Василий Петрович потерял работу в середине девяностых. До этого он всю свою жизнь трудился на местной автобазе мотористом. Жил он в скромной однушке, на самой окраине города. Семьей и детишками так и не обзавелся. Долгими вечерами возился у себя в гараже, ремонтируя старую эмку. Друзья навязчиво советовали ему купить машину поновее, ну вот хотя бы «копейку». А эту старую рухлядь уже давно пора сдать на металлолом. Но Василий упрямо отказывался. После всем известных событий, автобаза продержалась недолго, обанкротилась, и простые работяги внезапно оказались на улице. Недолго помаявшись, большинство автомехаников пристроились на другие профессии, а некоторые подались в чужие края за длинным рублем. Кроме Петровича, который и достойной работы в городе не нашел, и уезжать наотрез отказался. Менять профессию на шестом десятке лет он посчитал нецелесообразным, и принял решение, что отныне будет работать у себя в гараже.

Каждый день, в восемь утра, он выгонял старую эмку на свежий воздух. Поднимал капот или поддомкратив, снимал колесо, и старательно делал вид, что занимается ремонтом. Необычный вид машины неизбежно привлекал внимание проезжающих мимо. Рано или поздно, около гаража накапливалась целая толпа любопытных, с целью поглазеть на ретро автомобиль. А там, где слово за слово, начинался разговор «за жисть», рано или поздно появлялась и заветная бутылочка. После чего, шумная компания плавно перетекала внутрь гаража. Словно по мановению волшебной палочки, а скорее всего благодаря щедрости одного из новоявленных знакомых, на столе сама собой образовывалась нехитрая снедь для закуски. После третьей, как это обычно и бывает, разговор плавно перетекал в русло житейских проблем и забот. А уж оттуда и до нового клиента не более пары десятков фраз…

На этом месте нашего повествования, придется сделать небольшое лирическое отступление и пояснить неискушенному читателю, чем же так привлекала взгляды окружающих старая эмка?

Старая Эмка Петровича, а правильно она называлась ГАЗ М-1, была выпущена советским автопромом в начале декабря 1938 года. Была она черного цвета, с узенькой темно-бордовой полосой по боку. Имела комфортабельный закрытый кузов, жесткую лонжеронную раму, карбюраторный четырехцилиндровый двигатель объемом 3,5 литра, на 50 л.с., а так же трехступенчатую коробку передач.

Судя по рассказам Петровича, машина была легендарной. До начала Великой Отечественной, по Москве на этой машине разъезжали чекисты из НКВД. А позже, неведомыми судьбами эмка попала к неназванному по имени полковнику. А может быть и генералу, в рассказах, обычно, воинское звание владельца автомобиля зависело от количества выпитого Петровичем спиртного. Эмка проехала на собственных колесах Румынию, Западную Украину, Польшу, Прибалтику, и Германию до самого Берлина. И ни разу не попадала в серьезный переплет. Вот такой вот, везучий и надежный агрегат. С тех пор, больше шестидесяти лет бегает по российскому бездорожью и хоть бы хны.

А еще эмка бросалась в глаза, потому что выглядела совершенно новой. Сияла на весеннем солнышке хромированной решеткой радиатора, а в глянцево-черных боках отражались озадаченные лица прохожих.

— Реплика, что ли?

— Да нет вроде бы.

— Словно вчера сошла с конвейера.

— Ты о чем? Какие конвейеры в те годы? Штучный выпуск, ручная сборка.

— Охренеть, дед реставратор! Я такой красоты в жизни не видал.

— Эй, дед! Продай машину!

Как правило, в этом месте разговора и появлялся хмурый Петрович, и задумчиво пожевав бороду, важно изрекал.

— Не продается!

— Оно и понятно, кто же такую красоту продаст?

— Не в красоте дело, — важно поднимал палец кверху Петрович, — а в любви. Я со своей ласточкой никогда не расстанусь, сколько денег не предлагайте.

И ведь предлагали. И тысячи, и десятки тысяч, а позже даже миллионы. Баксами светили, евро всучивали. Поменяться на новенький бумер предлагали. Но дед оказался на редкость упрямый, не сдавался.

— Вот помру, — обычно говаривал он, — бесплатно заберете. А пока жив, даже и не заикайтесь.

Ну и как с таким спорить? Был он рослым, уверенным в себе мужиком. Седая борода придавала авторитета, а засаленная фуфайка нисколько не портила имидж трудяги и высококлассного специалиста. В последнем утверждении успела утвердиться почти половина нашего маленького провинциального городка. Если у кого-то ломалась машина, то ее тащили к Петровичу в гараж. Выйдет дед, пошарит рукой в бороде и задумчиво спросит:

— Ну что случилось, рассказывай.

А сам положит ладонь на капот и прислушивается к чему-то неведомому, на хозяина и внимания не обращает. А иной раз, взмахнет так ладонью, повелительно:

— Заткнись! Слушать мешаешь.

И понимает тогда несчастный автовладелец, что это не его Петрович выслушивать собрался, а многострадальный агрегат. И вот стоит дед, посреди улицы, упершись правой ладонью в капот автомобиля, и видят окружающие, что глаза у Петровича поблекли, и как будто серой пеленой покрылись. И задумчиво он так произносит вполголоса.

— На втором цилиндре вкладыш провернулся. Кольца поршневые износились и карбюратор почистить нужно бы. Опережение зажигания правильно выставить, и будет опять бегать как новенькая.

И спустя какие-то два дня и впрямь машинка с пол оборота заводится, и окрыленный владелец уже мчит на всех парах домой, чтобы жену обрадовать. А слава, она впереди автомобиля несется.

— Петрович-то не только отечественные машины ремонтирует, он иномарки тоже чинит.

— Моторист на все руки. Вчера возле его гаража даже старенький комбайн Ниву видели, еле дополз бедняга, коптил так, что всю улицу провонял. А после ремонта так бодро по улице побежал, только глаза и видели, как скрылся за поворотом.

— А позавчера, говорят, дальнобойщики на трех МАЗах приезжали, что-то там дед поколдовал, да только расход бензина вдвое уменьшился, а мощность двигателей вроде как даже и возросла.

— Прямо кудесник Петрович, машины, словно насквозь видит. И разговаривает с ними, как с живыми. И что самое интересное, они ему тем же отвечают, рассказывают все о своих бедах и поломках. А уж когда ремонтировать начинает, руки так прямо и мелькают. Ловко, умело, сноровисто. Раз, два и можно заводить. Одним словом, Мастер своего дела!

Местные братки Василия Петровича никогда не трогали, а заезжих, в наших краях никогда и не водилось. Прилетели как-то бандиты на трех потрепанных бэхах и говорят:

— Слышь, дед, посмотри машину. А то нам в субботу на стрелку ехать, а одна машина заводится через раз, и в движке что-то хрюкает подозрительно.

Вышел к ним Петрович, оперся о капот и надолго задумался, а потом поворачивается к главному бандюку, и задумчиво произносит.

— А что же ты, мил человек, обещания свои не выполняешь?

Браток растерялся так, что аж вспотел. Вытащил из своего малинового пиджака платок, лысину вытер и спрашивает, осторожно, но с угрозой:

— Дед, ты ничо не попутал? За базаром следи! Ты чо мне предъяву бросаешь? Кого я, по-твоему, кинул?

— А вот ее, — показывает дед пальцем на машину.

— Дед ты чо совсем, — покрутил бандит пальцем у виска, — я что-то своей тачке обещал и не сделал?

— Напомнить? — сурово сдвинул брови Петрович, — ну что же, мил человек, я тебя за язык не тянул, сам напросился. Скажу как есть.

И начал дед:

— Восьмого дня, когда от ментов уходили и влетели в придорожную канаву, машина у вас заглохла. Ты что тогда сказал?

Бандит растерянно поскреб лысину, но промолчал.

— А сказал ты, дословно, следующее: заводись родимая, вывози нас. Я тебе аккумулятор новый куплю и отныне только девяносто пятый заправлять буду. Было? — на последнем слове в голосе Петровича прорезался металл.

— Ну, ты даешь, дед, — ахнул бандит, — ты чо, и правда колдун?

— Отвечай, было или не было?

— Ну, было, было, — замялся бандит.

— А сам что сделал?

— У кривого из тачки аккумулятор свинтил, когда его менты замочили.

— А бензин? — продолжал допрос дед, — бензин какой залил?

— Семьдесят шестой.

— Вот тебе и результат твоего вранья! Машина на тебя в обиде, про аккумулятор тебе намекает, когда не заводится. Про бензин, когда движком похрюкивает. А ты не понимаешь. Так что, мил человек, тачку в гараж, и придешь за ней завтра. Я ее малость пошаманю. А ты сейчас ноги в руки, и дуй за новым аккумулятором, и чтобы в этот раз без обмана. Чек принесешь. Проверю! И бензин отныне только 95, понял? Ничего, не обедняешь. Своих клиентов чуть посильнее потрясешь, лишнюю копейку вытрясешь и на горючку для машины потратишь. И впредь слово свое держи! Меня обмануть можешь, их вон — дед кивнул на пособников, которые курили в сторонке, — можешь кидать как лохов. А тачку не смей обманывать. Если пообещал, умри, но исполни. От нее и свобода и жизнь твоя в трудный час зависит. Ты с ней по-хорошему, и она тебя из любой передряги вывезет. А если ты ее кинул, то и она тебя подставит. Заглохнет посреди дороги, а тут тебя менты, под белы рученьки и хлопнут.

Бандит как-то странно на Петровича посмотрел, словно на инопланетянина. Но спорить не стал.

— Понял тебя, дед — сказал, и уехал.

И действительно, на завтра привез новенький аккумулятор для своего бумера. Даже чек деду показал. С тех пор прошло много лет. Остальных братков, почти всех пересажали, кого-то в перестрелках завалили, а этот всегда сухим из воды выходил. После двухтысячного года вдруг резко завязал с преступностью. Награбленное, в собственное дело вложил. Стал бизнесменом. Потом депутатом. Сейчас кандидат в мэры. Вот оно как в жизни бывает…

После двухтысячного, объявился у деда серьезный конкурент. Неподалеку, на трассе открылась современная автомастерская. С автоподъемниками, компьютерной диагностикой, стендами для сход-развала и прочими достижениями технического прогресса. Но клиентов у Петровича от этого соседства меньше не стало, наоборот, одним из первых протоптал тропинку от автомастерской сам хозяин.

— Петрович, миленький, выручай. Пригнали нам аудюху на ремонт. Новую совсем. Не заводится зараза. А мои ребята отдуплить не могут, какого черта ей надо? Ну, давай съездим, посмотришь.

Делать нечего, покряхтел дед, погладил бороду, послушал жалобы ауди, а потом открыл капот, поковырялся там пару минут. И вот чудо, завелась родимая! А директор мастерской, от радости чуть до потолка не прыгает, охламонам своим затрещины раздает, деда благодарит, деньги сует и в глазки заглядывает. Мало ли, вдруг еще обратится, придется. Вот так и жили по соседству. У Петровича свои клиенты, у автомастерской — свои. И вроде бы и рядом, а все же не конкуренты, а коллеги. А коллегам дружить промеж собой положено.

Один недостаток был у Василия Петровича, выпивал он сильно. Да оно и понятно, издревле на Руси спаивали хороших мастеров. Денег за работу Петрович никогда не требовал, сами давали. Сунут, бывало трешник, а то и пятеру в карман. А много ли одинокому человеку, на старости лет нужно? Хлебушка купить, чаю, сахару, яиц, да пачку пельменей. Но в основном старались задобрить водкой. Ну а как не взять, если положено механика благодарить? Вот и брал Петрович. Водкой расплачиваются, значит, ее и брал. В благодарность за помощь. А коли продукт стоит в холодильнике, так что же ему пропадать? Негоже так, с добром, обращаться! Все в дело нужно употреблять. Вот и выпивал.

А как наберется сверх меры, так и начинает свою песенку.

— Поймите, мужики, техника, она ведь живая внутри. Она так же чувствует, думает, обижается и радуется, любит, страдает и грустит. Ты к ней по-хорошему, и она тебе верой и правдой служить будет. А коли ты ее по приборной панели кулаком лупить станешь, так она и два дня не проездит — сломается. Если с плохим настроением в машину садишься, не заведется. Вот вам истинный крест, чует настроение хозяина. Смеетесь. А зря…

Или вот, например, ни с того, ни с сего, взяла посередь трассы и заглохла. А вы, к примеру, на самолет опаздываете. Не торопитесь ругать последними словами, шины ногами пинать, а потом такси вызывать. Не судьба вам на этом самолете лететь! Потому как самолет упасть должон, а тачка вас любит. И не может она допустить, чтобы с вами что-то нехорошее стряслось. Уберечь она вас от беды хочет! Смеетесь? Думаете, что дед пургу несет? А зря…

Годы шли, дед ремонтировал чужие машины, а старая эмка все так же сверкала на солнце лакированными боками и сияющим радиатором. И казалось, что с каждым годом она все новее и новее становится. Кто-то из великих сказал про Египетские пирамиды, что их само время боится. А здесь заурядный автомобиль, коих несколько десятков тысяч выпустил советский автопром, вдруг вздумал законы природы опровергать.

А посему, все чаще и чаще начали на машину завистливые глазки поглядывать, слухи разные пошли, сплетни поплелись. И очень быстро докатились до градопрестольной. И начали оттуда коллекционеры подтягиваться, сначала, по одному, да по два. А однажды сразу трое прикатили. Двое наших, а с ними иностранец. Важный такой, в сиреневом костюме с бабочкой и переводчицей, лет двадцати в придачу. Вышел из лимузина, вокруг эмки обошел кругом, поцокал языком и кивнул переводчице. Торгуйся мол. Только ничего не вышло. Погнал их Василий Петрович в три шеи, вместе с переводчицей и лимузином. Так накрыл отборным исконно русским матом, что невольные зрители сразу зауважали старика.

— Молодец дед! Так их, немчуру поганую. Били в сорок пятом, если понадобится, то и еще раз побьем.

А спустя пару лет, приехал один известный кинорежиссер. То есть, это он теперь известный, тогда он был просто молодой и перспективный. А у молодых да талантливых, на съемки обычно денег нет. Вот он и приехал к деду. Долго уговаривал, чуть не на коленях ползал.

— Выручай дед, ну никак мы в бюджет не укладываемся. У меня на площадке только полуторка, да дрянной немецкий мочиклет R75. Мне бы хотя бы одну легковушку. Вот эмка была бы в самый раз. А издалека, с минимальным гримом, ее и за форд выдать можно. Частично загородим шеренгой солдат, вполне сойдет и для сцен с фашистами. Но без эмки мне никак. Я же полковника не посажу в полуторку, а оберштурмбанфюрера на мотоцикл. Ну, спасай дед! Выручай отечественный кинематограф. На три — четыре дня всего. Ну, максимум на пять.

Вздохнул дед. Сердце сжалось от тоски. Но уступил. Уж очень убедительным показался режиссер. Не в деньгах дело, что там денег этих? Так, курям на смех. Выдал ключи. Заурчала эмка ровно и деловито. Плавно укатила в сторону Москвы. Спустя две недели ее притащили назад на жесткой сцепке. Правая дверь вмята внутрь, крыла вообще нет. Даже крыша помята. Про остальное и говорить нечего. Вся грязная, ободранная, лобовое стекло в трещинах.

— Укатали Сивку крутые горки — простонал дед, глядя на свою Ласточку. Но делать нечего, загнал в гараж и вскрыл пузырь…

День прошел, другой, третий. Не видно Петровича. Гараж на замке. Видно дела у старикана. А какие у безработного пенсионера могут быть дела? Сидит в гараже, под замком, и пьет горькую третий день кряду. Федюня, сосед, добрая душа, прикрыл по просьбе. Уж и закуси не осталось вовсе, а пузырей на полке все еще порядочно. Да что с того? Ласточку жалко! Жалко, родимую, ведь угробили твари. Знал же, что нельзя отдавать в грязные руки. Эх, сам виноват, повелся на сладкие речи о патриотизме, о ведущей роли кинематографа в воспитании юного поколения, на имя в титрах купился, дурак старый!

И на самом пике душевных терзаний, склонил буйну головушку на капот любимой Ласточки, обнял красавицу, и такая жалость, такая вселенская любовь накрыла его, что не заметил дед, как полыхнула в гараже яркая вспышка. Такая яркая, что свет Солнца могла бы затмить, будь это на улице. А в гараже что? Видать варит кто-то…

А на утро, как ничего и не было вовсе. Выкатил Петрович эмку из гаража, открутил колесо по привычке, и принялся старательно разбортировать. И стоит эмка, как всегда хромом сияет, прохожих восхищает.

— Ну и дед, во дает, за три дня восстановил. Как новенькая опять!

Петрович молчит, только хмурится пуще прежнего, бороду жует, но помалкивает. А спустя две недели и сам режиссер заявился. Целый ящик извинений привез. Как эмку увидел, так и оторопел. Знал ведь, бес проклятый, в каком состоянии машину возвращал. Глаза загорелись, дьявольским огнем, видно планы уже строить начал, как машину опять выпросить.

— Ставь водку, — грубо сказал ему Василий, открывая гараж, — а сам пошел отседова. Пшел вон, говорю, пся крев!

Умер Василий Петрович 4 мая 2007 года. Вскрытие делать не стали. Возраст. Похоронили его на городском кладбище, на участке 12042. Обычная земляная могилка, да деревянный крест, по христианскому обычаю. Отпевали в кладбищенской часовне. Хотя старик и не был верующим, но крест под рубашкой носил. Народу набралось прилично. Батюшка бормотал молитву, махал кадилом. Потом все разъехались по домам. Больше на могилку к Петровичу никто и никогда не пришел. Некому. Да и не зачем…

Квартиру и гараж, за неимением близких родственников, унаследовал двоюродный племянник. Он заявился в гараж, осмотрел эмку, хмыкнул, и смачно плюнув под ноги, удалился. До вступления в право наследования оставалось еще целых полгода. В следующий раз он появился только глубокой осенью. Дождь лил как из ведра. Все небо заволокло тяжелыми свинцовыми тучами. В лужах булькали пузыри. Матерясь и стеная, племянник открыл гараж и пощелкал выключателем, но свет загораться отказался. В темноте утробы гаража разглядеть что-нибудь было решительно невозможно. Тогда племянник снова ругнулся и пнул эмку по спущенному колесу. С грохотом и звоном разбитого стекла отвалилась фара и укатилась куда-то под стеллажи. Ржавый бампер повис на одном креплении, уткнувшись вторым концом в бетонный пол гаража. Хлопнув, что есть мочи, дверью племянник удалился еще на полгода.

Ровно через год, 4 мая 2008 года, гараж вдруг озарила яркая вспышка. Занялись и запылали покрышки. Огонь перекинулся на брезент и быстро добрался до канистр с бензином, стоявших в самой глубине гаража. Когда рванул бензин, горели уже несколько соседних гаражей. А где-то очень далеко, завывая сиренами, мчались на вызов пожарные машины…

Меня зовут Елена Соколова. Я голубоглазая блондинка. И я мечтаю стать пилотом на межпланетных космических линиях. Этот текст меня заставил написать психолог Звездной Академии, в рамках психологического тестирования, после окончании реабилитационного периода. Но давайте я начну с самого начала, а то вы ничего не поймете…

Я мечтала стать пилотом с раннего детства. Вы скажете глупость? Я не знаю, просто мне всегда нравилась профессия пилота. И мне было все равно, мужская это профессия или женская. Я подряд без разбора читала все книжки про пилотов, которые мне попадались под руку. Я смотрела все фильмы про пилотов, какие могла найти в сети. Начиная с четвертого класса, я серьезно занялась физкультурой. Про учебу даже не упоминаю, кроме «отлично», других оценок у меня просто не могло быть никогда.

И вот, когда мне исполнилось семнадцать лет, я подала документы в Звездную Академию. Без каких либо проблем прошла медицину, физическую подготовку, сдала вступительные экзамены, написала все тесты, и оказалась зачислена… стюардессой.

Как я рыдала тогда! Два дня отказывалась есть, и выходить из своей комнаты. Мама убеждала меня, что быть стюардессой в космофлоте, это предел мечтаний миллионов девушек. Конкурс внушительный, более двухсот человек на место. С моими внешними данными, быть стюардессой это просто судьба.

Да плевать я хотела на свои данные! Ну да, высокая, симпатичная, ноги от ушей, кровь с молоком. Грудь вот только немного подкачала, второй размер всего. Но разве внешность в человеке главное? Я мечтала стать пилотом! Как вы не понимаете, ведь пилот, это самый главный человек на корабле, он даже важнее капитана. Капитан, что? Он решает все организационные вопросы. Куда доставить груз, как правильно разместить в трюме, согласовывает бумаги, разрешения, лицензии, решает конфликты внутри экипажа. А пилот? Пилот! Ведет! Корабль!

А что стюардесса? Следит, чтобы пассажирам было удобно, приносит чай или минеральную воду и вызывает врача, если кому-то стало плохо от перегрузок.

Я не хочу быть стюардессой! Я! Хочу! Быть! Пилотом!

Прорыдав два дня, и как следует взвесив все за и против, я решила, что стюардесса это все-таки лучше, чем ничего. Я буду летать! Пусть в салоне, с напитками в руках, вместо штурвала. Но я что-нибудь обязательно придумаю, чтобы стать пилотом. Я не отступлю!

Прошло пять лет учебы. Ох, я вам скажу, быть курсантом Звездной Академии оказалось очень несладко. Вы думаете, что меня пять лет учили напитки разносить? А вот и не угадали.

Звездная Академия — это полувоенная организация. Жесточайшая дисциплина. Невероятные физические нагрузки. Углубленное обучение профессиям. Вы думаете, что на космическом корабле у каждого только одна профессия? Вы ошибаетесь! Каждый член экипажа вынужден совмещать минимум пять — шесть штатных должностей, и владеть еще десятком на случай форс-мажорных обстоятельств. Иными словами, любой космолетчик может заменить своего товарища по экипажу. Доктор может заменить пилота, а радиоинженер, при необходимости, сможет приготовить обед. Так что нас учили сразу всем профессиям одновременно.

Эх, чего мы только не изучали! Астронавигацию, космогеологию, космобиологию, робототехнику, жизнеобеспечение, медицину, фармакологию, акушерское дело, психологию, этику, кулинарию, делопроизводство, археологию, промышленный альпинизм, программирование и многое другое. И это не считая физики, химии, математики, биологии, но с практическим уклоном, для работы в космосе. Например, как получить пригодную для дыхания атмосферу, с помощью имеющихся в наличии приборов и материалов. Каким образом получить воду. Или как сделать хирургическую операцию, не имея под рукой медицинских инструментов.

Конечно, было и пилотирование. Мы учились управлять всем, что движется, — орбитальными станциями, космопланами, ракетолетами, катерами, челноками, спасательными капсулами, летающими разведчиками, грузовыми платформами, роботами погрузчиками и просто самодвижущимися скафандрами высшей защиты. Учились прокладывать курс, программировать бортовой компьютер, пользоваться радиотелескопом, измерять расстояние до ближайших звезд, менять неисправные узлы любой техники и электроники, и даже владеть оружием.

Мы ежедневно знакомились с новыми и новыми аппаратами, изучали устройство, органы управления, ремонт и техническое обслуживание, технику безопасности. И осваивали вождение, применяя полученные навыки на практике. И это было очень не просто, я вам скажу.

Не могу удержаться, чтобы не рассказать одну историю. Когда мы проходили стыковку на практике, нас всем курсом вывезли на марсианскую орбиту. Задача была не очень сложной: отстыковаться на челноке от орбитальной станции, и, пролетев 700 миль, пристыковаться к заброшенной и наполовину разобранной обсерватории дальней разведки. Расстыковка прошла штатно, моих заслуг в этом не было никаких. Маневр разворота я тоже выполнила успешно, правда не совсем так, как велел диспетчер, но по крайней мере, не задела стыковочные узлы, что для новичка уже было немалым достижением. А вот дальше произошло непредвиденное. Челнок оказался развернутым носом к Солнцу.

Хотя солнышко с орбиты Марса выглядело значительно меньше, чем с земной орбиты, но светило оно так же ярко. Я практически сразу ослепла и была вынуждена управлять только одной рукой, второй прикрывала глаза от слепящего света. Челнок полным ходом шел на таран, а я ни черта не видела, не только стыковочных узлов, но даже приборов перед носом. Не говоря уже о самой обсерватории, которую за слепящим диском светила, разглядеть вообще не было никакой возможности. Перед глазами плыли зеленые пятна. Блистер сиял. Что делать, когда времени до столкновения остаются считанные минуты? А диспетчер, скотина, подлил масла в огонь, на всю орбиту громогласно объявив:

— Не расстраивайся блондиночка, челнок все равно под списание, так что можешь разбивать смело! Встретимся на том свете. Ухху!

Вот что бы вы делали на моем месте?

Я приняла решение и захлопнула «золотой светофильтр». В результате, поток света уменьшился в несколько раз. Теперь я могла видеть приборы в кабине, и не бояться ожога сетчатки. Но разглядеть стыковочные узлы сквозь почти непрозрачный экран было, все так же нереально.

«Ну и черт с ним», — в сердцах подумала я, — «будем стыковаться по приборам, как на тренажерах».

Состыковалась я тогда, кстати, вполне успешно и с первой попытки. Инструктор отметил это, небрежно, стараясь не делать акцент на событии, которое, я уверена на все сто процентов, наверняка было подстроено специально.

Пять лет обучения пролетели незаметно, наступило время преддипломной практики. Меня определили стюардессой, на «Серую Лошадь», грузопассажирский межпланетный глайдер. Небольшое судно. Экипаж — шесть человек. Грузоподъемность — 200 тонн. Вместительность салона — 12 пассажиров. Двое могут лететь первым классом, со всеми удобствами и роскошью. И еще десять человек — вторым классом, как обычные пассажиры самолета или дирижабля.

Я взошла на корабль, который отправлялся к Титану, с серебристым чемоданчиком, (где лежала сменка одежды, пара вкусняшек и учебник по астронавигации), и сияющей улыбкой на лице.

Увы, за неделю полета выяснилось, что не все так радужно, как я думала, отправляясь в полет. Корабль все называли не иначе как «Старая Калоша», он был мне почти ровесником по возрасту. Капитан оказался мрачным и неразговорчивым дядькой пожилого возраста. Моим непосредственным начальником был назначен старший стюард и по совместительству корабельный кок — Ганс Рудольфович. Удивительно въедливый и противный, педантичный до мозга костей немец. Уже в самые первые сутки полета он задолбал меня вконец своими многочисленными придирками. То нож я положила не туда, то картошку чищу неправильно, то к пассажирам выхожу задом наперед, то забыла спросить, какую именно минеральную воду просит пассажир. А зачем спрашивать, если у нас этой воды на борту всего три сорта? Я и сунула все три бутылки в тележку, пускай выбирает. За глаза я стюарда называла не иначе как Адольфом. Уж очень похож. Маленького роста, худощавый и голос противный, истерично-визгливый, как у Гитлера.

— Ох Ленка, Ленка, — сказала я себе, — попала ты как кур в ощип. Назвалась груздем, так, стало быть, полезай в кузов и не ной.

Я и не унывала. Во всем плохом есть хотя бы капля хорошего. Во-первых, я на борту корабля, а корабль в космосе. Так что моя детская мечта наполовину сбылась. А во-вторых, я прекрасно понимала, что в моей жизни еще будут десятки и сотни вот таких Адольфов Рудольфовичей, так стоило ли из-за этого расстраиваться? Зато пилот оказался на борту самым классным чуваком. Молодой красавец, не старше тридцати, высокий, спортивный, с изящной черной бородкой, и усиками, как у Дон Кихота. Мы мгновенно сдружились, непринужденно болтали на самые разные темы, и пару раз мне даже удалось немного посидеть в пилотском кресле, воображая, что это именно я веду корабль. Кроме того, в состав команды входили радиоинженер и бортовой врач. Но мое общение с ними было сведено к минимуму, так как мы почти не пересекались. Даже удивительно, как это получалось на столь маленьком корабле.

Работы оказалось неожиданно много, я и не ожидала, что меня запрягут как лошадь в упряжь и заставят выкладываться по полной программе. Поскольку Ганс был не только стюардом, но и корабельным поваром, то само собой, он частенько припахивал меня «в помощь по кухне». Это у него так называлось. На деле же, он не доверял мне, практически ничего, что было связано с приготовлением пищи. А вот мыть посуду, — это была моя прямая обязанность.

В ухе все это время болтался приемник экстренной связи, по нему стюардессу вызывали к пассажирам, хоть это и космолет, но уровень комфорта не отличался от авиации. Приходилось метаться по салону, откликаясь на зов пассажира, заплутавшего в узких коридорах в поисках туалета, чтобы его, бедолагу, вывести обратно в жилой модуль. Или скачками мчаться в первый класс, чтобы экстренно доставить бутылочку коньяка, загулявшему политику средней руки, непонятно зачем отправившемуся в рейс. А в промежутках, между мытьем посуды и удовлетворением запросов пассажиров, мне приходилось пылесосить коврики, (роботов уборщиков мы, к сожалению, не могли себе позволить), по звонку, тащить поднос с обедом на мостик пилоту или капитану, и многое другое. Всего не перечислишь.

Короче говоря, моталась я по коридорам, как белка в колесе, и к вечеру так уставала, что добравшись до койки, падала и отрубалась почти мгновенно. И, тем не менее, была счастлива.

Но всему хорошему, неизбежно приходит конец. На четвертый день полета я сожгла блендер, а их на борту оказывается только два. Сама не знаю, как у меня это получилось. Ганс разъярился не на шутку, путая русские, английские и немецкие слова, он разразился потоком брани в мой адрес. Ух, сколько гадостей я выслушала о себе. Оказывается я и безрукая, и неумеха, и безалаберная, и самое главное — блондинка! И вообще, за такое варварское отношение к бытовым приборам и своим обязанностям, он лишает меня очередного увольнения.

А это было слишком жестоко. Поясню. По прибытии на Титан, после того как капитан сдаст груз по описи, почти вся команда на четыре дня шла в «увольнение на берег», то есть на территорию станции. Побывать в настоящей колонии, это, пожалуй, была самая важная часть моей миссии. И вот, из четырех дней отпуска, выделенных для «разграбления» города под куполом, я целые сутки должна буду дежурить на корабле, в гордом одиночестве умирать от скуки и тоски. Одним словом, козлина драная, этот старший стюард!

Ну а что поделаешь? Не станешь же спорить со старшим по званию, к тому же, твоим непосредственным начальником. Ничего, успокаивала я себя, и за три дня успею все осмотреть.

Не успела…

Авария произошла как раз в те самые сутки дежурства, когда я была на борту пустого челнока, и маясь от безделья, наблюдала восход Сатурна. Что там произошло на станции, я так и не узнала, о происшествии не было публикаций в открытой печати. В результате какой-то аварии, мощные вентиляторы закачали под купол небольшое количество местной атмосферы. Совсем немного, можно сказать капельку. Состав давно изучен, атмосфера Титана преимущественно состоит из азота, как и воздух на Земле, кстати. Ничего страшного не должно было произойти. Но реакция организмов жителей города под куполом, оказалась просто ужасной. Около ста человек потеряли сознание и оказались в глубокой коме. А самое страшное, что ядовитой атмосферы глотнули все, включая экипаж «Лошади». Только я одна оставалась под надежной защитой внутрикорабельной системы жизнеобеспечения.

Экстренно собрали Совет Колонии, связались с Землей, запросили помощь. Помощь вылетела, но прибыть она могла только через неделю, и еще неделю на обратный путь. А выживут ли больные? Было принято решение о срочной эвакуации всех пострадавших. «Серая лошадь» стала Ковчегом. Вместо руды, в трюм загрузили 97 медицинских капсул. Больше в колонии не было. Пострадавших погрузили в искусственный сон, а тех, кому не хватило места в капсулах, стали размещать в салоне. С нами в полет должны были отправиться несколько медсестер и два врача из колонии, чтобы ухаживать за больными.

Но пока проводились работы по доставке и погрузке пострадавших, потеряли сознание еще человек тридцать или сорок. Капитан приказал демонтировать мебель в салоне первого класса и людей стали складывать прямо на пол. В салоне второго класса, к тому времени, уже совсем не было свободного места. Все личные каюты отдали под размещение больных. К моменту старта, число пострадавших снова возросло, носилки стали размещать прямо в коридоре. «Лошадь» превратилась в полевой госпиталь. Я уже не могла сосчитать число больных, мы превысили все возможные лимиты на количество пассажиров на борту. Когда проектировали глайдер, никто даже не предполагал, что его придется использовать для эвакуации целой колонии.

Но взять на борт всех мы были просто не в состоянии, в колонии проживало без малого четыре сотни человек. Из них уже более половины находились в коме. У нас не было на корабле столько свободного места. И так запихали в корабль больше половины колонии.

Меня наружу не выпустили ни разу. Хотя атмосферу под куполом давно обезвредили, капитан не разрешил рисковать жизнью практикантки. С недюжинным перегрузом мы стартовали.

У меня, как у стюардессы, работы прибавилось втрое. Кроме основной, которую мне никто не отменял, я еще должна была помогать медикам. Врачи и медсестры просто зашивались, бегая от одного больного к другому, ставили капельницы, внутривенно вводили препараты. Результатов не было никаких, к тому же, наш запас лекарств на борту очень быстро таял. Мы не могли помочь всем. Да что там говорить, если честно, мы вообще никому не могли помочь. Мы просто не знали как именно это сделать. Без серьезной клинической лаборатории, без анализов и диагноза, мы могли оказывать только первую помощь, чем и занимались.

Но самое страшное оказалось впереди…

Именно с врачей и медсестер началось… Те, кто работал на износ, стали вырубаться первыми. Падали, теряли сознание и уходили в кому. У нас очень быстро прибавлялось пациентов, и уменьшалось количество обслуживающего персонала.

К исходу вторых суток полета, капитан созвал экстренный совет. К моему удивлению, меня тоже позвали. Я в замешательстве переступила порог рубки и увидела тело на полу. Радиоинженер был в коме. Я пришла в неописуемый ужас. Если эпидемия продолжится, то кто будет управлять кораблем?

— Хотим мы того или нет, — спокойным и уверенным тоном сказал капитан, — но пришло время признать, что в течение суток на борту корабля, в сознании, останется только один человек, — наша стюардесса. Все, кто хотя бы один раз вдохнул атмосферу Титана, поражены неизвестным заболеванием. Поэтому, будем исходить из самого страшного сценария.

— Михаил, — он кивнул пилоту, — проверь навигацию, настрой автопилот. «Лошадь» сможет дотянуть до Земли и без экипажа, в полуавтоматическом режиме. Здесь я спокоен. Объясни девочке, что ей можно трогать, а чего нельзя. Видимо, ей придется провести оставшиеся пять дней полета в одиночестве. У нас просто нет выбора, кроме как доверить свои жизни практикантке.

Возражать никто не стал.

Слова оказались пророческими. К исходу дня, нас осталось только трое.

Корабельный доктор, весь покрытый испариной объяснял.

— Понимаешь, Лен, больные в коме не могут обходиться без пищи и воды. Нам повезло еще, что половина в индивидуальных капсулах. Система жизнеобеспечения сама позаботится обо всем. Но тех, кто в салоне нужно кормить. Первые два дня мы поддерживали их внутривенными и подкожными вливаниями. Но лекарств у нас практически не осталось. Систем для капельницы тоже нет, я использовал весь запас. Кому смог, поставил катетеры для слива мочи. Катетеров на всех не хватило. Но это ладно, пять дней продержаться, мочи и кала в коме выделяется очень мало. А вот без пищи и воды, мы и половину не довезем, понимаешь? Глотательный рефлекс отсутствует, их даже с ложечки нельзя покормить, только с помощью зонда.

И вот представьте себе картину, больному через нос вводят зонд для энтерального питания, через который шприцем подают тщательно размельченную в блендере пищу и воду. И я должна это делать сама. Без помощников, без опыта, без предварительной тренировки, сразу на живых людях. Бррр.

— Хотя бы один раз за двое суток, Лена. Я понимаю, что здесь, — он повел рукой вдоль носилок с лежащими на них пациентами, — слишком много народу. Но я ничего не могу с этим поделать. Их нужно кормить. Хотя бы воду, Лен, хотя бы воду… — это были его последние слова.

Еще через два часа, в сознании оставались только я и пилот Миша. Он был бледен, как смерть, дыхание затруднено, пот катился градом. Расстегнул несколько пуговиц форменного кителя, но видимо это не дало облегчения, из груди вырывались странные хрипы.

— Леночка, — сказал он слабым голосом, — ты мне очень нравишься. Может быть, мы с тобой еще сходим в ресторан, там на Земле. Все что тебе нужно, это время от времени посматривать, не сбился ли компьютер с курса. Вряд ли это вообще может произойти, но ты все равно посматривай на приборы. Когда войдешь в зону действия ближней радиосвязи, сообщи о себе. Спасатели пристыкуются сами и эвакуируют больных. Я знаю, ты справишься. Ты же мечтала стать пилотом? Вот теперь ты пилот. А заодно и судовой врач, и капитан, и кок, и все в одном лице.

Он слабо улыбнулся, длинная фраза отняла все силы. Но он все-таки смог сказать:

— У нас теперь только одна надежда. На тебя!

Сказал, и сполз на пол. Я осталась одна, среди неподвижных тел, которые устилали пол рубки, салона первого класса, бытовых и хозяйственных помещений, коридоров. Сердце кольнула острая льдинка страха.

Я всхлипнула от жалости. Эти люди были еще живы. Они хотели есть и пить. И только от меня зависело, дотянут ли они до прибытия челнока на Землю. Я поплакала немного и отправилась на камбуз варить суп.

Потом я принялась аккуратно вводить зонд первому пациенту. Угадайте, кто это мог быть? Правильно, угадали! Конечно же, Адольф. Над кем же еще ставить эксперименты? Я нарисовала ему черным маркером над верхней губой Гитлеровские усики, стало не страшно, а смешно. Сбила в блендере первую порцию питательной смеси — 350 грамм, и с помощью шприца, аккуратно ввела в желудок. Первый опыт прошел успешно. Больной не пожаловался. Я аккуратно зачесала пробор на левую сторону, уложила Ганса на пол камбуза, и, прихватив инструменты и блендер, отправилась в каюту первого класса.

Аккуратно через нос ввести зонд для энтерального питания. Убедиться, что зонд дошел до желудка. Сбить смесь в блендере. Аккуратно шприцом ввести содержимое в желудок. Аккуратно извлечь зонд. Промыть. Очистить нос пациента от слизи. Уложить. Убедиться, что дыхание ровное. Перейти к следующему, и следующему, и следующему…

Через несколько часов я поняла, что это слишком медленно. Больных очень много, некогда возиться. Нужно было оптимизировать свои движения. Я носилась по коридору, как угорелая. Двадцать минут на пациента, быстрее не получалось. А их ведь в салоне больше сотни! Три человека за час. За восемнадцать часов я смогла накормить меньше половины больных и уснула прямо на полу в рубке. Проспала три часа, да какой там сон, так, прикорнула немного. И снова рванула в камбуз. Суп закончился. Варить новую порцию было слишком долго, время уходит. Я сбила в морс практически все фрукты, которые были на корабле. Оставалась твердая пища, но врач категорически запретил ее использовать. Я повторно начала ревизию продуктов. Что это? Картофель. Значит, варим и делаем пюре, добавляем немного воды, делим на порции.

К исходу вторых сток, я превратилась в зомби. Я уже не могла бегать по коридорам, еле тащилась, не поднимая головы, так сильно устала. Мозг отказывался соображать. И тогда я спалила второй блендер… Как?! Скажите, как я могла этого сделать? Я не знаю! Я была в полусне от усталости и, видимо, вырубилась на полу камбуза, с зажатой в руках кнопкой. Сама удивлена, как можно было заснуть, с этой дребезжащей штукой в руках? Блендер вертелся неизвестно сколько времени, потом нагрелся и задымил. От жара в руке я проснулась, но было уже слишком поздно. На борту корабля было всего два блендера, и криворукая практикантка спалила оба! А не измельченную пищу через трубку не продавить.

Я в третий раз перерыла всю кухню, нашла запас куриных кубиков. Пойдет! Сварила. Использовала. Манная каша. Пойдет! А это что? Крупа, мелкая сечка. Устраивает! А это что? Печень трески. Пойдет! Перемешаем, разбавим водой.

Я лихорадочно перебила в уме, что из продуктов можно протолкнуть через резиновую трубку с помощью шприца? Молоко можно! Сок можно! Пиво можно. А что пиво? Разве здоровому взрослому мужику может повредить сто грамм пива? Даже если он в коме, пиво — жидкий хлеб! В конце концов, когда продукты закончатся совсем, буду просто лить понемногу воды. Я всегда была упрямой. Я не собиралась сдаваться!

Поставить зонд. Набрать питательную смесь в шприц. Выдавить в желудок. Извлечь зонд. Очистить нос. Перейти к следующему, и еще к одному, и еще… и так до бесконечности. А потом, начать все сначала. Как там мой Адольф себя чувствует? Ничего, живой, дыхание ровное. Ну что, дружище, проголодался? Ну, сейчас добрая тетя Лена тебя покормит. Она не злопамятная, она добрая и отзывчивая, жаль, что ты козел этого так и не понял…

Я потеряла счет времени. Я сама ничего не ела и не пила несколько дней. Спала урывками по полчаса. Сколько прошло дней? Я не знаю! Я почти забыла, кто я такая, где нахожусь и что делаю. Руки работали сами. В голове была только одна мысль, может быть, я что-то пропустила? Что еще съедобное можно протолкнуть сквозь трубку? Набрать шприц. Выдавить смесь в желудок. Извлечь зонд. Очистить нос…

Когда я поднялась в рубку второй раз, у меня уже не было ничего съедобного, только вода. Машинально я посмотрела на монитор бортового компьютера. Беда не приходит одна. Это чертов компьютер завис! Я завыла от отчаяния и принялась лупить по клавишам со всей силы. Бесполезно! Компьютер сдох.

Какое вы знаете первое средство для реанимации компьютеров, наладонников, планшетов, ноутбуков и прочей бытовой электроники? Правильно! Их нужно просто перезагрузить. Но как перезагрузить бортовой компьютер корабля? Меня этому не учили!

Нет, ну конечно устройство компьютера, в общих чертах, я себе примерно представляю. Знаю о тройной системе дубляжа основных элементов, о сверхнадежных электронных схемах, о многократно дублированной системе питания. Наслышана и о стабильности работы программного обеспечения. Но это в теории. На практике же, компьютер завис. А на борту две с лишним сотни пассажиров в коме и глупая практикантка в придачу.

Что делать? Да просто выключить и включить напряжение питания! И если невозможно добраться до питания компьютера, то отключить напряжение на всем корабле.

Сети электропитания корабля всегда снабжаются предохранителями, а где предохранитель, там и рубильник имеется. Через полчаса поисков я нашла распределительную коробку, и нисколько не задумываясь о последствиях, не обращая внимания на предупреждающие надписи и намалеванные черепа с костями, пощелкала всеми тумблерами. Свет погас, включилось аварийное освещение рубки. Чертов компьютер продолжал светиться хаотичными квадратиками на экране. У меня ничего не получилось.

Аварийные лампочки светили тускло, и в полумраке я увидела несколько красных огоньков на другой стене. Пришлось вскрывать панель с помощью отвертки. Под панелью находилась точно такая же распределительная коробка, с пояснением, что это дублирующая система. Там тоже были знакомые пакетные выключатели, но их было всего четыре.

— А вот и аварийное питание, — сказала я вслух и выключила их.

Выключилась вентиляция, подававшая воздух в рубку. Обзорный экран погас. Погасли аварийные лампочки. И вот тогда стало действительно темно. Абсолютно темно! И совершенно тихо.

— Ленка, что ты наделала? Ты же всех угробила!

Я вздрогнула, услышав собственный голос, слабый и безжизненный, и лихорадочно принялась щелкать рубильниками обратно. Загудели вентиляторы. Зажегся свет. Вспыхнул обзорный экран. Запищал перезагружающийся бортовой компьютер. А динамик экстренной связи зашипел, захрипел и забормотал позывные человеческим голосом. Я спасена!

Однако, пришлось повозиться. С навигацией я справилась быстро, определила координаты. Поправила немного курс. Лететь оставалось еще чуть больше суток. Разобралась и со связью, вызвала орбитального диспетчера, доложила, кто я такая, и объяснила ситуацию на борту корабля. Дежурный диспетчер выпал в осадок, он не был осведомлен о катастрофе на Титане, но быстро сориентировался в ситуации, и отправил спасателей на перехват «Старой лошади». От волнения, я неправильно дала информацию о названии корабля.

Потом была стыковка и эвакуация больных. Никогда не забуду, как в корабль, осторожно ступая, вошли космодесантники. И то, какими глазами они смотрели на меня. Но мне было все равно. Я так сильно устала и хотела только одного — спать.

— Вот, — доложила я хрипло, — глайдер доставлен, все пассажиры на борту живы, хотя и не совсем здоровы. Временно исполняющая обязанности пилота, Елена Соколова.

И тогда командир десантников вдруг выпрямился по стойке смирно, и отдал мне честь…

Из эвакуированных нами колонистов умерло четырнадцать человек. Жертв могло быть гораздо больше, задержись наш корабль еще на пару суток. А в колонии на Титане умерло шестьдесят. Спасатели не успели… По всей Солнечной системе на три дня был объявлен траур.

Умер Адольф. Тьфу, черт… конечно же, Ганс Рудольфович. Я плакала, узнав об этом. Рыдала как дура, в подушку… хоть он и был козлом, но все равно жалко.

Остальные члены экипажа благополучно пошли на поправку, но на полгода всех отстранили от полетов. Последствия перенесенного отравления атмосферой Титана, требовали длительной реабилитации.

С Михаилом мы, конечно, сходили в ресторан, и в театр, и в кино, а позже на рок концерт. В клуб ходим регулярно, оказалось, что он неплохо танцует. И вообще, мы встречаемся уже долго и планируем, со временем, пожениться. Только мне нужно закончить практику, получить диплом и лицензию.

Капитан, после того, как вышел из комы, обнял меня и прослезился.

— Ты молодец, Лена, — он впервые назвал меня по имени, — ты спасла нас всех.

— Я знаю, — ответила я, и спросила — вы подпишите мне справку об успешном прохождении практики?

Капитан ничего не ответил и заплакал. Пожилой, убеленный сединами и покрытый глубокими морщинами мужчина, плакал, словно маленький ребенок, уткнувшись лицом мне в плечо. Я погладила его по голове и вышла из палаты.

Капитан выздоровел, но ушел в отставку. А «Серая Лошадь» обзавелась новым капитаном, я с ним пока еще не знакома.

А потом мне вручили орден Мужества. «За спасение экипажа и пассажиров».

И представляете, я на вручении, опозорилась, как дура, спросив:

— А можно, вместо ордена, меня перевести на пилотское отделение Академии?

Весь зал смеялся до слез. А потом меня долго обнимали, целовали, поздравляли, и даже взяли интервью. Журналисты задавали такие глупые вопросы:

— Скажите, вам было страшно одной?

— Мне было некогда. Мне нужно было кормить пассажиров и самой управлять кораблем.

— Скажите, а чего вам больше всего хочется?

— Мне хочется закончить Звездную Академию и стать пилотом.

Но вот все закончилось, и я опять вернулась к учебе. В качестве исключения, для поощрения, меня все-таки перевели на пилотское отделение. Это конечно спутало все планы преподавателей. Поэтому на меня вывалили усиленный учебный план пилотов, чтобы форсировано догнать курс.

Уфф… я вам скажу, все, что учила до сих пор, были просто цветочки, а теперь я познала и ягодки. Но ничего, справилась и с этим. Вы же помните, я всю жизнь мечтала быть пилотом. Неужели меня что-нибудь могло испугать, ведь моя мечта начала потихоньку сбываться…

И вот спустя полгода, я опять стою перед шлюзом своей «лошадки» с серебристым чемоданчиком в руках. Я приехала на практику пилотирования. Михаил будет моим наставником. Мы летим на Европу. В чемодане лежит новенький, только что купленный в супермаркете блендер. Так, на всякий случай, пусть будет…

На заснеженную платформу 94 км сошли двое. Старик, одетый в потертый тулуп с овчинным воротником, в изрядно потрепанной шапке и столь же изношенных валенках. Он слегка прихрамывал, опираясь на диковинную трость с черным эбонитовым набалдашником изображающего стилизованную голову волка. Вторым был молодой юноша в яркой спортивной куртке с надписью Nike, модной вязаной шапочке и кроссовках. Поверх шапочки болтались наушники марки Sony.

С инфернальным звуком иерихонской трубы загрохотала, удаляясь, последняя на сегодня московская электричка. Следующая будет только утром, если точнее 4:35. В так называемый суеверными людьми — Час Волка, когда ночь потихоньку сдает свои позиции, хотя для рассвета еще слишком рано.

Внезапно налетел порыв обжигающего морозного воздуха. На небе ярким прожектором сияла полная луна. Оба края, хорошо освещенной ртутными лампами, но почти не чищенной от снега платформы, были абсолютно пусты. Молодой человек, который еще совсем недавно казался веселым, энергичным и словоохотливым, вдруг притих и насупился. Он повел головой из стороны в сторону, поежился от пронизывающего ветра. Машинально вытащив айфон, посмотрел на яркие белые цифры на темном фоне: 23:55.

— Пошли, — коротко бросил старик, и, опираясь на трость, уверенно зашагал по едва различимой тропе. Паренек пристроился следом. Ходили тут, по всей видимости, нечасто, что и не удивительно, до Москвы уже приличное расстояние, а крупных подмосковных городов поблизости нет. Под ногами скрипел снег, где-то далеко отчетливо лаяли собаки, и был слышен женский смех под удаляющийся перестук колес электрички.

Внезапно юноша осознал, что вокруг как-то уж слишком удивительно тихо. Такой тишины в городе не бывает, странное напряжение разлито в пространстве. Словно сам воздух звенит, как высоковольтные провода под электрическим током. Скрип снега под ногами, треск веток, шуршание ветра, и другие непонятные и загадочные звуки леса, остро резали слух и казались чужеродными и неприлично громкими на фоне этой сверхъестественной тишины зимней ночи.

Дорожка уверенно вела в ближайшую деревню, но старик сошел с тропы и начал углубляться в лес. Стало заметно темнее, и юноша почувствовал, как под куртку забирается противными липкими щупальцами, древний как мир, страх темноты. Он попробовал светить себе под ноги фонариком телефона, но очень быстро понял, что толку от этого немного. Пятно света очерчивало яркий круг под ногами, отчего темнота вокруг становилась совершенно непроглядной, а ветви деревьев так и норовили обжигающее хлестнуть по лицу. При попытке направить луч фонаря чуть дальше вперед, пятно света просто растворялось в темноте, выхватывая из мрака отдельные фрагменты заснеженных ветвей и сугробов, но практически не освещало путь.

К тому же, на морозе аккумулятор айфона очень быстро разряжался, полоска заряда таяла прямо на глазах, и они рисковали до утра остаться без связи с внешним миром. Парнишка поежился, глубоко вздохнул, как перед прыжком в ледяную воду и выключил фонарик. Темнота накрыла его с головой, но, как это ни странно, ничего особенного не произошло. Через некоторое время глаза постепенно привыкли к темноте, и он с удивлением обнаружил, что различает не только стволы деревьев, но даже их верхушки на фоне ночного неба.

Страх постепенно улетучился, и он огляделся. Ночной лес был изумительно красив. Гигантские ели, почти полностью заметенные снегом, казались сказочными великанами, застывшими в различных непривычных и угрожающих позах. Они старательно делали вид, что не живые, но парнишка видел, что это не так. То край ветви шелохнется, то скатится с верхушки комок снега. Движение было слегка уловимо, почти незаметно, но оно все-таки было.

Затаились в ночи, — думал он с озорством, — выжидают удобного момента, чтобы схватить нас со стариком и оттащить к своей госпоже Снежной королеве. Этим обманщикам верить нельзя, нужно все время быть начеку.

Иногда ему казалось, что некоторые деревья повторяются, как это бывает в компьютерных играх. Он глупо хихикнул. Создатель явно сэкономил на полигонах ночного леса, все равно там редко кто бывает, зачем зря растрачивать ресурсы процессора реальности.

Юноша снова поежился, мороз крепчал, и куртка почти не согревала. Да еще и перчатки забыл в электричке, приходилось руки все время держать в карманах. Кроссовки, те вообще не были предназначены для прогулок по сугробам, и снег набился внутрь. Парень чувствовал, что замерзает все сильнее и сильнее. Старик пыхтел впереди, и ему переход давался с немалым трудом, он кряхтел, осторожно перешагивая через упавшие деревья, иногда бормотал что-то совсем невнятно, проваливаясь почти по пояс в очередной сугроб. Но упрямо продолжал идти все дальше и дальше в чащу.

Молодой человек посмотрел вверх, зрелище было еще более завораживающее. Бесконечной длины стволы уходили прямо в небо, откуда начал сыпаться мелкий и противный снег. Деревья раскачивались от ветра с пронзительным скрипом, словно мачты пиратских кораблей. Пахло морозом, еловыми шишками и смолой. Деревня давным-давно осталась позади, и от осознания этого факта вдруг стало тоскливо на душе и неприятно засосало под ложечкой. Кроме их двоих, на многие километры вокруг не было ни единой живой души.

— Долго еще? — спросил парнишка. Сказал просто так, даже не надеясь на ответ, чтобы разорвать эту упругую, ватную и почти осязаемую тишину. Голос прозвучал непривычно глухо и казался напуганным. А может быть, так и было на самом деле, последние остатки храбрости покинули его. Сколько они уже прошагали по лесу? Пять километров? Десять? Сто? Умом он понимал, что в лесу им придется пробыть до самого утра, но сердце отказывалось принимать этот факт и торопило как можно быстрее закончить дела и бежать, бежать прочь из леса, не разбирая дороги, поближе к жилью, и живым людям, и живительному теплу.

Внезапно старик остановился. Придирчиво оглядел полянку и задумчиво спросил у самого себя:

— Вроде бы здесь, — немного постоял, внимательно разглядывая, — да, точно здесь!

И обернувшись к притихшему парнишке, строго спросил:

— Ты уверен в своем решении?

Паренек кивнул.

— Да или нет?

— Да.

— Ты осознаешь, чем именно тебе придется заплатить?

— Да.

— И ты на это согласен? По доброй воле и без всякого принуждения?

— Да. — сказал паренек и его звенящий и немного растерянный голосок поднялся к самым верхушкам елей и отразился внезапным эхом:

— …по доброй воле и без всякого принуждения… без всякого принуждения… без принуждения…

— Хорошо! — подытожил старик, — собирай лапник и разводи костер, готовь все что нужно для ритуала, а я пока отдохну, умаялся совсем, вот здесь посижу, на пенечке.

Юноша засуетился, ломая засохшие ветки и утаптывая снег в середине поляны. Однако, он все равно оставался начеку, стараясь особенно не удаляться от заветной поляны. Заблудиться ночью в зимнем лесу пара пустяков. А выглядеть глупо, бегая по лесу с криками «ау — ау, помогите», ему не хотелось. Выглянет из кустов медведь и спросит, — чего, мол, орешь? Хочешь, чтобы кто-то услышал? Ну, вот я услышал, и чего?

Спустя пару часов, посреди поляны трещал яркий костер, освещая пространство вокруг нестерпимо ярким после ночной прогулки светом. Деревья отбрасывали длинные кривляющиеся тени. Стало еще страшнее, чем недавняя прогулка через ночной лес. Теперь казалось, что вся нечисть зимней ночи внезапно обнаружила их со стариком и собралась вокруг костра, затаилась, неслышно хихикая и причмокивая в темноте. Сейчас костер догорит и вот тогда…

Парнишка, стараясь не обращать внимания на шорохи и вздохи леса, чертил, кабалистические знаки на снегу и вполголоса бормотал нужные слова. Приготовления почти закончены. Обряд он учил наизусть больше месяца и мог повторить без запинки с любого места, даже если его разбудить посредине ночи.

Наконец, все было закончено, и они со стариком встали в середину круга, спина к спине. Голос старика гортанно выкрикивал непонятные фразы, и юноша вторил ему визгливым дискантом. Костер пылал нестерпимым жаром, высекая снопы ярких искр, и отправлял их в полет к верхушкам елей. Ветер свистел в ушах, вьюга разыгралась не на шутку.

И вдруг разом все закончилось….

Костер просто горел, постепенно выдыхаясь. Вокруг все так же скрипели деревья, завывал ветер и размеренно падал снег, подхватываемый порывами ветра. Но что-то неуловимо изменилось вокруг. Навсегда. Что-то страшное произошло, то чего уже нельзя изменить.

Парень все еще стоял посередине поляны, задрав руки к ночному небу.

— Эх, хорошо! — вдруг сказал он, опустил руки, и весело, заразительно засмеялся.

Старик опять скособочился на своем пенечке, обхватив себя руками, и тихо стонал.

— Ну, ты как, дед? — вдруг спросил юноша.

— Голова болит, нога ноет, и дышать совсем нечем — пожаловался старик, тиская грудь.

— Да, я знаю, — задумчиво сказал парнишка, — это старость… и сердечко шалит. Переход был сложным, все-таки года берут свое.

Старик неопределенно промычал.

— Ну что, милок, — сказал парень, — на этом наши пути расходятся навсегда. Ты обрел то, о чем страстно желал, но и заплатил немалую цену. Большенький ужо, должон понимать, что за такое знание иные богачи удавятся, чтобы через то жизть вечную поиметь. Да что я объясняю, сам все увидишь. Проживешь годков шестьсот, поймешь, чего этот ритуал стоит. Дам тебе три совета напоследок, все ж я получил немного больше, за мной и должок.

Парнишка помолчал секунду и продолжил:

— Тело свое, люби, каким бы оно не было, старым, больным или увечным. Люби и заботься о нем. Иначе отвергнет оно тебя, и быть тебе неприкаянной душой, веки вечные, носится между небом и землей, не в силах попасть ни в загробный мир, ни в мир живых.

Старик молчал, затаившись, внимательно слушал. Юноша продолжил монолог:

— Никогда не пытайся взять то, что тебе не принадлежит. Чтобы обряд достойно завершить, одного лишь желания недостаточно, нужна воля, вера и осознание обоих участников. А коли одного из элементов не будет, летать тебе над холмами, веки вечные. Ну да я это уже говорил.

— И последнее, — сказал подросток, после небольшой паузы, — не меняй тело слишком часто, с каждым обменом ты получаешь новые знания и жизненный опыт. Но получая чужое, ты постепенно теряешь свое. Происходит симбиоз. Ты частично становишься тем, в чье тело переселился, и перестаешь быть самим собой. И чем больше обменов телами ты совершишь, тем сильнее будет трансмутация. Никто точно не знает, сколько жизней помещается в голове человека. И не помутится ли твой разум после очередного перехода?

Связь души с телом становится непрочной, истончаясь при каждом переходе. Никому неизвестно, сколько раз можно переходить из тела в тело. А время летит быстро. Любое тело стареет, и остановить этот процесс невозможно. С годами нас, владеющих древним знанием, становится все больше и больше. Чем больше людей будет знать о ритуале, тем больше желающих быть вечно пышущим здоровьем во цвете лет. И может наступить момент, когда на всех желающих попросту не хватит молодых и здоровых тел. И тогда сойдутся в великой битве миллионы бессмертных старцев, ради одного юного тела.

Старик молчал.

— Дорогу до станции по следам найдешь, — сказал паренек, — поторопись, пока не замело. Деньги, документы, мою избушку и остальное, как договаривались. Здоровье береги. Ну, удачи!

Он повернулся и пошел в лес. Заблудиться он не боялся, потому что очень много лет помнил дорогу наизусть. Впереди была длинная и удивительно интересная жизнь. Он нащупал в кармане телефон. Хмыкнул, надо бы разобраться с этой игрушкой. Вещь полезная. Да и среди сверстников выделяться не следует. Нужно быстрее адаптироваться к новому окружению, новому ритму жизни и молодежному сленгу. Тем более, что все знания в голове и так есть, их нужно только немного упорядочить. Так сказать, переложить на другую полку.

На краю поляны он оглянулся. Костер догорал. Старик по-прежнему сидел на пеньке и плакал, раскачиваясь взад-вперед. Он что-то невнятно бормотал, но слова на таком расстоянии разобрать было невозможно.

Не дойдет до станции, — с грустью подумал парнишка, — слишком старый, слишком устал и вымотался, совершая обряд. Эх, наверное, замерзнет до утра. Но я дал ему шанс, остальное зависит только от него самого.

Он повернулся, и весело насвистывая, бодро зашагал к станции, на ходу доставая айфон….

Дамы и господа, товарищи, я очень рад приветствовать всех вас в этом зале. Народу сегодня конечно не много, да и тема у нас сугубо специфическая, так что, можно смело сказать, что обсудим в тесном кругу единомышленников. И так господа, все заняли свои места? Можно начинать лекцию? Замечательно, ну что же, приступим.

Телефон зазвонил как всегда не вовремя. Пришлось поставить фильм на паузу и ответить на звонок.

— Алло.

— Привет Петрович, не отвлекаю? Чем занимаешься?

— И тебе не хворать, — хмыкнул я, — кино смотрел. Что стряслось, Серега?

— Да вот звоню предупредить, завтра тебя на другой объект перебрасывают.

— О-ба-на, за рыбу деньги! А котлован как же?

— Там опять старая песенка на новый лад, застройщик внезапно подался в теплые страны. Счета арестованы, стройка заморожена, заведено уголовное дело. Пока ищут, пока суд, пока нового утвердят. Месяца на три растянется, если не больше.

— Ясно, — проворчал я, — адрес скинь.

— Кинотеатр «Космодром», около метро «Веселово», знаешь?

— Само собой.

— Вот его и нужно снести. Демонтировать до основания.

— Жалко, я туда несколько раз с дочкой ходил, когда она маленькая была.

— Нас с тобой не спрашивают, когда план застройки утверждают. Будут новый торговый центр строить, в нем будет кинотеатр на несколько залов.

— Ладно, — буркнул я немного грубо, — нужно сломать, сломаем. Ломать, не строить, душа не болит и глаз не дергается.

— Завтра жди, к тебе прямо с утра тягач и группа сопровождения подъедет. Все-таки твой тарантас на улицах Москвы, это очень серьезная помеха движению. Тут без мигалок никак.

— Катерпиллер — хорошая машина, — похвалил я.

— Каждый кулик, свое болото…

— Не завидуй!

— Не буду, — ухмыльнулся Серега, — Петрович, есть у меня к тебе один вопрос… но не знаю как начать…

— Ну как есть, так и говори. Стесняешься что ли? Чай не баба.

— Да, как тебе сказать, ты не подумай чего. Я в вашей фирме человек новый, мне такое немного в диковинку. У ребят спросил, а они ржут. Говорят Петрович, мужик нормальный, с пониманием, если чего надумал, так прямо в лоб и говори.

— Ну, так и говори, чего тянешь кота за… хвост.

— Вчера мне переслали бланк стандартного контракта, а там пункт этот… хм… ну ты понимаешь, о чем я.

— Сергей, давай ближе к сути, про пункт я понял. Хочешь — подписывай, не хочешь — никто не заставляет. Хозяин барин.

— Да это мне понятно, — опять замялся прораб, — только если подписывать, надо же в общих чертах понимать что меня ждет. И насколько оно того… стоит… Одним словом, — решился он наконец задать вопрос, — расскажи как это?

— Что тебе рассказать? — удивился я.

— Расскажи, как ты живешь, что чувствуешь? Как поменялась твоя жизнь?

— Да как живу… — растерялся теперь я, — как раньше жил, так и сейчас живу. Практически ничего не поменялось. Раньше все выходные в гараже пропадал, на новую машину денег не хватало, со своей старушкой вечно возился, ремонтировал, красил. А теперь совсем в гараж жить перебрался. Квартиру пока сдаю, через инет риэлтеров нашел, но думаю на дочку переписать. Внук подрастает. Жилплощадь лишней не бывает. Продадут или разменяют. Тут уж пущай сами решают. Я не советчик. А я что, моя жизнь — мой экскаватор. Я же, почитай, как путягу закончил, так сразу на бульдозер сел. Всю жизнь на строительной технике, не одну собаку съел и не две. Жизнь быстро пролетела, вышел на пенсию, но продолжал работать. Потом это… у меня выбора особого и не было. Сначала конечно сложно было, привыкать пришлось, а потом адаптировался и даже понравилось. Через два года полностью кредит погашу за катерпиллер, тогда можно будет подумать о будущем. А пока, еле-еле концы с концами свожу.

— А в свободное время как же?

— Да все так же! Книги читаю, киношки смотрю, телик. Раньше выпивал по выходным, а сейчас не поверишь, даже мыслей таких не возникает. Если задуматься, ничего не потерял, ничуть не жалею. Дочка звонит иногда по вотцапу, фотки присылает. Внук уже в пятом классе. Летом хотят на море поехать. Не решили еще, в Сочи или в Анапу. Я деньжата коплю, хочу им путевку купить в Турцию, очень рады будут. Так что, Серега, в моей жизни почти ничего не поменялось.

— Значит, советуешь подписать?

— Сережа, ты сам смотри, я тут не советчик.

— Понятно. Спасибо! Кстати, Петрович, за «Космодром» аванс должны были перевести…

— Денежка это хорошо, сейчас баланс проверю. А то горючку покупать надо, масло в гидравлику, за инет и ЖКХ время подошло оплачивать. Да, вижу, есть деньги на счету.

— Ну, тогда пока, Петрович. Завтра на работе увидимся.

— Бывай, здоров, коллега, не кашляй.

Гудки отбоя. Можно спокойно смотреть фильм дальше. Я машинально глянул зеркалом заднего вида в салоне катерпиллера на совершенно пустые сидения и работающий телевизор…

— Как-то слишком просто, — сказал я.

Он хмыкнул, выпил коньяк и поставил бокал на стол.

— Сам понимаю, да и идея не нова. Что-то такое, — он загадочно повертел пальцами в воздухе, затянулся и продолжил — уже было, даже не могу сказать точно, то ли в литературе, то ли в кино. Ни что не ново под Луной. Кто же это сказал? Хм…. Впрочем, не важно. Идея не нова, но немного, хм… так сказать…

Он снова запнулся и крикнул официанту:

— Дружище, повтори нам с приятелем еще по одной и все.

Я тоже закурил, пуская дым кольцами под потолок.

— Ну вот, — продолжил он, — когда сама проблема была сформулирована, как бы дико она не звучала, ее было необходимо проверить. А как? Вот скажите как?

Я пожал плечами:

— Не имею ни малейшего понятия.

— Вот, — сказал он, — а причина в том, что ни вы, никто иной в этом мире просто не понимает причин, а все наблюдаемое и фиксируемое, всего лишь — следствие. А чтобы, так сказать, узреть в корень проблему, надо разобраться в первопричинах. Квантовые свойства любой системы меняются при взаимодействии с другой системой.

Я кивнул.

— Копенгагенская интерпретация Гейзенберга безбожно устарела. Боги не играют в кости. Это мы в них играем. И всегда играли. Мы и есть творцы, потому что мы — н а б л ю д а т е л и. — он выпил очередную порцию коньяка, не знаю даже какую, седьмую или восьмую за вечер, закусил лимончиком с тарелочки и продолжил:

— Суть состоит в том, что эффекты квантовой механики проявляются не только на микро, но и на макроуровне. Но квантовая неопределенность объясняется просто неспособностью наблюдателя отделить себя от системы. И тут любая из интерпретаций, что многомировая, что космологическая, начинают откровенно врать. Волновая функция эволюционирует, но изменения не могут происходить стохастическим образом, иначе пффф… коллапс. А никакого коллапса не наблюдается. Все размышления по поводу большого взрыва, из которого возникла наша вселенная — это поиск нелокального квантового источника, где нет пространства и времени. А зачем искать источник в потустороннем мире, если он внутри каждого из нас?

А между тем, уровень сложности системы растет. Чем больше наблюдателей становится, тем сложнее становится система. Шутка ли, без малого семь миллиардов наблюдателей! Барон Мюнхгаузен спускается с Луны, отрывая по кускам веревку сверху и привязывая ее снизу. Невозможно отделить наблюдателя от системы, так как априори наблюдатель и есть часть системы. И я бы даже сказал самая важная, а возможно и единственная ее часть.

И ведь все просто, каждый наблюдатель в процессе наблюдения воздействует на систему, тем самым внося в нее изменения. Откат назад невозможен, вот она и эволюционирует, все время непрерывно усложняясь. Семь миллиардов богов непрерывно творят вселенную и творят новых богов. И система зависит уже не от одного творца, а от всех сразу. И если один из творцов, ну не знаю там, по глупости, по злому умыслу, или по недосмотру сотворит что-то неправильное, нелогичное или не вписывающееся в общую концепцию мироздания, то остальные боги его поправят. Придумают новую константу, подтянут темную материю, посчитают заново погрешности, найдут ошибку, в конце концов. И вот тебе, еще вчера Земля была плоской и стояла на четырех слонах, а сегодня с утра она уже кругленькая и главное — вертится. Вертится без остановки! И вот уже звезды, такие же раскаленные шары в бездонном космосе, а еще какие-то непонятные черные дыры, межзвездный газ и фотоны, летящие со скоростью света к тепловой смерти вселенной… и не надо искать Бога-творца, любой бомжара с вокзала и тот творец. Все творцы. Все семь миллиардов — творцы! Экзистенциальная интерпретация квантовой механики, сформулированная Войцехом Зуреко, основанная на теории декогеренции, лучше всех объясняет мироустройство квантовой реальности.

— Понятно, — пробормотал я, — муравьишки ползут друг по другу, археологи творят прошлое, писатели фантасты — будущее, а астрономы остальную наблюдаемую вселенную.

— Вот-вот, — согласился он, — поэтому копать почву и изучать кости мамонтов нет смысла, так же как и гадать, были ли американцы на Луне и как именно строили пирамиды. Чем больше мы гадаем, думаем, изобретаем, — тем быстрее всего получаем непротиворечивый результат, устраивающий всех. Ну, или почти всех. Пара сомневающихся, просто не в счет. Вот если все, понимаете, все, и сразу, безоговорочно поверят в какую-то совершенно безумную идею. Просто поверят, без доказательств, без объяснений и без сомнений. То оно свершится, вопреки всем законам физики и космологии.

— Иисус, — сказал я, даже не задумываясь.

— Не только, — он отмахнулся, — тот же Дарвин, со своей эволюцией, тот же Менделеев, со своей периодической таблицей, где и половины элементов тогда еще даже не существовало в природе. Да без разницы, хоть тот же полет американцев на Луну. Неважно, какой именно рассматривать факт, главное обратить на него пристальное внимание.

Проверить мы не можем, мы находимся внутри системы. Мы не можем ничего доказать или опровергнуть, потому что находясь внутри, мы воздействуем на систему и тем самым мы получаем желаемый нами результат. Или наоборот, не получаем, главное что это устраивает большинство из остальных миллиардов божков. Но первоначальный факт искажается. Меняется причина, в угоду следствию. Через призму грядущего прошлое подстраивается под наше мировоззрение. Оно меняется в угоду божкам.

— Понятно, — сказал я, — но так же как теория панспермии не объясняет, откуда взялась жизнь, так же и ваша теория не объясняет возникновение первотворца — демиурга.

— Видимо, вы не очень хорошо осведомлены, — он поперхнулся лимоном, закусывая очередной глоток коньяка, и продолжил — теория панспермии гласит, что жизнь существовала изначально, в момент зарождения вселенной. Так же и перворазум-демиург был всегда. Подчеркну, с нашей точки зрения. С точки зрения младенца, до его рождения вселенной еще не существовало. И после смерти старика-наблюдателя, вселенная прекратит существование.

— Как-то вы очень ловко переобулись в воздухе, — сказал я, — от космологии и сразу к индивидуализму, без каких-либо дополнительных телодвижений. Будьте последовательны. Если вселенную создали люди, а людей создал Бог, то откуда взялся Бог?

— Хорошо, — сказал он, — поясню свою мысль, так же как мы не можем доказать или опровергнуть любой факт в мире, точно так же мы не можем быть уверены ни в чем, что выходит за рамки нашего с вами мировосприятия.

— То есть, вы понятия не имеете, откуда взялся Бог, так как сами при этом не присутствовали. И на этом цепочка ваших умозаключений заканчивается.

Он замялся.

— Ну да, как-то так. Не совсем верно, но очень близко. Экзистенциальнно — да.

— Не верю ни во что, чего не могу пощупать рукой. — задумчиво сказал я.

— Именно так! То, до чего я не могу дотянуться, не важно, рукой, взглядом, собственным вниманием, мыслью — то не существует.

— От слова «совсем»? — спросил я.

— Угу. — Промычал он, закусывая очередную порцию горячительного напитка.

— Но наблюдаемое нами событие — непреложная истина, так?

Он на секунду задумался и снова закурил.

— Не уверен на сто процентов, но скорее всего, да.

— Ок, — согласился я, — но тогда выходит что наблюдатель сильно «ограничен в правах». Все что ему остается, это фиксировать наблюдением уже готовую, созданную кем-то до него вселенную и ничего нового он привнести не может.

— В бытовом смысле да, но это немного неверный вывод. Так, например, сейчас выйдя из ресторана, мы с вами вызовем себе по такси и поедем в разные стороны. Каждый из нас будет наблюдать, и фиксировать свою часть реальности. А ресторан вымоют уборщики, выключат свет, замкнут и поставят на сигнализацию. И будет ли после этого существовать вот этот бокал? — он покрутил в руке пустой сосуд и со вздохом поставил его на стол.

— Разве это имеет значение? — спросил я, — завтра повара, и официанты снова придут на работу, они знают, как выглядит этот бокал и вновь материализуют его. Точно таким же, каким он был сегодня. С точностью до атома.

— Но ведь это будет уже другой бокал!

— А какая разница? Вы же сами говорили, что нет ничего кроме наблюдателя, а вся вселенная вокруг, творится именно наблюдателями, а значит — она, вселенная, всего лишь фон. Декорация сцены, на которой идет спектакль, вторична, по отношению к актерам.

— Но этот фон, как вы говорите, декорация, и есть наблюдаемая нами вселенная. Если погибнет человечество, то и вся вселенная исчезнет.

— Далеко не факт, — сказал я, — мысль материальна. Все что мы видим вокруг — материально, или вернее будет сказать, материализовано вами. Но с чего вдруг вы решили, что все оно исчезает после того, как мы отворачиваемся. Последнее не доказано.

— Но это невозможно ни доказать, ни опровергнуть. Ведь дело не в направлении взгляда, в направлении внимания. А собственными мыслями мы не умеем управлять. Мы не можем приказать себе не думать о белой обезьяне, мы не можем приказать себе что-то забыть.

— Вот именно, — сказал я, — и в этом смысл наблюдателя, как части системы, перестраховка, чтобы мир не развалился на атомы и не исчез, если вдруг при отсутствии нашего внимания он перестает существовать.

— Логично, но как-то банально.

— Возможно, мир устроен немного проще, чем вы думаете.

— Не стану оспаривать. Однако вернемся к началу нашего разговора. Если все наблюдатели, — жители Земли, как живущие сейчас, так и жившие ранее, — суть творцы вселенной, то возникает вопрос, а существуют ли наблюдатели вовне системы? Наблюдатели, которые могут наблюдать, извините за тавтологию, но не вмешиваются в события. И найти их… ик…. наша главная задача! Найти и призвать к ответу.

— Ну, во-первых, — сказал я, — вы сами себе противоречите, если внешний наблюдатель обращает внимание на события внутри системы — он тем самым вмешивается в них, квантовые законы не может обойти даже демиург. Вы согласны?

Он кивнул головой и икнул.

— Во-вторых, если все нынешние творцы возникли друг от друга, то откуда взялся самый первый? Вы, кстати, так и не ответили на тот вопрос. Так что второй пункт подтверждает первый — демиург создал первого наблюдателя, пусть это будет Адам, хотя с таким же успехом это могла быть амеба или инфузория туфелька, а далее, пошла эволюция по Дарвину или как-либо еще, совершенно не важно. Демиург вполне мог отойти от дел на время или совсем, мир после этого существовать уже не перестал бы. Мир рос, ширился, вселенная расширялась и усложнялась, по воле фантазии ее жителей. Чем не Рай для свободы творчества и самовыражения?

Он икнул, но снова промолчал.

— Так откуда взялся Бог? Из этого самого, нелокального квантового источника, который вы разыскиваете? Или вы его сами придумали, так сказать, задним числом? У вас в размышлениях логическая брешь, которую не заполнить ничем, кроме экзистенциальных рассуждений. Мысленный онанизм, как я это называю — демагогия. А между тем, многомировая интерпретация достаточно достоверно все объясняет.

Он почесал нос, но снова промолчал.

— И третье, о чем вы забыли упомянуть, — это смерть наблюдателей. Если все вы, люди, есть боги, то почему вы не бессмертны? Ведь фантазия человека безгранична, а возможности ограничены лишь фантазией. Что мешает быть не только всемогущим, но и бессмертным?

— Вот! — он поднял вверх указательный палец, как тот знаменитый китайский мудрец. — В этом вся соль нашего мира. Я так понимаю, что демиург дал нам не только способность материализовывать мысли, но и ограничил наши возможности. Одно из таких ограничений — смерть.

— Чушь! — сказал я, — уж тогда вам лучше вспомнить мифологию, знаменитого Змея Искусителя, Антихриста, Диавола, Мефистофеля или Воланда, какое имя вам больше по душе, то и выбирайте. Все возможные коллизии и не состыковки концепции мироздания проще свалить на него, на постороннего, по вашей терминологии.

— Вот! — он снова поднял вверх указательный палец и рыгнул. — Вы тоже стали понимать, что не все в мироздании идеально. Хотя несколько десятков миллиардов тысячелетиями создают, ну, по крайней мере, пытаются создать идеальный мир.

— Горе-создатели и сами не идеальны. Давно вышли из стадии дикарей с дубинами? Да и договариваться они между собой толком не умеют, чуть кто не согласен, так этой же дубиной по голове оппоненту. Лучший аргумент в споре. Так ведь?

— Не согла…сен! — заплетающимся языком попытался возразить он. — катигари…..тчиски не согласен! Не эволюция сделала нас такими, а Создатель! А мы сами себя припа……дняли до уровня Мыслителей. А демиург… — он снова поднял вверх палец, — создал нас дикарями. С дубинами, да.

— Ну конечно, как всегда, виноват Демиург, виноват Сатана, виноват кто угодно, только не вы сами. А кто такой Сатана? Такой же наблюдатель, как и лично вы. Не больше и не меньше. Может у него просто была буйная фантазия, как и у вас, кстати. Он никакого вреда системе принести не мог, всего лишь фантазер, с мутными идеями, которые люди позже материализовали. Что мешало вам — человечеству, за эти тысячелетия нивелировать все возмущения, случайно привнесенные им? Что мешало выправить проект Господа, в нужную вам сторону. У Адама мозгов не хватило, но в совокупности миллиардов, вы же намного умнее и всемогущее не только Адама, но возможно и самого Демиурга.

— Нам не дает осозна… ик…ние факта нашего всемогущества. Мы не боги, мы только дети богов. Мы еще не доросли.

— Ну, так растите! — сказал я, стукнув кулаком по столу, — вам не нужно искать врагов вовне системы. У вас вообще нет врагов. И ограничений у вас никаких нет. Совсем нет. Никаких! Вы сами себя загнали в угол. Не было Сатаны. И Змея тоже не было. Вы всегда искали чужих среди себя, и находили, хотя их там и в помине не было. Можешь ты понять, что все это время вы были предоставлены сами себе. Это была просто программа — самообучающийся эволюционный алгоритм. Тестовый режим. Больше ничего…

И как, ради всего святого, объясни, как вам могла прийти в голову мысль о том, что вы смертны? Это, какими же ничтожествами нужно быть, чтобы внушить себе, что нужно умирать? Смертные боги, — это нонсенс. Ну ладно Адам, тот хотя бы семьсот лет прожил, может действительно надоело. Но нынешнее поколение едва-едва до шестидесяти дотягивает. Экология вам виновата, а кто придумал двигатель внутреннего сгорания на бензине? Может я? А кто придумал жечь уголь и нефть ради электричества, тоже я? Что мешало вам придумать экологически чистые производства?

Он икнул, поморщился, но промолчал.

— Все, — сказал я, мне пора. В настройках программы ничего менять не буду. Моей ошибки нет. Алгоритм безупречен. А времени еще немного я вам дам. Живите, эволюционируйте, развивайтесь, взрослейте. Я не буду вмешиваться. Когда перестанете быть детьми, сами ко мне придете. Ну, или другие придут. Те, которых создадите вы.

Он промолчал.

— Прощайте. Мы больше не увидимся, если только вы не захотите научиться за остаток вашей никчемной жизни, верить в собственное бессмертие. Чтобы продолжить наш разговор в другое время и в другом месте.

— Ну и что это? — спросил я и повертел непонятную самодельную коробочку в руках.

— Мы не знаем, — хором ответили физики.

— Странно все это, — я осторожно раскрыл прибор и посмотрел внутрь. Внутри, как и следовало ожидать находилась плата, с распаянными вручную микросхемами, конденсаторами, катушками и сопротивлениями, в основном китайского производства, без тени сомнения выпаянными из старых сотовых телефонов, материнских плат компьютеров и прочего бесхозного барахла, большой и неопрятной грудой громоздящихся в углу лаборатории. Это все натащили ребятам сотрудники института, с просьбой починить. Я до поры до времени смотрел на это баловство сквозь пальцы, потому что денег за ремонт никто брать не собирался, а без практики мои физики скоро совсем забудут, что такое паяльник.

Собственно, взгляду зацепиться было не за что. Плата как плата, детали, как детали. На одну сторону коробки из текстолита выходила обычная кнопка — микрик. Внизу, под платой, среди жгута проводов различных расцветок располагалась небольшая пальчиковая батарейка. Одним словом, бытовой прибор совершенно неясного назначения. С одинаковым успехом мог оказаться, радиоприемником, трансмиттером, детектором, микроконтроллером, адаптером, электронным термометром и черт его знает, чем еще.

— Так что это? — еще раз, безо всякой надежды спросил я, — хоть какие-то идеи у вас есть?

— Миха работал над темпоральными флуктуациями — начал Сергей Васильевич, молодой и подающий надежды аспирант. Он был еще очень молод, но аккуратная бородка придавала его лицу необходимую солидность, а взвешенная и неторопливая манера речи, добавляла авторитетности каждой фразе, — вчера задержался после работы, осенила его какая-то гениальная идея. Ну, вот такой он Колобок был, немного импульсивный. Если что-то придумает, не может успокоиться, пока не доведет до конца, и плевать ему день или ночь, и какое время года за окном.

— Почему был?

— Что? — прерванный на полуслове Сергей Васильевич растерянно поднял глаза на начальство, на меня, то есть, — что почему?

— Почему Колобок был? — повторил я, — вы хотите сказать, что его нет в живых?

— Колобок… кхм… Михаил Колобков почти наверняка не выходил из лаборатории. Мы смотрели записи с камер наблюдения. На вахте сидят три охранника. Клянутся и божатся, что никто не входил и не выходил. В самой лаборатории камер наблюдения нет, но можно отследить по нагрузке на сеть, что работал он не менее чем до одиннадцати вечера. А потом просто исчез. Окна целы, двери тоже. Похитили его что ли, в самом деле?

— Вариант отпадает? — я вопросительно осмотрел подчиненных.

— Если только инопланетяне… Ну, у нас тут нет никаких ни военных, ни промышленных секретов. Никаких абсолютно! Только теоретическая физика. У него и тема была — «Темпоральные флуктуации, как следствие гравитационного искривления квантовых струн». Там кроме формул, больше ничего интересного не было. Дня три Колобок носился по коридорам, с безумной идеей замера точного хода времени непосредственно у квазаров и на расстоянии нескольких световых лет от них. Объяснял, что разница доказывает его правоту. Формулы приводил. Методы решения. Доказательства. Но практического применения всему этому никакого нет. Совершенно.

— Хорошо, сказал я — Из лаборатории он не выходил. Но и здесь его тоже нет. Где же он тогда?

— Мы не знаем, — пробормотал Сергей Васильевич, — после его исчезновения на столе остался этот прибор. Что это такое — мы не знаем, но вчера никакого прибора еще не было. И даже никакого упоминания о том, что Миха собрался что-то паять, тоже не было.

— Может это не его? — я с сомнением покачал головой.

— Его. В этом я точно уверен, — Сергей Васильевич показал пальцем, — видите… это его рука. Его пайка, его монтаж. Плата заводская, но схема полностью изменена, так что трудно понять, что это вообще было раньше. Часть деталей тоже без маркировки. Откуда выпаяно? Какие характеристики? Что должно получиться в итоге? Неизвестно.

— Прибор работает?

— Мы не знаем. Не проверяли.

— Нет, ну а хотя бы предположить можете? — спросил я.

Сергей покачал головой.

— Разобраться с прибором пробовали?

— Детали, конечно, унифицированы, но схемы нет. А что там напаяно? Черт его знает! Колобок очень неаккуратный был. Хоть и гениальный. Так что поковыряться, конечно, можно, но это не за пять минут делается.

— Так, подытожим — я прокашлялся, — вчера вечером, Колобок… эээ… Михаил Петрович Колобков, задержался минимум до 23:00 в лаборатории, после чего исчез. Охрана на вахте не зафиксировала выход, камеры тоже. Кто сообщил о пропаже?

— Жена.

— Ясно, значит все, самостоятельное расследование закончено, вызываем копов? Только что мы им скажем? Как объясним пропажу человека из лаборатории?

Я снова покрутил коробку в руках.

— И все-таки, что это такое? — я на секунду замялся, — темпоральные флуктации. Он что машину времени изобретал? Но тогда почему только одна кнопка? Маловато. Судя по фантастическим фильмам, там еще как минимум шкала должна быть с цифрами, какие-то гигантские катушки Тесла и рамка портала. Или луч лазера, разрезающий саму ткань пространства.

Я улыбнулся.

— На МВ не похоже, но тогда что это? Это же обычный бытовой прибор, причем далеко не самый сложный. Микроволновка технологичнее будет.

Сергей что-то невнятно промычал, и снова отрицательно покачал головой. Не знаю мол, и строить догадки не собираюсь.

— Хорошо, допустим, что это какой-то прибор, связанный с перемещением во времени, других идей нет? — Я поднял бровь. Все промолчали, — так, допустим даже, что это машина времени, хоть и с одной кнопкой. Нажал кнопку и переместился. Но почему прибор остался здесь? Он же без него не сможет вернуться?

В лаборатории стояла тишина.

— Нет, на машину времени все равно не похоже, — я тоже покачал головой в задумчивости, а вот больше похоже на прибор останавливающий время.

Тишина в лаборатории стала такая, что было слышно, как жужжат мухи…

— Тогда он выпал из ритма — сказал Сергей Васильевич и сник.

— Совсем не обязательно, — возможно просто сместился. То есть, он по прежнему движется в потоке времени, вслед за нами, с 1–2 секундным опозданием. То есть, он здесь, но его здесь еще нет.

— И что же делать? — Сергей почесал бороду, — в одном Вы правы, без прибора он там застрял намертво, если конечно не соберет новый.

— Если это действительно то, что я думаю, то этот прибор ему не поможет нас догнать. Каждое нажатие на кнопку будет смещать его еще на 1 секунду дальше в прошлое.

— У меня вопрос, — вдруг вмешался Алексей, — самый тихенький наш лаборант, — слышит ли он нас?

— Вряд ли, ответил я — скорее всего, для него мы уже не существуем.

— А он для нас — еще не существует, но, тем не менее, вселенная у нас одна. Значит, он может влиять на вселенную, так же, как и мы. Начиная от того, что может переставить стул и заканчивая банальным письмом на компьютере или маркером на стене.

Я поморщился, представив процесс отмывания перманентного маркера со стены.

— Пока есть только одна идея — нажать кнопку и проверить работоспособность машины при свидетелях.

В лаборатории снова повисла тишина.

— Страшновато, — пробормотал Сергей Васильевич, — а вдруг оно работает… надо сначала теоретически все обосновать, с формулами Колобка разобраться, нельзя же так сразу, взять и нажать.

— Понимаете, — сказал я, — есть несколько основных теорий времени. Среди которых есть и такая, что во времени движется череда параллельных миров, друг за другом, как бусинки на ниточке. И тогда, — я покосился на лаборанта, — пиши хоть буквами в компьютере, хоть маркером на стене, но надпись останется в той вселенной, которая движется за нами. А мы всегда будем обгонять ее и никак не сможем увидеть эту надпись. Такие вот дела.

Что-то мои подчиненные не выдвигали альтернативных идей.

— Да не волнуйтесь вы так, — сказал я — никого не отправляю, пойду сам. Возможно только два варианта. Первый — ничего не произойдет и прибор не работает. Тогда бросаем заниматься не своим делом и вызываем полицию. Пусть ищут, даже если престиж института пострадает. Второй — я исчезну у вас на глазах. Маловероятно, но возможно, если наш Колобок действительно гений. Хм… а прибор как мы уже поняли, останется здесь. Так? Что тогда? Как мне оттуда выбираться?

— Как выбираться придумаем, — уверенно заявил Сергей Васильевич. — Может не сразу, но обязательно придумаем. Сложнее будет оттуда весточку послать, вне времени и пространства. Такого метода не существует даже в принципе.