу, уложил на застеленную кровать.

– Только вот что. Форму энту спрятать надобно. Сымай одежу!

Переглянулись мы с «Сидоровым». Вообще-то верно – оставаться в форме нельзя. Не ровен час, нагрянут немцы – без разговоров шлепнут. Не брали они в плен раненых, добивали на месте.

Я помог раздеться «Сидорову», протянул форму деду. Он скрутил ее рулоном и протянул руку к пистолету:

– Оружию давай.

– Да ты чего, дед? – запротестовал раненый.

– Слабый ты, чтобы отбиться. Спалят ироды всю деревню и нас с тобой. Послушай старика – отдай!

«Сидоров» нехотя передал деду кобуру с пистолетом. Тот сгреб все в охапку и ушел. Его не было довольно долго – с полчаса. Мы уже начали волноваться – не случилось ли чего?

– Как думаешь, дед не выдаст? – тревожился «Сидоров».

– Кто его знает, в душу не заглянешь.

Вошел дед, отряхнул свою одежду.

– Чего насупились? Вы вот что, робяты, вы не сумлевайтесь. Я хоть властью большевистской обиженный, в предателях отродясь не был. Что в моих силах, сделаю, раненого обихожу не хуже, чем в госпитале ему будет.

Я помялся:

– Как звать-то вас?

– Парфентием батюшка с матушкой при рождении нарекли.

– А деревня как называется?

– Простое, чисто русское у нее название – Зайцево. Не забудешь?

Я засмеялся:

– Нет, конечно. Перекусить чего-нибудь не найдется у вас?

– Найдется, как не найтись. Вот старый дурень – разговоры тут с вами разговариваю, а накормить забыл.

Дед засуетился, вытащил из русской печи чугунок еще теплой картошки, принес ломоть соленого сала, кусок зачерствевшего хлеба. Руками развел:

– Хлеб пеку раз в неделю, поскольку один в деревне проживаюсь, так что извиняйте – нету другого покамест.

Мы поели картошечки с салом да луком, запили отваром

шиповника. Заварки чайной у деда давно уже не было – с той поры, как в соседней деревне разбомбили сельмаг.

После еды разомлел я, прилечь потянуло. Да нельзя – документы надо своим передать, а для этого – еще и через линию фронта перейти. Так не хотелось из дома дедова уходить, как вроде гири на ногах держат. Однако надо спешить. Я подошел к «Сидорову». Он на ухо мне сказал пароль, который надо назвать в штабе армии.

– Ну, Петр, удачи тебе. Не дай себя убить, очень прошу – перейди фронт. Пусть в штабе знают – где, что и как.

– Постараюсь. Ты выздоравливай только.

Я взял автомат и вышел, провожаемый дедом. А дальше – в лес.

Шагалось без груза значительно легче, только автомат висел на плече да две обоймы в карманах. Непривычно без формы: боец не боец – партизан ли, дезертир? И документов нет никаких.

Чистый лесной воздух, пьянящий смолистыми ароматами, резко обострил чувство голода. Я с жадностью присматривался к кустам – вдруг съедобные ягоды встретятся? Специально-то искать не время! Как назло, чаще всего попадались черные, блестящие – несъедобные. На солнечных пригорках встречалась душистая земляника, реденько алевшая среди травы на южных склонах. «Ничего, доберусь до своих, наемся» – подбадривал я себя. Главное, жив, жив, черт побери! И документы ценные надежно спрятаны. Правда, еще исхитриться надо – переправить «Сидорова» и бумаги куда надо. Настроение – на подъеме.

А прифронтовая полоса с каждым часом – все ближе. Надо смотреть в оба – нелепо сейчас на мелочи провалить задание. Чувство ответственности за операцию, исход которой теперь зависел от меня, не позволяло расслабляться.

За два дня – где пешком, где ползком, а где и бегом – я добрался до передовой, вернее, до второй линии немецких траншей. Устал сильно – не по дороге идти пришлось – лесом да оврагами. И скрываться все время приходилось.

Дождался ночи, пополз к траншее. Наудачу она пустая оказалась. Перебрался по-пластунски до первой линии, замер, прислушиваясь. Надо осмотреться, все-таки неделю здесь не был, измениться многое могло. Черт, как темно, только когда ракета взлетит, и углядишь что-нибудь. Высмотрел, где гнездо пулеметное, где ракетчики сидят. Наметил путь. Плохо, что кроме автомата с собой ничего нет – нож-

ниц саперных например. А как без них заграждение из колючей проволоки преодолевать?

Я перебрался через траншею, лег на спину. Приподняв колючку автоматом, кое-как прополз под ней, порвав при этом рубаху. Перевернулся на живот и – от немцев. Хлопнул выстрел ракетницы, в небо взмыла ракета. Я снова замер. Дальше полз медленно. Лучше уж потерять час на нейтралке, чем поторопиться и оказаться убитым.

Вот и темнеющий в ночи бруствер нашей траншеи – бойцы винтовки на меня навели, глаза из-под касок сверкают недобро. Свалился я туда, но дух перевести и обрадоваться не успел. С обеих сторон меня подперли штыками.

– Хенде хох! Бросай автомат, гад! А то живо на штыки насадим.

Я подчинился, отбросил автомат:

– Ребята, свой я, из разведки.

– А форму свою что – у немцев на это рванье выменял? И автоматик тебе фрицы на память придарили?

Стоящий сзади боец завесил мне кулаком в ухо. Однако стерпел я – мне только драки не хватало. «Неласково Родина-мать встречает – как мачеха», – горько усмехнулся я.

– Зови ротного! – повернулся старший к молодому веснушчатому бойцу. – А ты, гад, стой и не шевелись.

Так и стоял я, пока не пришел ротный. Узнал он меня не сразу, даже зажигалкой у лица чиркнул.

– Вроде ты взводный разведчиков? – неуверенно спросил он.

– Как есть – старший сержант Колесников. Мы же у тебя на этом участке неделю назад переходили, трое нас было. Начштаба нас еще провожал – вспоминай!

– Было такое. Только извини, оружие пока не верну и в штаб под конвоем пойдешь.

Меня в сопровождении двух бойцов отправили в штаб.

– Иди, только не рыпайся. Взводный ты или нет, но если побежишь – застрелю! – грозно сказал молодой парень.

– Ага, только винтовку с предохранителя сначала сними, – не удержался я и получил прикладом в бок.

Шли долго – мой конвой не торопился. Перед штабом остановились. Один из бойцов зашел в здание и через несколько минут вышел вместе с уже знакомым мне начальником штаба, на ходу застегивающим гимнастерку.

Увидев и узнав, майор ухватил меня за рукав и потащил в штаб.

– Свободны! – на ходу крикнул он бойцам, обернувшись через плечо.

Завел меня в свой кабинет.

– Почему один? Что с… ними? – В глазах майора застыла нешуточная тревога за судьбу «командированных» на «его» участок фронта.

– «Сидоров» жив, но ранен в ногу – я его оставил в деревне, а «Иванов» убит.

– А в цивильном почему?

– Я свою форму «Сидорову» отдал – он же в немецкой был. Товарищ майор, мне бы в штаб армии позвонить.

– Вот телефон – звони.

– «Сидоров» без посторонних велел.

– Это я-то посторонний?! Ну, знаешь, Колесников, ты про меру-то не забывай!

Он в сердцах громко отодвинул стул и вышел.

Я покрутил ручку полевого телефона. В трубке щелкнуло, и женский голос произнес:

– Седьмой.

– Дайте начальника штаба армии.

В трубке опять щелкнуло, и наступила тишина, прерываемая треском помех на линии. Потом я услышал мужской голос:

– Николай Иванович, ты что по ночам звонишь?

– Я не Николай Иванович, я командир взвода разведки Петр Колесников.

– Что за дурацкие шутки, взводный?! Ты что, самогону напился? Да я тебя…

Я прервал поток слов начштаба армии паролем:

– Бабушка умерла.

– Какая, к черту, бабушка? – И тут же: – Повтори!

Я повторил пароль.

– Ты где?

– В штабе полка.

– Все живы?

– «Иванов» убит, «Сидоров» в ногу ранен – сам идти не смог, остался там.

– А…?

Я понял вопрос:

– Тоже там.

В трубке наступила тишина. Я подумал, что связь прервалась, и дунул в трубку.

– Подожди, взводный, я думаю. Чуть без слуха не оставил. Вот что – дай мне Николая Ивановича.

Я положил трубку на стол и выглянул в коридор:

– Товарищ майор, вас к телефону.

Ожидавший в коридоре начальник штаба стремительно вошел в комнату и взял трубку:

– Да, я. Здравствуйте!

Повернувшись ко мне, он махнул рукой – выйди, мол.

Теперь я вышел в коридор. О чем был разговор, я не слышал.

Через несколько минут майор вышел, оглядел меня с головы до ног и покачал головой:

– И это – боец Красной Армии! Пойдем со мной.

Мы вышли во двор, обошли здание. Бывал я уже здесь – у старшины хозвзвода.

Поскольку уже наступило утро, старшина был у себя.

– Одень его и обуй.

Старшина оценивающе посмотрел на мою фигуру, снял со стеллажей белье, гимнастерку и брюки, протянул ремень брезентовый:

– Извини, кожаных нет. Размер обуви какой?

– Сорок второй.

И сапоги мне нашлись – да не кирза, а яловые! Я тут же переоделся.

Начштаба стоял рядом, вроде ему своих дел мало было:

– Пошли.

«Что он меня, как нянька, опекает?» – терялся я в догадках.

Майор привел меня на кухню:

– Накормите человека.

– Товарищ майор, у нас не готово еще – завтрак только через час.

– Ну, может, от караула чего-нибудь осталось?

Меня покормили вчерашней холодной кашей, дали кружку горячего чая с хлебом и маслом. Проглотил я все в один присест.

И снова начштаба рядом.

Вместе мы пошли в здание. Он меня завел в комнату, где я раньше в первый раз увидел «товарища Иванова».

– Побудь пока здесь.

Я уселся на стул, опустил голову на стол. Щетина на подбородке заметно отросла и кололась. «Надо к парикмахеру

сходить, пока я в штабе» – подумал я. Распахнул дверь, а там – часовой с винтовкой.

– Давай назад, сержант, не велено.

И только сейчас до меня дошло – мне же не дают ни с кем общаться! «Ну да, конечно, – вспоминал я, – все сходится. Сначала начштаба рядом со мной в каптерке старшины был, потом на кухне. А теперь и вовсе изолировал. Наверное, по телефону указание получил».

Стол в кабинете был большой, крытый темно-зеленым сукном. Я улегся на него, подогнул ноги и постарался уснуть. Ноги от усталости гудели, от недосыпа и напряжения в последние дни голова была как чугунная.

Сон сморил быстро. Проснулся от легкого толчка в ногу.

– Вставай! – услышал я сквозь дрему голос майора.

Я соскочил со стола.

– Пошли.

Мы вышли из штаба, уселись в «эмку». Удивительно, раньше я ее в полку не видел.

Минут через десять выехали на поле, на котором стоял зеленый самолетик ПО-2 с красной звездой на фюзеляже.

– Садись, Колесников, тебя в штабе ждут.

– А как же «Сидоров»? Он меня с группой ждать будет.

– Вот там все и расскажешь.

Я поставил ногу на крыло, забрался в маленькую – на одного – кабинку. Пилот помог мне пристегнуть ремень и сам сел впереди в такой же кабинке. Он махнул рукой. Один из бойцов с голубыми петлицами крутанул винт.

Двигатель чихнул, выпустил клуб дыма, заработал ровно. Самолетик стал выруливать на взлет. К своему стыду, на самолете я ни в прошлой, ни в нынешней жизни не летал и потому опасался – не будет ли меня с непривычки тошнить? Этого только не хватало!

Биплан с расчалками и обтянутый перкалем фюзеляж не внушали доверия. На кочках самолетик смешно подпрыгивал, потом начал разбегаться и неожиданно для меня быстро поднялся в воздух и стал набирать высоту. Ручка управления, находящаяся у меня между колен, шевелилась как живая. «Управление сдублировано», – догадался я.

Мне было интересно наблюдать сверху за объектами под нами, и я глазел по сторонам. Кабинка была открытой, только плексигласовый козырек впереди. Ветер трепал мои волосы, но я был в восторге. Внизу, совсем близко, проплывали изумрудного цвета поля, избы деревенек за ними, темные

дубравы, поблескивали речки-ручейки. По узеньким, как казалось отсюда, дорогам пылила крошечная, словно игрушечная, военная техника, и люди казались мне совсем маленькими. Здорово-то как!

Мне показалось, что летели мы недолго, но вот самолетик стал снижаться, попрыгал по неровному полю, и треск мотора стих. Эх, еще бы полетать – мне понравилось!

Мы с летчиком выбрались из самолета. К самолетику тут же поехала крытая брезентом полуторка. Рядом с нами она лихо развернулась, из кабины выпрыгнул лейтенант:

– Ты сержант Колесников?

– Я.

– Садись в кузов.

Брезентовый полог откинулся, я схватился руками за доски заднего борта. Меня подхватили руки сидевших в кузове бойцов, и я оказался внутри. Полог опустился, в кузове стало темновато.

– Садись – трясти будет.

Я уселся на скамейку.

Ехали мы около часа. Сопровождающие, а может, и конвоиры, были молчаливы, на мои попытки поговорить не реагировали. И куда везут, видно не было. Я даже не представлял себе, где нахожусь. Вот, блин, задолбали своей секретностью.

Грузовик остановился, полог подняли, задний борт откинули.

– Выходи.

Я спрыгнул на землю – рядом уже стоял лейтенант:

– Следуй за мной, сержант.

Мы зашли в здание, прошли по длинному коридору.

– Стой.

Лейтенант постучал в двери, зашел, и меня сразу же пригласили войти.

Большая комната, крытый зеленым сукном стол с настольной лампой и тремя телефонами. За столом – мужчина средних лет в военной форме, но без знаков различия на погонах.

Я встал по стойке «смирно» и хотел отдать честь, но вспомнил, что пилотка осталась на столе в штабе полка, и как обратиться, я не знаю.

– Здравствуй, Колесников.

– Здравия желаю.

Лейтенант вышел.

– Садись, расскажи все подробно о рейде.

И я стал рассказывать с самого начала. Как передовую перешли, как я в Приднепровской схватку в доме увидел, как раненого «Сидорова» тащил – в деревне у старика оставил.

Сидевший за столом меня не прерывал. Дослушав до конца, он постучал карандашом по столешнице.

– Ну, в тех условиях, может, и правильное решение. На карте деревню показать сможешь? Как ты говоришь – Зайцево?

Я кивнул. Еще бы, я же в недавнем прошлом – офицер российской армии. И хоть попал на эту войну сержантом, офицером быть не перестал.

Военный развернул карту. Пришлось поискать квадратики Зайцево – уж больно мала та деревенька! Я нашел деревню, ткнул пальцем.

– Здесь. Готов вернуться с группой и доставить документы и раненого.

– Экий ты шустрый, разведчик. Ладно, Колесников, посиди пока здесь. Угощайся!

Военный пододвинул ко мне пачку папирос «Казбек» и спички. Сам вышел из комнаты, но тут же вошел лейтенант и застыл у двери.

«Не доверяют», – промелькнуло у меня в голове.

Хозяина кабинета не было долго – около часа. Затем он вошел, довольно улыбаясь, а лейтенант вышел.

«Смена караула, только теперь часовой званием повыше», – невесело подумал я.

– Ну вот, Колесников. С группой в немецкий тыл ты не пойдешь.

– А как же…

Военный не дал мне договорить:

– Самолетом вывезем. Там же рядом с деревней поле есть?

– Есть, – подтвердил я.

– Вот туда самолет и сядет. Раненого и документы в самолет погрузишь.

Я сообразил сразу:

– Так там же кабина маленькая, на одного только.

– Правильно сообразил, в корень зришь. А уж назад – пешком добирайся, сам.

Видя мою разочарованную физиономию, он хлопнул меня по плечу:

– Ну пойми ты – в самолете одно место. Документы нам позарез нужны, да и раненого вывозить надо. Ему через передовую самому не перебраться.

Я вскочил:

– Слушаюсь!

– Пошли со мной.

Хозяин кабинета вышел, я – за ним. Сзади пристроился вездесущий лейтенант.

Во дворе мы уселись в «эмку». Машина сразу тронулась с места. Мама моя, так мы же по Москве едем! Конечно, мне никто этого не говорил, и ехали мы не по центру – по окраинам, однако я не слепой, прочитал на трамвае трафарет «Метро «Таганская» – «Замоскворечье». Ни фига себе, куда меня занесло!

Я помалкивал, поглядывая по сторонам. Знать, документы важные, раз меня в Москву доставили и за документами самолет посылают.

Мы приехали в Тушино. На взлетном поле стояли самолеты «По-2», «Дугласы», несколько зачехленных истребителей.

Мы подъехали к маленькому самолетику. Подошел пилот, козырнул. Военный разложил на крыле карту.

– Лейтенант, надо с этой точки раненого забрать и груз. С тобой наш человек полетит.

– Как же я назад всех заберу?

– Он там останется, назад сам добираться будет.

Пилот глянул на меня странно, кивнул:

– Садись.

– Э, нет, хоть автомат мне дайте. Куда же я – в немецкий тыл, а у меня даже ножа нет.

Военный обернулся к лейтенанту – даже слова не сказал. Тот все понял, метнулся к «эмке», вытащил автомат «ППД» и отдал мне.

– Сержант Колесников! Обеспечь сохранность документов, где это будет зависеть от тебя. Это приказ. Удачи!

Оба повернулись, уселись в «эмку» и уехали.

Механик дернул за лопасть, мотор затарахтел. Я закинул в кабину автомат, залез сам. Пилот застегнул на мне ремень, занял свое место. Самолетик сделал короткий разбег и взмыл в воздух.

Я смотрел за борт, крутил головой. Хоть и небольшая высота, а видно далеко. Под нами проносились пригородные домики, вдалеке, ближе к самой Москве, в нескольких местах я увидел поднятые в небо аэростаты.

Самолетик, вылетев из Тушина, снизился и шел совсем низко. Через час полета он поднялся выше, пилот обернулся ко мне и махнул рукой вниз:

– Фронт!

Да, вот они, линии траншей тоненькой ниточкой тянутся.

Внезапно рядом с нами с ревом пролетело что-то серо-зеленое.

– «Мессер»! – крикнул летчик и круто спикировал.

У меня все, что внутри было, чуть не оторвалось, к горлу отбросило. Под ложечкой засосало, перехватило дыхание. Ремень впился в грудь. Пренеприятнейшее ощущение! Вот черт, не хватало еще, чтобы нас сбили!

Наш самолетик летел теперь совсем низко, едва не касаясь верхушек деревьев. И только сейчас я осознал, что наш полет был крайне опасным мероприятием. Ясный день, самолет тихоходный, вооружения никакого… Автомат мой – не защита от «мессера». Но нам повезло – немец проскочил мимо. Скорость огромная, а повторно найти не сумел или не захотел.

Мы летели еще около часа, потом летчик снова показал вниз. Я всмотрелся. Да, похоже – та деревня.

Летчик сделал круг, подыскивая место для посадки, приземлился на дороге, подкатил к избам, развернулся и заглушил двигатель.

– Ну, теперь давай шустро. Если немцы посадку нашу видели, то скоро здесь будут.

Я рванулся к знакомой избе, распахнул дверь. На кровати лежал «Сидоров».

– Живой?

– Вернулся, Колесников?

– Дед где?

– В лес пошел, за дровами.

– Я за лопатой – надо документы откопать. Самолет за тобой прислали.

Я выбежал во двор, нырнул в сарай. В углу стояли лопаты, вилы, грабли. Схватив лопату, я побежал к месту захоронения документов и начал копать. Вот ранец, вот вещмешок. Целы, как будто я их только вчера сюда спрятал.

Бегом вернувшись в деревню, я забросил в кабину самолетика груз и направился в избу.

– Все, «Сидоров», документы в самолете, дело теперь только за тобой.

– Штаны и сапоги надеть помоги.

Я помог «Сидорову» одеться и обуться, он оперся на меня, я обхватил его правой рукой за туловище, и мы пошли к са-

молету. Быстро идти не удавалось, хотя я почти тащил его на себе.

Вдвоем с летчиком мы с трудом подняли «Сидорова» в заднюю кабину, а летчик проверил на нем ремень и уселся в переднюю кабину. Однако он тут же высунулся из-под козырька:

– Эй, парень, крутани винт!

Я обежал крыло и с силой провернул лопасть винта – видел уже, как это делается. Мотор зарокотал. Сквозь его рокот я услышал крик Cидорова:

– А ты?

– Я пешком! – И махнул рукой в сторону фронта.

– Нет, давай со мной!

– Назад! – заорал летчик. – У меня приказ – взять груз и раненого. Тяжело будет, не взлетим!

Но «Сидоров» упорствовал:

– Один не полечу!

Летчик замешкался:

– Ладно, черт с вами – лезь! В баках бензина уже меньше половины – авось поднимемся.

Уговаривать меня не надо было – я взлетел на крыло и залез в кабину. Места в ней и в самом деле не было. Я опустился на колени, грудью прижался к ногам «Сидорова», и все равно моя спина выступала над бортом.

Летчик дал газ, и самолетик стал разгоняться. Натужно бежал, долго, тяжело отрывался от земли.

Шли низко. Летчик ли от истребителей вражеских прятался или мотор не мог поднять отяжелевшую машину? Но мы летели.

Мне ничего не было видно, стоять, согнувшись в три погибели, было неудобно. Но все равно это было лучше, чем на пузе через немецкие позиции к своим ползти.

Самолетик швыряло вверх и вниз в восходящих потоках воздуха, ветер гулял по кабине. Ноги начали неметь. Господи, хоть бы побыстрее долететь!

Внизу послышалась стрельба, звуки пушечной пальбы. Еще десять минут – и все стихло. Летчик крикнул:

– Передовую пересекли!

Уже легче. Теперь, даже если где на вынужденную посадку и пойдем, все равно – дома, на своей землице. Каждый переход через линию фронта – чрезвычайное нервное напряжение, риск смертельный, а еще немалое физическое утом-

ление. Попробуйте проползти по-пластунски, на животе, да с оружием метров триста, и станет понятно, каково это.

Мотор несколько раз чихнул, потом вновь заработал ровно – на несколько минут, потом опять чихнул и окончательно заглох. Стало слышно, как в расчалках на крыльях свистит ветер.

Я сдрейфил немного, думаю: все, амба, подбили. Летчик обернулся:

– Бензин закончился, садимся.

Заложило уши – самолетик стал резко снижаться. Потом – толчок, колеса запрыгали по неровному полю, самолетик содрогался. «Не развалился бы», – тревожно подумал я. Но самолетик выдержал и, прокатившись еще несколько метров, остановился.

Я с трудом разогнул затекшую спину, выпрямился, поднялся с колен, неловко вылез на крыло и свалился на землю. Вокруг кочковатое поле, вдали здания виднеются.

Летчик выпрыгнул из кабины, положил на крыло планшет, достал карту и поводил по ней пальцем:

– Где-то вот здесь мы.

Я прикинул – до Москвы еще километров семьдесят.

– Ты вот что, боец, топай к тем зданиям да звони начальству – пусть бензин везут и раненого забирают. Я от самолета уйти не могу.

Делать нечего – я пошел к виднеющимся на окраине поля зданиям. Пока дошел, начало смеркаться.

Передо мной было несколько домиков из красного кирпича, их окружал редкий заборчик из жердей. Я обошел его: ворота нараспашку, вверху на арке надпись – «МТС». Во дворе – ни одного трактора, только бочки пустые валяются.

Из ближнего здания навстречу мне вышел сторож. Я поздоровался. Сторож ответил и уточнил, что передо мной – режимный объект и посторонним входить нельзя.

– Ты что, мужик, офонарел? Видишь самолет? Мне позвонить надо.

Сторож недоверчиво выглянул за ворота, увидел в сумерках самолет и заторопился:

– Есть телефон у директора в кабинете, только работает или нет – не знаю.

– Веди.

Сторож провел меня по коридору и распахнул дверь директорского кабинета. Похоже, здесь давно никого не было: на столе и на полу – слой пыли.

Аппарат оказался допотопный – черный, эбонитовый, одна только трубка полкило весит. Единственное плохо – сеть гражданская, и как с ее помощью дозвониться в штаб, не знаю.

– Эй, товарищ! Как в НКВД местное позвонить?

– Не знаю, милок! Уж чего не знаю, того не знаю!

И сразу смылся. Видимо, упоминание об НКВД его испугало. Вот беда – телефон на столе, а куда звонить – не знаю. Наугад я набрал «02». Нет ответа. Выдвинул ящики письменного стола – один, другой… Нашел-таки телефонный справочник – небольшую замусоленную книжку размером с ладонь. Но отыскал в ней только номер милиции.

Все номера в справочнике были трехзначные. Я набрал милицию.

– Алло, у аппарата.

– Дайте мне номер районного управления НКВД.

– А кто спрашивает?

– Капитан Сидоров! – рявкнул я.

Мне назвали номер. Я позвонил. Трубку сняли:

– Да.

Я коротко объяснил ситуацию.

– Сейчас подъедем.

И в самом деле – прошло не более получаса, пока я возвращался к самолету, как темноту разрезали лучи фар. Машина остановилась у МТС, потом направилась к нам.

Из «эмки» вышли двое – сержант и рядовой, судя по петличкам. И с ходу: – Предъявить документы, сдать оружие!

Документов у нас, понятное дело, не было – у всех троих, а оружие сдали.

– Садитесь в машину!

Я возразил:

– Документы важные у нас – оставлять нельзя. И раненый – ему в госпиталь надо.

Раненого «Сидорова» втроем перенесли в машину, я забрал из кабины самолета вещмешок и ранец. Пока ехали, «Сидоров» наклонился ко мне:

– Куда звонил?

– В НКВД районное.

– Зря. В Москву Егорову звонить надо было – в управление.

Энкавэдэшник, сидевший на переднем сиденье, повернулся к нам:

– Отставить разговорчики!

«Эмка» въехала во двор местного управления государственной безопасности. Мы вышли из машины. Я нес рюкзак, летчик поддерживал «Сидорова».

Нас завели в комнату и усадили на пол. «Сидоров» попытался объяснить сержанту ситуацию:

– Мне в Москву позвонить надо. Оттуда приедут и все объяснят.

– Поговори еще, морда фашистская! Я сам решу – кто, куда и когда звонить будет.

– Я выше тебя по званию, – вспылил «Сидоров». – С задания раненым вернулся, с документами срочными и важными. Если ты, недоумок, сейчас в Москву не позвонишь, то завтра я уже тебе не позавидую. В лучшем случае – на передовую пошлют, рядовым пехотинцем.

Скорее всего сержант принял угрозу всерьез:

– Хорошо, только я сам звонить буду. Говори номер.

«Сидоров» назвал ему московский номер. Сержант позвонил по своей линии связи.

– Можайское районное управление НКВД, сержант Холодин. Тут такое дело: самолет у нас приземлился, а в нем три человека – без документов и с оружием.

Он выслушал ответ, закурил, сплюнул:

– Принесло вас на мою голову.

Больше нас не трогали.

Часа через два щелкнул замок, дверь распахнулась. На пороге стоял тот самый военный без знаков различия, который провожал меня на аэродроме в Москве.

– Николай, здравствуй, с прибытием тебя! – Он пожал «Сидорову» руку.

– А ты как здесь оказался, взводный? Ты же оттуда сам добираться должен был!

– Спасибо товарищу «Сидорову», он настоял.

– Да как же вы в одной кабинке-то? Тесно ведь!

– В тесноте да не в обиде.

Военный покачал головой, махнул рукой и – улыбнулся.

Потом повернулся к сержанту Холодину:

– Забираю всех троих – это мои люди. И груз тоже. Надеюсь, вы не успели сунуть туда свой нос? И оружие верните!

Сержант НКВД стоял перед военным по стойке «смирно», «пожирая» его глазами. Интересно, какое у москвича звание и кто он вообще такой?

Военный вместе с «Сидоровым» уселись в «эмку», мы с

пилотом – во вторую машину, и маленькая «кавалькада» тронулась. В машине было тепло, мягко покачивало, и я уснул.

Проснулся от толчка – машина стояла перед воротами. Мы снова въехали в тот самый двор, где я уже побывал однажды. На стене – ни вывески, ни указателей. Что за учреждение такое? Однако у главного входа прохаживался милиционер в форме. Ну, меня милицейской формой не обманешь – не более чем маскировка. Был я уже внутри этого здания однажды – милицией там и не пахло.

Ворота раскрылись, и машины заехали внутрь.

Пилот тут же ушел, а я стоял и глупо озирался. Что делать? Документов нет, и главное, я не знал, на каком я положении здесь и волен ли уйти?

Подошел лейтенант:

– Сержант, оружие верни – казенное.

Я без сожаления отдал автомат.

– Иди за мной.

В это время из первой машины неловко вылез «товарищ Сидоров». Рукой махнул мне:

– Подойди, сержант.

Я подошел.

– Спасибо, дружище, что добрался до наших, документы и меня вывез. Чего тебе в свой взвод возвращаться? Ты парень сообразительный, шустрый. Тебя бы подучить немного – хороший разведчик бы получился. Хочешь в разведку?

– Я и так в ней служу.

«Сидоров» досадливо поморщился:

– Нет, я не о полковой или дивизионной разведке говорю. «Языка» в плен взять тоже, конечно, суметь надо, но это – тактика. Я же тебе более серьезное дело предлагаю.

– Так документы мои у старшины остались, во взводе.

– Плюнь на них. Мы тебе сами документы выправим и в дивизию сообщим, чтобы тебя дезертиром не считали.

– Подумать можно?

– Можно – часа два. Вот пусть лейтенант тебя немного просветит о нашей службе.

Лейтенант кивнул, и мы зашли в здание.

Предполагая продолжение разговора, я и не знал, что снова увижу «товарища Сидорова» нескоро. Встретиться с ним мне доведется только через год.

Лейтенант завел меня в небольшую комнатенку, нечто вроде бытовки.

– Чаю хочешь?

– Да я и поел бы чего-нибудь. То взаперти держат, то – самолет, то – тыл немецкий… А по-человечески поесть нигде не дают.

– Сейчас.

Лейтенант ушел, а когда вернулся, поставил на стол тарелку с вареной картошкой, полбуханки белого хлеба и – диво дивное! – изрядный кусок полукопченой колбасы, источавшей восхитительнейший аромат. Я не выдержал – схватил ее и понюхал. Как же давно я не ел такую колбасу! От чесночно-мясного духа чуть слюной не поперхнулся.

– Да ты ешь, сержант, я сейчас чайку подогрею.

Лейтенант поставил на электроплитку большой эмалированный зеленый чайник.

Я жадно накинулся на еду, набил полный рот картошкой с колбасой. Вкуснятина! Съел все подчистую, до последней крошки.

Лейтенант удивился:

– Здоров же ты есть.

– Как ем, так и воюю. А если серьезно, так я не только поесть от души не прочь, но и голод стерплю, коль нужда такая приключится. За разведчиками полевая кухня не ездит! Ты о деле рассказывай!

И рассказал мне лейтенант, что еще в июле создана Особая группа НКВД под командованием Павла Судоплатова, а при ней – особая мотострелковая бригада, цель которой – разведывательно-диверсионная деятельность в глубоком немецком тылу.

Лейтенант был немногословен, но я сразу понял, о чем речь. Претило только, что это структура НКВД – к этой организации отношение у меня было свое, но ведь я собирался уничтожать врага, а не охранять заключенных. Какие задания мне придется выполнять и будут ли они связаны только с разведкой в тылу, как говорит лейтенант – кто знает? НКВД занимался и карательными акциями… Как говорится, и хочется, и колется…

Насколько я помню, после раздела НКВД в 1943 году на несколько структур из этой организации образуется СМЕРШ.

Выбор у меня оставался – я мог вернуться в свой взвод. Только одно останавливало – в училище я изучал военную историю и помнил о Спас-Деменском котле, в котором немцы убили или взяли в плен многосоттысячную часть нашей армии, по разным оценкам, от 300 до 500 тысяч. И угодить в плен мне совсем не хотелось.

– Хорошо, я согласен.

– Вот это правильно! Давай по пятьдесят капель.

– А начальство учует если?

– Нет у тебя пока начальства. Ты уже не в армии, но еще и не в ОМСБОНе.

Лейтенант достал из стола бутылку водки и разлил ее по стаканам.

– Ну, давай за твою новую службу!

Выпили, крякнули. А неплохая водка в НКВД – не то что на фронте.

Лейтенант ушел, а вернувшись, пригласил:

– Идем со мной.

В другом кабинете, больше похожем на канцелярию, я написал автобиографию и заполнил еще несколько бланков.

– Ну вот, теперь в казарму. Будем ждать, когда Судоплатов приказ на тебя подпишет. А пока документов на тебя нет, никуда не выходи. Пропуск и увольнительная, только когда в штат зачислен будешь, да и то – выход в город здесь не приветствуется. Держи продовольственные талоны – в столовой питаться, она на первом этаже второго корпуса. Пойдем, я тебе все покажу.

Лейтенант показал мне вход в столовую, завел в казарму. Зал большой, у входа – дневальный.

– Командир здесь?

– Так точно.

– Вызови командира, курсант.

Дневальный крикнул на всю казарму:

– Рота, смирно! Командира роты – на выход!

Одна из дверей сбоку помещения открылась, подошел ротный.

– Новый курсант, Петр Колесников, – представил меня лейтенант. – Пока документы оформляются, к занятиям не допускать.

Ротный кивнул.

– С прибытием, товарищ курсант! Дневальный, покажи свободную койку новичку.

– Слушаюсь.

Лейтенант ушел. Второй, свободный дневальный подвел меня к застеленной койке на втором ярусе. Не любил я спать на втором – в училище таким макаром четыре года провел, но выбора не было.

В казарме было пусто, и я откровенно скучал, слоняясь по казарме и бытовке, но к вечеру сразу ввалилась толпа курсан-

тов в военной форме, и все без знаков различия. И что у них тут за мода такая? Секретность секретностью, но ведь курсанты в город не выпускаются, так зачем огород городить?

– О, у меня сосед появился! Давай знакомиться, меня Виктором звать.

Парень стянул с себя гимнастерку, аккуратно сложил ее на табурете рядом с койкой и протянул мне руку.

– Петр, – представился я в ответ.

Рука у Виктора была сильной, рукопожатие крепкое.

– Давно у нас?

– Только прибыл.

– Откуда? Можешь не отвечать, если секрет.

– Не секрет – с передовой, командиром взвода разведки был.

– Ух ты, здорово! А мне повоевать еще не пришлось. Что, и живого немца видел?

Я улыбнулся такой непосредственности:

– Не только видел, сам «языка» брал и не раз.

– И как они?

– В каком смысле как? Люди как люди, только форма другая.

Виктор удивился:

– Они же фашисты!

– У них что, рога должны быть? Воюют умело, в технике и вооружении недостатка нет.

– Ничего, подтянутся наши войска из тыла – Сибири, Дальнего Востока, сразу отбросим их к границе, а там и дальше погоним. Еще надаем им по мордасам!

Спорить я не стал, зная, что надаем по мордасам и не только, но будет это через долгих четыре года. Чего с Виктора взять? Парень молодой, боевого опыта нет, пороху не нюхал, да и мозги, похоже, идеологией большевистской заморочены до предела.

Уверенность в победе – непременное условие для воина, но без фанатизма. Видел я уже на фронте таких. Я был уверен: мастерство бойца заключается не в том, чтобы с гранатами под танк вражеский броситься и самому погибнуть, а в том, чтобы к этому танку умело подобраться, уничтожить его, а самому остаться в живых и продолжить бой.

Поужинали мы в столовой. Меню хоть и не отличалось щедростью и разносолами, а все же было сытнее, чем на передовой. Таких бы харчей ребятам в траншеи, а то бывали дни, когда и ржаных сухарей вволю не видели. Интересно, поче-

му в школе НКВД питание лучше? Потому что здесь дыхание войны не так остро чувствуется или нормы питания в НКВД выше?

На следующий день, уже после обеда, меня через дневального вызвали в штаб, зачитали приказ о зачислении в штат ОМСБОНа курсантом школы разведки и выдали документы.

Военный вышел из-за стола, пожал мне руку, поздравил с зачислением в бригаду и сказал:

– Пройди в третий кабинет.

Явился. За столом – военный, естественно, без знаков различия.

– Курсант Колесников.

– Садись, курсант.

Беседа шла на профессиональные темы – кем воевал, какое звание имею, каким оружием владею. Все, что я знал о боевом пути деда своего, Петра, рассказал без запинки. А дальше – о себе, ведь с момента гибели деда я воевал уже под его именем. Вскользь коснулись моих походов в немецкий тыл. Военный с интересом выслушал об операциях по взятию «языков», но как только пошла речь о выполнении совместного задания с «Ивановым» и «Сидоровым», он тут же прервал тему:

– Я об этом знаю, а больше никому не говори. С подрывным делом знаком?

– Не доводилось. – Он сделал пометку в блокноте.

Беседа длилась долго – часа три. Мне все время приходилось быть настороже, чтобы не проговориться об учебе в танковом училище или не проколоться на других подробностях моей прошлой офицерской службы в Российской армии, тем более военный периодически повторял вопросы, только задавал их по-другому.

«Перепроверяет, как на допросе», – подумал я.

Вышел из штаба весь мокрый от напряжения и выжатый как лимон. Но проверку, видимо, прошел, потому как со следующего дня меня зачислили в группу и я стал ходить на занятия.

Строевой не занимались, чему я был рад. Изучали радиодело, немецкое вооружение, структуру и состав немецких войск, знаки отличия военнослужащих вермахта и СС, минно-подрывное дело, маскировку, стреляли, учились водить машину и мотоцикл. И что мне не нравилось – постоянно промывали мозги: политрук проводил беседы о положении на фронтах, о правильности большевистской политики, о ге-

ниальности решений Сталина. Мне были интересны на этих занятиях лишь сводки Совинформбюро, хотя они и не радовали. Немцы захватили Киев, потом в Москве ввели осадное положение. Предприятия тоже вывозили станки и оборудование – оно эшелонами вместе с рабочими отправлялось в наш глубокий тыл, преимущественно на Урал и в Сибирь. Немцы несколько раз бомбили Москву, их бомбардировщики добирались уже до Горького. В начале ноября после ожесточенных боев пал Курск.

Я быстро втянулся в плотный график учебы, старательно дополняя свои практические навыки теорией. Конечно, интенсивная физподготовка выматывала, особенно марш-броски «с полной выкладкой» – я их еще по танковому училищу недолюбливал. А вот освоение приемов рукопашного боя и защиты давалось мне проще. Я часто ловил на себе завистливые взгляды курсантов, когда в учебной схватке после ловкой подсечки мой «противник» падал на пол с заведенной за спину рукой, а свободной спешил хлопнуть по полу – прекрати прием, больно же, сдаюсь!

Как-то вечером, после отбоя, в святое для курсантов время отдыха, ко мне подошел один из курсантов нашей группы, Евгений:

– Пойдем покурим, Петр.

– Не курю.

– Ну, тогда просто поговорим.

Я пожал плечами:

– Пойдем.

Мы вышли на широкую лестничную площадку с урной в углу.

– Ну, как тебе наша школа?

– В каком смысле?

– Ну, в общем.

– В общем, нормально, спецподготовка основательная.

– А преподавателями доволен? Ну, жмут!

– Это их работа. А довольными или недовольными здесь могут быть они – нами.

Евгений кивнул, а потом вдруг заметил:

– Что-то сводки тревожные. Смотрел по карте? На севере их 9-я армия канал Волга – Москва пересекла у Яхромы, западнее танковая группа прорвалась, наши Солнечногорск оставили, уже под Крюковом бой идет. И с юга до Мердвеса подошли, с трех сторон столицу окружают! Похоже, политрук

наш и сам-то не слишком верит, что одолеем немца. Ты как думаешь, Петр? – с тревогой глядел на меня Евгений.

– Не взять им Москвы, Женя, не дрейфь; не по зубам она им, подавятся. А вообще пошли спать. Завтра взводный зачет принимать будет на полигоне, силы понадобятся.

Я бы и не вспомнил о нашей беседе, если бы, возвращаясь из столовой, не столкнулся в коридоре с военным из «третьего кабинета». Он на несколько секунд задержал на мне свой цепкий взгляд, и я – больше интуитивно – понял, что интерес Евгения к моему отношению к школе и тревога за судьбу Москвы не случайны. Очень похоже, «стукачок» он, тайный осведомитель особиста. Без таких работа уполномоченного Особого отдела невозможна.

Поскольку в моей учебе все продолжалось нормально, я понял, что у ведомства Абакумова ко мне претензий нет. На фронте мне не раз приходилось слышать об «особистах», усердствовавших в выявлении «изменнических замыслов» комсостава. Если трибунал увидит «измену Родине», по статье 58–1 «б» – расстрел с конфискацией, за «пораженческую агитацию», по статье 58–10, части 2, карали большим сроком в исправительно-трудовом лагере.

А на днях из казармы исчезла группа курсантов. Поговаривали, что их забросили в немецкий тыл – помогать организовывать партизанские отряды, совершать диверсии, вести разведку. Только вчера они сидели рядом с нами в столовой, спали на соседних с нашими койках.

Как-то неожиданно это получилось. Наверное, так же и мы, когда придет время, покинем стены этой казармы. В ОМСБОНе – лишь небольшой постоянный штат инструкторов и преподавателей школы разведки. Остальные – курсанты. Проучились два-три месяца и – на задания.

А в ночь на первое декабря нас подняли по тревоге, раздали автоматы с боекомплектом, усадили в крытые брезентом грузовики. Никто не знал причины, некоторые курсанты предположили, что немцы прорвали фронт, и нас бросают заткнуть этот прорыв.

Ехали мы, впрочем, недолго. Машины остановились, последовала команда: «Выходить строиться».

Курсанты из местных, москвичей, сразу же узнали место. Так это же Нескучный сад! Воробьевы горы!

Было довольно морозно: градусов двадцать, а может быть, и больше – кто их измерял? Лежало много снега. Одеты мы были тепло: шапки-ушанки, полушубки, на ногах – вален-

ки. Руки грели рукавицы, причем армейские: они походили на варежки, но для большого и указательного пальцев были сделаны свои отделения, чтобы можно было стрелять, не снимая их.

Построились. Насколько я заметил, нас было около взвода – остальные машины с курсантами проехали дальше.

Перед нами выступил командир роты:

– Слушай боевую задачу. Перед вами – противник, парашютисты. Рассыпаться цепью, оружие – на боевой взвод. Огонь открывать без предупреждения и сразу на поражение. Об одном прошу – товарищей своих не перестреляйте. Вы все одеты в полушубки. Кто в них – свой, кто одет иначе – враг. Вопросы есть? Нет. Вперед – марш!

Мы рассыпались цепью, довольно густой – через пять метров друг от друга – и двинулись вперед. Где-то впереди, в полукилометре, послышалась автоматная стрельба. Мы передвигались медленно – мешал глубокий снег, да и соседей по цепи не хотелось упускать из вида, что немудрено. Полушубок – хорошая одежда, теплая и удобная, но в темноте его светлый верх сливался со снегом.

Впереди засверкали огоньки, ночную тишину рассек треск выстрелов. Я сразу упал, а нерасторопные были сражены пулеметной очередью. Я сразу узнал басовитый голос немецкого МГ-34. Сзади подгонял взводный:

– Вперед, ползком – вперед!

Поползли. Только в снегу, в валенках и полушубках, ползти непросто.

Раздалась еще очередь, и фонтанчики снега взметнулись перед цепью. Мой сосед по койке с нижнего яруса – Виктор – не выдержал, вскочил и, стреляя от живота, бросился вперед. Он успел сделать лишь несколько шагов и упал, сраженный.

Нет, хоть и неудобно, но лучше ползти. Надо подобраться поближе – на дистанции метров двести пятьдесят, как я оценил в темноте расстояние, автомат сильно уступает пулемету.

– Огонь! – скомандовал взводный.

Курсанты открыли огонь. Зачем?! Чего без толку жечь патроны, когда и цель-то в темноте не видна?

Где-то впереди грянуло «ура» и послышался густой автоматный огонь. Наша цепь поднялась и, как по команде, рванула вперед, проваливаясь по колено в снег. Я уже определил место, где залег пулеметчик, потому не побежал в цепи, а,

поднявшись, короткими очередями, выпустил весь магазин по позиции пулеметчика. Ответной стрельбы не последовало.

Я бросился догонять цепь.

Вот и позиция пулеметчика. На небольшом холмике лежал убитый пулеметчик – в коротких сапогах со шнуровкой, в суконных брюках и короткой меховой курточке. С головы его свалился стальной шлем, под ним виднелась черная вязаная шапочка.

– Прочесать лес!

Разгоряченные бегом и стрельбой, мы медленно пошли вперед, увязая в снегу. Однако метров через сто встретили другую курсантскую цепь, идущую навстречу.

– Кругом, все – к машинам!

По своим же следам мы потянулись назад, к грузовикам.

– Взвод, строиться в две шеренги! Командирам отделений проверить наличие людей.

Мы построились, посмотрели направо, налево… Да, многие остались лежать в лесу.

Сержанты доложили командиру взвода о наличном составе отделений и потерях.

– Командирам отделений выделить по четыре курсанта – помочь санитарам эвакуировать раненых и погибших. Остальным – по машинам!

Затемно мы вернулись в казарму.

На следующий день на построении нам объяснили, что был выброшен немецкий авиадесант, имевший цель захватить Кремль, даже конкретнее – товарища Сталина.

Все курсанты поразились услышанному. Однако не нам судить о происшедшем. Наверняка у убитых нашли карты, план. А может, и пленного взяли и допросили. Правда, в последнем я сомневался: немецкие парашютисты – люди подготовленные, умелые, с фанатичной верой в своего фюрера. Такие обычно отстреливаются до последнего патрона. Поистине бредовая идея – бросить парашютистов почти в центр Москвы – да здесь же войск полно, НКВД, милиция. А в Кремле – еще и кремлевский полк охраны.

Спустя неделю мне и еще полусотне курсантов объявили, что учеба наша закончена. Так я начал службу в Отдельной мотострелковой бригаде Особого назначения Особой группы НКВД.

Меня раздирали противоречивые, двойственные чувства. Все эти месяцы я сторонился, старался избегать контактов с особистами на фронте, как, впрочем, и все фронтовики.

В этот непростой для страны период Великой Отечественной войны, когда управление отступающими частями только начало складываться для организованного отпора агрессору, в окружении и котлах бились с врагом потерявшие связь со штабами дивизии, многие попадали в плен. Тех, кому удавалось вырваться, ждала жесткая проверка и фильтрация – под видом «окруженцев» на нашу территорию проникали тысячи диверсантов, вредителей, шпионов, и этому массовому процессу надо было противостоять специалистам. Для их подготовки и работали курсы разведчиков, пополнявшие Особую группу НКВД. Участие в захвате, уничтожение или передача «органам» матерых врагов – диверсантов, шпионов, агентов немецкой разведки я считал важным и необходимым делом. А вот от другой части системы безопасности НКВД, включая Особые отделы и карательные органы, мне хотелось быть подальше. От опричников Ивана Грозного до особистов ведомства Абакумова в их рядах всегда находилось много желающих, избегая опасности для себя, следить, чтобы это делали исправно другие.

Теперь я должен буду исполнять приказы этой системы, и я хотел одного – отважно бороться с хитрым и беспощадным врагом и не оказаться среди «санитаров» НКВД.

Поистине странная прихоть судьбы: я сам, добровольно стал частью системы НКВД. Как кролик, что боится, пищит, но безропотно лезет в пасть удава. Воистину, неисповедимы пути твои, Господи!

И вот позади напряженные будни в Учебном центре подготовки специальных разведывательно-диверсионных отрядов для действий в тылу противника.

После окончания разведшколы нас перевели на базу Отдельной мотострелковой бригады Особого назначения – ОМСБОН НКВД СССР. Располагалась она в пригороде столицы – Мытищах.

Это было крупное войсковое соединение. В бригаду входили два полка и несколько отдельных подразделений – рота связи, саперно-подрывная рота, авторота, рота парашютно-десантной службы, минометная и противотанковая батареи. Одно это перечисление говорит о мощи бригады и ее тактических возможностях.

Что радовало – снабжение оружием, боеприпасами было значительно лучше, чем в действующей армии. В зафронтовых операциях использовалось и трофейное немецкое оружие – автоматы и пулеметы.

Я быстро перезнакомился с сослуживцами. Ну и парни здесь собрались! Все как на подбор крепыши, жилистые, спортивного вида, в недавнем прошлом пограничники, курсанты Высшей военной школы НКВД, милиционеры и пожарные, выпускники Центрального института физкультуры, лучшие спортсмены ЦДКА и общества «Динамо», в том числе – чемпионы по боксу и легкой атлетике. Среди бойцов бригады были и иностранцы, из числа добровольцев-коммунистов из Коминтерна. На борьбу с «коричневой чумой» встали немцы-антифашисты, австрийцы, испанцы, поляки, чехи, болгары, румыны…

В самый тяжелый, отчаянный период обороны Москвы подразделения Особой группы были единственными подразделениями НКВД, которые не были эвакуированы из Москвы в Куйбышев в связи с передислокацией аппарата

НКВД в октябре 41-го. В битве за Москву бригада в составе 2-й мотострелковой дивизии войск НКВД Особого назначения воевала на передовой. Но и в эти суровые зимние месяцы мобильные отряды ОМСБОН провели множество дерзких рейдов и налетов в тылу немцев.

В боевую группу входили командир, радист, подрывник и его помощник, снайпер и два автоматчика. В зависимости от поставленной задачи такие группы могли объединяться или дробиться.

С октября 41-го командовал бригадой полковник Михаил Орлов, а координировало всю разведывательно-диверсионную работу в тылу германской армии 4-е Управление НКВД– МГБ СССР, которое возглавлял комиссар госбезопасности Павел Судоплатов.

Я провоевал в бригаде около полугода, в основном – выполняя задания в немецком тылу. Нас группами забрасывали в тыл на самолетах, мы организовывали партизанские отряды, собирали и передавали по рации собранные разведданные, устраивали диверсии, минируя дороги и мосты. Наводили наши бомбардировщики на склады боеприпасов и топлива, на аэродромы и солдатские казармы. Одним словом, вредили оккупантам, как могли. И должен сказать, ущерба врагу нанесли немерено. Правда, и рисковать приходилось много и в непростых условиях – мерзнуть в лесах на партизанских базах, отбиваться от карателей, недоедать, уходить от преследователей через болота.

За полгода войны в новом для себя качестве был повышен в звании сначала до старшины, а потом получил лейтенанта. Даже две медали успел заработать – «За боевые заслуги» и «За отвагу». Среди своих сослуживцев, таких же, как и я, разведчиков – диверсантов и подрывников, – я заработал уважение, а за удачливость меня прозвали «везунчиком».

Я дважды успешно возвращался из немецкого тыла на свою территорию, переходя линию фронта. Да видно в какой-то момент удача от меня отвернулась. При очередном переходе линии фронта в немецкий тыл нашу боевую группу постигла горькая участь. Случайно или нет, я не знаю, но на нейтралке нас накрыло минометным огнем, и одна из мин взорвалась прямо посредине ползущей по-пластунски группы. Двоих – сразу наповал, а третьему оторвало руку. Я же получил осколочное ранение в живот и бедро. Когда стемнело, меня вытащили наши пехотинцы, перенесли в свою траншею.

Из санбата я был эвакуирован в глубокий тыл – в госпиталь в Коврове, что за Владимиром. Провалялся там с ранениями почти полгода – раны заживали плохо, и был выписан в конце декабря 1942 года.

Вышел я из госпиталя, вдохнул свежего морозного воздуха, и голова закружилась. Обмундирование на мне было госпитальное – старенькое, не раз стиранное и почти потерявшее изначальный цвет. В кармане лежала справка о ранении и документ на отпуск по ранению – на целый месяц. Деньги были – я получил их по денежному аттестату. Стоял вопрос – куда пойти, поехать? В этом времени близких знакомых и друзей у меня не было, кроме фронтовых. Да и где они сейчас? Может – в госпитале, может – убиты, а повезло избежать гибели или ранения – так живы и на задании. Вот ведь незадача: и отпуск получил, и деньги есть, и документы – в том числе и проездные, при мне, а поехать некуда и не к кому. К своему стыду, даже девушки у меня нет – не успел обзавестись. На фронте не до того было, да и женщин почти не было. В ОМСБОНе с женщинами тоже напряг был, а в город тогда не выпускали. Потом – задания, ранение. Когда в тяжелом состоянии в госпитале лежал, от боли скрипел зубами, – не до медсестричек было. А потом уж как-то не сложилось.

А не поехать ли мне в Ярославль? Адрес Лукерьи, жены моего погибшего деда, у меня есть. Расскажу, как он воевал и где погиб. А спросят меня ежели – кто, скажу – бывший однополчанин. Так и сделал.

Только вот выехать из Коврова на Москву оказалось непросто. Пассажирские поезда ходили редко. В основном – военные эшелоны, да в них не сядешь: во время остановки перед вагонами часовые ходят, близко не подпускают, ни на какие документы даже не смотрят.

Немало промучившись, с трудом влез в переполненный вагон пассажирского поезда. Накурено было в нем – хоть топор вешай. Мне удалось усесться в уголке; ничего, что неудобно, ехать недалеко – до Москвы, а там пересадка на Ярославль.

Прибыли в Москву уже ночью. В город я не пошел – задергают патрули проверками документов, с вечера до утра комендантский час. Решив провести ночь на вокзале, я сходил на продпункт, получил по продовольственному аттестату хлеб, селедку и банку американской консервированной колбасы, прозванной в народе «вторым фронтом». Хоть такой

прок от их второго фронта. Не спешили открывать американцы в Европе боевые действия, берегли людей, но поставляли в Советский Союз по ленд-лизу боевую технику, продукты, станки исправно.

Тяжелый для Советского Союза выдался второй год войны – оборонительные бои шли без продыху, Сталинград на волоске висел. Но понемногу поднималась и крепла промышленность за Уралом, начала во все больших количествах поставлять на фронт танки, пушки, самолеты, снаряды и патроны, обмундирование. Хуже всего приходилось с продовольствием. Немцы оккупировали самые урожайные районы – Украину, Молдавию, Поволжье, подобрались к Кавказу. На Сибирь в этом отношении надежды мало – хоть и крепкие люди сибиряки, но в короткое сибирское лето урожая там не вырастишь.

Я переночевал, сидя на жесткой лавочке в холодном здании вокзала. Утром взял посадочный талон в кассе и едва втиснулся в переполненный вагон.

А через несколько часов сошел в Ярославле.

Сердце захолонуло. Это же мой город, здесь мне суждено будет родиться через три десятка лет в той, мирной жизни, здесь жили мои дед и бабушка, мать и отец. Странное дело – дед погиб, бабушка мне ровесница, отец младенец, а матери и вовсе еще нет на свете.

Город узнаваем в своей старой части – кремль и прилегающие к нему улицы почти не изменились.

Я шагал, вертел головой по сторонам и не мог надышаться пьянящим воздухом родного города. И еще беспокоило – как встретит меня бабушка? Узнать не сможет – не видела она меня никогда прежде, но ведь женщины не умом – нутром своим женским, интуицией чувствуют родную душу.

Вот и улица Революционная. Я сразу узнал дом деда. При приближении к знакомой калитке сердце заколотилось, перехватило дыхание. Нехорошо как-то стало, ноги ослабели.

Я присел на заснеженную лавочку.

– Товарищ военный, вам плохо?

Передо мною стояла девочка-подросток.

– Нет-нет, извини, это я так. Не подскажешь – это дом Колесниковых?

– Да, а кого вам нужно?

– Лукерью.

Едва не вырвалось – бабушку.

– Да вы пройдите, дома она.

Я поднялся, на негнущихся ногах подошел к калитке и постучал. Во дворе залаяла собачонка. Стукнула дверь дома, потом распахнулась калитка. Передо мной стояла моя бабушка – еще молодая, точь-в-точь как у Петра на фотографии, только в валенках и наброшенной шали. В горле застрял комок, и я даже слова не смог вымолвить.

– Вы к кому?

Я взял себя в руки:

– К вам. Вы же Лукерья Колесникова?

Она кивнула, внимательно глядя на меня:

– Да вы проходите.

Мы зашли в дом.

– Раздевайтесь, чайку попьем.

Я сдернул шапку, снял шинель, повесил на вешалку. С любопытством огляделся. Бедновато дед жил. Печь посредине комнаты, кровать, застеленная лоскутным одеялом, стол с тремя стульями, за занавеской в углу – люлька с ребенком.

– Садитесь, я сейчас.

Луша достала из печи чайник. Похоже, чайник все время в ней стоял – один бок был закопчен. На стол поставила стаканы в подстаканниках, тонко нарезанный черный хлеб в вазочке. Я спохватился, достал из вещмешка банку консервированной американской колбасы и поставил на стол. Как я пожалел, что хлеб с селедкой уже съел!

– Извините, не получилось подарка.

Идиот, как я не подумал, что трудно Луше с ребенком. Можно же было отоварить весь продаттестат. Сам бы перебился как-нибудь, не впервой. В немецком тылу без аттестатов выживал, а уж на своей земле и подавно не умру с голода.

– Ой, это вы извините – война, не достать ничего.

Чувствовалось, что Лукерья ждет чего-то, тянет время, хочет услышать и боится.

– Простите, я не представился. – Я встал. – Сергей Колесников.

– Ой, вы же однофамилец моего Петра! – Луша всплеснула руками, залилась слезами. – Я сейчас. – Она утерла глаза, нос. – После похоронки как увижу военного в форме, так плакать хочется.

– Можно мне на похоронку взглянуть?

Лукерья даже не удивилась просьбе – встала, достала из-за иконы и протянула мне бумагу.

Я развернул. Бумага серая, буквы чернильные, корявые, неровные.

«…Ваш муж… пал смертью храбрых на поле боя с немецко-фашистскими захватчиками…»

– Это все, что от Петра осталось. И еще вот это фото.

Лукерья достала из буфета фотографию. На ней были дед

и бабушка – молодые и счастливые. Она сидела, он стоял рядом, в форме, положив ей руку на плечо. Смотрели в объектив напряженно, но чувствовалось – веселы оба, беззаботны.

– Это мы еще до войны снимались. А вы по какому делу? – спохватилась Лукерья.

– Воевал я в одном полку с Петром, даже в одном экипаже – мы же с ним оба танкисты. Сам я тоже из Ярославля, вот – по ранению отпуск дали, решил зайти, рассказать, как геройски Петр погиб, да где могилка его. Я же его хоронил и могилку приметил.

Лукерья слушала, приоткрыв рот.

Я рассказывал, каким простым и хорошим парнем был ее Петр, как воевал бесстрашно, как умело, по изрытому снарядами полю, вел танк в атаку, как погиб. Когда я закончил, по ее щекам катились слезы. Она бережно провела рукой по фото и убрала в буфет.

– Я ведь как похоронку получила, все не верила. Вдруг ошибка? Бывает ведь так. А тут – вы. Значит – погиб Петя…

– Погиб, – сказал я глухим голосом.

Я поднялся, надел шинель и вышел.

– Куда же вы, Сергей? Вы обиделись?

– Я сейчас вернусь.

Я нашел продпункт, отоварил все талоны, набив продуктами «сидор», зашел на рынок – он был ровно на том месте, где и сейчас. Купив у барыг водки, вернулся к Лукерье. Шагнул за порог и обомлел.

На полу, босоногий и в одной рубашонке, стоял малец лет двух. Сначала он глядел на меня удивленно, потом спрятался за юбку матери и выглядывал оттуда.

– Это все вам. Чем могу.

Я достал из карманов деньги – целую толстенную пачку, денежное довольствие за полгода, что провел в госпитале. Отсчитал себе несколько бумажек, остальное протянул Луше.

– Что вы, не надо!

– Надо! Бери! Тебе мальца поднимать, о нем подумай.

– И не знаю, как вас благодарить, Сережа. Наверное, хорошим товарищем был Петя, коли сослуживцы так уважают его.

– Хорошим, – подтвердил я. – Помянем.

Лукерья вытащила из буфета рюмки, мы налили, без тостов и чокания выпили.

– Крепкая! – Лукерья закашлялась.

– Как мальчонку зовут?

– Мишенька! – …Боже, передо мной стоял мой будущий отец!

Мое сердце забилось сильнее от нахлынувших воспоминаний. Вот я сижу на Первомайской демонстрации на крепких плечах отца, вот я без страха прыгаю с его сомкнутых рук в глубину озера, а когда выныриваю – вижу, как весело смеется отец, и капельки воды на его лице искрятся в солнечных лучах… Как же давно это было! И как же не скоро это еще будет!

– Иди сюда, Мишка! – Я достал из бумажного пакета кусок сахара и протянул его мальчонке. Тот радостно схватил лакомство и – в рот. Чокнуться можно! Даю сахар пацаненку, а он будет моим отцом. Бредни шизофреника!

Я начал собираться.

– Сережа, может, вам переночевать негде? Оставайтесь!

– Не могу, родные ждут, – соврал я.

На улице уже смеркалось. Я простился с Лукерьей, наклонившись, пожал ручонку малышу и выскочил за ворота. Чувствовал – уходить быстрее надо, иначе не выдержу и расплачусь. Это я-то, разведчик, видевший немало смертей за эти месяцы войны, терявший своих товарищей и сам убивавший врагов. Я думал, что заматерел, зачерствел душою, а оказалось – нет.

Ноги сами несли меня к вокзалу. Моего дома еще не было, а бродить в потемках не хотелось.

На путях стоял воинский эшелон. В голове состава пыхтел паровоз. До прихода пассажирского поезда ждать было долго, и я решил попробовать уехать. Прошел к головному вагону. Подошел к часовому, переминавшемуся с ноги на ногу.

– Браток, позови кого-нибудь из начальства.

– Не положено, отойди!

Я уж хотел идти дальше, как из приоткрытой двери грузового вагона выглянул военный в фуражке – явно не по сезону.

– Клеменищев, чего там?

– Вот – начальство видеть хотят. Я ему – отойди, не положено, а он…

Военный спрыгнул с подножки вагона.

– Чего хотел, земляк?

– До Москвы с вами добраться.

– Документы есть?

Я достал из кармана служебное удостоверение и справку о ранении. Военный зажег фонарик, вчитался.

– Так ты что, из госпиталя?

– Верно.

Военный вернул мне документы.

– Не положено, конечно, да ладно – полезай в вагон.

Дважды повторять мне не надо было – я быстро забрался в вагон. Внутри топилась буржуйка, но было едва теплее, чем на улице. На двухэтажных нарах лежали солдаты, кутаясь в шинели.

– Ложись, где свободно.

Место нашлось только у стенки, а она от дыхания многих людей заиндевела.

Я долго крутился, но сон не шел. Чтобы хоть как-то скоротать время, я слез с нар и подсел на корточках к буржуйке.

Наконец состав дернулся, паровоз дал гудок, снова толчок, и мимо нас медленно поплыли станционные постройки. Я смотрел в полуоткрытую дверь теплушки. Остался позади хмурый дежурный по вокзалу в красной фуражке, очередь людей с банками, толпившихся у крана в нише стены, с табличкой над ним «Кипяток», суета красноармейцев у дверей коменданта в торце здания вокзала…

Прощай, родной Ярославль! Выдастся ли мне еще когда-нибудь в этой жизни свидеться с молодой Лукерьей, крохотным Мишей? Может быть, надо было раскрыться перед Лукерьей, ведь не чужой она мне человек! Но смогла бы она воспринять появление меня – внука, считай ее сверстника, без губительного волнения, от которого и разум может помутиться? А если и поверит, что такое в жизни иногда бывает, так ведь будет удерживать меня от возвращения на фронт, где уже убило ее Петра. Нет, подвергать риску, нарушать душевное равновесие Лукерьи я не имел права.

Я снял шапку, вытер проступившие слезы, оглянулся – не видит ли кто моей слабости?

Пристроился рядом со старшим на пустом патронном ящике и протянул руки к железному боку буржуйки.

– Где ранило-то?

– На нейтралке, миной наc накрыло. Меня вот только осколком задело, а их… – я с горестью махнул рукой.

– А я еще на фронте не был.

На петлицах военного посверкивали в отблесках пламени

буржуйки четыре треугольничка. Старшина, значит. И немолодой уже – под сорок.

Старшина наклонился ко мне, понизив голос, спросил:

– Страшно там?

– Страшно, – не стал я кривить душой. – Особенно когда бомбят. Убежать из окопа хочется, просто край, а нельзя. В окопе или траншее отсидеться еще можно, а если выскочил – осколками посечет. Потому спасение в одном – зарываться поглубже в землю.

Старшина слушал, думая о своем.

– Похоже, через Москву к Сталинграду нас везут. А ты немцев видел?

– Как тебя.

– И как они?

– Да такие же, как и ты – руки, ноги, голова. И заметь – не из железа они. Из такой же плоти и крови, как и мы. Так же пулей, ножом, штыком убить можно. Страшно тебе, а ты через страх выстрели в него, патроны кончились – штыком убей. Немец – он ведь тоже смерти боится. Ты свою землю защищаешь, а он как вор и грабитель сюда пришел. Вот пусть он и боится. Тем более и погода на нашей стороне. Немцу наши морозы – смерть. Техника не заводится, отказывает. И с обмундированием промашка вышла, думали быстро нас одолеть, потому теплой одеждой не запаслись, мерзнут теперь. Сильный враг, не спорю. Но после сорок первого немец уже не тот пошел, пожиже.

– Так ты с самого начала на фронте?

– Не, с июля.

– С начала и есть. Ну а награды?

Я расстегнул шинель. На гимнастерке блеснули две медали. Старшина вгляделся.

– «За отвагу» и «За боевые заслуги» – здорово!

– И у тебя такие тоже будут, только голову зазря не подставляй, а еще – думай. Приказ ведь по-разному выполнить можно. Поднимешь бездумно людей в лобовую атаку на открытой местности, а немец из пулемета р-р-раз – и всех положил. А может – лощина или овраг рядом, скрытно подобраться поближе можно, людей сберечь и задачу выполнить. А отступать негоже – Россия – она хоть и велика, но не безбрежна.

Так я и проговорил с ним до почти утра.

Поезд прибыл на станцию Москва-Сортировочная поздно ночью и встал. Поблагодарил я старшину за содействие,

попрощался и – пешком, по пустынным ночным улицам, направился в наш батальон. По дороге только патрули встречались.

Больше мне идти было просто некуда. А это – целый военный городок. Батальон, даже пехотный, обычно не более пятисот штыков. Наш же, отдельный, в иные периоды и до двух тысяч доходил, превосходя по численности полк.

Добрался, прошел через КПП, доложился о прибытии дежурному офицеру и сразу отправился в казарму, спать. Нашел свободное место и успел поспать до побудки пару часов. Утром в штаб заявился, а навстречу – «товарищ Сидоров». Давно я его не видел – с того самого первого дня, когда меня с ним, раненым, сюда доставили на «эмке» из Можайского управления НКВД.

– Колесников! Рад тебя видеть живым и здоровым! Ты как здесь?

– Из госпиталя вернулся.

– Ну-ка, пошли ко мне, поговорим.

Мы зашли в кабинет. Надо полагать, звание и должность «Сидоров» имел немалые, раз в штабе у него кабинет отдельный был.

– Документы давай.

Он прочитал мою справку и удивился:

– Так тебе после ранения отпуск положен, чего в расположение явился?

– Некуда больше податься, товарищ… э…

– Подполковник.

– Да уж догадался, что не «Сидоров».

– Ситуация такая была. Вот что, Колесников. Поставить в строй я тебя не могу, тебе еще сил набраться надо. Давай-ка ты пока преподавателем поработаешь – курсантам боевой опыт передавать надо. На практические занятия в поле выходить не будешь. Идет?

– Так точно, товарищ подполковник, согласен.

На занятиях с курсантами я объяснял, как лучше маскироваться на местности, как переходить передовую, брать «языка». В учебниках ведь не все пишут, «наставления» по службе и инструкции не передают мелочей и нюансов, а они для диверсанта и разведчика очень важны.

В середине января 1943 года вышел Приказ наркома обороны И. В. Сталина о введении погон. Петлицы со знаками различия отменялись.

После революции 1917 года погон на военной форме не было – большевики отрицали их, как символы старой влас-

ти, царской России. Страшные реалии Отечественной войны потребовали поднять у солдат и командиров дух патриотизма, упрочить их любовь к Родине на примерах исторической славы героев России, русского оружия. Возврат погон на советскую военную форму, а также учреждение ордена Отечественной войны, орденов Суворова, Кутузова и Александра Невского позволяли перекинуть исторический мост от Российской армии к Красной Армии. И на этом руководство страны не остановится. Как я знал по истории, в 1943–1944-е годы учредят орден Славы, ордена Богдана Хмельницкого, Ушакова.

Вскоре к нам поступили новенькие погоны. Мои сослуживцы кинулись с энтузиазмом доводить форму до кондиции. Необычно было видеть своих сослуживцев в старой форме и с пришитыми погонами. Я сам с удовольствием пришил погоны на гимнастерку – с одним просветом и двумя звездочками. Кажется, в русской армии такие погоны были у подпоручика. Второй раз в жизни я стал лейтенантом.

Мне вспомнился выпускной вечер еще в той жизни, после окончания танкового училища. Вот так же мы меняли курсантские погоны на первые офицерские, потом обмывали по старой армейской традиции звездочки – бросали их в рюмку с водкой, водку пили до дна, а звездочки ловили ртом. Преподаватели косились, но делали вид, что не замечают вольности. Сами были такими же, так же звездочки обмывали. Но скажу откровенно – такой радости, даже восторга, как в первый раз, больше уже не было. Старшего лейтенанта потом получил, обмывал третью звезду с друзьями, но того щемящего, первого чувства уже не испытывал.

Месяц отпуска пролетел быстро в занятиях с курсантами. Я чувствовал себя уже лучше, бедро побаливало, ныло на перемену погоды, а к тупой и постоянной боли в животе я уже как-то привык или, скорее, свыкся с ней.

При выписке в госпитале, когда военврач оформлял документы, мне предлагали комиссоваться, только я настоял на продолжении службы. Чего мне на гражданке делать, когда идет война? По моим понятиям, мужик должен быть там, где трудно, где решается судьба страны. Пусть мой вклад невелик, но из таких вот маленьких побед над врагом и куется общая победа. К тому же родни у меня нет, дома нет – куда податься, если из армии комиссуют? Армия и есть мой дом, моя семья.

В начале февраля меня вызвали к подполковнику, моему

старому знакомому – «Сидорову». Как я потом узнал, фамилия его была, конечно, не «Сидоров» – это был оперативный псевдоним. Настоящая фамилия подполковника была Сучков. При заброске во вражеский тыл разведчик не идет под своей настоящей фамилией. Я тоже менял фамилию на псевдоним при заброске, и даже не один раз.

Я вошел, встал по стойке «смирно» и представился:

– Лейтенант Колесников по вашему приказанию прибыл.

– Садись, лейтенант. Мы не в армии, не надо так тянуться и сверлить меня глазами. Солдафонства, тем более показного, не люблю. Работа разведчика, впрочем, как и контрразведчика, – она не муштры требует, а глубокого мыслительного процесса. Если разведчику стрелять приходится – это плохо, стало быть, не додумал где-то.

Я молчал. Меня вызвали не для комментариев. Начальство – оно поговорить любит, и чтобы аудитория была.

– Давно я знаком с тобой, Колесников. После твоего возвращения из госпиталя не раз присматривался к тебе – не скрою.

Подполковник походил по кабинету.

– Вот что, лейтенант. То, что я тебе сейчас скажу, должно остаться сугубо между нами. Хотя и знаю – ты и не из говорливых. Скоро будет образовываться новая структура – отпочковываться от НКВД. О ее составе, численности и задачах пока рано тебе говорить. Я начинаю подбирать себе людей. Сам понимаешь – дело наше деликатное, секретное и не для белых перчаток. Я должен быть твердо уверен и полностью полагаться на тех, с кем буду служить и делать общее дело. Не исключено, что на первых порах трудно будет, поскольку дело новое, опыта недостаточно. Мне можно на тебя рассчитывать или останешься в Особой группе?

Я не раздумывая, кивнул:

– Можно – в новом деле всегда интересно себя попробовать.

– Девка попробовала. Я ведь тебя не в теплое место зову – на печи лежать да калачи есть.

– А что, в Особом батальоне лучше? Меня ранило не в нашем тылу, и я не с дизентерией в госпиталь угодил.

– Ну-ну, не кипятись. Это я так, к слову сказал. Как здоровье? На службе никто скидок на старые раны делать не станет.

– Я и не прошу делать мне скидки.

Сучков вновь прошелся по кабинету, остановился передо мной.

– Ты вот что скажи мне, Колесников. Ты ведь ранен уже второй раз?

– Так точно, в госпитале в Вязьме лежал.

– А в личном деле справки о ранении нет. Почему?

– Тогда ведь документы так у старшины и остались, когда я вас с «товарищем Ивановым» в немецкий тыл выводил. Сами знаете, когда во вражеский тыл идешь, документы и награды сдавать положено. А в часть свою я потом так и не вернулся. Так в госпитале же запись есть.

– Хм, проверим. Еще два месяца преподавателем побудешь – у тебя хорошо получается. Пока это в моей власти, придержу тебя здесь. Все, лейтенант, свободен, а о нашем с тобой разговоре – никому.

– Так точно!

Я шел по коридору и размышлял. Вероятно, мое личное дело Сучков изучал внимательно, раз такую неувязочку обнаружил. И вдруг я замер, меня пробил холодный пот. Вот это я косяк впорол, да еще какой! По документам я Петр Колесников. После госпиталя сделал глупость – заявился в Ярославль. А ведь формально, по документам, я – муж Лукерьи. Муж, самый близкий ей человек, а она меня не узнала. Если начнут проверять глубоко, досконально, с женой побеседуют – мне конец. Пришедшую домой похоронку можно объяснить неразберихой первых месяцев войны, ошибкой писаря в штабе – да мало ли чем еще.

Я лихорадочно начал вспоминать, говорил ли я кому-нибудь о поездке в Ярославль. Нет, в батальоне – никому. От сердца отлегло. Но все равно неувязочка остается. Лукерья в военкомат ходила, в собес. Могли записи в документах остаться. По ярославским бумагам я погиб в 1941 году, а я – в Москве, живой, и с документами погибшего. Если я муж, то почему жена меня не узнала? Почему в Ярославль поехал, если я не родственник тем Колесниковым, и еще – почему Лукерье Сергеем назвался? Если копнут – я пропал. В сказку о переносе во времени никто не поверит. Я уже достаточно прослужил в системе НКВД, чтобы не знать их методов работы.

– Ты чего здесь стоишь? – удивился писарь из штаба. – Туда иду – стоишь, обратно иду – стоишь, и все на одном и том же месте.

– Да это я так, думаю.

Писарь недоуменно пожал плечами и пошел дальше.

Как в бреду я дошел до казармы и улегся на койку. Прикидывал разные варианты, но так ничего и не решил. В итоге плюнул на все – пусть идет, как идет. В конце концов, у меня уже есть небольшой авторитет, да и на предателя я не похож. Хотя Блюхер, Тухачевский и Якир предателями тоже не были.

Последние сводки Совинформбюро радовали. Уверенным голосом Левитан сообщил, что наши войска разбили под Сталинградом армию Паулюса, а самого фельдмаршала взяли в плен. Угрозы взятия Москвы уже не было, Советский Союз, выдержав первый, самый сильный удар, смог мобилизоваться. С каждым днем на фронт поступало все больше и больше техники, боеприпасов, а главное – командиры набрались опыта, в войсках выветрился дух шапкозакидательства и нерешительности при принятии решений. Армия приобрела боевой опыт.

Но и немцы, даже получив серьезные поражения под Москвой и Сталинградом, были еще очень сильны, хребет фашизму не был сломлен. Солдаты и офицеры рейха продолжали верить в победу, у них в достатке было техники – танков, пушек, самолетов. Это только после Курской битвы, когда немцы понесут огромные, невосполнимые потери в людях и технике, их вера в победу будет утрачена, и в войне наступит перелом.

На основе расформированного Донского фронта был создан Центральный фронт под командованием Константина Рокоссовского – произошло это 15 февраля 1943 года. С этим фронтом в дальнейшем будет связана моя военная судьба.

После зимней стужи ворвалась долгожданная весна с неизбежной распутицей. Снег бурно таял, дороги развезло. В России и так с дорогами с твердым покрытием плохо, а после того, как по ним прошли танки и гусеничные бронетранспортеры, после того, как их бомбила немецкая авиация, они стали просто непроезжими. В грязи вязла гусеничная техника – что уж говорить о машинах. А на них лежала вся тяжесть переброски войск, подвоза питания и боеприпасов.

На время весенней распутицы фронты замерли. Хуже всего приходилось разведчикам. Подтаявший днем снег ночью покрывался коркой и предательски хрустел при каждом движении.

В конце апреля – после двадцатого – нас построили во дворе. Стояли строем долго, ожидая начальства. Наконец из штаба вышла группа командиров.

– Судоплатов, сам Судоплатов, – пронеслось по строю.

Нам зачитали постановление Совета Народных Комиссаров об образовании подразделения с устрашающей аббревиатурой СМЕРШ, сокращенно – от «Смерть шпионам». Управление Особых отделов выводилось из состава НКВД и передавалось в Комиссариат обороны. Руководителем СМЕРШа был назначен 35-летний Виктор Абакумов. Задачами СМЕРШа были: борьба со шпионами, диверсантами, разведчиками, обеспечение непроницаемости линии фронта для немецкой разведки и предотвращение предательства и измены Родине в частях и учреждениях Красной Армии.

Затем кратко выступил заместитель Абакумова – генерал-майор Селивановский.

Генералы вскоре ушли, остались наши командиры. Вперед вышел подполковник Сучков.

– Я назначен командиром оперативной группы контрразведки СМЕРШ одного из участков Центрального фронта. Командир управления – полковник Ширманов Виктор Тимофеевич. Те, кого я сейчас назову, переходят в мое подчинение.

Сучков зачитал список, и в числе других я услышал свою фамилию. Я сделал шаг вперед. Всего нас набралось двадцать человек.

– Служебные удостоверения сдать в штаб и собрать личные вещи. Сбор на плацу в семнадцать часов.

Началась беготня. Сдавали документы – ведь мы уже не числились в НКВД, сдавали личное оружие. Вещей, кроме бритв, расчесок да белья, ни у кого из нас и не было. Все поместилось на дне вещмешка.

Были подогнаны два крытых грузовика, мы погрузились и выехали из Москвы. Закончился этап моей службы в Особом батальоне НКВД, начиналась служба в отделе контрразведки СМЕРШ.

Нас привезли под Елец – немного восточнее его. Недалеко – километрах в десяти – располагался штаб командующего фронтом К. Рокоссовского.

Первые несколько дней были суматошными – мы получали личное оружие, новые служебные удостоверения. Сам СМЕРШ только организовывали, много чего не хватало, да и штаты были укомплектованы не полностью.

Вскоре я получил первую боевую задачу: в составе офицерского КПП проверять и фильтровать военных на дороге Елец – Воронеж, у села Казинка.

Наша опергруппа состояла из трех офицеров. Старшим группы Сучков назначил капитана Николая Свиридова. Под его началом были старлей Андрей Никонов и я.

Мы проверяли документы у пеших, досматривали машины. Работа была рутинной и потому казалась скучноватой.

Останавливая для проверки очередную машину или группу военных, мы замечали, как вытягивались их лица при виде нашей формы, а еще пуще – заслышав зловещее название службы контрразведки.

– Здравия желаю. СМЕРШ. Предъявите документы.

Многие не знали еще, что это за СМЕРШ такой.

А затем следовали обычные вопросы: Фамилия? Откуда и куда следуете? Что в вещмешке?

С непривычки я уставал, в глазах рябило от множества лиц и обилия документов – красноармейских книжек, служебных удостоверений, справок, командировочных предписаний, аттестатов.

Я был разочарован. Не такой представлялась мне эта работа. Ведь я – боевой офицер, нахожусь на должности оперуполномоченного контрразведки СМЕРШ. Я ожидал активной работы, погонь и перестрелок, риска, а тут – «предъявите ваши документы». Как постовой на улице. И другие офицеры СМЕРШа чувствовали себя не лучше.

Вечером, после ужина, мы сидели за столом в комнате.

– Если так будет и дальше, подам рапорт о переводе на фронт, – уныло сказал старлей Никонов.

– Не трави душу – сам об этом думаю. Документы проверять может любой сержант, тут наши навыки не нужны, – поддержал его старший нашей группы капитан Свиридов.

К нам подошел подполковник Сучков:

– Что приуныли, хлопцы? Глядите веселее – служба только началась.

Он уселся за стол и выложил на него пачку документов.

– Прошу внимания, товарищи офицеры. Ознакомьтесь с образцами документов. Вот командировочное удостоверение. В типографии специально не напечатана точка – вот здесь. – Подполковник показал, где именно. – Такие бланки будут в ходу три месяца, потом их сменят на другие, с иным секретным знаком. Теперь – красноармейская книжка. Даю два образца. Попробуйте определить, где подлинный.

Мы так и сяк крутили, вертели и внимательно разглядывали обе книжки. На мой взгляд – так же, как и на взгляд моих товарищей, они ничем не отличались.

Видя наше замешательство, подполковник пояснил:

– Одно из удостоверений – немецкая фальшивка. Изъято у заброшенного к нам немецкого диверсанта не далее, как три дня назад. Посмотрите внимательно на скрепки – на настоящем удостоверении они тронуты ржавчиной. На немецком они блестят, потому что сделаны из нержавеющей проволоки.

Все пристыженно молчали. Раньше нам фальшивок никто не показывал. Мы и смотрели-то в основном на записи и печати, да на фото – когда они были. Ведь фотографировали в основном на удостоверения личности офицеров.

Мы изучили особенности и других документов – особенно продовольственные аттестаты. Ведь когда агент заброшен на длительный срок, без этого документа ему не обойтись. Если обмундирование и вооружение своему агенту немцы выдавали наше, ими захваченное, то без еды долго не проживешь, а с собой ящики с продовольствием таскать не будешь. Аттестаты были и другие – денежного довольствия, вещевые, но они не играли такой роли.

Долго длилась наша беседа о тонкостях оперативной работы.

– Ваше дело, товарищи офицеры, заниматься военными. Для проверки гражданских лиц есть НКВД, милиция, – наставлял Сучков. – Сейчас наша забота – обезопасить тыл Второй танковой армии под командованием А. Г. Родина. Мы не должны давать возможности действовать ни одному агенту или диверсанту. Ни одна шпионская рация не должна выходить в эфир. Каждая их радиопередача – это удар по нашей армии. Помните об этом всегда. Вопросы?

Еще с полчаса начальник отдела отвечал на наши вопросы. Мы бы задавали их ему еще – в работе было полно неизвестного, и опыт прежней работы сейчас пригодиться нам никак не мог, да Сучков сослался на нехватку времени и ушел.

Спать мы ложились с уже приподнятым настроением. Теперь хоть знаем, êàê смотреть документы, на что обращать внимание.

И следующим же утром ознакомление с особенностями подделок документов, преподанное Сучковым, дало результаты.

Около полудня к нашему КПП подошел младший лейтенант. Вел он себя спокойно, однако при проверке я не нашел на бланках его документов тайных знаков. Стараясь не выдать возникшие у меня подозрения, я предложил:

– Предъявите для осмотра вещмешок.

Рука моя невольно дернулась к кобуре. От внимания Прокопенко – такой была фамилия проверяемого лейтенанта – это не укрылось. Он лениво стянул с плеча вещмешок и неожиданно резко ударил меня им по лицу. Сам же бросился бежать. Стоявший недалеко старший лейтенант Никонов, видя убегающего, выхватил из кобуры пистолет. «Бах, бах», – прозвучало два выстрела, и убегающий упал. Мы подбежали к нему. Готов – из раны на затылке вытекала кровь.

– Товарищ капитан, у него документы поддельные, я вещмешок к досмотру потребовал, и вот… – сообщил я Свиридову.

– Ты чего на поражение стрелял? – обозлился старший группы капитан Свиридов. – Надо было по ногам, чтобы не ушел, а потом допросить – кто такой, почему убегал и откуда липовые документы.

– Чего же тогда сам не стрелял? – окрысился Никонов. – Если он враг, его уничтожить надо.

После звонка Сучкову за убитым пришла полуторка. Из кабины ее выпрыгнул мрачный подполковник.

– Ну что, парни? Сплоховали? Живым брать надо было! Кого теперь допрашивать – холодный труп? Непрофессионально сработали, облажались. Делайте выводы! Впредь – только живыми брать. Можете его помять при задержании, ранить в ноги или руки, но чтобы он говорить мог. Делаю вам всем, товарищи офицеры, замечание за упущения в службе. Труп – в машину!

Грузовичок с Сучковым уехал.

Вечером подполковник снова заявился к нам – причем в хорошем настроении, чего мы никак не ожидали.

– Жалко конечно, что агента убили, но он и мертвый нам полезным оказался. При нем нашли шифровальный блокнот и пачку чистых бланков различных документов. И вот что занятно – сам бы он воспользоваться всем этим и за год не успел. Отсюда напрашивается вывод: агент был явно не один, группе нес документы. Где они, какова их численность, какие задачи перед ними стоят – неизвестно. Будем над этим работать. Против нас действует целая сеть немецких – и не только – разведслужб, и в первую очередь – «Абвер», «Цепеллин», «Ваффен СС Ягдфербанд», румынская ССИ. Но мы должны их перехитрить, оказаться умнее. Не буду скрывать – немцы готовят наступление в районе Курска, их разведка сейчас активизируется и постарается нашпиговать наши тылы

своими разведчиками и диверсантами. Выловить их всех и уничтожить – наша первостепенная задача! Наши бойцы и командиры не должны опасаться подлого, исподтишка, удара в спину. Посему – бдительность, осторожность, наблюдательность.

Подполковник пожелал нам удачи и ушел. Что-то раньше не слышал я от него таких длинных тирад.

День шел за днем, я и офицеры нашей группы освоились с работой. Промахов досадных, вроде убитого агента, не допускали, но и нарушений мы пока не обнаружили.

Из тыла подходили свежие части. Я с удовольствием отмечал насыщенность армии новой боевой техникой, и особенно – авиацией. Так нагло, как в 1941-м, немцы уже не хозяйничали в нашем небе. Как только появлялись немецкие бомбардировщики, навстречу им на перехват вылетали наши истребители. И не устаревшие «ишачки» И-16 и «чайки» И-15, а современные «яки» и «лавочкины». На немецкой передовой доты и дзоты уничтожали «летающие танки» – штурмовики Ил-2, тылы бомбили пикирующие бомбардировщики Пе-2. К удивлению своему, довелось увидеть в танковых частях ленд-лизовские танки «валентайн», «матильду», «шерман». Танки были высокие, неуклюжие, но тем не менее танкистам они нравились.

Служба наша продолжалась день за днем без существенных происшествий – ни одного выявленного «вражеского элемента». Жизнь она ведь как зебра – полоса черная, полоса белая. В то, что немецкая сторона ослабила напор диверсионно-террористической работы, конечно, не верилось. Значит, готовят силы, и надо быть все время настороже. И нам наконец-то улыбнулась Госпожа Удача.

Мы заступили на очередное дежурство на КПП. Утро выдалось солнечным. Мы с Никоновым наблюдали с обочины за пустынной в это время дорогой, Свиридов находился в помещении. Я повернулся бедром к потоку тепла – рана еще напоминала о себе тянущей болью.

Со стороны Москвы показалась полуторка. Подскакивая на ухабах и натужно урча, она приближалась к КПП. Привычным жестом мы остановили машину для досмотра.

В кузове сидели трое военных и несколько гражданских. Один из военных – в очках и фуражке, держал на руках маленькую, лет пяти, белокурую девчушку. Когда мы попросили мужчин выйти для проверки документов, очкарик передал де-

вочку матери и довольно ловко перемахнул через борт. За ним последовали остальные.

Подошел Свиридов.

Наша группа начала досмотр и проверку. У одного из военных на груди болтался фотоаппарат – трофейная «лейка». Они представились военными корреспондентами газеты «Красная звезда». Документы их не вызвали подозрений, и потому старший нашей группы капитан Свиридов, возвращая проверяемым документы, козырнул:

– Можете продолжать следование.

Я посмотрел на Свиридова, едва заметно качнув головой. Меня насторожило вот что. Я проверял «очкарика», как его сразу окрестил. Обычно люди в очках, да если еще и в шляпе, вызывают некоторое уважение – наверняка умный, книжки читает, но и некоторую снисходительность – «ботаник», гвоздя забить не умеет. Так вот, с какими бы слабыми диоптриями ни были очки, они слегка искажают предметы, если те не в фокусе. При повороте головы «очкарика» мне удалось заметить, что стекла его очков не искажали предметов. Стекла в очках есть, поблескивают, но не увеличивают! А с чего бы ему носить очки с простыми стеклами? «Хамелеонов» тогда еще не знали. А военкоры уже рассовывали свои документы по карманам гимнастерок.

– Момент! – решился я. – Предъявите личные вещи для досмотра.

– Пожалуйста, – не удивился корреспондент в очках.

Моя настойчивость уже насторожила Свиридова и Никонова. Они, как бы невзначай, сделали пару шагов в сторону, чтобы я не закрывал им сектор обстрела.

Один из корреспондентов залез в кузов, подал мне три вещмешка и ловко спрыгнул вниз, встав рядом. Развязав узлы, я растянул верх мешков и проверил содержимое мешков – одного за другим. Ничего! Ничего необычного. Пачки папирос, пачки бумаги, носки, бритва в футляре и помазок – обычный набор вещей командированных. Неужели прокол?

– Это все вещи? – выпрямившись, спросил я.

– Все, – спокойно ответил военкор в очках.

– Ой, товарищ начальник, – уж простите, не знаю вашего звания, тут еще ихний мешок есть, – подала голос из кузова женщина, мать маленькой девчушки.

Это уже интересно. Почему они не предъявили его к осмотру? Я не поленился и залез в кузов. Женщина сидела на мешке военного, прикрывая его длинной юбкой. Со стороны – так даже и не видно.

Я взялся за мешок – опа! В нем явно прощупывалось что-то жесткое и квадратное, обложенное по периметру тряпьем. И только я взялся за горловину мешка, как на дороге прогремел выстрел.

Выхватив из кобуры пистолет, я рванулся к борту. Свиридов и Никонов стояли с пистолетами в руках, а напротив, схватившись за предплечье, корчился от боли один из «корреспондентов» – на рукаве его гимнастерки расплывалось кровавое пятно.

– Личное оружие – на землю! – твердо сказал Свиридов.

Троица нехотя подчинилась. Расстегнув кобуры, они медленно достали пистолеты и бросили их на землю.

– Никонов, обыщи! Колесников, страхуешь.

Оружия у «корреспондентов» больше не оказалось. Их связали.

– Вы ответите за самоуправство! – заявил «очкарик».

– Даже извинюсь, если ошибся, – ответил капитан. – Что там у тебя?

Вопрос был ко мне.

– Не успел еще досмотреть, товарищ капитан.

Я развязал горловину вещмешка и обнажил его содержимое. Рация! В сером металлическом корпусе, немецкий «Телефункен»!

– Да здесь рация! – воскликнул я, посмотрев на корреспондентов.

– Никонов, ну-ка – давай ее сюда! – распорядился Свиридов.

Я прихватил вещмешок, сунул в него рацию, передал ее Никонову и спрыгнул на землю.

Свиридов подошел к водителю грузовика:

– Ты их знаешь?

– Нет! – испуганно замотал он головой. – Полчаса назад подобрал, подбросить просили.

– Проверим. Записываю твои данные. Если обманул – будешь отвечать как пособник врага. Можешь ехать, – махнул рукой Свиридов водителю.

– Девоньки, осторожнее с попутчиками! А то такие вот – на ящик с минами посадят, а вы и знать не будете. Про бдительность помните! – крикнул я вдогонку.

– Ну, товарищи «корреспонденты», рацию в вещмешке вы как объясните?

– Это не наш вещмешок, – спокойно ответил «очкарик».

– Я что, по-твоему, сам его в кузов подбросил? – начал выходить из себя Свиридов.

Мы вызвали оперативную машину. Усадив в нее задержанных и уложив вещи, отконвоировали в штаб, к Сучкову.

Наскоро объяснили ситуацию. Запоздало, но я снял очки с задержанного, надел на нос и поднес к лицу газету. Они ничуть не увеличивали буквы, и стекло на ощупь было ровным.

– Верните мне очки, я без них плохо вижу, – заявил «очкарик».

– Не хуже меня, – отрезал я.

Подполковник решил подыграть мне:

– Зачем вам теперь очки? По законам военного времени вражеских агентов положено расстреливать. Разве у вас не так?

– А доказательства вины?

– А рация? Военно-полевой суд сочтет рацию «Телефункен» довольно веским доказательством. А очки без диоптрий? Объясните, зачем они вам? Объясните, зачем корреспондентам уважаемой газеты рация? Не слышу ответа!

Задержанные угрюмо молчали.

– Увести задержанных в камеры, каждого держать по отдельности.

Бойцы из комендантского взвода увели задержанных.

– Хвалю за наблюдательность, товарищи офицеры! Похоже, на этот раз к нам попала крупная рыбка. Никонов, бери «лейку» этого «корреспондента» и – быстро проявить фотопленку. Чего там они наснимали? Свиридов – звони в Москву – в редакцию. Надо узнать, есть ли у них такие сотрудники. Если есть, когда и куда их направляли в командировку?

Через час проявили фотопленку. На еще мокрой пленке были видны танки, разгружаемые с платформ на какой-то станции. Расчет был, видимо, на то, что при проверке документов с проявлением пленки никто связываться не станет.

Дозвонился Свиридов и до редакции. Оказалось, что сотрудники такие в «Красной звезде» были, но их описание никак не соответствовало нашим задержанным – ни по возрасту, ни по особым приметам. Похоже, агенты где-то познакомились с настоящими корреспондентами и, воспользовавшись их документами и личными вещами, наверняка их убили. Не дождется редакция своих сотрудников из командировки.

Когда Свиридов закончил доклад, повисла тишина.

Сучков затянулся папиросой:

– И что вы по этому поводу думаете, товарищи офицеры?

Я начал сопоставлять в уме факты. Мне, например, было понятно почти все: зачем изъяли у настоящих корреспондентов документы – агентам ведь нужны были подлинные, и для чего радиостанция. Неясно только – зачем нужно было фотографировать? По рации фотоснимки не передать, это не сотовый телефон XXI века. Меня внезапно озарило.

– Товарищ подполковник! Эта группа самолета будет ждать.

– Ну-ка, ну-ка, с чего ты взял, Колесников?

– Если они фотографировали танки и другую военную технику, то зачем? Не иначе – пленку хозяевам своим передать хотели, в подтверждение своей деятельности и подтягивания наших резервов. А как они это могут быстро сделать? Да только самолетом! А заодно их группу эвакуировать, или новых прислать на подмогу. Да и местность здесь подходящая – равнинная, самолет посадить есть куда, рация для передачи координат тоже есть.

– Интересный вывод, попробуем использовать при отработке версии.

Для допроса привели первого задержанного – того самого «очкарика». Глядя на него, я еще раз убедился – никакой он не «очкарик». Обычно такие люди без очков выглядят как-то беззащитно, щурятся. Ничего подобного на лице задержанного я не увидел.

Начали его допрашивать, но «очкарик» упрямо стоял на своем:

– Мы корреспонденты, про рацию знать ничего не знаем.

Тогда Сучков упомянул о проявленной фотопленке.

– Чего тут странного? – воскликнул «очкарик». – Мы же должны дать в газету снимок, показать мощь нашей армии.

– Я полагаю, что вы немецкий агент и ищете посадочную площадку для аэродрома, – надавил подполковник.

Но агент упрямо все отрицал.

– Ну, раз вы продолжаете упорствовать, вы мне больше не нужны. Мне придется вас расстрелять! – заявил Сучков.

– Не имеете права! Без суда это незаконно.

– Законно! По законам военного времени врага, взятого с оружием, можно расстреливать. И это не противоречит Женевской конвенции.

– Я хочу написать жалобу.

– Пожалуйста, вот вам бумага. Но казни она не остановит.

Подполковник подмигнул мне, пока задержанный карябал бумагу.

– Вот, возьмите, – «корреспондент» протянул бумагу Сучкову.

– Колесников, те двое поразговорчивее, потому этого – в расход. Выводи!

– Так точно, товарищ командир.

Я вытащил из кобуры пистолет.

– Выходи, руки за спину.

Задержанный, оглядываясь, медленно пошел вперед. За дверью стоял боец с винтовкой.

– Пошли со мной.

Мы вышли из здания.

– Стоять!

Я обратился к бойцу:

– Жалко пули на гада тратить. Принеси мне топор.

Боец побледнел, глянул растерянно.

– Где же я его возьму?

– Сбегай в хозвзвод, только мухой: одна нога здесь, другая – там.

Боец убежал.

Только сейчас до агента начал доходить весь трагизм его положения. Люди вообще боятся топоров. Понятно, что и нож и пистолет убьют одинаково. Но топор кажется чем-то запредельно жестоким, наверное – гены сказываются, еще со средневековых времен, когда казнили отрубанием головы или четвертованием.

– Вы что хотите делать топором? – настороженно спросил задержанный.

– Голову тебе отрубить и в самолет погрузить, которого ты ждешь! – нарочито грубо бросил я. А чего церемониться с человеком, которого через пять минут все равно убьют?

В глазах агента метнулся животный страх. Гляди-ка, проняло!

– Я наслышан о зверствах в сталинских застенках. Но дайте мне умереть достойно – как солдату!

– Какой ты солдат? Ты шпион! Собаке – собачья смерть! Конечно, в наши планы не входило убить «очкарика», но

необходимо было сломить его волю и добиться показаний. Причем – быстро!

Вернулся боец с топором. Собственно, это был даже не топор, а колун. Узкое лезвие на длинной рукоятке выгляде-

ло угрожающе. Я демонстративно попробовал пальцем его остроту.

– Туповат, да ладно – на один раз сгодится. Пошли.

Боец взял винтовку на изготовку. Задержанный, увидев,

что мы не шутим, упал на колени и заплакал. Это оказалось неожиданным для нас.

– Пощадите! Я все расскажу, только сохраните мне жизнь!

– Вставай, сука! Живи пока! Но, если ты врешь и на допросе будешь продолжать молчать или нести ахинею о работе в редакции – прямо в кабинете, как чурку, остругаю, – нагнетал я страсти.

Мы повернули назад – в штаб. Впереди шел боец, за ним – агент, потом – я. В правой руке я держал пистолет, в левой нес колун.

Мы зашли в кабинет Сучкова. Я демонстративно поставил у входа колун. Подполковник от удивления округлил глаза.

– Вот, товарищ командир. Не выполнил я ваш приказ. Задержанный одумался, хочет покаяться и все чистосердечно рассказать – в обмен на жизнь.

– Ну-ну, послушаем.

И тут «очкарика» понесло. Оказалось – он не русский, завербованный гитлеровцами, а самый настоящий немец – майор абвера Карл Штольц. Я чуть не присвистнул. Вот ведь гад, а по-русски говорит чисто, даже без намека на акцент.

Оказалось, в тыл к нам заброшено шесть диверсионных групп по три человека в каждой. Цель у всех одна – убить генерала Константина Рокоссовского, командующего фронтом. Пославшая диверсантов служба немецкой разведки рассчитывала перед летним наступлением обезглавить руководство фронта. Конечно, свято место пусто не бывает – назначат и пришлют нового командующего. Но пока он освоится, уйдет драгоценное время.

Штаб командующего был и в самом деле недалеко от нас – километрах в десяти. И расчет немцев казался правильным – кто откажет корреспондентам «Красной звезда» в интервью? А уж дальше – дело техники. Выстрел или нож и – скрыться. Правда, я сильно сомневаюсь, что им удалось бы уйти, но покушение совершить они могли.

Штольц рассказал о том, что готовили их в Полтаве, указал, где находится уже найденная ими посадочная площадка для самолета. Он сдал двоих своих «лжекорреспондентов» – сообщил о том, как они убили настоящих сотрудников газеты

и где спрятали тела. Единственное, чего не смог сказать нам Штольц, – как выглядят остальные пять групп, поскольку он никогда не видел тех диверсантов в лицо. Другие группы готовили в других разведшколах – Виннице и Варшаве.

Были допрошены двое других диверсантов. Они были моими соотечественниками, завербованными немцами из военнопленных, и ничего нового после Штольца сообщить не могли.

Ввиду важности полученных сведений Сучков стал звонить командующему Управления контрразведкой СМЕРШ Центрального фронта полковнику Ширманову.

– Здравия желаю, товарищ полковник! Вас Сучков беспокоит. Взяли группу немецких диверсантов. Очень уж интересные сведения у них. Что? Да, думаю, срочно! Слушаюсь, Виктор Тимофеевич! Да, посадку самолета обеспечим.

Сучков положил трубку:

– Полковник сказал – самолет вышлет за арестованными.

Ближе к вечеру на поле за деревней сел «Дуглас». Его уже поджидали «эмки» контрразведки. Дверца самолета открылась, и пилот, не выключая моторов, опустил лесенку. В кабину поднялись Сучков с группой арестованных диверсантов, сопровождаемых охраной, и самолет взмыл в небо.

Как потом мне стало известно, их доставили в Москву, и после пристрастного допроса протоколы его легли на стол заместителю Абакумова, генерал-майору Селивановскому. И завертелась машина… На ноги и на уши были поставлены все фронтовые и армейские СМЕРШи, НКВД. Были удвоены контрольно-пропускные пункты, на каждом шагу досматривали документы и вещи подозрительных лиц. Однако усилия многочисленных кордонов результата не приносили. А неумолимое время уходило, как вода в песок. Трагедия могла произойти в любой момент. Я заметил, что в последнее время и Сучков, недавно вернувшийся из Москвы, хмурится.

После трудного и суматошного дня наша группа улеглась спать.

В середине ночи я проснулся – в комнате было накурено. На соседней койке ворочался и вздыхал Свиридов.

– Ты чего не спишь, Николай?

– Не спится, Петр. Все думаю: вот, мы втроем на КПП стояли, а насчет очков у агента только ты сообразил. Скажи – почему?

– К мелочам присматривался.

– Вот! А я ведь старше тебя по званию и возрасту, а сразу не сообразил – упустить могли гадов! Это я, как старший группы, должен был внимание на очки обратить.

Мне показалось, Свиридов переживал.

– Брось, Николай. Еще не одного агента задержишь – война не завтра закончится.

– Ага, мы перехватили только одну группу – остальные где?

Я раньше и сам об этом думал. Насторожиться другие группы не должны были – каждая действовала обособленно. Готовились они в разных местах, заброшены были порознь, и потому диверсанты друг друга в лицо не знают. Так было сделано специально – если одна группа провалится, это не приведет к срыву задания. Как щупальца у гидры: отрубил одно – действуют остальные.

– Вот что, Николай, я думаю. Главное – мы узнали от Штольца, что группа не одна. Так?

– Так. И что отсюда проистекает?

– А то! Цель-то у них одна, и о провале одной группы они не знают.

– Разжуй, а то до меня что-то не доходит.

– И до меня тоже, – раздался в темноте голос Никонова. Он откинул одеяло и сел на кровати, желая подключиться к нашему разговору.

Выходит, мы все трое не спали.

Вдохновленный интересом коллег, я принялся рассуждать:

– Коли задача и цель у них одна, то где они в ближайшее время будут? У штаба Рокоссовского! Конечно, можно их попытаться на дальних подступах перехватить, но мы не знаем, группой они передвигаться будут, или поодиночке, и какие у них документы прикрытия. Не факт, что у них с собой рация будет – могут припрятать. Но одно несомненно – они все соберутся у штаба фронта, как мотыльки на огонь слетаются.

В комнате повисла тишина. Первым нарушил ее Свиридов:

– Ты что – предлагаешь перебраться поближе к штабу Рокоссовского?

– Именно.

– Штаб в деревне стоит, охраны там и без нас хватает.

– Кого? Бойцов из комендантского взвода? Навыки у них не те. Думаю, своей базой группы будут избирать Елец. Вот скажи, Андрей, – обратился я к Никонову, – где легче спрятать лист или еловую шишку?

– В лесу.

– Вот! Елец все-таки город, народу много, гражданских полно. У военных людей документов больше – удостоверения, аттестаты и разное другое. А у гражданских и паспорта не у всех.

– Так ты думаешь, они под гражданских маскироваться будут?

– Не факт. В форме проще ближе к штабу подобраться. Но Рокоссовский ведь не только в штабе сидит. Наверняка в гости выезжает. У диверсантов, на мой взгляд, два варианта: или совершить покушение в штабе, или, что вероятнее всего, – на дороге, на машину командующего.

– Что предлагаешь? – подал голос Свиридов и вновь задымил папиросой.

– Николай, хоть окно открой – дышать уже нечем, – это не выдержал Андрей из своего угла.

– Думаю, надо утром к подполковнику идти, предложить оперативную разработку. Нашей группе не на КПП бы сейчас стоять – пусть этим милиция или НКВД занимаются. Нам недалеко от штаба фронта засады в укромных местах сделать надо, и вокруг крутиться – обстановку под контролем держать. Если нападение готовиться будет, агенты место выбирать начнут, подставятся, и вот тут мы их и приметим.

Я помолчал, раздумывая. Вроде должно получиться. Но надо еще на свежую голову помозговать.

– Хлопцы, давайте спать. Чувствую я, непростой день у нас завтра будет.

Утром мы встали невыспавшиеся, но с хорошим настроением. Умылись, перекусили и – к Сучкову. Доложили ему наши ночные соображения. Задумался командир, походил по кабинету.

– Резон в этом есть. Не скрою – у меня у самого такие размышления были. Кстати, сообщаю вам для сведения, что одну группу диверсантов уничтожили – вчера, недалеко от Липецка.

Мы переглянулись – далековато забрались диверсанты. Я кашлянул:

– А подробности известны?

– Пока нет. Вот что, предложения ваши я обмозгую с начальником фронтового СМЕРШа. Рокоссовский предупрежден, однако поездки свои он отменять не собирается. Охрану усилил. Впереди его машины «Виллис» с автоматчиками следует. Все, товарищи офицеры, пора на службу.

Мы ехали на полуторке к КПП, а я думал: «Виллис» с автоматчиками – это хорошо. Но в этот джип только четверо сядут, считая водителя. Автоматчик хорош, когда открытый бой идет: вот наши, а вот – немцы. Диверсанты – не армия, форму немецкую не наденут и строем не пойдут. Автоматчики, пусть и боевые, но ребята рязанские или архангельские и к каверзам не привычные». И чем больше я размышлял, тем сильнее утверждался во мнении, что прав – без прикрытия нашей спецгруппы не обойтись, и действия ее надо переносить ближе к штабу командующего фронтом.

День прошел, можно сказать, буднично. А вечером, едва мы вернулись с поста к себе, нас вызвал Сучков.

– Садитесь, товарищи офицеры. Обсудил я там, – палец его поднялся вверх, к потолку, – ситуацию. Решили вашу группу, поскольку вы инициативу проявили, передислоцировать поближе к штабу фронта. Осмотрите местность, определите наиболее удобные для засады места, в общем – действуйте по обстановке. Даю вам полную самостоятельность. Но! Если произойдет нападение и командующий фронтом пострадает, не сносить вам головы.

Он строго оглядел нас и продолжил:

– В штабе фронта явитесь к командиру взвода охраны и начальнику разведки. Оба они уже в курсе вашего там появления. Конечно, хотелось бы полной секретности, только ведь и вас самих могут принять за этих самых диверсантов и перестрелять.

– Товарищ подполковник – насчет «перестрелять». Нам бы хоть один автомат на группу. Неизвестно, как может сложиться ситуация, а с пистолетом не больно повоюешь, – заметил Свиридов.

– Ты что там – боевые действия решил открыть? Ладно, возьмите в «оружейке», да только без фанатизма, чтобы не с головы до ног ими обвешаться.

Мы нашли сержанта из «оружейки» и взяли по автомату каждый. Я еще и «ТТ» свой заменил на немецкий «Вальтер Р-38».

К ношению трофейного оружия в СМЕРШе относились терпимо. Не одобряли, косо смотрели, но не запрещали. Вроде и хорош «ТТ» – мощный, но в оперативной работе уступает «вальтеру». Наш «Тульский Токарев» не имеет самовзвода. В ситуации боестолкновения, когда счет идет не на секунды даже – на мгновения, немецкий пистолет имеет преимущество. Нажал на спуск – выстрелил, а «ТТ» требуется сначала

взвести. И еще у «ТТ» была досадная неприятность – иногда самопроизвольно выпадали из рукояти магазины. Хорошо, если владелец пистолета вовремя мог это заметить, – а если в горячке боя? Остаться фактически безоружным – значит погибнуть.

Очень неплох и «наган», но патрон слабоват, и перезаряжать долго. Зато безотказен и бьет точно. Его некоторые офицеры носили как запасное оружие.

Автоматы мы взяли наши – «ППШ», проверили, к каждому – по паре заряженных дисков прихватили. Не в немецкий тыл идем, потому с немецкими МР-40 смотрелись бы странно.

Утром мы погрузились на «смершевскую» полуторку и отправились в штаб фронта. Несмотря на тряску – водитель виртуозно рулил по дороге, объезжая ямы, – у всех было приподнятое настроение: наконец-то перешли от планов к делам!

Через полчаса тряски по пыльной дороге уже въезжали в село. На въезде нас остановили, проверили документы.

Штаб можно было определить сразу. Располагался он в здании бывшей школы. Рядом с ним стояла крытая машина с радиостанцией, а к самому зданию вели многочисленные телефонные кабели. Вокруг ходила охрана. Автоматчики – как на подбор – молодые парни, что называется – «кровь с молоком».

Мы доложились о прибытии начальнику разведки. Ему было явно не до нас, и он махнул рукой:

– Будет что нужно от меня – обращайтесь.

Командир взвода охраны, младший лейтенант в возрасте

явно из запасных, нашему прибытию тоже не слишком обрадовался.

– У меня тридцать автоматчиков, все – парни хоть куда, любого немца в капусту покрошат. Но коли начальство так распорядилось, надо исполнять. Что от меня требуется? – недовольно спросил он.

– Комнатушку бы нам для жилья, да со взводом познакомиться надо. Солдаты нас в лицо знать должны, а мы – их, чтобы друг друга невзначай не пострелять.

– Это можно.

Лейтенант построил взвод и представил нас как спецгруппу, не сказав, однако, что мы из СМЕРШа. Мы прошли вдоль строя: в лица вгляделись, себя показали. Потом командир провел нас в одну из изб.

– Баба Маня, постояльцев вот к тебе привел – принимай.

Мы оставили в комнатушке «сидоры» и сразу вышли.

– С чего начнем? – Свиридов хоть и старший группы, но с недавнего времени советоваться с нами начал.

– С дорог, – в один голос сказали мы оба.

– Все вместе пойдем? Или каждый себе участок возьмет?

– Сам решай. Ты старший, тебе и отвечать.

Мы решили идти вместе: что ускользнет от взгляда одного, может приметить другой.

Должен сказать, что я не очень удивился прохладному приему в штабе фронта. Наша организация новая, недавно вышедшая из недр НКВД. Бродят, слоняются офицеры, документы проверяют. «Дармоеды и нахлебники» – считали в армии, хотя и побаивались. Уважение к нашему ратному труду уже потом пришло.

От села, где расположился штаб фронта, отходили три грунтовые дороги. Надо было обследовать их все, по крайней мере – до ближайших населенных пунктов.

Мы выбрали наугад одну из дорог и пошли по ней.

По обе стороны расстилалась ровная степь, и укрыться было решительно негде. На этой дороге сразу поставили крест.

От усталости ноги гудели – столько километров пешком прошагали, а еще столько же – обратно до села добираться. Едва успели к сумеркам вернуться назад, в комнату бабы Мани. Устали так, что идти есть не было сил, хотя до кухни – метров двести. Только после пройденных десяти туда и столько же обратно километров даже эти сотни метров казались испытанием.

Спали как убитые. По-моему, я проснулся в той же позе, что и лег вчера. Сдавать начинаю, что ли? Или стареть? В разведке, в тылу врага, за ночь, да еще и с грузом, больше проходил.

Но утром умылись – и усталости как не бывало.

По продаттестатам на кухне наелись до отвала – за вчерашнее и сегодняшнее число, поскольку каждый не без основания думал, что пообедать, а может быть и поужинать, не придется.

Сегодня мы пошли на юг. Были рядом с дорогой пара небольших балок и чахлая рощица, в которой и укрыться по-

чти невозможно. Сообща мы решили, что засаду здесь устроить можно, но затруднительно. Балки неглубокие и с дороги хорошо просматриваются – автоматчики настороже будут.

Отшагать сегодня нам пришлось меньше.

На следующий день мы начали обследование последней грунтовки. Вела она на восток, в наш тыл. Психологически это расслабляет. Человек так устроен, что если направляется в сторону врага – мобилизуется, а если в тыл, то чего напрягаться попусту? И местечко для засады быстро нашлось. Дорога изгиб плавный делала – справа, на внешней стороне поворота. Холмик небольшой – не больше трех метров в высоту, однако же видно с него километров на пять. Сам поднимался и убедился – обзор хороший. А с внутренней стороны – слева – небольшое болотце, даже можно сказать – огромная лужа, поросшая осокой.

– Если где засаду и делать, так только здесь, – разглядывая холм, уверенно сказал Свиридов. – Диверсанты, если у них мозги правильно работают, такое место для нападения не упустят.

– Холм лысый, деревьев нет. Голову спрятать не за что, – возразил Никонов.

– Долго ли ямку вырыть и дерном ее замаскировать? Самому из нее не высовываться, а когда передняя машина с охраной проскочит – подняться да огонь открыть. Прохождение машины на слух определить можно. Лично я бы так сделал, – возразил я.

– Хорошо, с местом засады для диверсантов определились. Но холмик этот – он и им на руку играет. С него видно далеко, незамеченным не подберешься, – рассудил Свиридов.

– Николай, а болотце на что?

– Ты что же, предлагаешь нам в болоте лежать и агентов ждать? Днем в болото не полезешь, стало быть – утром, затемно еще туда лезть надо, и вечером, в потемках, выбираться. Ты обмундирование сроду потом не отстираешь!

– Предложи лучше!

– Пожалуйста. Надо выпросить у Сучкова полуторку – даже мотоцикл с коляской. Если увидим, что Рокоссовский по этой дороге поехал – обогнать его машину и закидать холм гранатами.

Все задумались. Резон в этом был. Наша задача была – не дать убить командующего, а уж возьмем мы при этом агентов в плен или порешим их на месте – такого условия не было.

Я был целиком за свой план – ждать агентов в болоте. Неприятно, конечно, – сыро, грязно, неудобно, но я считал, что так агентов можно будет взять на стадии подготовки. А готовиться они должны: провести разведку местности, найти удобные места для засад, обустроить их, принести оружие, замаскироваться. Конечно, если они грамотные – а я в этом не сомневался. Ведь агентам надо совершить покушение и уйти живыми. Это – их задача, а моя задача – всемерно помешать осуществлению этих замыслов.

Мы начали спорить, каждый доказывал свою правоту. Капитан Свиридов отстаивал вариант с гранатами, я же был за вариант с болотом. Старлей Никонов колебался. В конце концов решили задействовать оба варианта.

– Сам предложил болото – сам и выполняй. А я с Андреем раздобуду мотоцикл и гранат побольше.

Мотоцикл с коляской – трофейный «БМВ» – удалось выпросить в комендантском взводе под честное слово на неделю. А гранаты – целый ящик – выделил взвод охраны.

– Рыбу глушить вздумали, что ли?

– Где? – растерялся Свиридов.

– А где и все – на Дону или, на худой конец, на притоке его, Сосне. Она аккурат посредине между Ельцом и Талицей протекает.

– Нет, нам для дела.

– Ага, для дела в тылу – ящик гранат! Не забудьте рыбкой поделиться, – сержант из взвода охраны хохотнул.

Утром следующего дня Свиридов с Никоновым остались при штабе. Они хотели договориться с командиром взвода охраны, чтобы им заранее сообщали о всех передвижениях командующего. Я же нацепил на пояс саперную лопатку в чехле и отправился к предполагаемому месту засады. И чем ближе я подходил к болоту, тем меньше мне нравилась моя затея. Вдруг командующий не поедет по этой дороге неделю, две? Да я в болоте сгнию, комары и прочая гнусь закусает – да был бы прок! Может оказаться – впустую. Тогда от болотной грязи и в прямом и в переносном смысле не отмоешься. До конца службы вспоминать будут, а уж прозвище какое-нибудь дадут обязательно – вроде Лешего или Водяного. В СМЕРШе язык у офицеров острый.

Я подошел к изгибу дороги, поднялся на холмик, осмотрел его – не изменилось ли чего, и спустился к болотцу. Невелико оно – метров около ста в диаметре. Обошел я его кругом и наткнулся на небольшой ручеек, что впадал в болото

и не позволял ему пересыхать летом. Скорее всего, это даже не болото, а мелкий пруд.

Метрах в тридцати-сорока от дороги саперной лопаткой я вырезал кусок дерна, вырыл ямку, а землю в болотце сбросил. Снял обмундирование, скатал в рулон и уложил в ямку, туда же и сапоги сбросил. Сунул в ямку и саперную лопатку. Хороша лопата – сам выбирал, и наточил, как бритву. В любом рукопашном бою фору штыку дает. Легкая, в руке удобно сидит, рубит – что твой топор.

Я прикрыл ямку дерном, отошел и полюбовался делом своих рук. С трех шагов в глаза не бросается, а с десяти – вообще не заметишь. Только вот трава кололась – отвыкли ноги босиком по земле ходить.

Я постоял секунду в раздумье, махнул рукой и стянул трусы. Неохота потом в мокром ходить. Со стороны видок был еще тот – голый мужик с пистолетом в руке.

Подняв пистолет, зашел в болотце, ощупывая ногами дно. В самом глубоком месте мне по пояс было. Что неприятно – осока ноги режет, и не жарко. Видно, ручеек холодный, а может, и ключ родниковый снизу бьет.

Я зашел в гущу осоки – там мелко, и вода теплее. Через листья осоки участок дороги и холм виден. Улегся в грязь, ровно кабан лесной, дикий, и стал ждать. Солнце сверху припекает, снизу вода холодит. Руку с пистолетом на весу, над водой приходится держать. Попадет грязь – отказать может в нужный момент.

В небе жаворонки поют, цикады в траве верещат – полное умиротворение.

По дороге за полдня лишь бензозаправщик проехал да полуторка прогромыхала с ящиками в кузове. Никто не остановился.

К вечеру я замерз, тело начала бить дрожь, опять заныло раненое бедро. Едва дождавшись темноты, я чуть ли не бегом кинулся к ручейку. Обмылся от болотной грязи и – к тайнику своему, где обмундирование лежало. А найти в темноте не могу, хоть убей! Стал руками траву хватать и на себя дергать. Со стороны – умора, да только мне не до смеха было.

Когда я уже почти отчаялся, кусок дерна поднялся. Я оделся, обулся и – бегом по дороге в село. Пока бежал, согрелся.

А у бабы Мани товарищи мне на стол котелок поставили с борщом – теплым еще. Умял я борщ, за ним – кусок жаре-

ной рыбы с картошкой, горячего чайку попил, а потом еще – стакан водки. Чувствую – потеплело внутри, отпустило.

– Замерз? – участливо спросил Андрей.

– Ключ в болоте холодный, задубел совсем.

– Сам напросился, – напомнил Свиридов, – потому – терпи.

Наутро после завтрака я снова направился к болоту. Сразу уложил обмундирование, и небольшой камешек сверху положил, чтобы схрон приметить, памятуя вчерашние свои поиски в темноте.

Улегся в болотце на прежнее место.

Часа два прошло спокойно, без происшествий. И тут на моих глазах начали разворачиваться события.

Сначала телега проехала с местным колхозником. Медленно ехала, возничий лошадь не подгонял, по сторонам поглядывал. Странно мне это было видеть – местные на давно знакомые места не озираются. А этот – как будто ищет чего-то. Но не остановился, мимо проехал.

«ЗИС-5» военного выпуска с одной фарой проследовал. В кузове солдатики весело галдят – петлицы голубые. Я вспомнил – аэродром же неподалеку, вот и бензовоз вчерашний оттуда же.

Часа через два мотоцикл с коляской проехал – с двумя военными. Проехал и вернулся вскоре. Я обратил внимание, что к заднему сиденью мотоцикла было привязано несколько свежесрезанных веток. Любопытно!

Я стал наблюдать за их действиями, стараясь не упустить ни одной мелочи.

У холма остановились. Заглушив мотоцикл, они огляделись по сторонам. Потом один из мотоциклистов на холм взбежал, а второй вытащил саперную лопату и стал проворно яму рыть на обочине. Потом достал из коляски увесистый мешок и опустил в эту яму. Поковырялся, протянул провод на холм и быстро-быстро яму землей присыпал и притоптал. Потом пыль с дороги собрал и свежую землю припорошил. Теперь обочина ничем не отличалась от других участков дороги. Я обомлел – никак взрывчатку заложили! Значит, не прогадали мы, одна из групп здесь решила диверсию провести.

Только мне себя обнаруживать рано. Я во все глаза смотрел, что будет дальше.

Оба мотоциклиста на вершине холмика сняли дерн и вдвоем, живо, вырыли саперными лопатками еще одну яму. Один из них пошел к мотоциклу и вернулся с ветками. При-

готовленные ветки положили поперек ямы, а сверху накрыли дерном. Теперь понятно, для чего им ветки понадобились!

Из болотца я видел не все, но по действиям догадаться можно было. Диверсанты спустились вниз, завели мотоцикл и укатили.

Я выждал немного и приподнялся из болотца. Вокруг было тихо.

Выбравшись на дорогу, я руками разрыл яму. В ней лежали шашки с толом, и маркировка была наша, советская. К детонатору провода подсоединены. Вытащил я детонатор из толовой шашки, провода с него оборвал, а детонатор в болото закинул. Провода снова в яму опустил и землей присыпал, а сверху – пылью. Внешне все выглядело абсолютно так же, как и было. Ну, теперь флаг вам в руки и электричку навстречу! И морды я ваши запомнил.

Я отбежал к болоту и снова погрузился в него. Как вовремя! Не прошло и часа, как мотоциклисты вернулись. Они вытащили из коляски пулемет – советский ДП и спрятали его в яме на холме. Один из них прошелся вдоль провода, что с холмика к дороге тянулся, кое-где прикрыл его травой, где-то – землей присыпал. Потом вышел на дорогу, осмотрел холм. Видимо, работой остался доволен.

Оба агента – а в том, что они агенты, я теперь нисколько не сомневался – сели на мотоцикл и уехали. Приезжали они со стороны Талицы. Где-то там и аэродром нашей 16-й воздушной армии располагался.

Едва дождавшись вечера, я вымылся у ручейка, оделся и – бегом к селу.

Видя мою довольную физиономию, оба сослуживца попытались подступиться ко мне с расспросами:

– Что, новости есть?

– Потом – подхарчусь сперва, – с видом заговорщика подмигнул я.

Ребята обступили меня и терпеливо ждали в предвосхищении интересных сообщений.

Наевшись, я не спеша пересказал все детали увиденного. Восторгу моих товарищей не было предела.

– Проявились, гады! – обрадовался сначала Свиридов. Однако потом озаботился: – Но ведь это только одна группа! Сколько их, говоришь, было?

– Двое на мотоцикле. Еще возничий на телеге перед этим проехал. Но, может, он и не из их группы, а действительно местный.

– Одну группу – со Штольцем – мы обезвредили. Вторая – проявилась, значит – надо ждать активных действий. Вот только другие группы где?

– Николай, мы здесь за наш участок отвечать должны. За другие направления пускай головы у НКВД и милиции болят.

– По большому счету – одно дело делаем.

– Да нам бы эту группу не прос…!

Проснулись мы, едва рассвело, от стука в окно.

За окном стоял командир взвода охраны.

– Хлопцы, вы предупредить просили. Так вот, – он понизил голос, – на Талицу, в воздушную армию, сегодня штабные машины пойдут, на восемь утра намечено.

Мы поднялись, как по тревоге. Уже у двери я задержал Свиридова за рукав:

– Подожди, Николай. Тебе не кажется странным такое совпадение – агенты зашевелились как раз перед поездкой командующего.

– Да, действительно совпадение!

– Думается мне – в штабе, среди комендантских, крота-предателя поискать надо.

– Вернемся к этому позже. А сейчас действуем, как раньше договаривались. Мы, как только увидим, что командующий выезжает, – сразу же по газам, и холм гранатами забрасываем. А уж ты действуй по обстановке.

И я снова побежал к этому проклятому болоту. Единственное, чего я боялся, – так это опоздать. Прибегу, а диверсионная группа уже там.

Но я успел.

Разделся за считаные секунды. Бр-р, зябко, однако. Солнце только оторвалось от горизонта, а мне – в холодную воду лезть. Пока раздевался, в голову идея пришла, неожиданная и очень интересная.

Я огляделся – вокруг было тихо и пустынно. Бегом поднявшись на холм, я поднял дерн, отсоединил диск от пулемета и выщелкнул из него все патроны. Диск на место поставил и дерн уложил, как было. Патроны собрал, пересчитал, чтобы впопыхах не оставить где-нибудь, и так же бегом вернулся к болоту. Бросив патроны в воду, я улегся на прежнее место. И тут обнаружил, что нет пистолета. Выскочил к дороге, а он на обочине лежит. Схватив его, я снова улегся на прежнее место в осоку, затвор передернул, дыхание сбившееся перевел. Все! Теперь остается только ждать!

Долго ждать не пришлось. Буквально минут через пят-

надцать на дороге затарахтел мотоцикл. Подъехали трое. Для меня – неожиданный сюрприз. Однако двое спрыгнули с мотоцикла, а водитель укатил.

Один из агентов прижимал к себе небольшой черный ящик. Что там у него? Ручка сбоку – так это же подрывная машинка! Крутанешь эту ручку, как на старых телефонных аппаратах, нажмешь кнопку – и как…! Только не ахнет у них – детонатор я выбросил.

Один из агентов прикрутил к машинке провода, и оба в окопчик влезли. Видел я тот окопчик – маловат. Поленились ребята! Хотя ведут себя спокойно. Как на учениях – никакой суеты и торопливости. Ловко устроились!

Холмик даже вблизи не выглядел потревоженным. Также он выглядел и вчера, и десять лет назад, если не знать, что в ямке наверху двое диверсантов с пулеметом лежат, затаились.

Вдали снова послышался треск мотоциклетного мотора. Видеть мотоцикл я не мог – осока заслоняла. Наши едут или это сообщники диверсантов?

Показался мотоцикл. Наши!

Николай сбросил скорость и вкатился в поворот. Из коляски привстал Андрей. В руке у него была граната. Он выдернул чеку, бросил гранату на холм, за ней – вторую… Сидевший за рулем Свиридов дал газ, и мотоцикл рванул вперед.

На холме жахнуло раз, второй… Мотоцикл развернулся на дороге, Свиридов привстал на подножках.

На холме, отбросив дерн, поднялся диверсант с пулеметом в руках. Не задели их гранаты, осколки поверху, над ямой пролетели.

Диверсант навел пулемет на мотоцикл и нажал спуск. Сухо клацнул затвор. Пулеметчик передернул его и еще раз нажал на спуск, решив, что произошла осечка. Снова послышался сухой стук затвора, но выстрела опять не последовало.

Из ямы приподнялся второй диверсант. Он поставил машинку на дерн и, крутанув ручку, нажал на кнопку. Мотоцикл Свиридова и Никонова стоял как раз рядом с местом, где диверсанты на обочине заложили взрывчатку. Если бы рвануло, и от мотоцикла и от офицеров мало бы что осталось – тола там было килограммов восемь.

Когда диверсанты наконец осознали, что и взрыва не произошло, они схватились за кобуры пистолетов. Только и Никонов не дремал. Сидя в коляске, он дал из автомата длинную очередь по агентам.

Я приподнялся из болота и тоже начал стрелять из «валь-

тера». Конечно, для пистолета дистанция была великовата – метров семьдесят-восемьдесят, но я рассчитывал хотя бы отвлечь агентов.

От очереди Никонова они оба упали. Убиты или укрылись?

Совсем близко затарахтел мотоцикл, и из-за поворота показался мотоциклист. Это был тот самый, что привозил агентов. Я поднял «вальтер» и сделал по мотоциклисту три прицельных выстрела.

Поняв, что я стреляю по мотоциклу, Никонов тоже дал очередь. Мотоцикл дернулся, свернул к холму и перевернулся. Свиридов и Никонов соскочили со своего мотоцикла и бросились к нему. Я тоже присоединился к ним, выбравшись из болота, как был – голый, мокрый, грязный.

– Он диверсантов сюда утром привез.

Свиридов и Никонов поднатужились и поставили перевернутый мотоцикл на колеса. Под ним лежал убитый водитель.

Мы осторожно стали подниматься на холм, держа наготове оружие. Но опасаться было уже некого – оба диверсанта лежали убитыми. Стрелял Никонов отлично, не зря, как и я, проходил спецподготовку в ОМСБОНе.

Только теперь офицеры обратили внимание на мой вид.

– Ну и страшен ты, Петр! Весь в грязи – как леший! – запоздало изумился Николай.

– Да чего ты пистолетом энто место прикрываешь! Уж лучше бы лопух побольше в болотце выбрал! – подхватил Андрей.

Парни засмеялись.

– А почему он из пулемета не стрелял? – Никонов вытащил из рук убитого ручной пулемет Дегтярева и отщелкнул диск. – Да он же пустой!

– Конечно, я же все патроны из него загодя вытащил и в болоте утопил. – Николай с Андреем понимающе переглянулись и молча протянули мне руки для рукопожатия.

За разговором мы не услышали, как на дороге появились две машины. Шедший впереди джип тормознул у мотоцикла Свиридова – он стоял на середине дороги. Из него стремительно выскочили бойцы охраны и, загородив собою генеральскую машину, направили на нас автоматы.

– Бросайте оружие, и с поднятыми руками – ко мне! – грозно крикнул старший группы охранения.

Свиридов, Никонов и я бросили оружие и спустились с холма к дороге.

– О, так это же офицеры из СМЕРШа! Что тут у вас произошло?

– Группу диверсантов только что обезвредили, – сказал Свиридов.

– Группа-то где? Вижу одного, что у мотоцикла.

– Двое еще наверху – в окопчике лежат, на холме, – Свиридов качнул головой.

Дверь «эмки» распахнулась, из нее вылез генерал и подошел к нам.

– Почему задержка?

Мы вытянулись в струнку.

– СМЕРШ 2-й танковой армии, отдельная группа, командир капитан Свиридов. Ликвидировали диверсантов, товарищ генерал.

– Хм, а это что за чучело? – обратил на меня внимание генерал. – Тоже диверсант?

– Никак нет, товарищ генерал. Лейтенант Колесников, действовал по оперативной ситуации!

– Черти что, немедленно приведите себя в порядок, лейтенант!

В сторонке на меня поглядывали бойцы охраны, с трудом сдерживая улыбки. И только у одного человека я увидел на лице тревогу. Командир взвода охраны стоял бледный, живо представив себе, что здесь только что случилось и что могло бы произойти с генералом Рокоссовским, если бы мы не предупредили диверсию врага.

Генерал поморщился, передернул плечами, сел в машину, и маленькая колонна тронулась, объехав не опасную уже яму-ловушку. Мы дружно выдохнули.

Я побежал к ручью обмываться и одеваться. Свиридов и Никонов покатились от смеха.

– Причиндалы пиявки не отгрызли? – кричал мне вслед Андрей.

Ну-ну, смейтесь. Кабы не я, и взрыв грохнуть мог бы, и пулеметчик дело свое сделал бы. Ребята прекрасно это понимали, но нервное напряжение требовало выхода. Да я и не обижался – должно быть, со стороны это и в самом деле выглядело нелепо и смешно.

Когда я обмылся, оделся и вернулся к дороге, офицеры стащили с холма тела убитых и пулемет. Я откопал заряд тротила. Трупы, тротил и оружие мы уложили в коляски двух мотоциклов и поехали в отдел, на доклад к Сучкову.

Доложили по форме, написали рапорт.

Подполковник вышел из здания, осмотрел убитых агентов.

– Обыскали?

– Так точно! Карманы пустые, документов нет.

– Тогда чего вы их сюда привезли? Я что – убитых не видел? Ну и утопили бы их в том болоте. Собакам – собачья смерть. Сообщаю, что сегодня пришла шифрограмма – еще две группы обезврежены. Одну в Подмосковье на квартире взяли, другую постреляли на КПП, при проверке документов. Вместе с двумя нашими – уже четыре получается. Две где-то еще бродят. Даю вам два дня отдыха. Молодцы!

– Служим Советскому Союзу! – дружно гаркнули мы.

Подполковник стал уже подниматься по ступеням лестницы, но обернулся:

– А что, Колесников, ты и в самом деле голым перед командующим предстал?

– Получилось так, товарищ подполковник. Я же в болоте лежал, скрытно оттуда за местностью наблюдал. А вот для того, чтобы обмундирование осталось сухим и чистым, пришлось раздеться.

– Хм, сколько служу…

Подполковник повернулся и буркнул:

– Совсем распустились.

И уже, проходя через дверь, проворчал:

– Как есть – леший.

Так и прилипло ко мне это прозвище.

Убитых агентов ни в какое болото мы не повезли – бойцы комендантского взвода вырыли за околицей яму и сбросили трупы туда. Тол и оружие сдали в «оружейку» и завалились спать.

– А мотоцикл? – вспомнил Андрей.

– Какой? Что в штабе фронта взяли? Завтра вернем.

Завтра вернуть не получилось – проспали до обеда. Проснулись, сходили пообедать и – снова спать. Только на следующий день мы смогли вернуть мотоцикл.

А через месяц мне присвоили звание старшего лейтенанта. Только вот обмыть его не получилось. Звездочки на погоны прикрепил, пообещав устроить завтра сабантуй, однако ночью началось немецкое наступление.

Наше командование знало о времени наступления немцев, и за час до удара, когда на передовые позиции выдвинулась немецкая пехота и подтянулись танки, наши войска нанесли массированный артиллерийский удар из всех орудий.

Стреляло все – пушки, минометы, «катюши». Грохот стоял невообразимый, на позициях немцев бушевал огненный шквал.

Наконец огонь начал стихать. Остывали, потрескивая, стволы орудий.

Прошел час, второй, третий… И только тогда пришедшие в себя немцы оправились и начали атаку. Именно тогда наши войска впервые столкнулись с массированным применением новых немецких танков «Тигр». Мощная машина с толстой броней, с 88-миллиметровой пушкой спокойно пробивала броню наших Т-34 с дистанции двух километров.

Наша разведка докладывала об этих танках, но о том, что танк столь грозен и что их перед нами так много, мы не подозревали.

Немцы давили сильно – проломили нашу оборону и заставили отступать. Кровавые бои шли за каждый метр. В воздухе стояла гарь от горевших наших и немецких танков. Над головой проплывали наши и немецкие бомбардировщики, причем, ввиду часто меняющейся ситуации от бомб – иногда своих, – доставалось обеим сторонам. Но армия была уже не та, что в 1941 году. Мощным подспорьем в борьбе с танками стали противотанковые пушки «ЗИС-2», самоходки – как с нашей, так и с немецкой стороны. А главное – солдаты уже не были растеряны, командиры имели опыт, и присутствовало твердое ощущение – выстоим!

Бои шли тяжелые. С утра до вечера с передовой доносился грохот канонады, в отдельные дни дым от горевшей техники закрывал солнце. На некоторых участках передовые позиции переходили из рук в руки по нескольку раз в день.

Центральный фронт имел задачу – перемолоть немецкие войска и перейти в наступление в направлении Брянска – на Климовичи, в направлении Смоленска – на Кисловичи. Наступление Центрального фронта поддерживали Воронежский и Брянский фронты. Однако немецкие войска подтянули резервы и нанесли жестокий и мощный контрудар, поставив наши войска в тяжелое положение.

Мы устояли, перемололи живую силу и технику немцев. Причем в период, когда передовые траншеи переходили от наших к немцам и обратно, кому-то в верхах пришла бредовая идея – осуществить операцию «Измена Родине». Суть ее состояла в том, что сотрудник СМЕРШа с пистолетом в кармане и гранатами в поднятых руках шел к немцам – якобы сдаваться в плен. Немцы, естественно, не стреляли. «Смер-

шевец» подходил поближе, забрасывал гранатами окоп врага и, отстреливаясь из пистолета, убегал к своим.

Пару раз такая афера удалась, но потом немцы стали расстреливать из пулемета всех, кто шел к ним с поднятыми руками, – и «смершевцев», и настоящих изменников. Погибло много хороших, храбрых офицеров.

Операцию вскоре отменили.

Пятнадцатого июля Центральный фронт перешел в наступление, выйдя уже восемнадцатого августа к хорошо укрепленной оборонительной позиции гитлеровцев «Хаген» и заняв двадцать шестого августа города Глухов, Конотоп, Нежин и Чернигов.

В этих условиях СМЕРШу работать было очень сложно. Местность и населенные пункты постоянно менялись, не все население бывших оккупированных территорий было радо возвращению Советской власти – здесь оставались полицаи и изменники Родины.

И немцы, пользуясь удобным моментом, внедряли в наши ряды своих агентов – разведчиков, диверсантов. А как их быстро выявить? Всех ведь сразу не проверишь, документов у жителей – никаких, даже немецких «аусвайсов» не было. Конечно, когда мы отступали в 1941 году, много жителей ушло с нашими войсками, но многие не смогли этого сделать – по разным причинам: дети малые, немощные и требующие ухода старики, а кому-то было жалко скотину бросать. Часть населения на оккупированной территории погибла – от голода, расстрелов. Ведь немцы сразу же зачищали занятые земли – расстреливали евреев, цыган, коммунистов и психбольных. Предостаточно находилось людей, писавших доносы на соседей или заявлявшихся в немецкие управы или комендатуры и за вознаграждение сдававших известных им сотрудников советских органов – исполкомов, учетных столов.

Предатели есть и были во все времена. Их выявлением занимался НКВД. Иногда дело облегчалось тем, что, уходя, немцы в спешке не успевали уничтожить архивы, где хранились доносы и личные дела предателей. СМЕРШу такого подарка судьбы ждать не приходилось – любая разведка свято оберегает свои архивы.

Часть предателей, опасаясь возмездия, ушли с немцами, некоторые затаились, ожидая возвращения немецких войск и власти.

Досталось работы и милиции: спекулянты, воры всех мастей, грабители и убийцы не давали населению спокой-

но жить – держали в страхе даже днем. А ведь, по большому счету, брать у населения было нечего. Все более или менее ценное уже выменяно на рынках на продукты или отобрано немцами. Учитывая, что до войны жители и так были небогаты, добычей при грабеже становились носильные вещи. Милиционеров не хватало, местных на работу в милицию не брали – перебрасывали сотрудников из районов, не попавших под оккупацию.

Надо сказать, что жителям, имевшим несчастье прозябать под немцем в оккупации, сильно не повезло. В автобиографии они довольно долго – даже через десять-двадцать лет после окончания войны – обязаны были указывать факт проживания в оккупированной зоне. А во время войны население освобожденных территорий поголовно попадало под подозрение – не фашистский ли пособник? На работу в государственные органы и силовые ведомства их не брали. Как будто бы это жители были виноваты в том, что армия и государство бросили их на произвол судьбы, не смогли защитить или хотя бы организованно эвакуировать.

Когда мы уже располагались в освобожденном Конотопе – украинском городе, стоявшем на пересечении железнодорожной ветки на Киев и на Сумы, недалеко от реки Сейм всю нашу группу вызвал ставший уже полковником Сучков. Присутствовали не только мы – были еще и офицеры других групп контрразведки.

Полковник был явно чем-то озабочен.

– Товарищи офицеры! Должен сообщить вам, что в тылах 2-й танковой армии, которую курирует наш отдел, начал работу вражеский передатчик. За последние три дня в эфире его засекли дважды, и каждый выход в эфир – с новой точки. И еще. Мы вступили на территорию Украины. Обращаю ваше внимание. Здесь действует недавно организованная гитлеровским пособником Степаном Бандерой целая армия, которую они и называют не меньше как Украинская Повстанческая! Так что к диверсантам и немецким разведчикам присоединились еще и националисты, – как будто нам не хватало мародеров, убийц и грабителей. В основном они находятся в западных землях Украины, выглядят и действуют, как партизаны. Поэтому держитесь соответственно.

«Выходит, здесь не каждый украинец – друг», – подумал я. Полковник меж тем продолжал:

– Есть сведения, что националисты живут в своих селах и городах. Днем – мирные жители, а ночью – убийцы. Причем

помощь оружием получают от немцев, а стреляют и в немцев, и в наших, списывая нападения на просоветски настроенных партизан. Обстановка сложная, и думаю, что по мере продвижения на запад она будет только ухудшаться. Потому приказываю: в села и деревни поодиночке не входить, всем получить автоматы. И второе: искать немецкую группу и радиста. Радиста – в первую очередь. Без связи им не передать разведданные. Вопросы?

– Удалось ли расшифровать сообщения? – спросил капитан из подразделения особистов. Вместо офицеров НКВД на должностях особистов уже давно были офицеры СМЕРШа.

– Пока нет, работаем. Как только появятся первые результаты, сообщим.

После совещания, несмотря на поздний час и темноту на улице, мы не расходились. Собрались у здания штаба группами и закурили. Речь, как всегда, шла об услышанном.

– Попробуй, найди того радиста! Легче иголку найти в стоге сена.

– Имей мы расшифровку – было бы проще искать. Хотя бы знали, о чем речь, где собирают сведения разведчики. Может, в ней о Шестнадцатой воздушной армии сообщают – тогда это уже не наша епархия.

– Какая разница? Радиста все равно искать надо, через него на группу выйдем.

– Так он тебе все и расскажет! Слюни подбери!

– А я так думаю, мужики. Коли речь идет о разных точках выхода, нужно с транспорта начинать. Ведь на чем-то они рацию перевозят? Между точками выхода в эфир – полсотни километров. Не набегаешься с радиостанцией за спиной. Смекаете?

Все умолкли. Это было похоже на правду. Точки были сильно удалены друг от друга. Одно дело, на три километра или на пять – можно пешком за час пройти, – но не пятьдесят же? Либо радист служит в танковой армии и имеет служебный транспорт, либо рация не одна, и перемещается только радист. С подобными случаями нам тоже приходилось сталкиваться.

Первый выход рации на связь был зафиксирован из района поселка Бахмач, а второй – из Бурыни. Первый – на запад от Конотопа, второй – на восток. Сам же Конотоп оказывался при этом почти посередине между точками выхода рации. По логике получалось, что местом проживания или базирования радиста был Конотоп. Местоположение города удобное.

Мы вернулись в комнату, где квартировали прежним составом – втроем. За почти полгода, проведенных вместе – на службе, на квартирах, – мы притерлись друг к другу, сдружились. Когда в минуты отдыха случалось выпивать, сослуживцы вспоминали поимку группы диверсантов недалеко от Ельца и в шутку называли меня Лешим. Я не обижался – пусть выпустят пар.

На квартире зажгли керосиновую лампу, по местным меркам – почти роскошь. Электричества в Конотопе не было – уходя, немцы взорвали электростанцию. Так было почти в каждом освобожденном нами городе.

Открыв планшет, я стал изучать карту.

– Ты чего глаза портишь? – спросил Свиридов.

– Считаю, сколько до Берлина осталось.

– Да ты что? – удивился он, не поняв шутки. – И сколько же?

– Шучу. Тут вот какая интересная штука. Смотрите на карту.

Андрей и Николай склонились над столом.

– Вот Конотоп, – я ткнул в карту карандашом, – тут Бахмач, здесь – Бурынь. Что скажете?

– Почти на одной линии, – заметил Никонов.

– Это – да. Видишь связь какую, что ли? – спросил Свиридов.

– А что их объединяет? – я торжествующе обвел глазами товарищей.

– Шоссе, – показал на карте Андрей.

– А еще что? – не отставал я.

– Чего кота за хвост тянешь – говори прямо! – начал сердиться Николай.

– Да железная дорога! Смотрите: Бахмач и Бурынь – железнодорожные станции! Кто сказал, что радист должен машину или мотоцикл иметь? А если он по железной дороге передвигается? Сел в поезд и, где надо, сошел. И узлы или чемоданы на вокзале – привычное дело.

Свиридов уселся на кровати, довольно потирая руки. Похоже, моя идея вызвала у него интерес.

– В этом, определенно, что-то есть. Надо Сучкову доложить, – сказал он.

– Он не дурнее нас. С чем ты пойдешь? С предположениями?

– Верно. Прежде надо вокзалы да поезда прощупать.

– Да, стоит попробовать. И еще – с каким интервалом выходила в эфир рация?

– Три дня.

– Если он постоянно выходит с такими промежутками, то следующий сеанс – послезавтра.

Мы улеглись спать.

Ночью на улицах городка слышалась редкая пистолетная стрельба. То ли патрули задерживали воров и грабителей, то ли насильники и убийцы творили в темноте свои черные дела – кто знает?

После завтрака мы отправились на вокзал. Здесь нас ждало разочарование. Ходили только воинские эшелоны, не бравшие никаких пассажиров. Гражданских поездов просто не было. Люди добирались на попутных машинах, на повозках, а то и пешком.

Мое предположение потерпело крах.

Немного приуныв, мы вышли на шоссе – там был развернут КПП.

Весь день мы проверяли документы и досматривали вещи. Многих задержали, не имеющих никаких документов передали в милицию и местное НКВД. Но все это была мелочь. Сразу было видно – задержанные на агентов никак не похожи: или стары, или мать с ребенком – какой из нее агент? Да и немецкая разведка такого ляпа не допустит, чтобы агента не снабдить серьезными документами. Все не то.

А вечером нас снова вызвал к себе Сучков. Я видел, что он раздражен.

– Сегодня рация снова вышла в эфир. Позывные прежние – TLM, и почерк радиста тоже прежний. Работала долго – почти десять минут передачи.

Мы приуныли. Десять минут – это действительно долго, можно передать большой массив информации. И все – наверняка ценные сведения.

– Пеленгаторы засекли, откуда передача шла?

– Определили. Поселок Ворожба.

Я достал карту. От Конотопа – до поселка семьдесят пять километров. И опять поселок стоит на шоссе и железной дороге. Есть о чем задуматься!

– Ты чего, Колесников?

– Третий раз передача идет, и вот что интересно – все точки выхода стоят на шоссе и железной дороге.

– Пассажирские поезда не ходят. Надо искать машину.

– А работники железной дороги? Хоть эшелоны и во-

инские, транзитом следуют, но паровозы где-то базируются, депо у них должно быть. Где-то они должны углем и водой бункероваться. И речь не только о поездных бригадах. Есть составители поездов, обходчики, стрелочники. Всех должностей я просто не знаю, – не отступал я.

– Далась тебе эта железная дорога, – пробурчал Свиридов.

– А расшифровка есть? – посмотрел я на полковника.

– Нет еще. Каждый выход в эфир – разные шифры, только позывные прежние. Шифровальщики в штабе фронта бьются, Москву подключили, но пока – ничего.

Мы посидели, обсудили разные версии.

Мне же втемяшилась в голову мысль о работниках железной дороги. Почему – и сам не пойму, интуиция, наверное, подсказывала.

Утром, договорившись со Свиридовым, я отправился в одиночку в депо. Оказывается, было такое в Конотопе. Представившись, попросил начальника депо показать списки всех поездных бригад, кто работал в дни выхода рации. Опять разочарование – ни одна фамилия не повторялась дважды.

– А это все лица, кто ездит на поездах?

– Нет, почему же? Наше депо отвечает только за локомотивные бригады, а есть еще вагонное депо.

– И что с того? Они что, не вместе работают?

Я просто не представлял организацию работы железной дороги.

– Так на поезде еще люди есть. Главный кондуктор, например – он в хвостовом вагоне ездит, на переходной площадке, да и другие, – терпеливо растолковывал мне «кухню» обслуживания поездов начальник депо.

– А где находится вагонное депо?

– Перейдите через пути и – направо.

Эк у них все запутано! Однако со своим уставом в чужой монастырь не ходят.

Начальник депо проводил меня к табельщице, которая, просмотрев бумаги, выдала список с фамилиями. Я пробежал его глазами. Одна фамилия повторялась дважды. Опять не укладывается… Если бы это был он – она бы повторялась уже три раза. А два – могло быть простым совпадением.

Я уже собрался уходить.

– Ой, подождите, товарищ военный! Подмена была – только сейчас вспомнила. Федотов менялся сменами с Коростылевым.

– Федотов? – я постарался спросить это безразличным голосом. А внутри екнуло. Ведь фамилия «Федотов» – как раз та, что встречалась уже дважды.

– Да, главный кондуктор. Что-то у него дома стряслось, и он вчера на смену выходил, а должен был – сегодня. Он чего-нибудь набедокурил?

– Нет-нет, простая проверка. Но об этом – никому не рассказывайте.

Я нашел отдел кадров и попросил предъявить все личные дела главных кондукторов. Не стоило брать отдельно личное дело Федотова – ни к чему привлекать внимание к его персоне. Женщины – народ болтливый, проговорятся невзначай и вспугнут рыбку.

Меня отвели в отдельную комнатушку. Усевшись на скрипучий стул, я разложил на столе личные дела, нашел дело Федотова. С тусклой фотографии на меня смотрел мужчина средних лет с невыразительным лицом. Так, почитаем: «Федотов Степан Григорьевич, 1911 года рождения, уроженец города Сумы. Образование – семь классов. В партии не состоял… холост… не привлекался. Домашний адрес: проезд Харьковский, дом 7».

Биография тоже ничем не привлекала. На работе с 1942 года, ранее работал главным кондуктором в Туле и Курске. Сюда переведен вместе с группой других работников распоряжением Наркомата путей сообщения.

В характеристике все стандартное – да в них ничего такого и не бывает. «Трудолюбив, с товарищами общителен, в порочных наклонностях замечен не был, поддерживает и разделяет политику партии. Среди родственников репрессированных нет…» – и так далее.

Я просмотрел несколько других личных дел. Все они были похожи друг на друга, как две капли воды, за исключением фамилий. Стало быть, работа ведется формально, для отчета. Положено – сделано. А человека – с его слабостями и сильными сторонами – не видно. И еще – не во всех личных делах были фотографии.

Немного посомневавшись, я осторожно поддел ножом фотографию Федотова, отклеил его с листа учета и сунул в карман. Созрела у меня одна мысль, но надо было посоветоваться с начальством. Поэтому со станции сразу же и направился к Сучкову, поскольку Свиридов хоть и старший группы, решать этот вопрос неправомочен.

Наудачу полковник оказался на месте.

– Чего тебе, Колесников? Только коротко и четко – времени нет.

Я вкратце рассказал ему, что все три выхода радиста в эфир расположены на одной линии, что общими являются шоссе и железная дорога и что в трех случаях дни работы рации и рабочие дни кондуктора Федотова совпадают.

– Интересно! – полковник откинулся на спинку стула. – Что предлагаешь?

– Виноват, товарищ полковник, фотографию его я из личного дела изъял. Есть мысль съездить в депо Тулы и Курска – там Федотов работал до перевода в Конотоп, и предъявить снимок на местах – опознают ли? Поговорить с людьми – с кем больше всего общался?

– Может быть, пустышку тянем, а может – и нет, – покрутил пальцами полковник.

– Прошу направить меня в командировку.

Сучков задумался.

– Поездом долго будет – ходят нерегулярно, в воинский эшелон могут и не взять. По-моему, у вас мотоцикл с коляской трофейный остался?

– Есть такое дело.

– Передай от меня писарю – пусть он командировочное предписание выпишет, и езжай. Если нароешь чего – сразу звони. И помни – не прохлаждаться посылаю, работать!

– Так точно, товарищ полковник!

– Действуй. И удачи тебе!

Хотел к черту послать, да ведь начальство – нельзя.

Взял у писаря командировочное и сразу – на квартиру. Мотоцикл наш трофейный, что от убитого диверсанта остался, у нас находился. Оседлал я его и – в дорогу.

Эх, фронтовые дороги, досталось же вам: танками раздавлены, бомбами разбиты – не дороги, а направления. Пока до Курска добрался, думал – всю душу дорога из меня вытрясет.

А в городе сразу в вагонное депо и – к начальству. К носу – удостоверение, чтобы проникся соответствующим пиететом.

– Да вы садитесь, товарищ… э…

– Колесников.

– Да. Так что вас интересует?

– Работал ли у вас кондуктором некий Федотов?

– Не могу сказать, я здесь человек новый, всего два месяца.

– Тогда отведите к человеку, который может это знать.

Меня провели к начальнику отдела кадров – пожилой женщине.

– Евдокия Павловна, вот к вам товарищ из органов.

Женщина побледнела.

– Нет-нет, успокойтесь, я насчет одного вашего работника. Хочу узнать, работал ли у вас раньше такой – Федотов его фамилия?

– Был такой, даже в документы заглядывать не буду. Я ведь двадцать лет в депо работаю, в кадрах. Всех знаю.

– И какой он из себя работник?

– Нормальный. Не выпивоха, не скандалист, тихий такой, знаете, уважительный. Приветливый – встретит, всегда поздоровается и непременно поинтересуется – как здоровье?

– А где он сейчас, не знаете?

– От нас его в Тулу перевели, да не его одного – десять человек забрали. Вы же знаете – работники путей сообщения на военном положении, куда прикажут, туда и переезжают.

Я достал из кармана фотографию Федотова, завернутую в листок бумаги.

– Посмотрите на эту фотографию.

Женщина взяла фото, всмотрелась, вернула мне.

– А кто это?

Я замер. Что это может значить? Фото плохое или человек на нем не Федотов?

– Вы уверены, что не знаете этого человека?

– В первый раз вижу.

Сердце подпрыгнуло – неужели вышли на след радиста?

– Евдокия Павловна, опишите, пожалуйста, внешность Федотова.

– Господи, да что он такого натворил? – забеспокоилась кадровичка.

– Пока ничего. Кража из вагона произошла, просто расследуем.

Инспекторша отдела кадров довольно ярко и образно описала внешность Федотова, начиная от украинского акцента и заканчивая походкой. Я все записал на бумагу.

– Спасибо, Евдокия Павловна, вы нам очень помогли. Не подскажете еще, где у вас комендатура?

– Если устроит, есть железнодорожная, на вокзале.

Я поблагодарил работников депо и вышел на улицу. Теперь мне срочно был нужен телефон – именно воинский, закрытой линии.

Я сел на мотоцикл и через железнодорожный переезд вы-

ехал на площадь перед вокзалом. В здании вокзала нашел военного коменданта.

На вытянутой руке показал коменданту удостоверение с тиснеными буквами СМЕРШ.

– Мне нужен телефон закрытой связи.

– Сейчас, это можно, мы со всем почтением, – засуетился тот.

Комендант был явно рад, что я не к нему лично.

– Вот – пожалуйста.

Сам застыл у двери.

– Я бы хотел остаться один, слишком важные сведения. Или у вас есть допуск к государственным секретам?

Комендант мгновенно испарился.

Я поднял трубку. До Сучкова дозванивался бесконечно долго, через сеть промежуточных коммутаторов. Наконец в трубке щелкнуло, и раздался знакомый голос:

– Але, на проводе.

– Товарищ полковник, это Колесников – я из Курска говорю.

– Накопал чего-нибудь?

– Фотографию фигуранта в депо не опознали.

– Тэ-э-экс…

Полковник явно не ожидал такого результата.

– Разрешите съездить в Тулу. Надо разобраться, где и когда произошла подмена.

– Действуй, разрешаю.

– Товарищ полковник, не упустить бы его там, в Конотопе, пока я здесь все проверю.

– Не учи начальство.

Сучков повесил трубку. А у меня уже азарт охотничий появился, как у собаки, что на след вышла. От Курска до Тулы поболее будет, чем я уже отмахал от Конотопа. Но делать нечего, инициатива – она не только хлопоты и проблемы несет, без нее успеха не добьешься.

В депо мне подсобили подзаправить мотоцикл. И – снова на мотоцикл, снова езда по разбитым дорогам.

Ночью проехал Орел.

В Тулу я приехал уже под утро. В желудке сосало. Я попытался вспомнить, когда ел последний раз. По-моему, завтракал с сослуживцами – еще в Конотопе…

Я подъехал на привокзальную площадь и прошел на продуктовый пункт – по продаттестату отоварился за три дня. Съел все, что получил, и даже вкуса не почувствовал. Все мои

мысли были поглощены делом. Я хотел – стремился, как никогда за последний год – успеть выявить радиста. Он – пока единственная наша ниточка к группе немецких агентов. Каждый день промедления, каждый его выход в эфир – это удар по нашим частям.

Голод отступил, но очень хотелось спать, голова была чугунной.

Я перекурил и, оставив мотоцикл на привокзальной площади, направился по путям в сторону вагонного депо. Что меня успокаивало и радовало – так это то, что все структуры железной дороги работали круглосуточно: не придется ждать утра.

«Схожу-ка я в депо – разузнаю все и завалюсь спать», – решил я. Иначе усну за рулем.

Здание вагонного депо в сравнении с тем, которое я видел в Курске, казалось почти не пострадавшим от бомбежек.

Снова опрос. «Да, работал Федотов, потом в Конотоп переведен был». Ничего плохого о нем сказать не могли. И уже ожидаемое – фотографию не опознали. На ней – не Федотов.

Мне стало ясно, что настоящего Федотова подменили немецким агентом где-то между Тулой и Конотопом. Настоящий, вероятнее всего, убит и гниет где-нибудь в безвестной речушке. Как работник Наркомата путей сообщения, Федотов должен был перемещаться по железной дороге. Опять все упиралось в железную дорогу!

На всякий случай я взял списки работников, переведенных из Тулы в Конотоп. Таких оказалось трое: машинист паровозной бригады, его помощник и главный кондуктор Федотов.

Созвонившись с Сучковым, я доложил о новостях. Собственно, нового только и было, что подмена произошла на участке Тула – Конотоп немногим более месяца назад. Стало быть, и группа немецких агентов действует в наших тылах примерно столько же.

Полковник одобрил мои действия и напоследок сказал:

– И вот что, расшифрована первая радиограмма. Слушай текст, может быть, он наведет тебя на мысль – где искать:

«Раух сообщает Гнезду – ежедневная пропускная активность по станции Конотоп – сорок составов с военной техникой. Нуждаемся в деньгах и документах. Срочно высылайте запасные батареи к рации. Могу предположить, что

дальнейший удар Центрального фронта последует в направлении Чернигов – Мозырь».

– Это все?

– Да, возвращайся назад.

Черта с два я сейчас поеду домой – надо отоспаться, хотя бы часа четыре.

Я вернулся на привокзальную площадь к мотоциклу. Рядом с ним прохаживались сержант и солдат с повязками на рукавах – «Патруль».

Козырнули:

– Ваш?

– Мой.

– Предъявите документы.

Я показал удостоверение и командировочное предписание.

– Можете следовать дальше.

Искать гостиницу – бесполезно, не было их в войну: все были переоборудованы под госпитали или штабы.

Я отъехал на окраину, увидел более-менее целый дом и постучался. Дверь открыла симпатичная, средних лет женщина. Договорился с хозяйкой об отдыхе за буханку хлеба. Оказавшись в отдельной комнате, с наслаждением разделся, сунул пистолет под подушку и вырубился с настроем – немного отдохнуть и встать через четыре часа.

Не знаю – кого как, но меня внутренние часы никогда не подводили – проснулся, как и рассчитывал, через четыре часа. Спать еще хотелось, но голова уже соображала.

Умылся холодной водой и – в обратный путь.

Миновал Щекино, а потом дорога по холмам пошла: подъем – спуск, подъем – спуск… Шоссе техникой забито – машины, тягачи, лошади с повозками. Не обгонишь и быстро не проедешь.

Кое-как, уже ночью добрался до Орла. С трудом, с помощью местного СМЕРШа, заправил мотоцикл. С бензином были проблемы.

– Вся горючка на фронт ушла, веришь – баки почти сухие, – пожаловался местный оперуполномоченный.

Он же помог мне с ночлегом, приютив на диванчике в кабинете.

А утром – снова в путь.

Вечером я был уже в Курске. Ночевать или дальше ехать? Нет, переночую – до Конотопа еще далеко, не выдюжу. Тем

более фара имеет только узкую щель и светит едва ли на двадцать метров. Ночью ехать – сплошная мука, дороги не видно.

Пришлось искать ночлег на окраине, но мир не без добрых людей – повезло, пустили. Я опять переночевал у сердобольной бабушки, расплатившись деньгами. Продуктов – этой недевальвируемой валюты – уже не было.

Едва рассвело, как я снова отправился в путь – пока дороги еще не были забиты колоннами войск. И уже поздним вечером въехал в Конотоп. Устал так, что не пошел к Сучкову, а завалился в нашу комнату и, едва стянув сапоги, без сил свалился на кровать. Мышцы ныли так, как будто их долго мяли и выкручивали. Нелегко даются фронтовые дороги!

Утром я наскоро умылся, сбрил трехдневную щетину и помчался в отдел – предстать пред глазами начальства. Подробно доложил полковнику, что успел нарыть.

– Молодца! Не зря, значит, съездил. А мы тут тоже не сидели сложа руки. У меня один из офицеров – может быть, знаешь – Кирьянов из 4-го отдела, он из бывших «топтунов». Поводил вчера твоего Федотова – аккуратно так поводил!

– Какой же он мой?

– Твой, твой, не отнекивайся. Так вот: был он в пивной на Сталинской улице и, по-моему, обменялся информацией с буфетчиком.

– Это что – не точно?

– Близко подойти Кирьянов не смог – чтобы агента не насторожить и самому не спалиться, потому ручаться не может. Но спичечными коробками они, похоже, обменялись.

– Любопытно!

– Еще как! Людей не хватает за всеми проследить. Силовиков достаточно – схватить, повязать чисто, а вот с «топтунами» напряг. Не каждый может следить за человеком так, чтобы его не заметили. Причем заметь – весь день.

– Взять бы его, гада, за жабры, да вытрясти из него все, что знает.

– Можно. А ты уверен, что в группе радист один?

– Не уверен. Только у другого радиста почерк иной, в разведцентре запаникуют.

– Если радист пропадет, группа насторожится и может перебраться в другой город. А хотелось бы ее всю накрыть. Я не думаю, что группа велика. Основное ядро – человека три-четыре, ну и пособников – до десятка, не больше. К тому же многие из пособников «вчерную» работают, за деньги.

Если их и возьмем, они все равно ничего нам не скажут, потому как не знают – они ведь даже не пешки, просто мелочь.

– Умом понимаю, но руки горят взять сволочь и допросить с пристрастием.

– Пока ты его расколешь, остальные уйдут или затаятся. В дверь постучали, и вошел незнакомый мне сержант. Он

козырнул, положил на стол полковнику листок бумаги и вышел.

Сучков прочитал текст, и на его скулах заиграли желваки.

– Опять рация в эфир вышла! Причем сегодня – как раз смена Федотова. Иди, Колесников, думай. От работы на КПП я тебя освобождаю. Уж коли ты вычислил этого Федотова, занимайся теперь только им. Даю тебе полный карт-бланш. О результатах – докладывай немедленно.

Я вышел из здания и задумался. Где и как искать радиста, как выйти на сообщников? Хоть я и оперуполномоченный СМЕРШа, такой работой никогда не занимался – не разыскник. Тем, кто раньше служил в уголовном розыске, все-таки легче – навык есть.

Я присел на крыльцо, закурил. Город Сумы недалеко. Судя по автобиографии, Федотов родился там. Съездить? А что мне это даст? Еще раз можно убедиться, что агент – не настоящий Федотов. И не факт, что я найду его родственников – опять тупичок получается. Думай, Колесников, думай.

А не начать ли разматывать клубок с конца? Рация выходила уже четырежды, и каждый раз – с нового места. Мое предположение о нескольких рациях несостоятельно. Ни одна группа не сможет иметь четыре рации. Как он тогда ее перевозит, когда выходит в эфир? На работу с собой носить он ее не может – некуда спрятать. В карман ведь ее не положишь – велика. Составы, которые он сопровождает по службе, разные, следовательно – вагон отпадает.

Последить бы за этим Федотовым – но как? Гражданской одежды у меня не было, а если за ним в военной форме ходить – приметно будет. Специальной формы у сотрудников СМЕРШа тоже не было. У меня, например, форма армейская, полевая. На погонах – эмблема танковых войск, и петлицы черные – так это потому, что наш отдел числится за 2-й танковой армией.

Попробовать разве что издалека, в бинокль понаблюдать? В лицо я этого Федотова знаю – по фотографии в личном деле. Нет, все-таки надо попробовать!

Я сходил на квартиру и достал из мешка Свиридова би-

нокль – хороший восьмикратный «Цейс», трофей капитана. Думаю, он не обидится, что я без спроса взял. И – на вокзал. Сказал же Сучков, что сегодня – смена Федотова, и рация в эфир выходила, засекли ее. Вот я и погляжу, куда он с поезда пойдет.

Отправившись на станцию, я зашел к начальнику вагонного депо. Тот сразу узнал меня, засуетился.

– Пара маленьких вопросов, и я освобожу вас от своего присутствия. Федотов у вас сегодня в смене. Так?

– Так.

– С какой стороны прибывает поезд, который он сопровождает?

– Со стороны Бахмача.

– Большое спасибо. Я полагаю, вы не станете никому о нашем разговоре распространяться?

И не дождавшись ответа, вышел. По путям прошел в конец станции. Где-то здесь останавливается последний вагон, на тормозной площадке которого будет находиться Федотов. Надо искать укрытие. Не могу же я одиноко торчать на путях, привлекая всеобщее внимание.

Метрах в тридцати от меня стояла будка стрелочника. Лишний свидетель.

Слева от путей были ветрозащитные посадки деревьев, справа – город. Пожалуй, укроюсь в посадке.

Я нашел место поукромнее, расположился на траве и достал бинокль.

Пыхтя и отплевываясь паром, прошел паровоз – старенький, серии «Э», с натугой тянувший платформу с танками. Остановился. Последний вагон был метрах в семидесяти от меня.

Я поднял бинокль. Главный кондуктор на площадке был совсем не похож на Федотова – молодой парень в черной железнодорожной форме. Он спрыгнул с платформы, снял с вагона красный фонарь, подхватил «балетку» – так назывался маленький фанерный чемоданчик, в котором брали на работу еду, – и ушел в сторону депо. Ну что ж, терпения мне не занимать, буду ждать.

Минуты шли за минутами, час за часом. Поезда приходили и уходили.

Наблюдая в бинокль за жизнью станции, я уже начал понимать, как работает железная дорога, кто, куда и зачем идет.

Солнце садилось за горизонт. Было еще светло, но все предметы отбрасывали длинные тени, предвещая скорые су-

мерки. Еще полчаса – и в бинокль ничего не будет видно. Станция соблюдала светомаскировку, и никаких прожекторов на ней не было.

Со стороны Бахмача приближался поезд. Сначала загудели рельсы, потом послышалось тяжкое пыхтение паровоза, затем и он вкатился на станцию, таща за собой вагоны. Все медленнее постукивали колеса на стыках и вот, наконец, остановились.

Я не успел поднести бинокль к глазам, как боковым зрением увидел, что справа, из посадки, к вагонам метнулась тень. С тормозной площадки заднего вагона свесился человек, в вытянутой руке его была сумка. Человек из лесополосы мгновенно схватил ее и вернулся в гущу деревьев.

Я вскинул бинокль – ну точно, он – Федотов! Все произошло настолько быстро, что не будь я близко – почти рядом, ничего бы и не заметил. Со стороны станции человека прикрывали вагоны.

Федотов не спеша слез с площадки, снял задний фонарь и вразвалочку пошел в вагонное депо. В голове вспыхнуло – рацию сообщнику в сумке передал!

По-пластунски я пополз к месту, где в посадке скрылся человек. Не шумнуть бы, не спугнуть помощника Федотова.

Впереди послышался легкий шорох. Я приподнял голову. Человек что-то прятал в земле. Что делать? Арестовать? Нет, Сучков такого развития событий не хотел – надо было одним разом прихлопнуть всю группу. Тогда придется следить за неизвестным.

Крадучись, человек вышел из посадки и прошел между путей. Тут его остановил воинский патруль, проверил документы.

Я замер в тридцати шагах, терпеливо ожидая результатов проверки. Но у патруля вопросов не возникло, документы вернули, и неизвестный спокойно пошел дальше. Я направился к патрулю.

– Стоять! Документы!

В лицо мне ударил луч фонарика. Я достал свое удостоверение и показал, не выпуская из рук.

– Извините, товарищ старший лейтенант.

– Понимаю – служба. Кого вы только сейчас останавливали?

– Так это Сахно, он смазчиком на станции работает. Мы уже в лицо его знаем, но документы проверять положено.

От сердца отлегло. Пока патруль смотрел мои документы, мужчина уже успел скрыться в сумерках, и искать его было бесполезно. Сев на мотоцикл, я сразу поехал в вагонное депо, к табельщице.

– Смазчик Сахно сегодня работает?

– Он каждый день работает.

– Дайте мне его адрес.

Табельщица написала на бумажке адрес.

Вот теперь можно докладывать Сучкову.

Хотелось есть – ведь почти весь день пролежал в лесополосе. Хорошо, людей близко не было и лето сейчас. Можно было хотя бы нужду справить, а ведь случалось уже подобное в моей жизни – почти десять часов в снегу пролежал неподвижно. Это когда я в немецком тылу был.

Сучков был бодр и оживлен.

– Ну, докладывай, Колесников.

Я коротко и четко доложил.

– Так, фамилию и место работы теперь мы знаем, адрес тоже. Не посмотрел, чего он там в посадке спрятал?

– Думаю – рацию. Темно уже было, и боялся упустить, за ним пошел.

– Это ты правильно сделал. Вот что. Ты с «Телефункенами» дело когда-нибудь имел?

– Приходилось.

– Батареи заменить сможешь сам?

– Вы хотите заменить их на севшие? Насколько я помню из расшифровки, агенты просили запасные батареи.

– В корень зришь, в самую суть. В эфир выйти не смогут, но не запаникуют. Будут ждать новые батареи. Может – попробуют связаться с другими группами или будут ждать посылки от хозяев. Глядишь – проявятся какие-нибудь связи. На хвост кондуктору Федотову я Кирьянова посажу, пусть поводит. В пивбаре человек мой уже сегодня сидит. Он не из СМЕРШа – фронтовик из местных, без одной ноги, у завсегдатаев и буфетчика подозрений не вызовет. А ты завтра все про этого Сахно постарайся разузнать – где, откуда? Личное дело посмотри в депо.

На квартиру я вернулся поздно, сослуживцы уже спали. Положил на стол бинокль – выручил он меня сегодня. На

столе котелок мой стоял с простывшим ужином. В груди потеплело от благодарности – молодцы ребята, не забыли про меня. С жадностью набросился я на еду, стараясь не стучать ложкой. Но все равно Свиридов заворочался и открыл глаза.

– Тебя где носит, Петр?

– На станции.

– В Крым позагорать собрался? – пошутил Николай.

– Ага, только билетов не достал, говорят – самый разгар сезона, заранее бронировать надо было, – подхватил я шутку капитана.

– Придется тебе, Петя, здесь позагорать. Ложись уж, полуночник! – зевнул он и повернулся к стенке.

С утра я пошел в радиовзвод. Видимо, полковник уже передал им распоряжение, поскольку мне без лишних слов отдали две батареи.

– Разряжены?

– Почти. Минуты две-три поработают и сядут.

– Годится.

Забрав батареи – ну и тяжеленные же! – я первым делом направился в лесополосу. Зашел с другого конца, осторожно нырнул за деревья, стараясь, чтобы поблизости не оказалось никого из работников станции. Благо эшелон стоял на четвертом пути, закрыл меня. Медленно я прошел по посадке, прислушиваясь.

Вот и место моей вчерашней лежки. Вернулся назад. Похоже – где-то здесь. Встал на колени и руками принялся ощупывать землю. Пальцы наткнулись на железное кольцо. В груди похолодело – вдруг радист мину сверху положил? Осторожно, медленно приподнял я кольцо в вертикальное положение, дотянулся до лежащей рядом сухой ветки, просунул ее в кольцо, отгреб листья и мусор, улегся подольше и веткой же потянул за кольцо. Предосторожность не лишняя – я помнил, как подрывались наши солдаты, входя в брошенные немецкие траншеи. Вдруг и здесь смертоносная ловушка?

Однако ничего не произошло. Кольцо приподняло тонкую металлическую крышку. Я поднялся, откинул крышку.

В небольшом железном ящике лежала кирзовая сумка потертого вида – кошелка даже. Взявшись за ручки, я вытащил ее. В сумке лежала рация. Как и предполагал Сучков – «Телефункен», 1940 года выпуска. Открыв заднюю панель, я вытащил батареи и поставил наши, взятые в радиовзводе.

Уложил все аккуратно назад, присыпал землей. Сорванной веткой прошелся над ящиком. Забрал «родные» батареи,

что вытащил из рации. Снова вернулся к началу лесополосы. В канаве с водой утопил батареи. И уж налегке направился в вагонное депо.

В депо сразу прошел к уже знакомому начальнику отдела кадров. Инспектор меня узнала.

– Здравствуйте, Евдокия Павловна, я бы хотел посмотреть личные дела всех смазчиков.

Была такая профессия на железной дороге раньше, когда на колесах вагонов стояли подшипники скольжения из бронзы. На стоянках смазчики подливали в буксы мазут из больших масленок с длинными носиками.

Усевшись за стол, я быстро перебрал папки с личными делами. Действительно, был такой смазчик Сахно. Папка тощенькая: «родился… не привлекался… не состоял… от военной службы освобожден по состоянию здоровья». Ничего примечательного – за исключением того, что переведен из Тулы. И самое интересное – в одно время с Федотовым! Не пособник он, нанятый «втемную» за деньги или жратву, он – тоже агент. Стало быть, мы уже знаем второго члена диверсионной группы. И наверняка – не главного.

Я всмотрелся в фотографию, стараясь запомнить лицо, – вчера в сумерках разглядеть его не удалось. Значит – смазчик, Петр Никитич? Узнаем еще твое настоящее имя, придет такое время, и очень скоро придет, фашистская сволочь!

Я вернул личные дела инспекторше и откланялся.

Явился пред очи начальства и доложил полковнику ситуацию. Похоже, он не удивился тому, что Сахно тоже был переведен из Тулы.

– Садись, читай.

На столе лежал лист бумаги. Так это же расшифровка второй радиопередачи! Начал читать:

«Раух – Гнезду. 2-я танковая армия стоит без топлива. Агент «Кобура» сообщает: в район Чернигова переброшен дивизион «катюш». Ждем запасные батареи, деньги и документы в условном месте. Сигнал – три костра треугольником, по четным числам с 28».

– Товарищ полковник, что-то мне сдается, что этот агент «Кобура» служит в армии.

– Объясни.

– Гвардейские минометы БМ-13, прозванные «катюшами», передвигаются только зачехленными. Гражданский не догадается, что под чехлами.

– Можно принять как версию. А ты не обратил внимания на число?

– Двадцать восьмое?

– А сегодня какое, помнишь?

Честно говоря, я замотался совсем. Командировка в Курск и Тулу и последующие два дня выбили меня из колеи.

– Тоже двадцать восьмое? – спросил я наугад.

– Точно. В радиограмме говорится о трех кострах треугольником. Думаю, костры будут жечь ночью, днем их видно плохо. Как думаешь – для чего?

– Груз парашютом сбросят.

– Вот! Я так же думаю. Трех человек из группы мы уже знаем, полагаю – к вечеру они выйдут из города. Может – не все, кто-нибудь один.

– На выходе из города КПП поставить – обычное дело. Я в лицо двоих знаю – Сахно и Федотова. А дальше – проследить можно.

– Можно-то можно, только выходов из города три. Где ждать будешь?

Я достал планшет, разложил карту на столе.

– На север от города река Сейм, но там сыро, поостерегутся сбрасывать. На запад – шоссе и железная дорога, могут увидеть, на восток – село и две деревни. Остается южное направление. А выйдут они из города скоро – через два часа.

– Ну-ка?

– Далеко от города сбрасывать груз не станут, своего транспорта у Сахно и Федотова нет, мы это уже знаем. До темноты им надо удалиться километров за десять – это два часа, и еще успеть дрова собрать для костра – это еще около часа. Итого три часа, сейчас четырнадцать. Что имеем в итоге?

– Быстро считаешь. Бери Кирьянова, он Федотова в лицо знает, сам со Свиридовым и Никоновым на машину и – на юг. Машину замаскируйте где-нибудь. Автоматы не забудьте. Вдруг вместе с грузом агенты новые прибудут. О них речь не шла, но вдруг немцы инициативу проявят. Назначаю тебя в этой операции старшим.

– Слушаюсь.

Я нашел Кирьянова, объяснил ему обстановку, на КПП забрал Николая и Андрея. Мы уселись в полуторку комендантского взвода и выехали из города.

– Что за спешка такая, Колесников?

– На месте объясню.

Я разглядывал местность справа и слева от дороги, стара-

ясь смотреть глазами диверсантов: какое место выбрали бы они для приема груза?

А вот и вполне подходящее для этой цели ровненькое поле. Не засеяно, потому как по весне тут еще немцы были. Для получения груза – в самый раз. И нашу машину есть куда спрятать – недалеко рощица зеленеет.

Мы загнали в нее машину и для маскировки закидали ветками. Водителю я приказал не спать. Буде кто по дороге в сторону поля пойдет – задерживать.

– Оружие есть?

– А как же.

Водитель вытащил из кабины карабин.

– Исполняй.

Мы же пошли к полю. Я вкратце на ходу объяснял, что с большой вероятностью именно сегодня немцы сбросят груз для своих агентов. Свиридов оживился.

– Брать будем? Ох, и люблю я это дело – кровь разогнать.

– Груз перехватить надо, а агента взять по-тихому, без стрельбы.

– А если он отстреливаться начнет?

– Не исключено, но повторяю – желательно взять живым. Он нам рассказать о всей группе должен. Убитого не допросишь. Если я не ошибся, он один придет, в крайнем случае – вдвоем прибудут сюда. Им еще время нужно – собрать валежник, сложить на поле три костра треугольником. Для самолета это опознавательный знак.

– А если с грузом еще агентов сбросят?

– Будем по обстановке действовать. Для того чтобы агенту пути отхода отрезать, предлагаю разделиться: Николаю – туда, к опушке, а Андрею – левее, от дороги подальше.

– Что-то ты раскомандовался, я старше по званию и должности, – слегка обиделся капитан Свиридов.

– Полковник на сегодня передал бразды правления мне, – сказал я о приказании Сучкова. – Я перед ним отвечаю за исход операции.

Мои товарищи выбрали укромные места. Наверное, где-то недалеко протекал ручеек или болотце было, потому что к вечеру стали донимать комары. «Что-то поздновато для них», – подумал я и сразу забыл о неудобствах, потому как вдалеке появились две фигуры. «Эх, бинокль не взял», – пожалел я.

Люди приблизились, и стало ясно, что это мужчины, только лиц пока не разобрать.

Минут через пятнадцать они остановились на дороге, заспорили, потом двинулись к роще. Одного я узнал сразу – смазчик Сахно. Второй был мне незнаком. Наверное, еще один агент или пособник.

Мужики, не теряя времени, стали собирать валежник и складывать его в кучи. Одна куча оказалась недалеко от меня, вторая недалеко от места, где притаился Свиридов. А вот с третьей я прогадал. Должен бы Андрей догадаться, что ему переместиться надо. Треугольник получился, только одна из его вершин смотрела не туда, куда я предполагал.

Стемнело. Мужики расположились у рощицы. Было тихо. Изредка где-то очень далеко погромыхивало да зудели комары.

Часа через два высоко в небе послышался гул самолета. По звуку было понятно – немецкого. В войну на слух различали – свой или немецкий? – даже пацаны, жизнь заставила.

Мужики вскочили.

– Зажигай свой и беги ко второму! – крикнул Сахно.

Неизвестный мне агент помчался разжигать костер. На

конце поля взметнулось пламя. Сахно тут же чиркнул пару раз зажигалкой и поджег свой.

Самолет не пролетел мимо, а стал снижаться, описывая широкие круги.

Вскоре вспыхнул третий костер.

Когда самолет пролетал над нами, вверху раздался едва слышимый хлопок раскрывшегося парашюта, за ним – еще один. Я удивился – зачем им столько груза? Не унесут ведь в руках столько.

В роще было тихо и безветренно, а на высоте, вероятно, ветерок, потому что парашюты сносило.

Гу л самолета стал удаляться.

Первый парашют приземлился почти в центре поля. В неверном свете костров было видно, что это тюк, опоясанный брезентовым ремнем. Второй парашют несло на рощицу, где лежал я. Он опустился на дерево, и это явно был не груз, потому как со стороны парашюта донеслись матерные слова. Агент, и агент русский. Немец бы ругался на своем. Парашют белел на дереве, даже в темноте его было видно.

К этому парашюту со всех ног уже бежал Сахно, его топот я слышал. Подбежав к дереву и запыхавшись, он спросил:

– Ты жив?

– Вроде, только ободрался о ветки. Помоги спуститься.

Сахно полез на дерево. Момент удобный. Я подобрался

поближе, щелкнул затвором автомата.

– Обоим спуститься, только без шуток, стреляю сразу на поражение. Вы окружены.

Сам отошел в сторону. Если агента учили серьезно, он и на голос может выстрелить довольно точно. Стать трупом мне не хотелось.

Минуту висела тишина. Поразмыслив о своем положении, агенты почти одновременно сказали:

– Сдаемся.

Еще бы! На дереве отстреливаться от противника, которого не видно и численность которого неизвестна – безумие.

Сначала спустился Сахно. Я быстро его обыскал – оружия при нем не было. Выдернув из его брюк ремень, я повалил его на землю и связал руки сзади. Вязать мгновенно и прочно я научился еще в разведке.

– Парашютист, ну-ка, быстро спускайся!

– Не могу, в ветвях застрял.

– Что мне тебя – учить, что делать? Расщепляй ремни подвески, лезь по ветвям.

– Высоты боюсь, упаду.

– Вот я дам очередь, мертвым упадешь.

Вверху послышалось сопение, щелчок расстегиваемого замка. Зашуршали ветки, агент медленно начал спускаться. Потом послышался вскрик, чертыханье, ветки затрещали, и тело агента полетело вниз. Раздался глухой звук удара. Тело лежало неподвижно.

Никак разбился? Нет, агент дернулся и застонал.

Я подскочил, обшарил его, вытащил из кобуры на поясном ремне пистолет.

– Ты один? Еще другие есть?

– Нет. Нога!

Послышались приближающиеся голоса. Через поле к нам шли Свиридов с Никоновым. Они вели перед собой связанного человека.

– Петр, не стреляй, свои.

– Слышу, ломитесь, как стадо слонов на водопой.

– Чего тут у тебя?

– Любителя костры разводить взял, а с парашютистом пока не знаю чего – похоже, ногу сломал.

– Сейчас машину подгоним.

Андрей убежал за машиной. Вскоре послышался шум

двигателя, ночную темноту прорезал свет фар. Полуторка свернула с дороги на поле, и лучи фар высветили белое пятно парашюта и сброшенный груз. Послышался стук дверцы и тяжелый шлепок.

Свет фар приблизился к нам. Водитель подрулил, направив яркие лучи от фар на пространство под деревом. Из кабины вышел довольный Андрей, подошел к нам.

– Груз с парашютом в кузов закинул, – пояснил Андрей. При свете фар мы осмотрели ногу агента. Не повезло ему:

голень сломана, перелом открытый, брючина порвана, кости торчат, кровища.

Я снял с агента ремень и перетянул ногу ниже колена. Андрей перевязал его прямо поверх брюк своим индивидуальным пакетом. Потом водитель и Андрей перенесли покалеченного в кузов полуторки.

– Все, едем, – сказал Свиридов.

– Нет, парашют надо снять.

– На кой черт он тебе сдался?

– Его с дороги видно, разговоры разные пойдут.

Я полез на дерево. При свете фар все-таки было видно – куда лезть и какие ветки выдержат мой вес. Ухватился за подвеску, дернул раз, другой… Парашют немного сдвинулся с кроны дерева. Я дернул посильнее и чуть сам не свалился, потому что полотно соскользнуло с ветвей.

Я опустился ниже, дернул снова. Остатки парашюта зашелестели по веткам и плавно осели на землю большим белым пузырем. Парни живо подхватили его, скатали рулоном и забросили в кузов.

Спустился и я, только чудом не поранив и не выколов в темноте глаза.

Мы забрались в кузов.

Свиридов захлопнул дверь кабины:

– Давай, гони в отдел.

Водитель выжимал из полуторки все, на что она была способна, и нас трясло немилосердно.

Пятнадцать минут, и мы – в городе. Подкатили к отделу СМЕРШа. Выгрузили сброшенный с самолета тюк, Сахно и незнакомого напарника его отвели в камеру подвала. Андрей уехал с покалеченным диверсантом в госпиталь.

Несмотря на поздний час, Сучков ждал возвращения группы.

Я доложил полковнику о выброске груза и захваченном парашютисте.

– Где он – давай его сюда.

– В госпиталь Никонов его повез – приземлился неудачно, ногу сломал.

– Когда допросить его можно будет?

– Не могу сказать – я не врач. Андрей вернется, доложит.

– Тогда несите сюда «посылку», посмотрим.

Мы со Свиридовым занесли тюк из коридора в кабинет, расстегнули пряжки на ремнях. Добротно упаковали груз немцы!

Вскрыли брезентовый тюк. Тщательно упакованные, в нем лежали четыре батареи к рации, толстая пачка денег купюрами разного достоинства, несколько пачек документов.

Сучков сразу ими заинтересовался – положил на стол и стал просматривать. Мы же с капитаном продолжали вытаскивать из тюка его содержимое: два пистолета «вальтер-РР» и несколько пачек патронов к ним, несколько толовых шашек и отдельно – детонаторы и бикфордов шнур. Наверняка для диверсий на железной дороге. А в довершение всего уже со дна тюка извлекли башмаки – новые, 42-го размера. Я удивился – немцы что, уже и обувать агентов решили?

Сучков взял у меня из рук ботинок, повертел в руках, взял второй. К нашему изумлению, каблук повернулся в сторону, открыв небольшой тайничок.

– Вот для чего ботинки, поняли?

Мы со Свиридовым переглянулись. Раньше с такими хитростями мы не сталкивались.

К зданию отдела подъехала машина, и быстрым шагом в кабинет Сучкова вошел Андрей.

– Хирурги ногу агенту прооперировали, говорят – сложный перелом, – сообщил он полковнику.

– Кто с агентом остался?

– Никого, он сейчас под наркозом, хирурги сказали – только к утру отойдет.

Сучков покачал недовольно головой, взялся за телефон.

– Митрошкин, направь двух вооруженных людей в госпиталь, в хирургию. Там сегодня оперировали немецкого агента. Пусть потом в отдельную палату переведут, охрану поставь – одного у дверей, второго у окна.

Сучков положил трубку.

– Давайте сюда Сахно, послушаем, что скажет.

Сахно запираться не стал – да с такими уликами это бесполезно. Рассказал все: как прикончили двоих железнодо-

рожников, как забрали их документы и как легализовались в Конотопе, устроившись на работу.

– Группа состоит из шести человек, главного я – ну Христом Богом клянусь! – не знаю. Но должен знать радист.

– Федотов? – уточнил Сучков.

Сахно кивнул головой.

– А буфетчик в пивной?

– Он лишь связной, почтовый ящик.

– С тобой второго задержали, какова его роль в группе?

– Жаден до беспамятства, за деньги мать родную продаст. Его Федотов где-то подобрал, выполняет разовые работы – поднести, проследить. Все, естественно, за деньги.

– Кто из агентов действует в наших частях?

– Есть кто-то, в танковой армии служит. Я его мельком видел один раз, ходит в форме, на погонах – большая буква «Т» из полосок. Я погон не знаю, нас забрасывали, когда еще на петлицах кубики, шпалы да треугольники были. Он на связи с Федотовым.

«Ага, на солдатском жаргоне это – «старшинский молоток», – вспомнил я, – выходит «крот» – старшина! Уже проще будет искать».

Сучков продолжал допрос:

– Его настоящее имя?

– Кого?

– Да Федотова же!

– Степан.

– Это по документам.

– Его на самом деле так зовут, а фамилия – Коляда. Мы с ним в одном полку служили – в 41-м году. Вместе и в плен попали, ну а уж оттуда немцы в Винницу, в разведшколу направили. Забрасывались вместе. Нас сначала трое в группе было, при выброске один погиб. Потом уже главного прислали, он группой и руководит сейчас.

– Ну, должна же у вас какая-то связь с главным быть – на всякий случай.

– Есть, есть такая, – закивал головой Сахно. – Я в пивной буфетчику должен пустой коробок спичек отдать.

– А потом?

– Он сам меня найдет. Думаю – адрес мой он знает и в лицо меня видел. А меня не убьют? – спросил Сахно с дрожью в голосе.

– Ты же бывший боец Красной Армии, присягу перед товарищами давал, а пошел врагу служить! Если и вправду

раскаиваешься в предательстве Родины и будешь следствию помогать – суд учтет, дадут срок вместо вышки.

– Я со всем нашим удовольствием! – оживился Сахно. – Только жизнь сохраните. Я же не хотел, так вышло… – губы его задрожали.

Сучков позвонил, и задержанного увели.

– Что делать будем?

– Брать надо всех! – горячо заявил Свиридов.

– Всех – это кого?

– Буфетчика да Федотова этого – он же радист!

– А если он не расколется? Ведь главного группы и агента в танковой армии только он знает, – Сучков мучительно размышлял, ошибаться на финише операции нельзя.

– Главного может выманить Сахно, передав условный знак через буфетчика, – рассуждал Свиридов. – Или он, или Федотов агента сдадут. Наступление скоро, а эти гады сведения немцам продолжают передавать.

Сучков задумался, в кабинете повисла звенящая тишина.

– Значит, так, – прервал затянувшееся молчание полковник, – лейтенант Колесников, ты кондуктора Федотова-Коляду глубже всех проработал. И потому приказываю тебе немедленно задержать его и доставить в отдел – только по-тихому. Будешь в операции захвата старшим. Буфетчика пока не трогаем. Надо его использовать по полной программе. Капитан Свиридов, завтра берешь Сахно, чтобы передать буфетчику условный сигнал – пустую спичечную коробку. Немного активизируем диверсионную группу, пусть главный их засветится.

Мы вышли из отдела. Я назвал водителю адрес дома Федотова, точно зная, что он сегодня не работает. Мы залезли в кузов полуторки.

Вот и нужный нам Харьковский проезд. Я поглядывал на номера нечетной стороны. Не доезжая двух-трех домов до нужного нам дома номер 7, я хлопнул ладонью по кабине. Машина остановилась.

Я подошел к водителю:

– Приготовь оружие, если кто из дома выбегать будет – задержи.

И – к своим парням:

– Никонов, как во двор войдем, обойди дом с тыла – вдруг Федотов огородами уйти попытается. Мы со Свиридовым идем с переднего входа.

– А если во дворе собаки?

– Собак еще немцы всех перестреляли.

Я толкнул калитку – закрыта. Подпрыгнув, нащупал на обратной стороне щеколду, откинул. Вошли во двор. Андрей сразу метнулся вправо и вдоль стены скользнул к тыльной стороне дома.

Мы достали пистолеты, встали с обеих сторон входной двери. Я постучал. При захвате вооруженного противника оперативные работники не вставали напротив двери – столько уже людей погибло, когда противник начинал стрелять сквозь двери.

Хриплый спросонья голос спросил:

– Кто там?

Я ответил:

– Из вагонного депо, срочно на работу вызывают.

Щелкнула задвижка, дверь приоткрылась и выглянул

всклокоченный Федотов. Я дернул за край двери, ногу – в дверь, мы со Свиридовым мгновенно навалились с обеих сторон, повалили его на крыльцо и связали руки веревкой.

– Николай, присмотри за ним.

Держа оружие в руке, я заскочил в дом.

Пусто. Я знал из доклада Кирьянова, что Федотов проживает один, но ведь в доме могли находиться нежелательные гости.

Подогнав машину к калитке, мы разместили Федотова в кузов и запрыгнули сами.

– Давай в отдел.

Сучков нас ждал.

Я подтолкнул кондуктора в дверь.

– Хоть бы одеться дали, – буркнул он, оглядывая кабинет.

По-моему, он даже не удивился захвату и доставке в отдел.

Андрей встал у двери, демонстративно положив руку на кобуру.

– Садись, Федотов, или правильнее будет называть тебя Колядой?

Кондуктор вздрогнул.

– Говорить будешь сам или желаешь поупорствовать, в идейного врага поиграть?

Коляда открыл было рот для ответа, но тут взгляд его, дотоле перебегавший по нашим лицам, упал на горку вещей из тюка с грузом, сброшенного немцами. Он так и замер с открытым ртом, потом сглотнул слюну.

– Спрашивайте, чего уж теперь запираться.

– Начинай с Рауха.

Глаза агента расширились.

– Так вы и это знаете?

– Да, как и позывные TLM.

– Тогда какой мне смысл рассказывать? Все равно же к стенке поставите.

– Пожить еще хочешь?

– Кто же не хочет?

– Ты, Коляда, долго и много работал на врага. Это тяжкое преступление. Но я могу дать тебе шанс облегчить свое положение.

Глаза радиста вспыхнули надеждой. Он подался вперед на стуле, вскинул квадратный подбородок, впился взглядом в полковника, не смея дышать.

– Сейчас Красная Армия теснит немцев, гонит на запад. Но враг еще силен, и много наших бойцов и командиров погибнет, освобождая Родину. От тебя может зависеть, что жертв среди советских людей будет меньше. А погибнет людей меньше и победа будет ближе, если будешь работать на нас, как специалист по радиоделу, участвовать в радиоигре и передавать своим хозяевам то, что мы тебе скажем. Тем самым положение свое, как изменник Родины, облегчишь, да и советский суд учтет твое усердие. Думай, Коляда! Но сначала ты расскажешь все о своей работе на немецких хозяев.

– А-а-а, – тряхнул головой радист, – гори оно все синим огнем – жить хочу!

И Федотов, он же Коляда, начал рассказывать о событиях на фронте летом 1941 года, в которых ему довелось принимать участие, о пленении, о том, как немцы в лагере склонили его к измене Родине, и об учебе в немецкой разведшколе.

Оказалось – это его вторая заброска в наш тыл. Первая была еще летом 1942 года. Сдал он и руководителя группы. Действительно, позывной руководителя группы был «Раух». Более того – этот гад служил командиром взвода связи в пехотном полку. А поскольку связь на фронте была в основном телефонной, по крайней мере – на передовой, то он и переговоры и сообщения на линии ухитрялся прослушивать. Мало того – склонил к предательству Измайлова – старшину танкового полка, посулив за информацию о планах штаба немалые деньги и снабдив старшину чистыми документами.

Рассказывал Федотов-Коляда до утра, мы едва успевали за ним записывать. Он выдохся, когда уже солнце стало вставать.

– Все, начальники, не могу больше – устал. Отведите меня в камеру.

Задержанного увели.

– Ну что, офицеры, вижу, вижу – устали. Зато какое дело сделали! Агент Сахно схвачен, радист Коляда обезврежен, и, похоже, будет работать на нас, и без дураков – видели, как за жизнь цепляется! – мерил шагами кабинет довольный Сучков. – Вот отдохнет немного, и я его в радиоигру включу, пусть на нас поработает, немцам дезу скинет. Сахно выпускать к буфетчику уже не будем, пусть с пособником в камере посидит. Буфетчика мы здесь сами возьмем, а вам придется еще потрудиться. Берите машину и следуйте в расположение Второй танковой армии. Сначала возьмите в пехотном полку этого мерзавца лейтенанта – главного диверсионной группы, потом – старшину-танкиста танкового полка. Ориентировки у вас есть. Только сильно прошу, парни, – живьем! Холодный труп нам не нужен, он ничего не скажет.

Голова была чугунной, ноги свинцом налились, во всем теле чувствовалась усталость. Но железо надо ковать горячим – выбора не было. Я посмотрел на товарищей. Они тоже были не в лучшем состоянии после бессонной ночи, но старались держаться.

Мы вышли на улицу. На востоке занималась утренняя заря, обещая ясный день. Свежий ветерок придал бодрости. Мы забрались в полуторку, растормошили уснувшего водителя. Он поматерился сквозь зубы, и мы прекрасно понимали его чувства. Водитель потер ладонями лицо, помотал головой, прогоняя сон, и завел машину.

Выехав из города, мы улеглись прямо на парашюты, лежавшие до сих пор в кузове, и вырубились мертвецким сном. Я еще помнил, что был удивлен – как это парашютный шелк не успели еще растащить на подворотнички. Не иначе – проспали, дело ночью было.

Хоть и трясло немилосердно, удалось в дороге немного вздремнуть. Добрались до одной из дивизий 70-й армии, о которой говорил Коляда, уже к обеду. И сразу – в пехотный полк, к командиру. Предъявили удостоверения офицеров СМЕРШа.

Вконец усталый и замотанный полковник не сразу сообразил, что от него требовалось. Мы же хотели, чтобы лейтенанта – командира взвода связи – вызвали в штаб.

В любом полку вызов в штаб командира подразделения – дело обычное, не вызывающее подозрения. Полковник уя-

снил со второго раза, чего мы от него добиваемся, и связался по телефону со взводом связи.

– Скоро будет – тут пешком метров триста идти. Чего он хоть натворил? – спросил он у Свиридова.

Капитан не ответил на вопрос.

– Как он выглядит? – спросил я.

– Лейтенант, небольшого роста, чернявый.

– Как в комнату войдет, знак дайте, – сказал Свиридов.

– Какой?

– Да какой угодно – кашляните, например.

Мы встали за двери – так, чтобы лейтенант нас не увидел, когда войдет.

В дверь постучали.

– Войдите!

В комнату бывшего общежития вошел щуплый лейтенант с черными петлицами.

– Товарищ полковник, по вашему приказанию…

Полковник закашлялся.

Мы прыжком бросились на лейтенанта сзади и свалили его. Я бы его и один взял – мы сейчас только мешали друг другу.

У лейтенанта вытащили из кобуры оружие и связали ему руки. Я обыскал подозреваемого, достал документы, развернул служебное удостоверение. Не дай бог – накладка произойдет! Но взяли именно того, главного группы. По крайней мере, со слов Федотова.

Капитан Свиридов повернулся к оторопевшему полковнику:

– Мы забираем лейтенанта в отдел контрразведки Второй танковой армии для проведения следственных действий, согласно приказу полковника Сучкова.

Мы вывели лейтенанта из штаба, помогли ему подняться в кузов, уселись сами.

Я перегнулся через борт и приказал водителю:

– Теперь – в расположение Второй танковой армии!

– Так мы же мимо проезжали…

– Вези и не разговаривай!

Осталось в танковом полку найти и арестовать пособника главаря – старшину Измайлова.

Мы проехали КПП и въехали в расположение танкового полка, о котором говорил Коляда. Чтобы лейтенант не вздумал закричать и не вспугнул раньше времени старшину, мы заткнули ему рот кляпом.

Только захват танкиста прошел совсем не так, как мы предполагали…

Мы подъехали к штабу танкового полка. Андрей остался сторожить в полуторке связанного агента, а мы зашли к командиру – узнать, где можно найти старшину Измайлова.

Увидев наши удостоверения, полковник встал, выглянул в окно, повернулся к нам.

– Чего его искать? Сидит небось в каптерке своей. Он вещевым складом заведует. Я вам сейчас бойца дам, он покажет. А что случилось?

– Надо провести следственные действия, задать ряд вопросов, – уклончиво ответил капитан Свиридов.

Полковник понимающе кивнул.

Мы в сопровождении бойца направились к большому бревенчатому сараю. Широкая – метра полтора – дверь была распахнута. Боец показал рукой:

– Здесь хозяйство старшины Измайлова, – и отступил в сторонку, пропуская нас на склад.

Мы со Свиридовым шагнули в дверной проем. На складе было тесно: вдоль стен стояли стеллажи со сложенным стопками обмундированием – гимнастерками, комбинезонами, шлемами, брюками. Поодаль, почти в углу, стоял стол, за которым сидел и занимался бумагами старшина.

Увидев нас, он каким-то звериным чутьем понял – пришли за ним. Старшина выхватил из кобуры пистолет и, не целясь, от бедра, выстрелил. Рядом со мной раздался вскрик раненого Свиридова. Я вскинул пистолет, который держал наготове, и нажал на курок. Тяжелая парабеллумовская пуля ударила старшину в бок, но он успел выстрелить еще раз, перед тем как упасть.

Я подскочил к лежащему на боку старшине, ногой отбросил оружие подальше. На правом боку его расплывалось кровавое пятно. Он еще дышал, но я видел – не жилец.

Обернулся назад. Свиридов сидел на полу, зажимая правой рукой левую, из-под которой на пол обильно капала кровь. Рядом лежал боец, который сопровождал нас от штаба. Ему помощь уже была не нужна, застывшие глаза уставились в потолок.

– Тьфу, б…, просто снайпер какой-то, а не старшина из каптерки, – выругался Николай.

Я достал из кармана перевязочный пакет, поднял рукав гимнастерки капитана. Рана была сквозной. Перевязав руку, спросил Свиридова: – Что дальше делать будем?

– Обыщи сарай, может, что интересное найдешь.

Верно, труп ничего уже не скажет. Так может быть, записи

какие-то есть или другое что?

Я начал обшаривать полки. Стопа гимнастерок, в ней – ничего подозрительного; просмотрел брюки – пусто. В нательном белье, среди комбинезонов – тоже ничего интересного для нас.

В дверной проем влетел встревоженный командир полка.

– По какому поводу стрельба?

Со света он не сразу рассмотрел раненого и убитых, а увидев, задохнулся от возмущения.

– Вы что себе позволяете на территории полка? Зачем старшину Измайлова убили? А солдатик при чем?

– Уточняю, товарищ полковник, солдатика старшина ваш застрелил и товарища капитана ранил тоже он, – строго сказал я.

– Не может быть, я начальству вашему жаловаться буду, рапорт командующему подам о вашем самоуправстве!

Я в это время стал досматривать связки сапог, что лежали в углу, и из одной пары посыпались деньги. Увидев деньги, полковник замолчал, лицо его налилось кровью, побагровело.

– Это еще откуда?

– Как раз про деньги мы и хотели узнать у старшины. Он ваш полк немецким агентам продал. На диверсантов работал.

Полковник осел на табуретку, стоявшую у входа. Кровь от лица его отлила, он посерел. Его можно было понять. За то, что пригрел и не разглядел изменника, в лучшем случае можно было потерять звезды с погон или угодить в штрафбат, в худшем – десять лет без права переписки.

Полковник ясно понимал – репутация боевого командира танковой части под угрозой, честь офицера, которой он так дорожил, поддерживать будет теперь очень сложно и, скорее всего, пострадает его семья.

Я ему не сочувствовал, но прекрасно понимал – сам воевал. Одно дело, когда ранят или убьют на фронте и родным придет похоронка: «Ваш муж и отец геройски погиб…», и совсем другое – когда осужден трибуналом и сгинул в безвестности в бесчисленных сталинских лагерях.

Когда полковник пришел в себя и заговорил, я не узнал его голоса – осипший голос человека, который вмиг лишился настоящего – звания, должности, наград, уважения сослуживцев, и остался с зыбким будущим. И глаза… Только что, когда он ругался, казалось – они метали молнии, а теперь

выглядели потухшими, даже безжизненными. Они бесцельно блуждали по стеллажам, стопкам купюр на столе, окровавленному телу старшины на полу… Никогда раньше я не видел такой метаморфозы за столь короткое время.

Осмотрев стеллажи, я перешел к столу. Открыл ящик. В бумагах сразу не разобраться – отчеты, накладные, табели выдачи имущества.

Спертый воздух каптерки прорезал крик Николая:

– Не-ет!

И сразу ударил выстрел. Я дернулся, схватился за пистолет, обернулся. Полковник лежал на полу, из виска его толчками выплескивалась темная кровь, в правой руке был зажат табельный «ТТ». Застрелился! Нам только этого ЧП не хватало, теперь придется объяснительные писать. С виду – крепкий мужик был, а вот нервы не выдержали.

Я выгреб из стола все бумаги, свалил их в наволочку.

– Едем. Тебе, Николай, в госпиталь надо – пусть посмотрят. А мне к Сучкову – рапорт писать, видишь, как обернулось-то… Агента живьем не взяли, полковник при нас застрелился. Короче – оплошали мы. А все я виноват, поторопился. Можно же было старшину в штаб вызвать и там аккуратно взять.

Свиридов скривился:

– Ты еще поплачь, а потом, как полковник, застрелись! Чего запричитал, как баба! Прокололись, да! И за это спросят! Только не старуху беззащитную – вражеского агента убили! На фронте убил немца – герой, а у нас?

– Потому как служба у нас другая, Коля. Раз дело до стрельбы дошло, стало быть, мозгами мало работали. Стрельба – значит, плохо к операции подготовились.

Я помог Николаю встать, схватил наволочку с бумагами и, поддерживая капитана под локоть здоровой руки, направился к машине. Усадив Николая в кабину, забросил наволочку с бумагами в кузов.

У штаба толпились сбежавшиеся на шум стрельбы офицеры. Они настороженно поглядывали в нашу сторону. Оно и понятно – офицеров СМЕРШа в армии побаивались. Хотя иногда и было за что – расстрелы изменников и трусов перед строем не добавляли нам уважения. Сам я пока в таких акциях не участвовал, но сослуживцы рассказывали.

Я подошел к собравшимся офицерам и сказал:

– Мы, офицеры СМЕРШа, выполняли специальное задание. Кто у вас старший?

Вперед вышел средних лет майор. Я отозвал его в сторону. Он, хоть и старше по званию, пошел безропотно.

– Тут вот такое дело, майор. Ваш старшина Измайлов предателем оказался. При задержании он погиб в перестрелке, ранив нашего офицера и убив командира вашего полка и солдата. Закопайте этого мерзавца где-нибудь, как собаку – он не просто враг, он хуже. А полковника и солдата похороните, как героев – они погибли с оружием в руках.

У майора округлились глаза.

– Как погиб? Мы же с ним с сорок второго года вместе, он дважды в танке горел – и выжил!

– Ты это теперь своему старшине расскажи, – сказал я жестко, вернулся к машине и залез в кузов.

– Трогай.

– Чего там случилось? – спросил Андрей.

Я глазами показал на связанного лейтенанта – не хочу, мол, при нем говорить.

Всю дорогу я молчал. Гадко и противно было на душе, хотелось вымыться, как будто я вымазался в грязи. Из-за одного предателя погибли солдат и его командир. Как и когда воин перерождается в предателя? И почему такой деградации личности не видно со стороны? Ведь воевал, как все, переносил тяготы фронтовой жизни, делил последний кусок с товарищами, которых потом за деньги и продал?! Не понимаю я этого и, наверное, никогда не пойму.

А полковника жалко. Быстро просчитав последствия, он сам выбрал выход. Неправильный, но это его решение.

Мы приехали в Конотоп, и сразу – к госпиталю. Я повел Свиридова к зданию.

– Что ты меня, как девку, лапаешь? Я сам дойду.

Подошли ко входу. Николай остановился.

– Знаешь что, Петр, давай в рапорте напишем, что старшина тот полковника убил и солдата.

– Сам об этом же всю дорогу думал. Да я еще там, у штаба, майору сказал, что командир полка геройской смертью погиб от руки немецкого агента.

– Ну ты молоток, Колесников!

И мы поехали в отдел.

Сучков допросил этого лжелейтенанта. Оказалось – он агент, завербованный немцами еще в 1941 году и заброшенный к нам. Его позывной – Раух. Фактически мы накрыли всю группу. С радистом Колядой наш радиовзвод под руко-

водством полковника Сучкова еще два месяца водил немцев за нос, посылая дезинформацию.

А с нами – обошлось. Никого не наказали, но и не наградили. Обычная работа.

Сказал, как накаркал. Через пару недель после ликвидации диверсионной группы Рауха меня вызвал к себе полковник Сучков.

– Садись, Колесников! В Н-ском полку Второй танковой армии чрезвычайное происшествие. Ты не в курсе?

– Откуда?

– Ну, мало ли – слухи… Проявил трусость в бою командир танковой роты – покинул на танке поле боя, не поддержав атаку пехоты, а за ним ушли все танки роты. Старлей попал под трибунал, и его приговорили к расстрелу.

Я пока не понимал, каким краем это меня задевает, но от нехорошего предчувствия в животе появилось ощущение пустоты.

– Так вот, надо ехать в эту роту. Военно-полевой суд решение вынес, дело за исполнением.

Ах вот почему меня вызвали – проследить за расстрелом офицера-танкиста! Я едва не задохнулся от возмущения.

Я вскочил и вытянулся по стойке «смирно».

– Я разведчик, а не палач, товарищ полковник! Расстрельщиком быть не могу!

Сучков буквально взорвался. Таким я его не видел никогда.

– Ах ты, белоручка гребаная! Мы, значит, дерьмо, а он хочет незамаранным, чистеньким остаться!

Долго он бушевал – аж лицо побагровело и голос осип. Потом уселся за стол, отдышался, налил стакан воды из графина, залпом выпил.

– У тебя у самого руки в крови – вспомни, сколько немцев ты ими убил, и заметь – не издалека, не из винтовки, когда и глаз противника не видно, и как он хрипит в агонии, не слышно, а ножом.

– Так то в бою или в разведке. Там – кто кого. Я врагов убивал, что на нашу землю пришли.

– А он хуже врага. Он струсил, вслед за его танком и другие танки ушли, пехоту на поле боя без поддержки оставили. Это воинское преступление, и суд вынес приговор по закону.

– Может, тот старлей на батарею немецкую нарвался? Было бы лучше, если бы он танки в атаку вел и их немцы пожгли? Я сам танкист и знаю, как оно бывает.

– Ты гляди, какой адвокат у нас в СМЕРШе выискался! Поговори мне еще! За такие разговоры и за твой отказ тебя из органов выгнать надо, мягкотелость каленым железом выжигать. Передовая по тебе плачет, а то и штрафбат.

– Я готов.

Сучков обошел вокруг меня, оглядел со всех сторон, как вроде в первый раз видит.

– Колесников, ты, часом, не дурак?

– Так точно, дурак, товарищ полковник.

Я понимал, что меня уже понесло, но упрямо стоял на своем.

Полковник постучал себя по голове: соображай, мол, нашел, когда выказывать твердолобое упрямство.

– В общем, не хочу больше слышать такое! Ты кадровый офицер спецслужбы и помни об этом! Езжай в роту, там политрук набрал расстрельную команду. Проследи. Если не исполнят, тогда – сам. И рука дрогнуть не должна. Это приказ! Все, и, прежде всего, командиры и политработники должны видеть, что возмездие за подобные преступления неизбежно! Ты меня понял?

– Понял, товарищ полковник.

– И учти – если в роте будет еще одно ЧП, вроде неисполнения приказа, политруку несдобровать, тебе – тоже. Не пугаю, знаю уже – парень ты не из пугливых, предупреждаю просто.

Вон как все повернулось. Еще не так давно радовался я, что не приходилось своих расстреливать. Сейчас не 41-й год, когда бездумно расстреливали от рядовых до командующих армиями, списывая на них поражения и потери первых месяцев войны.

Однако я – не гражданское лицо, которому если что-то не нравится – написал заявление и хлопнул дверью. Я – в армии, да еще в таком подразделении, как контрразведка СМЕРШ. Отсюда убывают только по ранению или гибели.

Сев на трофейный мотоцикл с коляской, я поехал в полк. Стоял он километрах в тридцати от Конотопа.

Прибыв, я доложился командиру полка. Он зло глянул на меня и бросил:

– Садись! За исполнением наблюдать?

– Обязали.

Командир достал фляжку, две железные солдатские кружки, разлил по ним водку и выпил. Я последовал его примеру. Однако на душе было так муторно, что водкой не заглушить.

– Ты кто по воинской специальности? – спросил меня командир полка. От него уже изрядно пахло спиртным. Похоже, он и до моего приезда прикладывался к фляжке.

– Танкист.

– Тогда понять должен. Я с этим командиром роты полгода на передовой воюю. Совсем зеленым после училища пришел. Он – на взвод, я батальоном командовал. Смелый парень – опыта боевого набрался, два ордена Красной Звезды получил. Неделю назад разведка донесла – против нас немецкий танковый батальон выдвинулся, пятьсот второй. Cлышал о таком?

– Не доводилось.

– Конечно – откуда? СМЕРШ далеко от передовой. Так вот, батальон этот «Тиграми» укомплектован. Что им наши «тридцатьчетверки» могут сделать? Только если в упор стрелять. Вышли они в атаку, а навстречу – четыре «Тигра». Не стал Пелешко судьбу испытывать. Не увел бы роту – всех бы «Тигры» пожгли. Может, и обошлось бы тогда, да политрук наверх «телегу» написал. И видишь, как оно обернулось… Я надеялся – ну, звездочку снимут, в штрафбат пошлют – возвращаются же оттуда люди.

Командир полка плеснул себе водки в кружку и выпил ее одним глотком.

А я пытался представить тот, последний для старлея Пелешко, бой с «Тиграми». Действительно, командиру роты было чего опасаться. В армии после Курской дуги «Тигров» боялись. Броня толстая – только метров с трехсот-четырехсот пробить можно, да и то – если в борт или корму выстрелить. Но в здравом уме немцы борта подставлять не будут. И пушка калибра 88 мм очень сильна, пробивает лобовую броню Т-34 с 1,5–2 км. Против «Тигра» разве что КВ продержится за счет толстой лобовой брони, а пушка у него такая же, как и на Т-34, – 76 мм. Так что и средний и даже тяжелый наши танки серьезной угрозы для «Тигра» не представляли.

В душе я понимал опального командира танковой роты и сочувствовал ему. Боевые машины и людей он берег, а не струсил. Увы, только к самому концу войны наши военачальники научились ценить и беречь людей, не устилать их трупами дорогу на Берлин.

В комнату зашел майор, представился:

– Начальник штаба майор Тягачев. Готово уже, полк построен.

Полковник тяжко вздохнул, как будто его самого на казнь ведут, и вышел из комнаты. Я – за ним, не отставал.

В поле был выстроен в виде полукаре, иначе говоря – буквой «П», весь личный состав полка. Почти посередине стоял стол, за которым сидел, судя по красной звезде на рукаве, полковой политрук и судья военно-полевого суда – судя по петлицам.

Командир полка подошел и тяжело плюхнулся на стул. Политрук осуждающе покосился на него.

Двое конвоиров привели командира роты. Молодой парень в расстегнутой гимнастерке, без ремня и босиком.

Судья поднялся, зачитал приговор. Сердце мое сжалось от жалости.

Выстроили расстрельную команду – пять бойцов с винтовками.

– Я не трус! – прокричал старлей.

В его глазах было столько отчаяния, что я не выдержал, опустил голову.

Раздалась команда:

– Заряжай!

Щелкнули затворы винтовок.

– Прощайте!.. – крикнул танкист и поднял глаза к бездонному небу.

На поле стояла такая тишина, что даже негромкий его голос резанул сердце, леденя его неотвратимостью приближения бессмысленной смерти парня.

И тут случилось неожиданное. Весь полк, как по команде, исполнил поворот «кругом». Теперь судья и политрук видели лишь спины танкистов. Полк не хотел, просто отказывался смотреть, как расстреливают их товарища! Они не считали его трусом, а наказание – заслуженным. Танкисты показали таким образом, что они не согласны с решением суда, что они протестуют.

Зрелище было настолько необычное, что начальство на минуту утратило дар речи.

Политрук вскочил со стула, кашлянул и закричал:

– Кругом!

Строй развернулся. Раздалась команда:

– Готовсь!

Солдаты расстрельной команды вскинули винтовки к плечам.

Полк снова развернулся. Происходило нечто неординарное. Я о таком раньше даже не слышал.

Политрук махнул рукой, сержант крикнул:

– Пли!

Нестройно грохнули выстрелы. Старлей упал. Над полем повисла гробовая тишина.

Первым поднялся судья военно-полевого суда. Его лицо выражало крайнюю степень возмущения.

– Черт знает что в вашем полку творится, – бросил он и шмыгнул между батальонными коробками.

Полковник поднялся, обвел строй повлажневшими глазами. И увидел я в них не возмущение, а гордость за своих людей и боль за убитого старлея.

– Разойдись! – зычно крикнул он.

Мы направились к штабу. Я бы сразу уехал, но требовалось соблюсти некоторые формальности, подписать соответствующий акт. Он был уже готов, и все начальство расписалось – а теперь и я, как представитель СМЕРШа, поставил свою подпись.

Во рту было горько, как будто бы хины глотнул.

Полковник достал бутылку водки, разлил ее по кружкам, молча поднял свою и выпил. Я последовал его примеру. Политрук и судья отказались.

Выйдя во двор, я увидел, как танкисты, завернув тело убитого в танковый брезент, несут его к роще. Подумалось: «Наверняка похоронить по-человечески решили».

Я склонил голову. Прости меня, старлей Пелешко! Я-то верю, что ты не трус, но не в моих силах защитить твою честь от позора. И прощай…

Ногой толкнул кик-стартер, и мотор мягко зарокотал.

Ко мне подошел судья:

– Товарищ старший лейтенант! Вы не в Конотоп едете? Может, подвезете меня?

– Нам не по пути, – сквозь зубы процедил я. Не было бы свидетелей – я бы его сам, здесь и сейчас, шлепнул, и противно не было бы.

Ехал и думал: «Был бы расстрелянный виноват – полк бы себя так не вел. На передовой, где ежеминутно жизнью рискуют, люди сразу видны. И неважно, кем ты до войны был, пока тебя не призвали, – слесарем, учителем, трактористом или судовым механиком. Сослуживцы оценивали тебя по поступкам. Вынес раненого с поля боя, своей шкурой рискнул – каждый про себя отметит – надежный мужик. А ежели

выжидает в окопе, пока другие в атаку поднимутся, первые пули на себя примут, сразу становится ясно – дерьмо. И табачку на самокрутку не дадут, и сухарем последним не поделятся потом. Ну, есть у них сослуживец Иванов – так, пустое место. А к командиру роты полк отнесся не как к трусу – как к любимцу. И почему жизнь так несправедлива?»

После трагического события я был на некоторое время просто выбит из колеи.

– Ты чего такой, словно в воду опущенный? – спросил меня Свиридов. Он уже выписался из госпиталя после ранения и продолжал службу. Я рассказал ему о происшедшем случае.

– Да, слышал я об этом, в госпитале раненые рассказывали. Думал – врут, преувеличивают. Оказалось – правда.

Он помолчал.

– Да не переживай ты так, Петр! Знаешь, сколько людей на фронте каждый день, каждую минуту – вот прямо сейчас, пока мы с тобой разговариваем, – погибают? Да, нелепая случайность, может быть – даже ошибка, не разобрались как следует. Но ведь публичная экзекуция – для других наука.

– Думаешь, после расстрела старлея другие экипажи с воодушевлением в бой пойдут?

– Нет, я так не думаю, – но поостерегутся.

– Я думаю, вопрос в другом. Вот я бывший танкист, и мне виднее. Не соответствует наша техника на сегодняшний день танкам противника. У них «Пантеры», «Тигры», «Фердинанды» появились. А у нас? Как начали войну с «тридцатьчетверкой», так и продолжаем. Новые танки нужны – более защищенные, с мощной пушкой. Тогда танкисты «Тигров» и прочего зверинца бояться не будут, – вот в чем корень проблемы.

– В твоих словах усматриваю неверие в силу нашего оружия. Не знал бы тебя – назвал бы паникером. Считай, что я сказанного тобой не слышал, и не вздумай это еще кому-нибудь сказать. Иначе сам кончишь, как этот старлей.

– Если каждый о недостатках и упущениях молчать будет, что получится? По-моему, в сорок первом мы нечто подобное уже проходили: «Германия – наш друг… пакт о ненападении… а случись чего – закидаем шапками и будем воевать на чужой территории…» Два года уже воюем, кровью захлебнулись, а свою землю еще не очистили.

– Молчи. Еще слово – и я рапорт напишу.

Я замолчал. Но должны же наши военачальники, кон-

структоры оружия принять меры и новую технику войскам дать, чтобы хоть паритет восстановить. Да, появилась в конце августа самоходка СУ-85 с 85-миллиметровой пушкой. Мощная пушка, но самоходка – не танк.

Забегая вперед, скажу, что только в декабре 43-го года на фронте появились тяжелые танки ИС-122, позже переименованные в ИС-2 с действительно мощной 122-миллиметровой пушкой, способные противостоять «тигру». Но и их было мало. А модификация самого массового танка Красной Армии Т-34–85 с 85-миллиметровой пушкой появилась лишь в январе 1944 года. Он был хорош против «пантер» и Т-IV последних выпусков, но не представлял серьезной угрозы для «тигра».

Вообще в танковых армиях в начале войны самоходок с обеих сторон почти не было – не считались они тогда действенным оружием. Первыми спохватились немцы, выпустив на базе легких или трофейных танков самоходки. Потом появились неплохие «Хетцер», «Насхорн», тяжелый «Фердинанд» на шасси «тигра». На полях сражений они показали себя очень неплохо. А главное, они были дешевы в производстве, что немаловажно в условиях войны, когда не хватало квалифицированных рабочих, материалов, ресурсов.

Командование Красной Армии решило не отставать. После обсуждений этого вопроса на самом верхнем уровне Наркомат дал-таки задание танковым КБ. Те доработали конструкцию и запустили в производство самоходку СУ-76 на базе легких трофейных танков. Потом уже, в середине войны, пошли более мощные самоходные установки – СУ-85, СУ-100 и другие. И отношение в руководстве нашей армии и вермахта к применению самоходок в войсках было разное. Немцы числили экипажи самоходок танкистами, наши причисляли самоходные орудия к артиллерии.

Направление главных ударов Центрального фронта все больше смещалось на север, к Белоруссии. Зарядили осенние дожди, стало прохладно. А местность в Белоруссии и без дождей болотистая – танки на марше вязли, не то что машины.

В конце октября 43-го года Центральный фронт был переименован в Белорусский. Глядя на карту, бойцы одобрительно кивали головами:

– Наш фронт как раз напротив Берлина, логова ихнего. Стало быть, нам его и брать.

Оперативная обстановка здесь была непростая. Националистов, настроенных враждебно к Советской власти, в Бе-

лоруссии хватало. До повстанческой армии, как на Украине, дело не дошло, но банды по лесам бродили. Они грабили и убивали местных жителей, а коли по силам было, так обстреливали машины воинские и военнослужащих убивали. Многие отдельные воинские формирования, вроде технических, вспомогательных служб, к примеру – взводы связи, были немногочисленны по составу и располагались обособленно. Они зачастую и становились легкой добычей вконец обнаглевших бандитов.

Среди них встречались и предатели, служившие под немцами старостами или полицейскими в период оккупации. Но были и разведгруппы из числа завербованных и специально обученных наших граждан. Недобитые и отставшие от своих частей немцы тоже не добавляли спокойствия НКВД, милиции и СМЕРШу.

Каждое утро на «летучке» полковник Сучков информировал нас о новых убийствах, нападениях на военных, а то и фактах диверсий. Оружия не было только у ленивых. Оно было доступно – на местах боев можно было собрать целый арсенал, начиная от пистолетов и заканчивая пушками. Кто-то держал его для самообороны – ведь милиция была малочисленна и находилась преимущественно в городах. А если учитывать, что с телефонной связью и до войны было неважно, то сейчас и вовсе рассчитывать на то, что дозвонишься до города, не приходилось.

Часто мы не успевали реагировать на бандитские вылазки, потому что узнавали о них с опозданием – на следующий день, а то и позже. Тем не менее в освобожденных селах и деревнях восстанавливались сельсоветы, начинали работать школы.

С целью бросить тень на Красную Армию бандиты иногда надевали нашу форму и устраивали показательные казни. Селяне боялись и остерегались всех – и бандитов, и нашей армии. Поди разбери – бандиты глумятся и бесчинствуют или военнослужащие. Документов ведь не спросишь, в ответ можно и пулю в лоб схлопотать.

На фронте шли тяжелые, кровопролитные бои. Немцы уперлись, наши пытались прорвать оборону. На долгие девять месяцев передовая замерла на линии Невель – Богачев, у реки Припять. Восточная Белоруссия была освобождена полностью. Еще в конце сентября нашими войсками были освобождены Комарин, Хотимск, Кричев, Мстиславль, Дребин, Чериков. Красная Армия вышла к реке с ласковым названием Проня.

Продвижение вперед давалось нелегко. Наши дивизии были измотаны и обескровлены. При штатной численности девять тысяч человек порой в дивизиях едва набиралось по три. Например, в 159-й стрелковой дивизии с приданной ей 61-й отдельной штрафной ротой в бою у деревни Боброво было потеряно семьдесят процентов личного состава. В батальонах не осталось ни одного командира.

Наш отдел СМЕРШа тогда находился в городке Краснополье, в тридцати километрах от передовой. Выматывались мы сильно – в полосу ответственности отдела попадала территория длиной около пятидесяти километров и глубиной около ста. Сотрудников и так немного, да еще часть в госпиталях на излечении находилась.

В Белоруссии и на Украине жизнь «чистильщика» – так называли «оперов» – была недолгой, текучесть высока. Не увольнялись, не переводились в штабы, а выбывали по ранению или гибели.

Нашей группе везло, так втроем мы и продолжали служить, а в других – все больше неопытный молодняк. Парни были хорошие, крепкие, но только одной выносливости мало. Боевой опыт ничем не заменишь.

Вражеская агентура тоже не стояла на месте. В 43-м году качество подготовки немецких агентов сильно возросло – как и количество групп, забрасываемых в наш тыл. И не какие-то опустившиеся до разбоя бандиты, а основательно подготовленные спецы по диверсионно-подрывной работе. На техническое оснащение учебных баз немецкое командование не скупилось. За каждой разведшколой стояла вся мощь Германии – с деньгами, оружием на выбор. Руководили подготовкой опытные офицеры-инструкторы.

И всему этому сонмищу диверсантов, шпионов, бандитов, мародеров, уголовников, которым Советская власть поперек горла была, приходилось противостоять работникам НКВД и госбезопасности, войсковой контрразведке и возрождающимся советским органам правопорядка. Людей опытных, смелых, а главное – головастых не хватало не только в СМЕРШе. В селах и городах в милицию набирали бывших партизан, фронтовиков. А у них кроме умения стрелять – никакой специальной подготовки. К сожалению, о таких азах оперативной работы, как сохранение улик на месте преступления и поиск свидетелей, у них было довольно смутное представление.

И даже таких, неопытных, милиционеров было крайне

мало. Жаловался мне новоявленный милиционер в одном селе после очередного налета:

– А чего я могу сделать? Вот вчера вечером банда в село ворвалась. Пять человек, и у всех автоматы. А я один и при «нагане». Только себя и могу защитить.

А сверху требовали – прочесывать леса, истреблять разведгруппы и бандитов. А чем прикажете их истреблять, какими силами? Все более-менее боеспособные офицеры в действующей армии, на передовой воевали. Батальон бы пехотный сюда или роту, на худой конец. Окружить лес да прочесать со всем тщанием, а потом за другой участок взяться. Только у нас сил таких не было.

На днях в деревню одну ездили, там ночью семью учителя вырезали. Хоть и были свидетели, но все как воды в рот набрали. И их понять можно. Мы уедем, а бандиты из леса вновь заявятся. Боятся люди, ни нам, ни власти не верят. Действенная власть – это сила в первую очередь, это способность защитить население от бесчинства бандитов. А с этим у нас пока дело обстояло плохо, мы не могли гарантировать людям спокойную жизнь и безопасность.

Выпал первый снежок, тыловые службы зашевелились, в массовом порядке бойцам выдавались шинели вместо телогреек. Телогрейка, или ватник, для войны в окопах удобна, в ногах не путается, бежать в ней легко, из траншеи в атаку выбираться; но – коротковата. А у немцев шинели уже месяц как раздали. Плохие у них шинелишки, тонкие, тепло не держат. Это еще морозы не ударили. Через месяц затрещат так, что деревья лопаться будут, вот тогда всем туго придется. Русский мужик привыкший, прохладновато – но на то она и зима. А у немцев помороженных больше, чем раненых.

А немец сейчас уже не тот пошел, что в 41-м. Начинали войну откормленные амбалы с блеском в глазах, чувством превосходства арийской расы и верой в гений фюрера и скорую победу. Сейчас солдаты немецкие похлипче пошли – сказывалась скудная еда, особенно в тылу. А после разгрома немцев под Москвой, Сталинградом и Курском и блеск в глазах пропал, и вера в победу и фюрера пошатнулась.

На утренней «оперативке» полковник Сучков был раздражен, если не сказать – зол.

– Совсем мышей ловить перестали! В сводках почти каждый день грабежи, убийства. Банды бесчинствуют. Население запугано, ропщет на власть. Дошло до того, что даже высказываться начинают – под немцами будто бы спокойнее жи-

лось. Докатились! – метал полковник громы и молнии. – Так не пойдет, товарищи офицеры!

В конце совещания полковник распределил все группы по селам.

– Объехать, поговорить с председателями сельсоветов, милиционерами, – распорядился Сучков. – Банды не просто за продуктами в села приходят. Убивают активистов по наводке. Стало быть, в селах и деревнях пособники бандитские есть. Плохо работаете, раз не выявили до сих пор помощников бандитов!

Нам досталось ехать в село Киреево.

На выезды мы всегда автоматы брали – личным оружием, вроде пистолетов, не обойдешься.

Забрались в полуторку и поехали. Дороги грунтовые развезло. Кое-где толкать машину пришлось, хотя проходимость у полуторки неплохая, даром что не вездеход.

В Киреево обошли, можно сказать – носами перерыли, всю деревню, с людьми поговорили. Посторонних в деревне не было, хотя видели селяне в лесу на днях пришлых и с оружием. Договорились с председателем, что, если нападение будет, пошлет кого-нибудь в соседнее село – там телефон есть.

Часа в четыре пополудни в обратный путь собрались. Только отъехали от села немного, как машина остановилась. В заднее стекло кабины громко стукнул Свиридов. Что там еще случилось?

Я выглянул за борт: мама моя, поперек дороги немцы стоят! Да много, чуть поболее взвода – человек тридцать пять. Мы-то все больше по сторонам смотрели, как бы засаду не прозевать.

Ну думаю – хана! Нас трое, да водитель с карабином. Но на него надежды мало. Пока с карабином этим из кабины выберется, немцы из него решето сделают.

Свиридов крикнул:

– К бою! – Выпрыгнул с автоматом из кабины и – к деревьям.

Я с пояса гранату отстегнул, на дорогу спрыгнул и прыжком за ствол дерева встал. За мной и Андрей позицию для обороны занял. Ждем, что дальше будет.

Но немцы не стреляли, а, опустив автоматы стволами вниз, смотрели то на нас, то на своего старшего, с нашивками на рукаве.

Вперед вышел фельдфебель. Он поднял руку:

– Камрадэн! Нихьт шисэн! – И пошел к нашей машине.

Мы вышли из-за деревьев и, держа оружие наготове, подошли к полуторке.

Откуда они тут взялись? Пока он подходил к нам, я присматривался к фрицам. Нет, это не регулярная часть, скорее всего – остатки разбитых частей. Лица исхудавшие, обросшие щетиной – не брились давно, одеты не по сезону, еще в летних курточках, хотя вермахт уже давно на шинели перешел. Обратил внимание, что и форма у немцев разная: большинство в серых пехотных мундирах, но на двоих виднелась черная танкистская, у одного петлицы голубые – аэродромная обслуга, даже артиллерист затесался с красным кантом на погонах.

Мы переглянулись.

– Сброд из разбитых частей, – сказал Свиридов. Он тоже успел оценить и проанализировать униформу немцев.

Меж тем фельдфебель подошел к машине, поднял руки и сказал:

– Дас зинт майнэ зольдатен – сдаваться!

Вот оно что! Сдаваться собрались! Намерзлись, оголодали, решили свою войну заканчивать. Обросшие все, судя по щетине – не брились недели две-три. Ненадолго же их хватило в восточном походе.

От сердца отлегло – поживем еще!

Свиридов показал рукой на кузов машины:

– Машиненпистоле – ком. – Автоматы, стало быть, сюда. – Фэрштеэн зи михь?

– Йа, натюрлихь, – закивал головой фельдфебель и махнул рукой солдатам: – Шнель!

Потянулись немцы к машине, сложили оружие в кузов. Стоят, ждут своей участи.

Мы с Андреем смотрим на Свиридова, он – на нас. И каждый про себя думает об одном и том же – что теперь с ними делать? Пешими их гнать – долго, в кузов все не поместятся. И оружие их в кузове весь угол заняло.

– Вот что, Николай, – предложил я. – Давай магазины с патронами сложим к тебе поближе – в кабину. Мы с Андреем на подножки встанем, а их – в кузов. Стоя уместятся, и потихоньку поедем.

Так и сделали. Магазины от автоматов отщелкнули и с подсумками в кабину сбросили. Что автомат без патронов – железяка!

Николай в кабину уселся, немцам рукой махнул – давай-

те, мол, транспорт подан! Фельдфебель гаркнул команду, и немцы полезли в кузов.

– Товарищ капитан! Куда их столько? Подвеску сломаем, – взмолился водитель.

– А ты – потихоньку. Не бросать же их здесь, уж если сдались.

Немцы встали в кузове и держатся друг за друга, чтобы через низкие борта не выпасть. Вот ведь интересный народ: уже в плен попали, а команды фельдфебеля четко исполняют – привыкли к дисциплине.

Машина дернулась, двигатель надрывно завыл и заглох. Потом уж потихоньку, на первой да второй передачах, поползли.

Я назад с подножки оборачивался – не замышляют ли чего, не выпадают ли из кузова?

Пленные тихо разговаривали меж собой, замолкая на ухабах, чтоб языки ненароком не прикусить. Еще недавно хмурые лица немцев начали разглаживаться, светлеть, однако напряжение сохранялось. Кто их знает, этих русских – страшилок про них много разных ходит. Расстреляют еще в плену.

Впереди послышались приглушенные выстрелы. Мы насторожились – что бы это могло быть?

Если это еще один немецкий отряд с оружием пробивается и мы не избежим столкновения, «наши» немцы могут к ним присоединиться. Вообще-то в немецкой армии категорического запрета на сдачу в плен не было, но – не без боя! Сдавшиеся без сопротивления немецкие солдаты подлежали суровому наказанию впоследствии, а их семьи подвергались репрессиям. И немцы это знали. Поэтому из кузова они тоже тревожно вглядывались в чащу леса, откуда долетали выстрелы.

Мы выехали из леса. Дальше дорога поднималась на небольшой пригорок, на котором виднелась деревушка о двух десятках изб. Мы ее утром проезжали. Выстрелы слышались оттуда.

– Стой! – скомандовал Свиридов.

Свои в деревне стрелять не будут, стало быть, мародеры грабят или бандиты орудуют. Надо деревню зачищать, а у нас в кузове взвод немцев. Как они себя поведут? Не ударят ли в спину? Не окажемся ли мы между молотом и наковальней? А если там тоже немцы из таких же разбитых частей, с помощью автоматов продовольствие явились добывать?

Но деваться было некуда. Свиридов выпрыгнул из машины.

– За мной!

Мы щелкнули затворами автоматов.

– А ты чего сидишь? – посмотрел на водителя капитан. – Бери карабин и – с нами!

– Так немцы в машине…

– Если и убегут, то недалеко. Навоевались!

Короткими перебежками мы побежали к деревне. Нас заметили – из-за крайней избы раздалась автоматная очередь. Рядом взметнулись фонтанчики земли.

– Давай в деревню, я отсюда прикрою, – крикнул Свиридов.

И дал длинную – в полмагазина – очередь по углу избы, аж щепки от бревен полетели. Огонь невидимого пока врага смолк.

Я рванул к ближайшей избе и, через пролом в заборе, кинулся за избу. Внезапно ощутил, как сзади кто-то пыхтел. Я резко обернулся, направил автомат. Да это Андрей! Я едва успел палец со спускового крючка снять, не то быть беде.

– Ты бы хоть шумнул издалека.

– Что ты, как лось, ломанулся? Я отстал чуток.

В конце единственной улицы мелькнула фигура с винтовкой в руке. Я успел дать очередь, человек упал.

– В цивильном убитый-то, – заметил Андрей.

Уже легче, значит – бандит, не немец.

Впереди по улице, через две избы от нас, застучали сразу два автомата. «Немецкие» – на слух определил я. Показал рукой Андрею вправо, сам слева избу обходить стал. Только за угол высунулся, очередь совсем рядом прошла, бревно изодрала. Среагировал мгновенно – упал на землю и отполз дальше за угол. Очередь-то сзади была. Значит, их не меньше троих – двое впереди, один сзади. Может, и несколько, но автомат сзади стрелял один.

Ударил «ППШ» – молодец Свиридов, огнем поддержал.

И вдруг неожиданно, совсем рядом, за деревней раздался массированный огонь из автоматов. Много автоматов, причем немецких. В ловушку попали?

Я подполз к углу избы – понять, что происходит.

Твою мать! Кузов нашей машины пустой, немцы оружие свое разобрали и густой цепью к деревне приближаются – они уже совсем рядом. Стреляют экономно: прижмут приклад к плечу, дадут очередь и дальше идут. Что за ерунда? В кого они стреляют?

За избой, совсем рядом, ударил «ППШ». Андрей стреляет.

Я метнулся вдоль стены к углу избы и выглянул на улицу.

А немцы уже по ней идут, впереди перед собой мужика толкают. Вскинул я автомат, хотел очередь дать, но знакомый уже фельдфебель руку правую вскинул:

– Нихьт шисэн!

Сумасшедший дом! А немцы рядом уже.

Фельдфебель заметил меня, рукой машет. Высунулся я из-за стены, сам напряжен, как струна, автомат перед собой держу – палец на спусковом крючке.

– Бандиты капут! Вир зинт – помогайт пуф-пуф!

А немцы перебегают от избы к избе, прячутся умело за заборами или колодцами, стрельбу прицельную ведут. И фельдфебель с ними. Мимо меня прошли.

Снова застрекотал автомат Андрея.

Я бросился вперед и, прижимаясь к избам, крикнул:

– Андрей, не стреляй!

Выстрелы смолкли. Обошел я избу: двое убитых – оба в телогрейках, сапогах, шапках – в гражданском. Автоматы рядом немецкие валяются.

Андрей вышел из-за сарая.

– Ты не поверишь – это немцы их…

– Поверю, сам видел.

Подошел Свиридов с водителем.

– Чего тут у вас?

– Да вот бандиты, видно, пограбить решили, а тут мы. Немцы помочь решили, разобрали свое оружие и с тыла зашли, представляешь?

– Ни хрена себе!

Подобрали мы автоматы бандитские, вышли из-за заборчика низенького, а немцы на улице кучкой стоят. Увидел нас фельдфебель, гаркнул команду. Выстроились все в две шеренги, как на плацу.

Я видел, что Свиридов опешил слегка. Немцы – враги, а огнем поддержали. Не благодарность же им теперь объявлять? Да и не поймут небось.

– Вольно, вольно! – бросил Свиридов, махнув рукой.

Чем удобно в армии – командой можно скрыть любое

чувство. Фельдфебель нутром старого служаки команду понял, продублировал ее по-немецки.

Мы прошли по домам – проверить, не затаился ли кто из бандитов.

Жители села по сараюшкам и подвалам от перестрелки попрятались.

Мы шли по дворам и громко выкрикивали:

– Хозяева! Выходите! Бандиты уничтожены!

Слава богу, жители все целы остались, напуганы только очень были. Поднявшись из подвалов и покинув укрытия, селяне собирались на единственной улице, недоуменно поглядывая то на нас, то на улыбающихся немцев. Неужто мир перевернулся?

Пришлось Свиридову разъяснить ситуацию.

– Мы работники госбезопасности, вместе с органами Советской власти обеспечиваем порядок в районе. А немцы эти помогли нам очистить ваше село от бандитского элемента. Не бойтесь, они осознали, в какую авантюру втянул их Гитлер, и проявили сознательность, отказавшись воевать против Красной Армии.

Удивлению и радости сельчан не было предела. Нам даже удалось купить два круглых каравая ржаного деревенского хлеба. Надо же хоть хлеба немцам дать! Отдали фельдфебелю. Думаю, если бы не он, так бы и сидели немцы в кузове. А приказам подчиняться они привыкли беспрекословно.

Немцы хлеб быстро съели, запили колодезной водой.

– К машине! – скомандовал Свиридов.

Фельдфебель отдал команду, солдаты построились и так,

строем, пошли к машине. Сами магазины от автоматов поотстегивали, в кабину сложили, залезли в кузов. Нам оставалось только поражаться. Ничего не скажешь – педантичная нация, где взял – туда и обратно положил.

Уже в сумерках мы въехали в Краснополье, и сразу – к отделу. Часовой у входа не разобрался что к чему и заорал истошно:

– Немцы!

На крик его начальник караула из караульного помещения в торце здания выскочил:

– Взвод, в ружье! – Бойцы отделения охраны, похватав оружие, выбежали на улицу. Из штаба начали выскакивать офицеры. Хорошо, нас увидели, перестрелки не случилось.

На шум Сучков вышел, пистолет в руке держит. Заметив нас, от удивления замер. Картина маслом – приплыли! Кузов оперативной машины полон немцев с автоматами, и перед машиной мы стоим.

Чувствую – полковник понять ничего не может и выжидательно на Свиридова смотрит. Я толкнул капитана в бок.

Свиридов шагнул вперед и доложил:

– Прибыли с задания. По дороге немцев встретили, они в плен сдались – сами. В соседней деревне на бандитов на-

ткнулись, так немцы помогли их уничтожить. Потерь в группе нет, среди местных жителей жертв также нет.

Сколько Сучкова знаю, в первый раз увидел, насколько он удивлен. Брови полезли вверх, глаза расширились. Однако Сучков быстро взял себя в руки, принял невозмутимый вид.

– Начальник караула – отбой тревоге! А вы чего встали? – повернулся он к офицерам. – Живых немцев не видели?

Офицеры мгновенно испарились. Дальше от глаз начальства – меньше проблем.

То, что проблемы будут, никто из нас не сомневался. Куда девать пленных, да еще на ночь глядя? В Краснополье лагеря для военнопленных не было. Самый ближний – в Савиничах, а это еще три десятка километров трястись по грунтовке, да и вечер уже.

– Свиридов, пленные твои? Вот и доставляй их сам в лагерь. А почему они до сих пор с оружием? Непорядок! Изъять!

Свиридов козырнул. Повернувшись к фельдфебелю, сверкнул глазами, указав на автоматы, да тот и сам все быстро уразумел. Немцы под руководством того же фельдфебеля быстро сложили оружие на крыльце отдела. У них оказались не только автоматы, но еще три пистолета, парочка гранат и несколько штык-ножей.

А нашей группе деваться некуда. Мы снова встали на подножки полуторки и повезли немцев в Савиничи. К ночи морозец на усиление пошел, а немцы на ветру в легких курточках. Пока мы их довезли, они посинели от холода.

Сдали их охране лагеря под расписку – у самих руки от мороза свело. Попробуй подержаться за голое железо крыши кабины и крыльев на ходу, под напором холодного воздуха!

Пока офицеры охранения лагеря определяли немцев по баракам, мы перед обратной дорогой отогрелись в караульном помещении. А тех и подгонять не надо, сами в тепло рвались. Кончилась для них война, повезло, можно сказать. Только все ли домой живыми вернутся? Сколько их умерло от болезней, жестоких морозов, на тяжелых работах в тылу? НКВД, в чьем ведении находились все лагеря, и своих, советских, не особенно-то щадило, для них люди были мусором, лагерной пылью на сапогах, и жизнь человеческая не стоила ничего – даже ломаного гроша.

Другой нонсенс – лучшие люди – вчерашние труженики, патриоты на передовой в окопах сидели, а уголовная шваль на нарах в тепле отлеживалась. «Авторитеты» ели чужие пайки, в то время как их норму выполняли другие зэки.

Здесь бы на интеллигенцию опереться как на носитель культурных и нравственных ценностей народа. Да вот интеллигенция в сталинские времена по определению была прослойкой гнилой, элементом, чуждым классовым интересам рабочих и крестьян. Вот и относились к ним соответственно – одним профессором или ученым больше, одним меньше – какая беда? Такая вот идеология была.

Мы слегка отогрелись и набились в кабину вчетвером, хотя там места было только для двоих.

По приезде в отдел пошли писать рапорта. Почитал Сучков нашу писанину, обвел нас глазами, хмыкнул и бумаги в сейф спрятал.

– Пусть полежат. Если им сейчас ход дать, начальство подумает – спятил. Совместная с врагом оперативная операция! Это ж надо такое допустить! Не так поймут эту вашу боевую фройндшафт! – Он строго посмотрел на нас, но озорные чертики в глазах выдали в нем собственную удаль. – Полный грузовик вооруженных немцев! Спасибо хоть миномет к отделу не притащили. Своими глазами не видел бы – не поверил. А вообще – молодцы хлопчики! Ну, отдыхайте!

История имела продолжение. Каким-то образом фронтовые газетчики прознали, что трое «смершевцев» немцев пленили. Слухи оказались перевранными и преувеличенными. Нам приписали чуть ли не роту пленных. Приехал корреспондент фронтовой газеты. Сначала Сучкова пытал, а потом и за нас взялся. Сфотографировал даже. Вскоре заметка в газете появилась с броским названием. Только фото не опубликовали, а заметку мы сами читали.

Посмеивались офицеры СМЕРШа из отдела – они-то ведь знали, что и как произошло.

На второй день после того, как заметка вышла, вошли мы в столовую, а нам офицеры из-за столов кричат:

– Пригнитесь, а то нимбами за притолоку зацепитесь!

Свиридов хотел было огрызнуться – чего зубоскалите,

черти, – да махнул рукой.

Но и вышестоящее начальство газеты читало. Неожиданно для себя мы получили очередные звания. Мы с Андреем капитанами стали, а Николаю присвоили звание майора. Нас повысили и в должности: я стал старшим группы, в подчинение мне дали двух молодых лейтенантов, еще не нюхавших пороха. Андрей тоже стал старшим группы, а Николай – и вовсе заместителем начальника третьего отдела фронтового СМЕРШа. Вот что значит заметка в газете, вовремя прочитанная начальством. Сам же я считал, что ничего героическо-

го не совершил – обычная работа. Бандитов уничтожили, а что немцы в плен сдались – то уже не наша заслуга. Если бы армия наша в наступление не пошла да полки и дивизии гитлеровские не разбила, никаких пленных не было бы.

Теперь мне предстояло работать с двумя молодыми лейтенантами. Одного лейтенанта звали Виктор Тонус, другого – Алексей Фролов. Оба были направлены в СМЕРШ сразу после училища, вернее – краткосрочных офицерских курсов.

Когда Сучков вызвал меня в отдел, представил лейтенантам как старшего группы и дал вводную об особенностях службы в СМЕРШе, они с трудом подавили разочарование. Как же – думали, на фронт направят, бить врага в открытом бою, а тут враг скрытый, его еще обнаружить надо, выявить оперативной работой. Сложно, непонятно, непривычно.

Я смотрел на приунывшие лица лейтенантов и улыбался: такие же эмоции поначалу владели и нами в первые дни службы в СМЕРШе. Тогда, под Ельцом, нашу опергруппу – Свиридова, Никонова и меня – отрядили вести банальную проверку документов на КПП. С досады Николай и Андрей подумывали о том, чтобы рапорт подать о переводе в действующую часть…

Вроде недавно это было, а уже более полугода прошло. На войне люди взрослеют быстро. Смерть рядом ходит: только что курил вместе с сослуживцем, а через минуту он уже наповал убит шальной пулей.

Тут зазвонил телефон. Сучков снял трубку и стал быстро записывать что-то на бумаге.

– Дежурный! Капитана Никонова ко мне – срочно!

Схватился за трубку аппарата:

– Николай Иванович, да, я. Группу прикрытия для моих выслать можешь? Жду!

Полковник поднялся. Мы поняли, что аудиенция закончилась.

Лейтенанты враз уразумели: все сомнения и колебания – в прошлом. Теперь они – часть противодиверсионной службы СМЕРШ.

Я с молодыми лейтенантами перебрался квартировать в другой дом. Так для службы удобнее: спим вместе, случись тревога – искать никого не надо.

Служба СМЕРШ на ходу приобретала драгоценный опыт оперативной работы, заявляя о себе как о важной составляющей РККА. Эффективность проведения операций зависела и от технического обеспечения. И здесь наметился прогресс.

Оснащались мы в конце 43-го уже получше, за каждой группой полуторка с водителем закреплена была, на худой конец – мотоцикл с коляской. А всего лишь полгода назад на своих двоих бегали. И с личным оружием стало солиднее. Автоматы у каждого, а не один на всю группу. А у меня пистолетов аж два было: один – «Вальтер Р38» в кобуре, а второй – карманный, маленький «чешска зброевка» калибром 6,35 мм – в брючном кармане, как запасной, на крайний случай. Я снял его с убитого офицера немецкого. Пистолет был в маленькой лакированной кобуре с запасной обоймой. С виду игрушка, маломощный, и патронов в магазине всего шесть. И воспользоваться им можно было только на близкой дистанции, на которой из таких пистолетов и стреляют. На этой дистанции он поражал не хуже «вальтера» калибра 9 мм. Все зависит от того, куда попал – от стрелка, одним словом.

Я с благодарностью вспоминал инструкторов разведшколы. Нас в школе серьезно обучали приему «маятник качать» – когда в тебя стреляют, делать обманные движения. Враг по тебе из пистолета обойму выпустил, а ты в десяти метрах жив и невредим, и какой-то странный танец исполняешь. Или стрельба по-македонски – из пистолетов с двух рук сразу. С левой не так прицельно получается, но пули-то рядом с противником пролетают, давят на психику. На дистанции пистолетного выстрела в быстротечном бою прицеливаться не успеваешь. Просто чувствуешь пистолет как продолжение руки – куда рука направилась, туда и попадаешь. Мышечная память. Только посадка пистолета, обхват его единообразным быть должен, и рука прямая, в локте не согнутая. Прицеливаться – это в тире хорошо. У войны законы другие. Секундочку, миг какой-то промедлил, а противник твой тебя опередил. В лучшем случае – ранение, про худший и думать не хочется.

Вывез я парней своих за город, подальше, чтобы не обеспокоить никого, – решил проверить, как стрелять обучены. В нашей службе прежде всего мозги потребны, способность быстро анализировать ситуацию, но и без умения стрелять не обойтись. Называемся оперуполномоченными, а фактически – «чистильщики», как нас называли. Порой точный выстрел спасал не только операцию по задержанию агента, но и жизнь «чистильщика». И ладно бы только его – товарищей боевых тоже. Надо знать возможности своих людей, можно ли на них положиться в роковую минуту.

Мы нашли подходящее поле, я остановил машину – вылезли. Лейтенанты рядом толкутся.

– Стрелять умеете?

– Учили, – солидно ответили оба.

Я сорвал со своей головы шапку, подбросил высоко, крикнул:

– Стреляйте!

Хлопцы схватились за кобуры, да пока пистолеты из них вытащили, шапка упала на землю.

– Плохо, убиты оба, – констатировал я.

– Нет, мы просто приготовиться не успели.

– А разве противник будет предупреждать вас о нападении? Бой на близком расстоянии всегда скоротечен. Обратите внимание на ваше оружие. У вас обоих пистолеты «ТТ». Как армейский, он хорош. Слов нет – мощный. Однако у нас специфика своя.

Начнем с кобуры. У «ТТ» кобура имеет клапан с поворотной застежкой. Пока ее расстегнешь, пока затвор передернешь, поскольку самовзвода нет, уйма времени уйдет. Смотрите, у «вальтера» клапан на кнопке. Дернул за него, выхватил пистолет и – готов вести огонь.

Я сорвал с головы шапку, подбросил ее и выхватил пистолет. Бах-бах! Шапка дважды дернулась в воздухе и упала в десяти шагах от нас. Водитель, который с интересом наблюдал весь этот цирк, сбегал и вернул мне шапку.

– По уставу не положено носить пистолет с патронами в патроннике, – буркнул Виктор.

– Немцы тоже наш устав знают. Мы – не армия, мы – особое подразделение. Как в отдел вернемся, сходите в оружейку и подберите себе оружие с самовзводом. Хотя бы тот же наган.

Лейтенанты удивились такому предложению, однако спорить не стали.

Алексей помялся, а потом, осмелев, попросил:

– А можно шапку вашу поглядеть?

Я снял с головы шапку и протянул им. В ней красовались две маленькие дырочки.

– Уяснили? Оружие всегда должно быть готово к немедленному применению. Зарубите это себе на носу, если хотите дожить до победы.

– Когда она еще будет? – вздохнул Алексей.

Я чуть не ляпнул про девятое мая тысяча девятьсот сорок пятого года, но вовремя прикусил язык.

– Еще немного, и погоним немцев по их территории, а там и до победы близко. Для вас сейчас важно уметь и задачу боевую выполнить, и живыми остаться. Вот скажите, «маятник» вас учили на курсах офицерских качать?

– А что это такое? – недоуменно переглянулись лейтенанты.

М-да… Похоже, нас учили более основательно. Придется с этими «желторотиками» плотнее позаниматься.

– Это такой способ уклонения от пистолетных выстрелов противника. Конечно, от очереди из автомата или гранаты этот способ не убережет. Но если перед вами не безбашенный бандит лесной, а вы вступили в схватку с агентом-профессионалом в ограниченном пространстве – например, у вас задание захватить его в городской квартире, – то такой способ может оказаться полезным. А ситуаций подобных у вас будет немало – агенты немецкие в основном в городах проживают – там можно ценные разведданные собрать. Они если и имеют оружие, то пистолеты. Итак, показываю защиту «маятник». Виктор, пистолет заряжен?

Виктор утвердительно махнул головой.

– Ну, доставай! А ты, Алексей, отойди в сторону – вот сюда. Чтобы пуля ненароком в тебя не попала, когда Виктор в меня выстрелит.

Лейтенанты оторопело смотрели на меня, выполняя мои указания, словно зомби.

– Ты, Виктор, берешь пистолет, а я отхожу – ну, скажем, – на десять шагов. Ты в меня стреляешь.

– Попаду ведь! – округлил глаза Виктор.

Я отошел на десять шагов и повернулся лицом к Виктору.

– Стреляй!

– В сторону?

– В меня.

Виктор пожал плечами и вскинул «ТТ». Грохнул выстрел. Я даже не шелохнулся, пуля прошла мимо меня.

Алексей побледнел:

– Капитан, ты никак заговоренный?

У Виктора от напряжения – в командира ведь стрелял! – мелко дрожала рука.

Когда Виктор выстрелил три раза и не попал, я скомандовал «отбой» и подозвал обоих лейтенантов.

– Убедились? Вы же не пьяны были, в здравом уме, в спокойной обстановке, вашей жизни ничего не угрожало, а попасть с трех выстрелов в человека не смогли.

У обоих щеки запунцовели.

– Теперь перехожу к объяснению. Когда противник стрелять начинает, надо смотреть на его руку с оружием. Если видна внутренняя часть руки, пуля уйдет вправо, и наоборот. А вот если за пистолетом руки не видно, значит, прицел верный, и надо уходить с директрисы огня. Как поражения избежать? Качнулся в сторону, противник выстрелил – ты увел тело в другую сторону. Со стороны – похоже на танец, правда – смертельный, или на покачивания пьяного: полшага вправо, полшага влево.

– А по-македонски можете? – с мальчишеским интересом спросил Алексей.

– Могу. Попозже покажу. А сейчас возвращаемся в отдел и – в оружейку.

По пути к машине Виктор спросил:

– А за что вас Лешим прозвали?

– Было дело – в болоте часами лежать пришлось, естественно, нагишом. А тут случись генералу Рокоссовскому ехать, а я, когда диверсантов брали, был в непотребном виде – голый и весь в грязи. Так и прилепилось – Леший.

– А правду говорят, что вы втроем целый взвод немцев в плен взяли?

– Было дело, расскажу как-нибудь на досуге.

Лейтенанты переглянулись восхищенно.

А вечером уже, на квартире, внимательно осматривали мою гимнастерку.

– Вы чего, хлопчики?

– А награды у вас есть?

– Есть. Медаль «За отвагу». А еще – «За боевые заслуги».

– Негусто, – разочарованно пробасил Алексей.

– Не заслужил, стало быть. Да какие еще наши годы – найдут нас награды. Только вы о них меньше думайте. Не за награды воюем.

Честолюбие, амбиции иногда нужны, но чаще вредны на фронте. Кто из нас не ожидал, что командование отметит по достоинству успешно проведенную операцию? Теперь же у меня к этому отношение было спокойное: поощрят – хорошо, не заметят – так на фронте это почти естественно. На моих глазах много малых и больших подвигов бойцы и командиры совершили и – остались в безвестности. Часто и донесение о бое составить было просто некому. Так что воевали «не ради славы, ради жизни на земле», как напишет Твардовский в «Василии Теркине». Главной наградой было то, что,

выполнив боевую задачу, мы вернулись живыми и невредимыми…

О наградах разговор особый. В сорок первом году наград вообще почти не давали. Медаль на солдатской груди была редкостью. Особое уважение вызывала медаль «За отвагу». Ее действительно давали за солдатский подвиг. Несколько ниже по статусу стояла медаль «За боевые заслуги». Орденов лично я у солдат не видел.

В сорок третьем году медали и ордена стали давать щедрее. Должен еще упомянуть, что за награды в те времена платили, причем ежемесячно. Немного, конечно. За «Красную Звезду» – пятьдесят рублей, за медаль «За отвагу» – десять. На эти деньги на черном рынке можно было купить буханку хлеба.

Конечно, воевали не за награды. На фронте главное было – выжить. Хотя каждый в глубине души лелеял мечту не просто выжить, но и с наградами домой вернуться, чтобы соседи видели – не в тылу проедался и не зря в окопах мерз. И гордился своими наградами не только солдат – гордилась вся его семья. Даже в письмах в официальные инстанции подписывались – «орденоносец Иванов».

Каждый хотел, чтобы его ратный труд, тяжелый и опасный, был оценен по достоинству. Была масса случаев, когда командование писало на воина представление к награде, а награда героя не находила. Представление в вышестоящих штабах терялось, воин в госпиталь по ранению выбывал или в другую часть переводили. И все. Вроде награждали воина, оценили по заслугам, а награды и нет. Некоторые так всю войну и прошагали, не получив ни одной медали. Это штабные медалями да орденами звенели, передовой иногда месяцами не видя.

А к сорок пятому году планку награждения и вовсе подняли. Если в сорок первом году летчик-штурмовик на Ил-2 получал Звезду Героя Советского Союза за двадцать успешных боевых вылетов, то в сорок третьем – за сорок, а к сорок пятому – за шестьдесят. Только в сорок первом мало кто возвращался на свой аэродром после трех-пяти вылетов.

Мне понятен был интерес лейтенантов к наградам. Но и разочаровывать их не хотел: не стоит уповать на то, что успешно выполненное задание будет непременно отмечено командованием. Однако в двух словах лейтенантам этого не объяснишь. А в трех – это уже речь, которые я не любил произносить.

Разница в возрасте между мной и лейтенантами была невелика, но я чувствовал себя рядом с ними как умудренный жизнью ветеран рядом с мальчишками.

Мы легли спать и уже засыпали, когда Алексей мечтательно сказал:

– Мне бы так научиться стрелять!

Я улыбнулся – желание похвальное, да вот поработать над собой для этого придется немало, довести приемы до автоматизма.

Несмотря на то что во многих группах пополнение было молодое и неопытное, за выполнение задач спрашивали строго. Особенно доставалось старшим, как более опытным. В чем-то нынешние выпускники училищ были подготовлены лучше. Например, умели работать с топографическими картами. Вспоминая сорок первый год, когда такими умениями обладали в основном летчики, разведчики и артиллеристы, я с удовлетворением отмечал, что офицеры и других родов войск – особенно пехоты – с картами уже на «ты».

В танковых частях отмечали, что молодые офицеры-танкисты хорошо знают материальную часть, неплохо водят боевые машины и могут успешно поражать цели из пушки. Сказывалось усиленное натаскивание курсантов именно в практических вопросах – они больше занимались на полигонах, чем в классах. Страна воевала, было трудно с ресурсами, но армия выкраивала топливо, снаряды, патроны для того, чтобы курсанты были лучше подготовлены к боевым действиям.

Хуже всего с подготовкой было у курсантов выпуска конца сорок первого и всего сорок второго года. Они не умели толком водить машину или танк, при стрельбе из танковой пушки чаще промахивались, чем попадали в цель, работать с топографическими картами не умели и на местности не ориентировались. Порой это приводило к случаям вопиющим, когда командир взвода направлял свои танки в наш тыл.

Наступила зима, снегу становилось все больше, и морозы усиливались. Многие дороги к деревням стали непроходимыми для машин. В этих условиях единственным подспорьем в деревнях до войны были лошади. Однако сейчас они редко где остались, и к таким селениям тянулся санный след.

Бандиты – из тех, кто раньше не озаботился постройкой землянок, перебрались в села и деревни, попрятались у родни. Нужда заставила – в лесу на морозе не усидишь, даже в теплой одежде. Больше недели выдержать холод на природе

весьма затруднительно. Костер разведешь – по дыму его издалека видно. На этом и погорели некоторые банды.

Сучков обязал нас обращать внимание прежде всего на деревни и села, а не на дороги и леса, как раньше. Вот и обходили наши оперативные группы деревни пешком. На машине не проехать, а лошадей в отделах не было. Каждый день нам удавалось осмотреть одну-две деревни с учетом переходов. И почти при каждом осмотре мы выявляли посторонних лиц. Тут можно было и на документы не смотреть. Пахли они, просидевшие осенью и в начале зимы у костров, по-особенному. Дымом, лесом, мхом болотным от них несло.

А еще при проверках мы просили подозрительных лиц руки свои показать. По ладоням можно было составить представление, чем занимался человек. У крестьян руки задубевшие, в мозолях. А у бандитов – небольшая мозоль, можно даже сказать – просто уплотнение на указательном пальце правой руки – от спускового крючка. Даже когда бандиты не стреляли, они передвигались по лесу, держа автоматы наготове. Вот и выдавал их палец-то. Обнаружил в избе мужика призывного возраста – обнюхал, пальцы посмотрел, и все ясно становилось – отпустить его или вести в отдел для проверки.

Потом таким бандитам – скорый суд проводили по законам военного времени. Никто их в камерах месяцами не держал – чего зря продукты переводить? Виноват – к стенке, или в лагеря – что, кстати, реже бывало. А чтобы из камеры отпустили назад, в деревню, на вольные хлеба – так я такого и не припомню. А если таких еще и пошерстить с пристрастием, то где-нибудь в сарае, под стрехой крыши, в стогу сена или еще в каком-нибудь укромном месте непременно и оружие найдется – автомат или, реже, винтовка. Бандиты предпочитали нашему оружию немецкие автоматы – короткие, удобные в ближнем бою.

Военно-полевые суды не сильно заморачивались доказательной базой. Если оружие было найдено, про отпечатки пальцев на нем даже и не заикались. Не скрою, были и среди оперативников СМЕРШа люди недобросовестные, арестовывавшие селян как бандитских пособников только ради улучшения отчетности. И приговаривал суд таких бедолаг к десяти годам лагерей.

Но я греха на душу не брал – к чему? Явных бандитов и предателей и без того хватало, скрытых агентов немецкой разведки выявлять было сложнее, но и они встречались при

зачистках. Иногда бывало, что в одну банду объединялись, чтобы вместе вредить.

Забрасывался такой агент, имевший подготовку и определенное задание, на нашу территорию, собирал вокруг себя отребье, которое грабило и убивало, но обеспечивало агента едой, прикрытием, жильем у многочисленной родни, а в случае необходимости огнем поддерживало из всех стволов.

Вот на такую разношерстную банду мы и напоролись.

Зашли в деревушку втроем, начали активиста сельского искать, да не оказалось такого. А с ними легче: подскажет, у кого родня в лесу, к кому по ночам неизвестные приходят или кто жить богато стал, наряды новые появились. Одежда в магазинах по талонам была – пальто, например, или туфли женские. Только откуда в деревне, недавно освобожденной от оккупации, талоны на одежду и обувь возьмутся? А у баб глаза зоркие. Вышла на улицу соседка Марфа, а на плечах – новый платок. Завидно соседкам, дома перескажут про обновки, а человек бдительный и толковый сразу насторожится – откуда это они?

Вот мы и вели разговор с селянами, со стороны вроде бы как и пустые – у кого наряды новые появились недавно? И не гнушались мимо помоек пройти – не валяются ли где консервные банки из-под немецкой жратвы? Иногда это помогало на след бандитов выйти.

Вот и сейчас – мы начали осматривать избу. Как старший, я находился в избе, а Виктор вышел во двор – хозяйственные помещения обшарить. Алексей охрану во дворе нес – прикрывал нас, чтобы не напали внезапно. Хозяйка в избе была одна, и смотрела она на нас недобро.

Осмотрев комнату и не обнаружив ничего подозрительного, я слазил в подполье. Кроме картошки в буртах, да и той немного, – ничего. Только собрался на чердак подняться, как зашел Алексей и стал шептать на ухо:

– На заднем дворе, в мусоре, банки консервные немецкие, из-под тушенки. Год выпуска свежий – сорок третьего года, не ржавые еще.

– Иди во двор и смотри в оба.

Насчет банок этого года выпуска – вещь интересная! Хозяйка одна живет, в избе бедновато, на полу коврики домотканые. Откуда немецкой тушенке здесь взяться? Подозрительно!

Только я к лестнице подошел, что на чердак вела и находилась не как в русских избах – снаружи, а в сенях, своего

рода холодном коридоре, как хозяйка мило заулыбалась и пригласила к столу в горнице – уже накрыто, вас ждет, стынет. Оказывается, пока я в подпол лазил, она успела на стол выставить вареную картошку в чугунке, сало нарезанное, круглый каравай хлеба и четверть мутного самогона.

Я вежливо отказался, пообещав потрапезничать попозже, а сам пистолет из кобуры вытащил. Чувство такое было, что в избе что-то нечисто. Мы зашли в избу не более получаса назад, а чугунок полон еще горячей картошки. Странно! Зачем одинокой женщине так много еды? Или есть кто-то, с кем можно трапезу разделить?

Позвав Виктора, я приказал хозяйке зайти в горницу и, кивнув на нее лейтенанту, чтобы глаз не спускал, начал подниматься по лестнице. Одной рукой за ступеньки-перекладины держусь, во второй руке – пистолет.

Едва я приподнял крышку, что вела на чердак, как на меня из чердачной темноты полетели вилы. Я едва успел пригнуться, и вилы, пройдя совсем рядом с моей головой, вонзились в крышку люка.

Не дожидаясь нового сюрприза сверху, я быстро направил в чердачный проем руку с пистолетом и сделал три выстрела веером. Нападавшего зацепил – сверху раздался вскрик и шум падения тела.

Я осторожно приподнял голову над люком: метрах в четырех от меня неподвижно лежал мужик. Рядом с ним валялся немецкий карабин. Чего же он не стрелял? Или хотел по-тихому, без шума убрать непрошеного гостя?

Держа автоматы на изготовку, в сени ворвались оба лейтенанта. Из-за них испуганно выглядывала хозяйка.

– Кто стрелял? – крикнул Виктор, водя дулом автомата по сторонам.

– Я – наверху бандит. Алексей, чего ты со двора ушел? А если на выстрелы другие сбегутся?

Алексей выскочил за дверь.

– Виктор, иди с хозяйкой в комнату, пригляди за ней.

Сам же поднялся на чердак. Подойдя к мужику, первым

делом оттолкнул ногой карабин подальше от него. Вдруг он не убит, а только ранен? Но на спине лежащего расползалось кровавое пятно. Стало быть, не прикидывается – мертв бандит.

Я нагнулся и перевернул тело. Лицо мужчины средних лет было чисто выбрито, причем совсем недавно, потому как на месте бывшей бороды выделялась светлая кожа. Я попытал-

ся вспомнить мутные, нечеткие фотографии разыскиваемых лиц, которые на последнем совещании показывал нам Сучков. Нет, лицо мужчины не было похоже ни на одну из них.

Я обшарил его карманы: ни документов, ни денег, ни бумаг – пусто. Как будто с чужого плеча одежду только что надел, – будто в сундуке лежала, – или специально карманы очистил.

Что с телом делать? Вниз его спускать да в отдел везти – пустые хлопоты. Коли хозяйка его пригрела, то пусть теперь сама о его погребении и заботится. Причем и ее, как пособницу, к ответственности привлечь можно.

Только я подобрал карабин и стал спускаться вниз, как во дворе простучала автоматная очередь – Алексей вел огонь из «ППШ».

Я выглянул из сеней в маленькое, размером чуть больше тетрадного листа, окошко. По единственной улице в нашу сторону бежали вооруженные люди. В форме они или нет, через пропыленное стекло понять было невозможно. А впрочем – какая разница? Не наши!

Кожухом ствола я выбил стекло, выставил «ППШ» из окошка и, прицелившись, дал по бегущим длинную очередь. Кого-то пули достали, и он упал, а остальные залегли и открыли ответный огонь. По бревнам избы глухо застучали пули. Только не пробьет бревно автоматная пуля, так что в избе я – как в крепости.

– Алексей, ты живой? – крикнул я в оконце.

– Живой! – донеслось от сарая. – Тут еще с тыла, со стороны огородов, бандюки подбираются.

Из комнаты раздался звон стекла и очередь из «ППШ». Я распахнул дверь в горницу:

– Виктор, чего там у тебя?

– Со стороны огородов двое пробирались, так я их ущучил.

– Молодец, только перед окнами не мелькай, а то зацепят пулей. Хозяйку отправь в подполье, пусть там посидит.

Я вернулся в сени – к оконцу. К избе со стороны улицы ползком подбирались бандиты. Подняв карабин, принесенный с чердака, я прицелился и выстрелил. Один из бандитов ткнулся в снег головой, зато другие, поняв, откуда был выстрел, осыпали избу градом пуль.

Я присел под оконцем, под защитой бревен. Давайте, расходуйте боеприпасы, мне это на руку. Гранатой в это маленькое окошко не попасть, а от пуль бревна прикроют. Только бы Алексей во дворе продержался еще несколько минут!

Автоматный огонь стих. Я выглянул на улицу. Ах ты сволочь! Один из бандитов под прикрытием автоматного огня своих товарищей совсем близко подобрался к избе с гранатой в руке. Я дал короткую очередь и, видимо, попал в гранату, а может быть, бандит уже чеку выдернул. Раздался взрыв.

– Леш, ты как?

– Нормально, – отозвался Алексей. Пригибаясь, он бежал от сарая.

Бандиты выжидали, переговариваясь меж собой. Алексей прикрывал меня, а я считал убитых. Один на чердаке, на улице шесть неподвижно лежащих тел, да двоих на огороде Виктор расстрелял. Девять получается. Крупная банда для такой деревушки, как эта, а ведь еще и живые есть – вон, к избе ползут. Чего их сюда тянет? Обычно банда, понеся потери, уклоняется от прямого боя. Она старается уйти, сберечь людей. Бандиты предпочитают действовать из засады, да в спину, неожиданно. А теперь-то чего к избе прут? Либо в избе их командир был, которого я убил, либо что-то очень важное для бандитов схоронено в избе или на подворье.

Я приметил, что бандитов понукает в атаку мужичок, прячущийся за забором. Взяв карабин, прицелился чуть пониже края шапки, видневшейся из-за забора, и выстрелил. Шапка исчезла. Бандиты засуетились и стали отползать. Я взялся за «ППШ», поймал в прицел удаляющиеся фигуры и дал длинную – на полдиска – очередь. Со двора меня поддержал Алексей.

Все стихло. Только теперь я почувствовал, что в сенях остро пахло пороховым дымом.

Я через окно выглянул на улицу. В конце ее показалась одинокая удаляющаяся фигура с автоматом в руке. Быстро подправив прицел на карабине, я прицелился и нажал на спуск. Затвор клацнул ударником, но выстрела не последовало. Открыл затвор – магазин был пуст. Тьфу ты, повезло бандиту – живым ушел.

Мы собрались в избе в комнате.

– Никого пулей не зацепило? Вот и славно. Можно поздравить вас с боевым крещением. Вопрос на сообразительность. Почему банда рвалась именно к этой избе?

Соображали молодые лейтенанты быстро. Первым ответил Виктор:

– Наверное, убитый, что на чердаке, для них чем-то важен был.

– Принимается как рабочая версия. Еще!

Голос подал Алексей:

– Не исключено, что он и есть главарь банды.

– Принимается как дополнение к версии Виктора. Что еще?

– Спрятано что-то ценное в доме? – это снова Виктор.

– Еще одна версия, и тоже имеет право на существование. Тогда надо искать. Виктор, ты постройки во дворе успел осмотреть?

– Не все. Я посторонних искал. Но, похоже, надо еще тайники и схроны искать.

– Вот и займись. Алексей, собери оружие с убитых. Если раненые будут – не церемонься, сам знаешь, что делать. А я труп на чердаке осмотрю и с хозяйкой побеседую.

Я снова поднялся на чердак. Одежду убитого я уже осматривал до боя. Но вот одну особенность упустил.

Расстегнув на трупе одежду, я обнажил левую подмышку. Черт! Так и есть! Здесь виднелась четкая татуировка – группа крови. Такие наколки были у офицеров войск СС и некоторых спецслужб рейха. Убитый был не просто бандитом, а немецким агентом, засланным в наш тыл, причем из кадровых. Агентам из предателей и изменников наколки не делались.

Надо тщательнее осмотреть избу и допросить хозяйку.

Спустившись с чердака в сени, я открыл люк в подполе.

– Вылазь, хозяйка!

– Можешь меня здесь убить, ирод!

– Будешь напрашиваться, рука не дрогнет. Вылезай, а то силу применю.

Хозяйка, кряхтя и что-то бормоча сквозь зубы, выбралась из подполья. Она сразу подошла к печке и, скрестив озябшие руки на груди, прислонилась к ней спиной. Видно было, что замерзла – посинела от холода.

– Друг твой, или хозяин – уж не знаю, кто он тебе, – убит при нападении на нас, представителей законной власти. Потому опасаться мести с его стороны уже не стоит, и не молчать теперь – в твоих же интересах. Запираться не советую. Твои имя и фамилия?

Хозяйка помолчала, соображая, как ей себя вести дальше.

– Будешь молчать – отвезу в отдел. Там тебе быстро определят место на нарах в Сибири, как бандитской пособнице, – лет на пятнадцать гарантирую.

– Откуда мне знать было, что он бандит? – всхлипнула она.

– Ты что, слепая? Не видела, что он из леса к тебе приходил, да еще и с оружием?

– Спрашивай, – как-то устало выдохнула хозяйка.

– Еще раз спрашиваю: твои имя и фамилия?

– Коростенец Нина, тысяча девятьсот десятого года рождения.

– Кем доводился тебе человек, который скрывался на чердаке?

– Знакомый и полюбовник. Че ж мне одной томиться? Баба-то я еще в самом соку. Аль сам не видишь, начальник? – она приоткрыла рот с подрагивающими чувственными губами.

– Часто он к тебе приходил?

– Раз в неделю – уже полгода как, – зардевшись, опустила глаза хозяйка.

«Ага, – прикинул я, – значит, они еще в период оккупации познакомились. Наверняка связи себе готовил, хаты, где отсидеться-подкормиться можно».

– Покажи, где схрон.

– Не знаю я, – а в глазах смятение, и страх метнулся.

– Ну, не хочешь – как хочешь. Одевайся, выходи!

– Это еще зачем?

– В город тебя повезем, в отдел, а избу сожжем.

– Избу-то зачем палить, начальник? – ужаснулась хозяйка.

– А на что она тебе? Назад ты не скоро вернешься.

Нина посмотрела на меня с ненавистью.

– В подполе.

– Что в подполе?

– Схрон.

– Лезь, показывай.

– Холодно там.

– В Сибири холоднее.

Хозяйка, вздохнув, привычно подняла крышку подпола, зажгла свечу и спустилась по лестнице. Я последовал за ней. Обычный подвал – четыре на четыре метра, пахнет сыростью и картошкой.

Хозяйка показала в угол:

– Сдвинь ящик в сторону.

Я сдвинул ящик – пустой, легкий – в сторону.

– А теперь вон тот гвоздь, что вверху, вытащи.

Я присмотрелся. Вверху торчала шляпка здоровенного

гвоздя – сотки. Потянул шляпку на себя. Гвоздь легко поддался.

– Теперь на себя доску тяни.

Я потянул за доску, которая удерживалась гвоздем. Доска, да не одна – целых три пошли на меня. В движение пришел своеобразный щит, открыв небольшое – два на полтора метра – помещение. Слева, сразу у входа, стояли на полках продукты – банки консервные, пачки с галетами, жестяные банки с солью и сахаром. Да тут еды на целую роту, месяц жить можно безвылазно!

На полках справа лежало несколько прорезиненных мешков. Видел я как-то такой однажды. Развязал горловину – рация. Интересная находка! Во втором мешке деньги советские оказались и чистые бланки документов и печати. Самое непонятное для меня было в третьем мешке – там лежала полная форма офицера Красной Армии с погонами капитана, на кителе – три ордена и две медали, портупея и ремень, и даже сапоги хромовые, 42-го размера. С убитого сняли или специально для агента приготовили? Теперь уж у бывшего владельца не спросишь…

Я позвал Виктора, и мы волоком подняли мешки в сени. Алексей подхватывал мешки сверху, удивляясь и радуясь неожиданной находке.

Хозяйка, поправив сбившуюся прическу, устало присела на стул, сутуля плечи и обреченно глядя на меня.

– С кем приходил твой знакомый? Кстати, ты мне его не назвала.

– Говорил, Вацлавом звать, а фамилию я не спрашивала, без надобности это мне.

– У кого, в каких домах останавливались на ночевку его приятели?

– Откуда мне знать? Вот ты у его приятелей сам и спроси.

Оказывается, тут, в доме, целая база для банды была подготовлена: деньги, документы, продукты, рация. Причем рация новехонькая, ею, похоже, и не пользовались. Выходило – нам надо помощь вызывать, сами, втроем, мы не справимся. Надо оставшиеся избы в деревне осмотреть, да хорошо бы по следам на снегу в лес наведаться. Думается мне – землянка там у них быть должна. Послать кого-либо в город, в отдел? Нас трое всего. Одного послать – опасно, если всем идти – мешки с собой забирать надо, а они тяжелые. И оставлять на месте нельзя – хозяйка уничтожить может, или уцелевшие бандиты вернутся, проследив, что мы ушли.

Подумав, мы все же нашли выход – решили реквизировать у хозяйки санки – деревенские, для перевозки всяких грузов. Уложили на них мешки и – в город, по санному пути. До Краснополья далековато – надо было поторапливаться, зимой темнеет рано.

Санки бодро тянул Алексей, как самый молодой из нас и физически самый сильный. Кроме мешков из подвала на санках громоздилось собранное с убитых бандитов оружие. В целом получалось груза килограммов на полтораста.

Виктор шагал впереди, зорко поглядывая по сторонам. Я замыкал процессию. Автоматы у всех наготове были – с предохранителя сняты, затворы взведены. Правда, патронов было маловато – не рассчитывали мы на долгий бой, но мы и не переживали: есть трофейное оружие с полными запасными магазинами.

Отошли от деревеньки километров на пять, оставалось еще столько же. Впереди небольшой распадок открылся – вроде оврага, только склоны пологие.

Виктор, шедший в авангарде, поднял руку. Мы остановились. Подойдя к нему, я спросил:

– Что-то необычное заметил?

– Растяжка впереди.

Я напряг зрение. Метрах в десяти, на ладонь от снега, была натянута бечева. Снег выдал – на белом фоне бечева выделялась.

Растяжка – вещь простая, но эффективная. Всего-то дел: к деревьям рядом с дорогой привязываются гранаты или мины, к чекам запалов привязывается веревочка. Не заметил, дернул ее – и ты уже на небесах, с архангелом Петром беседуешь. Но и это не все. Растяжки ставятся обычно у мест засады. Прогремит взрыв, а из леса по покалеченным людям еще и огоньку автоматного добавят.

Разом, не сговариваясь, мы упали в снег. Алексей последовал нашему примеру.

Я потихоньку сказал Виктору:

– Держи правую сторону.

Он развернулся вправо, я – влево. Ничего не нарушало тишины: не слышно было хруста веток, шуршания снега – даже сороки не трещали.

Мы полежали на снегу минуту, вторую… Нападения не было. Или бандиты поставили растяжку не для нас? Так из

этой деревушки к райцентру одна дорога, другой просто нет. Можно, конечно, пойти по следам на снегу, но исполнители могли на санный путь свернуть – тогда следов вовсе не будет. Может, попробовать шумнуть? Может, бандиты и ожидают услышать звук взрыва растяжки?

– Виктор, отойдите с Алексеем назад и укройтесь в какой-нибудь ямке. Я взорву растяжку.

– Лучше веревку перерезать, тогда гранаты не взорвутся.

– Если растяжку взорвать, бандиты могут выйти, поглядеть на дело рук своих – с надеждой вернуть мешки. Думаю, они им дороги. Наша с вами задача не только до города – до отдела добраться. Мы – «опера», по-простому – «чистильщики». И чем больше всякой мрази уничтожим, тем лучше. Я принял решение: растяжки взорвать и быть готовым отразить вполне вероятное нападение.

Виктор встал и пошел к Алексею. Вдвоем они потащили санки назад и укрылись за большим пнем недалеко от дороги.

Я закинул автомат за спину и пошел вдоль бечевки к деревьям. Вот и она – родная граната «Ф-1», мощная, оборонительная. За небольшие размеры и эффективность ее больше других любили фронтовики.

Ножом я перерезал бечевку, потом – веревку, фиксирующую гранату к дереву. Усики у чеки были уже разогнуты, чтобы бечевка легко привела взрыватель в действие. Выдернув чеку, я размахнулся и швырнул «лимонку» к противоположному концу бечевы, где висела вторая граната. Сам упал за дерево.

Ахнуло здорово. Взрыв одной гранаты привел к детонации и подрыву другой. Осколками посекло ветки на деревьях.

Я снял автомат и устроился поудобнее. Если я просчитал правильно, вскоре должны будут появиться бандиты. А терпения мне не занимать. Одно плохо – солнце скоро сядет, стемнеет. В лесу в темноте бандитов не увидишь, а мы на фоне снега видны будем.

Прошло пятнадцать минут, полчаса – никакого движения.

Я начал беспокоиться за лейтенантов – хватит ли у них терпения лежать неподвижно в снегу на морозе? Не высунутся ли раньше времени, не спугнут ли бандитов?

И все-таки бандиты рискнули. Видно, очень велик был соблазн вернуть захваченные нами документы и деньги.

Вдали послышался хруст снега. Он становился все ближе и ближе. На дорогу – метрах в тридцати от места взрыва, –

озираясь по сторонам, вышли двое с автоматами на изготовку. Жаль, живьем взять их не получится.

Я прицелился и дал очередь. Оба бандита уронили оружие и завалились на спину. Я не торопился выбегать из-за дерева – а ну как их в лесу сообщники поджидают? Схлопочу пулю из-за спешки.

Но в лесу было тихо – ни хруста снега, и никакого другого звука, выдающего движение.

Однако – не лежать же здесь до сумерек!

Я встал и подошел к убитым. Оба были сражены наповал. Махнул рукой, подзывая лейтенантов. Они подошли.

– Виктор, пройди по их следу метров сто, погляди – двое их было или больше? Только осторожнее.

Виктор ушел. Алексей стоял с автоматом на изготовку.

Я обшарил убитых: пачка папирос, зажигалка из патронной гильзы, пригоршня патронов в карманах. И все. Никаких документов или личных вещей.

Вернулся Виктор.

– Двое их было.

– Тогда поторопимся.

Быстрым шагом мы двинулись в путь и, когда стало уже смеркаться, подошли к первому посту на въезде в город.

Уже по темноте добрались до отдела. Подхватив заиндевевшие мешки, втащили их в кабинет Сучкова.

Полковник, несмотря на позднее время, был на службе.

Мы отчитались о результатах зачистки в деревне, о бое с бандой и предъявили мешки из схрона бандитов.

Просматривая содержимое мешков, Сучков присел на корточках над рацией, разглядывая шильдики на корпусе.

– У нас были сведения, что в тех местах банда орудует, но рация в эфир не выходила, иначе наши запеленговали бы ее. За бандитов уничтоженных выношу всем благодарность!

– Служим Советскому Союзу!

Молодые лейтенанты зарделись от похвалы полковника. И я был горд за своих подопечных – молодцы, не подкачали!

– Отдыхайте, заслужили.

Следующим днем в деревню, где у нас бой с бандитами произошел, направили взвод из НКВД. Задача СМЕРШа – в основном работа с военными, выявлением и ликвидацией агентов, гражданскими пусть «органы» занимаются.

Нам же было поручено очередное дело. В одном из полков танковая рота не смогла совершить марш по причине тех-

нических неисправностей. Понятно, сломаться может любая техника, но не все же танки одновременно?

Поехали мы втроем на мотоцикле с коляской. Легкий морозец, и скорость небольшая, но продувало до костей. Пока добрались – закоченели.

В штабе танкового полка отогрелись немного, попили горячего чая. Зампотех, или, если официально – заместитель командира полка по технической части, – даже водочки для сугрева предложил, но мы наотрез отказались.

Вздохнул зампотех. Ведь если окажется, что танки вышли из строя по причине поломок, значит, недоглядел зампотех, и ему грозит штрафбат.

Мы поехали в танковую роту. По дороге выяснили подробности, связанные с порученным нам расследованием. Оказывается, танки получили приказ на выдвижение и вышли на марш в указанный район, но по дороге стали глохнуть. Тяжелым гусеничным тягачом их притащили назад, в парк. Политрук тут же сообщил начальству о вредительстве и даже заикнулся о трусости танкистов.

Ремонтировать танки запретили и следующим днем прислали нас, чтобы выявить причину происшедшего. Ведь если танки вышли из строя в результате поломки двигателей, виноват моторный завод, а уж если трусость танкистов или недогляд зампотеха, выводы будут соответствующие и суровые. К случаям массового невыполнения приказа в армии и СМЕРШе относились жестко. И я даже понял, почему Сучков послал именно меня. В моем личном деле было записано, что я танкист. Стало быть, и в технике разбираюсь лучше других оперативников. В СМЕРШе служили офицеры, многие из которых водить машину или мотоцикл умели, но выявить даже небольшую, простейшую неисправность не могли – не хватало технических знаний.

Мы пришли в танковый парк. Танкисты группами стояли поодаль от застывших в беспорядке танков. Рядом с боевыми машинами ходили часовые. По пути к нам присоединился политрук.

Подойдя к первому же танку, я попросил подозвать экипаж.

– Экипаж Маленкова – к машине! – зычно скомандовал зампотех.

Подошли четверо танкистов. Вид у них был сконфуженный.

– Капитан Колесников из СМЕРШа, – представился я.

Лица танкистов побледнели. Про СМЕРШ в армии ходили леденящие душу истории, чаще – значительно преувеличенные.

– Расскажите, как дело было.

Только командир экипажа открыл рот, чтобы дать пояснения, как вмешался политрук:

– Дело ясное – струсили, голубки! – покачал он осуждающе головой.

Я повернулся к Виктору:

– Отведите товарища политрука в сторону, он мешает следствию.

Политрук покраснел и, открыв рот, хотел возмутиться, но Виктор твердо, не церемонясь, взял его под руку и отвел в сторону, демонстративно положив правую руку на кобуру. Доносчиков и осведомителей не любили нигде – ни в армии, ни в СМЕРШе. Иногда они оказывали действительно неоценимые услуги, передавая нужную информацию, но чаще были просто пустыми болтунами.

– Продолжайте, – предложил я командиру экипажа.

– Так вот, выехали мы из парка и успели отъехать метров сто, как двигатель зачихал и заглох.

Другие экипажи при опросе повторили то же самое почти слово в слово. Чертовщина какая-то.

Мы решили осмотреть хотя бы один танк. Сняли броневую крышку моторного отсека, осмотрели двигатель. Я дал команду:

– Запустить!

Взвыл стартер, мотор завелся, взревел и тут же заглох.

– У всех машин так же?

– У всех, – безнадежно махнул рукой зампотех.

Я понимал его состояние: танки небоеспособны по причине неисправности, а вот какой – еще предстояло выяснить. И дело было не в трусости танкистов. Ну никак не может сломаться техника одновременно у всей роты – а в ней двенадцать танков.

Зампотех смотрел на меня, ожидая моего скорого и страшного вердикта. Если он сам не понимал, что произошло, как же могут смершевцы разобраться? А со СМЕРШем шутки плохи.

Настроение у зампотеха совсем упало. Конечно, если бы приехала комиссия технических специалистов-инженеров, двигателистов, можно было бы докопаться до причины.

Глядя на удрученно молчавшего зампотеха, я старался

найти связь между заглохшими двигателями и дефектами конструкции дизелей, морозной погодой – все не то… Не в этом дело. Что общего между всеми двигателями? В голове мелькнуло: «А может, солярка некачественная?»

– Вот что, майор, – решил я проверить свое предположение, – когда и где вы заправляли танки?

– Позавчера, когда к маршу готовились, из нашего бензовоза.

– И все танки этой роты заправлялись из одного топливозаправщика? – уточнил я.

– Да, как раз на всех и хватило, всю емкость опорож нили.

– Слейте в какую-нибудь банку топливо из бака.

Зампотех повернулся к механику-водителю:

– Слышал, что товарищ капитан просит?

Механик-водитель нашел пустую консервную банку, вытер ее внутри ветошью и, привязав к банке проволоку, запустил ее в горловину топливного бака. Вытащил наполовину полной.

– Ложка есть? – спросил я зампотеха.

– Что? Ложка? – опешил он.

– Да, обычная ложка.

Один из членов экипажа слазил в башню и принес ложку. Все смотрели на меня с интересом – чего-то чудит «смершевец».

Я зачерпнул ложкой солярку из банки и кивнул механику-водителю:

– Подожги!

Тот чиркнул одну спичку, другую, третью… Солярка гореть не хотела. Едва вспыхнув чадным пламенем, она гасла. Танкисты и зампотех смотрели на ложку как зачарованные. Я сунул палец в банку с соляркой и лизнул его. Вот те на! А солярка-то сладкая!

– Майор, Алексей, – быстро ко мне шофера с бензовоза.

Зампотех и Алексей ушли искать водителя. Похоже, дело

становилось понятным и оттого все более интересным.

Почувствовав, что гроза их может миновать, танкисты не сводили с меня любопытных взглядов. Небось думали, что я их допрашивать начну с пристрастием. Но я и сам был в их шкуре, заметил на лице у одного даже следы ожогов. Стало быть – горел человек в танке. Какие же они трусы? У танкистов ранения редко бывали. Если в бою не повезло и танк подбили, то экипаж поражало сразу насмерть, а если и удавалось выбраться, то часто с ожогами. Танк хоть и железный, а

горел как свеча. В боевом отделении топливных паров полно, и комбинезоны у танкистов промаслены – да что комбинезоны, когда зимой тулупы в разводах масла и солярки.

Зампотех с Алексеем вернулись с задержкой.

– Не найдем нигде водителя, – развел руками зампотех, – как сквозь землю провалился. Машина его вон стоит, а его нет.

Я как чувствовал, что водитель исчезнет.

– Когда он у вас в полку появился?

– Недели три как призван. Он из числа бывших в оккупации, – добавил зампотех, задумавшись.

Я выразительно посмотрел на него.

– Неужто… – смутился он.

Недоглядели НКВД и СМЕРШ, вместе взятые. А водитель – вредителем оказался.

Я махнул рукой Виктору. Он подошел к нам вместе с политруком.

– Дело такое получается: у вас в полку совершен дерзкий вредительский акт по выводу из строя боевой техники. И это дело рук вашего же бойца.

Политрук замер в ожидании.

– Объясняю. Вредителем оказался водитель бензовоза, что недавно призван был. Хитро поступил – в емкость с топливом сыпанул сахара. Где уж он его взял в таком количестве – непонятно, потому как для бензовоза никак не меньше мешка сахара надо. Солярка с примесью сахара в моторах не горит. Так что танкисты ни при чем – не трусы они. А водителя этого искать будем.

Все удивились, а зампотех с облегчением выдохнул, едва скрывая улыбку. Если его вины нет, то и к ответственности привлекать не будут.

– А что же теперь делать? – посмотрел на меня политрук.

– Все топливо из баков слить, залить качественную солярку – и все, можно в бой танки вести. И еще, – я повернулся к зампотеху, – емкость, что на бензовозе этом, тоже промыть надо.

– Сделаем! – уже не скрывал радости майор.

Он тут же подозвал стоявших поодаль взводных, отдал распоряжения, и танкисты направились к боевым машинам.

– Ну, товарищи офицеры, прошу в штаб, – засуетился майор, – документы оформить, как полагается, да и перекусить не помешает.

Документы в виде рапорта о расследовании ЧП составили

быстро. Зампотех, политрук и я поставили подписи. Политрук, сославшись на срочные дела – надо найти этого мерзавца, – сразу ушел. Неужели совесть проснулась?

А зампотех радостно потер руки:

– Так как насчет пообедать вместе?

– Да мы не против, проголодались.

Нам накрыли стол в офицерской столовой. Поели солдатского борща, серых отечественных рожков, сдобренных американской консервированной колбасой, чайку попили. Ну и водочки, конечно, пропустили – по фронтовой наркомовской норме. Как же без нее? Теперь можно.

На прощание майор сказал прочувствованно:

– Как вас увидел, да еще вы и от выпивки поперва отказались, решил – все, хана мне. Что СМЕРШ в моторах понимает? Думал – пропаду не за понюшку табаку, а дело-то вон как повернулось?! И что мне самому было не додуматься – ту солярку на вкус не попробовать?

– Впредь осмотрительнее будешь, майор. Да что там, не унывай – за одного битого двух небитых дают. Вот с водителем вы все – политрук, особист ваш, да и ты, – сплоховали. Хотя выявить скрытого врага непросто.

Мы вышли на свежий воздух. В парке около грозных машин суетились танкисты, завершая заправку. Взрокотнул танковый дизель, чихнул натужно. Зампотех побледнел, напряженно вслушиваясь, как работает дизель. Но двигатель работал ровно, устойчиво.

– Ну, счастливой вам дороги! – напутствовал нас обрадованный майор.

– Желаю больше со СМЕРШем не встречаться, – ответил я.

Мы уселись на мотоцикл и поехали в отдел.

По дороге Алексей, перекрывая рокот двигателя, спросил:

– А как вы догадались, что топливо испорчено?

– Сам подумай, как догадаешься – мне скажешь.

– Отказ произошел одновременно у всех танков сразу.

Я кивнул:

– Именно это и подтолкнуло меня к правильному решению. «Чистильщик» ведь не только, даже не столько стрелять должен уметь, сколько думать, анализировать. Вот замполит накатал телегу и руки умыл, а подозрение на всех танкистов пало. Мы не только врагов – тайных и явных – выявлять и карать должны, но и своих бойцов, незаслуженно обвиненных, в обиду не давать. Одна сволочь завелась, а из-за нее вся

рота могла в штрафбат попасть, а зампотех и вовсе вплоть до расстрела. От наших с вами решений часто жизнь людская зависит. Нельзя нам ошибаться. Потому – думайте!

– А откуда же нам знать, какая солярка на вкус бывает? – удивился Виктор.

– Опыт, друзья мои, опыт – сын ошибок трудных позволяет найти истину.

Мотоцикл плавно съехал на дно просевшей дороги. Виктор рулил по разбитой тяжелой техникой колее, запорошенной снегом; на подъеме двигатель натужно заурчал. Переключив скорость, Виктор вздохнул:

– Э… когда мы еще такого опыта наберемся…

Я не ответил. В лучах заходящего на западе зимнего солнца меж редких берез розовели заснеженные поляны. Длинные тени от стволов деревьев показывали, что приближается вечер. Морозец крепчал, а на душе было тепло и спокойно. Может – от скупого солнца, а может, от ощущения успешно выполненного задания.

Мне вспомнилось то далекое время, когда я сам ехал по Смоленской дороге – не по фронтовой, а по отличному шоссе с разметкой полос, и не на военном мотоцикле, а на своей «шестерке», в летний отпуск. Как же давно это было! Суждено ли мне вернуться в то безмятежное время?

Я тяжело вздохнул.

– Товарищ капитан, что-то упустили в полку? – озабоченно спросил Алексей.

Я посмотрел на своих помощников, на румянец от мороза, охвативший щеки лейтенантов, и улыбнулся:

– Да нет, ребята. Все так. Не сильно замерзли?

– Есть немного, скоро у себя будем.

Слева показались позиции нашей батареи. Орудия были прикрыты ветками, за ними чернели окопы; по трубам, из которых поднимался дымок, угадывались землянки. Около котла полевой кухни с котелками в руках суетились бойцы.

Дальше мы ехали молча. Я поездкой в танковый полк остался доволен, не скрою. Нечасто удавалось снять четко и быстро обвинения в трусости или измене, а тут – целая рота под подозрение попала. Только закавыка одна была: не будь я танкистом – скажем, «опером» СМЕРШа из пехотинцев, до истины мог бы и не докопаться. Сколько таких ошибок на фронте происходило – не счесть.

Как только приехали, сразу направились в кабинет Сучкова. Конечно, докладывать об успешно выполненном зада-

нии всегда приятнее. Хотя определенную роль в быстром раскрытии дела сыграл и он – послал меня, поскольку в отделе я один был из бывших танкистов и знал специфику службы.

А навстречу нам по коридору идет наш начфин. Увидел нашу группу:

– На ловца и зверь бежит, – потянул за рукав, – пошли ко мне.

– Нам к начальнику отдела надо, мы с задания.

– У меня служба не менее ответственная, я вас уже три дня поймать не могу.

– Чего нас ловить – мы вот они!

Зашли в его каморку. Начфин положил на стол две ведомости.

– Распишитесь.

Одна ведомость – на получение денежного довольствия, по гражданским понятиям – зарплаты, а вторая – что я добровольно перечисляю свое денежное довольствие в фонд обороны.

Деньги на руки не получал никто – ни летчики, ни танкисты, ни пехота. Расписался – свободен. Если и получали на руки какие крохи, то это были доплаты за награды или уничтоженную вражескую технику.

Интересным выглядит сравнение довольствия рабочего и военнослужащего в годы войны.

Если в среднем по стране зарплата рабочего была 400–500 рублей, то старшина в армии получал всего 150 рублей. Зато командир взвода уже – 625 рублей, и дальше – по возрастающей: командир роты – 750, батальона – 850, командир полка – 1200 рублей. Доплаты за сбитый нашим летчикомистребителем вражеский самолет – 1000 рублей, экипажу бомбардировщика за один вылет на бомбометание начисляли 500 рублей, танкистам за уничтоженный танк – 500 рублей, а если танк уничтожал гранатой пехотинец – то 1000 рублей.

Но и цены на продукты в военное время на черном рынке держались очень высокие. Килограмм сала стоил 200 рублей, картошки – 120 рублей, кусок мыла 40 рублей.

Вся надежда была на продуктовые карточки. Рабочий оборонной промышленности по продуктовым карточкам 1-й категории получал 700 граммов ржаного хлеба в день. Служащие получали в 1,5 раза меньше, а дети и старики – по 300 граммов хлеба в день. На месяц по карточке выделялось жиров – 300 граммов, круп – 800 граммов, сахара – 400 граммов. По карточкам получали и керосин для ламп

освещения и керосинок для приготовления пищи. Утерять продуктовую карточку было подобно медленной смерти – от голода. Их не только теряли, их еще и карманники крали.

Время пребывания на фронте, в действующих частях, засчитывалось не так, как на гражданке. Выслуга лет шла один к трем, то есть за год на фронте шло три года. В тылу таких льгот не было.

Н у, это я отвлекся.

Расписались мы за деньги и направились к Сучкову.

Начальник отдела выслушал нас и улыбнулся:

– Вот и отлично. Хвалю. Разобрались быстро, решение правильное, а водителя этого искать будем. Надо будет ориентировки на него во все фронтовые отделы СМЕРШа разослать. Все равно попадется, негодяй. Фролов и Тонус – свободны, Колесников – задержись.

Полковник походил по кабинету. Была за ним такая привычка. Начал издалека.

– Ты у нас человек опытный и бывалый, пороха понюхал, пора бы молодежи опыт передавать.

– Неужели я такой старый, мне ведь тридцать один год всего.

– Я помню, вон твое личное дело у меня на столе. Запрос пришел, хочу отправить тебя на преподавательскую работу в Куйбышев – не навсегда, месяца на три.

– Мне и здесь хорошо, в чем же я провинился?

– Да не провинился. Это честь. Мы должны в школу СМЕРШа направить офицера опытного, который выслугу не в штабе приобрел, а на земле. И – что очень важно – человек должен быть с аналитическим мышлением, с соображением. Это не всем дано. Я вот личные дела офицеров отдела вчера просматривал. По всем раскрытым тобою делам выходит, что именно ты – лучший кандидат.

– Товарищ полковник, у меня же в группе молодые ребята! Вот я их и учу, натаскиваю в деле.

– Приказы начальства не обсуждаются, капитан! – повысил голос Сучков. – Приказ о твоем назначении подписан самим Абакумовым.

– Слушаюсь!

– Получи командировочное предписание, автомат сдай в оружейку. Выезд завтра.

И только я сделал четкий поворот налево, как Сучков сказал:

– Ты пойми – мне и самому жаль с тобой расставаться –

с сорок первого года знакомы, и я в тебе не разочаровался. Но – надо! Так что не подведи.

Когда я сказал своим лейтенантам, что убываю в Куйбышев, в командировку, они приуныли. Я их понимал. От старшего группы зависит многое. Принял он неправильное решение – особенно при боестолкновении, – неизбежны ранения или даже гибель подчиненных.

Убыль офицеров СМЕРШа была велика. Редко кому из молодых удавалось остаться целым три-четыре месяца. Я подозревал, что именно с большими боевыми потерями офицеров и связана моя командировка. Начальство решило уделить внимание подготовке – ведь первоначально в СМЕРШ набирались офицеры из разных родов войск – моряки, летчики, танкисты, НКВД. А в СМЕРШе своя специфика. В пехоте проще: увидел врага – убей. И пехотинец знает, что перед ним – враг. А в тылу своем не всегда и разберешь, кто перед тобой – то ли свой, то ли агент вражеский или бандит. Ты к нему спиной повернулся, а он в тебя – из пистолета. Потому и гибли ребята во множестве.

Правда, такая служба накладывала свой отпечаток на характер. Поневоле начинаешь подозревать всех окружающих. Своим и то на сто процентов довериться нельзя – доложить начальству могут, что, мол, разговорчики ведешь не те, нет веры в силу нашего оружия, или еще что-либо подобное. Придумать можно все что угодно, и попробуй потом отмойся.

Доносили часто – сослуживец на сослуживца, солдат на офицера. Не все по сути своей, душевному устройству были порядочными. А карательной машине НКВД это только на руку: много выявленных врагов и людей с пораженческими настроениями, стало быть – работаем хорошо. Вон как много везде врагов нами выявлено! И – в лагеря! Бесплатная рабочая сила в тылу обеспечена.

Следующим днем я попрощался с лейтенантами, зашел к Сучкову по случаю убытия, а потом – на поезд.

Удалось, пользуясь удостоверением, сесть в теплушку эшелона, увозящего с передовой нашу разбитую технику на ремонт в тыл. А там уже – Москва, и пассажирский поезд в Куйбышев. Проверка документов на КПП, и вот я уже представляюсь новому начальству. Вручил засургученный пакет с сопроводительными бумагами. Потом – штаб, беготня с аттестатами, обустройство в комнате общежития для преподавателей.

Жили мы вчетвером. Все – преподаватели, с разным

опытом работы: кто подрывник, кто – специалист по радиоделу и шифрованию, только я один – из «чистильщиков».

И потянулись дни и недели моей преподавательской работы в школе. С одной стороны, преподавать было интересно – натаскивать офицеров для будущей службы. С другой – скучновато. Я быстро втянулся в специфику преподавания. Моментами ловил себя на мысли, что Сучков специально меня послал в школу – вроде как на отдых, или сберечь хотел, имея в виду какие-то далеко идущие цели.

Офицеры в школу для учебы прибывали уже с фронтовым опытом, обстрелянные, но к нашей службе СМЕРШа годные условно. Одно дело пехотным взводом на передовой командовать, другое – уметь проверить документы на подлинность, дом обыскать, вражескую группу блокировать или агента вычислить.

Потому неудивительно, что на учебном разборе результатов захвата диверсантов я слышал запальчивое:

– Чего с агентом цацкаться? Пулю ему в лоб – и конец.

Приходилось спокойно охлаждать пыл таких курсантов:

– Агенту-то конец, только с его смертью все ниточки оборвутся, и как тогда других его сообщников взять? К ним новый агент на связь выйдет, и группа возобновит работу. Если агент при задержании сопротивление оказывает, прострели ему руку или ногу, но в живых оставь. И потроши быстро, допрашивай, пока он в шоке от захвата и ранения, пока в камере оправдание для себя не придумал – что пистолет для самообороны носил, а пачку денег на улице нашел. И дави ему на печенку!

Я выводил курсантов в поле, тренировал их в стрельбе, ставил задачи по захвату агента. В классе задавал задачи – в основном из практики, чтобы сами выход из ситуации искали. Учебников ведь не было, да и в каком руководстве можно все мыслимые ситуации охватить? Мозги должны включаться на полную мощь.

В моей группе из десяти человек только двое соображали быстро, могли ситуацию прокачать и сделать верные выводы. При выпуске я так в их характеристиках и написал – годны для работы в аналитических отделах, а также старшими групп «чистильщиков».

Каждая группа стажировалась по полтора месяца. Я успел выпустить две группы. И мне приятно было, когда мои выпускники показали лучшие результаты на выпускных экзаменах.

Конечно, не я один обучал курсантов, приложили руку к переподготовке и другие преподаватели – минно-взрывного дела, радисты, шифровальщики, но по практической, оперативно-разыскной деятельности это были мои ученики.

Я спокойно занимался курсантами, набирался сил. И раны все реже давали о себе знать. А вал наступления Красной Армии катился все дальше на запад. Каждый день я с интересом слушал сводки Совинформбюро. Наши войска зимой начали наступление на Украине, разбив до середины апреля группу армий «Юг» под командованием фельдмаршала Э. Манштейна и освободив Правобережную Украину. С середины января 1944 года началась Ленинградско-Новгородская операция. Наши войска нанесли тяжелое поражение группе армий «Север» под командованием Г. Кюхлера и сняли 900-дневную блокаду Ленинграда, освободили от оккупации территорию Ленинградской, Новгородской и большую часть Калининской областей.

С особым интересом я выискивал сведения о своем фронте – бывшем Центральном, а с 20 октября переименованном в Белорусский. Активных наступательных операций там не велось, отчасти по причине особых условий рельефа. В Белоруссии местность сырая, много болот, здесь и летом особо не развернешься с большим количеством танков, а уж зимой – завязнут да утонут. Но по тому, как накапливались там войска, и по многим другим признакам я предположил, что и в Белоруссии скоро начнется наступление. Каждый офицер – даже простой боец мог это предсказать. Ведь если в танковый полк завозят боеприпасы, заправляют технику топливом под крышки баков – то жди, когда бросят в бой. Так и в СМЕРШе. Если на каком-то участке фронта резко возросла активность и численность вражеских разведгрупп, а с нашей стороны почти все рации молчат, жди бури.

А служба радиоперехвата у немцев действовала активно. Их службы знали почерк наших радистов – дивизионных, фронтовых. И когда появлялась в нашем тылу рация с новыми позывными и другим почерком радиста, немцы понимали – появилась новая часть, переброшенная из другого района. Потому, до начала наступления, чтобы не обнаружить себя, вводилось радиомолчание.

Только попозже, уже в апреле, я узнал, что Ставкой действительно готовилось мощное наступление, разрабатывалась операция «Багратион». Немцы, предполагая такое развитие событий, выстроили мощную оборонительную линию

«Пантера», длиной по фронту до 600 км. Ее держала группа немецких армий «Центр» под командованием фон Клюге – фельдмаршала, который здорово потрепал наши части еще в 41–42-м годах.

Теперь пришел наш черед.

После второго выпуска курсантов меня откомандировали на прежнее место службы.

Удивительное дело – не домой еду, к жене под теплый бочок, а на фронт, а летел как на крыльях. Собственно, другого дома-то у меня и не было. На фронте, в оперативном отделе, был мой дом. Тянуло в Ярославль завернуть, к родне, но я опасался последствий.

В отделе Сучков встретил меня радостно.

– Вот хорошо, вовремя вернулся – немцы активизировались, чуть не каждый день в отдел сообщают о вылазках их разведчиков. Дерзко действуют: часовые на передовой по двое теперь дежурят – и то ухитряются к себе утащить. На самолетах едва не каждую ночь агентов к нам забрасывают – то «Абвер», то «Вали», то «Цеппелин». Всех и не перечислить. Обстановка усугубляется тем, что в войска призвано мужское население с прежде оккупированных территорий – с Украины, Белоруссии. Немцы в агитации против нашей власти преуспели – в пополнении встречались неустойчивые элементы. Кто его знает, что у них на уме? Не завербованы ли? Смерши в дивизиях и полках с ног сбились – бойцы из последнего призыва то сами к немцам перебегут, как вчера – аж четверо сразу, то пушку из строя выведут, вроде как по незнанию. Да ладно, что я все о своем, наболевшем. Ты-то как, рассказывай.

– Два потока курсантов выпустил, да и обстановку на время сменил, можно сказать – отдохнул.

– Вот и славно. Завтра же и приступай к службе. В группе твоей, кроме Фролова, теперь новый лейтенант, Кошелев.

– А Виктор Тонус где?

– Погиб Виктор две недели назад, при задержании.

– Как это произошло?

– Агент метательный нож бросил, в шею угодил, не удалось Виктора спасти – на руках у Алексея умер. Подробности он тебе сам расскажет.

Новость для меня прискорбная, я ожидал встретить обоих лейтенантов живыми и здоровыми. Радости от возвращения в отдел изрядно поубавилось.

Я отправился на квартиру – отдохнуть с дороги. Кварти-

ровали Фролов и Кошелев в том же доме и комнате. Я успел вздремнуть на своей кровати, когда вечером вернулся Алексей, и с ним мой новый подчиненный – Антон Кошелев. Увидев меня, они не скрывали радости. Обнялись по-братски.

– Рад вашему возвращению, товарищ капитан. С приездом! А это мой напарник, Антон Кошелев.

Я пожал парню руку:

– Ну здравствуй, лейтенант!

Антон засуетился:

– Сейчас я, товарищ капитан, кипятку согрею, я мигом! – И пошел ставить чайник.

Я посмотрел на Алексея:

– Как же так с Виктором вышло?

– И говорить-то особо нечего, товарищ капитан. Я осматривал постройки во дворе, Виктор тем временем документы у хозяина дома проверял. Сам я не видел, как все произошло, слышал только звон стекла: кто-то из окна выскочил и – бежать. Я его из автомата срезал и в избу кинулся, к Виктору, а он уже кровью истекает, ничего сказать так и не успел, на руках у меня умер. Схоронили мы его две недели назад.

В голове пронеслось: «А ведь это и я виноват в его нелепой гибели. Как я мог теперь в чем-то упрекнуть Алексея? Сам, наверное, не доработал, не доучил. И то, как погиб Виктор, могло случиться и с Алексеем».

Тяжкий груз лег мне на плечи: понятно – война без жертв не бывает, но ведь и мы – не какие-то там дружинники, не милиция. Сколько раз я твердил лейтенантам – один обыскивает объект, второй – страхует с оружием наготове. У меня перед глазами стояло доверчивое веснушчатое лицо погибшего лейтенанта. Мне Виктор нравился, была в нем хватка, опыта бы побольше – хороший «чистильщик» со временем мог из него получиться. Только поздно теперь об этом сожалеть.

Подошел Антон с парящим чайником.

– Потом, Антон. Давайте помянем нашего товарища, светлая ему память!

Я разлил из фляжки водку по стаканам, отлил немного в четвертый стакан, накрыв куском хлеба. Мы выпили стоя, не чокаясь. Поставили стаканы на стол, и три ладони скрепили наше малое фронтовое братство крепким мужским рукопожатием. Слова были не нужны. Мы отомстим за Виктора!

Cели.

– Ну, давай знакомиться ближе, Кошелев.

Беседую я с лейтенантом, смотрю на него, а он – моло-

дой еще, совсем зеленый. На щеках румянец, на губе пушок, не брился еще. Вижу, для него Алексей – воин опытный, вызывающий уважение. А меня оба воспринимают вообще мастодонтом, ископаемым каким-то.

Меня радовало, что у Антона за плечами разведшкола – он закончил 2-ю московскую школу СМЕРШа. Теоретическая подготовка там серьезная, ну а практику на ходу осваивать придется. Он-то и живого немца еще в глаза не видел, и по людям не стрелял. То есть как лейтенант поведет себя в первой схватке с вооруженным врагом – еще неизвестно. Одно дело стрелять по далеким мишеням, другое – выстрелить в человека в пяти шагах от тебя, когда глаза в глаза. Не у всех хватает смелости и решительности нажать на курок и оборвать жизнь врага первым, пока он тебя не убил. Иначе нельзя – либо ты его успеешь убить, либо он тебя.

Не все смершевцы из опергрупп выдерживали испытание первым боем – с кровью, стонами, случалось, что и с хрустом ломаемых костей, предсмертной агонией. Не у всех выдерживала психика – некоторые подавали рапорты с просьбой перевести из оперативного, Четвертого отдела, в другие, например – в Третий, где радиоигры с врагом велись, или в Восьмой, шифровальный. Даже в воюющей армии хватает должностей, где стрелять не требуется. Сучков, понимая состояние таких офицеров, шел им навстречу и договаривался о переводе с оперативной работы «чистильщика» в «спокойные» отделы.

Не теряя времени, я приступил к практической подготовке лейтенантов. Наш фронт – 1-й Белорусский – пока находился в обороне, и я использовал каждый свободный от службы час, чтобы тренировать, «натаскивать» молодежь на реальные боевые ситуации, в которых «чистильщики» могут оказаться.

Мы выезжали с лейтенантами на полуторке за город. Там я развивал у них реакцию, имитируя быстрое изменение ситуации схватки с врагом. А отрабатывали мы это так. Я вытаскивал из кузова ящик из-под снарядов, одному из лейтенантов предлагал взобраться на него, а поодаль ставил пустые бутылки. Неожиданно, без команды, выбивал ящик, в падении мой подопечный должен был не растеряться – успеть выхватить пистолет и поразить цель – батарею из бутылок. Любого человека с нормальной реакцией – а других в СМЕРШ не брали, – если он хочет – а это главное условие успеха, можно научить любому навыку. А парни хотели пре-

успеть, и я их учил – стрельбе, рукопашной, молниеносному задержанию агента.

Выматывались все – и Алексей, и Антон, и я. Сил едва хватало добраться до кровати и, стянув сапоги, свалиться в постель. Осунулись мои лейтенанты, с лица спали, но их старания были не без пользы. Вскоре я увидел: они стали-таки уверенно попадать в одну-две бутылки. И от ножа уходили неплохо, ловко финку научились метать. Вот с захватом агента, которого частенько изображал водитель полуторки, не всегда получалось гладко. После недели занятий водитель взмолился:

– Товарищ капитан, освободите меня! От этих костоломов все тело в синяках уже, в казарме раздеться стыдно.

В последнее время диверсантов и агентов стало брать сложнее. Немцы начали оснащать своих агентов ампулами с ядом – цианистым калием – для самоликвидации. Потому и взять агента надо было жестко, спеленать его так, чтобы не только оружием своим воспользоваться не смог, но и до ампулы не успел дотянуться. Часто ампулы зашивались в углы воротничков.

Я уже вполне втянулся в каждодневную службу. По некоторым признакам чувствовалось: идет подготовка к большому наступлению наших войск. Готовилось оно тщательно. С целью дезинформировать противника была проделана колоссальная работа. На Украине несколько танковых батальонов в районе Южного Полесья каждую ночь передвигались, меняя дислокацию, причем недалеко от линии фронта. Немцы прекрасно слышали рев моторов множества боевых машин. На день они маскировались. При этом силами саперов и привлеченного местного населения изготавливались деревянные макеты танков и САУ, оборудовались ложные аэродромы. В небе постоянно барражировали наши истребители, якобы прикрывая передвижения больших масс войск и техники.

В это же время в полосе 1–2–3-го Белорусских фронтов возводились ложные укрепления и даже целые укрепрайоны. Мы давали немецким самолетам-разведчикам возможность сфотографировать постройку укреплений.

Со своей стороны, и органы НКВД, отделы СМЕРШа и милиции не давали развернуться агентуре врага в нашем тылу.

И немцев удалось ввести в заблуждение. Они поверили, что основной удар нашего летнего наступления следует ожидать из района Украины, и стали спешно перебрасывать туда из Европы и других фронтов танковые и пехотные части.

По замыслу Жукова и Василевского наступательная операция «Багратион» была самой продуманной, организационно подготовленной операцией Великой Отечественной войны, обеспеченной техникой, топливом и боеприпасами. Операцией, пожалуй, самой изящной, где мы не трупами врага завалили, а задавили силой оружия, опытом войск и мастерским планированием ударов Красной Армии Генштабом.

В качестве прелюдии в ночь с 19 на 20 июня партизаны по команде штаба партизанского движения начали операцию «Рельсовая война». Одновременно в ходе операции были взорваны мосты, путепроводы, рельсы в неудобных для восстановления местах. Прогремели тысячи взрывов, парализовав в ближнем и дальнем немецком тылу железнодорожное сообщение, лишив врагов возможности перебрасывать к фронту технику и войска, топливо и боеприпасы.

И только немцы попытались начать восстановление разрушенных коммуникаций, как последовал новый сокрушительный удар по группировке войск вермахта. 23 июня после полуторачасовой артиллерийской подготовки на их головы обрушился бомбоштурмовой удар нашей авиации. Задействованы были почти пять тысяч самолетов. На передовой и в немецких тылах творился ад. Войска 3-й танковой армии генерала Рейнгардта несли тяжелые потери. А 24 июня в наступление перешли 1-й и 2-й Белорусские фронты.

В районе Бобруйска нам противостояла 9-я полевая армия генерала Йордана, в районе Орши и Могилева – 4-я армия генерала К. Типпельскирха. Несмотря на ожесточенное сопротивление врага и заболоченную, сложную для продвижения техники местность, нашим войскам удалось проломить оборону гитлеровцев.

Масштаб немецких потерь впечатлял. 25 июля был взят в кольцо и разгромлен Витебский укрепрайон. Погибло более 20 тысяч немцев, а 10 тысяч было взято в плен. Практически весь 53-й корпус немцев просто перестал существовать. Ситуация сильно напоминала 1941 год, только с точностью до наоборот. Уже 3 июля 1-й и 3-й Белорусские фронты завершили восточнее Минска окружение 4-й и 9-й немецких армий. В «котел» попали более ста тысяч гитлеровцев.

Взбешенный неудачей на Восточном фронте, Гитлер поставил во главе группы армий «Центр» генерал-фельдмаршала Моделя.

Окруженные под Минском немецкие части, лишенные топлива и боеприпасов, бросали технику и пытались лесами

пробиться на запад, к своим. И здесь снова сказали свое веское слово партизаны, знавшие местные леса, дороги и тропы. Наши дивизии сжимали кольцо вокруг врага, заперев его в треугольнике «Борисов – Минск – Червено». Ликвидация «котла» шла до 11 июля. В ней пришлось поучаствовать и мне, и моим лейтенантам.

Я получил от полковника приказ – сопровождать оперативным прикрытием штрафной батальон, брошенный на разгром окруженного подразделения немцев. Увидев, как я скривился, Сучков твердо сказал:

– Капитан, да – и такие задачи мы должны выполнять. А место службы не выбирают. Мне бы тоже, может быть, хотелось за столом сидеть, чаек попивать да бумаги анализировать. Контингент трудный, чего тут лукавить, но думаю – особых забот с ним у вас не будет. Постоянный состав штрафбата – командиры взводов и рот, я уж не говорю о комбате – офицеры проверенные, надежные. А переменный состав – не урки какие-нибудь, в недавнем прошлом – тоже офицеры, из проштрафившихся. Так что, думаю, и с этой задачей справишься. Для связи даю вашей группе радиста и рацию. На полуторке всем места хватит. Выезжаешь сегодня – надо добивать немцев в «котле», пока они не вырвались оттуда.

Полковник склонился над картой и показал карандашом:

– Последнее место дислокации батальона недалеко от Рованичей, вот здесь. И еще… – Полковник помолчал, походил по кабинету, раздумывая. – Позади штрафбата заградотряд из НКВД будет стоять. Об этом помни. В бою они штрафников не поддержат, а если кто побежит – расстреляют. Я думаю – ты с головой дружишь и потому необдуманных поступков не допустишь. Я на связи буду, в радиовзводе – не одна ваша группа к «котлу» выдвигается.

Я ожидал самого сложного или трудновыполнимого задания, но обеспечивать оперативное прикрытие атаки штрафников было для меня неприятной неожиданностью.

А вот попасть в штрафбат любому военнослужащему можно было запросто: старшему по званию по морде заехал за хамство, не смог взять занятую немцами высоту… А как ее возьмешь, если артиллерийской поддержки нет, а бойцы из свежего призыва и толком не обучены? За пьянку на передовой, за то, что политрука послал по матушке, потому как пытался в неподходящий для этого момент давать дурацкие наставления… Всего и не перечесть.

Деваться некуда: приказ есть приказ, и его надо выполнять.

Мы зашли в радиовзвод за радистом, погрузились в полуторку и – в путь.

Дороги были разбиты военной техникой, и ехать – одно мучение. Однако к этому уже привыкли. Больно было видеть, как слева и справа на изрытых траншеями полях, среди посеченных осколками и полуобгоревших сосен застыли сгоревшие и подбитые танки и самоходки – наши и немецкие, опрокинутые пушки и убитые, убитые, убитые… Много тел лежало на перепаханной снарядами земле, в воронках, у стенок полуобвалившихся окопов, на поле. Разбросанные каски, обрывки одежды, сапоги… Правда, мелькнули на обочине двое из похоронной команды, с неказистой лошаденкой, запряженной в телегу. Да им тут до зимы работы хватит, коли вдвоем продолжать будут убитых хоронить.

Остановились в небольшом местечке, как называли здесь городки.

По тротуару быстрым шагом шли две женщины, тащившие узел.

– Гражданочки, не подскажете, как называется местечко?

– Рованичи.

– Вот спасибочки.

Прибыли, теперь надо искать штрафбат. В самом городке его не разместят – это как пить дать. Мы двинулись дальше, и через пару километров дорогу нам преградили бойцы.

– А ну стой! Дальше ехать не можно! – По говору – украинец. – Повертайте назад.

– Командира позови.

– Для всих такых як ты – я командир.

Черт, какой-то сержант мне указания давать будет! Взбешенный, я выскочил из кабины, вытащил свое удостоверение и сунул его сержанту под нос.

– Ты до Берлина мою машину толкать будешь, если командира не позовешь! Бегом!

До сержанта дошло. С места рванул, как спринтер.

Вскоре подошел лейтенант:

– Что за шум?

Я на вытянутой руке показал ему удостоверение. Объясняться не хотелось – от лейтенанта попахивало спиртным. Он, увидев горящие золотом на красном фоне буквы, неспешно принял стойку «смирно».

– Командир заградотряда Особой дивизии по охране тыла лейтенант Кириченко, – вскинул он ладонь к виску.

– Где штрафбат?

– Перед нами, прямо пятьсот метров.

– Распустил своих подчиненных, устав забыли!

– А ехал бы ты своей дорогой, капитан! – схамил лейтенант.

Эх, встретить бы тебя на передовой!

Я скрипнул зубами, уселся в кабину. Бойцы заградотряда расступились, и полуторка проехала.

Впереди, на окраине леса, и в самом деле находилась большая группа бойцов. Одеты, как и положено всем армейским, одна только странность – без погон.

Мы остановились, нашли комбата. Выглядел он обычно, при погонах, только небрит дня три. Да это простительно, не в театр вышел.

– Капитан Колесников, из фронтового СМЕРШа, – представился я, показав удостоверение.

Не глядя на него, майор обвел меня тяжелым взглядом и угрюмо бросил:

– Ну здоров, капитан. Что, одного заградотряда мало, так еще и СМЕРШ сюда прислали? А у меня тут все провинившиеся, так что искать никого уже не надо.

– Майор, я, как и ты, приказ выполняю.

– Ну, коли так, выполняй.

Майор повернулся и ушел. Хмурый он какой-то и не больно приветливый. СМЕРШ не любит или характер такой?

В штрафных ротах и батальонах воевали до ранения, которое снимало вину. Если везло и в бою не ранило, то штрафник отбывал свой срок – месяц, два, три. Только я не припоминал ни одного случая, кто бы оттянул свою лямку в штрафбате три месяца. Потери в таких подразделениях были просто ужасающие. После боя выбывало по смерти или ранению до семидесяти процентов переменного состава. Штрафников не жалели, бросали на сильно укрепленные позиции, причем часто без артподготовки. Получалось – вперед идти не дают вражеские пулеметы, сзади офицеры постоянного состава пистолетом тычут: «Вперед!» И отступать нельзя – под пулеметный огонь заградотрядов попадешь.

Мы оставили радиста в машине и втроем прошли по расположению батальона. Бойцы, хмуро поглядывая на взводных, сосредоточенно снаряжали магазины к винтовкам и автоматам – готовились к предстоящему бою, ведь патроны

им выдали в самый последний момент. Скользнув по нашим погонам взглядами, они молча переглядывались меж собой, сглатывая набегавшую слюну – скрывая свои мысли и чувства за внешним равнодушием.

А чего другого нам ожидать? Они видели в нас представителей армейской власти, не всегда справедливо применявшей силу.

Честно говоря, я даже не представлял, чем мне здесь заниматься. Изменников Родины и предателей в батальоне не было – те либо в лагерях сидели, либо в сырой земле лежали.

Подошел майор. Собрав командиров, он уточнил задачу, показывая рукой в направлении темнеющих вдалеке изб маленькой деревушки. Прозвучала команда: «Пристегнуть магазины, выдвигаться с командирами взводов к западной стороне леса».

Бойцы надели каски, построились в неровные колонны и пошли за командирами. Мы втроем последовали за ними на небольшой дистанции.

Штрафбаты состояли из постоянного и переменного состава. Для постоянного состава штрафбат был местом службы, а переменный – это непосредственно штрафники. Командиры из постоянного состава обладали несколько большими правами и властью над переменным составом. В случае отказа от выполнения приказа или других проступков могли без суда застрелить штрафника. Но и сами служили недолго. Хоть и не шли в передовых цепях, как штрафники, но огонь противника доставался и им. Были случаи, когда переменный состав в спины командиров стрелял.

Впереди началась стрельба. Со вскриком падали раненые, появились первые убитые. Мы видели, как бойцы залегли, отвечая редким огнем, – видно, берегли патроны. Но тут раздались грозная команда: «Не лежать, вперед!», подхваченная ротными по длинной цепи распластавшихся на земле бойцов. Один за другим они отрывались от земли и, пригнувшись, бежали к немецким траншеям.

Немцы встретили наступающие цепи шквальным автоматным огнем, но штрафники в каком-то невероятном исступлении упорно рвались вперед, на ходу стреляя по каскам врага, приникшего в окопах к прикладам автоматов.

До немецких траншей – сотни две шагов. Бойцы пробегали несколько шагов, падали, ползли, снова поднимались для рывка вперед, и опять падали на землю, увидев хоть маленькую складку, способную прикрыть от свистящих пуль.

В ход пошли гранаты. Разрывы гранат перекрывали крики бойцов, команды, стоны раненых. За дымом выстрелов и разрывов гранат я не заметил, как передние цепи наших бойцов ворвались в траншеи, и там сейчас шла рукопашная. Штыками, прикладами, кулаками бойцы били немцев – зло, отчаянно, насмерть. На некоторых участках бойцы, преодолев позиции врага, стали приближаться к ближним избам деревеньки. Уцелевшие гитлеровцы, отстреливаясь, отступали, пытаясь найти укрытие за бревенчатыми стенами изб.

Комбат в сопровождении двух бойцов перебежками бросился к деревне. Издали боем управлять невозможно, передовая – не генштаб, где можно проводить сражения на картах, планируя удары. Прошли.

Пора и нам – за ним, к сражающемуся батальону. Наша задача – быть там, где батальон, и мы побежали по полю в направлении деревни.

Вот и немецкие окопы. Много убитых, раненые – и наши, и немцы. Кто бредил, кто просил пить, отплевываясь от пыли, кто просил перевязать, кто-то умолял пристрелить, не в состоянии сделать этого сам. Глядеть на них было тяжело.

– Потерпите, братки, чуток, мы скоро вернемся…

Преодолев траншеи, мы побежали дальше – к деревне.

Посвистывали пули, но прицельной стрельбы не было, бой кипел в самой деревне.

Только забежали за крайнюю избу, как впереди что-то здорово жахнуло. Это не граната, слишком сильно.

Я выглянул из-за угла. Посреди дороги горел немецкий грузовик, вернее – его остатки. Кузова почти не осталось, кабину отбросило в сторону, чадно дымили колеса. Наверняка в машине были ящики с гранатами, пуля попала, вот и рвануло.

Навстречу нам двое бойцов несли тело. Я присмотрелся – майор.

– Ну-ка, бойцы, остановитесь. Что с майором?

– Взрывом зацепило – тяжело, в живот.

– Кто за него?

– Нету никого, взводные в атаке полегли, ротные – уже в деревне сгибли.

Бойцы двинулись с раненым майором в тыл. Выходит, из офицеров только я и лейтенанты мои?

– Давайте-ка, ребята, вперед, повоевать немножко придется.

Перебежками мы продвинулись на пару изб. А бой уже

дальше уходит, стрельба смещалась за деревню. Мы побежали догонять.

А штрафники уже из деревни вырвались и по полю шли, преследуя отступающих немцев. Немного штрафников осталось – сотни полторы, по численности, – на роту набирается.

Уже половину поля преодолели, как навстречу, из леска, танки выползли. Танки средние – Т III, и всего-то четыре штуки, только у штрафников из оружия винтовки да автоматы. Из них танк не подобьешь.

Мгновенно оценив безнадежную для себя обстановку – все-таки офицеры, хоть и бывшие, – штрафники повернули назад, к немецким окопам.

Добежав до окопов, я с лейтенантами спрыгнул к засевшим здесь бойцам. «Эх, батарею бы сюда, хоть «ЗИС-2», хоть «ЗИС-3», – подумалось. Немецкие Т III – это не «тигры» или «пантеры». Их из наших пушек запросто подбить можно. «А если артогонь по рации вызвать?» – мелькнула дерзкая мысль.

– Слушайте меня! Батальон остался без управления, ротные и взводные погибли. Пока я свяжусь с командованием по рации – машина наша вон там – и запрошу помощь, держать оборону! Это приказ!

Я повернулся к лейтенантам:

– Лейтенант Кошелев! Лейтенант Фролов! Остаетесь здесь и попробуйте организовать оборону. Я – к рации.

А сам – бегом через поле к рощице. Запыхался – давно уже не бегал по пересеченной местности. Радисту показываю – включай, а сам открытым ртом воздух ловлю.

Пока он с рацией возился, я отдышался слегка и определился по карте.

– Сучкова вызывай на связь!

Радист забубнил: «Третий, Третий…»

Через минуту протянул мне гарнитуру:

– На связи.

Я схватил наушники, приложил их к одному уху:

– Товарищ Третий, это Восемнадцатый. – Это был мой позывной на время операции.

В наушниках трещало, слышались голоса на русском и немецком, в общем – хаос.

– Слушаю тебя, Восемнадцатый! – пробилось неожиданно.

– Товарищ Третий! Артиллерийская помощь нужна. Немцы на танках в контратаку пошли, без помощи не удержимся.

– Ты что там – спятил? У батальона командир есть.

– Нет уже. Даю координаты.

Я продиктовал координаты западнее деревушки.

Полковник спросил неожиданно:

– А какое прозвище тебе под Ельцом дали?

– Леший!

– Не обижайся – проверка. Сейчас соединюсь, с кем надо, жди. Конец связи.

И я побежал обратно в деревню. Брать радиста с собой было рискованно.

Добрался до позиции, где находились мои лейтенанты. Половина штрафников успела с поля вернуться – подбирали трофейные автоматы, патроны и гранаты.

Танки ползли медленно, простреливая сектор перед собой из пулеметов. Снаряды берегли, из пушек не стреляли. Плоховато стало у них со снарядами в плотном кольце окружения, чай – не сорок первый год.

Вот уже ими пройдена большая половина поля. Еще пять минут – и они войдут в деревню. Тогда всем хана!

Трофейные гранаты – противопехотные, для танка они слабые, а больше у нас нет ничего, чтобы танки остановить.

Но молодец полковник, не подвел. Зашелестели в воздухе снаряды, рванули дружно. Мы все попрятались в бывшие немецкие траншеи. Раз за разом – четыре залпа. Разрывы мощные, не иначе как гаубицы стреляли. И калибр крупный.

Когда разрывы прекратились, мы выглянули из траншеи. Два танка горели, один отползал назад, еще один застыл неподвижно. Не горел, гусеницы на месте, а не двигался.

Только мы повысовывались из траншеи, как из него по нам прошлись пулеметной очередью. Как бронированная огневая точка.

– Может, у него горючка кончилась? – предположил Антон.

Кто мог точно сказать? Никто. Однако экипаж был цел, периодически обстреливал нас из пулемета и вращал башню.

– Боец, прости, фамилии не знаю. Надо поджечь или подорвать танк, – обратился я к соседу по траншее.

– Да чем же я его подорву?

– Собери гранаты, сделай связку – не мне тебя учить.

Боец собрал у товарищей трофейные гранаты, обмотал их

бинтом из индивидуального пакета, вздохнул обреченно.

– Ты не напрямую ползи – погибнешь почем зря. Укрывайся за подбитым танком, и в сторонку забирай. Подберись к танку сбоку, гранаты брось на моторный отсек и сразу отползай подальше. Понял?

– Да знаю я.

– Тогда вперед!

Боец отошел по траншее левее, выбрался, распластавшись, на бруствер, и пополз по полю. От стоявшего в неподвижности танка его укрывал горящий Т III. Дополз до подбитого танка. Все с напряжением за ним следили.

– Передайте по цепочке – как только он гранатами танк подорвет, не давать экипажу из танка выбраться, всем стрельбу вести.

Мое распоряжение стали передавать от бойца к бойцу. За дымом, который сносило в сторону, я и не заметил, как боец подобрался к танку. Ахнул взрыв, через мгновение корму танка охватило огнем. Открылись люки – боковые на башне, у механика-водителя.

Только штрафники уже наготове были и открыли огонь из всех стволов. Так из танка никто и не выбрался. Он сгорел. А взрыва не последовало, что обычно бывает, когда в баках есть топливо, и в боеукладке – снаряды.

Штрафники обрадовались подорванному танку и просто восторженно взревели, когда увидели, как из дыма к ним ползет по полю штрафник, подорвавший танк. Жив, жив, чертяка! Грешным делом я решил поперва, что он погиб.

Тяжело дыша, он спустился в траншею. Штрафники похлопывали его по плечам, скрутили самокрутку. Однако он направился ко мне.

– Гражданин капитан, ваше задание выполнено!

– Видел, молодец. Как фамилия?

– Петров.

– Если оба живы будем, напишу рапорт командованию о твоем ратном умении и храбрости. Глядишь – зачтется, срок скостят.

– Не забудете?

– Слово даю.

В штрафбатах переменный состав обращался к офицерам – гражданин, а не товарищ. Я об этом знал, но по ушам резануло: когда в одной траншее сидим, одно дело делаем, тогда он товарищ мне, как, надеюсь, и я ему.

Я пошел по траншее. Чумазые бойцы, сняв каски и откинувшись к стенкам окопа, приводили в порядок оружие,

перематывали портянки, кто-то перевязывал товарища. Многие с упоением раскуривали свернутые из обрывков газет, немецких листовок самокрутки, жадно втягивая едкий дымок махорки. Ну что ж, самое страшное, похоже, позади. Изрядно потрепанное подразделение немцев отошло далеко за деревню.

– Молодцы, воины! – подбодрил я уставших бойцов. – До подхода подкрепления – держать рубеж!

– Капитан, смотри! – крикнул один из бойцов, показывая рукой в сторону леса.

Я обернулся и теперь сам увидел и услышал. С запада в нашу сторону летел самолет. Все напряженно всматривались, прикрыв глаза от яркого солнца. По рокоту мотора понял – не наш! От самолета отделился парашют с грузом и стал опускаться туда, где сосредоточились немцы. Появился второй парашют. Его подхватило ветром и потащило к деревне, он осел где-то за околицей.

Сделав разворот, самолет скрылся. «Помогают своим продержаться», – понял я. А несколько бойцов уже выскочили из траншеи и пошли к месту падения второго парашюта.

В окопе бойцы радовались нежданному перепавшему нам «подарку» фрицев.

А к вечеру, уже в сумерках, на нескольких полуторках подъехало подкрепление, с новыми офицерами. На прицепе одного из грузовиков была полевая кухня.

Часа два немцы не предпринимали никаких попыток прорваться. Да и не полезли бы они сюда, чего им на восток пробиваться? Им на запад надо, к своим – так это в противоположную сторону. У этих, что перед нами, скорее всего, задача была оборону держать, пока другие части будут коридор на запад из котла пробивать. Только немцы уже были не те, что в 41-м году, да и мы не те, боевого опыта набрались.

А немцам туго пришлось в окружении. Если кому-то из них и удалось из котла вырваться, то только отдельным мелким группам.

Добивали окруженных до 11 июля. А 17 июля немцев, что были пленены во время операции «Багратион», провели по улицам Москвы. Конвой вел 57 тысяч 600 человек в течение трех часов. Это было в первый раз за время войны. Жалкие, оборванные, обросшие щетиной шагали «победители» по улицам Москвы. Посмотреть на проход колонны военнопленных по улицам столицы сбежалась масса горожан. Народ ликовал, народ хотел насладиться зрелищем.

В результате операции «Багратион» была освобождена вся территория Белоруссии, Ленинградской, Новгородской и Псковской областей, часть Польши и Прибалтики. Наши войска подошли к Восточной Пруссии – извечному гнезду немецкой военщины.

И в этих условиях сотрудникам СМЕРШа и НКВД пришлось столкнуться с новыми обстоятельствами боевых действий немецких спецслужб, и не только. А началось все в мае 1944 года, когда в районе поселка Умма Астраханской области приземлился немецкий транспортный самолет с 24 диверсантами во главе с капитаном Эбергардом фон Шеллером, он же – Квит.

Группа была заброшена разведцентром «Штаб Вали I» для организации на территории Калмыкии «Калмыцкого конного корпуса доктора Долля» в целях подготовки восстания на землях калмыков. Посадка была зафиксирована нашими частями, самолет был подожжен вызванными истребителями. В ожесточенной перестрелке с бойцами НКВД и СМЕРШа семеро диверсантов были убиты, двенадцать попали в плен.

СМЕРШ организовал радиоигру и операцию «Арийцы». В ходе операции нашей спецслужбе через агентов удалось вызвать еще два больших самолета Ю-290, которые были сбиты. Радиоигра продолжалась до 20 августа 1944 года.

В ноябре 44-го белорусские националисты, прошедшие подготовку в Дальвигской разведывательно-диверсионной школе абвера, в составе 28 человек, под командованием польского офицера Михаила Витушко по кличке Михась были выброшены с самолета в Налибокскую пущу. Группу при посадке ветром раскидало далеко друг от друга. Однако же они вышли на встречу с представителями «Белорусской краевой обороны» – националистической организации. Мало нам было украинских, белорусских, эстонских, литовских и прочих националистов, так еще начались стычки с польской Армией Крайовой! Польское правительство в изгнании, находившееся в Лондоне, организовало сопротивление немцам и красным, создав Армию Крайову, сокращенно – АК. Прокоммунистические организации, тяготевшие к Советскому Союзу, в противовес АК создали Армию Людову. Аковцы боролись на три фронта – против нас, против немцев и против Армии Людовой. Правда, было несколько совместных акций боевых действий наших частей с АК, но сразу после них офицеры АК были арестованы нашими спецслужбами. Простые бойцы, кто изъявил желание, были переданы в Армию Людо-

ву, переименованную в Войско Польское, возглавляемое генералом Берлингом.

Избежавшие ареста бойцы и офицеры АК уходили в подполье, всячески старались пакостить нашим войскам. В общем, обстановочка в наших тылах была еще та, очень неспокойная. Ночи не проходило, чтобы кого-либо не зарезали, не застрелили или что-либо не взорвали. СМЕРШу и НКВД работы хватало. НКВД подтянул дивизию по охране тыла – были у них такие. Непосредственно на передовой они никогда не воевали, применялись для прочесывания лесных массивов и охраны важных объектов вроде мостов. С их помощью удалось прочесать несколько лесов, выкурить оттуда всяческое отребье. У СМЕРШа таких воинских подразделений не было.

Однажды под такое прочесывание попала и моя группа.

Наш осведомитель доложил, что на одном из хуторов видел двоих мужчин с оружием. Мы – трое офицеров-оперативников СМЕРШа и водитель – выехали на место. Справиться с двумя вероятными диверсантами вполне было нам по силам.

Заехав на хутор, мы увидели, как неизвестные подбегают к лесу. Шум двигателя их спугнул или наблюдатель нашу группу издалека увидел – они мгновенно скрылись в лесу. А у нас сработал инстинкт охотника. Надо догнать!

Мы спешились и побежали в лес.

Продвигались осторожно – ведь скрывшиеся на наших глазах неизвестные нам люди могли поставить гранату-растяжку или внезапно обстрелять нас из укрытия.

Мы уже углубились в чащу на полкилометра, как впереди неожиданно послышалась стрельба – и с каждой минутой все ожесточеннее. Кто с кем воюет, неясно. Вскоре стрельба стихла.

Мы продолжали продвигаться вперед. Вдруг Алексей замер и поднял руку. Мы укрылись за толстыми стволами сосен и тоже замерли. Слышали только, как хрустели ветки и приближались звуки чьих-то шагов.

Я осторожно выглянул из-за ствола сосны и увидел, как совсем близко от нас мелькали неясные тени. «Если бандиты

или аковцы, то их слишком много – не отобьемся», – мелькнула мысль. И тем не менее я прокричал:

– Оружие на землю, сдавайтесь – вы окружены!

В ответ раздалась стрельба.

Мы залегли и дали несколько ответных очередей. С противоположной стороны выстрелы прекратились, но я услышал приглушенные крики:

– Первый взвод – обходи слева, второй – справа, и – гранатами их!

Очень странно! На бандитов не похоже – у них взводов нет. У аковцев, как и в любой армии, взводы есть, но те говорят по-польски, а если и на русском, то с заметным акцентом.

Я высунулся из-за дерева, сложил ладони рупором и крикнул:

– Мы из СМЕРШа, сдавайтесь!

И в ответ услышал:

– А мы из НКВД, сам сдавайся!

Вот неприятность-то! Мы ведь друг в друга стреляли, и если зацепили кого-то, разбирательств не избежать. Ведомства Берия и Абакумова соперничали друг с другом, и каждый был не прочь обойти конкурента.

А если это все-таки бандиты? Сказать ведь все можно, а выйдешь из-за дерева и получишь очередь в живот.

Тут из-за деревьев раздалось:

– Не стреляйте, к вам наш офицер идет.

И правда – специально шурша листьями и нарочито не прячась за деревьями, к нам шел молодой офицер. Негоже мне тогда за деревом сидеть! Вышел и я, держа в левой руке взведенный «ППШ».

Козырнули, представились.

– Капитан Колесников, СМЕРШ.

– Старший лейтенант Шавырин, дивизия по охране тыла.

– Можно мне документы посмотреть?

Старлей протянул мне офицерское удостоверение. Я внимательно изучил его – подлинное.

– А теперь попрошу ваше.

Я достал из гимнастерки и протянул ему свое удостоверение. А сам тем временем автомат поставил на предохранитель и повесил на плечо.

Старлей вернул мне удостоверение.

– Никого из ваших не зацепило?

– Нет, а у вас?

– Тоже.

Мы оба облегченно вздохнули.

– Товарищ капитан, что же вы так неосторожно? Мы войсковую операцию проводим, в лесу наших военнослужащих быть не должно.

– Наверное, накладка вышла. Мы приказ получили – проверить хутор, в нем двоих неизвестных видели.

Старлей хохотнул:

– И не увидите, мы их только что ликвидировали.

Он повернулся к своим:

– Все нормально, это группа из СМЕРШа.

В это время к нам подошел майор.

– Майор Трофимов. Вы как тут оказались?

– Неизвестных преследовали, а тут вы навстречу.

– Радиста – ко мне! – бросил, не оглядываясь, майор.

Подбежал солдат с рацией за плечами.

– Назовите позывной вашего командира.

– Третий.

Солдат поставил рацию на землю и вскоре связался с нашим радиовзводом.

– Третий? Майор Трофимов говорит, дивизия по охране тыла. Ты почему своих людей в лес отправил? Мы же тут друг друга чуть не перестреляли!

Наша группа и старлей тактично отошли в сторонку. Сучков и Трофимов перешли на мат, но мы делали вид, что ничего не слышим.

Сеанс радиосвязи закончился, майор махнул рукой. Мимо нас дальше по лесу цепью прошли солдаты.

– Вот что, капитан, садитесь-ка вы на машину, и чтобы я тебя и твою группу двое суток здесь не видел. У нас приказ – стрелять в лесу по любому человеку. Некого вам здесь ловить будет – уж это я тебе обещаю.

– Слушаюсь.

– Шавырин, проводи группу до машины.

Старлей сопровождал нас до полуторки, проследив, чтобы уехали.

Да, вляпались мы. И ведь пострелять запросто могли. Вот уж было бы обидно: уцелеть в немецком тылу во время разведки, в перестрелках с бандитами и агентами – и погибнуть от пуль своих.

Обычно при таких прочесываниях, проводимых большими воинскими соединениями, командиры частей заранее оповещались, чтобы никого из военнослужащих в районе

операции не было. И во время прочесывания расстреливались все, кто в это время передвигался по лесу. Жестоко, но действенно.

Вернувшись, мы доложили о происшествии полковнику. Сучков сокрушался и поздним числом сожалел, что нас самих чуть не зачистили. Видно, не дошла вовремя телефонограмма. Зато и неизвестные из хутора были убиты – все нам хлопот меньше.

А через неделю мы столкнулись с аковцами. По нашим данным, их бойцы получили указание от своего правительства из Лондона не идти на контакт с Советской Армией и Советской властью. Поляки и в начале войны нас не любили – за оккупацию части Польши по Пакту Молотова – Риббентропа, за расстрел польских офицеров в Катыни, за высылку в Сибирь польских патриотов. Вроде верно все, только и нам было за что полякам свой счет предъявить – хотя бы за войну 1920 года, развязанную ими, за расстрел тридцати пяти тысяч пленных красноармейцев в том же 1920-м, за аннексию части наших земель. У русских с поляками издавна вражда шла – еще со времен Великого княжества Литовского, несмотря на то что они – братья-славяне. Чванливы поляки, заносчивы, злопамятны, только свои обиды и помнят.

Моя группа получила задание прочесать-проверить хутора недалеко от Рудни. Мы проверили один хутор, сели на полуторку и – к другому. Только тронулись с места, как водитель вдруг резко затормозил и высунулся в окно:

– Люди впереди, метрах в трехстах – дорогу перебегали.

Мы обычно в кузове ездили, я редко когда в кабину садился. Из кузова обзор лучше, да и в случае внезапного нападения больше шансов уцелеть – ведь стреляют в первую очередь по кабине. А она у полуторки тесная, зимой в шинели или тулупе выбираться неудобно, и автомат мешает.

Мы загнали машину в кусты и пошли все вчетвером. Если бандитов несколько, карабин водителя лишним не будет. Разделились – по двое с каждой стороны от дороги. Я пошел с водителем.

– А тебе не показалось? – спросил я его.

– Не, вот как вас видел.

Водителю я верил – уже полгода с ним ездил. Молодой, но рукастый. Кисти рук вечно мазутные, но в технике разбирается. Машина у нас старенькая, но всегда на ходу была.

– Семен, ты потише говори – шепотом, и смотри, куда ноги ставишь, чтобы ветками не хрустел.

Однако аковцы машину нашу заметили и сделали засаду. Когда мы подошли к ним на полсотни метров, они открыли автоматный огонь.

Мы сразу залегли. Пули щелкали по стволам деревьев, сбивали листву. Далековато они начали стрельбу, лес – не открытое поле.

Я улегся поудобнее, положил ствол «ППШ» на развилку сучков.

Вот впереди блеснул огонек выстрела. Я дал ответную очередь. Раздался вскрик. Попал! Не убил – иначе противник не кричал бы, – но ранил и, надеюсь, вывел из строя.

Я переменил позицию – отполз вперед и вправо. Слева от дороги, где залегли лейтенанты, раздалась короткая очередь. Молодцы хлопцы, стреляют экономно, прицельно. Когда стреляют, чтобы психологически подавить противника, очередь бывает длинной, веером. А два-три патрона – это всегда прицельно.

Немного позади меня, оглушив, бухнул карабин Семена, нашего водителя.

– Кажись, попал, товарищ капитан.

– Ты сам под пулю не попади. Выстрелил – меняй позицию.

– Ага, понял.

На дорогу на мгновение выскочил человек, взмахнул гранатой и тут же упал, сраженный очередью одного из лейтенантов. Граната сработала в руке, громыхнул взрыв. Среди врагов раздались крики, ругань – осколками зацепило, аковцы ведь все рядом были. В лесу бросать гранаты – чистой воды самоубийство. Зацепит граната ветку, изменит траекторию, и неизвестно еще, кому от взрыва хуже будет – врагу или тебе.

После взрыва стрельба с противоположной стороны стихла, потом затрещали кусты – как будто стадо кабанов на водопой шло. Видно, не выдержал противник-то, покидает поле боя.

– За мной, вперед! – скомандовал я.

Держа автоматы наготове и не выходя на дорогу, мы, лавируя между деревьями, двинулись к оставленной позиции противника. Вот лежит один, истекший кровью, вот гранатометчик с оторванной рукой, в кустах еще двое – убиты наповал.

От дороги полоса примятой травы, политая кровью, на

кустах сломаны ветки. В группе раненый есть, а может – и не один. Надо преследовать, далеко не уйдут.

Встав цепью, мы пошли по следу. Метров через двести увидели лежащего на земле брошенного раненого. Он уже хрипел, закатив глаза.

– Не жилец! – определил я.

Итого – пятеро погибших. Сколько же человек было в группе? Судя по стрелявшим – не больше десятка. Тогда наши шансы почти уравнялись.

Поляки уходили на север, в сторону пущи. До нее – километров пять. Я хорошо изучил карту и представлял, что через пару километров наш лес закончится. На опушке хутор, потом – болото, судя по карте – проходимое, а потом – пуща. Уйдут туда – только с дивизией их и искать.

Надо догонять. Если поляки доберутся до хутора, укроются в домах – поди выковыряй их оттуда.

– Бегом!

Соблюдая осторожность, мы перешли на бег трусцой. В полную силу бежать нельзя – быстро выдохнемся, на ногах сапоги, а не тапочки, да и бежать по лесу тяжело – не подвернуть бы ногу на корнях.

– Стой!

Померещилось, или вправду человек за деревом лежит? Держа его на мушке, я подошел ближе. Еще один ранен – в бедро, кровью истекает. Увидел меня – попытался до кобуры дотянуться, но сил уже не хватило, и рука безвольно упала. Тоже не жилец. Даже если мы бросим преследовать аковцев и погрузим раненого в полуторку, довезти все равно не успеем.

Я хотел пристрелить его, да раздумал: выстрел аковцам покажет, где мы. Торопятся поляки, боятся не успеть – даже раненого до хутора не понесли, сбросили обузу.

– Вперед!

Пока замешкались с раненым, удалось восстановить дыхание, и снова – бегом.

Выскочили мы на опушку, а поляки в избу рубленую забегают. Я успел двоих заметить. Теперь засядут за бревенчатыми стенами, и поди подберись к ним. Одно хорошо – бежать больше не надо. Марш-броски я еще с училища не любил.

Я расставил своих подчиненных, окружив избу. Сил для штурма маловато, и в лоб идти нельзя – расстреляют. И граната у меня одна, правда – мощная, «Ф-1».

– Алексей, огонь по окнам! Высунуться им не давайте!

С двух сторон застрекотали автоматы, пару раз солидно бухнул карабин Семена.

Я рванулся вперед. Пока не опустели у лейтенантов магазины, надо подбежать поближе.

Через несколько секунд стрельба стихла.

Я упал в густую траву и достал гранату. Далековато до избы – не доброшу. А мне в окно попасть надо. Если граната во двор упадет, проку будет мало. Стены избы бревенчатые, осколки их не пробьют. А мне самому придется худо – разлет осколков у «Ф-1» большой.

Но лейтенанты не подвели. Несколько секунд задержки – понятное дело, магазины меняли, – и автоматы снова затрещали.

Я вскочил, едва не поскользнувшись на траве, и снова бросился к дому.

Успел добежать до забора. Какое-никакое, а укрытие.

Изба основательная – пятистенка; бревна – сосна в обхват. Серьезно строили, на десятилетия.

Я примерился к окну – благо, что стекла от первых попаданий повылетали, – вырвал чеку и швырнул гранату в окно. Гулко ахнуло, потом из окна потянуло дымком. Тротиловая гарь или дом загорелся?

Распахнулась дверь, и на крыльцо выбросили автомат.

– Не стреляйте, панове жолнежи! Сдаемся!

– Выходите с поднятыми руками!

На крыльцо вышли двое. Оба были в изорванной польской униформе. Им только конфедераток на голову не хватает.

Подскочили мои лейтенанты. Пока я держал поляков на мушке, они сняли с них брючные ремни и стянули им руки за спиной.

Держа перед собой автомат, я вошел в дом. В сенях – никого. В одной комнате лежало двое убитых, в другой под кроватью пряталась хозяйка. Увидев меня, она от испуга закричала.

– Тс! Все хорошо! Я советский офицер, успокойся!

Женщина замолчала.

– Вылезайте, поляки вам больше не помешают.

За ноги мы выволокли убитых во двор, подобрали их оружие. Я отстегнул магазин автомата – немецкого МР-40, что был у поляка. В нем оставалось два патрона. Недолго бы они продержались, потому как у второго магазин был вообще пуст. Так вот почему они засаду в лесу не сделали – старались

оторваться от нас, знали, что пуща рядом и в ней леса непроходимые.

Мы повели пленных к машине. Когда проходили мимо раненого аковца, уже умершего от кровопотери, пленные зубами от злости заскрежетали, когда же миновали второго, поляки ругаться стали:

– Пся крев, почему Матка Боска не на нашей стороне?

Мы сдали пленных в отдел. И я через неделю уже забыл

о них. Происшествие рядовое, ну – постреляли немного, так у нас такие стычки через день бывают. Только встретившийся мне в коридоре следователь из следственного отдела после приветствия спросил:

– Это твоя группа двух пленных аковцев доставила?

– Моя. Из всей их группы эти двое в живых и остались.

– Один из пленных эмиссаром Армии Крайовой оказался и интересные сведения сообщил. В Варшаве аковцы восстание поднимать собираются и для этого все силы стягивают в столицу. Хотят до прихода наших сами город от немцев освободить.

– Любопытно.

– Еще как! Я начальству уже доложил, заинтересовались. Это я к чему тебе рассказал? Если с аковцами еще доведется столкнуться, постарайся живыми брать, сведения нужны. Ну ты сам понимаешь – кто руководитель восстания, командиры групп и так далее.

– Вот этого я тебе обещать не могу. Они не мальчики из детского сада, оружие имеют и ведут себя как немцы. Наших представителей на месте убивают, на подразделения нападают. А ты – живьем! Это уж как получится.

– А ты постарайся. Говорят, ты везучий. У тебя в группе потерь нет. Сам знаешь, в Куйбышев в школу уехал – и сразу в группе убитый появился.

– Знаешь, как полководец Суворов говорил: «Раз везение, два везение – помилуй бог, надобно же и умение».

– Ну так ты не забудь про пленных, везунчик!

Действительно, первого августа, когда наши части подходили в Варшаве и находились уже в двухстах километрах от нее, Армия Крайова подняла восстание. Немецких частей в городе было относительно немного, все боеспособные части находились на фронте – пытались сдержать напор нашей армии. Потому поляки на первоначальном этапе восстания одерживали успехи. Но вооружены восставшие были плохо –

одним легким стрелковым оружием, тогда как у немцев были пушки, танки и самолеты.

Разъяренный восстанием в Варшаве, Гитлер бросил на его подавление части СС, город беспощадно бомбили «юнкерсы».

Как иногда бывает, помощь пришла, откуда не ждали. На сторону восставших поляков перешла первая дивизия Русской освободительной армии генерала-изменника Власова, бывшего командарма Красной Армии, попавшего в плен к немцам еще в 1941 году.

Правда, о восстании в Варшаве я узнал позже – через месяц. Для СМЕРШа и для меня лично интереснее была другая новость. После неудачного покушения на Гитлера руководитель абвера Канарис был казнен, а абвер включен в состав 8-го управления РСХА – Имперского управления безопасности. Абверкоманды и абвергруппы в полном составе были переданы фронтовой разведке. Каждая абверкоманда имела в своем составе от 3 до 8 групп. Каждая группа имела свой номер. От 101 и более – разведывательные, 201 и более – диверсионные, 301 и более – контрразведка, пропаганда. Теперь нумерация могла поменяться.

Когда союзники – США и Англия – в июне 1944 года открыли второй фронт, высадившись во Франции, мы надеялись, что значительная часть немецких дивизий будет отвлечена с Восточного фронта. Но у немцев сил хватало, они успешно противостояли нашим союзникам и даже провели несколько операций, заставив их запаниковать. Рузвельт и Черчилль слали Сталину шифрограммы с настоятельными просьбами ускорить наступление и отвлечь немцев на себя. Воистину гениальные слова сказал в свое время император Александр III: «У России есть два единственных союзника – армия и флот».

А после успешной операции «Багратион», когда мы освободили значительную часть Советской земли и вошли в Польшу, в армии стали поговаривать, что мы бы и сами справились, Берлин-то – вон, рядом уже.

Политика Рузвельта и Черчилля была коварной. Пусть русские и немцы сцепятся в смертельной схватке, истощат людские и материальные ресурсы друг друга, а под конец и союзники в войну вступят, чтобы поучаствовать в разделе пирога. И Франция, бывшая под оккупацией, к победе потом примазалась, не внеся сколько-нибудь значительного вклада в разгром фашизма. С такими же успехами можно было числить в союзниках ту же Болгарию, хотя югославские парти-

заны, на мой взгляд, сделали для победы не меньше французских маки.

Я-то, как человек из другого времени, знал – не надеялся, как большинство вокруг меня, а именно знал, что Германия падет.

Итоги занятны. Германия и Советский Союз лежат в руинах, а Соединенные Штаты – в выигрыше. Посудите сами – их территорию никто не бомбил, не разрушал. На поставках боевой и прочей техники, боеприпасов, продовольствия союзникам – Советскому Союзу, Англии – да мало ли кому еще – американцы нажили многомиллиардное состояние. Банки трещали от денег. Американцы помогали нам по лендлизу – это правда, и помощь их была очень весома: танки, самолеты, транспортные корабли, боеприпасы, тушенка, яичный порошок, прозванный в войсках «яйца Рузвельта», – всего и не перечислить. Но при этом как-то забывается, что помощь эта была платная. Советский Союз рассчитывался не пустыми ассигнациями, а золотом и алмазами – то есть тем, что не падает в цене во время любой войны.

И техника у них была классная – простая, надежная, ремонтопригодная. Те из шоферов, кто ездил на «Виллисах» или «Студебеккерах», те из танкистов, кто воевал на «шерманах», те из летчиков, кто летал на «Аэрокобрах», – все вспоминают об этой технике с теплыми чувствами.

В отношении ремонтопригодности достаточно привести простой пример. На американском танке «Шерман» к двигателю подходят всего шесть трубок, и меняется он – даже в полевых условиях – всего за несколько часов. А на немецком танке Т V «пантера» к двигателю подходят 96 трубок, патрубков и проводов разного диаметра. В полевых условиях двигатель поменять невозможно – только в условиях ремонтных баз, и обычно на это уходит несколько дней, как правило – неделя.

А уже после войны американцы на часть денег, содранных с союзников, начали активную пропаганду, вешая «лапшу на уши» всему миру, что победили гитлеровцев именно они. У США погибших было всего триста тысяч, считая все театры военных действий, а у Советского Союза – сорок миллионов только на Восточном фронте. При высадке союзников в 1944 году в Нормандии на 10 англичан приходилось три американца. И кто, спрашивается, внес в Победу над фашизмом существенный вклад? За Державу обидно!

Смогли бы мы победить без ленд-лиза? Однозначно – да!

Только жертв с нашей стороны было бы больше, и война была бы продолжительнее. В наши северные порты дошли 720 судов из 811 направленных. А посланное железо никогда не заменит потерянные жизни.

Присланная нам боевая техника – считая с августа 1941 года, когда пришел первый конвой из Англии, и до 1945-го включительно – составила 20 % от численности всей нашей боевой техники. При этом, если доля танков, поставленных союзниками, во всем танковом вооружении Красной Армии была невелика – всего 13 %, то бронетранспортеры на фронте были американские на все 100 %, поскольку наша военная промышленность их не выпускала.

В один из дней, замотанный повседневной службой, я с утра направился в отдел к начальству – согласовать очередные действия моей группы. Встреченный мною в коридоре начальник третьего отделения, расплываясь в улыбке, с чувством потряс мне руку:

– Поздравляю, Колесников! Заслужил! Рад за тебя, капитан!

Я опешил:

– С чем? Что я заслужил?

– Ты что, газет не читаешь? – улыбался он, загадочно сощурив глаз.

– Когда мне их читать? – пожал я плечами.

Я и в самом деле газет в руки месяц не брал. Хорошо им тут, в отделе! Есть свободная минутка – можно со свежей прессой ознакомиться. А я после занятий со своей группой едва до койки к вечеру добираюсь. Если уж минутка-другая свободная и найдется, так сводки Совинформбюро слушаем, попутно оружие чистим и смазываем – от его исправности наша жизнь зависит.

Постучавшись, я вошел в кабинет к Сучкову. Полковник, увидев меня, встал.

– Проходи, капитан!

Радостно улыбаясь, полковник приосанился, вышел из-за стола и протянул мне руку для пожатия.

– Ну что, ты уже все знаешь?

Да что с ними со всеми сегодня случилось?

– Президиум Верховного Совета отметил твои заслуги орденом Красной Звезды! Поздравляю с высокой наградой, капитан!

Полковник вернулся к столу, открыл коробочку, достал и

прикрепил к моей гимнастерке орден Красной Звезды, а потом вручил удостоверение.

Я скосил глаза – тепло блестящей багрянцем эмали ордена приятно согрело грудь, и теплая волна отдалась в сердце трепетным волнением.

Вытянувшись по стойке «смирно», я ответил:

– Служу Советскому Союзу!

Не скрою – получить награду было приятно. Дыхание как-то разом перехватило, и единственное, что я смог – спросить, разглядывая орден: – За что?

– Бой со штрафбатом помнишь? Так это за него, – да, считай, за все, вместе взятое. У тебя задержанных агентов, разгромленных банд не меньше, а то и больше, чем у других. А вот с наградами… Гм-м, прямо скажем, не густо. Давно пора твои заслуги отметить, капитан. Как-то мы упустили. Ну – ничего, война еще не закончилась, и я думаю, что эта твоя награда – не последняя. Давай по маленькой за орден, за удачу.

Полковник достал из стола бутылку с водкой и плеснул в стаканы. Мы чокнулись, выпили. Не привык я с утра пить, но уж коли начальство само разливает, грех отказываться.

– Вот что, Колесников, – полковник убрал со стола бутылку с водкой. – Полагаю, в такой день посылать тебя далеко от отдела не стоит. Пусть сегодня другие группы «зачистками» в районе займутся. А ты со своими офицерами отправляйся на КПП – на проверку документов.

– Слушаюсь, товарищ полковник.

Получив от полковника ориентировки, я вышел из кабинета и помчался по лестнице, перепрыгивая через ступеньки.

На улице в грудь дул пронизывающий ветер, но я, не замечая осеннего холода, летел навстречу Алексею и Антону. С кем, как не с ними, я мог поделиться переполнявшей душу радостью!

Ожидавшие у отдела Кошелев и Фролов, увидев меня, вскочили с лавочки. Заметив поблескивающий в лучах осеннего солнца красным цветом новенький орден на моей гимнастерке, они искренне обрадовались:

– Поздравляем, товарищ капитан!

Оба чуть ли не носами уткнулись в орден, разглядывая его. Мне стало неудобно.

– Ну – все, хлопцы. Сегодня вечером на квартире отметим это дело, тогда и поглядите. А сейчас – на КПП! Сегодня дежурим на шоссе.

Мы уселись в полуторку и направились к выезду из го-

рода. Здесь уже стоял шлагбаум, рядом с ним дежурили двое милиционеров. Их задача – заниматься проверкой штатских, наша – военных.

И пошла рутинная работа:

– Ваши документы… Что везете? Попутчиков брали?

Дело шло к полудню, когда к КПП подъехала машина –

крытый брезентом грузовик «ЗИС-5». Поскольку номера на машине были военные, то и проверять ее пошли мы.

Я, как обычно, попросил у водителя документы. Был он чисто – до синевы – выбрит, одет в старенькую форму, но было в нем что-то такое, что привлекло мое внимание как оперативника. Я даже замешкался, потом стал изучать документы, а сам лихорадочно соображал – что в нем не так? Наконец понял: лицо худощавое, а тело плотное – не соответствует физиономии.

Документы у него были правильные – все контрольные знаки были на месте.

– Куда направляемся?

– В хозяйство Иванова.

Ответ типичный, только Ивановых на Руси – вагон и маленькая тележка.

– Покажите, что в кузове.

– Пожалуйста.

Водитель выбрался из кабины. Я специально попросил его выйти из машины, чтобы увидеть целиком и постараться понять – что мне показалось в нем не совсем обычным.

Мне бросилось в глаза: сапоги на нем солдатские, немецкие – они отличаются от наших широкими голенищами. В них немецкие пехотинцы любили запасные магазины к автоматам засовывать. Ну и что с того – и такая обувка нынче не редкость.

Водитель пошел вдоль кузова, я – шага на три сзади. На ходу поправил пилотку, подав тем самым условный знак моим лейтенантам. Алексей и Антон, не спуская глаз с водителя, обогнув нас, остановились сзади машины.

А дальше события развивались стремительно. Водитель подошел к заднему борту, откинул край брезента, и тут же из кузова ударили два автомата. Точно ударили, как раз по моим лейтенантам – поперек груди. Я хоть и подозревал неладное, но пистолет заранее не вытащил. Только после выстрелов выхватил из кобуры «вальтер», выстрелил в водителя, отскочил в сторону и веером высадил обойму по брезенту машины – на уровне чуть выше бортов.

Раздался вскрик, и тут же, прямо через борт, в мою сторону ударила очередь. От досок борта полетели щепки.

Я упал на землю, перекатился к лежавшим на дороге лейтенантам, схватил автомат Антона и дал по кузову очередь.

Настала тишина, которая показалась мне оглушительной. После нескольких секунд стрельбы появилось ощущение, как будто в уши заложили вату.

От КПП в сторону грузовика бежали двое милиционеров, на ходу доставая револьверы.

– Что случилось?

– Из машины стрельбу открыли. Посмотри, что в кузове. Я повернулся ко второму:

– Звони в СМЕРШ, пусть сюда едут.

Сам же подошел к лейтенантам. Пульс можно было не щупать. Оба мертвы. Поперек гимнастерок на уровне груди у обоих шла рваная строчка пулевых пробоин.

Вот и обмыли мой орден… Эх, ребята, ребята, не уберег я вас!

Да в такой ситуации я и сам, будь на их месте, ничего сделать не смог бы. Никакой «маятник» не поможет при стрельбе противником из автоматов с пяти метров.

Милиционер поставил ногу на фаркоп, зацепился рукой за борт, подтянулся.

– Товарищ капитан, туточки двое убитых – в нашей форме.

– Оставь, как есть. Сейчас наши подъедут.

Я подошел к водителю, лежавшему у заднего колеса грузовика. Неожиданно «труп» поднял руку с зажатым в ней наганом и выстрелил. На таком расстоянии промахнуться было невозможно.

Сильный толчок в грудь швырнул меня на землю. Невозможно было набрать в грудь воздуха, в глазах плавали красные круги. Затем я услышал два выстрела. С трудом поднял голову.

Рядом со мной стоял милиционер с дымящимся револьвером в руках. Дострелил гада!

Ай-ай-ай, как же это так? Не убил я его с первого раза, видимо, – только ранил, а он очухался от шока и влепил мне пулю.

Я пошевелился – грудь пронзила острая боль. Я застонал и оперся на локоть.

Ко мне шагнул милиционер, засовывая револьвер в кобуру.

– Капитан, ты живой?

– Жи… вой… пока…

Говорить удавалось мне с трудом.

– Ты лежи, лежи. Сейчас из СМЕРШа приедут. Вон уже Василий от КПП бежит – дозвонился небось. Куда тебя?

– В грудь.

Милиционер наклонился, расстегнул гимнастерку.

– Что за черт – крови не вижу, – недоуменно сопел милиционер. – О, да ты везучий, капитан! Пуля-то в орден угодила, смяла его. Защитил тебя орден-то! Ну – дела, скажи кому – не поверят!

– А ты и не говори! – едва слышно попытался пошутить я. Опираясь на руки, я сел. Видел уже нормально, но дышал

еще с трудом.

Подошел второй милиционер.

– Товарищ капитан, дозвонился я до СМЕРШа. Сказали – будут сейчас. А чего снова-то стреляли?

Один милиционер объяснил другому, что произошло на его глазах. Оба наклонились, рассматривая орден.

Я и сам скосил глаза. Пуля попала почти в центр «Красной Звезды», сильно деформировав орден. От одного луча красная эмаль отлетела, обнажив голый металл.

Милиционеры поцокали языком:

– Чудо, да и только! А награду жалко.

– Если бы не он – прямо в сердце пуля угодила бы, – криво усмехнулся я.

– Это – да. О, ваши едут – я уже все машины вашего отдела знаю.

Подъехала полуторка, из кабины лихо выпрыгнул старлей Безгуб, из кузова посыпались бойцы с автоматами, окружили машину.

– Ты ранен, Колесников?

– Сам не пойму. Пуля в орден ударила. Вроде крови нет, а дышать не могу – больно.

– Сейчас в госпиталь тебя отвезем. Да ты расскажи, что случилось?

Старлея я знал давно, он был из следственного отдела.

– Остановил машину, решил осмотреть кузов. Водитель брезент откинул, а оттуда двое из автоматов огонь открыли – в упор. Кошелева и Фролова – наповал.

– Понял. Бойцы! Наших убитых грузите в кузов, да помогите товарищу капитану в кабину сесть, везите его в госпиталь.

Мне помогли встать, и я побрел к полуторке СМЕРШа, но на полдороге остановился и, повернув к стоявшему с распахнутой дверцей «ЗИС-5», подошел к телу убитого водителя.

– Боец, ну-ка, расстегни на нем гимнастерку.

Боец перевернул тело на спину и стал расстегивать пуговицы гимнастерки. Заинтересовавшись, к нам подошли Безгуб и оба милиционера.

Под гимнастеркой водителя была немецкая форма. Так вот почему он выглядел полноватым – из-за одежды. И сапоги немецкие надел, потому как в узкие голенища наших сапог с двойным комплектом брюк-галифе ноги не всунешь.

– Власовцы из РОА? – предположил Безгуб.

– Говорил он чисто, без акцента. Может быть – власовец, а может – немец чистокровный из «Бранденбурга-800» или «Курфюрста». Они по-русски говорят почище многих.

– Ты гляди-ка, – удивился милиционер, – немец, а по-нашему чисто балакает.

Я пошел к нашей полуторке. Мутило, дышать было трудно, боль не отпускала.

Видя мое состояние, водитель, как мог, старался вести машину плавнее. На выбоинах трясло, и я стискивал зубы, чтобы не вскрикивать.

В госпитале медсестра помогла стянуть гимнастерку, и меня уложили на жесткую кушетку. Когда хирург начал осмотр и надавил на больное место, раздался хруст. От боли потемнело в глазах.

– Перелом ребер у вас, батенька, и сразу трех. Сейчас наложим тугую повязку, и полежите пока у нас, недельки две – точно.

– А без этого – никак?

– Вы еще скажете спасибо, батенька, если все без хирургии обойдется. Обломки ребер могли легкое повредить, тогда без операции не обойтись. За вами понаблюдать надо. Где это вас угораздило такой удар в грудь получить? Обычно привозят с ранениями – пулей, осколком. А у вас непонятный случай, да-с.

Медсестра молча подала хирургу мою гимнастерку. Развернув ее, он увидел орден с отлетевшей эмалью и вмятиной от пули.

Хирург покачал головой:

– Повезло тебе, капитан. Орден-то аккурат напротив сердца был, на себя удар принял. Береги его, он тебе вторую жизнь подарил. Давно получил?

– Сегодня утром.

Врач только руками развел:

– Есть Бог на свете!

После перевязки меня уложили на кровать в палате. Комнатка была небольшой, в ней стояли четыре койки. «Наверное – палата офицерская», – подумалось мне. И точно – через некоторое время в палату вошли трое раненых, вернувшихся после перевязки в процедурной.

– О, у нас новичок! Лейтенант Барышников, пехота, – представился самый молодой.

– Майор Лаптев, – пробасил раненный в руку.

– Капитан Неустроев, – сказал третий. Под халатом я не видел, куда он ранен, но левой рукой он держался за живот.

– Капитан Колесников, Петр, – представился я запоздало.

Они втроем присели на кровать, стоявшую рядом с моей, явно выказывая желание пообщаться накоротке.

– Куда тебя?

– В грудь.

– А, так это ты тот везунчик, о котором медсестра сейчас на перевязке рассказывала? Тебе, что ли, пуля в орден попала?

– Попала.

– Дай посмотреть.

Офицеры взяли со стула мою гимнастерку и стали разглядывать изуродованный орден.

– Ну, повезло тебе, капитан. Чуток в сторону – и тебе бы амба вышла.

– Самое занятное в том, что я его только сегодня утром получил. Хирург сказал – не иначе, Бог помог.

Офицеры понимающе переглянулись.

– Чего только на фронте не бывает! – Лейтенант уселся на койке напротив меня. – Помню, в прошлом году осенью только я из блиндажа вышел, а туда сразу же снаряд угодил. Отделение, десять человек – в клочки, а меня лишь контузило слегка.

– Это что! – оживился майор. – У меня вот был случай – мина недалеко взорвалась, осколками каску пробило и каблук с сапога как бритвой, срезало, а на мне – ни одной царапинки. Не чудо ли? Ты, капитан, давно воюешь?

– С июля сорок первого.

– Ого!

– Первый раз ранило?

– Уже третий раз в госпитале лежу.

– Молодца! Значит, пули до сих пор обманывал.

Санитарки принесли мне обед, ходячие раненые потянулись в столовую.

А после обеда – спать. Каждый старался получить от отдыха по ранению все сполна: вволю отоспаться, как следует поесть, приударить за медсестрами и санитарочками – но это уже потом, попозже, когда ходить можно будет.

Я тоже уснул после обеда. Поспать на чистой простыне, зная, что не поднимут по тревоге, – счастье. Кто воевал, спал в сырых блиндажах или на голой земле, боролся со вшами, недоедал – тот оценит.

Ближе к вечеру в нашей комнате в наброшенном сверху белом халате появился Сучков. Раненые офицеры тактично вышли из палаты.

– Ну – как ты? – кивнул он на грудь.

– Живой.

– Да вижу, что живой. И со слов Безгуба знаю, что произошло. Оказалось, это немцы переодетые были. Теперь у них и не спросишь ничего – одни трупы.

– Не виноват я, товарищ полковник. Водитель мне сразу подозрительным показался. А когда я потребовал кузов под брезентом досмотреть, оттуда двое огонь по ребятам открыли. Антона и Алексея жалко. Какие хлопцы погибли!

– Я с хирургом говорил уже – тебе тоже пуля предназначалась, да орден спас. Не зря, выходит, я тебе утром его прикрутил.

Полковник помолчал.

– Орден покажи.

Я кивнул на гимнастерку, висевшую на стуле. Сучков поглядел-покрутил орден и изумленно воскликнул:

– Эка штука – сердце прикрыл, надо же… Доктор сказал – здесь ты на две недели минимум, пока ребра не срастутся.

– Да, он мне тоже так сказал. Ребят моих похоронили?

– Я только с похорон. Сколько же могил от самого Ельца, когда в СМЕРШ выделились, за нами осталось! – Глаза его на мгновение блеснули.

Мы снова помолчали.

Полковник обернулся, огляделся, как нашкодивший пацан, и протянул мне фляжку.

– Спрячь, там водка. Говорят, если понемногу принимать, то заживает быстрее.

Я сунул фляжку под подушку.

– Ну, капитан, бывай! Выздоравливай! Будем с нетерпением ждать. И товарищам своим здоровья от меня пожелай. Да, кстати, ты в курсе, что Первый Белорусский уже пересек польскую границу? Наш отдел теперь в Кобрине, пока на белорусской земле. Совсем рядом – Брест, а там уж и польская земля.

Полковник ушел. Тут же в палате показались раненые офицеры. Капитан Неустроев спросил тихим голосом:

– Чего он от тебя хотел?

– Навестил.

– Я его знаю, он из СМЕРШа. При нем лишнего не говори – самому боком может выйти.

– Так я тоже из СМЕРШа. А полковник – мой начальник.

Раненые офицеры переглянулись и посмурнели лицами. Оно и понятно: СМЕРШ в армии не любили и боялись. Похоже – зря я им про себя сказал.

Внешне я ничем не выделялся среди других офицеров танковой армии. На петлицах у меня эмблемы танковых войск были – специальных-то эмблем у СМЕРШа не было. Офицеры носили обозначения тех войск, из которых пришли в СМЕРШ, или тех частей, которые курировали. Потому в СМЕРШе у офицеров и солдат можно было увидеть на петлицах эмблемы самых разных родов войск.

Несколько дней раненые из моей палаты относились ко мне настороженно, обходясь односложными ответами «да», «нет». Но постепенно ледок отчуждения таял.

Я отсыпался, отдыхал; дышать мне стало легче, и я мог уже садиться в койке.

Отношения наши вновь потеплели, когда в один из вечеров, после ужина я выставил на стол фляжку с водкой. Правильно говаривали на Руси: «Веселие наше есть пити».

Мы выпили по сто грамм, покурили, отмякли душою, еще добавили, и языки развязались.

– Ты не обижайся, Петр, только служба у тебя паскудная. Вот у нас в полку смершевец – так я его трезвым не видел. Чуть что – орет: «Под трибунал отдам!» – пистолетом размахивает, доносчиками оброс.

– Это от человека зависит, а не от службы. Иному дай власть – даже маленькую, – он ею упиваться станет, чтобы показать свое превосходство. А я не в полках работаю, я «чистильщик». Мое дело – наши тылы от немецких агентов, предателей и изменников Родины очищать, чтобы в спину вам не

ударили да немцам по рации сведения военные не передали. И стрельбы у нас хватает, люди гибнут. Меня вот ранило, а двоих наших офицеров – наповал, похоронили недавно.

– Прости, брякнули не подумавши.

С того дня, вернее – вечера, мои сопалатники, раненые офицеры, переменили свое мнение обо мне, и мы даже сдружились.

Мы просыпались, слушали последние сводки Совинформбюро по репродуктору, что черной тарелкой висел в коридоре. Собирался около него почти весь этаж – кроме лежачих. Обсуждали успехи нашей армии, отмечали освобожденные города и земли на большой карте, что неизвестно какими путями попала сюда из школы.

Постепенно обновлялся и состав раненых: поступали новые, кто-то из госпиталя выписывался по выздоровлению, кого-то комиссовали по инвалидности. В госпитале хватало раненых с ампутированными руками и ногами. Изредка на носилках, закрытых простыней, через черный ход выносили умерших от ран. Хоть мы и привыкли на фронте к смертям, но там – передовая. А в тылу, где не рвутся снаряды, не падают бомбы, не стучат пулеметы, умирают молодые парни. После каждой смерти госпиталь на время как-то затихал. Не было слышно анекдотов, раскатистого смеха – лишь матерок в курилке.

После очередной смерти с наступлением ночи на меня волной накатывались горестные воспоминания о нелепой гибели Алексея и Антона. Я пытался понять, как получилось, что обоих моих лейтенантов убило сразу. Получалось – надо было все-таки им действовать с разных сторон грузовика. Тогда, даже если бы диверсанты и открыли огонь – пусть неожиданно, то могли сразить одного, а не обоих сразу. Надо учесть на будущее. Каждая ошибка должна анализироваться, и на основе анализа нужно делать верные выводы, дабы избежать трагических повторений.

Как-то поздно вечером, когда госпиталь погрузился в беспокойный сон, сосед по койке, майор Локтев, заметив, что я не сплю, смущенно кашлянул и спросил меня:

– Не спишь, капитан?

– Не сплю.

– Я вот что думаю. Пройдет время, кончится война – все равно ведь она кончится когда-нибудь – ведь гоним уже немца, в Польшу вошли. Тогда и армию сократят, а я, кроме как батареей или дивизионом командовать, больше ничего

не могу. В сорок первом школу окончил – как раз двадцать второго июня выпускной вечер был, сразу военкомат в армию и призвал – в артиллерийское училище направил, потом – фронт. Вот вернусь домой, а делать на гражданке ничего не умею, семьи нет, у меня – поверишь ли? – даже девушки – ну, чтобы ждала, и той нет.

– С девушками как раз не проблема. Подумай сам – сколько ребят, мужиков с фронта не вернется. Сколько девушек и женщин одинокими останутся, выбор будет – ого-го!

– Ты так думаешь?

Майор замолчал. А я не думал, я просто это знал – после жестокой, опустошительной войны долгие годы мужики будут в большом дефиците. Даже этот майор, вылитый Клим Чугункин – ну, который Шариков из «Собачьего сердца». Внешностью не наградил господь, одним словом. Но для мужчины внешность – не главное. Была бы голова, да руки, да желание и умение работать.

И еще я знал, что после войны с немцами придется еще воевать с Японией. Но откуда это знать наперед майору? Не демобилизуют армию сразу после мая 1945 года, а на Дальний Восток отправят, японцев бить. Коротка та война будет, японцев быстро разобьем. Их хваленая Квантунская армия едва месяц продержится. Так что, если жив майор останется, придется ему, скорее всего, после одной войны на другую собираться. Но сказать ему об этом я, естественно, не мог.

– А с работой чего? – снова послышался тихий голос майора.

Я уже думал, что майор уснул – так долго он молчал.

– У тебя, в отличие от многих, руки, ноги, голова – целы. Подумай, сейчас даже инвалиды артели создают – сапожничают, часы ремонтируют. Мужские руки после войны в большой цене будут. Хочешь – на стройку иди, хочешь – в милицию. Да и для учебы ты еще молодой, можно в техникум поступить, да и в институт, если есть желание учиться и приобрести специальность.

– Не поздновато учиться-то? – неожиданно спросил со своей койки капитан Неустроев. – Смешно ведь будет – рядом со вчерашними школьниками за партой сидеть?

– Не смешно – ты не один такой будешь. Как армию демобилизуют – миллионы мужчин в свои дома вернутся, и многие, у кого голова на месте, учиться пойдут. Ведь не их вина, что они после школы учиться не смогли, Гитлер помешал.

– Так-то оно так, – подключился к разговору Олег Барышников.

Я оглянулся: оказывается, вся палата не спала, и с самого начала раненые прислушивались к нашему с майором разговору. Меня это порадовало. Стало быть – о жизни после войны задумываются, планы строят, значит – сомнений в нашей победе нет.

Олег, отбросив одеяло, сидел на постели. Видно, наш разговор всколыхнул в нем глубинные, сокровенные думы – лейтенант жаждал найти ответы на давно мучившие его вопросы.

– Вот мне двадцать три года, а приходят новобранцы, которым всего-то по восемнадцать годков, так я себя рядом с ними стариком чувствую. Я на фронте уже два года, а столько лиха повидал – на три жизни хватит. А вот на работе после войны с трудом себя представляю. Даже боязно немного – вдруг не одолею эти ученые премудрости, а неучу какая работа светит? Если без радости, то не хотел бы такой.

Во! Прорвало Олега! Как ему ответить, чтобы не обидеть невзначай?

– Профессию по душе выбирать надо, чтобы потом не ходить на работу, как на каторгу – часы отбывать, тогда работа в радость будет. Вот ты, Виктор, кем до войны мечтал быть?

– Учителем, – как-то смущенно произнес капитан Неустроев. – Только не смогу я теперь. Учитель должен к детям с добром идти, сеять разумное, доброе, вечное. А я зачерствел на фронте, ожесточился.

– Э, брат, зря ты так думаешь. Пройдет год, оттаешь. Время – самый лучший лекарь. Коли не передумаешь – пробуй, мой тебе совет. Не отступайся, иди детишек учить, раз тебе это по душе.

– А мне куда податься после войны? – спросил Олег Барышников. – Танкисты – те хоть технику знают, могут на МТС или автобазу устроиться, связисты тоже не пропадут. А я в пехоте все время воевал, только и умею, что на пузе ползать да стрелять, да еще землю копать. Столько я за войну лопатой намахался – на всю жизнь хватит.

– Ну, были же у тебя мечты, Олег?

– До войны моряком стать хотел. Как представлю, что схожу с белоснежного корабля на причал: в матроске – уголок тельняшки проглядывает, на бескозырке ленты ветер развевает, в брюках клеш, и девушки засматриваются – красота!

– А ты море-то хоть видел?

– Откуда? Я же из Свердловска сам, – ответил Олег, закурив папиросу.

– Чего же в моряки не напросился, когда призывную комиссию проходил? – спросил Виктор, потянувшись к Олегу подкурить папиросу.

– Куда военкомат направил, туда и пошел. Я еще тогда подумал, когда военком спрашивал – в морской учебке уж больно долго учиться надо было, а я на фронт рвался. Как все.

– Вот, может быть, выйдем скоро к Балтике, увидишь море! – поддержал Олега майор Локтев.

– Только оно студеное сейчас, не поплаваешь! – добавил Виктор.

Разговор по душам затянулся бы почти до утра, да в палату, заслышав разговор, вошла строгая медсестра Клава, получившая в госпитале прозвище «дизель-баба». Здоровенная, что твой «тигр». Раненого в одиночку с носилок на кровать перекладывала.

– Это кто тут ночью у меня не спит? Почему распорядок нарушаете – всю палату прокурили! Спать надо! Вот я завтра начальнику отделения доложу!

– Ну-ка, пехота, открой окно! – повернулся к Олегу майор. – Все, сестрица, уже спим, – заверил он за всех сердитую сестру.

Медсестра ушла. С виду – грозная, но никому докладывать не пойдет – это мы уже знали. А если кто и доложит, то нам всем все равно на фронт. Как говаривали в армии – дальше передовой не пошлют. Но меня в свое время посылали, и не раз.

С каждым днем грудь меня беспокоила все меньше. Я уже вставать стал, ходил на процедуры и в столовую, однако на осмотрах хирург недовольно головой качал:

– Не нравится мне твоя грудная клетка, капитан, – плохо срастается. Авитаминоз, переутомление, нервишки. Витаминчики поколем, спи побольше – для нервов хорошо. Эх, кабы не война – в санаторий бы тебе, в Крым или Кисловодск, на воды, на грязи.

С этого дня мне начали делать укрепляющие уколы.

Сопровождаемый соседями по палате, я подошел к процедурной. Вошел, представился шутливо:

– Капитан Колесников для очередной экзекуции прибыл.

Медсестричка оглядела меня смешливо. Вид у меня и в самом деле был негусарский, непрезентабельный. Одет в за-

стиранный коричневый халат, из-под которого подштанники торчат, на ногах – стоптанные тапочки «ни шагу назад».

– Ложитесь, товарищ ранбольной, вам три ампулы колоть назначили, – сказала она, глянув в журнал назначений.

– А можно я – стоя, только пригнусь? По-другому я, может, боюсь, – пошутил я.

Она кивнула.

– У меня рука легкая. Вот уж не думала, что мужчины такие трусы.

Я немного приспустил подштанники, опираясь на стол – неудобно мне было перед ней свой тощий зад оголять, но подумал – сколько она таких каждый день видит?

Уже после укола сказал:

– Меня Петром зовут.

Сестричка улыбнулась:

– А я знаю, вас весь медперсонал «везунчиком» называет. Это ведь вам пуля прямо в орден угодила?

Она с нескрываемым восхищением смотрела на меня. «Хм, вот уж, право, не думал, что столь популярен. А все-таки чертовски приятно, когда на тебя так смотрят», – я расплылся в улыбке.

Медсестра заметила мой внимательный взгляд, зарделась и, чтобы скрыть свое смущение, наклонилась над кипящими шприцами, обнажив верхнюю часть упругих девичьих грудей, качнувшихся в отворотах халата.

Стараясь принять серьезный вид, она распрямилась, сделала отметку в журнале и повернулась ко мне, тряхнув спадающими на плечи черными вьющимися локонами.

– А вы правда в СМЕРШе служите?

– Ага, дворником, – пошутил я.

– Дворникам орденов не дают, – отрезала девушка. – Меня Наташей звать.

– Замечательное имя, главное – редкое, – вспомнил я фразу из известного фильма.

– А вы шпионов видели? – округлила глаза Наташа.

– Вот как вас.

– Ужас какой. И какие они?

– С рогами, а на лбу штамп – «шпион».

– Что вы со мной как с маленькой, товарищ военный! Мне уже двадцать.

Так я познакомился с Наташей. Вскоре у меня с ней случился скоротечный роман. Положительно, мне в госпитале

начинало нравиться, особенно в смену, когда дежурила Наташа. Только идиллия эта длилась недолго.

Через неделю в госпиталь наведался Сучков.

Положив на тумбочку пакет, из которого выглядывали румяные яблоки, он приложил руку к груди:

– Извини, брат, что давно не заходил, дела – совсем замотали. Как здоровье?

– Хирург говорит – заживает плохо, авитаминоз и этот – нервный стресс, переутомление.

– Выздоравливай, не торопись в строй, успеешь еще послужить. Я ведь помню, что ты после ранения в отпуске не был, ну – в прошлый раз. А мы передислоцируемся на польские земли, в Константинув. Отдел теперь там будет. Как выпишут – найдешь нас в городе. Ну, бывай, капитан, здоровья тебе и твоим соседям по палате.

Сучков ушел. Жалко, что отдел из Кобрина уходит. От госпиталя до отдела всего три квартала было.

На следующий день выписали Барышникова, предоставив отпуск по ранению. Переодевшись в форму и получив документы, он пришел попрощаться. Выглядел молодцевато – на груди два ордена и две медали поблескивали.

– Убываю в отпуск. К своим вот поеду, в Свердловск. Мать порадую. Выздоравливайте, товарищи офицеры, может, свидимся еще.

Прощаясь, лейтенант каждому тепло пожал руку. Когда он подошел ко мне, я сказал:

– Донеси, обязательно донеси свою мечту до победы! А когда моряком станешь, в море пойдешь – семь футов тебе под килем!

– Спасибо, Петр, спасибо, друг. Сохрани свой орден, это ж твой оберег!

Олег козырнул и вышел. Мы в окно смотрели, как, закинув на плечо тощий вещмешок, он уходит за ворота.

На его место положили обожженного танкиста – всего в бинтах, лица не видно. Днем он держался, но ночью стонал, скрипел зубами. Ожоги – дело страшное: такие раны болят сильно, и потом обезображивающие грубые рубцы остаются на всю жизнь.

А через неделю выписали и меня. Вместе со справкой о ранении мне выдали нашивку – отличительный знак о ранении. Цвет – темно-красный, свидетельствовал о легком ранении. При тяжелом ранении выдавали знак золотистого цвета. Это было третье мое ранение…

Перекинув полупустой вещмешок через плечо, я вышел на шоссе, ведущее из города в Брест, – ловить попутку. На выезде из города, на КПП, милиционеры останавливали машины. Там я и подсел в кузов «ЗИС-5».

Был уже конец октября, я же был в гимнастерке.

Крытый брезентом кузов был весь в дырах от осколков, местами прожжен, и дуло через все отверстия изрядно. Да и трясло немилосердно.

Часа через полтора мы приехали в Брест. Я поблагодарил водителя, направился к мосту через Буг – мне ведь дальше добираться. Карты у меня с собой не было, и где находится этот польский городишко Константинув, я представлял смутно.

Отвернувшись под ветер, я закурил. Рядом со мной остановилась машина.

– Эй, капитан, садись – подбросим.

В кузове американского «Студебеккера» сидели молодые солдаты, из кабины, приоткрыв дверцу, призывно махал рукой лейтенант.

Я залез в кабину, благо здесь хватало места троим.

– Вот спасибо! Мне в Константинув.

– Нам дальше, как раз через него проезжать будем. В свою часть добираемся?

– Да, я из госпиталя.

Лейтенант посмотрел уважительно.

– Танкист? – Это он по петличкам моим определил.

– Вторая танковая армия, – немного слукавил я, вспомнив о реакции раненых в госпитале на упоминание о СМЕРШе. Наш СМЕРШ ведь и в самом деле Вторую танковую армию оперативным прикрытием обеспечивал – ее тылы.

– Так и мы со Второй танковой, – обрадовался лейтенант, – шестьдесят шестая танковая бригада, двенадцатый танковый корпус – не слыхал?

– Нет.

– Ну да, армия большая.

Добирались мы долго, дорога была запружена техникой. Шли колоннами машины с пехотой, сбоку от дороги двигались самоходки. Это не 41-й год, когда все больше пешком добирались, походными колоннами, да пушки на конной тяге были. И дороги в Польше были значительно лучше наших – разбомбленных, раздавленных гусеницами наших и немецких

танков. Проезжали чистенькие, почти не разрушенные села, и вспоминались разрушенные села Беларуси с обвалившимися стенами изб и торчащими печными трубами.

К вечеру добрались до Константинува. Я пожелал лейтенанту удачи и спрыгнул с подножки.

Передо мной – длинная улица из аккуратных домиков с красными черепичными крышами. Где искать отдел? У местных не спросишь – языка не знаю.

Увидев военного, я направился к нему. Повезло, что он знал, где отдел. Идти, петляя по улицам, пришлось недолго. Вот и здание, где разместился наш отдел.

Когда я шел по коридору, знакомые сослуживцы жали руки и радостно хлопали по плечу – с возвращением! А уж как Сучков обрадовался! Обычно сдержанный и немногословный, он даже обнял, потом усадил на стул.

– Ну – рассказывай.

– Выписан по выздоровлению, вот справка из госпиталя – годен к строевой без ограничений, – бодро отрапортовал я полковнику.

– Здоров, значит. Вот и отлично! Даю пару дней: почитаешь сводки, войдешь в курс дела – где, что, как. Обстановка быстро меняется – чуть ли не ежедневно, а тебя три недели не было. Пополнение получили, сейчас с новыми подчиненными познакомлю.

Сучков снял трубку телефона:

– Шабунина и Еремеева ко мне.

В кабинет Сучкова вошли два молодых офицера.

– Лейтенант Шабунин!

– Лейтенант Еремеев!

– Вот, представляю вам вашего командира – капитана Колесникова, старшего группы. О службе потом. Проводите в столовую, определите с жильем. Вы ведь на постое в соседнем доме, у поляков?

– Так точно, товарищ полковник!

– Койка свободная найдется?

– Так точно.

– Вот и старшего группы с собой поселите – коли вместе служите, то вместе и жить надо.

Мы откозыряли и вышли. Сначала – в столовую. В госпитале я уже привык жить по расписанию – завтрак, процедуры, обед, тихий час, процедуры, ужин. Все по часам, а забудешь – напомнят. А как выписался – только желудок и напоминал, что есть давно пора. Лейтенанты расположи-

лись за столом и молча неспешно обедали, время от времени с интересом поглядывая на мою грудь. Проголодавшись, я съел за обед и ужин сразу, а позавтракать успел в госпитале.

Идти до дома, где расположились на постой лейтенанты, было совсем недалеко. Дверь открыла неприветливая полька средних лет, кутавшаяся в платок. Хозяйка дома, пани Ядвига, окинула меня безразличным взором и ушла в свою комнату.

– Вот ваша койка, товарищ капитан. А на пани Ядвигу не сердитесь. Она поначалу и к нам так же настороженно относилась.

Я кинул на кровать тощий «сидор».

– Давайте знакомиться, хлопцы. Меня Петром зовут, фамилию мою вы уже знаете – Колесников.

– Шабунин, Дима, – представился чернявый.

– Костя – Еремеев, – сказал второй.

Я с интересом стал расспрашивать лейтенантов, откуда они родом, где служили, как попали в СМЕРШ, какую спецшколу заканчивали. Оба оказались выпускниками Куйбышевской школы СМЕРШа, и боевого опыта у них не было. Опять надо натаскивать, обучать практическим навыкам «чистильщика». Любая школа дает только основы, первоначальные знания. Все тонкости службы можно узнать только на практике, в реальном деле.

– Оружие у вас есть?

– А как же!

Оба с гордостью продемонстрировали «ТТ».

– А автоматы?

Лейтенанты молчали, переглядываясь. Понятно. Значит, с утра надо идти в отдел, получать оружие посерьезнее. С пистолетом много не повоюешь, это оружие ближнего боя – на дистанции 5–10 метров.

Мы покурили перед сном и улеглись спать.

Однако в эту ночь нам и двух часов поспать не удалось, как были разбужены стрельбой. В соседней комнате поднялась встревоженная хозяйка и кинулась к закрытым ставням – проверить. Мы вскочили, оделись, как по тревоге, и выбежали во двор дома.

Перестрелка слышалась в двух кварталах отсюда. Были видны следы трассирующих пуль, несколько раз взлетели ракеты, бухнула пушка. Мы побежали в отдел, благо он был рядом. Здесь уже перед зданием толпился караул, поднятый в ружье. Сновали офицеры, раздавались команды.

– В оружейку, получите автоматы, скажете – я приказал, – крикнул я на ходу.

Сам же буквально ворвался в кабинет Сучкова. Полковник разговаривал по телефону. Увидев меня, он указал опухшими от прерванного сна глазами на стул. Я замер в нетерпении. Что происходит? Ведь стрельба становилась все интенсивнее.

Наконец Сучков положил трубку.

– Похоже, немцы пытаются прорваться из окружения к своим. Сколько их – даже предположительно сказать не могу, но не менее роты. Там полевая рембаза бой с немцами ведет. В городе строевых частей нет, только вспомогательные. Я позвонил танкистам, обещают через полчаса прибыть. Бери всех, кто в отделе, в ружкомнате получите боеприпасы и следуйте в расположение рембазы. Помоги продержаться до прихода наших. Я с дежурными офицерами буду отслеживать ситуацию отсюда, и если что – примем бой.

Я козырнул и побежал в конец коридора, к оружейке. Лейтенанты мои заканчивали набивать диски к «ППШ» патронами.

– Лейтенант Шабунин, быстро пробеги по комнатам отдела, собери всех боеспособных! Лейтенант Еремеев – во двор. Бери бойцов из взвода охраны – кроме дежурной смены, шоферов, поваров – короче, всех, кто может держать оружие. Даю три минуты, время поджимает.

Сам же потребовал у старшины:

– Пулемет давай!

– Зачем тебе пулемет, капитан?

– Ты что, оглох? Стрельбы не слышишь? Немцы через город прорываются.

Оружейник окинул взглядом запас оружия.

– Да слышал я. Что, много их? У меня боеприпасов – часа на два продержаться, и только.

– Вот и выдашь отдельским – сейчас сюда их пришлю! А мне пулемет давай!

– Какой?

– Немецкий МГ.

Конечно, отечественный ДП не хуже, но диски еще снарядить надо, а у МГ питание патронами ленточное. Заправил в пулемет – и все дела, готов к стрельбе.

Я схватил пулемет, две коробки с лентами и неуклюже попятился к выходу – в оружейке было тесно от заставленных

стеллажей. Развернувшись, стремительно сбежал по лестнице во двор. Тут и вояки уже собрались.

– Я – капитан Колесников, по распоряжению полковника Сучкова командую сборной группой отдела. Немцы с боем прорываются через город. Мы следуем в район прорыва и будем действовать по обстановке. Через полчаса подойдут танки Второй армии. Наша задача – задержать немцев на эти полчаса. Оружие у всех?

У шоферов, ездовых и прочего люда оказались в основном винтовки – автоматы были только у взвода охраны. Офицеры отдела имели пистолеты.

– Товарищи офицеры! Получить автоматы и боекомплект. Бойцам – получить патроны к винтовкам. Сбор – здесь, во дворе.

Через несколько минут офицеры и бойцы, получив оружие и боеприпасы, собрались во дворе. Я поднял руку:

– Товарищи офицеры, в шеренгу становись! Бойцы, в два ряда стройся! По порядку номеров рассчитайсь!

Сборный отряд получился небольшим – тридцать два человека.

Я разбил людей на десятки, можно сказать – отделения, во главе поставил офицеров.

– За мной – бегом!

Отвыкли бегать шоферы и прочий люд, только «чистильщики», которым приходилось часто на ногах обходить села, преследовать по лесу бандитов, бежали легко. Остальные топали, как слоны, пыхтели и медленно отставали.

Я, не зная городка, бежал впереди, ориентируясь больше на слух, к месту наиболее интенсивной перестрелки.

Только мы вывернули из темного переулка, как нарвались на автоматную очередь. По звуку – наш «ППШ». Хорошо – никого не зацепило. Мы залегли.

Я крикнул в темноту:

– Эй, чего по своим стреляете, славяне?!

– А вы кто?

– Мы из СМЕРШа! Вы – ремонтники?

– Так точно.

– Не стреляйте, мы подойдем.

Поднялись, подошли к позициям ремонтников. Они уже успели отрыть мелкие окопы, укрываясь за деревьями.

– Простите, в темноте вас за немцев приняли. Они уже пытались прорваться по улице, да отпор получили. Думали – в обход пошли. Я – техник-лейтенант Кислицин.

– Капитан Колесников, со мной около взвода наших людей. Надо продержаться полчаса, скоро танкисты подойдут.

– Ну, полчаса продержимся. Плохо – гранат нет, только личное оружие. А у немцев – броневичок! Поливает издали из пулемета, сволочь. Я на рембазу сержанта с бойцом послал – там противотанковое ружье есть. Одно плохо – к нему всего два патрона было, что в магазине оставались. Сейчас пэтээрщики вернутся, и мы его успокоим, если снова выползет.

Ну что ж, ситуация мне понятна.

– Офицеры – старшие отделений, ко мне!

Я собрал офицеров и распределил отделения по укрытиям. Одно отделение заняло брошенный хозяевами двухэтажный дом. Двум другим отделениям я поручил закрепиться на улице и готовиться к отражению атаки.

Меж тем сержант и боец с рембазы притащили противотанковое ружье ПТРС – длиннющее, тяжеленное.

Я повернулся к лейтенанту Кислицину:

– Давай его в дом, на второй этаж. Оттуда видно дальше и сектор обстрела лучше. Лейтенант, у тебя кто-нибудь умеет стрелять из ружья?

– Сержант, который ружье принес, говорит, что приходилось стрелять из него – давно, правда, еще в сорок втором году.

И сам я, после некоторых раздумий, решил остаться в этом же доме.

– Лейтенанты Шабунин и Еремеев – за мной, будете связь с отделениями поддерживать.

Мы расположились на втором этаже, в одной комнате с расчетом противотанкового ружья, только у другого окна.

Надо заметить, что противотанковые ружья к концу войны встречались редко – изжили себя после 43-го года. Это в начале войны они проявили себя неплохо. К 43-му году немцы на устаревшие танки навесили экраны, а новые танки, вроде «тигра» или «пантеры» имели броню толстую, которая и не всякой пушке была по зубам, не то что ружью.

Подступы к дому почти не просматривались, а поскольку электростанция в городе не работала, на улице была темень, хоть глаз выколи. Под покровом темноты немцы могли подобраться близко и закидать нас гранатами.

Однако немцы избрали другую тактику. Два пулемета открыли огонь по крышам близлежащих домов зажигательными и трассирующими пулями. Крыши загорелись – сначала

пошел дымок, потом появился огонь, вырвавшийся через несколько минут бушующим пламенем. Его колеблющийся свет освещал наши позиции, и мы теперь оказались перед немцами как на ладони.

Я послал Еремеева к смершевцам и бойцам рембазы, которые заняли оборону на улице, с приказом – отойти по улице дальше, вглубь, чтобы уйти из поля зрения немцев.

Вскоре я увидел из окна, как наши бойцы медленно отползают, скрываясь в темноте. Но пожар сыграл злую шутку и с немцами. Теперь они, приближаясь к дому, тоже стали нам видны.

Напирали они сильно – пошли в атаку несколькими нестройными шеренгами. С нашей стороны раздались винтовочные выстрелы и автоматная стрельба.

Я выжидал до последнего. Пусть подойдут поближе, тогда в свете пожара не промахнешься.

Вот немецкая пехота приблизилась к нам метров на сорок-пятьдесят. Пора.

Я прицелился по задним рядам наступающих и дал длинную – от одной стороны улицы до другой – очередь. Несколько немцев, вскинув руки, упали. Солдаты передней шеренги остановились, пытаясь понять, откуда ведется огонь. Этого момента их замешательства было достаточно. Я направил пулемет на передние ряды. Немцы не ожидали кинжального огня справа и залегли. Они скупо огрызались ответным огнем, а потом стали отползать. Но мне сверху было все видно, и я стрелял, пока всякое движение на улице не прекратилось. На мостовой лежало десятка полтора убитых и раненых немцев, остальные отступили и скрылись под покровом темноты.

Надо менять позицию; я и так проявил себя – немцы видели, откуда ведется огонь.

– Бронебойщики, меняем позицию! За мной!

Бойцы подхватили ПТР и быстрым шагом пошли за мной в соседнюю комнату. Окно было только одно, и я с пулеметом пристроился возле него. Отступившие немцы не стреляли, но в том, что они снова пойдут на прорыв, сомневаться не приходилось. Мы ждали.

Пожар освещал мостовую, на которой во множестве лежали убитые и раненые немцы.

Вдали зарычал мотор, и из темноты выполз колесный бронетранспортер. Не доезжая до мертвых тел, он остановился. Из башни ударил пулемет. Стрелял он по окнам нашего

дома, причем по тем, от которых мы только что ушли. Засекли все-таки нас немцы.

Я присел на пол.

– Бронебойщики, есть и для вас работа. Как только он перестанет стрелять, бейте по мотору. Надо обездвижить гадину.

В голове у меня мелькнула смелая идея – попытаться взять в плен экипаж и допросить его – откуда идут, сколько их? Иначе я не был бы смершевцем. Да и важно было понять – почему они прорываются к своим с таким опозданием? Немцев отсюда выбили еще две недели назад. Где они все это время скрывались и что делали в нашем тылу?

Постреляв по окнам, немецкий пулеметчик перенес огонь в глубину улицы. Послышались крики раненых.

– Давай, пора! – крикнул я сержанту.

Бронебойщики взгромоздили сошки ПТР на подоконник. Сержант в замасленном комбинезоне приложился к прикладу, долго целился, потом раздался выстрел. Прежде я никогда не находился рядом с противотанковым ружьем во время выстрела. По барабанным перепонкам ударило так, что в ушах появился звон. Я кашлянул и не услышал своего голоса. Сержант повернулся ко мне и поднял большой палец.

Я осторожно выглянул в окно. Из-под бронированного капота моторного отсека сочился дым. Теперь броневик уже точно никуда не уползет и будет стоять на виду, освещенный заревом пожара. А моя задача – не дать экипажу выбраться из машины и не подпустить к ней немцев.

– Сколько у вас патронов еще?

Сержант сплюнул на пол и выматерился:

– Один всего. Последний.

– Береги, стреляй только по моей команде. Костя! Ты здесь?

В проеме двери показался Еремеев.

– Вот что, лейтенант. Бери двух бойцов, и по той стороне улицы подберитесь к бронемашине поближе. Выжди момент, когда пулемет стрелять перестанет, думаю – с патронами у них не густо. Как только они люк или дверцу открывать станут – бей из автоматов, не давай экипажу выбраться.

– Так точно, понял!

Лейтенант исчез.

Я продолжал наблюдать. Некоторое время экипаж бронемашины не подавал признаков жизни. Затем башня его повернулась, и пулемет снова стал бить по окнам дома. А и

пусть! Мы лежали под укрытием кирпичных стен. Из пулемета их не пробить, а пушки на бронемашине не было.

Наконец пулемет смолк.

Я сразу поднял голову. От дома к другой стороне улицы метнулись три фигуры. Молодец Еремеев! Пулеметчик, увидев бойцов, тут же сориентировался и повернул башню, только наши уже укрыться успели.

Ничего, подождем. Время работает на нас – должны же танкисты подоспеть. А вот у немцев времени нет. Я увидел, как из-под капота их бронемашины начали вырываться языки пламени. Представляю, что там в кабине делается. Долго они не выдержат – попытаются выбраться из железной коробки.

На пулеметной башне приоткрылся люк, и сразу же из подворотни напротив ударил автомат Еремеева. Люк захлопнулся, но почти тут же приоткрылась бронедверца с моей стороны. Я дал очередь из пулемета. Дверцу захлопнули. Даже здесь было слышно, как натужно они кашляли от дыма. И оставаться в бронемашине нельзя, и мы выйти не даем. Похоже, экипаж понял, что оказался в смертельной ловушке. Они явно решали дилемму – выйти и сдаться или задохнуться в дыму, сгореть в железном гробу.

Немецкие пехотинцы в глубине улицы поняли, что с бронемашиной неладно, и побежали к ней. Но сейчас свет от пожарища был мне на руку. Длинной очередью из пулемета, да веером – от стены до стены, справа налево, а потом еще и в глубину улицы – я смел пехоту, как огромным веником.

Снова приоткрылась бронедверца и осторожно показалась рука с белым платком. Робко взмахнув платком, немец тут же убрал руку, опасаясь выстрелов.

Я подозвал лейтенанта Шабунина:

– Если немцы попытаются прорваться к бронемашине, отсеки их огнем, не дай приблизиться! Если потребуется, подключай автоматчиков. Но чтобы ни один гад головы не поднял! А я – к броневику, прикрой меня, лейтенант!

Я метнулся вниз, на первый этаж, приказав перед этим сержанту-бронебойщику:

– Если из бронемашины стрелять начнут, бей по корпусу или пулеметной башне.

Сам же, прихватив одного из бойцов, спустился вниз и осторожно выглянул из двери.

Бронемашина стояла в тридцати шагах от нас. Дверца

была приоткрыта наполовину, и из ее проема снова показался белый платок.

Я махнул рукой бойцу – следуй за мной, и бочком, вдоль фасада дома, осторожно стал приближаться к машине.

Немцы из глубины улицы попытались было прийти на помощь экипажу, но тут же застрочил автомат лейтенанта Шабунина. К нему подключились еще несколько автоматчиков. Они заставили немцев отползти и отказаться от попыток разблокировать машину. Молодец, лейтенант, прикрыл меня в нужный момент!

– Выходи! Хенде хох!

Кашляя, из броневика неуклюже выбрался водитель в комбинезоне и танковом шлеме. Я навел на него ствол автомата и крикнул:

– Эй, оружие на землю, руки вверх!

Приказывал я по-русски, но немец понял. Он покорно расстегнул кобуру, бросил на землю пистолет и поднял руки.

– Ком, иди сюда.

Немец медленно подошел.

– Свяжи ему руки его же ремнем и стереги! – приказал я бойцу.

Из бронемашины вылез второй член экипажа, вероятнее всего – пулеметчик – тоже в шлеме и комбинезоне. Сразу, без команды, он снял и бросил на землю ремень с кобурой, поднял руки и пошел к нам. Видно, через смотровые щели он наблюдал, что будет делать водитель, и видел, как мы его связали.

Я показал пулеметчику два пальца:

– Цвай? – И указал на бронемашину.

– Найн, драй.

Ага, похоже – там еще и третий есть. Только что-то он не торопится выбираться.

Я приблизился к корпусу, пару раз прикладом пулемета ударил в корпус.

– Выходи! Или гранату брошу!

Угроза пустая – не было у меня гранаты. Однако подействовало. Из открытой дверцы вылетела кобура на ремне, потом показались руки. Это хорошо, значит – соображает немец, что я на кобуру могу не купиться – руки пустые показывает.

Теперь из бронемашины вылез офицер – в мундире и фуражке. Явно не из экипажа – те в шлемах всегда, чтобы шишек на голове не набить и для обмена радиосвязью.

Я повел стволом пулемета в сторону дома:

– Шагай!

Офицер как-то дернул головой, потом указал глазами на бронемашину.

– Пожар! Есть важно, документ.

– Форвертс!

Я подвел офицера к дому, где уже под охраной бойца стояли двое пленных. Сам обыскал его и, не найдя оружия, связал ему сзади руки брючным ремнем.

Так, что он там лопотал про документы? Не хочется, но придется лезть в бронемашину.

Я оставил пулемет на бойца – тяжелая неповоротливая дура, с ним только в тесноту кузова лезть – и метнулся к броневику. Из приоткрытой двери уже валил дым.

Набрав в легкие воздуха, я нырнул в машину. Мало того, что темно, так еще и дым глаза ест. Руками начал шарить по полу, наткнулся на вещмешок, набитый бумагой. Выбросив его из машины, я продолжил шарить по полу, по стенам. Нет больше ничего интересного, а дышать уже нечем.

Я вывалился из машины, открытым ртом жадно вдохнул свежего воздуха. Оказывается, дышать полной грудью – тоже счастье. Подхватил мешок – тяжелый, однако, – что он в него набрал? И – бегом к дому, пока немцы не опомнились.

Немецкий офицер безучастно посмотрел на меня, на мешок. Перехватив его взгляд, я спросил:

– Айн?

– Я-я, – закивал он.

Вот теперь порядок. Надо бы пленных немцев в дом завести, не ровен час – прилетит шальная пуля.

Только мы зашли в дом, как вдали ударил пушечный выстрел, а потом послышался быстро приближающийся рев моторов. Наконец-то наши танки подоспели!

Мы выскочили на улицу. Рядом с нами остановился головной танк. Из верхнего люка показался танкист. Обернувшись, он резко махнул рукой вперед, и мимо нас, не сбавляя скорости, освещая фарами фасады домов, прогрохотала «тридцатьчетверка» с пехотой на броне. Она легко отшвырнула в сторону чадящую бронемашину. Та перевернулась и вспыхнула ярким факелом.

За «тридцатьчетверкой» прошла еще одна. На соседних улицах тоже ревели моторы, доносилась пушечная стрельба. Все, теперь немцам не устоять, танков у них нет, пушек – тоже.

Танкист ловко выбрался на броню, легко спрыгнул на мостовую, козырнул:

– Старший лейтенант Никитин, командир взвода. Кто у вас старший?

– Капитан Колесников, СМЕРШ! – представился я, стараясь перекричать шум мотора. – Вовремя подоспели! Мы с ремонтниками, – я кивнул в сторону лейтенанта Кислицина, – стрелковое подразделение немцев вполовину покосили, бронемашина вон догорает. Больше у них бронетехники нет. Немцы отступили во-он в том направлении, – показал я рукой.

Я повернулся к Кислицину:

– Старший лейтенант, похоже, здесь активных действий не будет, но я оставляю для заслона в этом районе офицеров нашего отдела и бойцов.

Старлей Никитин нырнул в танк, и грозная машина понеслась по улице, догоняя ушедшие вперед танки.

– Лейтенанты Шабунин, Еремеев, вместе со мной будете сопровождать пленных в отдел.

Перебежками, остерегаясь отбившихся немецких пехотинцев, мы провели пленных в отдел. У здания отдела по-прежнему занимали оборону старшие офицеры с дежурной сменой караула.

– Товарищ полковник, ваше задание выполнено, – обратился я к Сучкову. – Танки наши подошли, немцев добивают. Офицеров отдела с бойцами я оставил в районе прорыва немцев для заслона. Вот, товарищ полковник, пленных мы взяли, думаю – вам будет интересно их допросить. К тому же в бронемашине вещмешок с документами был – вот он.

– Очень кстати! Молодец, капитан!

– Думаю – экипаж мало что полезного сможет сообщить. Вот офицер – он с документами из нашего тыла в бронемашине выбирался.

Мы зашли в кабинет Сучкова, завели туда же пленного. Прибежал переводчик. Эх, мне бы самому язык знать, да в училище я английский учил, а на немецком знал всего несколько слов.

Пленный охотно отвечал на вопросы. Оказалось, что он – начальник штаба батальона «Нахтигаль», расквартированного на Украине. Мы с Сучковым переглянулись – ведь этот батальон из отдела А II абвера занимался организацией диверсионной деятельности. Руководил им полковник Эрвин Лахаузен. Заочно мы знали о своем противнике многое.

Правда, теперь, после расформирования абвера, батальон влился в состав Главного управления имперской безопасности, которым руководил Генрих Гиммлер.

Часть батальона, спасая документы от захвата русскими, шла в Минск, в подразделение Вали II – его минский филиал. А наши войска прорвали немецкий фронт и ушли далеко вперед. Так немцы оказались у нас в тылу. Причем часть людей была из батальона «Нахтигаль», а еще часть – из ГФП, или «гехайме фельдполицай», тайной полевой полиции.

Когда немца увели, мы дали волю своим эмоциям – это была большая удача! А когда в вещмешке обнаружилась еще и картотека, мы чуть не вскрикнули от восторга. В ней были сведения о немецких агентах – русских и украинцах, завербованных и прошедших обучение в немецких спецшколах и оставленных в нашем тылу. Пусть и не в тылу нашего 1-го Белорусского фронта, но ведь в тылу нашей армии на территории Украины.

Сучков тут же стал звонить в Москву – докладывать в управление Абакумова о добытых документах. Положив трубку, он сказал:

– Ну, капитан, верти в гимнастерке дырку под орден и готовься очередное звание получать. Давно такой удачи не было!

Следующим днем, едва поспав пару часов, мы продолжили допрос. Оказалось, потерпев неудачу под Минском, остатки немецкого спецбатальона пробивались к Варшаве. Там, в местечке Сулевейк, был штаб Вали II.

Два переводчика весь остаток ночи и утро просматривали документы, готовя их к отправке в Москву, а в полдень в открытом поле у городка приземлился «Дуглас». Мы передали смершевцам, прилетевшим из Центра, пленного и мешок с документами.

Сучков радостно потирал руки:

– Вот повезло так повезло, капитан. И как это тебе в голову пришло – приказать бронебойщикам в мотор бронемашины ударить? Наверное, ты в полной мере профессионалом стал, Колесников. Только не возгордись – ошибок у тебя тоже хватает. Пару дней отдыхай – ночь ведь, считай, не спали. Думаю, денька через два после допроса пленного нам из Центра работенки подкинут.

И в самом деле: не прошло и двух дней, которые я посвятил подготовке лейтенантов своей группы, тренируя их в

стрельбе, захвате противника живым и прочих премудростях нашей службы, как меня вызвал Сучков.

– Ну, отдохнул немного – и к делам.

Как будто он не знал, что я занимался подготовкой подчиненных мне офицеров!

– Наши уже рядом с Варшавой, освободили ее предместье – Прагу. Мною получен приказ – командировать туда твою группу. Ты захватил документы и пленного, отличился в бою. Так кому же, как не тебе, продолжить это дело? Бери машину, лейтенантов. Из взвода охраны возьми двоих автоматчиков. На продскладе получишь сухой паек на три дня, по прибытии встанете на довольствие по продаттестатам на армейских складах. И следуйте в Сулевейк. На месте определишь, что можно сделать. Если помощь нужна будет, войдешь в контакт с армейским командованием. Сам знаешь – там штаб Вали II должен располагаться, самое осиное гнездо. Москве нужны документы! Очень там на нас надеются. Понял меня?

– Товарищ полковник, немцы наверняка успеют эвакуироваться до подхода наших частей, а документы по агентуре – вывезти или уничтожить.

– Всяко может быть – ты же вот сумел захватить документы здесь, в Константинуве. А их немцы аж с Украины везли. Командование тебя посылает не тыл охранять – для этого другие отделы СМЕРШа есть. Твое дело – Сулевейк! Обойди их с тыла, наблюдай, разнюхивай, копай, укради – делай что хочешь, но отыщи документы! Или захвати в плен кого-нибудь из офицеров школы, кто может располагать важной информацией либо указать, где документы. Удачи!

Вышел я от Сучкова, ошарашенный необычным заданием. Поручений такой сложности мне еще не давали, и я вообще не был уверен, что мне удастся что-то сделать. Хотя абвер уже не существует и его подразделения переданы в СД, гестапо или фронтовую разведку, сами структуры не изменились по составу. В них – те же опытные и знающие офицеры, воспитанные и выученные еще Канарисом, а затем – и полковником Ханзеном, преемником адмирала. На их месте только полоумный будет спокойно дожидаться прихода наших войск. Все документы, за исключением текущих, небось уже давно в рейхе. И большая часть офицеров тоже там. Потому шансов у группы почти никаких.

Я понимал Сучкова – он получил приказ сверху и передал его мне для исполнения, наверняка в душе понимая, что

выполнить его, скорее всего, невозможно. Ладно. Глаза страшатся – руки делают. Есть такая поговорка.

Я собрал лейтенантов и довел до их сведения приказ. У офицеров загорелись глаза – они почувствовали серьезное дело. Только по молодости не поняли еще всех его нюансов, возможных осложнений, которые могут сделать приказ невыполнимым. Пусть верят в успех операции. Без этого ее лучше не начинать.

Я уж это местечко и на карте искал, только не нашел почему-то.

Поручив лейтенантам получить сухой паек на продскладе, сам отправился во взвод охраны. Командовал им давно знакомый мне старшина – седоусый украинец Василий Зыбко.

– От, капитан, побачь: як все гарно – тебя нема, а как что тоби треба, так зараз ко мне – Василь, подсоби! Нет чтобы зайти вечерочком горилки выпить! – ворчал старшина.

– Некогда все, дела. Вот после победы сядем – неделю пить будем!

– Не, стильки днив никто не сдюжит.

– Бойцов своих давай – Сучков велел.

– Усе говорят – «дай, дай»! Нет, чтобы сказать – «на, возьми»! Звонил мне уже твой командир. Сам выбирать будешь, или на меня положишься?

– Ты своих людей лучше меня знаешь – предлагай!

– У мэнэ вси ни поганы, – с гордостью сказал старшина, – вси гарни хлопчики. Возьми якута Обирова – из охотников он. Ему бы в снайперы – стреляет как бог, да тилькы попал сюды, во взвод.

– Беру. А второй?

– Мамедов, из Дагестана. С ножом управляется, як повар на кухне. Горяч немного, а так парень хороший, уважительный.

– Беру обоих. Время на сборы – десять минут.

Лейтенанты уже складывали в полуторку сухпаек на

шесть человек. Через несколько минут и бойцы из взвода охраны подошли.

– Ну что, все в сборе? Никто не болен? Оружие в порядке? Тогда в машину.

Я забрался в кабину.

– Трогай!

Ехать от нас до Варшавы было долго. Город пока был под немцами, но с трех сторон его уже окружали советские войска. Наши копили силы для штурма – уж больно немцы

укрепили оборону, понастроили дотов, наставили минных полей. Это в Германии Гитлер объявил о мобилизации мужчин в фольксштурм в возрасте от 16 до 60 лет, а на Восточном фронте многие немецкие солдаты были еще первых призывов – мужчины в самом расцвете сил.

Конечно, подними поляки восстание в своей столице попозже, они сильно бы помогли нам. И сами потерь бы понесли меньше, и город удалось бы сохранить. Но им самим хотелось город освободить, утереть нос русским. А в итоге еще до второго октября немцы полностью восстановили контроль над городом, и поляки сдались. Гестапо и военно-полевая полиция проводили аресты и расстрелы.

Дороги, по которым мы ехали, были не так разбиты бомбежками и военной техникой, как в России, но войска шли почти непрерывным потоком, замедляя наше движение.

До предместьев Варшавы мы добрались только к вечеру. В бинокль были видны городские постройки. Я начал спрашивать на улицах встречных поляков, где местечко Сулевейк. Они указали сразу – ехать на север километров десять, а там уточнить. Ну и на том спасибо.

Мы снова тронулись в путь. Нашли деревеньку, а там уже три дня как 1822-й самоходно-артиллерийский полк 1-го механизированного корпуса стоит, и ни о каких немецких штабах они слыхом не слыхивали. Вот незадача! Неужели немцы все-таки сбежали – в чем я и не сомневался – и архивы свои увезли?

Я стал расспрашивать местных жителей. Оказалось, что недалеко от их деревушки была запретная зона. В том месте располагался замок не замок – имение старого польского князя. Место нехорошее, поскольку охрана там была свирепая, местных никого и близко не подпускали. Что там происходило, никто не знает. Но очень похоже, что штаб Вали II именно там и был.

– Езжайте, панове, по этой дороге и сами увидите, мимо не проедете.

И хотя уже близился вечер, я решил ехать к этому имению.

Километров через пять слева показались мощные каменные стены старинной постройки. Рядом с дорогой, с обеих сторон, зияли пулеметными глазницами два пустых дота. Ворота были раскрыты нараспашку.

Мы въехали во двор. Посередине стоял трехэтажный большой особняк с башенками. Стены, окружавшие усадьбу,

были толстыми, и в них, судя по окнам, располагались помещения и открытые галереи.

– Вот что, бойцы. Сегодня уже поздно. Ворота – запереть. Найдите комнату побольше и осмотрите ее, чтобы двери были покрепче, с запорами. Все ночуем там, а утром начнем имение досматривать. Огня не разводить, ужинаем сухим пайком.

Подходящая комната нашлась на третьем этаже дома. Даже не комната – целый зал. Двери дубовые, прочные, с запором. Из окон открывался неплохой обзор поверх стены. Тут мы и расположились на ночевку. Поев американской консервированной колбасы с галетами, забаррикадировали дверь изнутри шкафом и – спать. Конечно, по уставу караульной службы я должен был выставить часового, меняя его каждые четыре часа. Но я решил дать возможность всем выспаться: нас было мало, за долгую дорогу все устали, а завтра предстояло начать кропотливый поиск документов.

Утром мы проснулись от грохота. Все вскочили и бросились к окнам. Сорвав ворота с петель, во двор въезжали самоходки СУ-85.

Бойцы отодвинули шкаф, загораживающий дверь, я обулся и, выбежав во двор, встал перед самоходками. Передняя машина остановилась, и сверху показался танкист. Сложив ладони рупором, он крикнул:

– Чего мешаешь? Отойди в сторону!

Я знаком попросил его спуститься с машины. Из-за рева дизелей разговаривать было решительно невозможно.

Танкист лихо спрыгнул, подошел.

– Капитан Савельев, – козырнул он, – имею приказ нашего комдива расквартироваться здесь с техникой.

– Капитан Колесников, СМЕРШ. – Я предъявил танкисту удостоверение и продолжил: – Имею приказ: неделю никого сюда не пускать. – Поскольку капитан-танкист собирался оспорить мое заявление, я сразу добавил: – Приказ из Москвы, от Абакумова.

Танкист сразу переменился в лице, взобрался на самоходку. Машина развернулась на месте и, скрежеща гусеницами по брусчатке, выехала за ворота. За ней ушли и все остальные, оставив после себя густой запах солярки и вывороченные кое-где булыжники.

Уф, пронесло. Танкисты, вернее – артиллеристы-самоходчики не дали бы толком осмотреть здание. Если немцы со-

бирались в спешке, они могли забрать с собой самое ценное, а остальное спрятать.

Я вернулся в комнату, а бойцы уже и стол к завтраку накрыли – открыли банки с тушенкой, порезали хлеб.

– Эх, горячего чайку бы еще, – вздохнул якут Обиров. Каждый про себя подумал о том же.

После завтрака я уточнил стоящую перед группой задачу и распределил людей.

– Ваша задача – тщательно обыскать все жилые и хозяйственные помещения в особняке и стене. Собирать все интересное: бумаги, копировальную бумагу, фотопленки. Все, что с вашей точки зрения достойно внимания, несите сюда. Первый этаж я буду досматривать сам, второй и третий этажи – за лейтенантами Шабуниным и Еремеевым, бойцы Обиров и Мамедов обходят помещения в стене. Разойдись!

Мы приступили к осмотру помещений имения. Периодически лейтенанты и бойцы подбегали ко мне, приносили разную мелочь: обрывки бумаги с машинописным текстом на немецком языке, многократно использованную копирку. Пока – ничего существенного, и я даже начал сомневаться – а здесь ли располагался абверштеле Вали II?

И вдруг – первая удача! Еремеев принес два листа бумаги, вытащив их из камина. Немцы жгли документы, да, видно, в спешке бросили эти листки в уже потухший камин.

Текст был на немецком, но я четко разобрал слова «абвер» и «Вали II». Армейцы не употребляют в своих донесениях таких слов, значит – штаб немецкой разведки действительно был здесь. Надо искать, землю носами рыть – что-нибудь да найдется! Когда любая воинская часть уходит с насиженного места, остаются следы. А когда уход походит на бегство – тем более.

Но, к моему разочарованию, до конца дня мы больше так ничего и не нашли. Ну что же – продолжим поиски завтра, тем более что мы еще не осматривали подземелье. Вход в него я на первом этаже не нашел, но то, что подземелье было, я не сомневался. Старинные здания без них не строили. И, как правило, из подземелья устраивали скрытый от глаз выход наружу, за стены замка или имения, для связи с внешним миром в случае осады – гонца послать. Про ходы эти знал только владелец имения и особо приближенные к нему люди. Нам хозяев не найти – умерли давно, но подземелье найти надо.

После завтрака я приказал всем искать входы в подвалы. Повезло Мамедову – он наткнулся на заваленный вход.

Полдня ушло на разбор завала, пока открылся небольшой проход, скорее – лаз, через который можно было только проползти. Из темнеющего отверстия дохнуло спертым воздухом. Вот что я не догадался взять – так это фонари с запасом батарей.

– Продолжайте искать другие входы – они должны быть. За старшего оставляю Шабунина. Проеду по армейским складам, постараюсь раздобыть фонари. К вечеру буду.

Я с водителем на полуторке проскочил в близлежащую дивизию. Вытряс у них со складов пару фонарей с запасным комплектом батарей. Мало! Помчался к танкистам, у помпотеха слезно выпросил еще два фонаря. И – назад, в имение, да пока ездил, сумерки наступили. Пришлось отложить осмотр подземелья на завтра. Тем более что другого входа в него пока еще не нашли. Странно. В таких имениях подземелье обширно, и входов-выходов должно быть несколько. Скорее всего мы не там ищем.

Утром все, за исключением водителя, несшего охрану у ворот, вооружившись фонарями, полезли через лаз в подвал. Вымазались в пыли, как черти. Но не успели пройти и десятка метров, как остроглазый Обиров всех остановил:

– Капитана, под ноги смотри – веревка, однако, здесь.

Он направил луч фонаря на пол. Поперек узкого прохода,

совсем невысоко над полом была протянута бечевка. Мина-растяжка, сюрприз для неосторожных! Поскольку они рассчитаны на то, что нога зацепит веревку, веревка натянется и чека выдернется, я, придерживая конец бечевки со стороны мины, просто перерезал ее ножом, отбросив концы в стороны. Уф-ф! Теперь мина не принесет вреда.

– Молодец, Обиров. Всем смотреть под ноги. А еще – наверх. Здание старое, кое-где кладка могла просесть. Не попасть бы ненароком под обвал.

Ходы были извилисты, запутанны, имели ответвления. Мы ходили по ним гурьбой, но скоро я понял, что с такими темпами нам даже недели на осмотр подвала не хватит. Надо менять тактику – только вот что придумать?

За ужином я устроил совещание – как повысить эффективность поисков? Шабунин вспомнил, что в детстве читал книгу по греческой мифологии – так там герой нашел выход из лабиринта по волшебной нити Ариадны. А что – интересная ведь мысль! Это же подсказка! Надо найти веревку – несколько мотков – и идти от лаза, разматывая ее. А еще – разделиться на две группы, тогда обследование пойдет вдвое

быстрее. Рисковать людьми, отпуская их поодиночке, я не хотел. К тому же, чтобы как-то ориентироваться, я предложил каждой группе наносить на бумагу свой пройденный путь – все ходы, повороты, помещения. Бумага и карандаши в офицерских сумках у лейтенантов были. Дело оставалось за малым – найти длинные веревки. Да где их взять, ума не приложу.

Решение пришло быстро. Миф о волшебной нити Ариадны навел на мысль о связистах. Я снова сел в полуторку и со склада у связистов взял две катушки с телефонным кабелем. Отличная вещь: вешаешь ремень от катушки на плечо и идешь, а кабель разматывается сам.

И – снова в подвал, теперь уже двумя группами. Я взял себе бойцов Обирова и Мамедова, оба лейтенанта ушли одной группой, а водитель остался стоять на охране у ворот.

Впереди шел глазастый Обиров, Мамедов нес катушку с кабелем, а я записывал на бумаге все повороты, типа: «прямо 10», «левый поворот». Цифрами отмечал количество шагов.

Вдруг Обиров поднял руку. Мы замерли. Неужели снова мина-ловушка? Я придвинулся к якуту.

– Товарища капитана, дух чужой! – повел он носом.

Мамедов сзади хмыкнул. А я принюхался. Пахло паутиной, пылью, затхлостью. И едва-едва, почти неуловимо, ощущался чужой запах.

Профессиональному разыскнику запах порой дает такую информацию, которую дилетант и не заметит. От опытных милиционеров я слышал, что они по запаху определяют тех, кто недавно – месяц, два – вышел из тюрьмы. Пропитывается, видать, человек запахом места, где долго находился.

Когда я был в разведке, мы в вылазке, ночью, определяли часового или ракетчика не только по звуку – дыхание, чих, кашель, не только зрением – от него ночью толку немного, но и по запаху – пусть не покажется это кому-то смешным.

Каждая армия пахнет по-своему. У Красной – специфические запахи: гуталин, махорка, оружейная смазка, хозяйственное мыло и много чего еще, что можно встретить только у нашего солдата.

Немцы пахнут ваксой для сапог, сигаретами, нередко – одеколоном, который наши солдаты часто и в глаза не видели, иной едой. Словом, немецкие офицеры и солдаты пахли совсем не так, как наши. Вот этот чужой запах и уловил якут Обиров.

Одна закавыка – запах долго не держится. Я не знаю, как

в подземелье, а в землянке – не более часа. Значит, это не от тех немцев, что уже несколько дней назад отсюда ушли. Похоже, по подвалу ходил немец, причем недавно! И не думаю, что он хотел сделать нам подарок. Ну что ж, придется усилить бдительность – где-то здесь скрывается человек с неизвестными нам намерениями.

Несколько часов мы бродили по ходам подземелья. Было оно обширным и извилистым, ход то плавно уходил вниз, то продолжался ступеньками вверх. Но в течение всего дня нам так никто и не попался – даже тени не мелькнуло.

Мы остановились тогда, когда закончился кабель в катушке, а там его – несколько километров. Пошли назад, сматывая кабель на катушку. Выбрались через лаз и увидели, что на дворе уже стемнело.

Мы поужинали. Бойцы улеглись спать, а я начал с лейтенантами разглядывать наши записи, наносил ходы, сделанный экспромтом план подземелья. И такая картина начала вырисовываться: оказывается, до сих пор мы исследовали ходы под стенами. На схеме – в центре ее, как раз под особняком, оставалось белое, неисследованное пятно. В это не верилось, но ходов под домом мы не нашли – ни одного левого ответвления, ведущего под строение! Странно. Может – взорвать его к чертовой матери? Ладно, еще день-два поищем, время пока терпит. Если же так ничего и не найдем, придется ехать к полковнику с повинной головой. Хотя я сразу предупреждал своего начальника, что сомневаюсь в успехе.

Утром мы снова отправились в поднадоевшее уже всем подземелье. Катакомбы одесские – ей-богу!

Но сегодня все пошло не так. На одном из переходов, когда я делал записи на бумаге, передо мной громыхнул выстрел. Я инстинктивно упал на пол и выхватил пистолет. Стрелял Обиров. Он напряженно вглядывался вперед – в темень, шаря лучом фонаря по стенам.

– Ты чего стрелял?

– Тень вдали мелькнула, я и выстрелил.

– Какая такая тень? – подал голос Мамедов. – Тень бывает, когда светло, а тут темно совсем.

– Мамедов, пойди посмотри – что там? Только будь осторожен! – тихо сказал я бойцу.

Мамедов прижался к стене, чтобы не перекрыть Обирову сектор обстрела и самому не попасть под ответный выстрел, и медленно двинулся вперед. Луч его фонаря, перескакивая со стены на пол и обратно, постепенно удалялся.

– Товарищ капитан! Есть! Человек тут – гражданский!

Мы с Обировым быстро пошли по ходу к Мамедову.

В пяти метрах от него, щурясь от света фонаря, сидел пожилой мужчина в гражданской одежде. Руками он зажимал рану на ноге.

– Обиров, как ты его в темноте углядел? И ухитрился же попасть с одного выстрела!

– У нас в Якутии ночи, однако, по полгода стоят – привык.

Я удивился. Действительно – стрелок от бога!

Подойдя к раненому, я спросил:

– По-русски понимаешь?

– Разумем.

Акцент был польский. Я обыскал раненого. Оружия при нем не оказалось.

– Помогите ему выбраться из подвала.

Мамедов, поддерживая, повел поляка к выходу. Они уже прошли метров двести, как вдруг раненый остановился.

– Куда вы меня ведете, пан офицер?

– В дом.

– Есть путь короче – я покажу.

Поляк показал на маленькое ответвление от основного хода – метра три длиной. Мы и раньше проходили мимо него, фонариком посветили – тупик. Видно, здесь строители начали ход долбить, да бросили, может – камень большой попался.

Однако поляк уверенно шагнул в этот тупик. Я встал за его спиной – как бы он нам каверзу какую-нибудь не приготовил.

Поляк нажал на небольшой камень в стене справа. Известняк перед нами дрогнул и ушел в сторону. Впереди открылась небольшая площадка, с которой вверх вели ступени. Мы начали подниматься по лестнице.

– Вам на какой этаж, пан офицер?

– На первый.

– Прошу пана.

Поляк потянул рычаг, который был на площадке. Перед нами распахнулась дверь, и я увидел зал на первом этаже, в котором мы вчера завтракали, а вечером я с лейтенантами чертил на бумаге схемы ходов. Сидевший за столом водитель нашей полуторки вскочил от неожиданности. Глаза его от удивления чуть не вылезли из орбит, когда он увидел нашу

группу и поляка, выходивших из доселе цельной стены. Я и сам не менее его был удивлен – шокирован даже.

– А куда лестница ведет дальше?

– Так, пан, выше – на второй, третий этаж и на чердак.

А мы в первый день пребывания здесь беззаботно спали

без часового, подперев шкафом дверь! Как неосторожно! Мне стало стыдно. Ведь могли вырезать всех – втихую! Ай-ай-ай, а еще опытным «чистильщиком» себя в душе считал!

Я закрыл за собой дверь, стал осматривать стену. Она была ровной, никаких намеков на ручку, петли – ничего. Как же ее отсюда открыть?

Поляк понял мои мысли.

– Пане офицер, поверните в сторону вон тот канделябр на стене. Да-да, влево.

Я потянул в сторону канделябр. Щелкнул механизм, и дверь приоткрыло пружиной на несколько сантиметров. Занятно!

– Садись! Кто ты такой? Отвечай правду. Я из контрразведки СМЕРШ, будешь врать – расстреляю, поможешь – перебинтуем, накормим и отпустим. Выбирай!

– Я хочу жить, – с готовностью согласился поляк, морщась от боли в ноге.

– Обиров, перебинтуй его индивидуальным пакетом.

Якут ловко завернул поляку штанину и осмотрел рану.

– Пуля насквозь прошла, даже кость не задела. Повезло тебе, пан! Сейчас перебинтую – через неделю заживет.

Обиров ловко, как санитар, наложил повязку. Определенно, с каждым днем якут нравился мне все больше и больше. Надо будет попросить Сучкова перевести его в мою опергруппу.

– Теперь рассказывай – кто ты и что здесь делаешь?

Поляк бросил взгляд на пустые консервные банки. Есть

он не просил – гордый, но я перехватил его голодный взгляд.

– Мамедов, ты человек кавказский, хлебосольный – попотчуй гостя.

Мамедов ушел на третий этаж – за провизией. И пока он ходил, поляк начал свой рассказ.

Оказывается, до 1939 года он был здесь управляющим, а потом появились немцы. Уединенное имение им пришлось по вкусу, и вскоре здесь расположилось воинское подразделение. Какое, он точно не знает, но дела у немцев были явно нечистые. Сюда приводили русских – и в цивильной одежде, и в советской форме. Через какое-то время русские исчезали,

на их месте появлялись другие. Его, Ежи Ставински, немцы не трогали – из поляков в имении он один остался. Никто, кроме него, не знал расположения помещений и всех ходов. Немцы, пусть скудно, еще и подкармливали его, требуя взамен работу. «А мне только того и надо – ведь за имением пригляд нужен. Закончится война – она ведь уже идет к концу, так ведь, пан офицер? Вернется хозяин – с кого спросит? С меня! А усадьба цела, и я жив – Матка Боска не покинула меня!» – он с гордостью обвел взглядом апартаменты дворца.

Собравшись с силами, поляк неспешно продолжил свой рассказ: «А неделю назад немцы засуетились, забегали. Сначала грузовиками отправили на запад почти всех русских, потом начали вывозить радио – ну, вот с этими, что на головы надевается, – наушниками, вот! А уж потом взялись за ящики. Так вот, все они увезти не смогли. Три грузовика вышли из ворот, однако недалеко совсем они были обстреляны русскими летунами. Один грузовик разбили, ящики перегрузили на другой. А часть ящиков здесь осталась».

У меня волосы на голове зашевелились, когда я услышал про ящики. Во рту сразу стало сухо.

– И где же эти ящики? – осевшим голосом спросил я поляка.

– Где им еще быть? В подземелье, да немцы вход замуровали. Я не видел – меня туда не пускали.

Настроение у меня сразу упало.

– Только Ежи не обманешь. Я подвалы как свои пять пальцев знаю. Когда немцы уходили, я в нем спрятался – боялся, что расстреляют. Иду по ходу – поворот должен быть, помещение за ним – и нет ничего. Но Ежи знает – там ход, не делся он никуда.

Сверху спустился Мамедов – принес тушенку с кашей, консервированную американскую колбасу, хлеб, поставил все на стол. Ловко вскрыв ножом банку, он показал рукой:

– Угощайся, дорогой! За ногу извини, если бы ты не прятался, а сразу вышел – совсем здоровым был бы.

Поляк обвел нас благодарным взглядом, поднялся, подошел к комоду и вернулся к столу с ложкой и вилкой. Консервы он ел не спеша, отламывая хлеб маленькими кусочками.

Я терпеливо ждал. Понятно, отсиживаясь в подвале, поляк оголодал, ослабел.

Я раздумывал над сложившейся ситуацией. Что мне делать? Ехать звонить Сучкову, чтобы людей в помощь выслал? Особенно здесь переводчик потребуется, чтобы разобраться,

что там, в ящиках, за бумаги? Или попытаться сначала самим проникнуть в схрон и посмотреть на эти ящики? Вдруг в них просто какое-нибудь оборудование, скажем – рации, а документов-то никаких и нет? Позвоню преждевременно и опростоволосюсь. Нет, надо набраться терпения и продолжать искать документы.

Поляк поел, собрал со стола крошки, кинул их в рот и умиротворенно прикрыл глаза.

– Ежи, покажи нам, где этот вход! Если идти тяжело, мы тебя понесем, – как мог проникновеннее попросил я.

– Если пан офицер просит, покажу. Только я сам пойду, потихонечку. Вот только палку прихвачу, ступать больно.

Поляк открыл потайную дверцу, мы вышли на площадку и стали спускаться по лестнице. Поляк вдруг спросил:

– А кроме вас по подвалу еще двое ходят – с фонарями. Они тоже ваши?

– Да? – насторожился я.

– Они сегодня пошли в нехорошее место. Немцы там некоторых русских расстреливали, а потом подход заминировали.

Черт, мне еще не хватало, чтобы лейтенанты на мине подорвались!

– А мы можем коротким путем туда пройти и вернуть их?

– Можем. Идите за мной.

Поляк, подволакивал раненую ногу, но ковылял относительно быстро. Я подсвечивал ему фонарем, но он и так прекрасно ориентировался в запутанных ходах. Через четверть часа он остановился перед очередным поворотом.

– Они должны быть там, за поворотом – покричите им. Я туда не пойду, а то стрелять начнут.

Я подошел к уступу и выглянул. Где-то впереди мелькал отсвет фонаря.

– Шабунин, Еремеев – это я, Колесников! Слышите меня?

– Так точно!

– Замрите на месте – там мины!

Вдвоем с поляком мы направились к лейтенантам. Они и сами обнаружили первую мину-растяжку и, склонившись над ней, обсуждали, как ее обезвредить.

– Все, хлопцы, дальше тупик и трупы. Есть кое-что поинтереснее. Возвращаемся! За мной!

Лейтенанты облегченно вздохнули.

Поляк прошел немного, но затем уселся на пол.

– Пан офицер, я могу позволить себе немного отдохнуть? Нога болит.

– Еремеев, возьми поляка на спину.

– Что вы, пан офицер! Как можно? Русский офицер будет нести на спине старого поляка?

– Костя, мне повторить?

Костя взвалил Ежи на спину.

– Показывай, куда идти.

Теперь дело пошло живее. Поляк показывал направление, а Костя топал вперед. Пер, как те самоходки, что ворота имения снесли.

Наконец поляк сказал:

– Опустите меня. Здесь!

Я посветил фонарем. Стена как стена. Если бы не знал о существовании схрона, ни за что бы не догадался.

– Ежи, где точно вход?

– Справа от вас, пан офицер.

Я подобрал с пола камешек и нацарапал на стене крест. А дальше что делать? Инструментов у нас нет, а если бы и были – сколько надо времени и сил, чтобы убрать преграду? Звать от Сучкова людей в помощь и с инструментами? А если попробовать взорвать? От немцев остались мины-растяжки. Чем не взрывчатка? Только не рухнут ли своды от сотрясения при взрыве?

– Ежи, своды здесь прочные?

Поляк забеспокоился:

– Что пан офицер хочет делать?

– Взорвать эту перегородку.

Ежи задумался:

– Если взрыв несильный, должно выдержать.

– Веди к лазу, через который мы сюда попали.

Костя опять погрузил поляка на спину.

Далеко впереди забрезжил свет, падающий через отверстие лаза. Мы шли на этот свет. Где-то тут я перерезал бечевку, ведущую к мине-растяжке. Я нагнулся, присматриваясь к полу. Вот и она.

Я взял мину в руки. Ох и не люблю я эти «хлопушки»! Чуть ошибся – и уже беседуешь с архангелом Петром.

Мы вернулись к стене с нацарапанным на ней крестом. Я положил мину на пол и придавил ее камнем.

– Шабунин, отрежь кабеля метров тридцать.

Дмитрий отмотал кабель, отрезал.

– А теперь уйдите все подальше – за поворот. Дышите через рот! Дима, объясни это Ежи, чтобы не контузило его.

Я привязал кабель к остаткам бечевки, что вела к взрывателю, и отбежал по ходу. Вот и первый поворот. Я завернул за него. При взрыве он спасет от осколков металла, камней и взрывной волны.

Набрав воздуха в грудь, как перед прыжком в воду, и не закрывая рта, дернул за кабель.

Ахнуло здорово – ударило по ушам, по стенам застучали камни, проход заволокло едким дымом и пылью. Стало нечем дышать. Я закрыл рот и нос платком и отбежал подальше.

Через несколько минут услышал крики лейтенантов.

– Товарищ капитан, вы живы?

– Жив! Просто в сторону отошел – там дышать нечем. – Крикнув: – Никому не подходить! – и немного выждав, один пошел к месту взрыва. Поляк не ошибся, правильно указав заложенный немцами проход. Взрывом вышибло свежую кладку, везде валялись камни, а свод потолка даже не треснул. Одно хорошо – не последовало других взрывов, чего я очень опасался. Если бы за перегородкой были мины, они могли бы сдетонировать.

Фонарь высвечивал узкий проход, за ним темнело глухое помещение, уставленное зелеными ящиками.

Я зашел и, подсветив фонариком, осмотрел ближайший ко мне ящик в штабеле. Никаких бечевок и проводков не обнаружил. Откинув два запора, как на снарядных ящиках, приоткрыл крышку. Ура – бумаги! Достал несколько – текст на немецком, ничего не понятно. То-то будет работы переводчикам!

Все, я свое задание выполнил, можно сообщать полковнику о результатах поисков.

Я вышел из схрона.

– Все, хлопцы! В ящиках то, что мы искали. Возвращаемся в особняк.

Мы прошли до потайного входа в здание и поднялись наверх.

– Я уезжаю звонить полковнику. Вы остаетесь здесь. На территорию имения никого не впускать. Ежи, ты извини пока, но несколько дней ты побудешь здесь. Как только мы вывезем ящики, ты свободен. Как я тебе и обещал.

– Куда мне идти? Я уже пятьдесят лет в имении. Тут и останусь.

Радостно потирая руки, я вышел во двор, подошел к скучающему водителю:

– Василий, заводи драндулет.

Мы доехали до штаба первой попавшейся нашей части –

это оказался пехотный полк. Я прошел к командиру полка, показал удостоверение.

– Капитан Колесников, СМЕРШ. Мне нужен телефон.

– Звони.

– Товарищ майор, мне наедине поговорить надо. Служба!

Майор понимающе кивнул и вышел из комнаты.

Чтобы дозвониться, ушла уйма времени. По известному

мне номеру никто не отвечал. Пришлось связаться через телефонистку. Наконец я услышал в трубке голос Сучкова:

– СМЕРШ, полковник Сучков.

– Товарищ полковник, это капитан Колесников говорит.

– Ну, наконец-то! Я уж тебя потерял. Тебя разве не учили начальству регулярно докладывать? Мне Москва уже всю плешь проела!

– Так чего без толку было докладывать? А теперь подвижки появились, бумаги нашел – много, да вот прочесть не могу – переводчик нужен.

– Понял, майор!

– Я не майор. Товарищ полковник, это капитан Колесников говорит!

Я подумал было, что из-за помех на линии Сучков не расслышал, с кем разговаривает.

– Начальство не ошибается. Тебе присвоено очередное воинское звание – майор. Поздравляю!

– Спасибо, товарищ полковник! Так что мне с бумагами этими делать? Здесь их много – несколько ящиков.

– Грузи в полуторку и – в отдел. Кстати, мы перебазировались в Лукув, поближе к Варшаве.

Ага, понятно, почему я долго не мог дозвониться до отдела. Теперь и добираться будет ближе.

– Товарищ полковник, все в полуторке не поместится.

– Тогда жди на месте. Завтра с утра высылаю «ЗИС-5» и пару мотоциклов с охраной. Встречай! Офицеров посылаю, тебе лично знакомых. И больше о вашей находке никто не должен знать. Ты понял меня, майор?

– Так точно, понял. Жду. Конец связи.

Назавтра к обеду в имение прибыл крытый «ЗИС-5» в сопровождении двух мотоциклистов с колясками, на которых стояли пулеметы. «Неплохая охрана, – отметил я про себя, – только уж больно приметная».

Из кабины «ЗИСа» вылез знакомый мне «чистильщик» – старлей Удалов.

– Здравия желаю, товарищ капитан!

– Со вчерашнего дня – майор, – вежливо уточнил я.

– Поздравляю, – протянул он мне руку. – А что же погоны капитанские?

– Не успел поменять. Сучков вчера по телефону сообщил, что мне очередное звание присвоили.

– Не забудь пригласить звездочки обмыть. Ну, чего тут грузить?

– Прежде чем грузить, еще попотеть надо. Ящики-то в подземелье лежат, их еще наверх вытаскивать придется.

– Эх, ёк-макарёк! – сдвинул он фуражку на затылок. – Вот вечно так. Один отличился, нашел чего-то, а другому – потеть.

– «Что позволено Юпитеру – не позволено быку», – ответил я ему известным древним латинским изречением.

– Ну ты, брат, зазнался. Едва майора получил, а уже меня быком обзываешь.

– Не сердись, старлей. Так древние говорили.

«ЗИС» подогнали к лазу. Все, за исключением раненого поляка, стали выносить из подвала ящики. Были они тяжелыми – один ящик двое несли с натугой. Бумага весит, что твой кирпич. Да еще и тащить через узкий лаз было очень неудобно.

Все вымазались в пыли, паутине, руки были красными от кирпичной крошки, но к вечеру кузов «ЗИСа» забили почти доверху.

Я с удовлетворением осмотрел опустевший схрон.

На ночь у грузовика я выставил двоих часовых и провел инструктаж дежурной смене караула. Сам спал беспокойно – все мерещилось нападение немцев с целью отбить документы. Только под утро забылся тяжелым сном.

После скудного завтрака скромными остатками сухпайка мы выехали из имения маленькой колонной. Впереди следовал мотоцикл с охраной, за ним пыхтела наша полуторка, за ней – тяжело груженный «ЗИС», и замыкающим шел второй мотоцикл.

Ехать до Лукува было все-таки ближе, чем до Константинува, и к полудню мы были уже на месте.

Едва я успел доложить Сучкову о прибытии, как он, забыв прихватить шинель, выбежал из кабинета и – к выходу. На ходу успел лишь крикнуть офицеру-порученцу: «Переводчика во двор, к машине!»

Полковник взобрался в кузов, открыл ящик, достал первую попавшуюся бумагу, за ней – вторую… Проверил второй

ящик, третий… С горящими от возбуждения глазами Сучков сел на скамью рядом с ящиками, вытирая бисеринки пота.

В кузов залез и переводчик – очкарик Моисей, чернявый еврей из Астрахани.

Евреи на фронте были, но служили в основном в тыловых частях, потому как при попадании в плен немцы их расстреливали сразу – наряду с политруками.

Вытерев платком слезящиеся глаза и поправив очки, Моисей с ходу начал переводить одну бумагу, за ней – вторую.

– Стоп, стоп! Хватит! Ящики эти цены не имеют! Начальника караула ко мне!

Прибежал командир взвода охраны, козырнул полковнику. Сучков распорядился:

– Здесь груз особой важности. Приказываю выставить у грузовика усиленную охрану и никого к нему не подпускать. Колесников – за мной!

В кабинете Сучков первым делом стал звонить в Москву – начальнику 5-го отдела Управления. Доложив о завершении операции и положив трубку, он радостно потер руки:

– Нет, ты все-таки везунчик, Колесников! За один месяц – две удачи! Да какие! Другим за всю войну так не везет. – И вдруг, выдвинув ящик стола, полковник неожиданно скомандовал:

– Майор Колесников! Смирно!

Я вытянулся и застыл по стойке «смирно». Сучков достал из стола майорские погоны и торжественно зачитал приказ о присвоении мне воинского звания «майор».

– Служу Советскому Союзу! – рявкнул я.

Сучков вышел из-за стола и передал мне погоны, пожав руку.

На новеньких погонах с полем из золоченой нити, окантованных красным суконным кантом, на красном продольном просвете поблескивали серебристый танк – эмблема наших танковых войск, и звездочка.

– Носи, заслужил! Потом зайдешь в канцелярию, пусть в удостоверении отметят.

– Слушаюсь!

– Это еще не все!

Сучков достал из сейфа коробочку и зачитал выдержку из орденской книжки:

– «За боевые заслуги Указом Президиума… орденом Боевого Красного Знамени. Подпись – Михаил Калинин». Дырку-то в гимнастерке провертел?

– Нет пока.

Полковник взял перочинный нож, откинул шило, проколол в моей гимнастерке крохотное отверстие и сам привинтил мне орден.

– Достоин, носи!

– Служу Советскому Союзу! Спасибо, товарищ полковник!

– Заслужил – не в штабе штаны протирал. Если привезенные тобой документы ценными окажутся, не исключено, что… – полковник замолчал. Довольно улыбаясь, он мягко тронул меня за плечо:

– Сегодня день начался со сплошных радостных событий. Ты документы важные добыл, я орден и новые погоны тебе вручил. Не каждый день такое случается.

И правда. За три предыдущих года я получил две медали, а тут – ордена Красной Звезды и Боевого Красного Знамени. За ратные подвиги в 41-м, да и в 42-м годах награждали редко. Даже единственная медаль на груди бойца или командира вызывала уважение окружающих. Это уж в 43-м начали чаще оценивать по заслугам ратный труд, а в 44-м стали еще чуточку щедрее.

Награду заслуженную получать всегда приятно, значит – заметили, оценили. И среди офицеров – почет и уважение. Это уже в 1945 году на груди у многих «иконостас» из медалей и орденов появился. Горько только было, что многие герои 41-го ничем не были отмечены, да и мало кто на передовой дожил до конца войны, а некоторые герои вообще умерли в безвестности, и гниют их останки на полях сражений – неупокоенные.

Говорят, что на миру и смерть красна. Совершил человек подвиг, погиб на глазах товарищей, о нем в газете написали, родственникам сообщили: «Ваш муж (брат, отец), выполняя свой воинской долг, пал смертью храбрых…» А когда ты один, когда рядом никого из своих нет, а тебе всего восемнадцать и, как никогда, хочется жить? Вокруг враги, и в руке у тебя – последняя граната? И таким павшим героям, о последних минутах жизни которых никто уже никогда ничего не узнает, – несть числа.

Когда я вышел из здания отдела, лейтенанты мои сразу углядели под распахнутой шинелью новый орден.

– Поздравляем, товарищ капитан! Что-то уж очень шустро командование среагировало: только грузовик с бумагами доставили, а вам уже – орден вручили.

– Это за старые заслуги. Пошли скорее, поможете мне погоны сменить, – я показал ребятам новые майорские погоны.

– О! Еще одна новость! Так сегодня у вас двойной праздник, поздравляем, товарищ майор!

– Можете не намекать. Я армейские традиции помню и чту, так что за мной – стол.

– Ура! – ликовали лейтенанты.

Стараниями поваров нашей столовой стол получился неплохим – без деликатесов, но сытный. Я подсуетился и нашел водки – ведь обмывали и орден, и майорскую звездочку. И были на торжестве не только мои лейтенанты – я пригласил весь наш отдел. Хорошо, что Сучков явил понимание и на следующий день нашу группу не трогал, потому как наша боеспособность была сильно ограничена.

Забегая вперед, скажу, что доставленные нами документы содержали данные о завербованных немцами и оставленных в нашем тылу агентах на территории Прибалтики – Эстонии, Латвии и Литвы. Позже лейтенанты мои получили за эту операцию по медали «За боевые заслуги», я – еще один орден Красной Звезды, а Сучков – орден Ленина – высшую награду государства.

Дав возможность пару дней отдохнуть и порадоваться повышению в звании, Сучков вызвал меня к себе.

Я шел по коридору в кабинет начальника и все не мог свыкнуться с тем, что при обращении ко мне слышал «товарищ майор». Меня так и подмывало обернуться и посмотреть, кого это называют майором. Вероятно, здесь, в этом времени, закрутившем меня военным лихолетьем, взлет карьеры от сержанта – командира танка, до майора контрразведки СМЕРШ, я воспринимал как достойное продолжение дела погибшего под Смоленском деда, Петра Колесникова. В душе же я так и остался отставным старлеем Сергеем Колесниковым, судовым механиком речного пароходства. О таком моем двойственном существовании никто, в том числе полковник Сучков, не знал. И пребывать в неведении об этой моей тайне было лучше для всех – для Лукерьи, вдовы Петра, ее подрастающего сынишки, моего будущего отца, и для меня. Да и допустить, чтобы на светлую память деда легла тень, я тоже не имел права.

– Садись, Петр, поговорить надо. Ты уже майором стал, старшим офицером. Негоже в таком звании «чистильщиком» по лесам за диверсантами бегать. Опыт у тебя большой, и надо найти ему достойное применение. Как ты посмотришь, если мы дадим тебе новую должность?

Я пожал плечами: мне и на своей должности хорошо – обвыкся, дело свое знал.

– С бумагами возиться, товарищ полковник? Не по мне это.

– Ты гляди какой! Не хочет он! А я, значит, если с бумагами вожусь, то, по-твоему, крыса тыловая? В действующей армии майоры целыми полками командуют – и ничего, а ты – двумя мальчишками. Короче, есть вакансия – в четвертом отделе, в ведомстве Утехина. Служба совсем не бумажная – там и мозгами шевелить надо, и риска не меньше, чем у «чистильщиков».

Ведомство Утехина – отдел СМЕРШа по ведению зафронтовой контрразведки: вербовка агентуры за линией фронта, внедрение в немецкие разведшколы, и много чего еще, но там – за кордоном.

– Я же языков совсем не знаю, товарищ полковник. Ни немецкого, ни польского, – привел я последний аргумент. – Войне конец скоро, я же просто не успею освоить эти премудрости.

– Будешь выкобениваться – сошлю в седьмой отдел, – сдвинул брови Сучков.

Вот туда я не хотел больше всего. Седьмой отдел – чисто бумажная работа: статистика, отчеты.

– Или во второй, – окончательно добил меня Сучков.

Я попытался представить себя во втором отделе. Это вообще ссылка! Второй отдел занимался работой среди военнопленных – на допросах собирал информацию, склонял к сотрудничеству с нашими спецслужбами. Можно сказать, тихое болото.

Разговор закончился тем, что Сучков дал мне время на раздумье:

– Надеюсь, недели тебе хватит. Думай, майор!

У здания отдела мне встретился старлей Удалов.

– Я в концлагерь Майданек еду, в десяти километрах от Люблина. Не хочешь компанию составить, взглянуть на этот объект?

Задание на сегодня Сучков мне не дал, время было, и я согласился.

Мы уселись на мотоцикл – Удалов за руль, я устроился в коляске.

Ехали недолго.

При подъезде нас остановил патруль, но, увидев смершевские корочки, пропустил.

За воротами лагеря перед нашими глазами предстала огромная территория, огороженная колючей проволокой с вышками по периметру. Внутри ровными рядами стояло множество бараков. Вокруг них понуро в полосатой робе бродили исхудавшие люди с впавшими, потухшими глазами, острыми скулами, обтянутыми кожей, похожей на пергамент – почти скелеты.

Часть узников уже ушла из лагеря, когда охрана, напуганная стремительным приближением наших войск, разбежалась. Остались те, кто был истощен и настолько ослаб, что не мог идти сам, или кому некуда возвращаться – родственники погибли, а родной дом пока еще оставался под немцами.

Увидев нас, въезжающих на мотоцикле, узники бросились чуть ли не под колеса.

– Хлеб! Брот! Брэд! Миил! – на разных языках просили они.

На душе стало как-то нехорошо.

Удалов повернулся ко мне:

– Майор, в коляске у меня НЗ – хлеб и консервы. Отдай!

Я нашел полотняный мешок с хлебом и консервами и передал их в протянутые руки бывших узников.

Удалов привстал на подножках мотоцикла.

– Русские есть?

– Есть!

К нам подошли несколько человек.

– Покажите, где администрация лагеря раньше была.

– Вон то двухэтажное здание.

Мы подъехали, вошли в пустое здание. Удалов ходил по комнатам, явно чего-то выискивая. Я не задавал ему вопросов – в СМЕРШе не принято проявлять излишнее любопытство. Захочет – сам скажет.

Наконец Виктор нашел, что искал – комнату с картотекой. К нашему удивлению, она была цела – немцы даже не сожгли ее.

Удалов прошелся мимо стеллажей.

– Ага, вот и русский сектор.

Он вытащил наугад несколько карточек, показал мне. На аккуратных картонных прямоугольниках четко, почти кал-

лиграфическим почерком, были написаны фамилия, имя, отчество узника, год и место рождения, где служил, когда взят в плен, и штамп внизу – «ликвидирован».

– Не, мне тут за неделю не разобраться – надо вывозить, – безнадежно махнул рукой старлей. – Едем к Сучкову, пусть грузовик дает и солдат для погрузки.

Выходя из здания, мы увидели в отдалении высокую кирпичную трубу.

– Наверное, крематорий, – предположил я.

– Это что еще такое? – вопросительно посмотрел он на меня.

– Печь, где трупы сжигают.

– Да ну! Пойдем, поглядим.

Мы прошли через ворота здания и попали в коридор с боковыми комнатами, в которых вдоль стены стояли длинные скамьи, а в углу высилась гора из одежды и обуви. Виктор показал мне рукой на детский сандалик. В соседней комнате мы увидели горку волос – черных, белых; косы, пряди, локоны в беспорядке лежали, как безмолвные свидетели сотворенного варварства; ими были заполнены и мешки, стоявшие у стены. Мы с ужасом выскочили в коридор. В конце его, сразу за дверью, в стене мы увидели окошки. Я вспомнил из прочитанного в свое время: из них, под громкую музыку, заглушавшую предсмертные крики узников, не подозревавших о предстоящей участи, палачи расстреливали своих жертв.

Мы вошли в просторное помещение. Длинное кирпичное здание, увенчанное позади трубой, оказалось и в самом деле крематорием. Внутри мы насчитали до десятка печей, рядом лежали груды трупов изможденных донельзя людей. Повсюду стоял ужасный запах разлагающихся тел.

– Пошли отсюда, Удалов, смотреть на это просто невозможно.

– Да уж, мрачно здесь! – поежился старлей.

Обратно мы ехали молча. Я знал о сети концлагерей на оккупированной немцами земле, но воочию увидел это впервые. Зрелище было тягостное и жуткое одновременно.

По приезде я поделился с офицерами СМЕРШа впечатлением от увиденного. На фронте мы привыкли к смертям, но то – фронт. А немецкий концлагерь – конвейер по хладнокровному умерщвлению людей: женщин, мужчин, детей, стариков. При этом лишь небольшая часть узников была военнопленными, остальные-то в чем провинились?

После увиденного хотелось одного – давить фашистов, как гадюк – сапогом.

Я не стал больше раздумывать – явился к Сучкову. Едва доложившись о прибытии, сразу заявил, что согласен на любое новое место службы.

– Вот и правильно, тебе расти дальше надо – не всю же войну «чистильщиком» оставаться. Сейчас звоню в Москву, моему старому знакомому – Георгию Утехину, начальнику четвертого отдела СМЕРШа. Говоря по правде, это ведь я «сосватал» тебя к нему. Расставаться с тобой жалко, не скрою. Мы ведь с тобой давно вместе служим, но вижу я – вырос ты из своей должности, надо дальше тебе продвигаться.

Так я и попал в Москву. По простоте душевной думал – здесь и останусь служить. Но не тут-то было. Лишь потом я понял, почему меня Сучков «сосватал» в отдел Утехина. У меня был опыт фронтовой разведки, знания «чистильщика». Единственный минус – незнание языков.

Я вошел в приемную, и меня сразу провели к начальнику. За столом сидел мужчина в военной форме без погон.

Выслушав мой доклад, он взял у меня засургученный пакет, сорвал печати и достал мое личное дело.

– Да вы садитесь, майор.

Он бегло просмотрел документы.

– Немецкий или польский знаете?

– Никак нет. Я же танкист, потом во фронтовой разведке служил, затем уже – СМЕРШ.

– Документы приличные, награды имеете. Сучков, мой старый товарищ, о вас очень хорошо отзывается. Не скрою, наша служба сильно отличается от той, которой вы занимались. Риска в ней тоже хватает, но у нас больше аналитической работы. Можно сказать, служба тоньше, деликатней. Язык вам учить уже поздно – не освоите в совершенстве до конца войны. К тому же обстановка у немцев сильно изменилась. Вы в курсе, наверное, что абвер ликвидирован, а его спецшколы переданы в СД?

– Так точно, читал в сводках.

– Земли, оккупированные немцами, сильно сократились – как шагреневая кожа. Мужское население в Германии уменьшилось, Гиммлер объявил тотальную мобилизацию: призывают в армию граждан от 16 до 60 лет. Даже в элите СС – ваффен СС, где раньше служили только чистые арийцы и убежденные наци, сейчас стали служить иностранцы из оккупированных и дружественных Германии стран. Немцы еще

сильны, и крови прольется много, но война идет к победному концу – это уже ясно даже немцам и их вассалам. От Германии один за другим отпадают бывшие союзники и сателлиты. Но не потому, что прозрели, а потому, что Красная Армия стоит на пороге этих стран – той же Румынии, Венгрии, Болгарии. К чему я это все говорю – чтобы вы лучше уяснили ситуацию. Вы с парашютом прыгали?

– Не приходилось.

– Ну, это дело поправимое. Если коротко, то задание ваше будет заключаться в следующем.

Он подошел к карте и обвел карандашом район на юге Польши.

– Между Ченстоховой и Гливице расквартирован полк РОА генерала Власова. После Варшавского восстания, когда части его армии поддержали поляков, немцы им не очень-то доверяют. Так вот, наш человек в Польше ведет переговоры с командиром полка – склоняет его к переходу на нашу сторону. Конечно, было бы совсем здорово, если бы власовцы ударили немцам в спину, когда наши части перейдут в наступление. Правда, это из разряда благих пожеланий. Будет уже хорошо, если они просто сдадутся – без сопротивления. Столько жизней наших солдат сохраним!

Майор подошел ко мне и сел напротив, глядя мне прямо в глаза. Я понял – дальше речь пойдет о моем участии в операции, и собрался, сосредоточился.

– Командир власовского полка и начальник штаба ожидают представителя нашего командования к себе на переговоры, причем – из старших офицеров. Власовцы сейчас боятся немцев, но они боятся и провокации с нашей стороны. Потому и требуют переговорщика с достаточными полномочиями, гарантирующими им жизнь. Надо их убедить не противостоять нам. Как видите, майор, знания языка для этого не надо, ведь все власовцы – наши бывшие солдаты и офицеры. Вы и сами понимаете: риск очень велик, в случае неудачи вас могут убить и тело спрятать, чтобы скрыть факт переговоров. Ну а шансы на успешный исход связаны с тем, что они сами инициируют переговоры, и от вас может зависеть, сумеете ли вы их убедить в разумности сдачи, уверить их в том, что ваши аргументы – это и позиция Москвы. В Генштабе надеются, что наша служба сработает профессионально. Более подробно вас проинструктирует майор Бодров. Он курирует это дело, и естественно, в курсе всех подробностей. Желаю удачи!

– Спасибо, товарищ командир!

Обращение непривычное, но я не видел звания.

Улыбнувшись, он кивнул головой:

– Вас проводят.

Порученец провел меня в отдельно стоящее здание и завел в кабинет без таблички.

– Здравия желаю, товарищ майор. Вот, встречай и жалуй – майор Колесников. О нем вчера разговор был – по делу РОА.

– Вот и отлично!

Из-за стола поднялся парень моего возраста, протянул мне руку.

– Александр.

– Петр.

– Да ты садись. Есть хочешь?

– С утра во рту маковой росинки не было.

Майор позвонил по телефону, и, не успел я оглядеться, как солдат занес в кабинет поднос.

– Ты ешь, а я пока объясню кое-что. Времени на подготовку операции мало, максимум – два дня. Да ты парень бывалый, опытный – справишься. Спать и есть будешь в соседнем кабинете.

Ага, меня явно не хотят показывать составу отдела или наоборот – скрывают их от меня. Логично, учитывая, что мне предстоит заброска в тыл врага. А если я попаду к немцам в руки, не смогу рассказать о том, чего не видел.

– Мы оденем тебя в форму военнослужащего РОА, дадим настоящие – не поддельные – документы. Будешь иметь полномочия для ведения переговоров. Твоя задача – убедить власовцев сдаться. Те, кто не замешан в карательных операциях, могут надеяться на снисхождение: после фильтрационного лагеря они отсидят срок и вернутся домой. А захотят кровью вину смыть – в штрафбат, до первого ранения. Все же на них лежит позорное и грязное пятно предательства. Но это лучше, чем погибнуть, воюя против своей же страны. Уяснил?

– Так точно! А чего такая спешка?

– Их полк должны вскорости или на Восточный фронт послать, или в Нормандию, на Западный фронт – против наших союзников воевать. Боятся немцы их в своем тылу иметь, потому и хотят бросить на передовую. Если провести переговоры и убедить не успеем, ищи потом их по Европе!

– Понятно. А агент этот ваш надежный, не ловушка ли это для меня?

– А кто тебе стопроцентную гарантию даст? Я его в глаза не видел – он моим предшественником завербован.

М-да, риска выше крыши, и шансов выбраться назад невредимым немного. Но они все же просматриваются.

– Ты иди – поспи, а я пока техническими вопросами займусь.

Поспать – это в армии святое, тем более устал я чертовски.

Мне удалось вздремнуть лишь пару часов после долгой и утомительной дороги. Разбудил меня Бодров:

– Пошли со мной, Петр.

Я продрал глаза, натянул сапоги.

Майор завел меня в помещение без окон – склад не склад, только на вешалках висела униформа – и наша, русская, и немецкая – от полевой до черной эсэсовской.

– Выбери себе по размеру полевую форму, белье и сапоги. Ничего советского на тебе быть не должно.

Сержант помог мне найти в этой странной костюмерной форму по размеру, белье и сапоги. Не без труда – то рост не мой, то полнота не подходит. Наконец, подобрали: форма сидела на мне как влитая.

К этому времени на складе вновь появился майор Бодров. Оглядев меня с головы до ног, он остался доволен.

– Сержант, пришейте ему знак РОА.

Сержант-костюмер на швейной машинке «Зингер» ловко

пристрочил треугольную нашивку с буквами «РОА» к левому рукаву моей униформы.

– Ну вот, теперь совсем хорошо. Пошли.

В кабинете Бодров изъял у меня документы и награды:

– Тебе они пока не нужны. – И пошутил: – Представь, как бы ты выглядел в форме РОА со своими орденами и медалями? Нелепо! Потому и забираю. А теперь слушай внимательно. Тебя с самолета выбросят на парашюте в районе Бытома, дальше – в район Гливице – сам пойдешь. Думаю, не нужно тебя учить, что парашют надо надежно спрятать – закопать или обмотать вокруг камня и утопить. В Гливице придешь на явку к нашему агенту. На улице Подлесной есть пивная, агент работает официанткой. Да, она женщина – не удивляйся. Скажешь пароль: «Что-то пиво у вас сегодня горчит». Она назовет отзыв: «Это жизнь горькая, а пиво у нас всегда свежее». Запомнишь?

– Да.

– Агент – ее Эльжбета зовут – тебя поселит. Она одна живет, а начальник штаба власовского полка – ее любовник,

чтобы ты знал, поэтому держись на дистанции. Денег дадим – причем настоящих рейхсмарок, а не оккупационных. Она же устроит тебе встречу с власовцами. Поскольку ты будешь в их форме, документы тоже оформим на власовца – сейчас сделаем фото.

Майор Бодров вышел из кабинета и вскоре вернулся с фотографом. Тот нес громоздкий аппарат на штативе.

Меня усадили на фоне белой стены и сфотографировали в форме. Так же молча, не проронив ни слова, фотограф удалился.

– Чаю хочешь, Петр?

– Не откажусь.

После звонка Бодрова нам принесли парящий чайник, заварку, кусковой сахар в вазочке и баранки. Я их не видел с начала войны.

Бодров хозяйничал за столом, разливал чай.

– Ешь баранки, небось давно не пробовал.

– Давно, – согласился я.

Во время чаепития, довольно неспешного, Бодров инструктировал меня, как разговаривать с власовцами, на какие аргументы напирать, о чем постараться умолчать. Чего обещать можно, а чего – ни в коем случае. Ну а в конце – технические подробности: в какой момент и где перейти наш фронт с полком РОА.

– У них в полку рация есть. Я тебе частоту дам, в Москве ее будут слушать. При приближении наших войск к району расквартирования или если власовцы приказ получат – выступить на фронт, пусть связываются по рации с нами, пароль я тебе дам. Тут вот в чем закавыка. Если они согласятся на наше предложение, будет лучше, если ты останешься в полку. И им спокойнее – вроде как заложник, и нам – на месте все вопросы решить сможешь. Ты ведь не сам от себя, а представитель СМЕРШа, и по большому счету – всей армии. Потому все решения принимай обдуманно – взвесь все сначала.

Принесли документы – мои новые, власовские документы: солдатскую книжку с вклеенной фотографией. Книжка обтрепана, но фото – мое, и сколько я ни пытался разглядеть, что фото переклеено – не смог. Совпадали буквы печати, края. Отличная работа.

Итак, по документам я теперь – Барыльник Федор Иосифович, 1924 года рождения, рядовой первого разряда 2-го батальона первого полка РОА.

– Запомни, как зовут тебя и сколько тебе лет. Не хвата-

ло еще, чтобы первый же патруль выяснил, что ты фамилию свою не помнишь. Оружие у тебя будет – автомат МР-40. И держи свои полномочия. – Бодров протянул мне обычный пистолетный, он же автоматный патрон «Люгера-08».

– Пороха в нем совсем немного, и твои полномочия – на папиросной бумаге. Храни его отдельно. Если – всяко может случиться – придется отстреливаться, выстрели им. Бумага сразу сгорит, и никаких следов не останется. Улика просто перестанет существовать.

Хитро, а я-то голову ломал – какую бумагу мне дадут для подтверждения моих полномочий и куда ее прятать.

– На переговорах вытащишь из патрона пулю и достанешь документ, – продолжал инструктировать меня майор. – С немцами старайся меньше контактировать, конфликтов избегай. Они сейчас к власовцам настороженно относятся, не вполне доверяют. Куришь?

– Курю, но не злоупотребляю.

– Это хорошо. Держи.

Бодров протянул мне пачку немецких сигарет и зажигалку. Дрянь сигареты, пробовал я их на фронте – бумага, пропитанная табачным настоем.

– Это еще не все.

Майор открыл пачку.

– Смотри. Вот у этой сигареты краешек чуть надорван. В ней – пароль и частота рации для связи с нашим командованием. Не ошибись, а то закуришь и останешься без связи. Но лучше – на всякий случай – запомни. С памятью-то у тебя как?

– Не жалуюсь пока.

– А то в деле твоем написано «ранен был трижды, контужен».

Выходит, личное дело мое он изучил внимательно.

– Запоминай! Пароль: «В Варшаве дождь». Ответ: «У нас есть зонтик».

Смешной пароль какой-то. Ну так и у немцев было нечто похожее: «Над всей Испанией безоблачное небо», послужившее сигналом к испанским событиям 1937 года – при мятеже Франко, поддержанном немцами.

– И частоту запомни.

Майор назвал частоту – основную и запасную.

– Повтори.

Я послушно повторил.

– То, что с парашютом не прыгал, – плохо, но тебе помогут: пнут под зад в самолете в нужный момент.

– Не надо, я сам прыгну.

– Да я не в обиду. Испытанные агенты, у которых не одна ходка за линию фронта и не один убитый фриц на счету, и то дрейфят, когда из самолета в бездну шагнуть надо. Запасного парашюта не будет. И так вещей много – автомат, солдатский ранец, чтобы все по форме было, как у настоящего власовского солдата.

Мы сидели до поздней ночи, и Бодров мне все рассказывал и рассказывал – о власовцах, ценах на продукты и выпивку в кафе и пивных, чтобы впросак не попасть, и еще о многих других мелочах, на которых «горят» и достаточно опытные разведчики. Уже за полночь его язык стал заплетаться, и Бодров начал «клевать носом».

– Давай, наверное, спать, Петр. Завтра продолжим, а сегодня устал я что-то. Поверишь ли – нет ли, я в отделе уже почти два года, и никого мы не готовили так быстро. Понятно, что ты не новичок. Во многих операциях СМЕРШа участвовал, и в тыл к немцам не раз ходил. Но у нас своя специфика. Мы работаем глубоко в тылу немцев, практически всегда разрабатываем легенду, готовим документы, внедрение. На все минимум два месяца уходит, и то если агент уже кое-какой опыт имеет, как говорится – не с улицы зашел. А с тобой – два дня. Вот думаю, пытаюсь вспомнить – не допустили ли мы какого упущения впопыхах. И времени, чтобы сгладить все шероховатости, уже нет. Да вроде в главном все схвачено. Выброска завтра в ночь, потому, если непонятно что-то, завтра еще день есть – спросишь у меня. После выброски спрашивать поздно будет, там уже сам. Все, не могу больше – глаза слипаются.

Я тоже устал. Информации много, записывать нельзя, а голова не резиновая – уже гудит.

«Спать! – приказал я себе. – А завтра с утра мысленно еще раз проиграю все свои действия».

Едва проснувшись и позавтракав, я начал подробно анализировать абсолютно все – начиная с приземления. Похоже, мои инструкторы предусмотрели даже мелочи. Но спрогнозировать всю операцию до последней детали невозможно, ее ходу может помешать любая непредусмотренная мелочь. И наиболее слабое звено – сами командиры власовского полка. Поведение и действия власовцев нельзя предугадать.

Мы поговорили с Бодровым, сделав акцент на возможные

осложнения и варианты моих действий. Пообедали вместе, а потом майор сказал:

– Иди-ка ты отоспись. Основное ты уже знаешь, а дальше все равно придется действовать по обстоятельствам. Ночь тебе предстоит бессонная, а голова должна быть свежей.

Я был такого же мнения. Спорить не стал, завалился спать.

Разбудил меня майор уже вечером, за окнами темно было:

– Пора, вставай, Петр!

– Ага, меня ждут великие дела, – пошутил я.

– Самолет тебя ждет! Смотри, в штаны не наделай с испугу, стирать негде будет, – мрачно ответил майор.

– Ты что такой смурной?

– Погоду плохую на месте выброски обещают, – буркнул он. – Низкая облачность и сильный ветер.

По своей наивности и неопытности в прыжках с парашютом я счел погодный фактор несущественным. Даже если дождь будет – не размокну. Оказалось – я ошибался, в чем мне скоро и пришлось убедиться на собственной шкуре.

Я оделся, накинул ранец, майор протянул мне автомат и подсумок с запасными магазинами.

– Про «хитрый» патрон не забыл?

– Он здесь, в нагрудном кармане.

– Тогда едем на аэродром. Машина ждет.

Меня усадили в отечественную «эмку» с зашторенными задними окнами. Бодров уселся спереди. Я жадно разглядывал Москву через лобовое стекло. Затемнение еще действовало, и столица была погружена во мрак. Синие лучи фар освещали дорогу всего метров на двадцать, и потому мы ехали медленно. Дважды нас останавливали патрули, но сразу отпускали, едва майор предъявлял свое удостоверение.

На аэродроме подъехали к двухмоторному самолету, стоявшему в сторонке. По маленькому астрокуполу, черным лопастям винтов с желтыми концами и грузовой двери с левой стороны фюзеляжа я догадался, что это – военно-транспортный самолет «Дуглас С-47», поставляемый нам американцами по ленд-лизу.

– Ну, наконец-то! Лететь далеко, возвращаться уже по-светлу придется, – пробурчал летчик.

– Ну – удачи! – хлопнул меня по плечу майор.

– К черту!

По лесенке я забрался в чрево «Дугласа». Лесенку сразу подняли, механик, а может, стрелок захлопнул дверь. Зареве-

ли моторы, и самолет, подпрыгивая на кочках, стал выруливать на взлетную полосу. Развернувшись в начале полосы, он на некоторое время замер, моторы взвыли на высокой ноте, и самолет начал разбег. Несколько секунд – и мы в воздухе.

Самолет стал быстро подниматься вверх. Уши заложило, стучало в висках. «Да, это не гражданский лайнер, плавно, для комфорта пассажиров, набирающий высоту!» – тоскливо думал я, стараясь глотать слюну, чтобы не так болело в ушах.

Наконец самолет перешел на горизонтальный полет. Боль в ушах прошла, но оглушенность осталась.

Я сидел один в просторной десантной кабине, рассчитанной на 28 парашютистов, на обыкновеннейшей жесткой скамье, идущей вдоль кабины. Кабина самолета освещалась тусклой синей лампой.

Наши летчики быстро оценили достоинства этого труженика неба. «Дуглас» был удобен в управлении на взлете и в полете. Американские конструкторы хорошо продумали эксплуатацию его при низких температурах, предусмотрели пневмоантиобледенители на крыле и оперении, которые работали эффективнее отечественных тепловых на «ЛИ-2». Стекла кабины пилотов омывали спиртовой смесью «дворники» с гидроприводами, более надежные, чем электрические на «ЛИ-2». Кабина и салон имели калориферное отопление, в то время как на наших «ЛИ-2» стояла паровоздушная система с водяным котлом. Бортмеханика, который ее обслуживал, называли «кочегаром». Чтобы «печка» начала работать надежно, надо было долго повозиться, иначе она выдавала облако пара, заполнявшее кабину пилотов.

Достоинства «Дугласа» заметили и армейские начальники, предпочитавшие его нашему самолету. Выбрал его для полета в Тегеран и сам Сталин, хотя для этой миссии ему была подготовлена по особому заказу пятерка «ПС-84».

Ко мне подошел бортмеханик, нагнулся и чуть ли не в самое ухо сказал:

– Давай парашют надевать.

Я встал. Он взял парашютный ранец, пропустил лямки на плечах, на бедрах, застегнул на животе.

– Чтобы освободиться от подвесной системы, нажмешь сюда. Понял?

Я кивнул.

– Когда загорится зеленая лампа – вон там, на переборке у пилотской кабины – это сигнал. Надо прыгать. Я зацеплю тебя за трос, прыгнешь – парашют раскроется сам. На

всякий случай – вот кольцо, слева. Если купол не раскроется автоматически, дернешь за кольцо. Приземляйся на полусогнутые ноги и сразу падай на бок, сгруппируйся. Запомнил?

Я снова кивнул. Говорить в самолете было сложно – уж больно громко ревели моторы.

– Садись, лететь долго еще.

Я уселся на жесткое откидное сиденье и стал смотреть в прямоугольный иллюминатор. Кроме темных облаков – ничего не видно.

Часа через два из-под колпака бортстрелка свесился молодой парень в летном комбинезоне.

– Перелетаем линию фронта!

Я приник к иллюминатору. Далеко внизу вспыхивали огоньки, потом самолет влетел в облака, и земля скрылась из виду.

Еще час полета – и самолет стал снижаться, взревела «крякалка». Подошел механик:

– Приготовься!

А что мне готовиться? Я встал, подошел поближе к хвосту самолета. Механик смотрел на переборку – на сигнальные лампочки. Красная лампочка погасла, загорелась зеленая. Механик открыл дверь:

– Пошел!

Чтобы не струсить, я быстро подошел к двери, и с ходу, головой вперед шагнул в бездну. Над головой хлопнуло, меня резко рвануло вверх, и я услышал удаляющийся шум моторов. Поднял голову – купол парашюта раскрылся. Падение замедлилось, и меня охватило блаженство.

В душе я побаивался прыжка – того, что не раскроется парашют, но все получилось. Теперь я смотрел вниз. Видел какие-то огоньки – они быстро уходили в сторону. «Ветер, – догадался я. – Предупреждал же Бодров меня. Если огоньки внизу, это Бытом. При условии, что летчики сбросили меня точно, то ветром меня несет вправо. Вот будет бесплатное кино, если я сяду в расположении какой-нибудь немецкой части. Тогда никакие документы не помогут».

Теперь внизу была темнота. Куда меня сносит и далеко ли до земли? Говорил же мне механик, что перед приземлением ноги надо согнуть. Вот только знать бы – когда земля будет?

А земля возникла из темноты внезапно, и ноги я согнуть не успел.

Ударило сильно, повалило на бок. Парашют тоже стал оседать, но потом надулся, и меня потянуло, поволокло по

земле. Я чувствовал, как по лицу хлещет жесткая, высохшая трава, и едва успевал закрываться рукой. Конечно, уже поздняя осень, в Москве холодно. Только Южная Польша – Европа, здесь нет таких холодов.

Хотя меня и не инструктировали, что делать после приземления, я догадался подтянуть нижние стропы и погасил купол. Прислушался – тишина. Посмотрел на часы – час ночи. Сняв с пояса саперную лопатку, я вырыл яму, туго скрутил парашют, обмотав его лямками подвесной системы, уложил в яму, утрамбовал ногами и засыпал землей. Потоптался. Ночью все выглядело неплохо, а днем я уже далеко буду.

Теперь вопрос – куда идти? У меня не было компаса – я же не диверсант; они всегда действуют вне населенных пунктов, и потому он им нужен. И карты у меня нет, потому как рядовому РОА она не положена.

Задрав голову, я нашел в разрывах между проплывающими облаками Большую Медведицу, по ней – Полярную звезду. Значит, север там. Запад – слева, и мне – туда. Поправив лямки ранца и перебросив ремень автомата на шею, я пошел влево. Надо подальше отойти от места приземления, от закопанного парашюта. Немцы не дураки, наверняка слышали шум транспортного самолета. Знать бы еще – где я?

Спотыкаясь и чертыхаясь, я шел и шел на запад. Наткнулся на ручей, напился студеной воды, умыл лицо, набрал воды во фляжку. Левую щеку саднило – видно, поцарапался при приземлении.

Я вышел на дорогу, мощенную камнем. Старая, неровная, с пробивающейся между булыжниками травой. Видно, малоезженая, полузаброшенная. Но идти по ней было лучше, чем по полям и буеракам.

Начало светать. Сколько же я за ночь прошел?

Впереди показалась маленькая деревушка. Обойти стороной или идти по дороге? Пойду через деревню – хотя бы узнаю, где я.

Навстречу мне выехал местный крестьянин на подводе. Кое-как мне удалось выяснить, что впереди – Сосновец, маленький городишко, а Гливице – о! Это в сторону. Сначала Бытом будет – до него двадцать километров, а уж потом Гливице – совсем далеко.

Я потопал дальше, размышляя – ветер ли меня так сильно в сторону снес, или летчики ошиблись с местом выброски? Скорее – последнее. Ведь я уже прошел километров двадцать, и до Бытома оставалось не меньше.

Я стиснул зубы и шагал, механически переставляя ноги.

Далеко за полдень подошел к Бытому. На въезде стоял немецкий патруль. Меня остановили.

– Хальт! Айнэн момэнт! Брингэн аусвайс!

Я предъявил документы. Фельджандарм просмотрел мою солдатскую книжку и что-то сказал солдатам. Все весело заржали.

– Дезертир?

– Найн! – Уж слово «нет» я знал.

Немец вернул мне документы. Обнаглев, я спросил:

– Где Гливице?

Жандарм с бляхой на груди показал на город.

– Марширойн вокзаль, дэр цук ту-ту-у, – на ломаном русском объяснил он.

Видно, на Восточном фронте выучил, сволочь, наши слова.

– Данке! – Черт подери, чтобы не вызывать подозрений, я должен быть вежливым с ними!

– Битэ шен, гутэ райзэ, русишка! – загоготали немцы.

И я пошел на вокзал. Дорогу к нему можно было не спрашивать, а смело идти на паровозные гудки.

Покупать ли мне билет? А может, я смогу проехать так, зайцем? Или у военнослужащих должны быть воинские проездные документы? Этих тонкостей я не знал – никто из моих инструкторов в четвертом отделе СМЕРШа в Москве не предполагал, что мне придется передвигаться поездом.

Я дождался пассажирского поезда, спросил проводника:

– Гливице?

Получив утвердительный кивок, прошел по вагону и сел на свободное место. Закрыв глаза, притворился спящим. Я и в самом деле устал – ноги гудели от долгой ходьбы, и с удовольствием поспал бы. Просто я подумал, что, если в вагоне и появится контролер, будить спящего солдата он не станет.

Так и получилось. Едва отъехали от города, как вошел контролер в черной форме и стал проверять билеты, щелкать компостером. Подойдя ко мне, он остановился на миг, но потом двинулся дальше. Я перевел дух. А вскоре и в самом деле придремал. Проснулся от толчка в плечо.

– Гливице, зольдатен!

– Данке, – поблагодарил я проводника.

Вышел на перрон. Солнце уже садилось. Было еще светло, но надо поторопиться. Узнав у прохожих, где улица Под-

лесная, быстрым шагом направился к пивной. Короткий отдых в поезде восстановил силы.

Я шел по городку, поглядывая на уличные указатели. Вот и нужная мне пивная.

Войдя, я нашел свободный столик и уселся. Через пару минут ко мне подошла официантка – симпатичная молодая женщина.

– Бир! – бросил я.

Она принесла на подносе пиво, положила на стол картонку и на нее поставила высокую кружку со светлым пивом. Я тут же отхлебнул.

– Что-то пиво у вас сегодня горчит.

Официантка на секунду замерла, окинула меня внимательным взглядом.

– Ой, да это жизнь горькая, а пиво у нас всегда свежее, – с сильным польским акцентом произнесла она. Немного наклонившись, сказала: – Сиди пока здесь.

Сидеть – не ходить. Я наслаждался отдыхом, попивая пиво. Давно я его не пробовал – уж года три. А пиво холодное, вкусное.

Мне пришлось ждать, пока Эльжбета не закончит работу.

Уже и запоздавшие клиенты покинули пивную. В пивной пригасили свет, закрыли входную дверь.

Ко мне подошла Эльжбета – уже переодевшаяся.

– Пошли со мной.

Мы вышли через черный ход.

Дом ее оказался недалеко. Был он небольшим, но внутри уютным. Чувствовалась женская рука. В войну где мне только не приходилось жить – в землянках, покинутых хозяевами домах, спать на кровати, на нарах, на полу, просто на земле. Потому хоть на время окунуться в домашнюю обстановку, пахнущую совсем не по-военному, было приятно.

– Вот твоя комната, солдат, отдыхай. Все разговоры завтра утром. Устала я, весь день на ногах.

А уж как я устал – ноги гудели, глаза слипались. За ночь и день в общей сложности прошел километров тридцать пять, из них часть – ночью, по полю. Дважды уговаривать меня не пришлось – я быстро разделся, положил автомат рядом и нырнул в кровать. Какое блаженство – перина, чистая простыня, пуховая подушка. Как давно я не видел этих простых домашних вещей! Мне кажется, я уснул, едва коснувшись головой подушки.

– Эй, соня, вставай! Завтрак готов!

Я с трудом приоткрыл глаза. В комнате было светло. У кровати стояла Эльжбета в красном домашнем халатике, который не скрывал ее аппетитных форм.

После легкого завтрака Эльжбета собралась уходить.

– Я пойду к Василию. Из дома не выходи, приведи себя в порядок, побрейся, а то выглядишь как партизан.

Я провел рукой по подбородку – щетина уже выросла порядочная. Эльжбета ушла, заперев снаружи дверь.

Я отправился в ванную комнату, умылся, побрился, обрел нормальный вид. Надел форму, зарядил в магазин секретный патрон с моими полномочиями, вставил его в автомат и взвел затвор. Если Эльжбета явится с гестапо, чего я не исключал, успею сделать выстрел. Тогда вещественных улик против меня не будет.

Пока Эльжбеты не было, я бегло осмотрел дом. Мужских вещей, одежды не было, из чего я сделал вывод, что живет она одна. Женщине и в мирное время трудно одной, а в войну, на занятой немцами территории, да еще при необходимости вести двойную жизнь – официантки и агента, – тяжело вдвойне. «Надо будет ей помочь», – подумал я.

Эльжбета явилась одна.

– Я смогла поговорить с Василием, он – начальник штаба полка. Вечером жди его в гости. Мне же надо на работу. Надеюсь, вы тут не подеретесь и не разгромите мой дом?

Я заверил ее в своей добропорядочности. Хотя мне никто не говорил о передаче ей денег, я достал из кармана пачку рейхсмарок и половину отдал ей. Не знаю, по каким мотивам она сотрудничает с нами, но деньги по-любому не помешают.

Эльжбета деньги приняла с удовольствием, улыбнулась:

– Дзенькую, пан! Или товарищ?

– Здесь я – солдат чужой армии, поэтому – никаких товарищей.

Эльжбета подкрепилась и ушла на работу. Я же еще раз внимательно осмотрел из окон местность вокруг ее дома. На всякий случай надо наметить пути отхода. Хотя в глубине души я осознавал: если власовцы попытаются захватить меня, то они окружат дом, и тогда выбраться из ловушки будет нереально. Что поделать, служба такая, приходится рисковать жизнью.

Около шестнадцати часов на крыльце послышались шаги, повернулся ключ в замке. Я уселся за стол, положив на колени автомат. Если их несколько человек, стреляю сразу, а там – как бог даст.

Распахнулась дверь, вошел офицер в немецкой форме и нашивкой РОА на рукаве. Внимательно поглядел на меня, снял шинель, повесил ее на вешалку в прихожей, туда же определил офицерский ремень с кобурой, явно показывая, что безоружен.

Он не спеша прошел в комнату и уселся на стул.

– Я – начальник штаба полка РОА Дементьев Василий Иванович.

– Я – представитель командования Красной Армии, а конкретно – контрразведки СМЕРШ. По документам – Федор Иосифович.

Власовец улыбнулся, поняв, что это не настоящее мое имя. Помолчал, выжидающе глядя на меня.

– Я бы хотел… э-э… удостовериться в ваших полномочиях.

– Это можно.

Я поднял с колен автомат и увидел, как в глазах Дементьева метнулся страх. Положив автомат на стол, я отсоединил магазин и выщелкнул из него верхний патрон. Взявшись за пулю, покачал в гильзе и вытащил ее. Внутри, туго скрученная в трубочку, лежала бумага. Постучав гильзой по столу, я вытряхнул бумагу и протянул ее власовцу. Тот осторожно ее развернул, внимательно прочел, повертел в руках.

– Ну что же, все честь по чести – даже печать есть, – кивнул он.

– Можно документ вернуть? – протянул я руку.

– Да-да.

Я взял бумагу, чиркнул зажигалкой и поджег. Когда она сгорела в пепельнице, растер пепел пальцами.

– Извините, предосторожность излишней не бывает, – сказал я.

– В нашем деле – да. Так о чем будет наша беседа?

– О сдаче в плен всего полка – вместе с вооружением.

– Эка вы хватили! Всего полка… В полку разные люди собрались. Есть опасные уголовники, которых немцы выпустили из тюрем на оккупированной территории еще в первые два года войны. Этим бы только пузо набить, другого ничего не надо. Служить будут кому угодно: немцам, большевикам – самому черту, лишь бы в тепле и сытости. Есть – из военнопленных, кто к Власову подался от отчаяния и голодухи. Эти терзаются невольной изменой. На них положиться можно. А есть и отпетые мерзавцы, которым Советская власть – как кость поперек горла. Такие в карательных акциях участву-

ют с удовольствием. Причем, когда можно просто расстрелять, сначала поглумятся над жертвой, чтобы себя потешить, власть свою явить. Такие никогда на сторону большевиков не перейдут, потому что знают – снисхождения им не видать, их руки по локоть в крови. Вот и думайте, перейдет полк целиком или нет. В лучшем случае – половина.

– М-да, разношерстный у вас состав.

– Еще одно обстоятельство есть: после Варшавского восстания немцы не очень доверяют нашей армии.

– Мы в курсе.

– Потому на Восточный фронт могут не послать – побоятся, что к Советам перейдем. Направят на запад – против американов воевать, попробуй тогда сдайся.

– Рассмотрим вариант, когда вас отправляют на восток.

– Я и другие офицеры в первую очередь хотим знать, что будет с нами в случае сдачи полка в плен советскому командованию. Слухи о СМЕРШе разные ходят.

– Командование мое уполномочило меня передать вам следующее: кто не замешан в зверствах на оккупированной территории, пройдет фильтрацию. За это время с каждым персонально разберемся, как в плен попал: добровольно сдался или вынужденно – по ранению, или в окружении оказался. Расстреливать никого не будут – это мне твердо обещали, но некоторым в лагерях посидеть придется.

– Жестковато, – нахмурился Дементьев.

– А вы хотели, чтобы вас хлебом-солью встретили? Когда наш народ терпел лишения, отказывая себе во всем, снабжая фронт самым необходимым, когда бойцы на передовой с одной винтовкой против немецких танков оборону держали – где вы были? Немцам помогали? Родина готова простить вам измену, но встречать вас как героев – это уж слишком. Сами видите – войне скоро конец. Немцев добьем – куда вы тогда денетесь?

– У нас есть другой вариант: сдаться на Западном фронте союзникам – тем же англичанам.

– На встрече Сталина, Черчилля и Рузвельта решено всех, проживавших на оккупированных территориях и служивших в немецких войсках, после победы выдать в Союз.

– О как! Это новость – я не знал.

– Н у, теперь знаете.

– Новость серьезная – нам надо подумать. А если мы решимся ответить согласием на ваше предложение, как там, – он показал головой на восток, – узнают об этом?

– Вы сами, по своей полковой радиостанции, свяжетесь с Москвой. Частоту, позывные и пароль я дам.

Дементьев откланялся. Я перевел дух.

Дементьев явно будет теперь обсуждать новости с офицерами полка из числа надежных. Сведения о сделке Сталина, Черчилля и Рузвельта были достоверными, а для власовцев стали неприятной неожиданностью. Когда теперь Дементьев придет снова, и придет ли он вообще? Они, власовцы, сами выбрали свой путь – еще в 41-м или 42-м году, и теперь им снова предстоит сделать решающий выбор. А мне надо набраться терпения и ждать. Самое неприятное – ждать, когда от тебя ничего не зависит.

Моя деятельная натура не терпела такого пассивного состояния. В город, что ли, пойти, приглядеться – какая обстановка в немецком тылу? Рискованно. Можно встретиться с власовцами. Наверняка они в полку друг друга в лицо знают. И еще: Гливице был то польским городом, то немецким. И население было разношерстным – немцев с поляками поровну. И те и другие одинаково не любили русских. Тем более – предателей, коими, по сути, власовцы и являлись.

Наверное, придется сидеть в доме Эльжбеты.

Я прошел на кухню, сверкавшую чистотой, нашел банку с кофе. Давно я кофе не пробовал, уже и вкус успел забыть. Вскипятил чайник, заварил, попробовал и чуть не выплюнул. Кофе-то – ячменный суррогат!

От нечего делать улегся на кровать поверх одеяла. Прикидывая возможные варианты ответов власовцев и мои действия, незаметно уснул.

Проснулся от ласковых поглаживаний по лицу. Не открывая глаз, определил по запаху – Эльжбета. Разлепил глаза, улыбнулся.

– Как есть русский медведь! Даже не слышал, как я вошла! А вдруг бы немцы?

Вообще-то она была права.

– Проголодался?

– Конечно – как медведь после спячки.

– Сейчас я что-нибудь приготовлю. Я купила мяса, придется подождать.

Собственно, я утром слегка позавтракал с Эльжбетой, потом – чашка эрзац-кофе. Что это для мужика? Слону дробина!

Когда с кухни стали доноситься непередаваемые мясные ароматы, я не выдержал.

– Эля, я исхожу слюной – так есть хочется!

– Как ты меня назвал?

– Эля – это я сокращенно.

Глаза ее на мгновение затуманились.

– Меня так мама в детстве называла.

– А сейчас как?

– Никак, ее немцы в 40-м в Освенцим забрали.

– Прости, я не знал.

Вот почему, наверное, она с нами сотрудничает и немцев ненавидит, а может – и другие причины есть. Плохо, что мне почти ничего не сообщили об агенте – легче было бы работать.

Наконец мясо в духовке дошло. Я наелся, уполовинив кусок, Эльжбета поклевала немного.

– Ты на меня не смотри, я в пивной перекусила, а мужчина должен кушать.

Уговаривать меня и так не надо было – проголодался за день.

Мы улеглись спать. То ли переспал я днем, то ли близость Эльжбеты – она спала в соседней комнате – беспокоила, но, в общем, уснуть я не мог, крутился на постели. А через час Эльжбета сама ко мне пришла, юркнула под одеяло.

– Что ты как неживой? Я ведь женщина, одиноко мне. А ты как чурбан, все о делах.

Не чурбан бесчувственный я, просто приставать счел неудобным: прежде всего – дело, а любовные интрижки ему всегда мешают. Но уж если сама пришла, то почему нет?

Женщины у меня давно не было, и я с удовольствием вдыхал аромат ее волос, запах тела. Женщины не так пахнут, и кожа у них нежная, гладкая. В общем – забылись мы лишь под утро. Я ведь во вражеском тылу, а расслабился.

Разбудила меня Эльжбета.

– Вставай, медведь, всю меня измял.

А сама улыбалась, довольная.

Только мы умылись, оделись и сели завтракать, как раздался стук в дверь. Эльжбета пошла открывать, а я метнулся в маленькую комнату, схватил автомат и замер за косяком двери.

Слышался тихий разговор, но слов разобрать было невозможно. Затем – шаги, легкие – Эльжбеты, и тяжелые, мужские.

– Федор, выходи.

Ой, я же по документам – Федор!

Вышел, держа в руке автомат. А это сам начальник штаба власовского полка пожаловал.

– Здравствуйте, Федор.

– И вам доброго дня, Василий Иванович.

– С плохими известиями я к тебе пришел.

– Не согласились офицеры?

– Не в этом дело. Приказ утром из штаба РОА пришел, от самого Власова. Только ведь он – передаточное звено и сам ничего не решает. Какой приказ из ставки фюрера придет, такой он и примет к исполнению. Проблема в том, что нас перебрасывают на Запад против американцев да англичан. Видно, в самом деле не доверяет Гитлер РОА. А впрочем, после покушения и неудач на Восточном фронте он сейчас и в армии своей разочарован, и в полководцах. Только ваффен-СС верит. Что делать будем?

– С офицерами разговаривал?

– С двумя только успел. Не могу же я собрать весь офицерский состав на совещание с повесткой дня «Переход линии фронта и сдача в плен войскам Красной Армии»?

– Разумно. Но ведь и приказ Гитлера или Власова я отменить не могу. Придется выполнять. За неисполнение приказа в условиях военного времени немцы могут покарать жестоко – вплоть до расстрела. А сдаться можно американцам или англичанам. Я свяжусь со своими, и позже мы вас найдем. Запомните пароль для связи с Москвой по рации: «В Варшаве дождь». Отзыв: «У нас есть зонтик». – Я назвал частоту передатчика. – Москва на связи постоянно. Что она решит, мне неизвестно. Человек на рации свой, надежный.

– Начальник радиостанции и радист – мои люди, сам подбирал.

– Отлично, хотя бы проблем со связью не будет. Тогда – удачи, и прощайте!

– И тебе счастливо до своих добраться. Мы завтра уходим, сегодня в эшелоны грузиться будем. Потому в форме этой послезавтра в городке появляться опасно, могут за дезертира принять.

– Спасибо за подсказку.

Указаний следовать за власовцами я не имел и потому должен возвращаться назад. Нехорошо получалось: до власовцев добрался, с начальником штаба переговорил, а результатов никаких – ни «да», ни «нет». Такой вариант майор Бодров со мной даже не обговаривал. Придется возвращаться несолоно хлебавши. Первое задание в новом отделе – и, счи-

тай, провал. Настроение упало. Я задумался. Как теперь выбираться? Я надеялся, что власовцев отправят на Восточный фронт, я пойду с ними, а там уж, после связи с Москвой, нам устроят «коридор». Получается, снова в одиночку назад.

– Чего задумался, Федор?

– Думаю, как назад выбираться.

– Может, у меня останешься? Ваши все время наступают, глядишь – через неделю-две никуда идти и не надо будет – рисковать. Здесь их встретишь.

– Невозможно. Спросят ведь – что две недели делал, почему бездействовал?

– Ты мужчина, раз так решил – действуй. Когда уходишь?

– Сегодня – сейчас.

Эльжбета пустила слезу.

– Ну почему так? Только познакомишься с порядочным мужчиной, как сразу его теряешь?

– Жизнь – штука сложная.

– Ты женат?

Я отрицательно покачал головой. Эльжбета вытерла слезы.

– Мне скоро на работу – пойду соберу тебе поесть в дорогу.

Она завернула в пергаментную бумагу кусок вчерашнего мяса, пару вареных яичек, полбуханки хлеба.

– Вот, кушай и вспоминай меня. Ты ведь даже не обещаешь вернуться, медведь.

– Служба такая. Откуда мне знать, где я буду через месяц или два. Может, меня к тому времени и в живых уже не будет.

– Не говори так, лучше поцелуй.

Я нежно поцеловал ее в губы.

– Не так!

Эльжбета горячо меня обняла и крепко, почти до боли, впилась в мои губы.

Уложив сверток с продуктами в ранец, я натянул сапоги, надел пилотку, повесил на плечо автомат. По старой привычке попрыгал.

– Федор, – не знаю, как тебя зовут на самом деле, – пока поезда ходят, езжай поездом до Варшавы, а там уж – по обстановке.

– Спасибо. Желаю тебе удачи.

Долгие проводы – лишние слезы. Я вышел и пошел к вокзалу не оглядываясь.

Ехать в Варшаву поездом заманчиво, только есть одно

«но» – нет сейчас в Варшаве власовских частей. Я там буду как белая ворона. Можно спороть нашивку на рукаве, в остальном форма – как у солдат вермахта. Но документы у меня на власовца, языка не знаю, так что удаление нашивки с рукава сути не меняет – это до первого патруля или КПП. И еще одно меня напрягало. Первый Белорусский фронт наносил удар в направлении Лодзь – Познань, а я сейчас находился в полосе действия Первого Украинского фронта, который шел на Ченстохову, фактически – на Гливице, где я сейчас был. При счастливом стечении обстоятельств, если мне удастся перейти фронт, хотелось бы сделать это на Первом Белорусском. Там я знаю многих командиров, а отделы СМЕРШа – и вовсе как свои пять пальцев.

При переходе же в полосе Первого Украинского фронта возможны неприятные последствия. Я во власовской форме, документы настоящие, власовские. А на фронте эсэсовцев и наших бывших, перешедших на сторону немцев – тех же власовцев, украинцев из дивизии «Галичина», – не жаловали, расстреливали сразу. И слова сказать не успеешь, как шлепнут. А если и доведут до особиста, так отмутузят изрядно. И особист может словам не поверить: до Москвы далеко, связь плохая – проще расстрелять. Потому и опасался.

Я добрался до вокзала, уселся на лавочке. Дела до меня никому не было: народ сновал туда-сюда, нагруженный сумками, чемоданами, баулами. Чувствовалась нервозность. В основном люди ехали на поездах в западном направлении, стараясь убраться подальше от наступающего вала частей Красной Армии. Кто-то боялся небылиц о зверствах Красной Армии, кто-то реально боялся расправы, чувствуя за собой грехи в виде работы на немцев или сотрудничества с ними. Вот и торопились, чуя, откуда ветер дует.

Все-таки я решил ехать поездом – пешком уж очень далеко было, и риска не меньше; потом сойти перед Варшавой на какой-нибудь маленькой станции или просто спрыгнуть с поезда.

Я дождался, когда подойдет поезд до Варшавы, сел и снова прикинулся спящим. Пассажиров было немного, к тому же половина – в военной форме. Но контролеров не было.

Часа через три я подошел к расписанию. Так, в Варшаву поезд прибывает в четыре утра, перед столицей остановка будет в три двадцать. Вот здесь мне и следует выйти из поезда. В Варшаве на вокзале патрули будут – вылавливать дезер-

тиров, уклоняющихся от призыва во вспомогательные части или на трудовой фронт поляков.

Я снова сел в угол, да и задремал по-настоящему.

Проснулся от толчка. За окном в темноте проплывали станционные постройки. Кинул взгляд на часы. Е-мое! Три тридцать! Моя станция! Проспал! Я вскочил и кинулся бегом из вагона, провожаемый удивленными взглядами редких неспящих пассажиров. С подножки соскочил на ходу, но на ногах устоял.

Подошел к зданию вокзала, прочитал вывеску – Прушкув. Все правильно, следующая остановка поезда должна быть – Варшава.

В здание вокзала я заходить не стал. На улице промозгло, если патруль и есть – то внутри, греются. Прошел по путям, и когда станционные постройки закончились, вышел в поле. Теперь мне – на восток. В поезде удалось отдохнуть и вздремнуть, потому шагал быстро. И еще одна причина была – холод. На мне была легкая курточка, в поле – ветрено, и только быстрая ходьба не позволяла замерзнуть.

До восхода солнца успел, по моим прикидкам, пройти километров десять-двенадцать. Надо мной, хорошо видимые в первых лучах восходящего солнца, проплыли наши бомбардировщики Пе-2. Хорошо летчикам! Не надо пешком топать, пыль глотать. Час полета – и ты на аэродроме. А мне пешком – и не один день.

Я вышел на дорогу. По ней идти было несравнимо легче.

Прошагал около километра и увидел на обочине мотоцикл с коляской. Немец-водитель возился с мотором. На каске блестели очки-консервы, лицо пыльное, лишь светлые круги вокруг глаз. Увидев меня, он насторожился и взялся за автомат, но, разглядев при приближении мою форму, успокоился и бросил автомат в коляску. Несколько раз нажал ногой на кик-стартер. Мотор чихнул, но не завелся. Тут и я подошел.

– Камрад… – и дальше по-немецки.

Да я и без слов понял, что подтолкнуть надо.

– Я-я, – отвечаю ему, а сам стараюсь не повернуться к нему левым боком, чтобы он нашивку РОА на моем рукаве не увидел.

Немец уселся в седло, а я, пользуясь, моментом, рубанул его ребром ладони по шее. Немчик обмяк и завалился на руль. Я снял его с мотоцикла и оттащил подальше – в кусты. Там обшарил. В нагрудном кармане пакет бумажный засургучен-

ный обнаружил. Вскрывать не стал – все равно по-немецки читать не умею. Надел поверх своей пилотки его каску с очками. А ведь немец-то одного со мной телосложения. Снял с него куртку, надел на себя и застегнул на все пуговицы, а свою зашвырнул подальше в кусты. С виду я теперь немец, одно плохо – языка не знаю.

Вернулся к мотоциклу, ранец и автомат в коляску бросил. Натужился, покатил мотоцикл – все быстрее и быстрее, и бросил сцепление. Мотор завелся, и я вскочил на подножку. Хороший мотоцикл BMW, я на таком уже не раз ездил. Дал газу, и ветер начал выдавливать из глаз слезы. Вспомнив об очках-консервах, я стянул их со шлема на лицо. Ехать сразу стало удобнее.

Дорога пошла под уклон, потом – правый поворот, и прямо передо мной – КПП со шлагбаумом. Надо признаться, я слегка растерялся – уж больно внезапно он возник. Стрелять или ехать дальше? А КПП уже рядом!

Стоявший у шлагбаума солдат поднял руку ладонью вперед, требуя остановки. Мотоцикл – не машина, шлагбаум им не собьешь, тем более что метрах в пяти от дороги я увидел пулеметное гнездо. Гранату бы сюда! Но нету.

Я стал притормаживать, лихорадочно соображая, как выкрутиться. Однако когда я был уже метрах в двадцати, солдат неожиданно опустил руку и стал поднимать шлагбаум.

– Вилли! – и еще что-то дальше, весело скаля зубы.

Обознался он. А меня спасли мотоциклетные очки на пол-лица, каска и мотоцикл старого владельца. Видимо, этот Вилли часто проезжал через КПП и его знали.

Проезжая мимо солдата, я поднял левую руку и приветственно ею помахал. Ну не фига же им крутить?

Дорога снова повернула, КПП скрылся из вида. Я выдохнул. По-моему, я даже не дышал, когда приблизился к КПП. Хитрый пост – стоит за поворотом, и с обеих сторон не виден.

Отъехав немного, я загнал мотоцикл в кусты. Надо определиться – где я нахожусь, и перекусить заодно. Ранец – не холодильник, еда может испортиться.

Съел все, что мне положила в сверток Эльжбета. Наелся, теперь бы и попить. Вот только нечего. Решил осмотреть коляску. Немцы частенько возили вино. Бутылка и в самом деле нашлась – с венгерским «Рислингом». Кислятина, аж скулы сводит, лучше бы простой воды. Но, как говорится, за неимением гербовой пишем на простой бумаге. Поднял запаску

с крышкой багажника. Да тут жратвы полно! В основном – консервы: рыбные, мясные, даже консервированная французская ветчина! Ну и жук этот Вилли! Целый продсклад!

Я переложил банки в ранец. Мотоцикл рано или поздно придется бросить, а еду жалко. Ранец-то я по-любому успею прихватить. Хлеба нет, зато брюхо деликатесами набить можно.

В самой коляске, под ногами, лежала какая-то труба. Я потянул ее на себя. Твою мать! Да это не труба, а фаустпатрон. На нем и обозначение есть – «панцерфауст-30». В переводе на русский – бронированный кулак. Видел я его живьем первый раз. Слышал от наших танкистов, что появился на фронте какой-то чудной противотанковый снаряд, а стреляют им пехотинцы.

Я повертел его в руках, разглядывая. Килограмма три весом и длиной около метра. На одном конце бульба, расширение вроде груши. Похож на наш РПГ-7 с гранатой, только одноразовый. Прицел откинул, приложился. Вот и рычаг спусковой. А пусть полежит в колясочке, штука хорошая, но бьет недалеко – метров на 30–40. Жаль только, опыта стрельбы нет. Уж лучше бы вместо гранатомета, тьфу – фаустпатрона, планшет с картами был. Но чего нет, того нет. И местных не видно – хоть бы спросить у кого-нибудь можно было. Хотя странновато будет выглядеть со стороны – солдат вермахта спрашивает у местных дорогу на фронт. Репин, картина маслом. «Приплыли» называется. Полный абзац! Как близко фронт? Какие немецкие части впереди стоят? Бросать мотоцикл сейчас или ехать дальше? Вопросов много, ответов – ни одного.

Все-таки решил ехать. Передовая ведь не сразу начинается. Сначала – тыловые части, вроде складов, банно-прачечных отрядов и госпиталей, потом, по мере приближения к передовой, – артиллерийские батареи, затем танки; потом – вторая линия обороны, а уж за ней – первая, за которой – нейтралка. Короче, не проскочишь по ошибке. Потому – еду. В случае чего – бросаю мотоцикл и пехом. В разведку в сорок первом ходил, не забыл еще, как ползать. Знать бы только, где фронт.

Ответ получил прямо не сходя с места. Вдали, на востоке, загромыхало, как далекий гром. Для меня он прозвучал сладкой музыкой. Мощные орудия слышны за тридцать километров, канонада, когда бьют десятки, а то и сотни орудий, слышна и за сорок.

Эх, сейчас бы по ровной дороге да без немцев. Полчаса ходу, и я у своих.

Размечтался!

Я завел мотоцикл и выехал на дорогу. Километр, второй, третий пролетели быстро. Впереди – перекресток дорог, на нем – легкий бронеавтомобиль Sd kfz 221, двухосный, с хорошим ходом, в башне без крыши – пулемет. Рядом – фельдполицаи, с бляхами полукруглыми на груди. Это ГФП – аналог нашего СМЕРШа, охраняли ближний тыл. Мимо них так просто не проскочишь.

Фельдполицай поднял руку, и я послушно сбросил ход, почти остановился, а потом рванул газ, обогнул бронемашину и – вперед по дороге, только ветер в ушах засвистел. Сзади крики раздались, потом взревел мотор. Похоже, за мной погоня будет. Я наддал газу. Пока они вырулят да разгонятся, у меня несколько секунд форы.

А вот и поворот удобный. Справа – лесок. Туда я с ходу и свернул, заглушил мотоцикл. Подхватил из коляски автомат, панцерфауст и – бегом к дороге. Залечь успел и прицел отщелкнуть. Некстати вспомнилось, что в Чечне духи называли гранатомет «шайтан-труба». Будет вам сюрприз.

На бронемашине рация стоит. Сейчас они в эфир выйдут, сообщат о преследовании. А на прямом участке дороги из пулемета срежут. Вот фиг вам!

Из-за поворота выехал бронеавтомобиль. Ствол пулемета на башне слегка покачивался из стороны в сторону, выискивая цель.

Машина ближе и ближе, я поймал ее в прицел. Странно как-то, панцерфауст задрался вверх трубой. Может, что-то неправильно делаю?

Держа в прицеле капот, я нажал на рычаг. Громыхнуло, сзади меня из трубы вылетела огненная струя. И в это же время бабахнуло впереди. Сверкнул огонь, машина еще катилась вперед по инерции, но было уже понятно, что ей конец.

Броневичок съехал с дороги, уткнулся носом в кювет. Никто из него не выскочил, а из открытой башни повалил черный дым.

Неплохая штука этот фаустпатрон. Нам бы такие в 41-м.

Похоже, надо бросать мотоцикл. Вернувшись к нему, я нацепил подсумок с запасными магазинами к ремню, отщелкнул магазин от автомата Вилли, сунул его в ранец. Патронов никогда не бывает много. Открыв крышку бензобака, заглянул. Бензин плескался на донышке. В любом случае далеко

бы я не уехал. Вот что! Надо инсценировать аварию. Все равно скоро здесь немцы появятся – посмотреть, что за дым в ближнем тылу.

Я столкнул мотоцикл к дороге, уткнув его колесом в капот броневика. Скоро огонь до него доберется, и тогда пусть гадают, как случилась авария.

Мне удалось отойти по лесу километра на три, когда к месту, где горел бронеавтомобиль, проскочили по дороге два мотоцикла с коляской. Эх, не до конца я продумал инсценировку, надо было из броневика вытащить один труп и на мотоцикл усадить – для правдоподобия. Ладно, чего не сделано, уже не вернешь. Все спешка проклятая.

Я шел по возможности быстро, но и об осторожности не забывал – всматривался, вслушивался. Каску с мотоочками в кусты забросил. Тяжелая, а в ближнем бою толку было от нее мало – из «парабеллума» с пятидесяти метров пробивается. В пилотке легче. Однако руки от соприкосновения с холодным металлом автомата мерзли. И за спину его не закинешь – вдруг немцы. Кстати, в отличие от сюжетов популярного кино, в действительности немцы автоматы поперек живота не носили. Ручка затвора у него слева, в живот упирается, и в случае нужды с предохранителя быстро не снимешь. На плече они его носили, и в пехоте – часто с откинутым прикладом.

Потянуло дымком. Я насторожился. И наши и немцы освобождали от жителей ближайшую прифронтовую полосу. Так что дым – явно не от деревенской избы.

Я залег, стал приглядываться.

Вдали в лесу мелькали фигуры. На опушку вышел немец с забинтованной рукой, неловко прикурил. Да у них тут полевой госпиталь! И дымком тянет, потому как печки в палатках топят. После кровопотери раненые даже в летнюю жару мерзнут, чего уж про теперешнюю погоду говорить. И не обойти их никак. Слева – дорога, справа от нее, в лесу чахлом – госпиталь.

Я достал ранец и стал в нем рыться. Вроде видел там индивидуальный перевязочный пакет. Точно – вот он, немецкий, бумажный.

Я разорвал упаковку из пергаментной бумаги, обмотал го-

лову и шею, а сверху, на макушку, кое-как натянул пилотку. И смело двинулся по лесу к госпиталю. Если мое поведение покажется кому-то странным, если я не отвечу на обращенную ко мне немецкую речь, все объяснится ранением или контузией. Какой спрос с раненого или контуженного в голову?

Вопреки моим опасениям, на меня никто не обратил внимания. Я прошел по палаточному городку, где было множество раненых – сидящих, лежащих, бродивших между палатками с перевязанными конечностями, головами. Если я от них и отличался, так только тем, что мундир не в крови.

Я пересек территорию госпиталя и пошел дальше – по дороге. Вот госпиталь, вот немец идет – раненый, перевязанный. Ничего подозрительного.

Так я и шел, пока слева не увидел противотанковую батарею. Была бы она обычная, пушечная, или гаубичная – те от передовой стоять могут далеко, за несколько километров, а противотанковая – непосредственно вблизи траншеи, на дальности прямого выстрела по танку. Или это – резервная линия обороны? Разница принципиальная. Если это уже передовая, то мне лучше бы быть тут ночью, потому что надо нейтралку переходить, стало быть – до ночи где-то надо находиться. А на передовой это не так просто – военнослужащих много, все друг друга в ротах, а часто и в батальонах знают, по крайней мере – в лицо. Другое дело – запасная или резервная линия. Между ней и передовой может быть от пяти до пятнадцати километров. Вот между этими двумя позициями мне прятаться надо.

Ко мне, держа в руках незажженную сигарету, подошел артиллерист с батареи и попросил о чем-то. Я хоть языка и не знал, но догадался – достал зажигалку и дал прикурить.

Немец поблагодарил:

– Данке. – Потом стал что-то говорить. Я пожал плечами и показал на забинтованную голову. Немец посмотрел на меня как-то жалостливо, покачал головой и отошел.

Маскировку в виде повязки я выбрал очень удачно. Вроде я здесь, все меня видят, – даже вот один заговорил, и в то же время на меня никто не обращает внимания. Наоборот – раненый солдат, идущий не в тыл, а к передовой, вызывает уважение.

Пока я с немцем стоял, прислушивался. Если передний край близок, стрельба должна быть слышна и прочие звуки,

которые на передовой всегда присутствуют: разговоры, бренчание пустых банок на колючей проволоке, лязг оружия.

А тут – ничего подобного. И местность вперед метров на триста видна, а проволочных заграждений нет, как не видно и траншей. Я перевел дух: стало быть, запасная позиция.

Я пошел вперед по дороге, добрел до леса, присел на опушке, закурил. Что в этом необычного? Устал солдат – ранен, присел отдохнуть.

Мимо проезжали мотоциклы, шли пехотинцы – строем и в одиночку. И никого моя личность не заинтересовала.

Улучив момент, когда никого близко не было, я юркнул поглубже в лесок, не лесок даже – рощицу. Причем чахлую и прореженную взрывами бомб и снарядов – вон сколько деревьев повалено. Нашел местечко поукромнее – под вывернутым корнем поваленной ели, и забрался под него. Тут потеплее, ветер не дует. Вскрыл ножом консервную банку с ветчиной, не спеша съел. Проголодался – время-то уже обеденное, да и пешком отмахал сегодня изрядно.

Вкусная ветчина была! Я облизал пальцы, улегся и смежил веки. Сколько до передовой осталось? Языка бы взять, да толку с того! Я по-немецки все равно ничего не понимаю. Придется сидеть в роще до ночи, а потом уже – где ползком, где пешком – добираться к своим. Немного напрягало, что местность не изучена, прямо «терра инкогнита».

Где наши? Есть ли на пути преграды вроде рек? Где минные поля? Немцы густо минировали нейтральную полосу минами-ловушками. Наступил на такую неосторожно, она вверх на метр подпрыгивает и взрывается. Даже в положении лежа от нее не убережешься. И не сказать, чтобы мощная, но на семь-десять метров – зона сплошного поражения. А хлопнет мина на нейтралке – немцам сигнал: или разведка ползет, или саперы проход освобождают. И туда сразу – огонь из пулеметов и минометов. Мало не покажется.

Угревшись, я придремал, и проснулся, когда солнце уже стало садиться – от холода. Согнутые руки и ноги замерзли и потеряли чувствительность.

Я встал, попрыгал, размахивая руками, поприседал, разгоняя кровь. Стало теплее. Я открыл еще одну банку консервов, съел. Показалось мало – съел еще. Чего добро беречь? Все равно ранец бросать надо – с ним ползти тяжелее, да и зацепиться за колючую проволоку можно. Вытащил из ранца автоматный магазин, сунул в голенище сапога. Снова попрыгал – ничего не звякает, не бренчит. Нож бы еще – вроде

финки, плохо без него – втихую часового не снять. В кармане же только перочинный, которым консервные банки открывал.

Я вышел к дороге, которая уже опустела. Не любили немцы ездить по ночам в прифронтовой полосе, опасаясь партизан на оккупированной территории.

Впереди послышался разговор. Я успел свернуть с дороги в кювет. Немцы прошли недалеко. Ешкин кот! Я же бинты не снял, они в темноте белеют. Быстро сорвав демаскирующие меня бинты, присыпал их землей. Глаза уже адаптировались к темноте, потому передвигался я быстро – от ямки к кустам, от одного укрытия к другому.

Впереди – не более чем в километре от меня – слышалась редкая стрельба, взлетали ракеты. До передовой уже недалеко.

Я наткнулся на небольшой склад боеприпасов – вокруг штабелей из ящиков со снарядами расхаживал часовой. Хорошо, что луна, на миг выглянувшая из-за туч, отразилась на примкнутом к винтовке штыке. Именно с ее «помощью» я и увидел, в какую сторону направляется часовой.

Ползком я обогнул склад и дальше уже только полз.

Что такое километр? Ерунда, десять минут ходьбы. Но не ползком на пузе и в чужом тылу. Я этот проклятый километр два часа преодолевал.

Очередная взлетевшая ракета осветила линию траншей. До них совсем чуть-чуть, и ста метров не будет. Я застыл на месте. Теперь – только наблюдать: где часовые, где пулеметные гнезда, где ракетчики.

Так я провел не менее часа. За это время успели поменяться караульные, и теперь я точно знал места их расположения.

Времени – два часа ночи. Пора! Следующая смена – в четыре утра. Немцы – педанты, все делают по часам.

Я подполз к траншее и заглянул в нее. Пусто. Перемахнул через траншею и бруствер, пополз дальше. И уперся в колючку. Саперных ножниц нет, перерезать нечем, а проволока натянута густо. Я пополз вдоль нее. В одном месте заметил небольшую ложбинку. Нашел веточку. Медленно – по сантиметру, чтобы не звякнули консервные банки, – приподнял нижний ряд проволоки, подпер ее веткой и нырнул в ложбинку. Прополз! И – по-пластунски к своим позициям. Только руками впереди шарил, чтобы на мину не попасть. Обшарил руками полметра перед собой – передвинулся, дальше обшарил и – снова вперед. Медленно, долго, муторно, зато надежно.

Я преодолел таким образом уже большую часть нейтралки, как услышал впереди шорох. Залег в воронку – выждать. Медленно, чтобы было беззвучно, я потянул рукоять затвора на себя и вниз, сняв автомат с предохранителя. А шорохи все ближе и ближе, уже смутно были видны тени. Наши разведчики ползут или немецкая разведка возвращается? Ошибаться нельзя, на кону – жизнь.

Судя по времени, разведка немецкая. На часах уже четыре утра, для нашей разведки поздновато, иначе по свету возвращаться придется. Стрелять? А вдруг наши, и не разведка, а саперы? Те любят попозднее, чтобы немецкие часовые устать успели и по нейтралке почем зря не палили.

Я взял тени на мушку и уже готов был нажать на спусковой крючок, но все-таки решил перестраховаться:

– Эй, кто там?

Если немцы – стрелять начнут, если успеют. Только я не дам им шанса.

Теней всего трое.

Фигуры замерли, и послышался невнятный шепот:

– А ты кто?

– Разведка.

– У нас разведку не посылали.

– Так и будем торговаться, пока немцы из миномета не накроют?

Я пополз вперед. Наши, саперы, в руках – проволочные щупы для поиска мин.

– Ты от немецких позиций?

– Нет, с Луны упал.

– Пока полз, мин не обнаружил?

– Ни одной, по прямой проход чистый.

– Ты один, или за тобой еще группа?

– Один.

– Тогда двигай к нашим траншеям. Трофим, проводи человека.

Впереди меня пополз один из саперов. Я – за ним. Свалились в траншею. А тут немцы осветительную ракету – «люстру» – над нами на парашютике подвесили. Светила она ярко и долго – до полутора-двух минут. В ее свете увидел меня сапер и аж в сторону шарахнулся. Я-то в полной немецкой форме!

– Фу, черт, напугал! Чего вырядился?

– Ты говори да думай. Я что – в немецкий тыл в нашем обмундировании пойду?

– Прости, не подумал. Тебе к командиру роты?

– Нет, к особисту веди.

– Только автоматик свой мне отдай.

– Это можно.

Я передал саперу автомат, и мы пошли по узкой, извилистой траншее в тыл. Впрочем, она скоро кончилась, и мы, пригибаясь, перебежали до неглубокого оврага. А по нему – уже до леска.

Сапер подвел меня к землянке, постучал в дверь из горбыля. Несколько секунд спустя из-за двери донесся хрипловатый со сна и недовольный голос:

– Кого ночью несет, чего случилось?

– Вот, товарищ лейтенант, я человека с нейтралки привел, говорит – из разведки.

Через минуту дверь открылась. Натягивая гимнастерку, вышел взлохмаченный офицер.

– Этот, что ли?

– Так точно! Сам к вам напросился. Вот и автомат его.

– Свободен, боец.

Сапер козырнул и ушел. Лейтенант отступил назад, приглашая меня внутрь:

– Заходи, коли напросился.

В землянке было темно, и я остановился у входа. Офицер чиркнул зажигалкой, зажег светильник из снарядной гильзы.

– Форма на тебе немецкая. Откуда ты такой взялся?

– Зафронтовая контрразведка, четвертый отдел СМЕРШа, ведомство Утехина. Прошу доложить о моем прибытии по инстанции.

– Да ты, никак, сдурел! Четыре часа ночи! Мне начальство голову намылит!

– А если не доложишь – в штрафбат пойдешь.

Лейтенант с досадой оглядел меня. Можно было подумать,

что я специально фронт ночью перешел, чтобы выспаться ему не дать. Однако упоминание о штрафбате подействовало. Он начал звонить по телефону, а я присел на нары и закрыл глаза.

– Эй, в дивизии спрашивают, кому докладывать.

– В Москву, СМЕРШ, четвертый отдел, майору Бодрову. Я – майор Колесников. Больше ничего не скажу.

Лейтенант начал говорить в трубку:

– Да, говорит – Бодрову, а самого фамилия – Колесников. Да, жду.

Он положил трубку.

– Будем ждать.

Мы молча сидели в ожидании, когда минут через двадцать раздался звонок.

– Да, слушаю. Понял, товарищ капитан, да, конечно. Конец связи.

Лейтенант повернулся ко мне:

– Приказано вас накормить. Из дивизии машину за вами высылают. Чай будете?

– Спасибо, не хочу – поел незадолго до перехода.

– И как там, у немцев?

– Готовятся обороняться. Слышь, лейтенант, я в полосе своего фронта вышел?

– Первого Украинского.

Да, промахнулся я немного – вышел южнее, чем ожидал. А в принципе – уже без разницы. Москва обо всем знает, я среди своих, мой вояж окончен. Внутри как-то все обмякло, и я слегка расслабился.

Лейтенант явно не знал, что со мною делать дальше. Есть я отказался, машина придет не скоро.

– Может, отдохнуть хотите?

– Не откажусь.

Я стянул сапоги и улегся на нары. Под головой лежал ватник. В землянке было тепло, и я быстро уснул.

Проснулся от покашливания.

– Товарищ майор, проснитесь – машина пришла.

Я встал, протер глаза, натянул сапоги.

Лейтенант распахнул дверь – резануло глаза. Уже рассвело.

– Вот, накиньте телогрейку – холодно, да и формы немецкой не видно будет.

Это он верно мыслит. Чего немецкой формой бойцов дразнить?

Лейтенант проводил меня до машины – открытого американского «Виллиса», отдал мой автомат бойцу.

– Вот, доставишь человека в штаб дивизии, в СМЕРШ.

– Так точно, приказ получил.

Молодец лейтенант, службу знает – не назвал моей фамилии.

А дальше – штаб дивизии, где меня в СМЕРШе переодели в форму рядового Красной Армии, поезд с сопровождающими, и Москва.

Бодров встретил меня прохладновато. Да, собственно, на горячий прием я и не рассчитывал – меня в отделе никто не

знает, задание первое, к тому же еще и провальное, хотя и не по моей вине.

Майор усадил меня в кресло напротив себя.

– Рассказывай все подробно, начиная с момента выброски.

И я начал: о том, что выбросили не туда – ветер ли был тому виной, или штурман промахнулся, о том, как шел пешком, как встретился с агентом.

– Опиши агента подробно.

Майор слушал меня и лишь иногда коротко что-то записывал.

– Теперь про встречу с власовцами.

– Я встречался только с одним – начальником штаба.

– Опиши его.

Я подробно, до мелочей описал внешность власовца.

– Подробно, до мелочей – весь разговор.

Все, что я рассказывал о переговорах, Бодров записывал.

– В город выходил?

– Никак нет, находился в доме у агента.

– Как добирался до своих?

Я подробно рассказал о поезде, мотоциклисте. Достал засургученный пакет.

– Это я у него забрал.

Бодров кому-то позвонил, явившемуся бойцу отдал пакет:

– К переводчикам, ответ жду незамедлительно! А ты продолжай!

И я подробно рассказал о госпитале в лесу и о том, как забинтовался, маскируясь.

– Это ты ловко придумал. Дальше.

Я пересказал всю свою эпопею – до момента встречи с особистом.

– Все?

– Вроде.

– Ну-ка, давай еще раз.

Эту манеру переспрашивать два, три раза, чтобы поймать на мелочах, на нестыковках я знал – изучали методы допроса в спецшколе. Я повторил все описание своего рейда снова.

– Хорошо, на сегодня хватит.

Кнопкой под крышкой стола Бодров вызвал сержанта:

– Проводите майора.

Я думал, меня отведут в прежнюю комнату, где я раньше – перед заброской – спал. Однако меня поместили в одиночную камеру внутренней тюрьмы. Самую настоящую – с заре-

шеченными окнами, с нарами, прикованными цепью к стене, чтобы арестованный днем лежать не мог, с глазком в двери – для надзирателя.

Я оказался в узилище в первый раз в моей жизни. Похоже, мне не доверяли. И это после трех лет службы, ранений. Одни только вылазки к немцам во время службы в разведке чего стоили! Да и направляясь в Гливице – так же, как и на обратном пути, – тоже шкурой рисковал. Словом, я не чувствовал за собой вины и мое содержание в камере считал обидным.

Лечь было нельзя – только если на холодный бетонный пол, потому я уселся в углу на корточки. Почти тут же открылось окошко в двери.

– Сидеть не положено.

Я сорвался:

– А не пошел бы ты! Сказать, куда?

Окно захлопнулось.

В обед меня покормили: жиденький супчик, перловка с куском жареной рыбы, почти бесцветный чай и два кусочка хлеба. Есть хотелось, и я съел все. С сожалением вспомнил о брошенном ранце с оставшимися в нем немецкими консервами.

Вечером принесли скудный ужин, на ночь надзиратель отомкнул цепь, опустил нары.

– Отбой!

И на том спасибо. Я улегся на голые доски, а в голову лезли разные мысли. Что я сделал неправильно? Если я арестован, то почему не предъявляют обвинение?

На следующий день меня снова вызвали на допрос – беседой это назвать было нельзя. Вместо Бодрова за столом сидел незнакомый мне старший лейтенант.

– Ну что, Колесников, будем признаваться?

– В чем?

– Как с немцами снюхался!

– Бред!

– Тогда объясни, как ты, видя фаустпатрон в первый раз, смог с первого выстрела подбить из него бронемашину?

– Вот скажи, старлей, ты из нагана стрелять умеешь?

– А как же!

– А если тебе в руки попадет незнакомый пистолет или револьвер, выстрелить сумеешь?

– Думаю – да.

– Вот и я выстрелил, когда приперло. Броневичок этот

по дороге за мной шел. На башне – пулемет. Меня поворот дороги выручил, иначе – шлепнули бы меня. А так – я их опередил.

– Складно говоришь! Только я и не таких раскалывал!

– Да ты мне объясни, в чем моя вина?

– Вопросы здесь задаю я! А вина твоя тебе известна – не смог уговорить власовцев сдаться.

– Как же я их к этому склоню, если их маршем на запад отправили?

Старлей подошел ко мне, поправил лампу на столе, чтобы светила прямо в глаза:

– Лучше признайся сам!

Он повернулся, собираясь снова сесть за стол, и вдруг неожиданно, ногой, выбил из-под меня стул. Не ожидая такого, я упал. Поднялся, преодолевая боль в плече от удара о бетонный пол и, стараясь казаться спокойным, спросил:

– Что у тебя за манера допрос вести?

– Я с врагом цацкаться не буду! И не тебе меня учить, как допросы вести. Даю тебе два дня. Надумаешь признаться – сообщишь надзирателю.

Уже когда конвойный за мной пришел, старлей бросил:

– Не сознаешься – по-другому говорить будем! Пшел отсюда!

Похоже, ситуация ухудшается, коли угрозы пошли. Правда, пока это только слова.

Прошел день, два, неделя… Меня на допросы не вызывали. Появилось ощущение, что обо мне просто забыли. Эх, товарищи мои сейчас воюют, а я здесь прозябаю. Сучков небось думает, что мне хитроумную операцию поручили, а я в камере сижу. Обидно до слез.

Считая дни, я ногтем делал царапины на стене.

Пролетела вторая неделя, третья… Слышал я раньше мельком, что есть такие узники в спецслужбах – годами без вины сидят. Но как-то слабо верилось. А теперь и к себе примерил. Неужели победу в камере встречу, как уголовник, отнявший у старухи хлебную карточку, а не как воин, внесший в эту победу свою, пусть и малую, лепту? И поговорить в одиночке не с кем, а я привык жить среди людей – в движении, активно. А в камере я видел лишь надзирателей при раздаче пищи. Не один раз я спрашивал о сводках Совинформбюро – меня интересовало положение на фронтах. Но надзиратели лишь бросали немногословное: «Разговаривать с подследст-

венными не положено». Вот так. Я не майор СМЕРШа, а подследственный.

Наконец загремели ключи в замке, и надзиратель гаркнул:

– Колесников, на допрос!

Ну хоть какое-то разнообразие в унылой жизни!

На этот раз меня завели в кабинет Бодрова. Войдя, я встал у двери, руки – за спиной. Усвоил уже арестантские привычки.

Бодров поднял голову от бумаг, которые лежали перед ним, отложил в сторону ручку:

– Садись, Колесников. Для тебя хорошие новости.

Я стоял и молчал.

– Наша Рабоче-Крестьянская Красная Армия освободила Гливице, и наши сотрудники допросили агента Эльжбету.

– Тоже в тюрьме?

– Смотри, какие мы обидчивые! Она подтверждает твои слова.

– Кто бы сомневался.

– После возвращения из дальнего тыла, учитывая, что ты действовал там в одиночку, положена проверка. Пойдем.

Майор завел меня в знакомую комнату, достал из шифоньера мою форму – ту, в которой я приехал в Москву.

– Переодевайся.

Я снял форму рядового и надел свою, офицерскую. С некоторым удовольствием опоясался ремнем. Форма без ремня уже и не форма, а в камере у меня был ремень брезентовый – солдатский отобрали сразу.

Натянул сапоги – свои, хромовые, вместо кирзовых. И почувствовал себя почти человеком. Почти – потому как все еще был без документов и наград.

Правда, документы и награды Бодров мне вернул в своем кабинете, достав их из сейфа. А пистолет мой повертел в руках, взглянул на меня и снова убрал его в сейф.

– Верни пистолет – это личное оружие. Не ты мне его давал, не тебе и забирать.

– Здесь я решаю.

– Так я уже не подследственный, обвинение с меня снято?

– Конечно.

– Я бы хотел написать рапорт о переводе в действующую армию. На фига мне такая служба, на которой после выполнения задания в камеру сажают?

– Дурак ты, Колесников. Написать можешь, но не советую.

Я сел за стол, взял ручку, бумагу и написал рапорт.

– Знаешь, майор, кадровые вопросы я решать не правомочен. Твой рапорт передам по начальству. Жить пока будешь на первом этаже, в офицерском общежитии. Думаю, вопрос решится быстро.

Вызванный сержант проводил меня вниз, доложил дежурному лейтенанту. Я завалился на койку. Службу в зафронтовой разведке я представлял себе по-другому.

Вечером поужинал в столовой со всеми и – спать. Как же это хорошо, когда не гремит вечером «кормушка», когда надзиратель на отмыкает цепь на нарах, когда есть одеяло и подушка.

Выспался по-человечески. А уже утром посыльный снова вызвал меня к Бодрову.

– Твоему рапорту, Колесников, был дан ход – он удовлетворен. Склад помнишь, где немецкую форму получал?

Я кивнул.

– Получишь шинель и шапку – армия перешла на зимнюю форму одежды. В штабе получишь командировочное удостоверение и можешь отправляться на новое место службы – Первый Украинский фронт. Там начальника отдела СМЕРШа бомбой убило – вместе с пятью сотрудниками. Начальник фронтового СМЕРШа уже информирован о твоем назначении. Держи свой пистолет.

Я вложил пистолет в кобуру и лишь теперь почувствовал себя полноценным офицером. Козырнул Бодрову и направился к старшине в каптерку.

Мне подобрали шинель и шапку по размеру, погоны майорские. Вот теперь все, надо уезжать из Москвы. От начальства лучше подальше. Пусть в полковые войска или в СМЕРШ разыскником-«чистильщиком», но только без хитроумных операций.

Я вышел на улицу, поглядел на прохожих. Хорошо!

Начинался новый этап моей жизни.

Ну что же, выбирать не приходилось, на службе приказ не обсуждают, а исполняют. Конечно, хотелось бы вернуться на старое место службы, где знают меня, где знакомы командиры воинских частей.

Добираться пришлось на перекладных, поездами и попутными машинами. Учитывая, что пассажирских поездов практически не было, а шоссейные дороги представляли собой лишь направления, разбомбленные нашими и немцами, раздавленные гусеницами бронетехники, сделать это было непросто.

На железнодорожных станциях отоваривался по продаттестату. Кормили скудно и невкусно: жиденький супчик, перловая каша на воде, почти прозрачный чай и липкий черный хлеб. С голодухи не помрешь, но после такой еды чувствуешь себя голодным. На фронте, на передовой, в действующих частях нормы на питание были немного повыше, кормили сытней, да и во время наступления частям доставались трофеи.

Сергей еще помнил первые месяцы войны, когда у немцев харчей было много, да каких! Со всей Европы вина, консервы. Ныне хуже, скуднее стало снабжение: кофе – эрзац ячменный, хлеб – как вата. Но тушенка оставалась вкусной, – видно, довоенные запасы.

Наших бойцов часто выручал «второй фронт» – так в частях называли американскую еду, поставляемую по ленд-лизу. Консервы: тушенка, консервированная колбаса, мясные паштеты – даже яичный порошок. Солдаты метко прозвали его «Яйца Черчилля». Стоило развести его водой, а лучше молоком – и на сковородку, как получался замечательный омлет.

В Киеве он задержался на день. После освобождения от немцев и штурма нашими войсками город был разрушен. На

главной улице Киева, Крещатике, стояли, зияя прокопченными оконными проемами, сгоревшие дома.

Удивило, как много местных жителей появилось в городе после освобождения. Исхудавшие, в обтрепанной одежде, напоминающей иногда рубище, они бродили по городу в поисках пропитания и приюта. Я бывал не в одном освобожденном городе и почти везде видел одну и ту же картину.

Раньше, до войны, Киев был не только столицей Украины – здесь размещался штаб Киевского особого округа. В городе также размещалось управление НКВД и прочие службы.

Сергею предстояло найти УКР СМЕРШ. Местные жители не слыхали о таком, а военные лишь пожимали плечами.

– Товарищ майор, я сам сюда неделю как прибыл, а завтра убываю со своей частью – не знаю.

Пришлось искать военного коменданта. Изучив документы Сергея, он сказал:

– Так они не в Киеве, ОКР СМЕРШа в Проскурове расположен. Подожди-ка, майор. По-моему, в Проскуров машина идет.

Комендант вышел из комнаты и вернулся довольный.

– Ну, я же говорил – машина идет. Во дворе «ЗИС» грузится, я уже предупредил, чтобы тебя взяли.

– Спасибо!

– Не за что, одно дело делаем.

Погрузку каких-то мешков уже заканчивали. Сергей перекурил, греясь на солнышке.

Наконец в кабину уселся худощавый интендант с кипой разных накладных в руках и водитель. Он посигналил, и Сергей влез в кузов, устроился на ящиках.

Трясло сильно, и он вынужден был держаться за крышу кабины, чтобы не выпасть из кузова. Дороги были просто отвратительными, мало того – забитыми войсками. Колонны грузовиков с солдатами, пушками на прицепах, гусеничными тягачами и танками шли по дороге в два ряда. Редкие встречные машины ехали по обочине, а то и просто по полю.

Все это скопище техники ревело, пылило нещадно и гадило выхлопами. От едучего запаха солярки щипало в глазах и носу, першило в горле.

Сергей с тревогой поглядывал на небо. Не дай Господь, немецкие самолеты появятся, а укрыться просто негде. Однако сейчас был не июнь сорок первого года, и немцы уже не имели тех сил и той наглости, когда позволяли себе на «мес-

сере» гоняться за одиноким солдатом. Да и наши истребители и бомбардировщики иногда мелькали в небе.

Но все когда-нибудь заканчивается.

Они прибыли в Проскуров. Водитель остановился на перекрестке.

– Вам туда, товарищ майор! – он махнул рукой, указывая направление.

Сергей спрыгнул с машины и поморщился – ящиками весь зад отбило.

Здесь, в Проскурове, ОКР СМЕРШа нашел быстро. Часовой на выходе проверил документы.

– Проходите.

– Где начальника найти?

– Так нет его, уехавши они. Заместитель его на месте, Глина Израиль Ильич.

– Спасибо.

Сергей прошел в здание, нашел кабинет заместителя начальника, постучал.

– Войдите, открыто!

Войдя, Сергей прищелкнул каблуками, приложил руку к фуражке.

– Здравия желаю, товарищ полковник! Майор Колесников, представляюсь по случаю прибытия на место службы.

– Эка официально! Да и каблуками щелкать у нас не принято. Садись, майор. Пакет с собой?

– Так точно!

Полковник поморщился.

Сергей достал пакет с документами, сам уселся на стул.

Полковник осмотрел сургучную печать и вскрыл пакет. В общем-то ничего особо секретного там не было – приказ о его переводе в УКР СМЕРШа Первого Украинского фронта, подписанный самим Абакумовым, всесильным начальником СМЕРШа.

– Интересно.

Полковник положил на стол приказ.

– Нечасто к нам присылают офицеров, где в приказе сам Виктор Семенович расписывается. Полагаю, личное дело на днях придет. А теперь вкратце о себе расскажи.

– Воевал в войсковой разведке. Потом полковник – тогда еще майор – Сучков в СМЕРШ перетянул.

Полковник кивнул.

– Знаю такого.

– «Чистильщиком» был, затем перевели в ведомство Утехина.

Глаза Израиля Ильича остро блеснули, выдавая интерес.

– Задание провалил?

– Не совсем. Подробности докладывать не могу, сами понимаете. Потом приказ, и – сюда.

– Ага, теперь я, кажется, понял, почему подпись самого комиссара Госбезопасности под приказом. Награды есть?

Сергей достал из кармана кителя кисет – в таких солдаты махорку хранили – и выложил на стол свои награды. Глина внимательно их осмотрел.

– Это что за отметина? – Полковник крутил в руках орден Красной Звезды.

– Пуля немецкая. Проверяли документы на КП, заподозрили неладное. По нам стрелять начали. Двух офицеров группы сразу положили, а мне пуля в орден угодила. Можно сказать, жизнь спас.

– Бывает, – протянул полковник и принялся перебирать другие награды.

«И чего он к ним прицепился, как будто впервые видит?» Наконец вернул.

– Теперь вижу – не в тылу отсиживался, лямку тянул, как положено.

Только немного позже Сергей узнал, почему полковник проявил такое вниманием к его наградам. Немцы забрасывали в наш тыл диверсантов, одетых в советскую военную форму, с оружием и документами. Но они допустили один досадный ляп. На фальшивом ордене Красной Звезды красноармеец с винтовкой и в ботинках с обмотками, на настоящем ордене – в сапогах. Деталь мелкая, не сразу и разглядишь.

Сергей уложил награды в кисет и сунул его в карман.

– Подожди пока в коридоре.

Он вышел на крыльцо, закурил. Мимо него сновали бойцы комендантского взвода, бросали косые взгляды – что, мол, за майор новый у нас объявился?

К кабинету заместителя начальника он вернулся вовремя.

– Колесников! – раздалось из-за двери.

Сергей вошел.

– Садись, майор. Оказывается, ты из танкистов?

– Есть такое дело, горел дважды.

– Я твоему бывшему начальнику звонил, Сучкову.

«Ага, так вот почему он про танкиста знает!»

– Хорошо о тебе Сучков отзывается. Оказывается, он

тебя с первых дней войны знает, в тыл немецкий с тобой ходил.

– Было и такое.

– Вот и славно. Пакет с личным делом дня через три спецсвязью придет, но, думаю, тянуть не стоит – людей у нас не хватает. А у тебя опыт уже есть. Пойдешь к танкистам.

– Вам виднее.

– Вот и договорились. Пойдешь оперуполномоченным СМЕРШа в тысяча четыреста сорок второй полк самоходной артиллерии, там командиром подполковник Рощекаев Александр Дмитриевич. Хороший мужик, но крутой. У него начштаба и опера смершевского одной бомбой убило.

– Слушаюсь. Когда отбывать?

– Не торопись. Сначала в кадры сходи, пусть оформят – я распоряжусь. Потом зайдешь ко мне, я обстановку вкратце объясню.

– Так точно!

– Да что ты заладил – «так точно» да «так точно»!

– Виноват, исправлюсь.

Сергей повернулся и вышел. Нашел кадровиков, его провели по бумагам, поставили печати в продовольственном и вещевом аттестатах.

– Оружие есть?

– Есть.

– Товарищ полковник просил зайти.

– С кадрами все вопросы решили?

– Все, товарищ полковник.

– Садись. Я тебе вкратце обстановку доложу, чтобы ты лучше ориентировался. А подробнее об особенностях тебе расскажет начальник СМЕРШа тридцать первого танкового корпуса, куда входит тысяча четыреста сорок второй полк. Ты о бандеровцах что-нибудь слышал?

– Очень немного.

– Ну да, откуда? Там, где ты раньше жил, их не было. А ситуация такая. Еще до войны западная часть Украины была присоединена к Советскому Союзу. Население от восточных границ Украины до Киева, даже западней – до Житомира, к Советской власти относится, пожалуй, лояльно. А вот западники! До войны они нам по-маленькому пакостили. Когда немцы пришли, они их вначале с распростертыми объятиями встретили. Украинские националисты даже два батальона создали – «Нахтигаль», который проходил подготовку на базе полка «Бранденбург-800». Его командиром

стал Роман Шухевич. Носили они форму немецкую и оружие тоже.

Второй батальон – «Роланд» – носил чешскую форму, командир – Побигущий. А в прошлом году из добровольцев украинских даже сформировали дивизию эсэсовскую – «Галичина», численностью восемнадцать тысяч человек. Совсем недавно, в июле, они под Бродом вступили в бой с нашими войсками. Ожесточенно дрались, не хуже немцев. Потеряли семь тысяч убитыми и ранеными. Теперь их на переформирование отвели, название сменили – на четырнадцатую Галицкую добровольческую дивизию. И заметь: население их поддерживает, в основном – западники. Еще осенью сорок первого года немцы организовали шуцманшафты – полицейские участки из украинцев. Но в них вступали и члены националистического подполья. Немцы их вооружили, а украинцы дружно, в период с пятнадцатого марта по десятое апреля сорок третьего года, ушли в леса, в УПА – Украинскую повстанческую армию. Туда полностью ушла даже полицейская школа во главе с полковником Спириницким. После этого немцы стали брать в шуцманы только поляков из местных. Украинцы же и поляки издавна враждуют.

Из поляков немцы сформировали три батальона, которые исполняют охранные и карательные функции в Ковеле, Рожищах и Олице. Не далее как четырнадцатого июля сорок третьего года отряд польской полиции с батальоном узбеков напали на украинское село Малин Острожского района на Дубенщине. Они загнали жителей в деревянную церковь и сожгли заживо – все семьсот сорок человек. Отряд УПА «Туров» вступил с карателями в бой и уничтожил до ста человек. Так что ненависть поляков и украинцев взаимная. Про СБ слышал?

– Нет, я же в Белоруссии служил, потом – у Утехина.

– М-да. СБ – Служба безпеки, в переводе с украинского – безопасности. Вроде тайной полиции у немцев. Каратели! Убивают семьи тех, кто в Красную Армию призван, вырезают семьи сельских активистов, милиционеров, учителей.

Честно сказать – не до ОУН – УПА нам было, с немцами воюем. Но поверишь ли – достали уже, в печенках сидят. Про смерть Ватутина, командарма Первого Украинского, слышал?

– Конечно.

– Их рук дело, службы безпеки. Не немцы его убили, а бандеровцы.

– Не знал.

– Откуда, майор! В газетах ведь было сообщение, что он погиб в бою с немцами! После этого на самом верху, – полковник поднял указательный палец, – было принято решение всех мужчин до тридцати лет призвать в Красную Армию, чтобы лишить бандитское подполье притока свежих сил. Да и устное указание – самого! – было, чтобы призывников из западных областей на самые тяжелые участки фронта бросать, не считаясь с потерями.

– Круто!

– Как они к нам, так и мы. Вот у меня сводки. Только в январе – феврале, за два месяца националисты украинские совершили сто пятьдесят четыре нападения на подразделения армии, четыреста тридцать девять военнослужащих убито. И это в тылу, представь себе! Сам видишь, ситуация очень непростая, расслабляться нельзя. Днем мужик траву косит, а ночью за винтовку берется, вот и попробуй разбери.

Когда немцев с Волыни выбили, на базе соединения Ковпака была создана партизанская дивизия Вершигоры – специально для борьбы с ОУН – УПА. Оно им сподручнее, методы борьбы одинаковые, местность хорошо знают. Поэтому не все, кто в лесах с оружием, – наши враги, имей в виду, своих не постреляй.

– Рано мне стрелять, разобраться бы надо.

– Я тебе это к тому говорю, что весной этого года созданы городские, районные и местечковые отделы НКВД – всего шестьдесят один отдел. Маловато их, потому сотрудничать с ними придется, на операции даже бойцов из полка выделять при необходимости. Скажу больше – с Северного Кавказа перебросили девятнадцатую и двадцать первую стрелковые бригады НКВД. С ними тоже взаимодействовать придется, леса от отребья зачищать.

– Да, сложная обстановка!

– А ты думал, немцев погнали, так можно и успокоиться, чаи распивать?

– Да нет, – смутился Сергей.

– Ты, кстати, ел сегодня?

– Толком еще нет.

Полковник крикнул:

– Серебряков! – И стукнул кулаком в стенку.

Вошел молодой лейтенант.

– Вот, познакомься, мой помощник, лейтенант Серебряков.

– Майор Колесников, – представился Сергей.

– Он у нас у самоходчиков служить будет, в тысяча четыреста сорок втором полку. А сейчас накорми его и определи на ночлег. Не в ночь же ему в дорогу отправляться.

– Слушаюсь, Израиль Ильич.

– Ну, майор, желаю успехов по службе. Сам бандеровцам на мушку не попади.

Сергей попрощался с полковником.

Едва он вышел в коридор, лейтенант сказал:

– Меня Лешей зовут, Алексеем. Вы откуда к нам?

– Из Белоруссии.

– О, там ситуация спокойнее. Здесь же без оружия никуда не ходите.

– Спасибо, меня уже ввели в курс дела.

Лейтенант привел его в столовую. Пока Сергей ел, он засыпал его вопросами.

– А награды у вас есть?

– Есть.

– А почему не носите?

– Я же не на параде.

– А настоящих шпионов ловили?

– Приходилось.

– Я в СМЕРШе уже два месяца служу, только немецких шпионов видеть не доводилось. Националистов видел, а шпионов – нет, – огорчился лейтенант.

– О, какие твои годы! Успеешь еще навидаться! Разочаруешься только: с виду – обычные люди, рогов нет, и серой от них не пахнет, – усмехнулся Сергей.

– Да, скажете тоже! Война скоро кончится.

– Скоро только сказка сказывается. Немцы еще очень сильны, а свое логово будут защищать остервенело, много еще крови прольется.

Лейтенант лишь вздохнул в ответ.

– Устал я сегодня что-то, Леша. За ужин спасибо.

– Извините. Я сейчас вас на ночлег определю.

Лейтенант провел Сергея в дом – совсем недалеко от

ОКР СМЕРШа.

– Тут наши оперативники живут. Дом пустой, жители сбежали. Отдыхайте, а утром в столовую. Я распоряжусь.

– Хороший ты хлопец, Алексей. Завтра расскажешь, как до полка добраться.

– Это проще простого. От них каждое утро машины приезжают – то за снарядами, то за горючим, то за продуктами. Устрою.

Едва он ушел, Сергей стянул сапоги, одежду и улегся на кровать, сунув пистолет под подушку. И заснул, как провалился.

Ночью послышались шаги на крыльце, тихий разговор. Сергей тут же проснулся, взял в руки пистолет.

Скрипнула дверь, вошли два человека.

– Стоять, а то застрелю! – пригрозил Сергей.

– Мы свои, из СМЕРШа. Нам Алексей уже сказал, что в доме новый постоялец.

– Свет зажгите.

Один из вошедших чиркнул зажигалкой, шагнул в сторону и зажег керосиновую лампу. В ее свете Сергей увидел двух офицеров.

– Документы ваши можно посмотреть?

– Пожалуйста.

Оба офицера предъявили удостоверения СМЕРШа. Сергей показал свое.

– Только без обиды, мужики.

– Да что там, понимаем.

Сергей снова сунул пистолет под подушку и попытался уснуть.

Осторожность стала уже привычной. Как бы крепко он ни спал, малейший шорох – и он просыпался. Занятно! На фронте он спал, даже когда грохотали пушки. А в разведке, когда уходил в тыл противника, мок под дождем, лежал в болоте, часами мерз в снегу – и хоть бы чихнул.

Война изменила привычки и отношение к болезни. Один из сослуживцев Сергея как-то сказал:

– Веришь ли, до войны каждый год язва желудка мучила. В госпиталях лечился, на диете сидел. А тут третий год в окопах, никакой диеты – и ни одного обострения!

Утром Сергей проснулся выспавшимся. Вместе с остальными постояльцами, офицерами СМЕРШа, сходил в столовую. Кормили тут неплохо, в отличие от продпунктов на вокзалах.

Затем нашел Алексея.

– Здравия желаю, товарищ майор! Как спалось?

– Спасибо, как дома. Как там насчет машины в полк?

– Это мы мигом.

Лейтенант стал названивать по полевому телефону.

– Вот, товарищ майор! Я же говорил – есть машина, интендант самоходчиков за продуктами приехал. Идемте.

Городишко был невелик, и за четверть часа они пешком

дошли до складов. Красноармейцы грузили несколько видавших виды, в заплатках и с пробоинами грузовиков.

Лейтенант подошел к «ЗИС-5».

– Вы из полка самоходчиков?

– Да, – из кабины выглянул бритоголовый старший лейтенант, судя по узеньким погонам – интендантской службы.

– Возьмите в полк нового оперуполномоченного СМЕРШа.

– Если только в кузов.

– Сгодится.

На прощание офицеры пожали друг другу руки. Водитель закрыл задний борт.

– Готово!

Интендант вылез на подножку, пересчитал ящики, сверил по накладной.

– Все, поехали.

Сергей ухватился за борт, встал ногой на колесо и забрался в кузов. Уселся за кабиной – так будет меньше дуть.

Грузовик фыркнул и выехал со двора.

Городок миновали быстро, потянулась разбитая дорога. С обеих сторон раскинулась живописная местность – холмы, леса. Иногда деревья подходили к дороге совсем близко. Сергею это не понравилось. «В любом месте засаду могут устроить», – подумал он и расстегнул кобуру пистолета. Но машина оставляла позади километр за километром, и Сергей расслабился.

Неожиданно впереди застучали автоматные очереди, потом несколько раз бухнула винтовка. «Немецкий МР-40, – определил Сергей. – У наших бойцов такого оружия нет».

Грузовик затормозил.

– Ты чего встал? – закричал Сергей водителю.

Тот высунулся в окно.

– Так стреляют, опасно.

Были бы с Сергеем его оперативники в бытность «чистильщика», он бы, не раздумывая, побежал к месту боестолкновения. Но какая помощь от перепуганных интенданта и водителя?

– Оружие есть? – спросил Сергей.

– У меня карабин, да вот у товарища интенданта – револьвер, – ответил водитель.

Эх, автомат бы сейчас!

– Ладно, приготовьте оружие и стойте здесь!

Сергей спрыгнул с грузовика, нырнул в лес и побежал к месту перестрелки, укрываясь за деревьями и лавируя.

Выстрелы все ближе.

Сергей осторожно подобрался к кустам.

На дороге стояли два грузовика. Водитель одного из них сидел, привалившись грудью к рулю. Трое бойцов залегли у колес и отстреливались из карабинов. Так, а где же нападающие?

Недалеко от него дал очередь МР-40.

Сергей, стараясь не наступить на ветки, стал перебегать от дерева к дереву.

А вот и стрелок. Он залег за пнем, выцеливает солдат.

Сергей вскинул пистолет, выстрелил бандиту в затылок и сразу же упал за дерево. И вовремя. Прозвучал выстрел, пуля сорвала с дерева кусок коры.

С другой стороны дороги в сторону машин ударила автоматная очередь.

Сергей подполз к убитому, за ремень подтащил к себе трофейный автомат. Перевалив бандита на бок, расстегнул поясной ремень и сдернул подсумок с запасными магазинами. Вот теперь можно повоевать.

Пистолет – в кобуру. Это – оружие ближнего боя, и он хорош на 7–10–15 метрах. Автомат же создает плотность огня.

Сергей отщелкнул магазин – там оставалось два патрона – и заменил его на полный. Привстав на колено, дал длинную, в полмагазина очередь по кустам и деревьям на той стороне дороги.

Раздался чей-то вскрик. Ага, зацепил кого-то.

– Эй, мужики! – крикнул он водителям. – Я свой, из СМЕРШа, майор Колесников. Подмогните огоньком!

Поверили водители или нет, но они начали стрелять из карабинов по кустам на другой половине дороги.

Сергей метнулся через дорогу, упал.

Затрещали сучья, от места засады убегал человек.

В Сергее сразу взыграл смершевец. «Надо догнать, взять живым, допросить!» Он рванулся за убегающим.

Бандит петлял между деревьями.

Сергей не мог со спины определить его возраст, но, вероятно, он был молод, потому что расстояние между ними все увеличивалось.

Майор решил стрелять по ногам. Он остановился, вски-

нул откидной приклад автомата к плечу и дал короткую очередь. Бандит споткнулся и упал.

Сергей рванулся с места. Он бежал к нему и кричал:

– Брось оружие! Сдавайся!

Но в ответ раздалось:

– Слава самостийной Украине!

Бандеровец приставил ствол автомата к подбородку и выстрелил себе в голову.

Через несколько секунд Сергей был у трупа. Лицо в крови, темечко вырвано пулей – даже возраст определить невозможно.

Майор подобрал автомат убитого, снял подсумок. Негоже бросать в лесу оружие.

Сзади раздался одиночный выстрел. Да что там происходит?

Смершевец побежал назад, к машинам. Еще издалека крикнул:

– Не стрелять, я свой!

У кустов, на обочине дороги, стояли два бойца.

– Вот, – показал рукой один из них.

Сергей повернулся в ту сторону, куда указывал боец.

За кустами, с винтовкой в руках лежал убитый бандеровец. На груди расплывалось кровавое пятно, на плече – еще одно.

– Ранен был, пытался уползти. Добили его.

Вероятно, это был бандит, которого Сергей ранил из автомата.

– Как все произошло?

– Ехали к себе в часть, вдруг по машинам – огонь из автоматов. Сергуню – ну, водителя второго грузовика – сразу убили. Мы залегли, отстреливаться стали.

– Молодец, – только и сказал Сергей.

Своего бандита в плен не взял, и раненого солдаты добили. С их точки зрения – порядок. Враг стреляет – убей его! Но Сергею как сотруднику СМЕРШа был нужен пленный, язык. Мертвых же не допросишь.

– Вот что, бойцы. Ты…

– Рядовой Фофанов, – сразу представился боец.

– Иди по дороге назад. Там машины стоят с водителем и интендантом. Пусть сюда едут.

– Слушаюсь.

Боец ушел, держа карабин наперевес.

– А ты…

– Рядовой Трифонов.