Большая дорога просыпается до света. Солнце ещё потягивается в заоблачной колыбели, подумывая, не пора ли вставать, а на дороге уже раздаётся тележный скрип, отрывистые крики погонщиков, стук, бряканье и прочий шум, сопровождающий движение массы невоенного люда. На постоялом дворе распахиваются ворота и добрая половина гостей покидает радушный кров, отказываясь даже перекусить на дорожку. И Колох, такой навязчивый с вечера, утром никого не уговаривает задержаться, понимая, что людям нужно спешить. Он лишь кланяется, получая деньги за ночлег, желает гладкого пути и призывает, постояльцев, когда поедут обратной дорогой, остановиться именно у него. Гости обещают и через минуту забывают обещание, занятые более насущными делами.

Большая дорога просыпается до света, но Радим встаёт ещё раньше. Растапливает кухонный очаг, ставит на огонь котёл, вылив в него остатки воды из дубовой бадьи, потом с двумя вёдрами бежит на ручей. Вернуться надо прежде чем прогорят тонкие поленья, иначе придётся растапливать очаг заново, а это перевод колотых дров, да и вода не вскипит к сроку.

А потом… Радим, подай!.. Радим, принеси!.. Радим, сбегай!.. Живей, кому говорят!..

К полудню начинают появляться новые гости, остановившиеся, чтобы дать роздых коням и самим перекусить на скорую руку. Этих кормят кашей и бобовой похлёбкой, что вовсю кипит в котле. Редко кто спросит пива, а о вине и речи нет, народ занятОй, большая дорога не любит пьяных, выпивоха здесь далеко не уйдёт.

Радим оттаскивает на кухню грязные миски и в сотый раз бежит за водой. Посудомойка Дамна тратит удивительно много воды.

К четырём часам пополудни холодная баранина в меню сменяется жарким. Теперь на постоялом дворе обедают люди праздные: богатые путешественники, офицеры, скачущие по своим надобностям, скучающие аристократы, которым королевский лейб-медик прописал вуаяж, авантюристы и пройдохи, чей промысел начинается вечером и под крышей. Отобедав, все эти люди сыто оглядываются, ища развлечений, знакомств и приятного времяпровождения. Ранний вечер — пора чистой публики.

Ближе к ночи опять появляется рабочая беднота: погонщики скота, батраки, возвращающиеся с найма, мастеровые, ищущие заработка, наёмники без места и прочий люд. Здесь же — мелкое ворьё, промышляющее кражами с возов; на постоялом дворе они ничего не крадут, а то ведь иначе на большой дороге хоть не показывайся — Колох на расправу скор и крепко печётся о репутации заведения.

Беднота ужинает на улице под навесом — под крышей вечером дороже — и тут же заваливается спать, большей частью на собственных возах, так что всеми благами постоялого двора пользуются лишь кони и медлительные волы. И это правильно, главное, чтобы скотина была накормлена и сбережена от цыганского глаза, а самому можно и в телеге покемарить, благо, что она у Колоха во дворе и значит, везомое добро будет в целости.

Тут уже Радим носится как угорелый. Всякий покрикивает на него, и всякий в своём праве. А ноги уже подкашиваются, но уставать нельзя никак, потому что именно в эту пору больше всего перепадает мелких монеток, кинутых щедрыми посетителями. Тумаков, впрочем, тоже перепадает изрядно. Так что надо успевать как в отношении колотушек, так и в рассуждении чаевых. Никому нет дела, что Радим отвечает только за огнь в печах, большом очаге и камине, что пылает в чистой зале. Ещё, конечно, за воду, чтобы не переводилась она ни у поварихи, ни у посудомойки. И, опять же, грязную посуду оттаскивать — Радимова забота. Однако, крикнет загулявший чистоплюй: «Эй, пацан, ещё бутылочку мальвазии!» — и беги за вином, потому что обе подавальщицы приглашены за чей-то стол, и то ли трудятся, то ли празднуют — не поймёшь. А Дамна уже вопит с кухонной половины: «Радим, где кипяток?» Хоть разорвись, а успевать надо.

Вечер был в самом разгаре — угаре, как сказал бы Радим, будь у него хоть секунда для посторонних мыслей. И на чистой, и на чёрной половине зала гудели разговоры, щёлкали костяшки домино, а бродячий музыкант, с цитрой в руках отрабатывающий ужин и ночлег, расположился ближе к проходу, чтобы его инструмент был равно слышен всем, пирующим под крышей. Полуденные разговоры о ценах, пошлинах и грабителях сменились вечерними — о стародавних временах, о драконах, привидениях и зачарованных кладах. Радим слышал эти пересуды краем уха, но даже помечтать о несбыточном ему было некогда, ложась в постель Радим мгновенно проваливался в сон, не успев даже припомнить, о чём толковали собравшиеся у очага постояльцы.

— Что касается василиска, — авторитетно рассуждал толстопузый негоциант, — то с ним может справиться любая кухарка. Если подумать, что такое василиск? Кунштик, выродок, петуший бастард. И обходиться с ним нужно как со всяким петухом. Вот только смотреть на него нельзя, а так — выйти, зажмуря глаза, и замереть, будто окаменел, а когда василиск налетит — схватить его и свернуть башку.

— И скольким василискам вы успели свернуть башку, уважаемый? — спросил его визави, представившийся аптекарем из Ристола. Хотя Радим успел заметить, что мешка с лекарствами у аптекаря не было, медицинские советы он давать отказывался, а доминошки перемешивал в две руки, но тремя пальцами, что заставляло подозревать в нём шулера. Купец, судя по всему, тоже это заметил, но за себя был спокоен, поскольку играл в паре с подозрительным незнакомцем, и благодушное настроение не покидало бы его, если бы не беспрестанные колкости и язвительные замечания напарника, портившие удовольствие от игры.

Против шулера и торговца играла ещё более странная пара: наёмник, явно переживающий не лучшие времена, и зажиточный крестьянин каких повсюду пруд пруди: с мозолистыми руками и загорелым морщинистым лицом. К такому никто и приглядываться не станет, однако, Радим успел приметить, что хуторянин явился налегке, а это всегда странно, без дела мужика на большую дорогу арканом не затащишь. Соседи, случается, заходят скоротать вечерок, но этот-то нездешний… хотя, вроде уже бывал здесь пару раз. На заклад биться не стоит, но зря толстопузый радуется, что уселся играть в паре с мошенником, как бы не пришлось в результате раскошеливаться.

— Парень! — слышится зов подвыпившего гостя, — спроси там, где моя рыба?

— Сей миг! — заученно отвечает Радим и со стопой грязных мисок исчезает на кухне. Интересный разговор о василисках остаётся недослышаным.

В поварне Колохова жена — ведьмоватая Рикта мечется от жаровни к печи, поспевая ещё что-то рубить на разделочном столе.

— Рыбу требуют! — на бегу сообщает Радим.

— Жарится! — кричит Рикта, деревянной лопаткой переворачивая шипящих в масле вьюнов. — Что мне, сесть на них, чтобы скорей подрумянились?

— Да откуда столько?.. — причитает Дамна, при виде перемазанной жиром посуды. — Кипятку тащи, ирод!

— Сперва дров! — приказывает хозяйка.

Радим притаскивает с заднего двора охапку наколотых поленьев, потом мчится через зал, чтобы зачерпнуть в гостевом дворе кипятка. Там под навесом дымит ещё один очаг, над которым висит закопчёный котёл, чтобы беднота, ставшая на ночлег, тоже могла хлебнуть кипяточку. А дрова для всех печей и очагов — на Радиме. Сколько их переколото да перетаскано — не сосчитать!

Парочку полешек стоит подкинуть под котёл, чтобы забурлила вода, после того, как дольёшь свежей. Дрова хранятся во дворе, но не около очага, а то скучающие мужички, такие прижимистые, когда речь заходит о своём, даровое топливо мигом спалят, чтобы косточки лишний раз погреть, да и просто — забавы ради.

Во дворе тоже говорят о чудесном, но здесь народ уже не делится на скептиков и сказочников. Посомневаешься, посмеёшься над чужим рассказом, а тут самого беда подстережёт, да ещё диковатее, чем соседа. В Поручинках, сказывают, оборотень задрал корову. Возле стада — волчьи следы, а за росчистью — человечьи, в мягких чувяках, чтобы гвоздей в подмётке не было. Это уже всякий знает, что оборотень гвозди на дух не переносит, потому и вбивают в косяк кованый гвоздь, чтобы незваный гость в дом не впёрся. А корову злыдень таки уволок, хотя ни волку, ни, тем более — человеку, коровьей туши на закорках не снести. Ясно дело, волкулак постарался.

Радим зачёрпывает полведра кипятку и бежит, стараясь, чтобы воздух сносил горячий пар, не жёг пальцы. Быстро бежишь, оно и ничего, а остановишься — не обессудь.

В зале, кажется, назревает драка. Во всяком случае, степенный разговор, сдобренный лёгкой пикировкой, перешёл в ссору с криком и размахиванием кулаками.

— Я мошенничаю?.. — хрипит длинноносый аптекарь, хватаясь за пояс, где нет ничего, кроме заткнутого за ремень платка. — Да я тебя за такие слова…

Ноги игрока в мягких без единого гвоздя чувяках нервно приплясывают; сразу видно, что мошенник готов к любому повороту дела: бежать, отпрыгнуть, ударить, а обойдись дело миром — с усмешкой усесться за прерванную партию. Наёмник за меч не хватается, у него на поясе видавшее виды оружие, которое или спит в ножнах, или, если уж доведётся быть извлечённым на свет, не сверкает впустую, а бьёт сразу и наверняка. Даже удивительно, что его владелец оказался без места и вынужден куда-то идти. Лишь одно в его экипировке показалось Радиму странным — ноги в мягких, не для каменистых дорог чувяках.

Крестьянин сидит, нависнув над столом, широченные руки прижимают к столу доминошную позицию, чтобы никто не мог смахнуть костяшки, так что потом уже не найдёшь виновного. Лицо крестьянина страшно, мужики не прощают тех, кто мошенничает при игре на деньги, и бьют уличённых шулеров хуже, чем конокрадов. Ног крестьянина не видать из-за стола.

Один лишь торговец сохраняет хладнокровие и явно наслаждается ситуацией. Конечно, ежели обнаружится мошенничество, выигрыша ему не видать, зато можно будет полюбоваться, как станут бить жулика. Купеческие ноги на самом виду, выставлены в проход; стоптанные подковки дорожных сапог сияют стальными полумесяцами.

— Давай разбираться… — по нехорошему мягко предлагает солдат. — Только сразу предупреждаю: кто кости смешает, тот и соврал.

Мужик кивает и медленно поднимает лапы над столом. Все четверо склоняются над позицией. В таверне звенит тишина, Радим, забыв про стынущий кипяток, следит за разбирательством.

— Ты сейчас положил кость три-два, — диктует наёмник, — а она уже проходила в начале игры. Вот она лежит. Ты что, думал, я не замечу?

Хуторянин наливается чернющей синевой. Сразу видно, что бить он будет хоть и неумело, но без жалости, со всей мочи.

— Моя кость правильная, — длинноносый тычет пальцем, — а ты проверь, что там за костяшка…

Негоциант двумя пальцами поднимает доминошный камень, скребёт ногтем и громко сообщает:

— Фальшивка! У неё два очка втёрто! Должно быть пять-два, а выходит — три!

— Кто ставил? — требовательно вопрошает солдат. Волосатые кулаки сжимаются и разжимаются, но к поясу не лезут, игорная свара — безоружная.

Мгновение висит тишина, игроки припоминают расклад, а зрители ждут вердикта. Затем три лица поворачиваются к хуторянину:

— Так вот чья работа!.. — пронзительно звенит долгоносый. — А сидит-то как ангел!

Меньше всего крестьянин напоминает ангела.

— Н-ну… — выдавливает он, поднимаясь.

На него глядят с откровенными усмешками, все взгляды, сколько есть народу в зале, прикованы к нему, и во всех взорах читается одно и то же: «Жулик! Мелкий доминошный жулик!» Это невозможно стерпеть, уже не сипение, а хриплый рёв вырывается из горла, глаза вспыхивают кровавым огнём, исказившаяся личина поворачивается к противнику, грозя полувершковыми зубами. Под давлением вздувшихся мышц лопаются рукава кафтана, и бывший хуторянин предстаёт во всей красе и истином облике. Визг Рикты, появившейся в дверях с блюдом жареных вьюнов, заглушил все прочие звуки.

Врут свидетели, когда говорят, будто не завершивший трансформацию оборотень не может напасть. Откуда знать это фальшивым очевидцам, ежели ни один из них не остаётся в живых, чтобы потом рассказывать, как это было? Этот прыгнул ещё будучи почти человеком, так что защитный амулет, неведомо откуда возникший в руке носатого, не мог бы его защитить. Но за миг до того, Радим, ухватил ведро и выплеснул кипяток на заросший шерстью загривок.

Не крик, не вой, не хрип и не визг, а сметающий звуковой удар рухнул на чувства людей. Чёрная громада метнулась в облаке пара и, вышибив окно, исчезла. Меч наёмника разрубил пустое место.

Упавший со стула купец отползал, царапая пол подковками сапог. Длинноносый лежал без движения, бегущий оборотень сбил его с ног, хотя и не успел нанести единственного смертельного удара. Не захотел платить своей жизнью в обмен на жизнь обидчика, а быть может, просто одурел от боли.

— Ушёл! — злобно выдыхает воин. Теперь всем видно, что меч в его руке не простой, а густо исписан рунами. Никакой это не наёмник, оставшийся без места, а боевой маг, охотник за нечистью.

Длинноносый, тоже не шулер, а по всему видать — экзорцист, помощник, заставивший оборотня проявить себя, открывает один глаз и переспрашивает:

— Ушёл?

Только теперь все начинают кричать и метаться. Кто-то собирается немедленно уезжать, но вспомнив, что за порогом сгущается вечер и бродит озлобленный волкулак, — остаётся.

Охотник подходит к вышибленному окну, снимает с торчащего гвоздя клок серой шерсти, заворачивает в тряпицу. Говорят, волкулачья шерсть обладает какими-то особенными свойствами, а ежели зверь, с которого выдрана шерсть, до сих пор бродит живым, то свойства эти усиливаются. «С непойманного оборотня хоть шерсти клок», — посмеются через несколько дней опомнившиеся сельчане.

— Кто ж его знал, что он не к двери прыгнет, а к окну, сквозь гвозди, — жалуется оставшийся без добычи воин.

— На меня он прыгал, — произносит экзорцист и поднимается с пола, медленно, словно проверяя, все ли кости целы. — Перестарался я, не надо было про ангела говорить.

— Да уж… если бы не вот он, — колдун, притворявшийся наёмником, кивнул в сторону Радима, — лежать бы тебе сейчас с распоротым животом.

— Шустрый парнишка, — долгоносый наконец поднялся, выудил из кошеля большую серебряную монету, протянул Радиму: — это тебе за то, что мои кишки уберёг. Подрастай, скорей, возьму тебя в помощники.

— Благодарствую, — сказал Радим басом.

Волшебники подошли к дверям, принялись в четыре руки обирать с косяка что-то невидимое, должно быть, настороженную ловушку, в которую так и не попал прорвавшийся сквозь окно волкулак. Колох мрачно наблюдал за действиями гостей, потом раздражённо спросил:

— Где гвоздь? Гвоздь был в косяке, старинный… сто лет ему.

— Гвоздя тут уже две недели как нет, — ответил наёмник. — Потому мы и пришли. Думаешь оборотень к тебе первый раз заявился? Как бы не так!

— Ты ври да не завирайся! — повысил голос трактирщик. — У меня в заведении вовек безобразиев не случалось!

— Так оборотень сюда не на охоту ходил, а отдохнуть — пивка попить, в домино постучать. В таком месте он пакостить не станет, людей да скотину он на дальних хуторах драл.

— Так и ловили бы его там! — огрызнулся Колох, — А то вы мне всех гостей распугаете с вашей охотой.

Волшебник лишь усмехнулся, продолжая сматывать незримую нить.

— Радим! — рявкнул хозяин. — Живой ногой в кладовку, гвоздь выбери поздоровее и в притолку вбей. Шляпку начисти, чтобы сияла и закрашивать не смей! Чтоб тут ни одна тварь не проскользнула, головой ответишь!

Провожаемый десятками взглядов Радим метнулся в чулан, схватил толстый гвоздь с квадратной шляпкой, тот самый, выкованный сто лет назад. Вернулся в зал и вбил гвоздь в старое отверстие. Неплотно вбил, так оборотень сильнее зацепится, ежели вздумает ворваться в дом, отплатить за кипяток на загривке… опять же, под неплотно всаженную шляпку гвоздодёр легче завести, — это на тот случай, если хозяин вновь договорится с ночным голосом и, в обмен на обещание безопасности для себя и постояльцев, уберёт из двери запирающий гвоздь.

Приятно быть на виду у всех, когда за каждым твоим движением наблюдают десятки глаз, а о твоём подвиге будут рассказывать по окрестным хуторам и через десять, а быть может, и через сто лет. Полновесный двойной талер надёжно упрятанный в штанах, даже оттуда ласкает душу.

А потом в дверях появляется глухая тетеря Дамна и непригоже вопит:

— Ирод! Уснул что ли? Кипяток тащи!

А где его взять, кипяток? — всё на волкулака выплеснуто…

Если просыпается большая дорога до света, то не засыпает она, кажется, никогда. Поздно за полночь Радим добирается к постели в тёмном чуланчике. Сквозь тощую подстилку выпирают неровные доски, но Радим ничего не чувствует. Он проваливается в недолгий сон, успев лишь усмехнуться словам кудесника: «Подрастай, скорей, возьму тебя в помощники». Как же, держи карман шире, — завтра волшебник и не вспомнит про мальчика на побегушках, который вовремя плеснул кипяток, не получив за это ничего кроме неприятностей. Серебряную монету отнял Колох в уплату за выпитое бежавшим оборотнем пиво.

Волшебники с утра уйдут, в рассказах об удивительном происшествии останется просто безымянный мальчишка, а Радим так и будет, покуда ноги держат, кружить словно белка в колесе, подгоняемый окриками и бесцельным движением большой дороги.

Засыпая, Радим слышал, как за лесом разливисто воет ошпаренный оборотень.

Владельца постоялого двора можно было понять: если и вправду к полудню разыграется трёхдневная метель, то было бы глупо лишаться единственного богатого постояльца. Новые путники за это время вряд ли прибудут, а этот, ежели останется на днёвку, уже никуда не денется. Потому и не жалел трактирщик красноречия, обещая господину путешественнику настоящую горскую кухню (Вепрятина с грибами, милорд! Последние в этом году свежие грибы и первый вепрь, затравленный по пороше! Такое попробовать — сегодня или никогда!) и вино урожая двадцать восьмого года (бочку уже выкапывают!).

Самое удивительное, что всё обещанное было чистой правдой, разве что бочку покуда не тревожили, понимая, что если состоятельный путник уедет, пить дорогое вино будет некому. Местные гуляки, конечно, соберутся на праздник и грибного вепря слопают, но винцо им сойдёт и поплоше. Ещё более удивительным казалось, что хозяин ни разу не попытался напугать путешественника трудностями пути, слухами о разбойниках и перспективой замёрзнуть, ежели пурга застигнет посреди дороги. Само по себе предполагалось, что путники успеют к обеду достигнуть каких-то Берложек, а уж там наверняка застрянут на все три дня.

— Вы лучше у меня!.. — внушал хлебосольный трактирщик. — Нечего благородному человеку в Берложках делать: ни еды приличной, ни обхождения. Только и есть радости, что тепло. А до Крепостиц вам допрежь метели никак не уложиться. Так и будете маяться в одном переходе.

— С чего ты решил, — медленно спросил Асартан, — что я собрался в Крепостицы?

— Так этой дорогой никуда больше не попасть! Летом, само собой, можно пробираться через перевал в Поречье, хотя добрые люди там и среди лета не ходят, одни контрабандисты и прочий сброд, кому пореченские заставы стороной обойти надо. А зимой вовсе пути нет, только до Крепостиц. Конечно, моё дело — сторона, я могу поверить, что вы в Берложки погостить собрались или в Поречье среди зимы пройти вздумали, но только в деревне всякая собака знает, что вы идёте в Крепостицы к Книжнику.

— Врать не стану, — легко согласился Асартан, — мы действительно идём к Книжнику. И надеюсь, успеем добраться прежде вашей хвалёной метели.

«Прежде чем Книжник успеет заслониться метелью…» — добавил он про себя.

— Не успеете… — вздохнул трактирщик. — В Берложках застрянете.

«Ещё полчаса болтовни — и точно застрянем», — подумал Асартан.

По счастью дверь распахнулась, показался Колпин.

— Лошади готовы! — хрипло объявил он.

Колпин исполнял должности телохранителя и слуги, хотя рожа у него была самая бандитская. И если бы только рожа! Всего год назад Колпин считался самым опасным грабителем южных графств. Но потом его путь пересёкся с дорогой Асартана, и разбойник пошёл в услужение. Конечно, можно было бы попросту отправить его на виселицу, но Асартан не любил уничтожать людей, если из них можно сделать что-то путное. А слуга из Колпина получился расторопный и не задающий лишних вопросов.

Асартан легко вскочил на лошадь.

— Будь удачлив, кабатчик! На обратном пути мы непременно отведаем свинины с грибами!

Трактищик огорчённо бормотал что вчера, мол, выпал снег, и грибы, что кипят в котле, последние в этом году, а вепрятина, напротив, — первая, но Асартан не слушал причитаний торгаша. Отдохнувшие кони легко вынесли путников на заснеженную дорогу, по которой не было протроплено ещё ни единого следа. Добрая примета, значит, никто не предупредит Книжника, что к нему едут незваные гости.

Снег на дороге лежал в полкопыта, ничуть не замедляя галопа. Колпин не отставая, держался за спиной и сопел от усердия. Всё складывалось удачно.

Погода начала портиться незадолго до полудня. Солнце затянуло дымкой, снежная пудра, возникая из недвижимого воздуха, закружила перед лицами. И лишь затем с близкого хребта потянуло ледяным дуновением.

Асатран запахнул на горле подбитый ветром плащ и принялся понукать коня. Колпин тоже пришпорил скакуна, едва не вырвавшись вперёд. Слуга был укутан в валяную шерстяную бурку, и уже первые предвестники грядущего бурана просквозили его, напомнив, что от стужи с вершин тёплая одежда не защитит. Асартан покуда чувствовал себя уютно, плащик, подбитый тёплым южным ветром, противостоял ледяному дыханию гор. Но когда стихия ударит…

Нужно было торопиться, и путники подгоняли коней, привставая на стременах перед каждым поворотом, выглядывая обещанные Берложки. Обещание сбылось, когда на его исполнение уже не оставалось времени. Берложки оказались малым хуторком: три или четыре приземистых дома и десяток придворных построек на отшибе. Сквозь низкие, в одно бревно, окошки сочился свет, надвигающаяся метель сгустила в домах раннюю тьму.

Всадники спрыгнули с лошадей и, словно дождавшись этого мига, ветер, осторожно закручивающий смерчики вдоль обочин, ударил с ураганной силой, разом смяв тёплую подкладку зачарованного плаща и насквозь просвистев плотную одежду слуги. Окружающее немедля скрылось из глаз, завешенное стеной несущегося снега. Ураган вздымал снег с земли, сметал с горных склонов, обрушивал из туч, явившихся над перевалом. Ежели такое и впрямь продлится три дня, то, когда станет погода, придётся Берложкам выкапываться из-под снега словно медведю, невовремя потревоженному охотниками.

По счастью из дома в последних отблесках убитого полудня успели заметить путников. В метельной темени обозначился светлый прямоугольник, всклокоченная фигура в нагольном тулупе подскочила к лошадям, ухватив за узду потащила за собой, словно прямо в дом хотел завести хуторянин озябших лошадей.

Так и оказалось. Кони, а следом и оглушённые бурей всадники ступили в дом. Хуторянин навалися на широкую, воротам впору, дверь. Колпин кинулся на помощь, удвоенными усилиями дверь была захлопнута, буран остался снаружи.

Обширное помещение освещалось и слегка согревалось пламенем очага. У дальней стены стояли три коровы, метался в загончике поросёнок и гуртилось с полдюжины овец. Здесь же лежала пара лохматых собак, не иначе крестьяне собрали под крышу всю живность, которая без этой заботы непременно погибла бы во время снеговерти. Туда же, к навозной стене хуторянин отвёл и лошадей, привязав их бок о бок со своими коровами. Лишь затем повернулся к гостям:

— Вовремя успели. Что ж вас не предупредили в Селищах, что с полудня трёхдневная метель начинается?

— Нас предупреждали, — ответил Асартан, растирая обожжённые морозом щёки, — только обещали, что к вам-то мы в любом случае доскачем.

— Вот и доскакали, — согласился мужик. — В самую пору к обеду, — он кивнул на очаг, где, распространяя запах грибов и варёной требухи, булькал котёл. Две немолодых женщины хлопотали возле огня, толстые ломти мяса жарились на решётке, жирный чад плавал под потолком. Здоровенная вепрячья голова, неразделанная и плохоопалённая валялась неподалёку, недвусмысленно подсказывая, чем именно будут потчевать гостей. Если уж решила судьба угостить тебя грибным вепрем, то скачи — не скачи, а от вепрятины с грибами не ускачешь.

— Грибы-то какие? — спросил Асартан. — Вроде по эту пору грибов уж не бывает.

— У нас — бывают, — странно ответил владелец Берложек. — Проходите в белую избу.

В белой избе, куда вели три крутых ступени, было гораздо теснее и почти также чадно, как и в чёрной. Вместо открытого очага в доме топилась печь, а на столе трепетала огоньком толстая сальная свеча. Народу в избе скучилось человек восемь. Кто сидел на лавках, а младшие так и вовсе ползали по полу. На столе исходила паром миса полная отварного гороха, здесь, как и всюду по окрестным селениям, начало зимы отмечали пиршеством, которое будет длиться, покуда на улице бесится трёхдневная метель. А что ещё делать, если буран запер по домам селян и ремесленников, бедных и зажиточных? Только подсчитать припасы и высыпать в котёл последнее лукошко прихваченных морозом осенних опят. Да ещё, если уверен в приходе метельной поры, заранее выкопать заветную бочку урожая двадцать восьмого года.

Вина в Берложках не водилось, но было пиво, изрядный жбан которого стоял рядом со свечой, радуя приехавших пышной шапкой медленно оседающей пены. Из уважения к гостям хозяйка достала глиняные миски и пузатые кумки, чтобы каждый мог есть и пить из собственной посудины. Из чёрной избы внесли котёл и скоблёные доски с мясом. Горох щедро полили жирным варевом и, пожертвовав обычаем, разложили готовое блюдо по мискам.

— Прошу к столу, — пригласил хозяин.

Асартан и Колпин уселись на гостевых местах, поближе к свече и пиву, достали ножи. Оба знали, что мясо каждый будет резать себе сам. Впрочем, касается это только взрослых мужчин, дети и женщины ждут мужского угощения, а нет, так обходятся грибами и требухой. Хотя, судя по башке, что лежала возле очага, сегодня все получат мяса, сколько в утробу вместится.

Хотя гости уже расположились за столом, ни хозяин, ни его домочадцы, ни работники рассаживаться не спешили.

— Прошу к столу, — повторил хозяин. — Вепрь ждёт.

Гора шуб, наваленных на печи, зашевелилась, показалась белая всклоченная голова, затем с приступки сполз высокий и худой, совершенно седой старик. Одет он был в одно исподнее и в полутьме казался измождённым привидением. Старик сунул ноги в растоптанные валенки, прошаркал к столу и уселся рядом с гостями. Лишь затем зашевелились все остальные, рассаживаясь согласно неписанному, но всем ведомому распорядку.

Старик взялся за ложку и лишь обнаружив, что вместо общей посудины перед каждым поставлена особая миска, понял, что в доме гости. Приложив ладонь к груди, старец приподнялся на лавке, обозначив поклон.

— В Крепостицы пробираетесь, к Книжнику, — то ли спросил, то ли просто сообщил он.

Асартан криво улыбнулся. Что можно сказать, если каждая собака в округе знает о цели твоего путешествия?

Некоторое время ели молча, затем, когда жбан опустел и был вновь долит до верху, беседа возобновилась:

— Небось Галик, трактирщик селищенкий, уговаривал у него остаться, — старец перевёл выцветший взгляд на Колпина. Тот продолжал уписывать свинину, отрезая от окорока, водружённого на середину стола, один ломоть за другим.

— Было и такое, — ответил Асартан враз на оба вопроса.

— Правильно, что не послушали его, — старик отёр с жидких усов пивную пену. — СнегА у нас нешуточные. Трёхдневная метель дорогу завалит — коням по грудь. Зря намучились бы. А ждать, покуда её другие проложат — тоже невелика сласть. В Селищах про нас говорят: «туда три утра тропу тропить». Оно и верно, меньше чем в три дня не уложишься, а то и всю неделю клади. А отсюда, даже по бестропью, за день к Крепостицам протопчетесь.

— Большая там крепость? — спросил Асартан, прислушиваясь к вою бури за стеной. Теперь, когда метель разошлась в полную силу, можно было не сомневаться: не просто непогода бушует над горами. Снежную круговерть спустили с цепи магические силы. Рука Книжника, кому же ещё… Одним бы глазом глянуть, чем он занимается сейчас, полагающий себя в безопасности, ограждённый от мира трёхдневной метелью.

— Нет там никакой крепости, — ответил за старика его чернобородый сын. — Прежде была, так её камнепадом побило. Две башни полуразрушенных остались, вот их Книжнику и отдали для волшебных дел. Ещё хутор есть, вроде нашего, Морух с семьёй живёт. Хутор и называется Крепостицами. А солдат там давно нет, кому они нужны, если с Поречьем сто лет войны не было.

— А с чего вы уверены, — осторожно спросил Асартан, — что метель продлится ровно три дня? Может она к утру затихнет или, напротив, на неделю разгуляется.

Хозяин снисходительно рассмеялся.

— Так она потому и называется трёхдневной, что послепослезавтра к утру затихнет. Минутка в минутку. Это всякий знает.

— На равнине о таком не слыхивали, — улыбнувшись произнёс Асартан и, словно невзначай, добавил: — Нет ли тут какого чародейства?

— Как же без чародейства в таком-то деле? — с готовностью подхватил хозяин. — Сама по себе трёхдневная метель не сладится.

— Книжник? — подсказал Асартан.

— Можно сказать, что Книжник, — рассудительно покивал крестьянин, — хотя если по-правде, то не он один. Все, кто в ведовстве маракует к этому делу руку приложили. Морух помогал и мой дед тоже два дня кряду ворожил. Ишь как притомился, к столу не добудиться.

— Притомился… — эхом откликнулся старец, облизал ложку и потянулся за новой миской каши. Жареная кабанятина не поддавалась обеззубевшим дёснам и дед довольствовался печёнкой и кусочками лёгкого, покрошенными в котёл.

— Зачем? — с искренним недоумением спросил Асартан.

— А как же без этого? Прежде, деды рассказывали, осень как попало начиналась. То морозы среди августа по огородам пройдут, то метель охотников в горах прихватит, то ещё какая беда. А нынче вместо беды — праздник. До октября — тёплая осень, потом день на охоту, а там и метель. Когда о непогоде заранее знаешь, так и буран в радость. Сейчас, поди, в каждом доме свинину едят, разве что очень охотникам не потрафило. Но тут уж сам виноват, не колдун. Так что Книжником вся округа очень даже довольна…

Крестьянин говорил что-то ещё, но Асартан не слушал. Он молча пил пиво и лихорадочно пытался составить новый план. Подобраться к сопернику втихаря не удалось, это ясно как дважды два. Раз слабоумный дед ходит у Книжника в подручных, то можно считать, что и сам чародей сидит с ними за столом и слушает разговоры. И хотя уши у старика глухие, но Книжник всё слышит преотлично. Асартану порой тоже приходилось пользоваться такими приёмчиками.

Ладно, не удалось напасть — начнём переговоры.

— А что, — проговорил Асартан, — Книжник так просто зовётся или у него и впрямь книга имеется?

— Имеется и не одна, — ответил хуторянин.

— Просто книги и у меня есть, — Асартан покривил губы, досадуя на мужицкую глупость. — Я о волшебной книге говорю, в какой тайная магия запечетлена. Если он настоящий книжник, то у него колдовская книга должна быть.

— Так и я о том же! — Мужик наклонился к пришлому магу и принялся втолковывать словно малому ребёнку: — Колдовские у него книги, самые что ни на есть волшебные. Я их сам видал, только читать не получалось. Вообще-то я грамотный, а тут и открыть книги не сумел. Можно, говорю, посмотреть? — а он смеётся: посмотри, посмотри!.. Книгу дал, а мне её не открыть, будто там страниц и в заводе нету! Так-то вот!

Асартан покачал головой, демонстрируя сомнение. Ему не нравилось, что с ним играют в поддавки, за лёгкостью, с которой мужик сообщал тайные сведения, чудилась ловушка, волчья яма, вырытая посреди тропы. Провокация казалась слишком дешёвой, и Асартан рассудил, что не стоит притворяться, будто поддался на такую наивную уловку. Притворство может только усилить недоверие.

— Фокусы это, — проворчал он не столько для собеседника, сколько для невидимого слушателя, что скрывался за бесцветным взглядом старика. — Жонглёрство. Ни один чародей, если у него настоящая книга есть, из рук такое сокровище не выпустит. Ведь это значит — свою мощь другому отдать. Потому и книг на свете так мало. Волшебную книгу написать — своей силой поделиться. В прежние времена, говорят, были маги, которые писали книги, но теперь они все повывелись. Теперь чаще по-другому бывает: раздобудет какой-нибудь чудодей древнюю книгу, выучит наизусть, а саму книгу изничтожит, чтобы никто кроме него старых заклинаний не ведал. Потому и книг в мире почти не осталось. Ты уж наверное догадался, что я тоже волшебник, но я тебе честно скажу, что ни единой волшебной книги я на своём веку не видал. А ты говоришь, будто в руках её держал! Голову тебе Книжник дурил, посмеяться ему захотелось, вот и всё.

— Может это у вас на равнине так, — набычился хуторянин, — а у нас тут Книжник живёт. Он эти книги пишет и раздаёт всякому, кто книгу раскрыть сумеет. Одну даже пореченскому знахарю подарил, хотя мы с пореченскими не дружимся. Войны у нас сто лет не было, а дружбы — так всю тысячу. Но Книжник и пореченским книги не пожалел. А уж у своих книги, почитай, у каждого есть. Да хоть бы деда нашего взять…

— Язык прикусил бы… — неожиданно ясно произнёс старик, только что клевавший носом над пивной кружкой. — Выпорю!

— А что я такого сказал? — вскинулся хуторянин. — Подумаешь, тайна! Всё равно все знают, что у тебя книга есть. И у него, ежели он впрямь колдованию обучен, тоже будет. Книжник как раз в эту пору работу заканчивает. Думаешь почему эти двое сквозь метель тащились? Книжник сочинять кончит, и только начнёт думать, кому бы книгу подарить, а эти уже тут как тут. Вот им и достанется.

— Интересно, — промолвил Асартан, — в этом краю что-нибудь тайно можно сделать, или о всяком хотении всякая собака заранее знает?

— Втайне только муж от жены гуляет, — подтвердил хуторянин, — так и о том соседи судачат. А старики наши волхвов из себя корчат, о тайнах шушукаются… Ладно, дед, хватит выкобениваться, покажи гостю книгу. Небось не отнимет её у тебя и не изничтожит, как тут рассказывал. У Книжника для него уже приготовлена книжица, ещё и потолще твоей. Видишь же, человек добрый. Злой бы давно хутор вверх дном поставил, а книгу сыскал бы. И не тебе старому ему противостоять.

Старик недовольно пожевал беззубым, провалившимся ртом, потом молча кивнул. Мальчуган, сидевший на полу позади лавок, радостно подхватился и кинулся на печь. Через полминуты он явился оттуда со свёртком. Хуторянин рукавом протёр стол, заляпанный пивом и жирной подливкой, водрузил свёрток на стол и осторожно развернул льняное полотно.

Асартан увидел книгу. Это и впрямь была новая книга, телячья кожа переплёта казалась совсем свежей, а руны на корешке, выполненные простыми чернилами, не выцвели и не затёрлись. Одна строчка причудливой рунной вязи: «Книга мага».

— Во! — с гордостью произнёс хуторянин. — Ну-ка, пусть вот он попробует её открыть…

Колпин поднял на Асартана взгляд и встретив разрешающий кивок, придвинул книгу. Несколько секунд пальцы бывшего грабителя скользили по тонко выделанной коже словно под рукой был не книжный переплёт, а бегучая ртуть. Лицо телохранителя оставалось бесстрастным. Колпин протянул руку за ножом, вероятно, собираясь поддеть непокорную обложку стальным лезвием.

— Не надо, — спокойно скомандовал Асартан, и рука замерла на полпути. — Мне посмотреть можно?

Ох, как страшно было задавать этот невиннейший для непосвящённого вопрос! Можно ли посмотреть чужую книгу заклинаний? Ведь ясно же, что никакая это не книга, а ловушка, расставленная на жадных гостей. Скромный том, запечатанный простеньким заклинанием, но если открыть его… только мастер, сварганивший адскую машину, знает, чем он её начинил…

Хуторянин довольно ржал, наблюдая за попытками Колпина. Седоволосый знахарь сидел выпрямившись на лавке и ревниво надзирал за своим сокровищем. С тех пор, как книга явилась на свет, старец не произнёс ни слова.

— Смотри, ежели сумеешь, — ответил за отца хуторянин.

Изготовившись к самому худшему, Асартан коснулся переплёта. Книга и впрямь была запечатана слабеньким заговором. Его даже не пришлось снимать, заклинание почувствовало силу в руках прикоснувшегося и уступило дорогу. Пока что в этом не было ничего опасного — обычная предосторожность, чтобы в книгу не лазали дураки. По рассказам, волшебная застёжка имелась на любой книге, толкующей о тайнах колдовства. Здесь застёжка была самая простенькая, она поддалась бы любому, хоть немного владеющему магией. Асартан, если бы захотел, мог бы запечатать книгу так, что не всякий признанный маг ухитрился бы справиться с застёжкой. Иное дело, что скрывается под простенькой печатью.

Не дракон же там!

Асартан осторожно раскрыл том. Ничего не случилось. Во всяком случае, не случилось ничего пугающего. Самое удивительное, что это действительно была книга заклинаний! Пергаментные страницы оказались густо покрыты строками, над каждым заклинанием красовался заголовок и картинка, выполненная теми же чернилами. «Чтобы червец капусту не гноил», — прочёл Асартан. — «От стылой росы огурцы уберегать».

Магия какая-то огородная… Асартан перелистнул несколько страниц: «Из буйной головы дурной хмель выгнать», «Для мира в доме от драчливого мужа», «Для мира в доме от собачливой жены»… Ясно, заклинания тут по разрядам собраны. «От гнева властительного», «Чтобы мытарь меру знал»… Где же настоящее высокое искусство? Трансформации, боевые заклинания, вызов инфернальных сущностей? «Сглаз снять», «От змеиного укушения»… — наивная деревенская волшба и ни следа тех сил, что легенды связывают с чудесными книгами. Вернее, след был, но только след. Всё-таки, это волшебная книга, а не просто сборник заговоров. Каждое слово, всякая буковка веско подкреплены искусством писавшего. Одно дело заговорить сено от огня, прочитав наговор по памяти, совсем иное — держа в руках раскрытую книгу. Во втором случае заговорённую скирду и нарочно не подожжёшь. Драгоценнейшая вещь для знахаря, коновала, бабки-шептуньи. А для него — не более чем любопытный артефакт, диковинка, которую лестно иметь в коллекции среди прочих диковин, но пользы от которой настоящему магу нет. Даже трёхдневную метель с такой книгой не вызовешь, можно лишь на подхвате у настоящего хозяина стараться.

«Чтобы в чужой деревне на ночлег пустили», — забавно, этот приёмчик, пожалуй и запомнить стоит; Асартан ещё раз перечитал наивное заклинаньице, закрыл книгу и, задавив жгучее желение сунуть её в седельную сумку, придвинул владельцу.

— Хорошая книга, очень хорошая. Я и не думал, что такие на свете бывают.

— Книжник написал, — произнёс старец, упелёнывая том в чистое полотно.

Асартан перевёл дух. Вот и закончилось первое столкновение, осторожная разведка, когда делаешь вид, будто не замечаешь противника. Во всяком случае, кое-что узнать о Книжнике удалось. К сожалению, лишь то, что сам Книжник пожелал сообщить о себе. А что Книжник сумел вызнать об Асартане? — скорей всего, тоже ничего существенного. Теперь остаётся сидеть и ждать три дня. Вряд ли Книжник сумеет продлить метель на больший срок, это значило бы ослаблять себя. А пока будем отдыхать…

— Отличная свинина, — проговорил Асартан, отсекая кусок грудинки. — Я много путешествовал, но в других краях такого пробовать не доводилось.

— И не доведётся! — гордо воскликнул хуторянин. — Как готовить грибного вепря — наш секрет.

Асартан не удержался и фыркнул, чуть не облившись пивом. Подумать только, книгу заклинаний, пусть простенькую, но настоящую волшебную книгу, он готов показывать первому встречному, зато тайну жареной вепрятины не откроет и под пытками!

— Тут главное, пока кабан жарится, вовремя поливать его грибным отваром. И, конечно, чеснока не жалеть. Угадал?

— Ну, — огорчился мужик, — конечно, для тебя никакой тайны не бывает… Против колдовства не устоишь.

— Никакого колдовства! — заверил Асартан. — Просто пока ты с нашими конями возился, я видел, чем твоя хозяйка занимается. Так что, налей-ка, дружок, ещё пива, а то корчага пуста.

Трёхдневная метель, как и обещано, прекратилась на третий день. Незадолго до полудня глухое завывание стихло, хотя за слюдяными окнами ничуть не просветлело.

— Снегом засыпало, — пояснил хозяин. — Сейчас откапываться начнём.

Двери из чёрной избы предусмотрительно открывались внутрь. Будь иначе, наметённый сугроб завалил бы её так, что пришлось бы выбираться через крышу. Впрочем, лаз на чердаке недвусмысленно указывал, что порой именно этим путём люди выползали на свет.

Гора рыхлого, неулежалого снега ввалилась в чёрную избу, едва работники стронули створки ворот. Следом брызнул ослепительный солнечный луч и хлынул свежий воздух, холодный и непредставимо вкусный после спёртого зловония избы. И то подумать, каково трое суток безвылазно сидеть в закупоренном доме, где кроме тебя заперт десяток человек, объвшихся гороховой кашей.

Взялись за лопаты и в полчаса расчистили широкий проход, по которому можно было вывести лошадей. Хозяин уговаривал прежде пообедать и лишь потом отправляться в путь, но Асартан, которому было страшно хоть на минуту вернуться в провонявшую избу, отказался намертво и приказал вьючить лошадей. О том, чтобы ехать верхом, речи не шло, за три дня снегу и впрямь навалило по грудь лошадям, остаток пути предстояло прорываться сквозь сплошные заносы.

Колпин, не дожидаясь приказаний, первым врубился в снежную целину. В низинке возле самого хутора снег достигал ему чуть не до плеча, но когда выбрались на тропу, где вчерашний ветер гулял особенно сильно, не позволяя улечься рыхлому снегу, идти стало чуть легче. Асартан, с двумя конями в поводу, шёл следом, размышляя, что в заснеженой пустыне они как на ладони у всякого, кто заранее притаится на любой из окрестных высот, чтобы встретить ползущих сквозь заносы неожиданным ударом. Это ж надо так опростоволоситься! Более бездарного похода у него не было.

К Крепостицам вышли через четыре часа отчаянной борьбы. Обещанного хуторка Асартан не заметил, возможно его занесло по самые крыши, а вот башенки, прилепившиеся к горному склону, видны были издалека. И уж конечно из башен тоже открывался широчайший обзор. Вероятно Книжник мог не меньше двух часов любоваться медленно бредущими гостями. Не стоило и надеяться на внезапность.

Асартан придирчиво разглядывал башни. Тоже головоломка, в которой из двух засел противник? Следов нет нигде, одинаковые двери одинаково занесены снегом.

Сходу применять магию не хотелось и, решив, что случай не любит долгих размышлений, Асартан направился к ближайшей из башенок.

«Надо было лопату в Берложках прихватить!..» — весело подумал он, отгребая снег подошвой. Потом несколько раз ударил в дверь рукояткой кинжала. Грохот разносился по башне. Ответом была тишина.

Асартан пожал плечами и двинулся ко второму укреплению. Здесь история повторилась. Никаких следов, запертая дверь и на стук никто не отзывается. Асартан напрягся, пытаясь сквозь дверь разглядеть затаившегося Книжника. Дверь стояла глухая и непроницаемая, она явно была заговорена. Ай, как неосторожно! Если уж заговариваешь дверь, то не нужно запирать её на обычный засов… Только глупец думает, что чем больше запоров, тем надёжнее защита.

Изготовившись Асартан принялся читать заклинание. Ничего подобного не было в простодушной книге, которую показывали ему в Берложках. То была магия изысканная, парадоксальная, хотя и не требующая особой силы. Силу уже вложил неосмотрительный Книжник, так что взломщику оставалось лишь поссорить запирающие заклятья со стальным замком.

В нужную минуту Асартан отскочил в сторону и прижался к стене. С громким треском дубовые створки разлетелись. Колпин, которого Асартан не счёл нужным предупредить, не успел отшатнуться, острая щепка рассекла ему щёку. Впрочем, бывший бандит привык не обращать внимания на такие мелочи. Вслед за хозяином он нырнул в открывшийся проём.

Двухэтажная башенка была пуста. В нижних, сохранившихся помещениях, видимо жил Книжник. Четыре комнаты были обставлены с деревенской простотой и ничто не указывало на занятия жильца. Лавки, широкие, на каких в деревнях принято не только сидеть, но и спать. Печь, явно сложенная в позднейшее время, когда здесь уже не было солдат. Пара сундуков, совершенно пустых, пахнущих персидской ромашкой. Печка была ещё тёплой, очевидно её топили сегодня утром, незадолго до того, как окончился трёхдневный буран. Спуск в подвал был замурован, а возможно и всё подземелье заложено камнем, чтобы укрепить треснувший фундамент.

Помещения второго этажа были пусты и отпугивали взгляд пятнами инея на голом камне. Здесь не было ничего интересного, лишь возле одного окна, задвинутого дощатым щитом, стояла на треноге подзорная труба и медный секстант.

Каким образом Книжник покинул дом, заперев его изнутри и не потревожив снежного одеяла, Асартана не слишком тревожило. Возможно, между башнями есть подземный ход, а быть может, жильца просто не было дома, и печь топилась сама по себе. Дело в общем-то нехитрое.

Асартан поспешил вернуться к первой башне.

На этот раз Колпин заранее отошёл в сторонку, и дверь разлетелась никому не повредив. Здесь тоже были четыре жилых комнаты и пустые помещения наверху. Подвал, правда, уцелел и был набит причудливым инструментарием алхимика. Ничего интересного для себя Асартан не обнаружил. Хозяина нигде не было, была лишь тёплая, недавно протопленная печь.

— Что скажешь? — спросил Асартан у помощника.

— Сбежал, — кратко ответил Колпин.

— Некуда ему здесь бежать, — усомнился Асартан. — Я же чувствую, он где-то рядом прячется…

Колпин пожал плечами и не ответил.

— Вот если бы ты, — не унимался Асартан, — вздумал себе тайник делать, где бы устроился?

— В подвале. Наверно он только для виду замурован.

— Хорошо рассуждаешь. Думаю, Книжник заранее знал, что ты так рассуждать станешь. И замуровал подвал наглухо. Почти наглухо. Маленький чуланчик там оставлен, на тот случай, если противник сквозь камень глядеть может. И пока ты будешь в эту пустоту прорубаться, Книжник тебя в спину ударит. Потому что он у нас умный и в подвале его нет.

Колпин молчал.

— Чего ж ты не спрашиваешь, где он?

— Где он? — эхом откликнулся слуга.

— На втором этаже сидит.

— Я там всё осмотрел. И вы тоже смотрели.

— Смотреть ты смотрел, да не видел. Ну-ка, скажи, сколько бойниц у этой башни по второму этажу?

— Четыре, — немедленно откликнулся слуга. — У таких башен всегда по четыре бойницы.

— А изнутри ты окна сосчитал? Сколько их?

Колпин мучительно нахмурил лоб, пытаясь вспомнить.

— Там перегородки обрушены, так одни и те же амбразуры из разных камер видны. Так сразу не разобраться…

— Ну, не мучайся. Пять окон, пять. Я считал. И дымохода тёплого наверху не видать, он через потайную каморку проходит, чтобы не замёрзнуть часом. Так-то. Чего стал? Пошли, навестим Книжника, поспрашаем кой о чём. Раз он от нас прячется, значит у него совесть нечиста.

Господин и слуга вновь поднялись на второй этаж полуразваленной башни.

Казалось бы, здесь со времён давних войн с Поречьем ничего не менялось. Голые каменные стены, пол засыпан истлевшей соломой, перегородки между четырьмя камерами частично обвалились во время давнего землетрясения и с тех пор никто не озаботился восстановить их.

На этот раз Колпин специально обошёл все окна, когда-то служившие бойницами, пересчитал их и в каждое заглянул, насколько позволяло узкое отверстие. Видно из окошек было плоховато, частые переплёты с пластинками потемневшей слюды плохо пропускали свет. Только эти рамы и свидетельствовали, что устраиваясь на жильё, Книжник что-то ухичивал и здесь.

Бойниц оказалось пять, все они выглядели настоящими. Из каждого открывался свой вид на окрестности, и было совершенно невозможно понять, какое из окон фальшивое.

Покуда Колпин метался от одной бойницы к другой, Асартан стоял, посмеиваясь и пошучивая. Нужно было очень близко знать путешествующего мага, чтобы увидеть за ехидными комментариями, которые сопровождали мучения Колпина, лихорадочную подготовку к магическому поединку. Но вот Асартан вздел руку и громко и отчётливо произнёс заклинание, одно из тех, что маги создают сами и хранят в секрете ото всех. И если подобное колдовство совершается в присутствии соперника, то можно смело утверждать, поединок пойдёт насмерть, чтобы тайное знание не поползло по миру, становясь общим достоянием.

Полуразрушенные перегородки, помнившие ещё набеги пореченских ватаг, послушно передвинулись, и оказалось, что они не разделяют этаж на четыре камеры, где возле бойниц ещё сохранились остатки насыпей для стрелков, а отгораживают небольшую комнатушку ровно посреди помещения. Здесь было тепло, в чугунной печурке дотлевали угли. Комнатка освещалась причудливой масляной лампой. Когда от раскрывшихся стен пахнуло холодом, лампа вспыхнула особенно ярко, высветив помещение словно теотральную сцену. Только на театре бывают комнаты вывернутые на всеобщее обозрение, с распахнутыми настежь стенами.

Посреди сломанной комнаты за столом сидел человек. Он не поднялся навстречу Асартану и вообще не двинулся с места, но всякий, кто хоть раз видел встречу магов, мог поклясться, что поединок начался, хотя никто ещё не направил свою силу на другого.

— Здравствуй Книжник, — почти ласково произнёс Асартан. — Ты не слишком приветливо встречаешь гостей.

— Если гость ломает входную дверь, он называется другим словом.

— Я стучался. Клянусь мирозданием, я очень громко стучал.

— Я был занят. Мне нужно закончить книгу и я её закончил, покуда вы громили дальнюю башню.

— Похвально, Книжник, похвально… Именно за книгой мы и пришли.

— Вот она, — сидящий кивнул на толстый том.

— Ты ослабел, Книжник. Опрометчиво было тратить столько сил на инициацию книги, когда противник находится так близко. Я понимаю, ты надеялся отсидеться в потайной каморе. Она неплохо сделана, даже если бы мы подожгли башню, ты чувствовал бы себя спокойно. И всё же, я сыскал тебя.

— Это было неожиданно, — согласился сидящий.

— Отдай мне книгу.

— Бери.

— Ты думаешь я поддамся на такую дешёвую уловку? Открой книгу сам и передвинь её на дальний край стола. И не вздумай прочесть оттуда хоть слово. Я убью тебя, даже если ты попытаешься прочесть заклинание против клопов и тараканов.

— Вот книга. Бери.

Асартан осторожно приблизился к открытой книге, глянул на страницу: «Клопов и тараканов вывести, чтобы и в послебудущие времена их не было».

Маг рывком поднял книгу, поспешно перелистал. Такой том он уже видел два дня тому назад в засыпанных снегом Берложках.

— Ты что, посмеяться надо мной вздумал? Мне нужна настоящая книга. Пойми, ты всё равно уже мёртв, так пусть о тебе останется хотя бы память. Мне неважно, кто написал эту книгу, но если ты отдашь её добровольно, она будет носить твоё имя. Не хочешь?.. Думаешь, я не смогу с тобой справиться? Я вижу все твои уловки и знаю, как их обойти, — Асартан угрожающе поднял руку. — Не заставляй меня действовать! Я успею раньше, я уже готов к битве, а тебе надо собираться с силами. Ну?..

Потом Асартан не мог избавиться от впечатления, что противник собирался что-то сказать или сделать, кажется даже начал какое-то движение, но именно в эту секунду у него за спиной возник Колпин. Простой, никак не зачарованный бандитский нож ударил сидящего под лопатку.

Полыхнуло пламя, оба — убийца и жертва изогнулись, скрученные немыслимой судорогой и упали рядом.

— Вот и всё… — резюмировал Асартан. — Ты проиграл, Книжник. Ты думал магическое отражение спасёт тебя? Думал, я не осмелюсь тронуть того, кто так страшно защищён? Но ты забыл, что бывает живое оружие, которым можно пожертвовать. Обменять твою жизнь, на жизнь слуги. Я доволен обменом. Жаль, что ты не попытался напасть. Магическое отражение не позволяет применять боевую магию, но ведь кое-что у тебя оставалось… Но ты предпочёл прятаться и закрываться подобно черепахе. А из черепах, друг мой, получается вкусный суп. Ну так где твоя настоящая книга?

Асартан оттащил в сторону трупы и принялся за поиски. Он вскрыл железную укладку, в которой оказались чистые листы пергамента, чернила из дубовых орешков и пучок заточенных перьев. Перевернул стол, простучал переборки, применив самые изощрённые закляться, осмотрел магическим взором обе башни и близлежащую землю. Под конец искал уже не древнюю книгу, а хоть что-нибудь хранящее следы чужой магии, любую наговорённую вещицу, с которой можно было бы начинать поиски. Сколько раз бывало так: крошечный отпечаток волшбы на придорожном камне, чтобы сиделось мягче, приводил его к хитроумному тайнику, в котором были припрятаны сокровища сгинувшего мага. Случалось он приходил на место давно отгремевшего магического поединка и находил такое, что и не снилось растяпе-победителю. Но тут не было ничего. Запирающие заклятия с дверей он снял собственной рукой, потайную комнату разгадал и открыл, остывающее тело Книжника, как то всегда бывает после сброса отражения, не содержало в себе никакой силы. Трёхдневная метель отбущевала и сгинула. Мастер, прославленный на всю округу мелкими волшебствами, не оставил после себя даже самого мелкого волшебства. И только книга, лежащая на столе, подтверждала его умение.

Написать волшебную книгу — такое дано немногим. Всякий, сумевший книгу открыть, может сделать с неё список, но это будет не волшебная книга, а сборник пришёптываний и выкриков. Чтобы книга ожила, в неё нужно вложить часть собственной живой силы. А потом долгие недели восстанавливаться, беспомощный, словно линялая чомга. Потому и нет нигде волшебных книг, лишь легенды ходят о них среди магов.

Да ещё покойный Книжник вздумал облагодетельствовать деревенских колдунов, за что и поплатился. Не помогло ни хитроумное убежище, ни заранее наложенное защитное заклинание. Вот только и у Книжника достало разума не записывать истинные секреты. Обманула молва…

Асартан вышел из башни, вскочил на коня. Скоро вечер, а хотелось бы остановиться на ночёвку в Селищах. Вонючим радушием Берложек он сыт по горло. Да и не будет там гостиприимства, слабосильный старец конечно уже знает о гибели благодетеля и заранее дрожит за свою шкуру.

По старому следу Асартан легко добрался к хутору. Далее снег лежал нетронутым пушистым ковром. Когда-то ещё станет санный путь, а пока дороги тут нет. Как было сказано местными острословами: три утра тропу тропить.

Асартан повелительно вскинул руку. Струя слепящего драконьего пламени ударила из ладони, мгновенно смела и испарила снег, открыв до самого поворота чисто выжженную дорогу. Чародей оглянулся на заваленные снегом Берложки, желая узнать, видят ли обитатели чадной избы страшное явление мага. Расчищенные слюдяные окошки оставались тёмными, но Асартан ясно почувствовал: смотрят, прильнув к окнам, и молчат.

Мгновение Асартан боролся с желанием вернуться в Берложки, забрать у слабоумного знахаря книгу. Что ни говори, а диковина редкая. Правда одна такая книга уже упакована в седельной сумке, но и второй дело найдётся. Её можно обменять у собратьев по ремеслу на что-то действительно полезное… А впрочем, пусть её… Отнимая книгу пришлось бы убить дряхлого старика, а это было бы недостойное завершение битвы с Книжником. Пусть сидит у оконца, смотрит с ужасом на торжествующего врага и даже бессильное старческое проклятие не смеет послать вдогонку.

Из дома действительно глядели вслед удаляющемуся всаднику.

Старик ворожей, так и не накинувший ничего поверх исподнего белья, перевёл взгляд на гостей:

— Зачем ты отпускаешь его?

— В самом деле, — подхватил коренастый, похожий на гнома Марух, — этот негодяй разорил башни, убил переписчика…

— Он оставил нового переписчика, — ответил тот, к кому обращались старики. — Правда, этот разбойник, Колпин, неграмотный, но его можно обучить. А пока, пусть приходит в чувство и чинит, что испортил его патрон.

— И всё-таки пришельца не нужно было отпускать живым.

— Почему? Ведь это один из лучших. Он не вернулся отнимать твою книгу, он не любит зря убивать и поэтому сегодня останется жив.

— Он разломал двери, — сердито сказал Марух. — Совсем новые, им бы ещё стоять и стоять!

— Это верно. Но жизнь гостя стоит больше пары сломанных дверей. К тому же, в обмен на книгу он открыл свои тайны. Последние фокусы с огнём — сущая ерунда, а вот заклинания поиска, которые он применял, когда искал потайную комнату и несуществующий клад, очень любопытны.

Такого я прежде не слыхивал.

— Ты запишешь их в свою главную книгу?

Книжник покачал головой.

— У меня нет книги. Я мог бы её написать, но мне страшно, что после моей смерти она попадёт в недобрые руки.

— Но если ты её не напишешь, все тайны умрут вместе с тобой.

— Боюсь, так и случится, — Книжник пристально поглядел на стариков. — Жаль, конечно, но вы сами видели, что получается, когда могучие силы оказываются в слабых руках. Я не напишу книгу из страха, другие из жадности, третьи ещё по какой-то причине. Нужно быть очень тщеславным и очень безответственным человеком, чтобы приняться за магическую книгу. А вы думаете, почему с каждым поколением магия всё больше хиреет? Потому, что никто не пишет книг.

Среди всех городских пивнушек «Пятиголовый Хаб» считался самой приличной. Народ здесь собирался грубый, но честный, а разбавлять пиво старый Хаб считал ниже своего достоинства. Драки тоже случались редко, поскольку именно в заведение к Пятиголовому Хабу приходил по вечерам пить пиво Онеро.

Сам Хаб давно смирился со своим прозвищем и даже гордился им наравне с неразбавленным пивом и чинным поведением девушек-подавальщиц. Когда-то, над входом в пивную красовалась вывеска, c изображением пивной кружки, рядом с которой примостился дракон. Дракон получился маленький, с кружку размером и больше всего походил на ощипанного пятиголового цыплёнка. По задумке, пивная должна была называться «Пятиглавый дракон», однако, народ немедленно окрестил Пятиголовым Хабом и саму пивнушку, и её хозяина.

Теперь Хаб уже не пытался бороться с судьбой и даже извлекал из случившегося прибыль. Вывеска с пятиглавым курчонком, поначалу снятая, была восстановлена и регулярно подновлялась, а за не слишком большую цену всякий желающий мог заказать фирменное блюдо: жареного цыплёнка, которому искусство повара приставило ещё четыре курячих головы. Появление этого блюда обычно сопровождалось восторженными криками, а гордый собой клиент, вооружившись ножом, старался снести все головы одним махом.

Онеро в подобных развлечениях участия не принимал. Он сидел за отдельным столиком в углу, прихлёбывал своё пиво, и выпив за вечер три кружки, расплачивался и шёл домой. Онеро пил только светлое пиво и всегда выпивал три кружки. Такое постоянство вызывало уважение даже у тех, кто считал светлое пиво напитком недостойным мужчины. К тому же, речь шла не о ком-нибудь, а о самом знаменитом человеке города. Любой горожанин и всякий приезжий знали, кто такой Онеро и посему, даже в отсутствие знаменитости старались в заведении не буянить. Сам Онеро, казалось, не замечал ни любопытных взглядов приезжих, ни шепотка за спиной. Он молча пил пиво. Завсегдатаи привычно не обращали внимания на молчаливую фигуру за крайним столиком.

Порой на улице к Онеро подходили мальчишки, что-то спрашивали. Онеро отвечал, и мальчишки отходили гордые. Случалось, что и в пивной к Онеро подсаживались люди. Обычно это были приезжие из дальних городов, а то и вовсе из других стран — слава Онеро гремела по всему миру. С этими Онеро подолгу разговаривал, кивал, расспрашивал. Некоторых приглашал к себе домой. Тогда в городе знали, что угловой столик в «Пятиголовом Хабе» скоро опустеет. Онеро соберётся и уедет, на месяц, два, а то и полгода. Потом он вернётся, а следом на крестьянских телегах будут везти трофеи. Онеро не скрывал результатов своих поездок, и всему городу было о чём поговорить.

Вечер только начинался и перед Онеро стояла первая кружка, увенчаная шапкой белой пены. Народу в зале покуда было немного, всяк находился на виду, и на вошедшего многие обратили внимание, хотя ничем особым он не выделялся. Мужчина в годах, но ещё не старый, несмотря на бороду с проседью и лицо в морщинах. Одет вошедший в некрашенный дорожный плащ и грубые сапоги. И плащ, и сапоги, и шапка с наушниками, которую человек стащил с головы, входя под крышу, и особенно вычурная можжевеловая палка, всё было покрыто пылью и указывало путника, пришедшего издалека. Вот только за спиной у странного посетителя не было мешка, а в руках даже самой завалящей сумчонки.

Мужчина окинул зал цепким взглядом и, без колебаний выделив крайний столик, подошёл к Онеро.

— Я могу здесь сесть?

Онеро кивнул, не поднимая глаз от тарелки с обжаренным в масле горохом. Незнакомец сел напротив, прислонив палку к стене. Потом сказал:

— Меня зовут Манган. Манган из Манганеи.

Онеро подцепил оловянной дожкой три жёлтых, покрытых хрустящей корочкой горошины, отправил их в рот, затем поднял глаза на собеседника.

— Здравствуйте, Манган из Манганеи. Меня зовут Онеро, а родом я отсюда.

Кучерявая Нистра подошла к столику, поставила перед путником кружку с таким же светлым пивом, что и у Онеро. Спросила с привычной улыбкой:

— Что сударь желает к пиву? Есть раки, вяленая и провесная рыба, мочёная брусника, горох двух видов, солёные сушки, гренки…

— Гренки, пожалуйста, — быстро сказал Манган.

— Гренки можно подать простые, с маслом, с ченоком, сыром…

Гость кротко глянул на Нистру, и девушка, подавившись заготовленной тирадой, поспешно отошла.

— Вы не слышали прежде моего имени? — спросил Манган.

— Нет, — Онеро покачал головой. — Я живу затворником.

— Я тоже, — Манган приподнял кружку, омочив усы в густой пене. Но о вас я слышал. Вообще-то я волшебник.

— Я это заметил.

— И как же?

— Только волшебники пускаются в дальнюю дорогу, не взяв ничего кроме палки.

— Забавное наблюдение. Я действительно не люблю таскать с собой ненужные вещи.

— И что же заставило мага и домоседа Мангана изменить привычкам и тащиться в такую даль?

Волшебник помолчал, собираясь с мыслями, затем произнёс:

— Скажите, Онеро, вы не замечаете, что последние годы в мире творится нечто странное?

— Странное в мире творится ровно столько, сколько я себя помню.

— Однако, последние годы силы зла вновь подняли голову. Чёрная магия возросла и встречается теперь повсюду.

— Простите меня за невежество, мудрый Манган, но я ни разу не встречался с силами зла и не верю в магию, будь она чёрной, белой или оранжевой.

Волшебник подавился пивом.

— Помилуйте! — вскричал он, прокашлявшись. — И это говорите вы? Тот человек, что убил две дюжины драконов?

— Пятнадцать. Я убил ровным счётом пятнадцать драконов.

— И после этого вы говорите, что не существует магии тёмных сил?

— Вот именно, — Онеро зацепил полную ложку хорошо прожаренного гороха, задумчиво пережевал его, запил пивом. Потом проговорил, как бы заканчивая мысль: — Честно говоря, в магию светлых сил я верю ещё меньше. Сила это не забор, её нельзя покрасить. Она просто есть. Одни считают её доброй, другие злой, но от мнения людей ничего не меняется. А магия?.. Мне ни разу не приходилось с ней сталкиваться. Фокусы, ловкий обман — это сколько угодно. А в магию — не верю.

— Убивая драконов, вы ни разу не встречались с магией?

— Ни полраза. Дракон это просто зверь. Редкий, опасный, весьма неприятный, если общаться с ним на близком расстоянии. Но ничего волшебного я в них не видел. Впрочем, мы ещё успеем обсудить этот вопрос, а пока вы хотели поведать мне что-то по поводу напастей, угрожающих населённым землям.

— Да, конечно. Это важнее нежели самый утончённый спор. Но на время моего рассказа вам придётся принять на веру, что магия всё же существует. Поймите, я много лет занимаюсь этим вопросом и достиг немалых успехов в своём деле. Так вот, уверяю вас, что колдовство не только существует, но и бывает изначально злым. Я имею в виду не деревенских колдунов — грубых и неотёсанных, словно окружающие их мужики, я говорю о высочайшей магии, доступной немногим. Именно эта магия вызывает смерчи и ураганы, она провоцирует войны, рождает эпидемии. Драконы тоже насылаются этой злой волей. Более того, дракон есть высшее проявление злых сил, и я удивлён, что вам это не известно. Так вот, последние годы влияние магии враждебной силам добра небывало возросло. Положение не просто серьёзное, оно катастрофическое. За всем, что происходит в мире отчётливо проглядывает рука тьмы…

— Особенно по утрам… — пробормотал Онеро, уткнувшись в тарелку с горохом.

— Что?.. — переспросил Манган и, не дожидаясь ответа, продолжил: Так вот, мне удалось установить, где скрывается тот, чья воля творит зло на земле! Вы знаете такое место — Шиган?

— Если вы говорите о Шиганском хребте, то там не выживет даже самый злой колдун. Вам, вообще, доводилось бродить в тех краях? Лето там бывает только по названию, кругом голая тундра, людей почти нет. А горы ещё севернее, там вообще всё покрыто льдами. Я был однажды неподалёку, не в самих горах, но хребет уже маячил на горизонте. И я скажу прямо — скверное место. Если силы зла выбрали его для проживания, то они поступили хорошо, потому что там некому вредить.

— Но оттуда тьма расползается по всему миру.

— Разумеется, оттуда. Шиган — полуночные горы, откуда ещё приходить тьме? И я не вижу в этом ничего плохого. Скажу более того: ночь я люблю ничуть не меньше дня. Я, вообще, большой любитель поспать.

— Я имею в виду не темноту ночи, а тёмные силы. Именно оттуда разлетаются по миру драконы, неся смерть и разрушение…

— Послушайте, — перебил Онеро. — Вы хотя бы раз в жизни видели живого дракона? Или хотя бы бывали в тех краях, где водится дракон?

— Не довелось. Именно поэтому я пришёл к вам.

— Так вот, я, как человек повидавший немало драконов, скажу, что на месте сил зла я выбрал бы иной способ досадить людям. Средних размеров туча саранчи приносит куда больше неприятностей, чем самый разужасный дракон. Дракон — это просто хищный и тупой зверь, не более того.

— Тогда почему же вы убиваете драконов?

— Это моя работа. Таким способом я зарабатываю на жизнь. И неплохо зарабатываю, смею вас уверить. Дракон словно специально создан, чтобы приносить славу победителю. Он слишком эффектен, он весь как ненастоящий. Дракон — что-то вроде балаганного зазывалы или вывески над дверями этой таверны. Силы, которые действуют исподтишка, никогда не станут использовать дракона.

— И всё же я просил бы вас сопровождать меня во время путешествия в Шиган.

— Вряд ли это получится, во всяком случае — сейчас, — Онеро резким толчком отодвинул пустую кружку, и проворная Нистра немедленно поставила перед ним полную. — Может быть, вы слышали, в Нестеле объявился дракон. Ко мне уже присылали оттуда ходоков, но они предлагали за работу такие гроши, что я оказался.

— То есть, вы делаете своё дело только за деньги? — с ужасом спросил Манган.

— Нет, конечно. Но Нестеле — богатый край, они могут заплатить как следует, вот и пусть раскошеливаются. Или пусть сами управляются со своим зверем, в конце концов, в городе стоит немалый гарнизон, которому ежедневно платят больше, чем они предлагали мне за всю работу.

— Жаль… — медленно протянул волшебник. — Я, честно говоря, очень рассчитывал на вас.

— Беда в том, — улыбнулся Онеро, — что я не верю в злые чары. И если вы не будете против, я бы показал вам кое-что, подтверждающее мои слова. Я имею в виду свои трофеи. Думаю, что вам это будет любопытно. Это не живой дракон, но всё-таки, кое-что.

— В монастыре в Байо хранится высушенная лапа чудовища. С когтями и чешуёй. Я видел её и должен сказать, что от этой вещи до сих пор несёт чёрной магией. Словно ледяной сквозняк тянет через неплотно прикрытую дверь. Именно там я окончательно убедился, что драконы не просто магические существа, а порождения злых сил.

— В таком случае, в моём доме должен гулять не сквозняк, а настоящая пурга. Пятнадцать драконьих голов это чуть больше, чем одна засушенная лапа.

— Вы держите головы убитых драконов дома?! — волшебник вскочил, плащ за спиной колыхнулся, словно крылья всполошенной птицы.

— А где же ещё? Дома конечно. И каким бы холодом ни тянуло от этих голов, я ешё ни разу не простужался.

— И их можно видеть? — выдохнул Манган.

— Это я вам и предлагаю. Угодно — пойдём прямо сейчас.

— Да, конечно, — заторопился маг, — конечно! Подумать только голова настоящего дракона! Я полагал, что вы сжигаете останки убитых чудовищ, чтобы они не заражали окрестности.

— Я так и делаю, — проговорил Онеро вставая, — но головы я оставляю себе на память.

Он залпом допил вторую кружку, махнул рукой, останавливая услужливую Нистру, и двинулся к выходу. Маг расплатился за недопитое пиво и нетронутые гренки и поспешил следом.

На улице было ещё светло, усталое солнце висело над самыми крышами, готовясь нырнуть за край земли. «Пятиголовый Хаб» располагался на окраине, однако дом Онеро и вовсе стоял на особицу. Здесь уже не было мостовых, под ногами проминалась трава: персидская ромашка, муравка и вечные листья неистребимого подорожника. Онеро и взволнованный маг шли рядом. Затем, хозяин спросил:

— Ну хорошо, предположим в глубине Шиганских гор действительно прячется какой-то злодей. И как вы собираетесь с ним сражаться?

— Прежде всего, — нерешительно проговорил Манган, — я выясню, где именно он скрывается. Я изучу структуру магических потоков вокруг его замка и постараюсь их перекрыть…

— Вы так уверенно говорите о замке, будто уже побывали в Шигане. Только в рыцарских романах злодей обязательно живёт в замке. А если он поселился в пещере или просто спит на снегу? А если он не человек, а тот же дракон или исполненная злобы огненная гора? Или вовсе нечто такое, для чего в нашем языке нет слов?

— Это ничего не меняет, — терпеливо пояснил маг. — Достаточно направить стихии, которыми он повелевает, внутрь себя, и недруг падёт, сожжённый собственной мощью. Поверьте, этот вопрос мне хорошо известен. Пусть чёрный маг окажется стократ сильнее меня, он всё равно не сможет устоять. У слишком большой силы обязательно есть свои слабости, вам это должно быть известно, будь иначе, вы бы не смогли уничтожать драконов. Всемогущий чародей уязвим для того, кто подойдёт к нему вплотную. Именно поэтому величайшие из колдунов удалялись в пустыню и даже на три дня пути никому не позволяли приблизиться.

— Всё это крайне поучительно, — кивнул Онеро, — но я хотел бы знать, зачем вам нужен я. У вас замечательный план, вы уверены в успехе — ну так пойдите и убейте злодея!

— План хорош, но в нём есть один недостаток. Я не могу приблизиться к повелителю тёмных сил, ибо горные проходы охраняются драконами. И только вы можете справиться с ними.

— Та-ак!.. — серьёзно протянул Онеро. — Это уже любопытно. С чего вы взяли, будто там водятся драконы? Вам кто-то рассказывал о них? Вы были там? Видели хоть одного?

— Я был неподалёку, разговаривал с туземцами и слушал их рассказы. Я, наконец, подошёл довольно близко к горам, чтобы почувствовать пронзительную магию драконов, слабый отблеск которой впервые коснулся меня в монастыре Байо. Кто раз ощутил беспросветную силу дракона, тот не перепутает её ни с чем!

— Вы говорите очень поэтично, — согласился Онеро, — однако у меня всё ещё есть сомнения…

— Я даже знаю, в чём они заключаются. Вы хотите сказать, что не верите мне, потому что я не могу обнаружить останки драконов в вашем доме, хотя до этого хвастал, какое действие произвела на меня одна лишь высушенная лапа?

— Именно это я имел в виду, — признал Онеро.

— Так вот, вы живёте в том доме, что сейчас покажется из-за деревьев. Каменный двухэтажный дом со сланцевой крышей — я обратил на него внимание, ещё входя в город. Если бы я не различил магию дракона, то мог бы подумать, что в этом тихом доме засел злой колдун, такой мрак разливается окрест. Здесь всё пропахло драконами, и я сразу вспомнил о вас. Я даже пытался достучаться к вам, но какой-то прохожй сказал, что в этот час вы наверняка сидите в таверне. Как видите, я сумел определить, что этот дом имеет отношение к драконам. Но я и помыслить не мог, что вы осмелились держать голову дракона в доме, где вам приходится жить!

— Пятнадцать голов.

Манган застонал и схватился за собственную голову, словно опасался, что она вот-вот присоединится к ужасной коллекции.

— Послушайте, — вдруг спросил Онеро. — А вам не пришла мысль, что в доме действительно засел злой колдун, который отпугивает прохожих волшебников тенью дракона?

— Нет. Магию дракона невозможно подделать. К тому же я разговариваю с вами уже долго и вижу, что в вас нет ни единой капли нематериальных энергий. Я представить себе не мог, что на свете существуют столь прозаические люди. Должно быть поэтому вредоносная сила драконов и не действует на вас.

Онеро поднялся на крыльцо дома, крытого чёрным природным шифером, достал с пояса связку ключей.

— Прозаический человек… — задумчиво повторил он. — Это вы хорошо сказали. Жаль, никто в городе не поверит вам. Они считают меня героем. Но вам я покажу правду. Заходите.

Тяжёлая дверь отворилась. Манган вскрикнул и попятился. Со стены обширной прихожей щерилась чудовищная морда. Голова дракона словно нависала над входящим в дом. Она была по меньше мере вдесятеро крупнее головы самого большого быка. Её украшали три пары вычурных рогов. Седьмой рог, прямой и острый торчал на переносице между глаз, заменённых рубиновыми стекляшками. Жёлтые изогнутые зубы были оскалены, один клык — сломан.

Онеро стоял в дверях, любуясь произведённым эффектом.

— Ну и как он вам? — спросил он наконец.

— Потрясающе — ошарашено пробормотал Манган. — Я не думал, что они бывают такие огромные. И сила… какая страшная мощь исходит от него даже сейчас.

Манган осторожно приблизился к голове. Шепча заклинания, сделал несколько пассов.

— Это самый большой, — пояснил Онеро. — Я взял его в Дунласе. Это оказалось совсем не сложно, зверь был стар м страдал всеми мыслимыми болезнями. Самое трудное было очистить шкуру от паразитов. Клопы и вши покрывали его сплошняком. Вся башка была в язвах. Мне пришлось повесить её сюда, потому что здесь полутьма и не так заметно, что голова изъедена червями. Если бы я не убил этого зверя, он бы сам издох через пару месяцев. Но я успел расправиться с ним, покуда он ещё ползал, и получил от благодарных горожан двенадцать тысяч червонцев.

— Я слышал, что против Дунласского чудовища выезжало немало рыцарей, и всё были сокрушены его убийственной мощью, — осторожно напомнил Манган.

— Вот именно, что выезжали. Выезжать на коне против дракона может лишь идиот или самоубийца. При этом приходится иметь дело не только со зверем, но и со взбесившимся от страха конём. А я пятнадцать раз выходил против дракона пешком и пятнадцать раз оставался победителем. А впрочем, чего тут стоять, пойдём наверх.

Они поднялись в большой зал на втором этаже. На этот раз Манган уже знал, чего ожидать, но всё же не осмелился сразу войти в помещение. На каждой стене были прибиты по три уродливых головы, изукрашенных рогами, гребнями, вершковыми зубами. Один дракон был вовсе беззубым, вместо пасти у него топорщились костяные жвалы, способные в щепу размолоть древко копья. Чудовища были раскрашены в самые неожиданные цвета: алые пятна по голубому фону сменялись черно-белой зеброй, брусничные брызги рдели на зелёном, одна из голов, казалось, наливается апоплексической синевой, а рядом мерцала выпуклыми искристыми глазами безмятежно розовая голова.

— Как вам моя коллекция? — с нескрываемой гордостью спросил Онеро.

Манган кружил по залу, переходя от одной головы к другой, всплескивал руками, шептал закляться вперемешку с восхищёнными охами.

— Одного не могу понять, — наконец признал он, — почему вы до сих пор живы? Эти останки создают здесь столь глубокую область негативной энергии, что мне приходится напрягать сейчас все свои силы, чтобы уберечь себя и вас от вредного воздействия драконьей магии. К тому же, обратите внимание: здесь ровно двенадцать голов и они расположены кругом! Любой чёрный маг душу отдаст ради того, чтобы иметь столь мощный магический круг!

— Квадрат.

— Что?

— Я говорю, что зал квадратный, и головы расположены квадратом. должно быть, я жив до сих пор, благодаря этой случайности.

— И вы ещё можете шутить! — вскричал маг. — Хорошо, что они смотрят вниз, будь иначе, через комнату было бы невозможно пройти, даже мёртвая магия оказалась бы слишком сильна! Скажите, ну зачем вам вздумалось собирать вместе именно двенадцать голов?

— Больше на стены не лезет, — признался Онеро, — можно, конечно, вешать их в два ряда, но тогда не хватит голов. Ну, вы сами видели, одна висит в прихожей, двенадцать здесь, одна в кабинете и одна на чердаке. Это самая свежая голова, и от неё ещё попахивает драконом. Скверный запах, к вашему сведению. Когда я убил вот этого полосатого красавца, местные мужики предложили мне в уплату половину своих стад. Больше у них просто ничего не было. Представляете, как бы я перегонял домой всех этих баранов? Пришлось удовольствоваться всего одним барашком, которого мне зажарили благодарные хозяйки. Да и этого я вечером выбросил. После того, как туша пролежала день в одной телеге с драконьей головой, её не стали жрать даже собаки. Но я всё равно доволен, — вы когда-нибудь видели полосатого дракона? А у меня он есть.

— Кстати, — Манган сделал широкий жест рукой, — Вы говорите, что это просто звери, однако, посудите сами, бывает ли среди зверей такое разнообразие? Только опытные охотники умеют отличить одного волка от другого, а среди драконов невозможно найти двух одинаковых. Вот у этого есть уши, у единственного среди всех, у этого — крошечные глазки, а у его соседа — буркалы величиной с тарелку. А крылья?.. Скажите, у них были крылья?

— У некоторых были. Но летал только один — вот этот, который с ушами. Да и то, не летал, а перепархивал с места на место, помогая себе крыльями. За то и поплатился. Я взял его на рогатину, как медведя, а он, разогнавшись, не сумел уклониться. А что касается их разнообразия, то я же не утверждал, что все эти существа — родные братья. Покажите неопытному человеку жирафа и, скажем, морскую касатку — он не сумеет найти у них ничего общего. А между тем, и тот, и другой кормят детёнышей молоком и, значит, состоят в близком родстве. А взгляните на собак! Комнатная левретка ничуть не напоминает добермана или бультерьера, мастерство собаководов сотворило с ними злое чудо. Возможно и с драконами дело обстоит так же. Это решать не мне, а вам, учёным людям. Впрочем, для чего мы тут стоим, вы же говорите — вредно. Я предлагаю перейти в кабинет, там всего одна голова. Яично-жёлтый дракон. Но, когда я набиваю себе цену перед богатыми заказчиками, я величаю его золотым.

Они прошли в соседнюю комнату, которую меньше всего хотелось бы назвать кабинетом, хотя здесь имелся стол и пара шкафов с книгами. Однако, больше всего было оружия. Мечи и топоры, копья, тяжёлые самострелы, причудливые лезвия, заточки, гарпуны… железо всех видов и форм. Над столом была приколочена не слишком большая голова жёлтого дракона. Из отороченной жёсткими усами пасти высовывалось длинное костяное остриё, напоминающее рыбацкую острогу.

— У вас тут целый арсенал, — уважительно проговорил Манган. Зачем вам столько разного оружия?

— А вы думали я выхожу на бой с верным мечом в руках? Так поступают болваны, идущие зверю на корм. Большинство этих тварей невозможно взять мечом — слишком много костяных бляшек, гребней и прочей мишуры. Копьё тоже не годится, если не знаешь наверняка, куда надо бить. Но что можно знать наверняка, выходя на дракона? Моя скромная точка зрения такова, что лучше всего против дракона использовать тяжёлую секиру со штырём вот здесь, чтобы её легко было превратить в рогатину. Если зверь волочит брюхо по земле, то полезно закрепить в камнях подходящий клинок, а потом выманить тварь на себя. Для этой цели я обычно использую арбалет. Причинить существенного вреда он не может, но почему-то драконы ужасно не любят удара стрелой по носу. Как видите, я не делаю тайны из своего занятия, но рыцари, приезжавшие ко мне за советом, гневно называли меня мясником и отправлялись рубить своих драконов верхом и с мечом на перевязи. Удивительно, но ни один не заехал потом, чтобы похвастаться трофеями. Впрочем, почти каждый дракон подкидывает охотнику что-то новенькое; вы верно сказали: драконы очень разнообразны. Взять хотя бы вот этого… знаете почему он висит здесь, а не вместе со всеми? Он единственный сумел ранить меня. Ужасно вёрткая была тварь, а ведь обычно драконы неповоротливы. К тому же, они не любят сражаться и, стараясь напугать противника, сразу демонстрируют все свои фокусы и приёмы. Иногда бывает достаточно просто вовремя сбежать от него, чтобы на следующий день вернуться с нужным инструментом. А этот цыплёнок до последней секунды не показывал своего языка. Видите какая штука? Он умел бить им словно копьём, выкидывая язык почти на два ярда. А я не ожидал такого удара, и он пропорол мне ногу. Спасибо тёмным силам, но жало оказалось не ядовитым. Правда, самому дракону, как видите, его ловкий удар не помог.

— То, что вы рассказываете — удивительно! — проговорил волшебник. — Скажите, а они плевались огнём?

— Нет, я ни разу не встречал огнедышащих драконов. И боюсь, что всё это сказки. Когда зверь вламывается в деревню, люди сами в панике роняют огонь, а потом списывают пожары на огнедышащее чудовище. Слишком много сказок толчётся вокруг драконов, слишком много магии, поэзии и вранья. Вот вы говорите, драконы прилетают из Шиганских гор. Возможно вы и правы, ведь у большинства из них есть крылья. Но я не видал летающих драконов. Если вдуматься — объяснение может быть только одно: к нам попадают лишь старые, одряхлевшие драконы, которые уже не могут прожить в горах Шигана. И значит, если я соглашусь сопровождать вас, то мне придётся иметь дело с молодыми, полными сил чудовищами. Справлюсь ли я? Впрочем, это дело десятое. Важнее другое: зачем тёмным силам, ежели они существуют, насылать на людей дряхлых и больных драконов? Только для того, чтобы я их убивал?

— Возможно, вы правы, — задумчиво проговорил Манган, — и те драконы, с которыми сталкивались люди, это действительно всего-лишь блохастые дворовые кобели, которых тёмный властелин выгнал из своего логова, как жестокий хозяин выгоняет обеззубевшую шавку. Но тогда тем более страшно подумать, какие планы может вынашивать тьма. И, значит, тем более важно проникнуть в Шиган и узнать эти планы. Вы боитесь, что не совладаете с молодым драконом? Что же, я не буду настаивать, хотя без вас у меня почти нет шансов остаться в живых. Вы и так изрядно помогли мне, рассказав о драконах такое, чего я не мог и подозревать. Примите и вы добрый совет: не надо хранить эти трофеи дома, их магия слишком ужасна.

— Простите меня, мудрейший, — медленно произнёс Онеро, — но я по-прежнему не верю ни в чёрную, ни в светлую магию. А что касается ужасов, то вы представить себе не можете, с чем приходилось сталкиваться мне. А если бы представили, то не стали говорить, будто я могу чего-то испугаться. Когда я выхожу против дракона, я не гадаю, молод он или стар, я думаю, как его уничтожить. Ладно, так и быть, я покажу вам кое-что ещё. То, чего не видел никто из моих гостей. Может быть, тогда вы хотя бы приблизительно поймёте, что такое настоящая жуть. Правда, для этого придётся спуститься в подвал, в доме я это не решаюсь хранить.

— Оно живое? — встревожено спросил маг.

— Я похож на самоубийцу? — вопросом на вопрос ответил Онеро. — Я ещё ничего не приносил в город, прежде чем не убеждался, что оно как следует выпотрошено, просушено и просмолено еловым дымом.

— Тогда, идём! — решительно сказал Манган.

Они прошли через большой зал и прихожую. Онеро под пристальным взглядом стеклянных глаз отворил тяжёлую дверь, засветил фонарь, стоящий в стенной нише. Поднял фонарь над головой, осветив крутые ступени, идущие вниз.

— Осторожней. Здесь сухо, но ступеньки старые, половина выщебилась от времени. Дом выстроен на фундаменте старой башни, прежде здесь было предмостное укрепление, и в подвале хранились ядра для баллист. Потом в башне расположилась тюрьма, а в подвале — пыточная камера. Башню снесли лет сто назад и сейчас уже никто не помнит, что подвал на самом деле сохранился. А ведь одно воспоминание о том, что здесь творилось, страшнее всех драконов вместе взятых. Погодите, сейчас я открою вторую дверь.

Манган остановился перед запертым полукруглым проходом. Дверь была старинная, крепостная, покрытая железными заклёпками, каждая с кулак величиной. Вид её навевал воспоминания о костяной чешуе дракона. Онеро, вытащив связку причудливых ключей, склонился над замком.

— Что там, за дверью? — тревожно спосил волшебник. — Я чувствую непредставимую силу. Пронзительная магия драконов почти заглушает её звучание, но отсюда я вижу, что она куда неудержимей и злее, нежели сила излучаемая драконами. Онеро, вы играете в опасные игры. Человек неподготовленный не должен иметь дела с такими вещами.

— А вы считаете себя подготовленным? — сердито проворчал Онеро, со скрипом проворачивая в заржавелой скважине ключ. — Почему же вы не обнаружили эту непредставимую сиду сразу, едва войдя в город?

— Вопль драконов заглушил этот звук. Эта магия сродни волшебству дракона, но она куда изощрённей и потому не так заметна.

— Теперь вам осталось сказать, что это магия самого владыки тёмных сил. Что же, я не против. Ведь это значит, что я выпотрошил и закоптил средоточие мирового зла. Готово, можете заходить. Только не надо ничего трогать.

Некоторое время Манган недоумённо разглядывал подвал, расположенный прямо под залом с драконьими головами. В свете масляного фонаря трудно было рассмотреть хоть что-то, но подвал на первый взгляд казался совершенно пустым. Однако, искушённый взгляд мага остановился на противоположной стене. С тихим воклицанием Манган шагнул вперёд, ступив в круг, где пересекались мёртвые взгляды драконов, висящих на втором этаже. Дикий крик наполнил подвал, словно запятнанные селитрой стены оживили мрачную память былых столетий. Фигура мага вспыхнула лиловым светом, сгустки багрового пламени метнулись к потолку. Манган ещё пытался уклониться или отвести удар, а может, он просто испуганно вскинул руки, но в следующее мгновение жидкий огонь сгустился, просветлел и бесследно опал. Подвал вновь был пуст.

Онеро стоял в дверях и ждал, подняв фонарь. Некоторое время ничего не происходило, потом из пустого места, где пропал волшебник, шагнула неясная фигура:

— Я доволен тобой, Онеро. Это действительно тот тип, что бродил в предгорьях Шигана. Если бы он сумел проползти мимо застав, то стал бы по настоящему опасен.

— Но он испугался драконов и пришёл ко мне, угодив в мышеловку, согласился драконоборец. — И конечно, он, как и те, что были до него, никого не предупредил о своих планах.

— Именно так он и поступил. Что ты хочешь за службу?

— Я счастлив служить тебе, повелитель.

— И всё-таки, что бы ты хотел для себя?

Мгновение Онеро колебался, потом произнёс:

— Все колдуны, явившиеся ко мне за помощью и угадавшие в ловушку, говорили о коварных планах повелителя тьмы. Я хочу знать, правда ли, что у тьмы есть цель?

— Ты стал философом, Онеро. Я слышал твой разговор с магом. Для чего ты рассказывал ему правду?

— Потому что я сам хочу знать её.

— Правду нельзя узнать от другого, кем бы этот другой ни был. Ответа не будет. Оставь свои размышления и собирайся в Нестеле, иначе тамошний дракон околеет, прежде чем ты успеешь получить за него деньги.

Серебряный звук горна в прозрачном воздухе — бывает ли что-нибудь чище? Трудно поверить, что он возвещает беду, самую страшную из всех, что может грозить жителям городка Вертебр и всей округе со смешным названием Молочная Лужа. Звук горна означает нашествие, приход врага. И неважно, что на границах нет алчных наемников или степняков на полудиких конях, совершенно неважно, что враг пришел пешком и в одиночку, как простой путник. Серебряный звук горна возвестил его появление, и теперь жизнь пойдет иначе.

У самого путника не было ни горна, ни фанфары, ни трубы. Не было у него и оружия, если не считать за оружие перочинный ножичек в кожаном чехольчике. Полупустая котомка за спиной, в руках — срезанный при дороге прутик, чтобы было чем занять скучающие пальцы. И одежда самая простая, и внешность… За день не один десяток таких людей проходит по торговому тракту. Правда, никто из них не ходит налегке, и их появление не отмечено тревожным звуком трубы.

Молочная Лужа получила свое прозвание совсем недавно, едва ли полвека назад. Светлый маг Больцано тогда только поселился неподалеку от Вертебра, и окрестные мужики не слишком привечали его. Что же это за маг, если даже корову, объевшуюся переступнем, вылечить не может? Чем занимается, какая от него польза может быть — непонятно. Больцано поселился на пустоши, принадлежащей деревеньке Чулакши. Там его и призвали к ответу: кто таков и зачем ты нам спо-надобился?

Больцано на сход пришел и терпеливо объяснил, что он не лекарь и не ведун, а боевой маг. Ежели бандитская шайка объявится или, того хуже, какая нечисть, то это к нему, а с грыжей — милости просим к лекарке.

Пропойца Сусол (народная память даже имя сохранила) на это ответил, что с бандитами они как-нибудь сами разберутся, а если Боль-цано и впрямь колдун, да еще и светлый, то пусть в деревенском пруду вместо воды станет вино.

— Сопьетесь, — коротко ответил волшебник.

— Тогда хоть молока! — выкрикнул Сусол, и бабы поддержали его дружным гомоном.

— Ну, как знаете, — усмехнулся Больцано и, развернувшись, ушел. Община даже приговора не успела вынести: можно магу жить на их земле или пусть убирается, пока цел. Мальчишки, удившие карасей, прибежали с известием, что в одно мгновение вода в пруду обратилась в молоко. Народ ринулся смотреть и обнаружил, что и впрямь пруд стал молочным, а караси и головастики, его населявшие, плавают кверху брюхом. Пить это молоко было нельзя, пруд не чистили лет, наверное, сто, так что дно было заилено свыше меры. Пару дней бабы ведрами таскали грязное молоко скотине, а потом мертвый пруд завонял на всю округу. Молоко даже не скисло, а сразу протухло, отравленное грязью и сдохшей рыбой.

Пошли на поклон к волшебнику, в чьих способностях никто больше не сомневался, но Больцано отменять колдовство отказался.

— Впредь будет наука, думайте, чего просите.

Пришлось чистить пруд самим, выгребать комья творога, перемешанного с грязью, закапывать на выработанном глинище, словно палую скотину. А то от тухлых миазмов и мор мог бы приключиться. Пруд вычистили, рыба в него вернулась, и жизнь потекла прежним порядком, хотя за округой намертво закрепилось данное насмешливыми соседями имя: Молочная Лужа. Теперь уже и сами себя так звали: «Мы, лужанские, молока не пьем!»

Примерно через полгода Больцано показал себя в настоящем деле.

Город Вертебр стоит в верховьях реки Араны, там, где она сбегает с гор и, приняв разом несколько притоков, становится судоходной. Торговые караваны, преодолев горные проходы Сельера, непременно останавливаются здесь и перегружают товары на барки. Тут же и торговля идет, оптовая, не по мелочам. Понятно, что и южные, и западные соседи поглядывали на городок алчным взором и не раз пытались его захватить. Для охраны границ император держал в Вертебре сильный гарнизон, хотя даже эта предусмотрительная мера не могла спасти окрестности от постоянных набегов.

В тот раз издарские отряды тайными тропами обошли Сельер и вырвались на равнинные просторы Молочной Лужи и всего Поречья. Тогда и прозвучал впервые над деревеньками и над городом Вертебром чистый звук горна.

— Война! Враг у ворот!

Гарнизон был поднят по тревоге, но в бой вступить не успел: противник, побросав оружие, пустился в бегство. Несостоявшимся победителям осталось только собирать трофеи.

Теперь уже не деревенский сход, а имперские чиновники приехали к дому Больцано. Эти люди понимали, с кем имеют дело, и не пытались требовать молочных луж с кисельными берегами. Серьезные маги, темные или светлые — здесь разницы нет, — на государственную службу не идут, но иногда власти могут с ними договориться. Вся округа перешла в полное владение Больцано. Гарнизон из Вертебра был переведен в другие провинции, а задачи обороны взял на себя волшебник. Молочная Лужа по-прежнему считалась в составе империи, жители исправно платили налоги, но большинство имперских чиновников также покинули город, ибо для них не оказалось дела. Остались только две таможни: на перевале и в самом городке. Полиция и судьи набирались из местных жителей и управляли округой не хуже столичных назначенцев. К магу обращались только в самых редких случаях: если случалось убийство, и преступника не могли сразу найти или когда в делах явно просматривались происки темных сил. Последнее, впрочем, бывало очень редко, само присутствие Больцано отпугивало нечисть и ее адептов. Что касается воинской силы, то раза два неприятель пытался вторгнуться в пределы округи и каждый раз бежал с позором, не вступив в бой.

Постепенно жители Молочной Лужи привыкли считать своим сеньором светлого мага Больцано, который в их мелкие дела никак не вмешивался. Привыкли также жить в мире и достатке, и все были довольны, кроме, быть может, городских красавиц, с грустью вспоминавших те времена, когда гарнизонные офицеры составляли цвет городского общества.

И уже давно не звучал над крышами серебряный напев, предупреждавший жителей, что враг ступил на благословенные земли Молочной Лужи.

Путник шел прямиком к дому Больцано. Дом этот никто не строил, он вырос сам, как растут люди и деревья. Сначала на пустоши, принадлежащей млеколюбивым жителям Чулакши, появился домишко, сложенный из местного плитняка. Такие часто можно встретить на дальних выпасах, пастухи ночуют там или укрываются от непогоды, а потом уходят, не запирая дверь, потому что воровать в этих лачугах нечего. Постепенно дом рос, обрастая пристройками, флигелями, башенками, крепостными стенами, пока не превратился в замок. Но и теперь Больцано жил там один, не приглашая к себе никого, и даже приезжавшего порой наместника не пускал внутрь, а беседовал с ним, стоя на подвесном мосту.

Так случилось и на этот раз. Путник, взбудораживший округу, ступил на мост, в это же мгновение ворота замка распахнулись сами собой, и навстречу недоброму гостю вышел Больцано.

Ничто в этой встрече не предвещало смертельного поединка. Двое просто стояли, глядя друг на друга, и в руках у обоих ничего не было, даже свой прутик путник бросил, перед тем как ступить на мост. Оба были невысокими, темноволосыми и казались средних лет, хотя такое всегда кажется при взгляде на настоящего мага. Длинные волосы Больцано скрепляла белая повязка, у его противника была точно такая же, но черного шелка.

— Что тебе здесь нужно? — нарушил тишину Больцано.

— Меня зовут Канацци, — ответил темный, коснувшись рукой повязки. — Я пришел забрать у тебя Радима. Отдай мне его, и я сразу уйду.

Больцано покачал головой. — Ты его не получишь.

Людям не дано отличать свет от тьмы и добро от зла. Добром они опрометчиво считают то, что выгодно или приятно им в ближайшую минуту. Будь иначе, неужели кто-нибудь согласился бы зажечь в собственной спальне наркотическую палочку или опозорить соседскую дочь? Потом люди жестоко расплачиваются за свои поступки, но вновь и вновь делают глупости и подлости.

То же и со светом. Когда августовской полночью на полнеба полыхнет зарница, многие ли смогут определить, летит это сияющий радужный феникс или злейшее порождение тьмы — огненный дракон? Кое-кто даже бравирует своей слепотой, говоря, что нет разницы между порождениями света и тьмы. Обрушится ли на город дракон, опустится ли феникс, во всех случаях — город выгорит дотла. Оно, конечно, так, небесный огонь жжет так же больно, как и адское пламя. Любая сила опасна для слабого, поэтому простому человеку лучше держаться подальше от сверхъестественного, чем бы оно ни было порождено. А чтобы светлые создания не причинили ненароком зла, существуют волшебники, которые видят правду и умеют отличить свет от тьмы. В том и состоит их работа, хотя большинство людей не могут понять такой простой истины. Они искренне полагают, что светлый маг обязан лечить грыжу и почечуй.

Другая часть работы светлого мага — уничтожение исчадий тьмы и борьба с черными колдунами, из-за которых опасные чудовища плодятся по всем странам света. О битвах с темными полчищами слагают саги и сказки, песни и анекдоты. Причем именно в анекдотах больше всего истины. Ничего не попишешь, ведь людям не дано отличать свет от тьмы, добро от зла и истину от анекдота.

Дом на пустоши еще не напоминал замок, когда к Больцано прибежали из деревни и сообщили, что в лесу поселилось ужасное чудовище — не то дракон, не то киммерийский лев. Больцано не чувствовал в окрестностях темной силы, но испуг жителей был так силен, что слухи следовало проверить. В чащобе маг обнаружил грифона, который неведомыми путями был выброшен в наш мир. Пророчества говорят, что когда настанет последняя битва со злом, именно грифоны составят основную силу светлого воинства. Почувствовав мощь света, идущую от волшебника, крылатый лев принялся ластиться к Больцано, словно простой котенок. Больцано взял хищника на поводок и привел к себе, пройдя, к ужасу и восторгу жителей Чулакши, через всю деревню. Грифон был поселен в башне, которая выросла за одну ночь, и вечерами часто кружил над долиной, наполняя воздух рычанием пополам с орлиным клекотом. Конечно, грифона приходилось кормить, иначе он сам принялся бы искать пропитание на окрестных пастбищах, не затрудняясь различиями между баранами и пастухами.

С тех пор еще немало дивных созданий населило растущий замок, и Больцано порой думал, что будет, если он, несмотря на все свое долголетие, погибнет, не дождавшись последней битвы? Лишившись хозяина, дивные существа разбредутся по округе, и их приход окажется пострашней нашествия оборотней или вурдалаков. Свет не всегда значит добро; чтобы стать добром, он должен быть одухотворен разумом мага.

Сейчас население замка готовилось к сражению. Враг подошел к воротам, и создания света готовы были погибнуть, защищая свой очаг. Именно погибнуть, потому что к дому Больцано пришел равный ему по силам — и ни крошечные луговые эльфы, заселившие пустошь, ни стоящая на конюшне пара единорогов, ни даже грифон ничего сейчас не решали. Конечно, сотня грифонов загрызла бы Канацци, не подавившись, но где взять сотню грифонов зараз? Для этого нужно уметь открывать портал в горний мир и вызывать дивных существ оттуда.

Но все же грифон спикировал на пришельца, норовя нанести смертельный удар. Канацци, не оборачиваясь, вскинул кулак, и грифон, захлебнувшись клекотом, рухнул на землю.

— Скажи своим, чтобы вели себя смирно, — предупредил Канацци. — Я пришел говорить, а не убивать.

— Говорить нам не о чем, — возразил Больцано. — Я уже сказал: «Радима ты не получишь».

Грифон тяжело завозился в траве, заперхал, стараясь вдохнуть воздух ушибленной грудью.

«Жив… — с облегчением подумал Больцано. — А этот мог бы и убить, не ему ведь жить в этих местах после битвы».

Канацци еще раз вскинул руку, щелкнул пальцами, и флюгерок на самой верхушке грифоновой башни обломился с жестяным треском и повис, нелепо болтаясь на растяжках шпица. Серебряный горн, поднимавший по тревоге население Молочной Лужи, умолк.

— Ты рано начал чувствовать себя хозяином на моей земле, — предупредил Больцано.

— У меня устали уши. Сколько можно трубить? Все равно конец света не наступит, даже если ты надсадишься трубивши.

— Если хочешь сберечь уши — уходи.

— Не беспокойся, я уйду, но сначала я хочу выяснить, на каких все же условиях ты согласишься отдать мне Радима.

Слухи о великом маге, поселившемся в глухой провинции, расходились по всей империи, но сам Больцано редко покидал пределы Молочной Лужи. Вернее, он редко откликался на просьбы приехать куда-либо и проявить свою силу ради решения какой ни на есть человеческой проблемы. Его не соблазняли ни лесть, ни обещание даров. Только когда приходили известия, что где-то в границах государства поднимают голову темные силы, Больцано, не дожидаясь приглашения, отправлялся туда и усмирял нечисть вернее, чем сотня искушенных экзорцистов. Гидры скрывались в болотных ямах, драконы бежали по ту сторону Полуночных гор, а вампиры и оборотни в крепких железных клетках отправлялись в замок Больцано, и по дороге каждый мог видеть: в их приплюснутых головах нет ни капли разума, это просто звери, особо опасные тем, что по нелепой случайности они обладают даром слова.

И уже люди говорили, что никакой последней битвы с силами зла не будет, поскольку светлый маг Больцано заранее сокрушил адептов тьмы, так что отныне в мире будет царить добро. Людям не дано отличить правду от выдумки, они привыкли принимать желаемое за действительное, но Больцано знал, что до победы так же далеко, как и в тот день, когда он впервые затеплил свечу не при помощи лучины, а обычным взглядом. Есть на свете темные маги, равные ему, и значит, последняя битва между светом и тьмой впереди.

Недели две назад до Больцано дошли слухи о таинственном преступлении, случившемся совсем неподалеку, на тракте, соединявшем богатые города Среднего Поречья. Были убиты владелец одного из постоялых дворов, его жена и чуть не все слуги и служанки. Утром гости обнаружили их с почернелыми лицами и выпученными, налитыми кровью глазами. По всему видать, умирающие пытались кричать, но что-то — яд или удавка? — не позволило им издать ни звука. Обычный наемный убийца пользуется кинжалом, подобные кунштюки для него не по уму, так что дело не обошлось без злого волшебства.

Тревожить великого мага из-за гибели какого-то трактирщика никто не посмел, Больцано сам прибыл на осиротелый постоялый двор, где разыгралась ночная трагедия.

Тела погибших еще не увезли, коронер и несколько стражников перерывали хозяйские комнаты, пытаясь найти хоть что-то, проливающее свет на произошедшее. Появление мага в таких случаях сразу разрешало все сомнения, но на этот раз Больцано не спешил объяснять, что случилось в гостинице и кто виновен в гибели людей. Вместо этого он спросил, кто из местных жителей хорошо знает окрестности и может служить проводником.

— Лучше всех знаю окрестные леса я, — твердо объявил коронер.

— Значит, ты и пойдешь со мной, — постановил маг, и хотя это было прямым нарушением должностных инструкций, коронер кивнул, и уже через двадцать минут они покинули разоренную гостиницу, оставив озабоченных стражников оформлять бумаги, чего никто из них прежде не делал и даже примерно не представлял, как это делается.

— Тебя как зовут? — спросил Больцано, когда поворот скрыл их от провожающих взглядов подчиненных.

— Аосто, — с некоторым удивлением ответил коронер. Больцано кивнул и ответил на незаданный вопрос:

— Всегда проще спросить, как человека зовут, чем без спросу копаться в его голове.

— Куда мы идем?

— Тот, кто убил трактирщика и слуг, бежал в лес или на болотные острова. Его надо найти.

— Это нечисть? Говорят, здесь совсем недавно бродил оборотень. Оборотня убили, но, возможно, он был не один.

— Хорошо, если бы это был второй оборотень, но боюсь, что нам не повезет, и мы встретим человека. Во всяком случае, надо готовиться к худшему.

— Ну уж с человеком-то я справлюсь.

— А если этот человек — темный маг? Тут за полверсты чувствуется рука злого колдуна. Следы оставлены слишком явные, и я не могу понять, он настолько глуп или настолько уверен в своих силах, что не опасается встречи со мной и даже не пытается замести следы? Он уходит как простой человек, не думая, что оставляет за собой след волшбы. Не исключено, впрочем, что нас попросту завлекают в ловушку.

— И что в такой ситуации должен делать я?

— Смотреть в оба глаза, а когда придет срок, погибнуть вместе со мной или помочь мне тащить мерзавца. Это василиска или демона можно зачаровать и заставить идти своими ногами, куда тебе нужно. Мага, если он не согласится идти сам, придется нести.

— Можно убить его прямо на месте, — предложил Аосто. Больцано усмехнулся и ничего не ответил.

След бегущего колдуна отчетливо просматривался в чистом воздухе. Здесь он чего-то испугался и шарахнулся в сторону, а быть может, нарочно оставил метку — на случай, если неопытный преследователь собьется со следа. Тут отдыхал, баюкая сбитую в кровь ногу, вливал в нее новые силы. До чего же хорошо он притворяется слабым и испуганным! Рядовой волшебник, пожалуй, и не понял бы, с кем имеет дело, решил бы, что гонит обычного преступника, маньяка-убийцу, который пачкает окрестности грязными мыслями, не понимая, что тем самым приближает свой конец. Но под всеми мелкими ухищрениями Больцано ощущал копящуюся силу, готовую ударить слишком упорного преследователя.

Поросшая кустарником пустошь давно кончилась, беглец свернул в лес, где след его был виден не только магическому взору, но и всякому, имеющему глаза.

— Какая маленькая нога… — удивился Аосто, разглядывая вмятину, отпечатавшуюся на берегу ручья. — Он что, карлик?

— Запросто может быть, — согласился Больцано. — Среди темных чародеев много уродов и калек. — Он помолчал и честно добавил: — Среди светлых их тоже немало. Физическое уродство вообще усиливает способности к колдовству. Кое-кто даже пытался выращивать магов, калеча детей. Вот только если этим занимался темный чародей, выращенные им волшебники, все как один, становились светлыми. И наоборот…

— Неужели добрые волшебники тоже способны калечить детей? — спросил Аосто.

— Добрых волшебников не бывает, во всяком случае, среди боевых магов. Когда всю жизнь сражаешься, трудно оставаться добрым. А истории об искалеченных детях сохранились только в преданиях, этот путь ведет в никуда. Выросшие ученики первым делом мстят учителю за свое уродство.

Больцано неожиданно замолк, затем решительно сказал:

— Ночуем здесь.

— Но мы уже почти догнали его. След совсем свежий.

— Вот именно. Через полчаса мы догоним его. Уже темнеет, а драться ночью даже с самым ничтожным темным магом мне бы не хотелось. Если ему угодно, пусть нападает он.

— Костер разжигать будем?

— Конечно. Я чувствую противника, и, полагаю, он чувствует меня. Пусть видит, что мы его не боимся. К тому же обороняться у огня проще. Живой огонь не бывает темным или светлым, он всегда на стороне того, кто его разжег.

Аосто срубил пару сухостойных деревьев и ловко развел костер. Магической помощи Больцано он не просил — зачем, если можешь все сделать сам? А магу нужно беречь силы для завтрашнего поединка.

— Если хотите, — предложил Аосто, — можете спать. Я покараулю.

— Мне сегодня спать не придется, — ответил Больцано. — Да и тебе не советую, а то можно ненароком не проснуться. Чует мое сердце, наш темный приятель собирается пощупать, кто мы такие и можем ли за себя постоять.

— И все-таки кто бы это мог быть? — задумчиво произнес Аосто. — Карликов в округе нет… В Поручинках живет горбун-сапожник, но он почти нормального роста, а нога у него — вот такая, больше моей. Пришлых, конечно, много, на дороге стоим, но и там карлика бы заметили. Бродячий цирк проезжал, но у них была только волосатая женщина и человек без костей, который сам себя в узел завязывал. Я вот думаю, не могла ли это быть волосатая баба? Борода у нее окладистая, руки — в шерсти, а какие ноги — припомнить не могу. У женщин иной раз очень маленькая ножка встречается. Только зачем ей трактирщика убивать? Я даже не знаю: останавливался цирк на постоялом дворе или ходом прошел.

— Завтра узнаем.

— А женщины магами бывают?

— Бывают. Но редко. И только темными. Это понятно, если в женщине светлая сила проснулась, она ее на детей тратит, на внуков и правнуков. А что останется — на целительство уходит. Травницы из них хорошие. А женщина боевой маг — всегда темная.

— Не знаю, как с женщиной воевать…

— Так же, как с мужчиной. Не беспокойся, она тебя не пощадит… Больцано резко умолк и поднялся на ноги. Аосто вскочил следом.

Несколько секунд Больцано вглядывался в сгущающийся сумрак, затем довольно кивнул:

— Ползут, родимые…

Кто ползет, Аосто не спрашивал, понимал, что сейчас напарника нельзя отвлекать. Но раз ползут — значит, опасность в траве или же в ветвях деревьев… по деревьям тоже можно неплохо ползти. Аосто ждал, напружинившись, обнажив шпагу — символ судебной власти, но ничего не мог заметить. Полная тишина… лес замер в осеннем безветрии, когда нет ни птиц, ни даже комаров и ни единая травинка не шелохнется среди всеобщего покоя.

— Попались… — мурлыкнул Больцано под нос, потом добавил, обращаясь к Аосто: — Не двигайся, а то наступишь нечаянно — сапоги испортишь. Сами они уже не нападут, но все равно твари опасные.

Аосто стоял столбом, не смея переступить с ноги на ногу.

Больцано тем временем раскрыл мешок, достал скляницу с притертой пробкой, присел на корточки и выхватил что-то из травы у самых ног ждущего Аосто. Обычный человек так поднимает горящий уголек, выпавший из открытой печки: схватил, подкинул на ладони и, прежде чем успел обжечься, отправил обратно в печь. Колдовских угольков оказалось три, и все они вскоре очутились под стеклянной пробкой.

— Вот и все, — сказал Больцано. — Больше вроде бы ничего нет. Можно отдыхать. А вот это, — он приподнял банку, — то, от чего погибли люди в трактире.

Сначала Аосто показалось, что в банке лежат три антрацитово-черные, блестящие капли, но, присмотревшись, он заметил короткие ножки, плотно прижатые к раздувшимся телам. Три черных паука, каких прежде не доводилось видеть.

— Я их обездвижил, — предупредил Больцано, — но любое прикосновение к ним смертельно.

— Вы же брали их голой рукой.

— Не совсем голой, все-таки я маг. А вот их хозяин мог играться с ними, как дети играют с пойманной ящеркой. А когда он бежал от нас, паучки, возможно, грелись у него за пазухой.

— И что теперь с ними делать? Вообще-то я должен изъять этих пауков как вещественное доказательство, но я не хочу, чтобы такое хранилось в судебном присутствии.

— Пока я их заберу себе, а потом уничтожу.

— Почему не сейчас? Раздавить их — и дело с концом! Больцано открыл банку, выкатил один из черных шариков на торчащий из травы камень, протянул Аосто складной нож.

— Угодно попытаться? Только осторожнее, а нож потом нужно будет прокалить.

Аосто, примерившись, ткнул паука кончиком ножа. С таким же успехом можно было пытаться проткнуть ртутную каплю. Аосто повернул нож плашмя, но блестящий шарик и теперь невредимым выскользнул из-под лезвия и скатился в траву.

— Так-то… — Больцано забрал нож и сунул его лезвием в угли. Это не просто пауки, это нечисть — обычные средства против них не годятся.

— Но если их бросить в костер, они ведь сгорят? — спросил Аосто, глядя, как волшебник хватает сбежавшую каплю и скатывает ее обратно в баночку.

— Сгорят. А я и просто их могу раздавить, как обычное насекомое. Только ничего хорошего в результате не получится. Это не обычный паук, пусть даже очень ядовитый, а порождение тьмы, исполненное скверны. Причем слова о скверне — не фигура речи, их нужно понимать в самом прямом значении. Если сжечь или раздавить эту тварюшку, скверна растечется и отравит все вокруг. В этом самая большая трудность борьбы с темными силами. Ты говорил, здесь недавно завалили оборотня — и как, спокойнее стало в округе, люди стали счастливы?

— Какое там, спокойнее… каждый день среди мужиков драки, с увечьями, а то и смертоубийством. В Лишотках один мерзавец ребенка изнасиловал. Я его поймал и в город отправил… его повесили на той неделе. Будь моя воля, я бы его в самих Лишотках повесил, на глазах у соседей.

— Вот то-то и оно. А если бы те экзорцисты, что оборотня прикончили, сумели взять его живым, то ничего этого не было бы. Вернее, и драки были бы, но не такие жестокие, и ссоры, но без ножей и топоров. А маньяк из Лишоток, скорее всего, всю жизнь точил бы слюни, глядя на малолеток, но похоти своей воли дать не посмел и умер бы уважаемым человеком, в глубокой старости, оплаканный друзьями и родней.

— Это что же получается, посланцев ада и бить нельзя?

— Бить-то можно, но не везде и не как попало. Впрочем, это уже не та тема, которую следует запросто обсуждать.

Аосто кивнул, соглашаясь. И без того маг слишком разоткровенничался с ним, обычно они немногословны, когда дело касается их ремесла.

А Больцано не отпускало тяжкое ощущение человека, который вынужден врать умирающему, бодро доказывая, что с ним все в порядке — завтра он встанет с постели и будет здоров. Не будет здоров больной, нет у лекаря верного средства, и можно только оттягивать неизбежный конец. Оборотни и вампиры, демоны и бесы, изловленные Больцано, ждут в подвалах замка решения своей участи. Пару раз Больцано отводил мерзких тварей в далекую северную тундру по ту сторону Полуночных гор, в края, где никто не живет, и там убивал, дозволяя растечься скверне. Но ведь когда-нибудь чаша переполнится, и скверна хлынет в населенные места. Людям не дано чувствовать, скверна или благодать определяет их жизнь, но если земля заражена черной силой, в людях просыпается все самое злое. Маньяки, убийцы, извращенцы всех мастей станут нормой. Война по самому ничтожному поводу, взаимная ненависть и невиданная, сверхъестественная жестокость — такова судьба тех, кто живет в скверне. Поневоле подумаешь, не лучше ли иметь в соседях оборотня, он, во всяком случае, прост и конкретен.

Уже давно Больцано не отводил пленных демонов на заклание в Полуночные горы, потому и растет замок, поражая воображение своими размерами. А ведь самому Больцано достаточно было того первого домишки, что так напоминал пастушью хижину. И если, несмотря на все свое долголетие, Больцано умрет, прежде чем свершится битва с силами зла, эта битва наступит сразу по его смерти, потому как в замке скопилось слишком много света и слишком много тьмы. Не самое веселое занятие — жить на бочке со взрывчатым зельем, но судьба великого мага именно такова.

Единственный выход, который видел Больцано, — научиться открывать проход в горний мир, призвать всю мощь светлых сил и окончательно, на бессчетные века стереть тьму с лица земли. Вот только скверна из тел погибших тварей никуда не денется, едва ли не половина земель окажется непригодна для человеческой жизни. Но все же это лучше, чем всеобщая гибель, ведь черные маги тоже не сидят сложа руки, и если первым великую тайну откроет темный, то в мир хлынут полчища демонов — и что станет тогда, светлый маг предпочитал не загадывать.

До рассвета оставался еще час, когда Больцано разбудил задремавшего Аосто.

— Пора. Тот тоже не спит, и я боюсь, как бы он не рванул бежать и нам снова не пришлось гнать его целый день.

— Неужели волшебники всегда встают так рано? — потягиваясь, пробормотал Аосто.

— Волшебники встают, когда потребуется. — Это были последние, ни к чему не обязывающий слова, дальше двое преследователей пробирались молча, боясь спугнуть противника, который и без того не спит.

Волны безнадежного страха долетали к магу, на этот раз никакой копящейся силы за ними не скрывалось. Неужто черные пауки — единственное, чем располагал противник? Но ведь среди инфернальных сущностей не встречалось подобных существ, значит, пауков темный маг создал сам, а для этого нужно быть бесконечно изощренным мастером. Во всяком случае, прежде Больцано не слыхивал о подобных умельцах. Не исключено, что изощренный мастер может скрыть и готовящийся удар. Еще сутки назад Больцано голову прозакладывал бы, что это невозможно, но и создавать исчадья тьмы тоже никому прежде не удавалось, так что голову закладывать бесполезно, она и так на кону.

— Где он может засесть? — спросил Больцано одними губами.

— На склоне есть пещерка, — также беззвучно ответил проводник. — Маленькая, но карлик вобьется. Не иначе — там.

— Выход смотрит на нас? Аосто кивнул.

— Поднимись на вершину и вспугни его оттуда, чтобы он выполз. А я постараюсь его перенять на выходе.

Аосто понимал, что сейчас ему предназначена роль живца в поединке двух магов, но согласился, не колеблясь. Кто бы ни засел в пещере, он преступник, и коронер должен его взять, даже если при этом придется погибнуть самому.

Пару минут Больцано следил, как напарник пробирается в зарослях, чтобы выйти к предполагаемой пещере сверху, затем сам двинулся вперед. Никогда прежде он не принимал столько мер предосторожности при таком явном отсутствии угрозы. Противник слаб, безоружен, беспомощен и напуган. Кажется, он плачет, сидя в своей норе.

Можно встать, не скрываясь, подойти, вытащить его на свет и расспросить, что же все-таки произошло в придорожной гостинице. Но в заплечном мешке у Больцано лежат три смертельных шарика, какие не под силу создать никому из ныне живущих магов. Значит, слабость, боль и испуг — лишь хитрая маскировка.

Сверху послышался треск, посыпались камни, затем голос Аосто проревел:

— Не уйдешь!

Именно так, не скрывая мощи, командовал имперский чиновник стражниками, окружившими логово бандитов или засевшего в доме убийцу. И хотя рядом нет стражников, всякому ясно: раз Аосто вцепился в добычу — преступник не уйдет.

В ответ зазвенел срывающийся на визг голос:

— Дядька, пусти! Пусти, тебе говорят!

Больцано, забыв об осторожности, кинулся на звук голосов.

Аосто стоял у пещерки и держал извивающегося мальчишку лет десяти. Не заламывал рук — чего там заламывать? — а держал за ухо, словно сторож, поймавший мелкого воришку. Мальчишка извивался и норовил пихнуть противника ногой.

— Гляньте, сударь, — воскликнул Аосто. — Это же Радим, мальчик на побегушках из таверны! Я еще гадал, куда он делся. Среди мертвых его нет, среди живых — тоже. А он во куда ускакал!

Больцано подошел, глянул пристально. Теперь, под прямым взглядом, было видно, что магические способности у парня есть, но слабенькие и неявные. Его бы в хорошие руки, к строгим, но любящим родителям, к приятелям, от которых и тумаков можно получить, но беззлобных, просто от широты души, и вырос бы человек, не знающий, что гнездится в нем темная сила. А что делать теперь, когда парень знает, кто он такой, и уже применил свои способности, чтобы поквитаться с теми, кто день за днем нещадно гонял его, забывая сказать хотя бы доброе слово?

— Хозяина ты убил? — спросил Аосто, встряхнув мальчишку так, что у того зубы лязгнули.

— Не убивал я никого, они сами померли! — завопил мальчишка привычно жалобным голосом. — Пустите меня, чего ухи дерете, я вам ничего не сделал!

— Откуда ты их взял? — спросил Больцано, показав Радиму скляницу, в которой копошились пришедшие в себя паучки.

Радим затравленно поглядел на мага и ничего не ответил.

— Мне что, два раза повторять?..

— Пусть этот ухо отпустит. Мне хозяйских заушений хватает, чтобы еще чужие ухи крутили.

— Отпусти, — приказал Больцано. — Он уже никуда не убежит. И захочет, да не сможет.

— А где темный маг? — спросил Аосто.

— Вот он и есть. Кто бы мог подумать?.. У детей колдовских способностей быть не должно, а то малец, не подумавши, со всеми своими обидчиками так поквитается, что те и костей не соберут. А этот, видать, повзрослел прежде времени. Солоно у хозяина приходилось?

— Спрашиваешь… — хмуро ответил Радим, растирая накрученное ухо.

— За это и убил?

— Никого я не убивал. Я ночью сплю, из чулана не вылажу, если хозяин не поднимет. Ничего я не видел, и почему они померли — не знаю.

— Пауки твои?

— Пауки сами по себе. Делать мне больше нечего, только на пауков любоваться. У меня в чулане пауки в каждом углу сидят.

— Но уж не такие.

— А мне без разницы…

Разговор начинал идти по кругу, и Больцано прибег к решительному средству:

— Ты хоть знаешь, кто перед тобой? — спросил он, кивнув на Аосто.

— Да уж знаю, видал его, когда во дворе мужики топорами посеклись.

— А теперь он по твою душу приехал. Хозяин-то умер злой смертью, да и не один, а с женой и слугами. Только ты жив и остался, так что тебе и ответ держать.

— Не знаю я ничего и никого не убивал, я спал, а они сами померли, — затянул мальчишка на привычный лад, но Больцано не дал закончить.

— Ты голову мне не морочь, вина твоя вся на ладони. Отвезут тебя в город и как отравителя посадят на кол.

— Уж лучше на колу сидеть, чем та каторга… Мальчишку, кажется, ничто не могло прошибить.

— А кто я такой, ты знаешь?

— Да кто б ты ни был, лишь бы не был.

— Так вот, я волшебник и могу тебя от этого человека забрать себе. Но ты мне врать не смей, я твои враки вижу прежде, чем ты их придумывать начнешь.

— Волшебник… — презрительно протянул Радим. — Меня уже один такой обещался в ученики взять. И где он? Ушел и забыл.

— В ученики я тебя брать не собираюсь, — Больцано видел, что парень чувствует в нем чуждую силу и, значит, обман распознает сразу, — а от закона спасти могу. Вот и выбирай, где тебе приятнее — у меня или на колу?

— На колу сидеть хоть и больно, да не долго, а вы, поди, на всю жизнь запрете.

— От меня на кол никогда не поздно, а вот с кола ко мне уже не соскочишь, так что думай веселее. Ко мне хочешь попасть — правду отвечай.

— Ну?.. — сдался Радим.

— Где пауков взял?

— Из грязи скатал.

— Ну-ка, скатай еще одного. Радим развел чумазыми руками.

— Тута грязи нет, чисто кругом.

— А на постоялом дворе есть?

— Было маленько, так я все в шарики скатал, из которых пауки вылупились.

Больцано глянул на Аосто. Тот ничего не понимал.

— Место, где оборотня завалили, далеко?

— Порядочно. Но нам все равно в ту сторону идти, куда парня ни поведем, а тракта не миновать.

— Слышал? Ну так вставай, пошли.

— Я в гостиницу не вернусь, — сказал Радим. — Лучше сразу на кол сажайте.

— На кол успеешь. А в гостиницу нам и не надо, сам же сказал, что грязи там не осталось. Вот мы и поищем такое местечко, где грязи много, там и покажешь свое умение.

Больцано ослабил магические путы, позволив Радиму встать, и все трое направились в обратный путь.

Место, где странствующие маги завалили оборотня, внешне ничем не отличалось от всякого другого, но перед магическим взором представал полный разгром. Тварь хотели взять живьем, об этом свидетельствовали следы нескольких ловушек, но волкулак, битый и тертый, сверхъестественным чутьем угадал их и, развернувшись, пошел на загонщиков, так что тем оставалось только убить чудовище или погибнуть самим. Охотники свою неудачу выдали за победу, и округа до сих пор радуется избавлению от оборотня, не замечая, что скверна, вытекшая из убитого, отравляет людские души. И ничего не поделаешь, каждый светлый маг, ступив на путь борьбы с силами зла, совершает ошибки, из-за которых количество зла в мире только увеличивается.

— Тут тебе грязи хватит?

— Да уж как-нибудь… — Радим уселся прямо на землю, поплевал на ладонь и принялся водить по мокрому указательным пальцем.

Больцано напряженно следил за его действиями. Он ожидал проявления новых, прежде незамеченных сил, но в Радиме и теперь не было видно ничего, кроме чуть тлеющей искры темной магии, какой даже на серьезную порчу недостанет. Обычно темных магов такого уровня Больцано оставлял в покое, предупреждая лишь, что в следующий раз снисхождения им не видать. И большинство чародеев, напуганные, никогда больше не проявляли свои ничтожные силенки. Но сейчас под слюнявым пальцем забитого мальчишки мертвая скверна начала обретать структуру, смертная обида и тоска мальчишки одушевляли ее, возвращая к подобию жизни то, что разрушили неловкие охотники. Через минуту на ладошке лежал лоснящийся черный шарик, пока еще не растопорщивший ножки, но уже живой и готовый убивать.

— На! — выкрикнул Радим и швырнул паука в лицо Аосто. Больцано ожидал, что мальчишка нападет на него, бросок в другую сторону застал его врасплох, и лишь в самое последнее мгновение он успел перехватить летящую смерть.

— Ты что, сдурел? На него-то зачем нападаешь?

— Не будет ухи крутить, — непримиримо ответил мальчик. Больцано подошел и ухватил Радима за холодное ухо.

— За такие шуточки я тебе сам все уши пообрываю!

Драть, впрочем, не стал. И без того на душе неладно. Темного мага, обладающего такими способностями, нужно немедленно уничтожать, благо, что по сути своей маг является обычным человеком и изначальной скверны не содержит. Но как казнить ребенка? Не важно, что это озлобленный на весь мир звереныш, готовый убивать направо и налево, все равно ребенок. Но и отпускать его нельзя, так же, как воспитывать и учить. Маг выбирает свой путь один раз в жизни, и Ра-дим этот выбор уже сделал. Он темный маг, такой, что чернее не бывает. Единственное, что можно сделать для него — держать взаперти, пока он не подрастет, и только потом убить. Очень вдохновляющая перспектива.

И потом… как-то же он умудряется работать с мертвой скверной… Вот он скатал своих пауков, и в округе стало капельку почище. Правда, появилось четыре смертельно опасных гада, которые могут понаделать зла больше, чем погибший здесь волкулак. Так что пользы от этого умения ни на грош. Но все же мимо знания проходить нельзя. Так что мальчишка будет жить, не в темнице, конечно, подвалы предназначены для неубитой покуда нечисти, а в верхних комнатах, но без права выхода во двор, под ежесекундным приглядом, как живут только самые дорогие и опасные пленники. Как бы заманчиво ни выглядела возможность овладеть искусством одушевлять мертвую сущность, но если появится хоть малейшая вероятность, что Радим попадет к сородичам, его нужно немедленно убить. Ребенок или не ребенок — да хоть ангел небесный! — но он должен быть уничтожен.

— Мальчишку ты не получишь ни при каких условиях, — устало повторил Больцано. — А если ты не уйдешь прямо сейчас, то через минуту Радим будет мертв. Надеюсь, ты понимаешь, что я не шучу.

— Подожди. Раз у меня есть минута, то выслушай меня. Что ты скажешь, если я предложу очистить Аркост от каменных троллей, которые там обосновались?

— Перебить троллей могу и я, но что потом делать с загубленной землей?

— Я сделаю так, что земля останется чистой.

— А где-то в другом месте объявится толпа разъяренных горных духов. Нет уж, не надо.

— Не объявится. Если угодно, ты можешь пойти вместе со мной и проверить, как я это сделаю. И только потом ты назначишь цену, за которую согласишься отпустить Радима.

— Я его не отпущу ни при каких условиях.

— Хорошо, скажем так: и только потом ты, если захочешь, назовешь цену мальчишке.

— До Аркоста даже магу — месяц пути.

— У меня проложена волшебная тропа, от Сельера к самому Аркосту, так что туда-обратно обернемся за два дня.

Больцано усмехнулся. Волшебные тропы так просто не прокладываются, это очень трудная работа. Хозяева их берегут и, даже умирая, не выдают секрета. В мире есть несколько десятков троп, проложенных в стародавние времена и известных всем, новые пути добавляются к ним крайне редко. По волшебной тропе можно за пару часов пройти сколь угодно большое расстояние, если ты, конечно, вообще умеешь ходить по таким тропам. Зато тропа, известная одновременно светлому и темному магу, неизбежно станет всеобщим достоянием, потому что беречь чужой секрет не имеет смысла. Общие тропы прокладывались, как правило, между большими городами, иные из которых давно лежат в развалинах. А теперь, значит, появится прямая дорога от перевала Сельер на плато Аркост, до которого обычным порядком добираться полгода, и даже магу — не меньше месяца. Какому любителю горных прогулок может понадобиться этот путь?

— Если ты рассчитываешь, что, покуда меня не будет, твои приятели сумеют взять замок, то вынужден тебя огорчить. Замок вы, может быть, и возьмете, но Радим погибнет, едва первый чужак ступит на земли Молочной Лужи.

— Я в этом не сомневаюсь.

— И не надейся, что, побывав в Аркосте, я пойду на уступки. Мне просто интересно посмотреть, какую ловушку ты на меня готовишь. А Радима ты не получишь ни при каких условиях.

— Об этом мы поговорим, когда ты вернешься домой.

— В таком случае зачем мы тут стоим? Я готов.

Канацци не был удивлен; маг выходит навстречу противнику во всеоружии, даже если на нем туфли без задников и просторный халат. Канацци повернулся и пошел, не оглядываясь, особой скользящей походкой, позволяющей обогнать скачущего всадника.

Идут по дороге два путника… даже не разговаривают друг с другом, словно сто лет знакомы и обо всем успели переговорить. И никто не может заметить, что это не приятели, а неприятели, ежесекундно готовые вступить в сражение. Впрочем, и заметить идущих сможет не каждый, когда маг спешит, он невидим простому глазу.

К полудню безо всяких приключений достигли перевала. Здесь пролегает граница, по одну сторону — Молочная Лужа и все Поречье, самая южная из имперских провинций, по другую — земли королевства Издар. Прежде здесь частенько случались бои, но с появлением Больцано воевать стало неприбыльно. Крепость Вертебра ветшает, крепость на издарской стороне и вовсе опустела, никому не нужная. За много лет вынужденного мира владыки обоих государств поняли, что торговать выгоднее, чем воевать. Между столицами налажено морское сообщение, два флота вместе выбили островных пиратов, и сухопутная дорога через горные перевалы оказалась заброшена.

А теперь здесь начинается еще одна дорога, новая, но с самого начала никому не нужная. Неужто Канацци проложил волшебную тропу на один раз, специально, чтобы провести противника самым коротким путем? Нелепая трата сил…

Канацци громко, не скрываясь, прочел заклинание. Это начинающего мажонка можно провести волшебной тропой, и он не поймет, как учитель это сделал. Опытному магу достаточно один раз пройти новой дорогой, и тропа станет его собственной. Путники сделали всего несколько шагов, но местность вокруг переменилась. Перевал Се-льер находится на юге, его заносит снегом только зимой, в то время как вершины Аркоста заснежены круглый год, а на самом плато зима длится восемь месяцев. Летом здесь появляются пастухи и охотники, а зимами нет никого, потому что во время морозов особо активны каменные тролли.

— Как местечко? — не без гордости спросил Канацци.

Сюда еще ни разу не добирался ни один охотник за нечистью, так что кругом не было и следа скверны, истекающей из тел убитых чудовищ. Но и напряжение темных сил здесь тоже превышало все, что приходилось видеть Больцано. Одно из страшных мест, к которым не знаешь, как подступиться. Канацци и впрямь предлагал за мальчишку огромную цену, если, конечно, не солгал, обещая очистить плато от нежити и не залить его при этом мертвой скверной. Вот только как это сделать?

Больцано огляделся. Чуждая сила копилась повсюду, распаляясь яростью при виде светлого мага. Пожалуй, он прихвастнул, говоря, что и сам мог бы перебить горных троллей. Сотня грифонов с легкостью загрызет самого сильного темного мага, сотня троллей походя расправится со светлым. Как бы сейчас не пришлось бежать, спасая свою жизнь…

— А теперь смотри, как это делается, — объявил Канацци. — Только не вздумай вмешиваться, народ тут живет непуганый, может наброситься на кого угодно. А тролли — существа простые и упрямые, если впадут в ярость, их даже я не остановлю.

Канацци отошел на безопасное расстояние и принялся читать заклинание. Это было обычное заклинание призыва, известное всякому магу. Светлые таким образом привлекают к себе создания света, темные — порождения тьмы. Конечно, все зависит не только от природы сил, но и от того, сколько этой силы в волшебнике. Слабый маг, как бы черен он ни был, не сможет вызвать дракона, а если вдруг это ему удастся, он сам первый же и погибнет. Больцано мог бы призвать и архангела, если бы тот оказался поблизости, и, судя по всему, Ка-нацци был ничуть не слабее и мог повелевать дьяволами и драконами.

Ближайший уступ пошел трещинами, с глухим стуком посыпались камни, из скального нутра полез уродливый тролль, сам больше всего напоминающий обломок скалы. Он беззвучно разевал пещеру пасти, судорожно дергался, словно его выламывала невиданная мука, хотя всем известно, что каменные существа не чувствуют боли. Говорят, будто солнечные лучи обращают тролля в камень. Какая чушь! Что может сделать луч света, скользнувший по каменной шкуре? Тролль почти неуязвим, только светлое пламя феникса способно расплавить его шкуру и меч архангела может ее рассечь.

Тролль заскрипел, разгибаясь, воздел длинные лапы, глазки руби-ново вспыхнули ненавистью, скользнув по фигуре замершего Больца-но, но ослушаться господина тролль не мог и развалистой походкой направился в сторону Канацци. А Больцано, уже изготовившийся нанести удар, вспомнил, что он грифона не удержал, да и не слишком пытался.

Отовсюду к темному магу сходились, сбегались, сползались чудовищные обитатели плато. Конечно, троллей была не сотня, но больше двух десятков. Вместе с ними притопали два горных великана, из расщелин выползли уродливые кобольды, примчалась стая призрачных волков… катились сгустки темноты, похожие на длинноносых ежей, пролетали крошечные химерки, не опасные даже самому слабому магу, но способные свести с ума обычного путника. Все-таки порождения тьмы куда более разнообразны, чем дети света, можно понять, почему среди черных чародеев такое количество изысканных эстетов.

Канацци стоял среди своего воинства. Здесь он был в полной безопасности и мог бы напасть, пользуясь преимуществом в силе, но Боль-цано был спокоен, зная, что успеет уйти. Покуда темный маг держал слово: возле замка, с которым Больцано поддерживал непрерывную связь, не было никого, а тролли и горные великаны были готовы, но не смели нападать без приказа.

Затем случилось то, чего Больцано мог ожидать меньше всего. Воздух перед его врагом задрожал, уплотняясь, и оттуда упал сноп непроглядной тьмы. Казалось, нечто черное готово излиться в мир, погасить звезды и затушить солнце.

Просто и буднично, без заунывных заклинаний и магических выкриков Канацци открыл проход в потусторонний мир.

Разноголосый стон прошел по черному воинству. Никто уже не обращал внимания на светлого врага, тролли и кобольды, великаны и призраки качнулись к притягательному провалу.

— Чего стали? — крикнул Канацци. — Ступайте домой, здесь вам делать нечего!

Тролли, сталкиваясь и дробя каменные панцири, первыми ринулись в проход. Больцано не видел, что ждет их там, но они-то видели и рвались туда, один за другим исчезая в глубинах инферно. Поглотив последнее свое создание, сгусток темноты съежился и медленно истаял, позволив вернуться неяркому северному дню. Теперь во всей округе не было ни единого сверхъестественного существа. И ни капли скверны… чисто, как в день сотворения.

Больцано без сил опустился на камень. Он видел, что проиграл еще прежде начала войны. Сейчас черный маг увел своих тварей, но ничто не помешает ему здесь или в ином месте открыть новый проход и наводнить вселенную исчадьями тьмы тысячекратно. Да что там тысячекратно… когда идет тьма, счет идет на тьмы, и тьмы, и тьмы. Устоять против нашествия не сможет никто, горний свет погаснет, залитый вечной ночью.

Канацци подошел вплотную, как ни один маг не подходит к другому, если тот не является его учеником.

— Теперь ты назовешь цену, за которую согласишься отдать Радима?

— Зачем тебе мальчишка, если ты уже победил?

— Он мне нужен.

— Но ведь не согласишься же ты поделиться умением открывать портал?!

— Если это цена ребенка, то ты научишься создавать проход в горний мир уже сегодня.

Два мага, темный и светлый, шли по дороге. Шли неторопливо, как ходят люди, когда им некуда особо спешить. Впервые они не собирались нападать и не ждали нападения. Просто шли по дороге и беседовали, как люди, которым есть о чем поговорить.

— Я в ту пору был шустрым парнишкой, — делился воспоминаниями Канацци, — умел и любил драться, так что от дивнюков, которые попадались на моем пути, только пух летел. Светлые гонялись за мной, где только могли, но я всегда умудрялся ускользнуть. Как я теперь понимаю, пару раз я уходил просто потому, что меня хотели взять живым, поскольку мертвый я не был нужен никому. Однажды я умудрился грохнуть серафима. Не радужного феникса, не стайку грифонов и даже не ощипанного ангелочка, а серафима в самом расцвете сил. Это все равно что тебе управиться с хорошо обученным дьяволом.

Больцано кивнул головой, соглашаясь. Серафим — создание света, почти равное архангелу. Убить его очень непросто.

— Я чувствовал, что за мной гонятся, — продолжил Канацци, — но при виде такого противника не мог устоять. Сам не понимаю, как мне удалось его завалить. А потом… представляешь, сколько благодати вытекло из его туши? Земля была отравлена на месяц пути в любую сторону. Надеюсь, ты понимаешь, что значит людям жить в краях, отравленных благодатью. Фанатики, ханжи и фарисеи всех мастей станут там нормой. Зверства инквизиции, войны по самому ничтожному поводу и невиданная, сверхъестественная жестокость — такова судьба тех, кто живет в благодати. Именно тогда я понял, что натворил. Прибить дивнюка — полдела, но потом оказывается, что мир, освобожденный от светлой мрази, стал только хуже. Точно так же ваши витязи, убивая нечисть, заражают земли скверной. Положение безвыходное, еще немного — и жить на земле будет негде.

Я прекратил убивать светлых тварей, а тех, что удавалось поймать, держал в подвалах своего дома, в надежде, что когда-нибудь найду выход. Выхода не было, а замок вскоре раздулся, словно чудовищный фурункул. Если такой нарыв прорвется, больной вряд ли выживет. В башнях моего замка обитали драконы, тронный зал делили между собой три адских князя, по стенам несли караул демоны и лесные оборотни. А что копилось в темнице — можешь догадаться сам.

— Это уже похоже на сказку: замок Гурзух — обиталище темного властелина.

— Именно так и называлось место, где мне приходилось жить.

— Но ведь это было, если было вообще, в незапамятные времена! И потом, если верить легенде, замок Гурзух был сокрушен светлым магом Соттоном во время первой битвы света со злом.

— Это не совсем так. Соттон явился ко мне, и я вышел навстречу, но мы не стали бессмысленно сжигать друг друга, а начали разговор, и оказалось, что мы можем договориться мирно. Вместо войны мы объединили наши усилия и сумели разрешить проблему, над которой, как я понимаю, ты безуспешно бьешься уже полсотни лет. У самых стен замка мы открыли два прохода: в горний мир и в обитель тьмы, но не стали призывать оттуда чуждые земле сверхъестественные силы, а напротив, отправили туда все, что накопилось в моем замке. Дракону место во тьме, фениксу — в обители света, а тут им делать нечего. Наш мир цветной, а они — черно-белые, даже если снаружи их испестрило радугой. И когда вокруг стало спокойно, мы поняли, что нам тоже нечего делить. Потом мы так же дружно уничтожили замок Сотто-на и с тех пор уже не виделись. Все-таки мы слишком разные, и мне было так же тяжко находиться рядом с ним, как и сейчас с тобой. Когда не стало замков, мы смогли жить незаметно, и постепенно о нас забыли, вернее, люди решили, что мы оба погибли. Наши имена остались только в легендах.

— Говорят, замок Соттона рухнул в миг его смерти… Я частенько думал, куда девались те, кто его населял и почему вместе с замком не погиб мир.

— Потому что мир был спасен. Твоему замку еще далеко до устрашающей громады Соттона, где у ворот стоял архангел, а грифоны кружили в небесах десятками. Наверное, я бы еще несколько лет не появился у тебя, если бы не прослышал о Радиме. Чародей, который умеет возвращать подобие жизни убитой скверне, должен быть на свободе. Не знаю, станет ли он могучим чародеем, но он станет чистильщиком. Трудами светлых магов земля слишком загажена, а чистильщик может, воскрешая убитых тварей, уничтожать скверну. Жизнь станет опаснее, но и человечнее тоже. Парень вырастет, возрастет и его темное мастерство. Я думаю поселить его в тундре, по ту сторону Полуночных гор. Там нет людей, но Радим, слишком от людей страдавший, не нуждается в обществе себе подобных. Зато там — целое море скверны. Именно туда отводил на убой пленных тварей великий Соттон, туда же хаживал и ты, и некоторые другие маги, умевшие захватывать чудовищ живыми. Вы наготовили Радиму работы на три сотни лет. Поначалу Радим будет создавать всякую ползучую мелочь, потом, когда почувствует себя одиноким, родятся химеры и оборотни, с которыми можно поговорить и перекинуться в картишки. И наконец, из-за Полуночных гор полетят драконы, и в мире снова заговорят, что черный властелин вернулся. Пока я жив, я буду перехватывать этих драконов и отправлять их домой. Не знаю, долго ли я еще проживу, ведь я действительно много старше тебя, но если я не успею найти себе замену, это должен будешь сделать ты. Когда-нибудь ты появишься у черного замка, где на страже стоят бесы, а в подвалах томятся херувимы, но не станешь воевать, а откроешь хозяину нашу тайну. Не знаю, кем будет этот хозяин. Вряд ли такое знание можно доверить Радиму. Он слишком любит свои создания, чтобы изгонять их из мира. Скорей уж, он откроет проход, чтобы призвать их сюда. Так что пусть остается чистильщиком.

Больцано молча кивнул.

Они подошли к замку, где все оставалось по-старому, если не считать изменений, случившихся с хозяином. Сигнальный флюгерок по-прежнему висел безвольно, но даже будь он цел, звук горна не встревожил бы окрестности: замок больше не считал темного мага врагом.

— Пробуй, — сказал Канацци. — Здесь не так много светлых сил, но на первый раз достаточно.

Больцано отошел к самым воротам и прочел заклинание призыва.

Помятый грифон слетел со своей башни, через распахнутые ворота выбежали единороги и цепной пес, который на самом деле не был псом. С окрестных пустошей слетались луговые эльфы и крошечные радужники, светлые существа, не опасные никому, но способные чудным мерцанием зачаровать человека, так что иной сутки простоит, заворожено глядя на волшебный танец, и лишь потом вспомнит, что были у него неотложные дела и планы, которые теперь поздно выполнять. Покинув замковые печи и камины, приползли огненные саламандры, которые, если останутся без пригляда, могут запросто устроить пожар, доказав, что свет — не всегда добро. И наконец, из бездонной синевы небес спустился ангел-хранитель — тайная гордость Больцано. Он топорщил перья белоснежных крыл, гневно поглядывал на Канацци, и очень напоминал рвущегося в бой петушка.

Все постигается в сравнении: глядя на свое войско, Больцано вспомнил, что у ворот Соттона стоял некогда архангел с пылающим мечом в руках, а Канацци расправился с серафимом еще в ту пору, когда самого Больцано и на свете не было.

Теперь предстояло самое главное: проверить, усвоен ли данный ему урок. Все-таки он первый, кто не сам достиг великого знания, а получил его в наследство. Невероятным усилием Больцано прорвал ткань бытия, открыв проход в горний мир. Слепящий поток света затмил солнце. Свет был так ярок, что и теперь Больцано не видел скрывающееся за порогом реальности. Но дивные существа видели, они заволновались, подавшись вперед. Не оставалось сомнения, что они, если повелитель прикажет, останутся здесь и пойдут на гибель, но по-настоящему их родина — там, и туда они рвутся, пусть не душой, которой у них нет, но светом, что наполняет их.

— Чего стали? — крикнул Больцано, повторяя недавний приказ темного мага. — Ступайте домой, здесь вам делать нечего!

Ангел первым последовал призыву, следом, словно бабочки к фонарю, метнулись остальные дивные существа. И лишь когда последний радужник растаял в горнем свете, Больцано отпустил тяжесть, пригибающую его к земле, позволив порталу захлопнуться. Без сил он опустился на камень, опустошенный, отдавший себя до конца.

Подошел Канацци.

— Я могу забрать мальчика?

— Да, конечно. Я отдам Радима и всех, кто сидит в подвалах. Только, наверное, ты не сможешь сейчас еще раз открыть проход.

— Ничего. Я просто заберу их с собой. Когда я рядом, они не посмеют причинять вред людям.

Больцано прошел в замок и вывел на улицу Радима. Все дни плена мальчишка жил в просторной, чистой, солнечной комнате, каких в прежней жизни ему и видеть не доводилось. Его хорошо кормили, и никто не обижал, но все же взгляд пленника потускнел, движения стали замедленны. Темный маг не может долго жить в плену у светлого, он зачахнет, несмотря на самый заботливый уход. Точно так же, как и светлый волшебник, захваченный черным врагом.

Увидав Канацци, Радим оживился, шагнул к нему и цепко ухватился за протянутую руку.

— Ты заберешь меня отсюда?

— Да, конечно, ведь я пришел за тобой.

Больцано один за другим снимал волшебные запоры, и наружу среди бела дня выбирались томившиеся в подвалах исчадия ада: вылезали оборотни и василиски, упыри и демоны. Выползла многоголовая гидра, гигантская лисица, способная загрызть быка, заметалась, не зная, бежать ли ей от светлого тюремщика или прижиматься к темному избавителю. Радим спокойно глядел на шабаш темных сил, а Канацци подобные вещи не удивляли уже очень давно.

Убедившись, что замок пуст, Больцано прошел внутрь и вынес стеклянную банку, где под притертой пробкой копошились раздутые тела пауков. Протянул банку Радиму:

— Это твое.

Радим молча взял банку, открыл, высыпал на ладонь крошек, одно прикосновение которых смертельно для человека. Паучки, мгновенно оживившись, юркнули в рукав. Радим поставил пустую банку на дорогу и лишь потом сказал:

— Благодарствую.

Канацци и Радим повернулись и, не попрощавшись, пошли в сторону от замка. Адская свита побежала, запрыгала, поползла следом. Горе тому, кто окажется на пути, убить — не убьют, но напугают до икоты. И долго по окрестным селениям очевидцы будут шепотом рассказывать, как повстречались им бесовские крестины и только чудо избавило в этот миг от смерти.

Уходящих уже не было видно, одинокий смерчик заглаживал на дороге нечеловечьи следы, когда Больцано, по-прежнему стоящий на пороге, услыхал голос темного мага:

— Ты это знаешь и без меня, но все-таки скажу: раз появился темный чистильщик, то должен быть и светлый, тот, кто сможет обращать дохлую благодать в нечто живое. На юге, где гнездится нетерпимость, откуда приходят изуверские секты, вся земля заляпана благодатью. В том есть и моя вина, но исправить причиненное мной зло может только светлый чистильщик. Не знаю, что способно породить такое чудо, но я буду его искать. Ищи и ты.

— Да.

Теперь они ушли окончательно, и Больцано повернулся лицом к замку. Замок стоял пустой, словно фурункул, вскрытый ножом хирурга. Теперь ему незачем быть таким огромным: скоро пересохнет ров, опадут башни, съежатся стены. Замок перестанет быть твердыней света и превратится в обычный дом, где можно жить. Но это будет завтра, а пока даже неохота возвращаться в пустые залы и неуютные комнаты, со стен которых следят неведомо чьи портреты.

Больцано тряхнул головой, отгоняя несвоевременные мысли, и, возвратив уставшему телу бодрость, быстрой походкой двинулся в сторону Вертебра.

Завтра вновь начнется исполненная борьбы жизнь мага, а пока он явится в городок, где на вечер в зале благородного собрания назначена ассамблея. Он пройдется среди нарядной публики, выпьет в буфете бокал вина, а потом выберет среди местных дам самую симпатичную и приударит за ней, словно полсотни лет назад.

Всякое дело, и доброе, и дурное, непременно начинается или имеет свое продолжение в таверне. Здесь удобно встретиться, обговорить дела и делишки, разузнать, разнюхать и познакомиться с нужным человеком. Здесь не обращают внимания на тихие разговоры и громогласную ругань. В таверне смотрят только на вынутые деньги и вытащенный нож. Очень удобное место для тех, кто затевает дурное или задумывает странное. Окончание дел обычно бывает в иных местах, конец — делу венец, а венцы с тавернами не в ладах, даже если таверна называется «Карлов венец».

«Карлов венец» считался захудалым заведением, гостей тут бывало немного, да и тех богатство не обременяло. Пастухи с окрестных склонов, крестьяне из ближних деревень, остановившиеся пропустить последний стакашек перед возвращением с базара, коробейники с убогим товаром и прочий подлый люд. Неудивительно, что все внимание хозяина, толстомордого Петерфикса, было обращено на двух залетных посетителей, примостившихся, как и следует быть, в самом дальнем и темном углу. Оба в серых дорожных плащах, с полупустыми котомками. Оба средних лет и самой непримечательной внешности. Большой выручки от таких ждать не приходится, а новостями пришлецы делиться не торопились, но они были здесь чужаками, а чужак всегда интересен, даже если свои новости он оставит при себе.

Обеда гости не заказали, спросили только по кружке пива: один — темного, второй — светлого. Не появится иной темы, завтра можно будет обсудить с завсегдатаями столь странный заказ и высказать по этому поводу немало остроумных предположений. А пока Петерфикс, пользуясь затишьем, подсел к двоим путникам и, кашлянув для вежливости, спросил:

— Издалека будете?

— Как сказать… — уклончиво ответил пьющий темное, а любитель светлого, в свою очередь, спросил:

— Не присоветуете, кто из местных хорошо знает окрестности. Нам нужен проводник.

— Все хорошо знают. Тут пастухов много, на Увалах и вдоль Бракса каждый камешек знают. Олени выходят к Браксу на водопой. Но лучшая охота все равно на Увалах, ближе к хребту. Архаров там много, снежные барсы встречаются, говорят, и алмаса видели.

— Нам нужно за Увалы, к самому хребту. Судя по описаниям, там ущелий и долинок без счета, но карты толковой нет. Значит, нужен проводник.

— Пастухи туда не ходят. Да и охотники не часто бывают. Места дурные, нечисти много. Недаром драконоборец Онеро жил именно в нашем городе. Вы его дом не видали?

— Видали… — протянул один из гостей. — И сказки слышали. А вот скажите, любезный, если ваш земляк был так могуч, почему он эту нечисть не извел?

Онеро не разменивался на мелочь. Он убивал только драконов.

Оба гостя одновременно и почти незаметно вздохнули, а потом пьющий темное произнес насмешливо:

— О чем только не говорится в старых сказках… А ведь если бы те подвиги случались в действительности, их след тянулся бы тысячелетиями. Полсотни драконьих шкур — это нечто!

— Голов, ваша милость, голов. Их многие видели, когда Онеро въезжал в город. Они рассказали об этом своим внукам, и так, переходя от предков к потомкам, легенда дошла к нам. А драконьи головы исчезли в тот самый день, когда герой умер. Они просто истаяли, и даже самые опытные маги не сумели найти следа. Но дом Онеро стоит, целы древние подвалы и верхние комнаты, сохранилась коллекция оружия.

— Да-да, мы там были. Экспозиция очень впечатляющая. Но вы не ответили нам о проводнике. И, кстати, какая нечисть обитает в горных долинах? Мы с моим другом не претендуем на лавры Онеро, но хотелось бы знать, что так напугало пастухов и охотников?

Трактирщик в сомнении пожевал губами. Иным посетителям он бы знал, что наплести, но эти явно не чужды магии, а в таких случаях лучше не врать. И Петерфикс постно ответил:

— Не знаю. Но, говорят, там нечисто. Вы же понимаете, сам я туда не ходил. На реке с удочкой, вот и вся моя охота. А проводника я постараюсь найти. Отчаянные люди есть везде. Но учтите: за тех, кто ходит за Увалы, я поручиться не могу. Подобным людям не жаль ни себя, ни других.

— За себя мы как-нибудь постоим…

— Тогда советую подождать. В городе объявился Радим, это один из таких бродяг. Обычно он заходит в мое заведение, но если он не появится в течение часа, я пошлю мальчишку поискать его. А пока не желаете ли еще пива? Или, быть может, обед?

Петерфикс знал свою клиентуру, Радим появился в «Карловом венце» через полчаса. Невысокий, но сутулый, очень худой, он напоминал случайно выжившего ученика трубочиста. Бледное лицо с длинным носом было бы совершенно неприметным, если бы не навечно застывший трагический изгиб бровей, какой встречается у нарисованных клоунских масок. Но то была единственная яркая черта. Безвольный подбородок, впалые щеки, глаза, глядящие с полным безразличием. Костюм из доброго сукна, чистые руки — этот человек никак не походил на бродягу. Скорее уж, помощник архивариуса или местечковый писарь.

Хозяин перехватил Радима на пороге, что-то произнес и кивнул на дальний угол. Радим молча прошел туда и сел рядом с гостями. Немедля туда же подбежал мальчишка-половой и поставил на стол пуншевую чашу, полную горячей воды. Наверное, герцога здесь не обслужили бы так расторопно.

Радим, не морщась, отхлебнул крутого кипятка, затем произнес:

— Петер сказал, что у вас ко мне дело.

— Нам нужен проводник по ущельям и горным долинам, что расположены за Увалами, — без обиняков произнес один из нанимателей.

— Там небезопасно.

— Знаем. Но мы хорошо заплатим. Если, конечно, ты нас доведешь.

Радим пожал угловатыми плечами.

— Я все равно собирался туда завтра с утра. Если угодно, можете идти со мной.

— Сколько возьмешь за работу?

— Нисколько. Я туда иду по своим делам, и захватить вас мне не трудно, если, конечно, вы не станете задерживаться. Завтра на восходе зайду за вами сюда. Так что, если хотите завтракать, вставайте до света.

Радим выложил на стол медяк в уплату за выпитый кипяток и, не прощаясь, вышел. Маги, от внимания которых не укрылось, что половому, притащившему чашку, была неприметно сунута серебряная монета, переглянулись. Если такое происходит каждый раз, ясно, почему мальчишка с кипятком примчал стремглав. А вот все остальное оставалось загадкой.

— Парень не чужд колдовства, — не разжимая губ, произнес один из гостей.

— Собственной силы в нем нет, — возразил второй, — хотя он неплохо ловит магические потоки. Подобное нередко встречается среди деревенских дурачков, но он слишком хорошо одет для дурачка.

— Дети помещиков тоже бывают деревенскими дурачками. Но в любом случае, смотреть за нашим другом придется в оба.

— Зато, если я хоть что-то понимаю, он приведет нас сразу в нужное место.

— Откуда он может знать?

— А он и не знает. Он просто ловит магические потоки, подобно тому, как мотылек летит на пламя.

— И сгорит как мотылек.

— Тебе его жалко?

— Представь себе, да.

— Потом его можно будет прогнать. Развернуть и дать пинка в зад. Он успеет уйти. А навредить нам не успеет. В одиночку там сгорит даже опытный маг.

— Как ты думаешь, он темный или светлый?

— Он еще никакой.

— Я тоже так полагаю. Именно поэтому мне его и жалко.

— Ладно, об этом мы поговорим по дороге. А покуда напомню, что завтра рано вставать. Не знаю, как ты, а я привык завтракать по утрам.

Радим, как и обещал, появился на рассвете. Теперь и у него были серый дорожный плащ, тощая котомка за плечами, а в руке небрежно ошкуренная рябиновая палка. Судя по всему, с палкой этой было исхожено немало троп: конец разлохматился, рогулька обломлена. Оглядев готовых попутчиков, Радим кивнул не то своим мыслям, не то соглашаясь с их внешним видом, будто произнес: «Идти будем быстро», и вышел на еще не проснувшуюся дорогу. Двое магов последовали за ним.

Некоторое время шли молча, приноравливая шаг друг к другу, потом Радим сообщил и без того известное:

— Меня зовут Радим.

— Меня зовут Дардейл, — ответил на незаданный вопрос любитель светлого пива.

— Меня — Влох.

Дальше шли молча. Дорога быстро распалась на несколько троп. Та, на которую свернули путники, заметно забирала вверх, хотя до лесистых Увалов было еще полдня пути. А здесь расстилались пологие холмы, служившие пастбищами, вытоптанные овечьи загоны, чахлые лиственные рощицы, куда можно загнать стадо в жаркий день. Унылые места, облюбованные лисами и сурками. Даже волки, совершающие набеги на стада, предпочитали селиться подальше от своих охотничьих угодий. Водопои здесь располагались в низинках, где когда-то били родники, а теперь все было перемешано копытами и воняло навозом. Городское богатство прирастало в этих загородных местах и пахло весьма непрезентабельно.

— Чего вы в ущельях-то потеряли, — спросил Радим, когда его спутники уже решили, что весь путь так и пройдет в молчании.

Маги мгновенно переглянулись. В мимолетном обмене взглядами заключалось больше, чем в иной беседе. Уйти от ответа — проводник может обидеться и завести черт-те куда. Соврать — человек, чувствующий магические потоки, с полувзгляда определит ложь, если не прикрыть ее серьезным колдовством. Тратить силу на маскировку неразумно. Значит, лучше ответить правду.

— Видишь ли, мы волшебники, — осторожно проговорил Влох. — А по-вашему — колдуны.

— Это я и сам вижу, — отмахнулся Радим. — На охотников вы не похожи, на королевских соглядатаев тоже. Опять же, скарба у вас никакого. Значит — колдуны. Только, что колдунам в ущельях делать, ума не приложу.

— Мы готовим артефакты, — пояснил Дардейл. — Настоящие артефакты, которые обладают собственной волшебной силой. В дело годится все: клык оборотня, волос из гривы единорога, старое, вросшее в камень проклятие, деревяшка, опаленная ангельским взором.

— Что-то я таких не видал, — заметил Радим. — Это я о проклятиях и ангелах. Говорят, прежде такое бывало, а сейчас нет. А шерсть единорога видал и яд гидры тоже. Только они выдыхаются быстро. Однажды нашел крыло лугового эльфа. Оно на стрекозиное похоже, только побольше малость и воняет от него — страсть. Сколько уж оно там валялось, не знаю, но протухло. Сейчас, думаю, вы и этого не найдете. Я, всяко дело, давненько ничего подобного не видал. А хоть бы вы и нашли чего, все равно оно у вас протухнет. Это только в сказке Онеро умел драконьи головы коптить. Но и у него в конце концов все протухло.

— У нас не протухнет, — заверил Влох.

— Мы оправляем волшебную сущность в кокон заклинаний, примерно так же, как ювелирных дел мастер вставляет самоцветный камешек в кольцо. И тогда вместо магического кунштюка получается артефакт. — Дардейл, как и положено человеку с длинным именем, был куда разговорчивее товарища. — Артефакт — это волшебная вещь, которая не теряет силы, сколько бы времени ни прошло.

— И какая вам с того польза?

— Мы продаем амулеты. Видишь ли, магам тоже хочется есть, иногда три раза в день. В прежние времена встречались великие колдуны, мощью равные богам, а сейчас магия измельчала. Никто не учится древним искусствам и не учит других, войны темных и светлых магов извели колдовскую силу. Нынешним чародеям уже никак не просуществовать без волшебного инструмента, поэтому они готовы платить за наши артефакты огромные деньги.

— Сами, что ли, не могут? — проворчал Радим.

— Не могут. Артефакты умеем готовить только мы.

— Понятно… В городе тоже, что ни мастер, то полная кошелка секретов. От гордости раздуваются, будто жаба перед ужом. У нас, мол, секреты! А сами старую цепку спаять не могут. У прежних мастеров тоже секреты были, да позабылись. Нет уж, где секрет, там толку нет.

— Правильно говоришь. Только у нас никаких секретов не водится. Чтобы волшебная вещица стала артефактом и перестала терять силу, ее должны заколдовать два мага. Причем один должен быть светлым волшебником, а второй — темным чародеем. Вот и вся хитрость.

— Темные же со светлыми воюют, — недоуменно протянул Радим. — Это всякий младенец знает.

— Мы не воюем, — веско произнес Влох.

— Более того, — поддержал напарника Дардейл, — мы компаньоны. Другие воюют, поэтому их сила падает, а наша растет.

— Дружно — не грузно, — согласился Радим.

Под это оригинальное заключение прошли еще часа два, так что Дардейл, привыкший не только завтракать по утрам, но и обедать в середине дня, начал обводить ищущим взором окрестности, выбирая местечко для привала. Конечно, маг, если захочет, может довольно долго обходиться без еды и питья, но для этого надо захотеть, к чему Дардейл был совершенно не готов.

— Вон Увалы, — словно поймав его мысль, произнес Радим, указав палкой на лиловеющие на горизонте вершины. — Там хорошие родники. Обычно я ночую где-нибудь в тех местах.

Фраза эта означала, что дневки не будет и шагать путешественникам без отдыха до самого вечера. Дардейл вздохнул, сорвал на ходу стебель кислицы, чтобы было чем занять скучающие зубы, и прибавил шагу.

К хорошим родникам добрались задолго до наступления темноты. Успели набрать хворосту, разжечь костер. Огонь у Радима, как и следовало ожидать, занялся с полуискры; такими приятными чудесами владеет всякий отмеченный толикой природной магии. Нашелся у бродяги и котелок для воды, которая на удивление быстро закипела. Странствующие маги могли бы вскипятить воду еще быстрее, прямо в своих кружках, но зачем тратить силы, если все готовится само. Черствый хлеб, не успевший зачерстветь сыр и копченое мясо были с собой. Пучок душистых трав, собранных Радимом, кружился в кипятке, наполняя воздух ароматом.

— Хорошо бы подстрелить косулю, — сказал Дардейл. — Я люблю вареный язык.

— Хорошо бы, — согласился Радим, — но некогда. Ночь в засидке караулить, потом тушу разделывать — считай, день пропал. Вот когда через Увалы пойдем, там фазанов много и диких голубей. Охотники тут бывают редко, и на птицу они не размениваются.

— Фазана так просто есть не станешь, — поправил Дардейл. — Тушка должна созреть, ей сутки в тепле пролежать нужно, а то не разжуешь, да и запах у нее не очень…

— Голубей настреляем, — Радим дернул угловатым плечом, — а фазана, если попадется, на завтра. Пусть себе созревает, завтра тоже жрать захочется.

— Все бы вам жрать, — проворчал Влох.

— Не только, — постно произнес Дардейл. — До девок я тоже охоч.

— Спать давайте, — недовольно перебил Радим. — Через Увалы ровной дороги не будет.

Дорога через Увалы и впрямь оказалась не дорогой и даже не лесной тропой, а сплетением звериных троп, нарочито уводящих в, сторону и исчезающих в самый неподходящий момент. Как Радим умудрялся не заплутать в этом бездорожье, не очень, понимали даже маги. Впрочем, они и не старались понять, доверяя спокойной уверенности проводника. Радим знал, куда идет, а ведет ли его опыт или чутье деревенского дурачка — не так и важно.

Фазанов путешественникам не попалось, а два голубя, подбитых камнем, это не ужин для троих мужчин. Однако ни Радим, ни волшебники не жаловались. Радиму, казалось, все было без разницы, а маги, посовещавшись и поколдовавши на привале, занервничали и начали торопиться, как будто время, которого прежде было достаточно, вдруг начало поджимать. Весь следующий день путники спешили, не обращая внимания на голодное урчание в животах, которое, видимо, и распугало в окрестностях всю дичь. Провизию, захваченную с собой, доели и шли бы впроголодь, если бы Радим не сыскал в дупле трухлявого бука гнездо диких пчел. Нетерпеливого Дардейла пчелы покусали, слегка досталось и Влоху, а Радима если и куснули пару раз, то не больно; во всяком случае, на внешности проводника это никак не отразилось. Зато вечером в котелок вместе с травами были кинуты соты, и путешественники пили сладкий, медвяный отвар. Сплавившийся воск Радим спрятал в котомку, задумчиво сказав:

— Свечек понаделаю, в карты играть буду дотемна.

С кем он собирался тут играть в карты, осталось неизвестным.

Зато на третий день путники разжились наконец мясом. Ночью в чащобе было непривычно шумно, слышались треск и громкий сверлящий визг, казалось бы, у самого потухающего костра. Маги всполошились, но звуки ночной трагедии вскоре затихли, а идти на ощупь в темноту никто не решился.

— Утром посмотрим, — лениво сказал Радим, и колдуны согласились с проводником.

С утра Радим посмотрел, что творилось в ночи, и пока наниматели продирали глаза, притащил к остывшему кострищу зашибленного насмерть, но не тронутого хищником поросенка. Тощенький и полосатый, был он тем не менее достаточно велик, чтобы накормить собой всех троих, оставив чуток и на ужин.

— Кто ж это его, — пробормотал Дардейл, недоверчиво оглядывая нежданную добычу.

— Волк, кому ж еще… — ответил Радим, достав нож и примериваясь к тушке. — А может, алмас, они тоже, бывает, охотятся, если с голодухи.

— Тут и впрямь алмасы есть?

— Тут они как раз и есть. Это в других местах их не встретишь.

— Чего ж он поросенка не слопал, раз голодный?

— Секач помешал, — охотно объяснил Радим. — Кто там кого одолел, не знаю, но, думаю, им обоим сейчас не до поросенка.

Радим говорил, ни на секунду не переставая действовать. Огонь на кострище ожил по единому мановению, поросенка Радим выпотрошил, опалил, промыл в ручье и начисто выскоблил шкурку ножом. К этому времени в котелке уже булькали потроха. Дардейл с Влохом, понимая, что тут они не помощники, не вмешивались, следили только, чтобы хворост возле костра не кончился. Дардейл наблюдал за чужой работой с улыбкой, а Влох, напротив, мрачнел с каждой минутой. Наконец он наклонился к товарищу и шепнул, не разжимая губ:

— Это не волк. Тут явно прощупывается колдовство. Я с таким прежде не сталкивался, но чувствую, что оно опасно.

— Возможно, алмас, — также неприметно ответил Дардейл. — Некоторые считают алмаса магическим существом.

— Посмотреть бы… в жизни не видел алмаса.

— Так он небось удрал куда подальше, — не отрываясь от работы, громко произнес Радим. — Разве что секач его сильно помял. Сейчас с мясом разберусь, и можно будет сбегать, поглядеть, пока поросенок жарится.

— Время поджимает, — проговорил Влох, стараясь скрыть неловкость от мысли, что проводник, оказывается, прекрасно слышал их тайные разговоры. С природной магией никогда не знаешь, чего ожидать: ее носитель может быть полным идиотом, а может оказаться удивительно смышленым человеком, может быть глух на все пять органов чувств, а может видеть зорче ястреба и слышать лучше летучей мыши. И все это дается так просто, без каких-либо заслуг и упорной учебы.

— Поросенок не сгорит, пока мы гулять будем? — спросил Дардейл, в отличие от Влоха ничуть не смущенный.

— У меня не сгорит. А сбегать бы надо. Мне и самому интересно, что там случилось.

Поросенка на вертеле оставили на попечение утреннего ветерка и спорым шагом пошли смотреть, что приключилось ночью в неприятной близости от стоянки.

Следов на месте битвы обнаружилось сколько угодно, дерн был вспорот, словно на копанке, на взрытой земле отчетливо отпечатались следы кабаньих копыт, а вот с кем дрался секач, понять не удавалось. Рыхлая земля, но ни единого отпечатка хищной лапы. Колдуны разглядывали землю, коротко переглядываясь и раздувая ноздри, словно хотели выследить хищника по запаху. Однако след первым обнаружил Радим.

— Ты поглянь, медведь! — произнес он, указывая на случайно уцелевший отпечаток, удивительно напоминающий босую человеческую ногу, но чуть не вдвое большую и с отчетливо видными вдавившимися в рыхлую почву когтями. — Что ж он, дурак, посреди лета на кабана-то попер? Другой жратвы в лесу мало?

— Не медведь это, — тихо произнес Влох. — Это оборотень.

— Чего оборотню в такой глуши делать? — усомнился Радим. — И следы зачем затирать? Он в человека перекинется да уйдет. Я знаю, как они себя ведут.

— Где? — спросил Дардейл, стараясь не смотреть Радиму в лицо.

— Под городом лет пять назад объявился один. Только он в волка перекидывался. Вовкулак называется.

— И что с ним стало?

— Затравили его городские, потом просадили кольями и так проткнутого закопали на Могилихе. Потом болтали, будто он все равно встает, но это уже брехня, детишек пугать. А тут просто медведь. Поросенка схватил и думал, что стадо побежит. А секач не стерпел и кинулся. Медведь его задрал, потом по земле повалялся, они это дело любят, а тушу уволок. Прикопает где ни на есть, а потом будет тухлятиной лакомиться.

— Гладко у тебя получается, — Влох не то Радиму говорил, не то себе под нос бормотал. — Только все равно это не медведь, а оборотень. Я их породу во всяком обличье чую.

— Чего тогда на меня смотришь? — напрямую спросил Радим. — Я не медведь и не оборотень, знать должен, раз это дело чуешь.

— Знать-то знаю, а на медведя твоего поглядеть хочу поближе.

— Я и сам хочу, но боязно. Ни медведя возле добычи, ни оборотня зря тревожить не стоит. Были бы вы охотники, я бы понял, а вы говорили, что амулетики делаете.

— Артефакты, — скрипучим голосом поправил Влох.

— И нам удивительно, — добавил Дардейл, — что земля взрыта, следы затерты, а ни одного клочка шерсти не видать. И потом, куда он тушу девал? След где, хоть медвежий, хоть человеческий?

— Землю кабаны взрыли еще прежде того. А где следы — не знаю. Сами говорите, нечисто тут. Так я вас и предупреждал, что в здешних краях нечисто. Уходить надо.

— Уйдем. Но сначала… — Влох вскинул руки и незнакомым гортанным голосом пропел заклинание.

Начиналось серьезное колдовство, которого путники до сих пор избегали, экономя силы для неведомой цели. Радим сморщился и попятился от мага. Видимо, заклятие больно стегнуло по изощренным чувствам проводника, привыкшего ловить чуть заметные токи природной силы. Влох продолжал выпевать слова незнакомого, давно сгинувшего наречия, и в ответ раздался не то треск, не то рев разъяренного зверя. Ясень, стоявший у самого края полянки, качнулся, сгибаясь немыслимым для дерева изворотом, кора вздыбилась шерстью, трухлявое дупло обернулось зловонной пастью. Чудовище рвалось к поющему чародею, но корни, слишком глубоко ушедшие в землю, покуда не пускали его.

Затем в дело вступил Дардейл. Короткое, словно вскрик, заклинание, и зверь, наконец высвободивший лапы из взрытой почвы, вместо того чтобы прыгнуть на врага, метнулся в сторону и, ломая кусты, исчез.

— Арбауэр! — выдохнул Дардейл. В голосе его было больше восхищения, нежели страха. — А я-то не верил, что они есть на свете.

— Аюкла, — тихо произнес Радим. — Я думал, в здешней дуброве леший пошаливает, а это вон кто!

— Красавец! — восхищенно добавил Дардейл. — И ведь расскажешь кому — не поверят.

— Что ж ты его отпустил? — посетовал Влох. — Бить надо было.

— Ничего, мы свое возьмем… Не может быть, чтобы он нам корешка не отломил.

Чародей наклонился, начал разгребать многократно взрытую почву. Влох подошел, принялся помогать.

— Воняет, — недовольно произнес он.

— Это от кабана. Туточки он закопан. А вот и корешок!.. — Дардейл потянул из земли корень, обломленный спешащим оборотнем.

Почти сразу после того был найден второй корень, а затем и еще один, поменьше. Теперь и Влох оставил хмурый вид и излучал довольство.

— Нет там больше ничего, — напомнил о себе Радим, — а поросенок сгорит, если еще будете копать. Или съест его кто-нибудь. Придется тогда кабана выкапывать вонючего.

Угроза подействовала, и перемазанные землей волшебники поспешили обратно в лагерь, разглядывая на ходу свои находки.

— Из этих корней амулеты делать будете? — без особого интереса спросил Радим.

— Из них, — откликнулся Дардейл, даже не поправив проводника, который опять обозвал колдовской артефакт амулетом.

— Я знаю тут одну травницу, которая тоже амулеты готовит, так она бы корешок аюклы за версту обошла. Кто понимает, сразу видит: от этой штуки только порча, равно на всех, и на того, кого сглазить хотят, и на того, кто колдует. С аюклой шутки плохи, это тебе не майская трава и не мышиный череп. Так что вы там осторожнее.

— Почему ты его аюклой зовешь? — поинтересовался Дардейл.

— А вы почему кличете аюклу арбауэром? — не остался в долгу проводник.

— В книге монстров и магических существ, — наставительно произнес Влох, — арбауэром назван оборотень, в обычном состоянии имеющий вид дерева, но способный трансформироваться в медведя. Добычу он закапывает в земле, укореняется поверх нее и высасывает соки. Впрочем, никто из ныне живущих магов не рассказывал, будто встречал живого арбауэра. Книга монстров написана не колдуном, а библиотекарем, так что сказок в ней больше, чем правды. Просто удивительно, что эта легенда оказалась истинной.

— У нас об аюкле тоже сказки рассказывают. Растет, мол, в лесу дерево-людоед, которое кричать детским голосом может: «Аю! Аю!..». А кто подойдет на крик, того схватит. Враки, конечно, вы сами видели: оно как дерево ничего не может.

— А кричать?

— Того не знаю. Сам первый раз аюклу видел. Вы уж его не трогайте, зверюга безобидная, пока в глуши живет.

Дардейл усмехнулся кривоватой улыбкой и согласно сказал:

— Нам самим твой аюкла живым нужен. Убили бы его сейчас, сила вот этих обломков вдесятеро бы упала. Так что пусть гуляет, покуда его корни носят.

В лагере колдуны, даже не глянув на завтрак, занялись добычей волшебной. Корни были вымыты в ручье, выпрямлены и обмотаны серой пряжей, добытой из мешков. Началось колдовское действо. Радим поморщился и, отломив свою долю свинины, отошел подальше. Глухо доносились голоса, волны чужой магии неприятно свербили разум, путая мысли. И зачем взял с собой таких попутчиков? Ведь знал, что так будет. Волшебники идут по волшебным делам, — значит, будут колдовать. А все равно взял. Похвастаться, что ли, захотелось? Или просто невмоготу стало одному быть? Ну, теперь терпи. Вот один гундосит, и пряжа, которая и не пряжа вовсе, закручивается по часовой стрелке, истаивая и впитываясь в живую древесину. Теперь второй начал крутить против часовой стрелки. Так и будут, один посолонь, другой противосолонь, пока на корешке не образуется прочный слой. И впрямь, никакой тайны, просто научились темный чародей и светлый волшебник вместе работать. Им хорошо, их двое. Интересно, играют ли они друг с другом в карты или каждый раскладывает свой пасьянс? Ну… вроде закончили. Можно возвращаться.

У костра на расстеленной тряпице лежали три бывших корня. Теперь они блестели, словно покрытые лаком, и даже на взгляд казались твердыми.

— Волшебные палочки, что ли? — спросил Радим.

— Совершенно верно, — отозвался Дардейл.

— А что они умеют?

— Покуда ничего. Чем их хозяин наполнит, то там и будет. Только сила заклинания, которое маг туда вложит, увеличится стократ. Сам по себе волшебник может быть ничтожным, сила в нем чуть теплится, а с такой палочкой — чудеса будет творить. И мощь этого артефакта не выдохнется никогда. Понятно теперь, чем мы занимаемся?

Радим, не ответив, потер лоб и задал новый вопрос:

— Вы их на продажу, что ли, выставите?

— Не совсем. Эти две, что побольше, себе оставим. Нам прежде подобной редкости не попадалось, Причудливые вещицы, их из рук выпускать жалко. А эту, что поменьше, на продажу. Восточные маги за такую золота отсыплют — вдесятеро по весу.

— А не отнимут?

— Пусть попробуют, — Дардейл взял тот корень, что предназначался ему, и любовно огладил плавные изгибы древесины. — Мне даже охота, чтобы кто-нибудь попытался меня ограбить. То-то будет смеху!

— С этим не залежится, — пообещал Радим. — Уж на что в здешней округе мирный народ, но ежели чего спереть, то всегда пожалуйста. Так что палками своими зря не машите.

— Не будем махать, — произнес Влох, после чего разговор о делах волшебных затих сам собой.

Через день путешественники поднялись на водораздел, и с верхушки лесистых Увалов им открылся вид на настоящие горы, вздымавшие заснеженные вершины к самому небу. Долина, разграничивающая Увалы и горный хребет, была камениста, заросла нехоженым лесом, местами сужалась до размеров ущелья. Постоянного населения здесь не было, редкие охотники и старатели также не задерживались в диких местах. Рассказывали об этих долинах всякое, по большей части недоброе. Будто бы обитали в ущельях людоедские племена, бродил алмас — дикий человек, ужасающий несказанной силой и магической мощью, водились горные тролли, а подле них — всякая вредная мелочь. Что в этих рассказах правда, что враки, а что поэзия, знали немногие. Но одни помалкивали, а другие, остановившись в «Карловом венце», добавляли в общую копилку врак и поэзии. В любом случае, для Влоха и Дардейла нехоженый край обещал богатую добычу.

Трое путешественников долго стояли, глядя в просвет между деревьями на синеющий вдали склон.

— Мы много чудесного слыхали об этих местах, — задумчиво проговорил Дардейл.

— Ага, — согласился Радим. — Я тоже много слыхал. Всех слушать, так тут места для простого пня не останется, под каждой коряжиной ухожор сидит.

— Кто-кто?

— Ухожор. Нешто вам Петерфикс про ухожоров не наплел? Если какая девица на выданье начинает подолом крутить, то непременно неподалеку объявляется этакий франтик, смазливый, галантный и по моде разряженный. То да се, ах, мамзель! — подарочки, конфетки… а потом девку найдут в овраге придушенной, и уши у ней будут отгрызены. Значит, ухожор постарался.

— А на самом деле?

— Да кто его знает, что там на самом деле… Это затеи городские, мне они неинтересны. А тут никаких ухожоров нету, они в этих местах с голоду перемрут. За кроликами им гоняться, что ли?

— А кто здесь есть? — вопрос задал Влох, и как обычно, после его вопроса повисла минутная тишина.

— Звери есть разные, — Радим явно не спешил с ответом, подбирая слова. — Алмас есть, но вам его трогать незачем. Волшебства в нем незаметно, но это и не зверь. Он больше на человека похож, хотя и звериного в нем много. Мелкая нежить раньше часто попадалась, а теперь нету — расползлась кто куда.

— Почему?

— Это у вас спрашивать надо. Вы колдуны, вам и карты в руки. Вот в горах на склонах камень-глядун попадается. Так его ковыряйте, не жалко. Никчемное создание.

— Что он делает?

— А ничего. Глядит. Так-то не видно, а я чую. Еще он под ногой подворачивается, если на него наступишь ненароком. Человек упадет, ногу попортит, а он глядит. Тьфу! Горные козлы на этот камень никогда не наступают, а люди — случается.

— Что за глядун? — недоумевающе произнес Дардейл, обращаясь к Влоху.

— Должно быть, подвертыш, — пояснил тот. — Окаменевший кобольд. А еще говорят, такими свойствами обладает камень, на который плюнул адский князь.

— Хорошо бы…

— Нет здесь никаких адских князей, — возразил Радим, — и на моей памяти не было. Кому он нужен этот ваш князь? Силы в нем меньше, чем у дракона, а гонору под потолок.

— Хорошо сказано, — усмехнулся Дардейл. — Можно подумать, ты каждый день с адским князем ручкуешься, а дракону за ухом чешешь и можешь сравнивать, с кем из них тебе приятнее.

— Мне это незачем… — обиженно прогудел Радим. — Это и так все знают. Вы людей-то послушайте, они вам всё расскажут.

— Вот именно, всё — и много сверх всего. И что в этих рассказах сказки, а что присказки, ни один мудрец не разберет. Сам же говорил, всех слушать, так тут места для простого пня не останется.

— Так его тут и нет, простого пня. На этом склоне лес не рубят — некому…

Сказано было красиво, хотя два недавних утверждения по-прежнему не согласовывались друг с другом. Впрочем, Дардейл спорить не стал, а Влох и подавно.

Некоторое время все трое стояли молча, потом Радим спросил:

— И куда вы дальше хотите? Определяйтесь сразу, а то потом с выбранной тропы уже не свернешь. Это отсюда гладко смотреть, а там леса нехоженые, и склоны такие начинаются, что безо всякого подвертыша ноги переломаешь.

— Сам-то ты куда идешь? — осторожно спросил Дардейл.

— А вот туда, — Радим дернул головой, примерно обозначив направление.

— Ну, и мы туда.

— И чего вам там делать?

— Нам, в общем-то, без разницы, куда идти, — не слишком искренне сказал Дардейл. — Волшебные сущности встретиться могут повсюду. А вот тебя что понесло в глухомань?

— Я тут гуляю, — просто признался Радим. — Тут дышится легко, а в городе меня душит.

— Построил бы избушку и переселился сюда насовсем, — посоветовал Влох.

— Я вам что, отшельник? — в голосе Радима впервые зазвучала недовольная нота. — Без людей мне тоже тошно. Вот и мотаюсь тудой-сюдой. Так вот… пошли, раз вам все равно куда брести.

Двинулись вниз.

— Лет тебе сколько? — как бы между прочим спросил Дардейл.

— Много, — не оборачиваясь, ответил Радим.

— Много, это сколько?

— Да кто ж их считал? Мне глупостями заниматься некогда.

— А читать ты умеешь?

— Умею, учил меня один шутник. И читать учил, и писать. Только мне не надо, я уж все знаки, поди, перезабыл.

— Понятно… А родные твои в городе живут?

— Нет у меня родных. Я сыздетства сирота. Сначала в людях жил, потом меня один старичок к себе взял. Но он уже помер давно, и с тех пор один живу.

— А на жизнь чем зарабатываешь? Живешь ты вроде не бедно, с нас, вон, гроша не стребовал…

— Ха!.. Взял бы с вас деньги, значит, подрядился бы в услужение. А так, я — вольный человек, вы — вольные люди. Идем на равных. Просто мне с вами веселее, вам со мной удобнее… А на жизнь я зарабатываю по-всякому. По времени охочусь, но больше знахарям и лекарям помогаю. Тут на склонах, случается, такие травки и корешки попадаются, что не меньше ваших амулетов ценятся. Опять же, в горах у самых снегов целебная смола бывает.

— Мумиё, что ли?

— Ну да… Тоже денег стоит. Другим до нее не добраться, а я умею. Раньше я еще по золоту и серебру старался, но теперь бросил.

— Чего так?

— Грязное дело. И не то беда, что много труда, а то горе, что бед море. Прослывешь удачливым старателем, так тебя и соследить пытаются, и ночью в проулке прирезать. Раз я самородок сыскал с баранью голову величиной, так такое поднялось! Думал богатства огребу на сто лет, а сам еле ноги унес. Это не здесь было, а в других краях. В этих горах я и знать не хочу, что в земле лежит. Мне спокойнее, и земле чище.

— Привираешь ты малость, — заметил Дардейл. — Самородок с баранью голову, знаешь, сколько весит? Одному человеку такой не снести.

— Может, и привираю, — согласился Радим. — Старателю положено.

— Заковыристый ты человек… — усмехнулся Дардейл. — Тебя хоть самого на артефакты переделывай.

— Не дамся, — серьезно ответил Радим и, не дожидаясь отклика, размеренной поступью пошел вниз.

Последнее гадание, которое устроили странствующие маги, показало, что Радим все-таки вывел их к тому месту, куда они так стремились. Магические потоки скручивались здесь в немыслимые смерчи, так что не только волшебник, но и всякий не вполне загрубелый человек мог почувствовать их бурление. Обычная добыча колдунов, всевозможная колдовская шушера бежала из этих мест или, напротив, самоубийственно сползалась отовсюду, чтобы сгореть в той вспышке, которая могла произойти всякую минуту.

Радим подобрался и шел теперь целеустремленно, не отвлекаясь по сторонам и почти не обращая внимания на спутников. Видимо, и он был подхвачен ураганом, обещавшим сжечь всякого, кто окажется поблизости.

Маги переглядывались многозначительно, но ничего не произносили.

В последний день, не сговариваясь, остановились на луговом распадке у самого подножия пологого склона. Само собой было решено, что именно сюда и стремились все трое. Скинули невесомую поклажу, но не стали ни разводить костра, ни готовиться к ночлегу. Вместо этого Дардейл, поймав согласный кивок Влоха, подошел к Радиму и, глядя ему в глаза, произнес:

— Спасибо тебе. Довел. Вот только оставаться тебе здесь не надо.

— Ты, может быть, сам не понимаешь, что тебя сюда тащило, а мы видим. Тут с часу на час начнется что-то небывалое, и я тебе прямо говорю: ты не выживешь. Уходи, и как можно быстрее. Успеешь спрятаться за Увалами — останешься жив. Не успеешь… что ж, я тебя предупредил.

Влох молча стоял за спиной товарища, и весь его вид выражал согласие со сказанным.

— Чего это я должен уходить? — недоуменно спросил Радим. — Я в этом распадке тыщу раз бывал и никогда никакого зла не видел.

— Теперь увидишь, — хмуро произнес Влох. — Мы не знаем, что здесь случится, но это будет страшно. Уходи быстро.

— Вы-то уходить не собираетесь! А я чем хуже? Или вы сюда помирать пришли?

— У нас есть защита, — терпеливо объяснил Дардейл. — Нам ничего не будет. А на тебя защиты не хватит, даже если бы мы захотели поделиться.

— Что же, я сюда зря шел, что ли? У меня тут тоже дела. Это вы пришли на мои места, а не я к вам.

— Говорят тебе: сдохнешь ты тут! Может быть, уже завтра утром сдохнешь! И хоронить нечего будет. А так останешься жив, и мы потом тебя в городе отыщем и заплатим, как полагается.

— Нет, — Радим покачал головой. — Не пойду. И денег ваших мне не надо, я сюда сам по себе пришел.

— Ну, как знаешь. Мы тебя предупредили. Хочешь — оставайся. Только отойди малость, мы убежище будем строить, так нам не хотелось бы зашибить тебя прежде времени.

Радим согласно кивнул и, подхватив свою котомку, направился вверх по склону, в сторону противоположную от спасительных Увалов.

Влох крякнул недовольно и поднял руки, готовясь набросить на поляну первую сеть оборонительных заклятий.

— Ты же хотел ему магического пинка дать, чтобы он убежал, — напомнил Дардейл.

— Хотел, да расхотел, — не разжимая губ, произнес Влох. — Не нравится мне тут. Не то место, чтобы силу тратить впустую. Сегодня парня пожалеешь, а завтра сам ни с чем останешься. Не думал я, что в мире этакие страсти бывают…

Маги еще раз оглядели мирную поляну. Ничто вокруг не обещало близящейся бури и прочих страстей, разве что кузнечики, которым в это время года на песню исходить надо, замолкли, и кругом висела совершенно ноябрьская тишина.

Нити защитных заклинаний, легких, почти неощутимых, опустились на траву. Всякий боевой маг, всякое волшебное воздействие разорвет их, не заметив. Но поверх этих заклятий ложатся защитные заклинания иной природы, тоже непрочные на вид, но сплетающиеся с первыми в подобие паутины. А это уже преграда стократ прочнейшая, нежели первая. Раз за разом маги накидывали на будущее убежище слои колдовской защиты. Темные, светлые… светлые, темные… заклинания все более мощные и изощренные. Поодиночке даже они не могли бы противостоять тому, что копилось в окрестностях, но, сплетясь воедино, обратились в панцирь, какого не знали даже великие маги минувших тысячелетий. Назидательные сказки о непобедимости единства обретали прямой наглядный смысл.

Если смотреть снаружи, фигуры волшебников истаивали, становясь невидимыми и неощутимыми, скоро и магический взор не смог бы проникнуть под покров созданной защиты. Поляна пуста, никого здесь нет, лишь смутное беспокойство ощутил бы прохожий чародей, словно камень-глядун таращится из-под груды обычных валунов. Но даже камня сыскать не получится, колдуй — не колдуй. Нет никого на поляне. Когда-то были, да куда-то подевались.

Оказавшись в защитном коконе, маги уже не двигались, замерли в искусственной оцепенелости, готовясь ожидать сутки, двое или трое, сколько понадобится, чтобы дождаться того неведомого, что копилось в окрестностях. Оба чувствовали, что ожидание не будет слишком долгим, хотя и не могли сказать, что именно обрушится на, пустынную долину между Увалами и Изумрудным хребтом. Пророчества, как всегда невнятные, обещали последнюю битву между силами Света и Тьмы, воинством Добра и Зла. Хотя тому, кто умел понимать, было ясно, что никакого армагеддона не случится по той лишь причине, что магия вещного мира неуклонно слабеет, и давно уже на Земле нет никаких Света и Тьмы, никакого Добра и Зла, а есть лишь добро и зло, свет и тьма — понятия земные, не требующие особого придыхания от тех, кто произносит эти слова. И даже двое магов — светлый и темный — сумели прийти сюда не для того, чтобы вцепиться друг другу в глотку, но скромно желая поглядеть на небывалое зрелище и, может быть, попользоваться чем-нибудь.

Что поделать, время богов и демонов ушло, удивительные монстры — циклопы, ангелы и драконы — остались лишь в книгах, написанных библиотекарями, а в лесной глуши не встретишь никого волшебнее аюклы. И на зов великой битвы явится разве что деревенский дурачок Радим. А Темный Властелин, Пресветлая Владычица и их воинства останутся только в сказках и мечтах.

И все же Влох и Дардейл лежали, окаменев, обратившись в зрение и слух, ждали, боялись и надеялись.

Ожидание оказалось ненапрасным. Колдуны не успели соскучиться в заточении, когда, казалось, само мироздание хрустнуло, проломившись, как утренний ледок на лужах, и в свисте, грохоте, разрушении явилось исчадие минувших эпох, одетое в непробиваемую чешую, с острым гребнем вдоль спины, с крыльями нетопыря, до времени сложенными вдоль хребта. Оно стегнуло по камням шипастым хвостом, так что каменная крошка рассыпалась вперемешку с искрами, развернуло полотнища крыльев, черных, но словно тающих на периферии, отчего казалось, будто они сотканы из овеществленной антрацитовой мглы. Голова на короткой, но гибкой шее поворотилась, равнодушный взгляд раскосых глаз слепо скользнул по чародеям, сжавшимся в своем жалком убежище. Кокон, только что казавшийся несокрушимым, теперь не обещал никакой защиты. Но то ли дракон не заметил людишек, или жертва показалась слишком ничтожной, либо внимание чудовища привлек более достойный предмет, но смертельный взор не задержался на земле; дракон вскинул башку, гулко выдохнул в небесную синеву столб дымного пламени и безо всякого разбега прянул ввысь. И тут же оттуда, из бездонной синевы, где и жаворонку было бы не скрыться, ударил встречный огонь, ослепительно белый, подобный молнии, падающей на случайного путника, застигнутого грозой.

Вот когда пришлые ведуны пожалели, что не улеглись изначально ниц, и теперь, когда возможность двигаться покинула их, они вынуждены, не мигая, смотреть на то, чего человеческий взор вынести не в состоянии. Если бы не защитный кокон, они были бы давно мертвы, рассыпались пылью, серебристым пеплом, что остается на месте сожженных городов. Но кокон, сплетенный из враждебных сущностей, противостоял напряжению стихий, а прямого удара по укрытию возомнивших о себе магов никто наносить не пытался. Противоборствующим силам было не до того.

Ярчайшее порождение света, радужный феникс, сцепилось в схватке с огнедышащим драконом, и Вселенная корчилась в судорогах, словно в день сотворения. Зарницы освещали небосвод в самых дальних городах и странах, а в ближних поселениях люди прятались по подвалам или бежали сломя голову. Завсегдатаи «Карлового венца» высыпали из уютного заведения и кричали, размахивая руками. Одни полагали, что в горах проснулся вулкан, другие вполне обосновано утверждали, что началось светопреставление и бежать все равно не имеет смысла. Если уж подошел конец света, то встречать его лучше в теплой компании за пивом.

Древние хроники утверждают, будто некогда такие существа во множестве населяли Землю, и лишь случайность и вмешательство великих магов не позволили вселенной погибнуть. Кто знает, как оно было в действительности, но сейчас, когда великие маги ушли из жизни, битва света и тьмы началась. Вернее, началась схватка между одним драконом и единственным фениксом. Тьма и свет тоже измельчали и уже не могли собрать настоящего воинства. Армагеддон состоялся, но мир не погибнет и будет дряхлеть в бесконечной старости.

Пораженные глаза не могли разобрать, что именно творилось в вышине. На мгновение обозначались две фигуры, тут же сшибались грудью в грудь, и снова один слепящий огонь метался в небесах. Немного сумеют увидеть любопытствующие маги и еще меньше смогут понять. Знали бы, прятались за Увалами, а за добычей пришли бы, как и положено мародерам, по окончании битвы.

Последний раз грохнуло в небесах, последний раз дрогнула земля, и тишина вернулась в ущелье. Медленно погасло сияние, окружающее защитный кокон, а это значит, что магическая буря стихла, и ничто не рвет больше крепко переплетенные волокна. Можно прийти в чувство, подняться с земли и постараться вспомнить, кто ты такой, как и зачем очутился в этом краю.

— Живы… — выдохнул Дардейл.

Влох как обычно промолчал, но и он думал о том же.

— Кто мог предполагать, что такие существа еще есть на свете?..

— Были, — обронил слово Влох.

— Как ты думаешь, кто из них победил?

— По-моему, они убили друг друга.

— Я тоже так полагаю.

Волшебники двинулись вверх по ущелью, туда, где предположительно могло упасть то, что осталось от погибших бойцов.

Само ущелье почти не изменилось. Та же трава, местами выжженная огненным ударом, те же деревья, лишь в одном месте вывороченные, словно здесь узкой полосой прошел смерч. Божья коровка взобралась на травину, разломила испятнанную спинку и полетела, ничуть не беспокоясь о том, что несколько минут назад в этой же синеве сражались чудовища, превосходящие все мыслимые пределы. Казалось бы, ничего не изменилось… А вот раздувшееся тельце жабы валяется меж камней. Толстунья оказалась чувствительнее насекомых и погибла, хотя никто ее специально не убивал. И еще скрипит на зубах тонкая пыль, и воздух чуть заметно пахнет, как случается в старом склепе, куда сто лет никто не спускался. Магическая круговерть в пыль растерла тех, кто мог понять или хотя бы испугаться происходящего. В прах обратились мыши, птицы и смышленый дурачок Радим, пришедший на магический зов и сгинувший ни за понюх табаку.

А Влох и Дардейл живы. Они ничуть не пострадали и теперь ищут хотя бы малую толику, ничтожный остаточек бойцов, не сожженный колдовским пламенем. Тела дракона и феникса пропитаны магией, темной или светлой, для артефакта это не имеет значения. В одном перышке, в единой чешуйке магии больше, чем у любого колдуна из ныне живущих. Если, конечно, хоть что-то сохранилось нетронутым и будет найдено прежде, чем страшная сила бесследно рассеется. «Стухнет», — как сказал бы Радим.

Сейчас волшебники действовали как самые простые люди. Применять особые возможности не просто неосмотрительно, а смертельно опасно. Ищущие заклинания в данном случае не помощники, коснешься ненароком уцелевшего фрагмента, и истекающая энергия испепелит тебя, прежде чем успеешь сказать «Ой!». Поэтому колдуны просто прочесывали местность, особо внимательно оглядывая места, выжженные колдовским пламенем.

Находку они углядели почти одновременно. Изогнутый черный коготь почти пол-локтя длиной торчал из оплавленного камня. Должно быть, здесь бойцы ударились о землю, но еще нашли в себе силы подняться и продолжить бой в вышине. А коготь, случайно вонзившийся в камень, был оторван и потому уцелел.

Долгую минуту волшебники стояли возле находки, не смея поверить удаче. Стояли молча, хотя и понимали, что время идет, и сила истекает из будущего артефакта, бесцельно превращаясь в скверну. Сейчас надо извлечь коготь из камня, залечить рану, окутав туманом темных заклятий. Сверху лягут светлые заклинания, потом опять темные… Неутомимо, раз за разом, пока небывалый раритет не будет окончательно законсервирован. А потом придет время решать, как распорядиться немыслимой удачей. Только потом, ибо иначе коготь попросту изноет и бесследно исчезнет, как исчезла легендарная коллекция рыцаря Онеро, от которого не осталось ничего, кроме сказочных историй.

И все же колдуны стояли и думали о том, что произойдет после окончания совместного труда.

— Эту вещь отдавать на сторону нельзя, — произнес Влох.

— Согласен.

— И принадлежать она должна только одному.

— Так, — на этот раз Дардейл оказался лаконичнее товарища.

— Но сначала артефакт должен быть изготовлен.

— Это тоже верно.

— А потом…

— Потом наш договор будет расторгнут, и мы сразимся за право владеть когтем.

— Если победа окажется за мной, я постараюсь оставить тебя в живых.

— Не получится. Не знаю, кто из нас победит, но второй будет сражаться до конца и погибнет наверняка. Так что не стоит обольщать друг друга ложными надеждами. Все должно быть честно и договорено до конца.

— Хорошо. Пусть так и будет. А теперь — за дело!

Маги разошлись, встав по разные стороны от находки, и приготовились раскалывать камень.

Чужеродный звук привлек их внимание. В окружающей тишине, когда всякое существо крупнее божьей коровки, было мертво, человеческие шаги по каменистой осыпи звучали резко и угрожающе. Волшебники обернулись и увидели Радима, который неспешной походкой приближался к ним.

— Ты жив? — нелепо произнес кто-то.

— Сами, что ли, не видите? — переспросил Радим. — Чего мне умирать-то?

Он шагнул вперед, наклонился над когтем.

— Стой! — заорал Дардейл. — Сгоришь!..

— Это вы уже говорили… — возразил Радим и одним рывком выдернул впаявшийся в камень коготь.

— Верни назад… — на выдохе произнес Влох. — Это наше!

Радим медленно покачал головой.

— Ты хоть понимаешь, что это?! — выкрикнул Дардейл. — Это будет величайший из артефактов, если, конечно, не загубить его сейчас! Для тебя эта вещь бесполезна, а мы искали нечто подобное всю жизнь.

— Без этого когтя дракон не сможет ожить или воскреснет калекой, — негромко произнес Радим. — Неужто вы думаете, что ради ваших артефактов я пожертвую своим последним драконом? Корешки аюклы вы получили, а дракон останется у меня.

— Как это, твоим драконом? — выдавил Влох сквозь перехваченное горло.

Дардейл, понявший все раньше, медленно опустился на колени.

— Темный Властелин…

Радим, не отвечая, сел на горячий камень. Долго молчал, поникнув головой. Потом мучительно произнес:

— Какой я, к бесу, властелин… Над чем?.. Властелин должен быть во дворце, среди слуг и подданных. Музыка, яркий свет, красивые люди… А я — я один, уже не помню сколько времени. Всегда один, даже когда выхожу к людям. Раньше хотя бы была сила. Я создавал удивительных существ и отпускал их на свободу. Я создавал семена и расшвыривал их, не зная, что вырастет там, куда упало семя. Вы сами видели аюклу, она все еще растет, хотя я давно не занимаюсь подобными играми. Герои бились с моими созданиями и, случалось, побеждали их. Но сила возвращалась ко мне, чтобы я мог творить новое. Я думал, этому не будет конца. Я ошибался. Сила иссякла, и я не знаю, куда она делась. Может быть, ее сгубили твари вроде той, с которой сражался Гарр — так зовут моего последнего дракона. Не думайте, что его сейчас убили, я непременно оживлю его, и вы не сможете мне помешать. Ни единой чешуйки, ни одной искры вы не получите для своих амулетов. Вы поняли? А теперь уходите. Оба.

Волшебники, темный и светлый, на карачках отползали от человека, в котором и сейчас не могли прощупать никакой мощи. Но этот человек держал в руках коготь дракона, который испепелил бы всякого, кто коснется его, не прикрывшись магической броней, и правдиво рассуждал о вещах, о которых другие могут лишь сочинять сказки.

Радим не поднял головы, не глянул вслед убегавшим. Они ничего не стащили здесь, а, вернувшись к людям, будут молчать о том, что видели. Ну, так и пусть бегут. Они подобны полевкам, пришедшим по осени в жилой дом: шуршат за стеной, что-то грызут, что-то утаскивают в норку, но серьезного ущерба не приносят. Пускай уносят отгрызенные корешки и вспоминают единственное настоящее приключение в своей не слишком длинной жизни.

Коготь Гарра обжигал тело сквозь тонкую рубашку. Колдовская суть прекратила истекать из него, но он оставался горячим, словно живой. В округе все было залито темной силой, расплескавшейся из тела погибшего гиганта, но эту энергию можно собрать, придать ей прежнюю или какую-то иную форму. Если бы от дракона не осталось ни единой целой части, то о прежней форме можно было бы забыть. Но найденный коготь позволит восстановить не просто порождение тьмы, а именно Гарра, с которым Радим успел сродниться.

Между пятен мрака, расплывшихся по камням, тускло мерцали белесые лужи благодати, вылившейся из тела издыхающего феникса. Создание света не пережило своего противника и нашло здесь свой конец. Душные испарения благодати мешались с тонким ароматом зла. Не так просто будет разделить эту смесь, но он справится, и уже через неделю в ущелье не останется ничего. Можно представить, что здесь будет твориться, ежели в этом краю появятся люди. Люди должны быть злы или добры сами по себе, без помощи магических сущностей. Человек, напитавшийся благодатью, есть такое же чудовище, как и его собрат, исполненный скверны. Жаль, что Радим может собрать и унести только черную силу, а лужи бессмысленной светлой мощи останутся здесь навеки. Зато теперь ничто не сможет угрожать возрожденному Гарру. Впереди много труда, но потом можно будет жить спокойно.

Радим встал, направился вдоль берега речушки. Вода в ней только что кипела, но зелень по берегам оставалась свежей. Есть у мха и травы такая особенность: магический удар не вредит зеленой плоти. Будь иначе, никакая земная жизнь не сумела бы уцелеть в магических поединках прошлого. А так, ушли колдуны и гиганты, и могилы их укрыл зеленый ковер. Незабудки цветут на забытых могилах.

У самого уреза воды ярко светилось пятно. Глядеть на него было больно, и никак не удавалось сфокусировать глаза, чтобы рассмотреть, что же это там валяется. Радим прищурился, шагнул ближе… Золотая корона, погнутая, искореженная жаром драконьего пламени. Должно быть, она венчала голову феникса, а теперь валяется, закопченная и бессмысленная. Вот была бы находка для недавних Радимовых спутников! Силы в ней осталось, пожалуй, больше, чем в когте, и эту штуку Радим с удовольствием отдал бы собирателям падали. Жаль, что здесь, среди разливов скверны и благодати, Влох и Дардейл не смогли бы сохранить свою непрочную дружбу, и создание артефакта закончилось бы сварой за право владеть им. Так что пусть корона остается ненайденной. Чем скорее она стухнет, тем будет лучше.

Радим поддал золотую безделушку ногой. Корона отлетела на середину речки, солнечные блики, играющие на поверхности воды, скрыли ее, растворив золотое свечение.

Вот так. Теперь пора приниматься за дело. Ему предстоит отделять свет от тьмы, возвращать чистой сущности призрак жизни. Вряд ли кто-нибудь скажет, зачем это нужно, но другой задачи у него нет. Каждый живет, чем умеет.

Мелкая галька посыпалась по склону. Радим вскинул голову. К ручью, легко ступая по ноголомному бездорожью, спускалась девчонка. Нелепо она выглядела здесь, босая, в ветхом платьишке с чужого плеча. Распущенные волосы редкими прядями падали на плечи. Невыразительное лицо: глаза прищурены так, что цвета их не разобрать, тонкие, плотно сжатые губы, слишком длинный нос и брови, изломленные под нелепым трагическим углом.

— Ты… что… здесь… делаешь… — ломко, в четыре слова произнесла она.

— Это, что ты здесь делаешь? — потребовал ответа Радим, глядя в неприятное лицо.

Пожалуй, это все же не девчонка, а взрослая девушка, но оставшаяся недомерком, худая, с нездоровым цветом лица, с головой, втянутой в сутулые плечи, как бывает у служанок, ежеминутно ждущих тычка от недовольной хозяйки. Но каким чудом это домашнее животное, иначе его и не назвать, попало сюда, в безлюдную пустынь, где только что отгремела ужаснейшая битва? Как ее не разнесло в пыль, что до сих пор скрипит на зубах? Или она оказалась ничтожнее жабы и мальков форели, что кверху брюхом плывут по ручью?

— Так это ты убил Айра?

Радим сразу понял, о чем она говорит, но почему-то переспросил:

— Ты это чего?

— Сам знаешь! — огрызнулась девица. — Только учти, я его все равно воскрешу, и тогда тебе не поздоровится.

Она протянула руку, не глядя, зачерпнула опалесцирующую жижу благодати, пятнающую камни. Фигурка девушки, и без того не слишком плотная, стала едва ли не прозрачной, зато на ладошке возник сначала сияющий ореол, а затем крошечное существо со стрекозиными крыльями. Луговой эльф еще не успел сформироваться, когда незнакомка сжала кулак, остановив волшебство. Но и того, что Радим увидел, было достаточно. В девчонке и сейчас не заметно магической силы, вроде той, что тугими узлами сплеталась в душе Влоха, Дардейла и великого множества других чародеев, которых повидал на своем веку Радим, но мертвая благодать слушалась ее, услужливо подстраиваясь под самые причудливые фантазии. Хотя не слишком верилось, что замухрышка сподобится восстановить сожженного феникса. Если уж собственная способность к регенерации не спасла светлую птаху, ее ничто не восстановит.

— Дура ты, — почти ласково сказал Радим. — Во-первых, ничего у тебя не получится, а во-вторых, на черта ты возишься с этой грязью?

— Все у меня получится, потому что я всю жизнь с грязью вожусь! — сорванным голосом закричала девчонка. — Ты вон чистенький и ухоженный, мамочкин любимчик — что ты можешь знать? А я всю жизнь в услужении, в приживалках! И у кого? Хозяйка — дура, свинья самодовольная. У нее ни рода, ни души — одни червонцы! Это ее муженек пустил нашу семью по миру! Отец погиб, мама умерла, а эта свинья взяла меня в служанки… из жалости! Ты хоть знаешь, что это такое, терпеть придирки и ждать, когда ж появится кто-то добрый и прекрасный и заберет меня от них! Сперва я надеялась, что приедет кто-то из родных, а потом узнала, что весь род вымер и мне остается надеяться только на добрую фею. Знаешь, что это такое, когда в двенадцать лет не во что верить, кроме придуманной феи, потому что в настоящей жизни нет ничего, кроме выволочек и головомоек… Даже веру в бога эта тварь присвоила себе. Тебе когда-нибудь приходилось молиться под угрозой порки? Ты знаешь ли вообще, что такое порка?!

— Знаю, — Радим выпрямился и расправил сутулые плечи. — Это когда ты бегаешь, как проклятый, и вместо «спасибо» каждый норовит дать тебе подзатыльник. И за каждый просчет хозяин дерет вожжами. Не понимаю, с чего ты решила, будто я был мамочкиным любимчиком. Я не помню родителей и всю жизнь был в услужении. Мальчик на побегушках, на постоялом дворе — такое тебе не приходилось пробовать? День за днем пинки и колотушки, и никакой надежды даже на придуманную родню и добрую фею. Но я… — Радим наклонился, зачерпнул темную силу, и на ладони привычно возник источающий яд паук, — я создал из окружающей грязи вот таких пауков и отправил всех обидчиков туда, где они должны быть.

— А я, — тихо произнесла девушка, — создала из умершей благодати птицу и улетела от людей навсегда. Мне было нетрудно сделать птицу, ханжество разливалось вокруг нашего дома толстым слоем, словно взбитые сливки на хозяйкином пироге. Говорят, когда-то злые чародеи убили там архангела. Но ведь это страшно — жить там, где кого-то убили! А они стремились окунуться в чужую смерть и видели в том счастье. Даже если бы они не были столь бесчеловечны, я не смогла бы быть с ними рядом. Поэтому я улетела от людей, с тех пор живу одна и делаю из мертвого живое.

— Значит, ты Эстель, светлая владычица и мой главный враг, — произнес Радим.

— А ты — темный повелитель, чье имя неназываемо, — без тени боязни проговорила Эстель.

— Меня зовут Радим.

— Мне плевать, как тебя зовут. И мне плевать, как звали меня прежде те люди. Они давно умерли, их больше нет. А меня зовут Эстель, и я тебя не боюсь.

Она опустилась на корточки, провела ладонью над самой землей, собирая расплескавшуюся благодать — кровь погибшего феникса. В самой Эстель и сейчас не добавилось мощи, но Радим знал, что девушка, несчастная и забитая, может в любую секунду создать из собранного света нечто, способное справиться с любым врагом. Радим знал это потому, что сам мог выпустить на худенькую девчонку звероподобную тварь, напоенную темной силой.

— В мире не осталось чудесного света, — не поднимая головы, произнесла Эстель, — но я все равно воскрешу Айра, и тогда тебе придется худо.

— Я прежде оживлю Гарра, — возразил Радим, — и мы посмотрим, кому будет хуже.

Эстель не ответила. Возможно, она была полностью поглощена своим делом, а может, ей нечего было возразить. Коготь дракона в хозяйских руках излучал черное сияние, владычица света чувствовала его и понимала, что в гонке творения противник и впрямь обгонит ее.

Радим стоял, сверху вниз глядя на своего извечного врага. Потом отвернулся и ступил в реку. Теплую воду вместе с погибшей рыбой давно снесло течением, поток, берущий начало в ледниках, снова был до судорог холодным. Вода ощутимо сбивала с ног, идти приходилось очень осторожно. Радим зашел по колено, наклонился, нашарил на дне искореженную корону. Холодное золото жгло пальцы волшебным огнем, но Радим не выпустил находку и с короной в руках выбрался на берег.

— Вот, держи.

Эстель выхватила из рук Радима корону, прижала к груди. Потом медленно выдавила одно слово:

— Спасибо.

На этот раз не ответил Радим.

Некоторое время они молча занимались каждый своим делом. Свет и тьма, смешавшиеся в недавней битве так, что их, казалось, вовеки не разделить, почувствовав присутствие хозяев, незримыми потоками стремились каждый в свою сторону. Веками здесь было чисто: ни скверны, ни благодати. Так же чисто стало и теперь.

Можно уходить.

Радим последний раз окинул взглядом ущелье, потом приблизился к Эстель и спросил:

— Ты придешь сюда еще?

Эстель осталась неподвижна, только рука ее продолжала оглаживать камень, словно собирая остатки света.

— Я приду сюда завтра, — сказал Радим.

— До завтра я не успею воскресить Айра…

— Гарр тоже еще не успеет родиться. Но я все равно приду и буду ждать.