Есть книги — как парадный сервиз за стеклом буфета: их ставишь на книжную полку на самое видное место и не открываешь ни разу. Есть книги тонкие и пустые, как презерватив — и такие же одноразовые. Есть книги, с которыми срастаешься настолько, что скоро их не нужно и открывать — их знаешь наизусть и смакуешь перед сном с закрытыми глазами, будто катая языком во рту, постепенно засыпая.

Эта книга — как пощёчина. Пощёчина всем тем, кому хоть раз приходилось выбрать удобство вместо правды. Тем, кто боится признать свою слабость. Кто следует чужому примеру и не задаётся вопросом «зачем». Кто прячется за маской и ждёт того же от других. Эта книга показывает тьму, которая есть в каждом из нас — даже если мы предпочитаем её не видеть.

Чтобы написать её, автор провёл восемь лет среди людей, живущих за гранью бедности. Людей, среди которых не работают категории современного общества. Среди люмпенов, у которых нет ни дома, ни веры, ни прошлого, ни будущего. Которые живут, любят и умирают как звери — яростно и просто.

Она полна боли, полна отчаянной силы. Читать её тяжело, и всё равно читаешь на одном дыхании. И, прочитав, знаешь, что ты уже не такой, каким был тогда, раньше, когда открыл её в первый раз. И что снова возьмёшь её с полки — чтобы взглянуть в лицо этой тьме с её вопросами, ответов на которые, быть может, просто нет.

Юра Окамото

Несколько лет назад на станции метро Кагурадзака на чёрной доске объявлений белым мелом было написано:

«Хиракава вместе с Асада спел любовную песню Ёсида Такуро, и спортивные занятия отменили. Хиракава умер».

Десять с чем-то лет тому назад на станции Нисимотомати линии Хансин на доске объявлений было написано:

«Я прождала тебя до половины десятого. Изверг. Акико».

Ни то, ни другое происшествие не имеет ко мне ровно никакого отношения, но два призрака, два демона выведенных мелом строк остались в моей памяти навсегда. Наверное, потому, что, прочитав их, я словно прикоснулся к той поистине адской боли, которая заставила неведомые пальцы сжать мел.

Мне было под тридцать, когда я сбился с пути истинного и остался в Токио без гроша. Девять лет жизнь бросала меня из стороны в сторону, и я жил впроголодь, едва сводя концы с концами. Пути вперёд не было, назад — тоже, и я сидел глубокой ночью с рваной раной в сердце на скамейке станции Нисимотомати как раз в один из тех девяти лет. Новый год только наступил, и ночь была ледяная, словно скованная холодным ветром. Я опустился настолько, что такие скамейки на станциях стали моим последним и единственным прибежищем, но ощущение собственного падения наоборот придавало мне силы. Есть женщины, которые бросают работу и всё же могут выжить в одиночку, а есть мужчины, которым это не дано. Я был одним из этих никчёмных мразей.

Но в пятьдесят восьмом году эры Сёва[1] я вернулся в Токио без гроша в кармане и снова нанялся в фирму. Помогли добрые люди. Доведённый бедностью до отчаяния, я был им благодарен. Но в глубине души таилось разочарование: однажды не состоявшись как примерный член общества, я снова вернулся к исходной точке.

Лето в тот год выдалось немилосердно жаркое. Я снял комнату с голыми стенами на краю квартала Сасугая в районе Коисикава, но кроме свёртка с нижним бельём и прочими вещами, который я положил в углу комнаты, у меня не было ровным счётом ничего — не было даже денег купить костюм и ботинки, дабы надеть завтра на работу. Девять лет я прожил, скрываясь от мира, девять лет одевался, как мне вздумается. В фирме я не служил целых одиннадцать лет. И было мне уже тридцать восемь лет отроду. Иногда я влюблялся, однако познать радость (или ужас) брака или отцовства мне не пришлось, отчего я и смог позволить себе жить жизнью отшельника и всё же умудрился не подохнуть собачьей смертью и снова вернуться в Токио. Когда в карманах загуляет ветер, хватаешься за любую соломинку, подаёшься хоть в фирму, хоть куда — тут уж не попривередничаешь.

Жара в комнате стояла убийственная. Что же касается меня, то жизнь уже успела растолковать мне, что я был холоден как мертвец — и сердцем и плотью. В себе я успел отчаяться напрочь. Но признать это вслух меня не заставили бы и пыткой. Бездомный бродяга, которого презирали и осуждали все, но который, казалось, был этим даже доволен и упрямо шёл своим, хоть и кривым путём, вдруг бесстыдно вонзает зубы в подвернувшийся лакомый кусок, надевает костюм и ботинки и возвращается к праведной жизни. Поступить так мог только человек, не знающий стыда, человек бесхребетный. Я застыл, прижав ладони к полу. Маленький паучок заполз мне на руку и медленно переправился по ней на другую сторону.

И всё же в то время сила ещё жила в каждой клетке моего тела. Хотя подчас одиночество и сжимало моё сердце своей дьявольской хваткой, у меня ещё доставало сил одолеть его. Но когда мне исполнилось сорок три — в следующий год, после года злосчастий — я день за днём заставлял себя выходить на работу, несмотря на озноб и кровь в моче, и весной от крайнего переутомления свалился прямо в фирме и слёг в больницу на пятьдесят с лишним дней с болезнью печени. А теперь, два года спустя, от острого малокровия у меня сдало сердце, не дают покоя приступы, и без докторов с их лекарствами мне не протянуть и дня.

Я вряд ли вылечусь, и рано или поздно меня постигнет судьба тех, о ком в газетных заметках пишут: «Белые кости на полу квартиры… Это всё, что осталось от одинокого старика». И я к этому готов. Готов лишь умом, а вот сердце — судя по тому, как я прибежал, виляя хвостом, в Токио — давно уже не решает ничего. Но когда придёт последний час, я знаю, что достойно не уйду. Я до сих пор не могу забыть, как взволновал меня два года тому назад приглушённый голос доктора за белой занавеской: «Немедленно позовите его жену, передайте, что мне нужно с ней поговорить». «Да нет у него никого», — ответил человек, который привёз меня тогда в больницу.

Итак, за те семь лет, которые прошли со времени моего возвращения в Токио, хотя телом я несомненно ослаб, жизнь моя ограничивалась фирмой и квартирой, дни шли один за другим, что называется тихо и мирно, без печалей, да и без радостей, и никаких потрясений мне тоже уготовано не было. Каждый день начинался и заканчивался с надёжностью вбиваемого в гроб гвоздя. Я шёл в фирму, где необходимость общаться — если это можно назвать общением — брала меня в свои клешни. Но кроме сослуживцев я не встречался ни с кем, а все выходные проводил совершенно изнеможённый в своей квартире и спал с утра до вечера как убитый. Убитый, который рано или поздно проснётся, наденет костюм и ботинки, откроет дверь и отправится в фирму — только для того, чтобы протянуть ещё немного. Смешная, по сути, цель.

Однако голову я брил наголо, как раньше, бумаги носил в матерчатой сумке через плечо и со стороны смотрелся чудно. Люди судачили обо мне, смеялись, раздражались. Порой доходило и до беспричинных вспышек ярости.

Но меня это нисколько не трогало, и комната моя оставалась пустой, какой была, когда я только приехал в Токио — телефона я не провёл, не купил ни телевизора, ни мебели. Я принёс с улицы цветок и поставил его в стеклянную банку, где он медленно угасал, пока, наконец, не потерял последние соки жизни, и когда я взял его в руки, чтобы выбросить, боль, будто яркой вспышкой света озарившая тусклую бессмыслицу моих будней, была поистине ослепляющая. Итак, я жил, отказавшись почти от всего, но от одного желания отказаться всё же не мог — желания отказаться от мира и всего мирского. Своего рода отказом была и работа, которой я отдавался телом и душой. Душой, в глубине которой, на её самом последнем и холодном дне, отчаяние вечно смотрело на меня немигающими очами, говоря: «Будь что будет. Какая к чёрту разница?»

Есть люди, которые называют моё состояние «духовным разложением». Но в жизни человека, как, впрочем, и в смерти его, нет ни смысла, ни прока. В этом мы ничем не отличаемся от животных, птиц, насекомых и рыб. Единственное отличие состоит в том, что в мире людей издавна ходят рацеи, расписывающие жизнь и смерть людей исполненными смысла. Поэтому в основе своей бессмысленны и эти мои строки. Но чтобы жить, человеку необходимо задаваться вопросом о смысле жизни. И я потратил свою жизнь, чтобы прожить этот парадокс словом.

Однажды первого числа Нового года я написал в тетради следующее: «И в Новый год нет дома, где меня бы ждали, нет дома, куда я мог бы вернуться. Ко мне не придёт никто, и самому мне пойти не к кому. Я иду ранним вечером по берегу реки Сэндзю. Ветер тоскливо играет иссохшим тростником, холодная река течёт ровно и гладко, чёрная и блестящая. Струйка дыма тянется вверх над зарослями сухого тростника. Подойдя, я вижу мужчину, зарывшегося в мусор, варящего на углях суп дзони.[2] Его глаза прозрачны как вода». Было это под железнодорожным мостом линии Кёсэй, там, где она пересекает дренажный канал реки Аракава. В следующем году на Новый Год я снова прошёл по открытому всем ветрам берегу реки Сэндзю и вошёл в те же заросли иссохшего тростника. Мужчина повернулся ко мне и взглянул на меня глазами, исполненными безудержной ярости. Серы мои будни, и на фоне их он — незабываем.

Незабываем, как вот и эта незнакомка. Случилось это осенью прошлого года, погода стояла пасмурная, совсем как в весенний сезон дождей, и я шёл с зонтом в руке по дороге вдоль Ботанических Садов Коисикава, как вдруг она окликнула меня: «Ты куда?» «В библиотеку», — машинально ответил я, и женщина, с видом, будто знала меня всю свою жизнь, проговорила: «Ладно уж, схожу с тобой за компанию», быстро нагнала меня и пошла со мною рядом. Её фамильярность встревожила меня. Выглядела она за сорок, но не красилась вовсе и на домохозяйку тоже не походила. Я ускорил шаг, но она немедленно нагнала меня, пошёл помедленней, и она, не говоря ни слова, пошла вровень со мной. Прилипла намертво, чертовка.

Когда мы оказались в библиотеке, она уверенно направилась к другой полке, и я вздохнул было с облегчением, но вскоре она подошла ко мне снова. Раскрыла перед моим носом толстый иллюстрированный справочник по естествознанию и спросила: «Можно ли кушать вот это насекомое?» Со страницы на меня смотрела огромная многоцветная гусеница.

Я ошарашено взглянул на неё. С налитыми кровью глазами она проговорила: «Неверно. Мы таких ели». Что-то в её надрывном, исполненном отчаяния голосе заставило меня задрожать всем телом… Или я тоже прожил жизнь, поедая гусениц?

Двенадцать лет тому назад я жил у станции Дэясики линии Хансин в квартале с ржавыми водосточными желобами. Изо дня в день я насаживал на бамбуковые шампуры требуху и куриное мясо для закусочной якитори, чем и зарабатывал себе на пропитание. К тому времени — если посчитать и те два года с лишним, что я провёл без работы в Токио — с начала моей бродячей жизни прошло уже шесть лет.

Началось всё с того, что я без малейших планов на будущее уволился с работы. Сперва я нанялся присматривать за обувью в гардеробной одного рёкана в квартале Ока города Химэдзи, затем чистил овощи в кухне ресторана в квартале Эбисугава, на севере Киото, кверху[3] от перекрёстка Нисинотоин и Марутамати, затем работал в столовой окономияки,[4] где коротали время местные якудза, потом в кабаке квартала Такамацу города Нисиномия, куда заходил выпить да закусить народ на обратном пути с велодрома. Другими словами, я много лет проработал на поприще весьма далёком от моего рекламного агентства в первом квартале Нихомбаси в Токио — на поприще, «непостоянном как сама вода» — и уже после этого приехал в квартал Дэясики города Амагасаки.

Местные с особой нежностью называют свой город «Ама». Изначально это был призамковый город, но со времён эры Тайсё[5] на берегу моря один за другим встали огромные металлургические заводы, в поисках работы съехался народ из префектур Кагосима, Окинава, а то и вовсе из Кореи, и теперь приезжий люд составляет одну пятую населения. Старый город находится возле станции линии Хансин, а если пойти от станции вдоль оживлённых торговых рядов на запад, постепенно оказываешься в кварталах, где нет тепла. Это и есть Дэясики. Любой современный город по сути своей — куча мусора, куда провидение своей метлой сметает бродяг со всех концов света, и если в других городах эта суть скрыта, то здесь, в Амагасаки, она выставлена напоказ. Я и сам пришёл сюда нищим.

Когда я работал в кабаке в Нисиномия, я слышал однажды, что «всё в Ама не как у людей — работяев больно много». «Работяями» называют в этой округе чернорабочих, грузчиков и другой подобный люд, который нанимают на день. Очевидно, имеются в виду бессемейные бродяги вроде меня, которые, если не найдут себе работу на день, ошиваются весь день перед станцией Дэясики, с полудня усаживаются кругом у обочины, пьют, напиваются, горланят песни, дерутся, потные и грязные, а некоторые, широко раскинув обутые в резиновые сапоги ноги, так и засыпают на земле.

Когда из-за дождя отменяют вечернюю игру на бейсбольном поле Косиэн, ранним утром на следующий день фирмы, которые продают болельщикам еду, привозят на грузовиках оставшиеся коробочки бэнто и распродают их за сущие гроши — двадцать или тридцать иен за штуку — этим бесприютным мужчинам, да ещё женщинам, которые живут на мужском поте как мухи на говне. Если дело происходит летом, стоит открыть крышку, и смердит неслабо. Но мужчины и женщины собираются вокруг грузовиков, прекрасно зная, что их ждёт. В этой толпе бывал и я. Поэтому слово «Ама» для меня означает ещё и такие откровенные до бесстыдства сцены, благодаря которым я и узнал горечь кварталов, лишённых тепла — узнал её на своей шкуре.

Я стоял на станции Амагасаки линии Хансин с одной лишь котомкой за плечом. Никогда воздух не кажется таким чистым и свежим, как когда только что сошёл с поезда в незнакомом городе. Ощущение пугающее, словно город вот-вот заглотает тебя в своё тёмное и неведомое нутро. Я вышел рано утром из дома знакомого в квартале Хананоки района Кояма в Киото и очутился на берегу реки Камогава. Река была скована льдом. Здесь, в Амагасаки, шёл дождь со снегом. Холодная воздушная масса из Сибири двинулась по небу на юг и сдавила ледяной хваткой Японский архипелаг. Хотя я только что сошёл с поезда в этом незнакомом мне городе, маячащие вокруг тени бродяг уже успели хлынуть мне в душу через каждую пору тела, и я стоял, опьянённый чужим, непохожим ни на что другое воздухом этого города, не в силах двинуться с места. Вдруг ко мне подошёл мужчина.

— Огоньком угости, — сказал он. Я взглянул на него и сразу почувствовал, что передо мной человек незаурядного ремесла. Лицо — бледное, подбородок — пепельный от лезвия бритвы, а под пронизывающими угольками глаз — две мертвенных тени. Он ухватил мою сигарету двумя пальцами, приставил её к своей и прикурил. Рукав на левой руке немного приподнялся, и под ним я успел разглядеть край татуировки. Прикурив, он протянул мне мою сигарету, но она упала на землю прежде, чем я успел ухватить её.

— Чёрт, извини, приятель, — мгновенно проговорил он и взглянул на меня. Белки его глаз были налиты кровью, словно от гнева. Но зрачки, совершенно неподвижные, смотрели на меня бесстрастно. Мужчина достал из кармана штанов смятую купюру в десять тысяч[6] иен и сунул её мне в нагрудный карман.

— Вот тебе, табачку купишь, — проговорил он и, не раскрыв зонта, шагнул на улицу под дождь. Глядя на его худощавые плечи, я прищёлкнул языком.

Теперь мне предстояла встреча с незнакомым, совершенно чужим мне человеком. Я скажу ему, от кого я, и попытаюсь устроиться к нему в услужение — другой дороги у меня не было. Растерял ли я все мирские блага или же отрешился от них — не знаю. Но одно жизнь успела вбить в меня намертво: то, что я — бездарная сволота. Наверняка мне, в делах мирских неискушённому, этот человек окажется не по зубам — впрочем, так же, как и все до него. Но кто бы меня ни ждал — мужчина, хмельной от своей силы, или женщина, слепая в своей алчности, — больше положиться мне было не на кого.

Но оглядываться назад и жалеть о содеянном мне тоже не приходилось. Каждую ночь мне снилось, что земля горит у меня под ногами. Снилось ещё там, в старой квартире в Токио. И я сам сбросил себя в бездну. Как утопающий хватается за соломинку, я вцепился в собственное бессилие. Принял и признал его. И всё… Сверяясь с картой, набросанной от руки на листке бумаги, я добрался до квартала Хигасинанива и отыскал закусочную «Игая». Выглядела она как любая другая. На одной стене висело большое зеркало, а из безлюдной комнаты сзади доносился запах, напоминавший запах протухшего мясного сока. Было это на второй день февральских праздников,[7] к вечеру. Холод с земли медленно двинулся по ногам вверх, кровь неодолимым потоком хлынула вниз, и я испуганно сжался всем телом. Ко мне вышла женщина за пятьдесят с жидкими волосами. Я объяснил цель моего прихода, она кисловато взглянула на меня, сказала: «Вот ты, значит, какой? Ясно, ясно…», и окинула меня оценивающим взглядом, от пяток и до души. Затем села на стул, но мне сесть не предложила. Чтобы удержать на плаву такую вот столовую, на одном милосердии далеко не уедешь, ведь любое дело всегда упирается в одно — деньги. Женщина спичкой притянула к себе стоявшую на столе пепельницу и закурила. Руки у неё были грубые и морщинистые, как у человека, который прожил жизнь, работая.

— А мне вон Канита говорит, что ты университет закончил.

— …

— К тому же недурной. А?

Я только кивнул в ответ.

— Чего киваешь, шушера?

Для меня всё и всегда начинается именно с такого разговора. Но чтобы меня в лицо назвали «шушерой» — такое было впервые.

— Ладно, ясно всё. Иного валета и двойка бьёт.

Я прекрасно понимал, что именно во мне бесило её. Наверняка я казался ей бесхребетным, жалким. «Все люди как люди, работают изо дня в день за грош в поте лица своего, а ты? Жалость берёт», — так сказала мне мать, когда, оставшись в Токио без гроша, я в поисках пристанища приехал в отчий дом в районе Сикама провинции Бансю. Тогда мне стало ясно, что мне пристанища в этом мире нет.

Пускай обзывают, хоть шушерой, хоть как — на поношения мне было плевать. Труднее было смириться с задницей, которая маслянилась день за днём. Я ненавидел себя. Ненавидел каждую клетку своего тела, каждую мысль в своей голове, ненавидел, как ненавидишь смертельного врага. Вражда оголяет человека, обнажает в нём — иногда и против его воли — саму суть. Но мне было плевать и на это — потому что суть моя иссушала меня день за днём, словно желая оголить мои кости, пока кроме неё на них не останется и вовсе ничего, и тем доставляла мне величайшее наслаждение. Но в то же время, поскольку процесс этот был ещё и банальной потерей всё ещё висевшего на костях мяса, с маслянившейся задницей приходилось мириться.

Я жаждал слов, которые бы поставили точку на моей неудавшейся службе, на неудавшейся судьбе. Или, хоть шансов на то было мало, слов, которыми можно было бы переписать всю историю моей души. Я мечтал о них, и мысли мои клубились словно тщетно ищущий выхода дым.

В университете я немного читал. Я прочёл в оригинале Ницше с Кафкой, то и дело поглядывая в немецкий словарь. Прочёл Орикути Синобу[8] и Маруяма Macao.[9] И кем я стал в результате? «Валетом, которого и двойка бьёт». Иначе разве бросил бы я работу без единой зацепки, без единого плана на будущее? Разумеется, на службе мне было на что пожаловаться, но любому другому все мои проблемы показались бы смешными. Показались бы нытьём бесхребетника.

Бросив работу, два с половиной года я проваландался без дела, пока не растратил последний грош. Пожалуй, я просто медлил, не в силах принять решение, пока не скатился — и кошельком и духом — в крайнюю нищету. Когда ситуация невыносима, хочется бросить всё и сбежать с чёрного хода. Но когда чёрный ход приводит тебя к той же самой бездне, понимаешь, что дальше бежать некуда. Итак, я жаждал слов, которые переписали бы историю моей души, но искал ли я в них возрождения? Или же страданий ещё более тяжких? Ответа я не знал. Пожалуй, обе дороги бессменно звали меня нестройными и путаными голосами, и единственной непреложной истиной для меня было то, что мне быть собой — мука.

Вот эта сидящая передо мной женщина с редкими волосами. Я подумал, что хочу узнать её, узнать саму сущность её бытия. На меня смотрели глаза, похожие на две грязные тарелки с остатками бульона, а язык, то и дело прищёлкивая, плёл что-то в духе: «Канита говорит, чтоб я тебя приткнула куда, а уж сколько дашь, говорит, столько и будет. Ну, сколько просишь-то?» Я не знаю, каково быть женщиной под шестьдесят, но в голове моей вдруг мелькнула мысль, что можно с ней и полюбиться. Один раз стоит переспать с любой. Но она, разумеется, знать не зная о том, что творилось у меня в голове, вела свои речи, что, мол, работа моя — насаживать мясо на шампуры, что за один шашлык она платит три иены, и чтобы в день я ей сделал тысячу, не меньше. Хотя одно дело — то, что человек говорит, а уж чего думает — совсем другое, и как ей меня не понять, так и мне её. Такая уж штука человек: век бейся челом в другого, всё равно ни черта не поймёшь.

— Ну, сам-то сколько просишь?

— Так оно уж чем больше, тем лучше.

— Что, плата моя не устраивает?

— …

— Ну, так и я тоже хочу, чтоб всё полюбовно было.

Она вдруг посмотрела на меня отчуждённо.

— … звать-то тебя как?

— Икусима Ёити.

— Славное тебе имя папка с мамкой дали, Икусима.[10] И чего ты артачишься, честное слово…

— Я согласен работать за ту плату, что вы мне предложили.

— Вот и ладно.

Лицо её просветлело. Исход разговора был решён с самого начала. Я пришёл к ней в расчёте заработать денег, это уж точно, но и не чтобы обогатиться, хотя объяснить это противоречие я не смог бы и себе самому, а уж кому ещё, так и подавно не смог бы. Поэтому не было никакого смысла говорить что-либо ещё. К примеру, мне вовсе не требовалось знать её имя. Ведь интересовало меня вовсе не имя, а её суть, суть этой женщины, этой хозяйки закусочной «Игая». Да и суть её, по правде говоря, знать мне было вовсе не обязательно.

От квартала Хигасинанива, где находилась закусочная «Игая», она повела меня до Дэясики. Мы прошли огромный рынок, который на самом деле состоял из трёх — Санва, Найсу[11] и Новый Санва. Под стальными балками огромной крыши, касаясь друг друга длинными досками вывесок, в ряд выстроились несколько сотен лавок с грудами товаров перед каждой — мясом и курицей, рыбой и овощами, фруктами, соевым творогом и тому подобным. Торговля шла бойко — весь рынок так и кипел. Но, стоило нам сделать пару шагов в сторону от этой бурлящей толпы, и мы оказались в угрюмых переулках с блёклыми домами, а дальше, возле станции Дэясики, рядами стояли невзрачные кабачки для бедного люда, из которых тянуло запахом соевого соуса и подгоревшего чеснока. Дальше шли улицы с ночлежками для бесприютных.

Мы свернули в одну из них, прошли мимо лавки, торговавшей мылом, резиновыми перчатками и другой хозяйственной всячиной, возле лавки хозяйка «Игая» остановилась, перемолвилась с торговкой парой слов, затем пошагала дальше, свернула в проулок возле лавки и поднялась на второй этаж обветшалого деревянного дома. На каждой стороне коридора было по три двери, но в воздухе, словно оставленная пауком паутина, висела тишина. Хозяйка подошла к дальней двери справа и распахнула её, даже не притронувшись к замку. В ноздри ударил странный запах — всё тот же запах протухшего мясного сока. За дверью оказалась унылая комната в четыре с половиной циновки.[12] Была раковина, над ней — единственное окно. В углу, выглядя как-то не к месту, стоял довольно большой электрический холодильник. Рядом с ним — грубо сколоченный деревянный стул. И больше ничего. Сразу за окном угрюмой спиной виднелась стена соседнего дома, отчего в комнате царила полутьма, и я подумал, что газетный шрифт здесь вряд ли разглядишь и в полдень. Но циновки на полу были жёлтыми, каким-то неведомым образом выгорев на солнце. С пола холодок пополз вверх по ногам, сковывая тело. Хозяйка протянула руку к свисавшей с потолка лампе в круглом абажуре, повернула выключатель и принялась объяснять, каким образом мне предстоит с завтрашнего дня разделывать курятину, говяжьи потроха да свиные. И вдруг, оборвав себя на полуслове, сказала:

— И чего это я вдруг? Это ж лучше на примере…

На мгновение замолчала, затем вдруг схватила и крепко сжала мою руку.

— А ты вообще парень пригожий.

Я вырвал руку мгновенно. Задрожал всем телом. Выходит, она прекрасно знала, о чём я думал тогда в её закусочной в квартале Хигасинанива. Похотливая старуха… С другой стороны, поскольку ей было под шестьдесят, всё это наверняка доставило ей немалое удовольствие. «А-ха-ха!» — захохотала она благодушно, затем сказала:

— Ишь какой! Добропорядочность так из ушей и лезет.

Добропорядочность… Сердце защемило, словно в него заскорузлым пальцем вогнали кнопку. Я понял, насколько жестоко обидел её. И понял ещё одно: что не засмеяться этим благодушным смехом она просто не могла.

Наступил вечер. Я достал из встроенного в стену шкафа постель и зарылся в неё с головой. Постель пахла плесенью, пахла кем-то неизвестным, кто в ней когда-то спал. Наволочка тоже была насквозь пропитана жиром волос незнакомого мне человека. Никаких обогревательных приборов в комнате не было. В комнате вообще не было ничего, кроме холодильника, деревянного табурета, да ещё сложенных под мойкой вещей для работы — разделочной доски, разделочного ножа, ножа обвалочного, да ещё шампуров из бамбука.

Но и комната и постель были предоставлены мне, нищему, задаром, и жаловаться тут не приходилось. Постель была холодная. Но спать в тепле я тоже вовсе не жаждал.

Я проводил ночи в холодных постелях дешёвых квартир и в те годы, когда ещё служил в фирме. Дни я проводил в поисках рекламодателей — в этом и заключалась моя работа. Такой работы вокруг было пруд пруди, и в этом смысле жизнь моя была ничем не примечательна, ведь поприще это иногда даже преувеличенно афишировали как краеугольный камень процветания нашего времени. Я знал многих, кто посвятил этой работе всю жизнь. Что же касается меня, алчного до мирских искушений, то добывать хлеб насущный поисками рекламодателей мне почему-то не хотелось. Я не раз пытался заставить себя увлечься работой, но не мог. Напротив, поиски рекламодателей с начала и до конца были для меня сущей пыткой. Я прекрасно понимал, что виноват во всём мой нрав, моя совершенно неуместная самонадеянность. Иногда мне указывали на то, что самомнение у меня действительно непомерное.

Так или иначе, я с тревогой ощущал, что с каждым днём, проведённым в поисках клиентов, я утрачиваю часть себя, как бы вытекаю из себя капля за каплей. Я не считал, что у меня было своё особое «я» — ведь даже то, что я считал своим, единственным и неповторимым, на самом деле сложилось в процессе отношений с другими, дышало выдуманными ими словами и было поэтому настолько расплывчато, что сказать наверняка, где кончался я и начинались другие, было просто невозможно. И всё же я встревожился, почувствовав, что моё «я» — хоть даже и такое эфемерное — вытекает из меня капля за каплей. Но за тревогой на самом деле скрывалось ещё одно «я», ужасное, исполненное ненависти, которое и на тревогу смотрело с омерзением. Жить, зная, что я есть я, было невыносимо. И в то же время я истекал своим «я», бессмысленно терял его капля за каплей, день за днём.

Однажды ночью я сидел в своей комнате, как вдруг сердце моё сжалось от необъяснимого страха перед самой идеей бытия. Я чувствовал, будто стал одержимым, будто мною овладел некий демон. Я был наг и уязвим. Когда истекаешь собой, теряешь важное, теряешь необходимое, а вместе с ним и ненужное, иссыхаешь, пока не останется лишь тонкая и хрупкая суть. С каждым днём мой страх перед жизнью становился всё сильнее. А потом мне стал сниться тот сон, где я бежал, обезумев от боли, по горящей под ногами земле.

Тем не менее, моё бытие, подпёртое твёрдой основой ежемесячной зарплаты, было в то время ещё стабильным. Но тот демон беспрестанно терзал меня, клубился во мне словно дым, и вскоре сама стабильность стала для меня непереносимым бременем. Она жгла как позорное клеймо. И внезапно меня охватило безумное желание взять и разрушить эту стабильность, разбить её в щепки.

Однажды со мной случилось следующее. Я приобрёл в универсальном магазине ножницы, продавщица завернула их в обёрточную бумагу, протянула мне, и я стоял, глядя на неё, как вдруг меня объяло безудержное желание убить её. Она была красива, хоть и несколько простовата лицом. «Что-нибудь не так?» — спросила она меня, а я стоял перед ней и молчал, не зная, что ответить. И дело было не в том, что она неаккуратно завернула мою покупку, или протянула её небрежно. Просто от неё вдруг повеяло ледяным ветром, который пробудил в моём сердце давнюю боль, и я, корчась в муках, возжелал броситься вместе с ней в бездну и кончить тем всё и вся. В этот миг мною владело безумие, глухое, бессмысленное. И как раз тогда я впервые испугался таившегося во мне демона. Но стоило этому безумному желанию заклубиться в груди, словно слепо ищущий выход дым, сделать с ним я уже ничего не мог. Я немо воскликнул: «Умри!» Эту женщину я не убил. Вместо этого я столкнул в бездну самого себя.

Была ли то мечта о тёплой постели? Но ведь сейчас постель моя намного холоднее, и всё же душа находит в ней некоторое спокойствие… Хотя только «некоторое», не более того. Ощущение такое, будто стоит мне сдёрнуть с мира ещё одну тонкую пелену, и поток моего сознания потеряет вехи, собьётся с пути навсегда. Я ни на секунду не раскаялся в том, что разбил былую стабильность в щепки, и всё же с тех пор меня грызли сомнения, что я просто теряю время, что ничего этим не достиг. И в конце концов я понял, что хотя и проломил оберегавшую меня стену, на той стороне меня ровным счётом ничего не ждало. Страх перед жизнью всё ещё клокотал во мне бесформенным клоком дыма, бесновался, требуя от меня чего-то, взывая ко мне словами, которых я не понимал. Жажды сделать что-то не было. Иссохнуть и умереть я не хотел, но сознавал, что ждёт меня именно это — рано или поздно я иссохну и умру. Хотя горечи от этого тоже не чувствовал.

Есть люди, для которых смысл жизни — беспрестанно молиться за души тех, кого они своими же руками умертвили. Если бы я тогда прислушался к голосу своего сердца и вонзил ножницы в грудь той женщины, быть может, мир стал бы для меня совершенно иным. Но даже мысль об этом была кошмаром. Кошмаром, от которого я проснулся здесь, во тьме квартиры обветшалого дома квартала Дэясики.

Моя рука всё ещё отчётливо помнила сжавшие её пальцы хозяйки «Игая». Холодные, одинокие пальцы. В тишине мой слух обострился. Стих голос ребёнка, стих шум внизу, а в комнатах на втором этаже было тихо как в могиле. Я встал с постели и вышел в коридор. Как я и думал, света из-под дверей не пробивалось. Я дошёл до туалета у лестничной площадки. За дверью оказалась лишь кабинка с унитазом, а писсуара для мужчин не было. Я присел над унитазом и на песчаной стене прямо перед собой увидел рисунок, выбитый уверенной рукой чем-то острым, вроде гвоздя. Рисунок женщины с широко раскрытыми глазами, держащей во рту толстый мужской член.

На следующее утро от удара распахнулась дверь, в комнату вошёл молодой парень, отчего я и проснулся. Парень был в бейсболке и в руках держал большой полиэтиленовый мешок. Он взглянул на меня пронизывающими глазами. Разжал руку, и мешок с глухим стуком осел на пол. Потеряв при этом форму. Я понял, что внутри — коровьи и свиные потроха, ощипанные куриные тушки и тому подобное. Я взглянул на парня и подумал было заговорить с ним, но он лишь смотрел на меня, ни на секунду не отводя глаз, и молчал, поэтому и я ничего не сказал. Но, не обменявшись с ним ни единым словом, я почувствовал клокотавшую в нём ярость. Он повернулся кругом, опять-таки ударом распахнул дверь и ушёл. Через некоторое время я услышал, как на улице перед вещевой лавкой завёлся мотор. И стих вдали.

Я оделся и вышел на улицу. Нашёл таксофон, позвонил в «Игая», доложил ситуацию, на что хозяйка сказала, что «будет мигом». Я попросил в кондитерской лавке, чтобы мне поджарили одну картофельную котлету, принёс её в комнату и съел, дожидаясь хозяйку. Она пришла. Немедленно принялась демонстрировать мне, как разделывать требуху, насаживать мясо на шампуры. Постоянно приговаривая что-то вроде: «гляди, шоб жир этот жёлтый сымал» и «жилки вот так вот срезай» и так далее — как и подобает женщине. О молодом человеке, который только что пришёл ко мне, она сказала, что «тот парень, его Сай зовут, он и будет тебе каждый день приносить, чего надо», а больше не объяснила ничего. Кто он и откуда и по какому договору приносит сюда мясо? И почему он не потребовал от меня расписку? И вообще, с какой стати — и это вызвало у меня подозрения с самого начала, как только меня вчера привели сюда — нельзя мне работать прямо в кухне её закусочной? Она говорила без умолку, не давая мне вставить и слова. Очевидно, были свои причины, по которым мне придётся разделывать мясо именно здесь, вот в этой комнате. И каждым вдохом и каждым выдохом хозяйка, казалось, давала мне понять: тебе, братец, знать эти причины вовсе не обязательно. Она закончила свои объяснения и сказала:

— Ты уж прости, что ничем тебя вчера не угостила. Ты кофе-то пьёшь?

— Нет, кофе я не особенно…

— Да ладно тебе, сходишь за компанию.

— …

— Как вспомнила вчера ночью и думаю всё: вот дура-то какая, совсем из головы вылетело…

Я подумал, что вчера ночью эта женщина лежала в постели, растирая озябшие руки, и думала обо мне. Тщетно пытаясь найти покой — как, впрочем, и я сам.

Она привела меня в кафе с вывеской «Яблонька» возле станции Дэясики. Толкнув дверь, мы вошли. У конторки у самого входа как раз расплачивалась девушка, которая, увидев нас, вдруг заговорила с хозяйкой.

— Ой, привет, теть. Что бы я без тебя делала, честное слово! Как ты выручила меня тогда…

Дальше между ними завязался разговор, мне совершенно непонятный. Девушка говорила, что «опять от старшего брата письмо пришло», что «упрашивала Хирай на все лады, когда в Хиросиме была» и дальше в том же духе. То и дело поглядывая на меня, естественно. Я тоже посмотрел. Она была красива, так красива, что и взглянуть на неё было страшно. Девушка сверкнула глазами, как хищная птица. Я отвернулся.

Но, отворачиваясь, окинул взглядом всё её тело. Она немедленно почувствовала это, сделала движение рукой, словно пытаясь прикрыть грудь, снова бросила взгляд на меня и опустила глаза. И, когда она опустила глаза, на лице её промелькнула тень, будто на мгновение показалась таящаяся в ней тьма. Хозяйка «Игая» обернулась ко мне, искоса взглянула на меня с негодованием. Я отвёл глаза. Одновременно ещё раз украдкой окинув взглядом девушку. Чёрные волосы струились по плечам, переливаясь и завораживая, и я понял, что отвести глаза уже не могу.

Разговор, наконец, закончился. Девушка, ещё раз взглянув на меня, вышла. Я последовал за хозяйкой «Игая» к дальнему столику и сел. Она заказала две чашки кофе.

Мы сели за столик друг против друга, но хозяйка не вымолвила ни слова. Слегка опустив голову, она грызла ногти, будто задумавшись о чём-то, и время от времени бросала на меня гневные взгляды. Принесли кофе, она принялась помешивать в чашке ложкой, но и тогда не нарушила молчание. С каждой минутой терпеть становилось всё труднее, но я поклялся себе, что дождусь, пока она не заговорит первой. Я понимал, что раскрыть рот первым было бы самоубийством.

— Слышь, сколько тебе лет было, когда война кончилась?

— Рассказывали, что я за день до начала бомбёжек родился. В полдень.

— Ага… Значит, в год петуха. То бишь теперь тебе тридцать три, так?

— Так.

— А мне двадцать семь стукнуло, когда войну проиграли.

— …

— Я тогда в Кисивада была, в провинции Сэнсю, но как война кончилась, сразу в город махнула, в Осака, и пошло-поехало, в двадцать семь блядью под оккупантами.

«А!» — подумал я.

— Чего это ты вдруг? Ишь морду какую сделал! Что, блядь первый раз увидел?

— Да нет, что вы…

Мне почему-то вдруг вспомнился холод её руки.

— Деньжат из мериканов повытянула — и к папке в Кисивада, а на ногах — хай-хилы[13] красные. Тоже от мерикана, выпросила у него, чтоб купил. И что, думаешь, мне папка сказал?

— …

— Хорошие, говорит, туфли у тебя. И всё.

Что она этим хотела сказать — я не понял. Знал я одно: сейчас эта женщина поделилась со мной самым сокровенным, тем, что сказать было тяжелее всего.

— Вчера проводила тебя, иду обратно в лавку и думаю: хоть тресну, а расскажу, тебе расскажу, понимаешь?

— Мне?

— Так я ж от Канита про тебя знаю, что ты хороший университет кончил, да в фирме хорошей работал. А потом взял да от всего добра нажитого отказался. Будто и не надо вовсе.

Что ей рассказал Канита — не знаю, но она, очевидно, составила обо мне неверное представление. Если оставить вечно мучившие меня сомнения в стороне и взглянуть на прожитый мною путь здраво, смотрелось всё весьма прозаично: я жил бессмысленно и тупо, потерял свою женщину, опускался всё ниже, пока не разорился дотла.

— Я ещё никому не говорила, что блядью была. Скрывала. Скрывать-то скрывала, а кто знает — тот знает, тут уж ничего не поделаешь. Но думала, вот встречу человека хорошего и расскажу ему всё, выговориться-то перед смертью хочется! Горько всю жизнь прожить, так никому не выговорившись.

— Да уж…

— Так-то оно так, а жизнь человеческая — суета сплошная, да? Говорят же, что не так жить надо — про других думать, каждому сказать, мол, пожалста, после вас, а все так и лезут, глаза кровью налили, вон возьми хоть вагон тут у нас на станции. Я к чему веду-то, понимаешь? Кто отказываться не умеет, тот и жить ни черта не умеет, вот к чему. А ты взял и отказался. А я блядью стала, так это ж то же самое — от своего, значит, тела отказалась.

Я подумал, что для неё прожитая молодость — «ненавистное прошлое». Во всяком случае, именно в таком контексте она и преподнесла мне свой рассказ. В одной книге я видел рядом с иероглифами «проституция» написанное азбукой чтение: «ад». И «красные хай-хилы», словно истекая кровью, повествовали об этом аде её давно ушедшей молодости.

Слова вдруг смерчем забурлили в груди. Разочарование, горечь, ненависть — слова, которые, наверное, описывали всё то, что ей пришлось пережить… Но я понимал и то, что покаяние сладко, как сладка сама смерть. Это её признание… Как мне следует понимать его? Почему она выбрала именно меня? Ведь я не святой и не дьявол, я никчёмная мразь. Упоение, с которым она, наверняка, сделала мне своё признание, будто теми холодными пальцами сжало мёртвой хваткой моё сердце.

— Эх ты… Точно дитя малое. Сколько лет мужик прожил, а всё чистенький, невинненький… Как же мужику без грязи, а? Хотя, тебе такое разве объяснишь…

В её голосе звучало презрение. Но почему же тогда она призналась в своей «блядской» молодости именно мне?

— Девушка та, Ая… Красавица, а?

— Красавица.

— Ишь, лыбится-то как!

— …

— Коряга она, к твоему сведению.

«А…» — снова вздрогнул я. Мои отец с матерью тоже за глаза звали живущих на окраине деревни корейцев именно так. От них слово переняли и многие из моего поколения, причём часто произносили его с таким же презрением. Не был исключением и я сам. И вздрогнул я отчасти и поэтому. Но по тону хозяйки я понял, что, говоря мне это, она преследовала ещё одну цель. Она не могла вынести восхищения, с которым я глядел на девушку. И должна была сказать то, что сказала, иначе слова застряли бы у неё в горле и задушили бы её… В девушке было что-то завораживающее, что наверняка притягивало к ней взоры всегда и всюду. Но что?

День за днём я проводил в комнате, нарезая на куски говяжью и свиную требуху, разделывая куриные тушки, насаживая куски на шампуры. Первое время я с непривычки надавливал слишком сильно и то и дело колол шампуром пальцы. Вся эта требуха была мёртвой плотью некогда живых существ, и жир, склизкой плёнкой липший к моим рукам, вечно напоминал мне об их кровавой кончине. Иногда я напевал под нос песню, которой ещё в детстве меня научил священник, приходивший в наш дом помолиться за души предков в годовщину их смерти: «А в саду том, а в саду финики созрели…»[14]

Парень по имени Сай приходил в десять утра и в пять вечера с полиэтиленовым мешком и уносил всё, что я успевал наготовить к его приходу. Он молча смотрел на меня исполненными гневом глазами, не произнося ни слова. Я подумал было изловчиться и как-то разговорить его, но потом решил, что у него есть свои причины молчать, и что соваться не в своё дело не следует.

Работа моя кончалась в девять или десять вечера. Как и в тот день, когда я впервые пришёл сюда, вечером на втором этаже воцарялась тишина. Но в другое время дом оживал. Со временем я заметил, что в комнату напротив то и дело приходит какой-то мужчина, а в соседнюю со мной комнату поздно вечером приходит ночевать пожилая пара. По доносившимся из-за стенки голосам я понял, что иногда они приходили под хмельком, и ещё отчётливо слышал звуки, не оставлявшие сомнения в том, что они любились. Мужчину я пока что не видел ни разу, но с женщиной однажды встретился — я шёл утром по коридору, когда она вышла из общей уборной. Она оказалась болезненно грузной особой с давно увядшей красотой. Возрастом она была, пожалуй, несколько моложе хозяйки «Игая». Днём же соседняя комната всегда пустовала.

Однажды в середине дня в комнату напротив по очереди пришло несколько человек. Один, громко топая ногами, поднялся по лестнице и бесцеремонно проорал: «Сэнсэй! Ты дома или как?» и заколотил в дверь. Судя по решительной походке и громоподобному голосу, обычным бродягой он быть никак не мог.

Однажды ввечеру, выйдя в коридор, я чуть не столкнулся с одним из них. К моему немалому удивлению, он оказался тем самым человеком с мрачным взглядом и мертвенно-бледным лицом, который сунул мне в карман десятитысячную купюру в тот день, когда я только приехал в этот город. Однако он лишь мельком взглянул на меня и ушёл в комнату. Мне показалось, что он меня не узнал. Сам не свой от беспокойства, я сходил за чем-то в лавку по соседству, вернулся и, заходя в свою комнату, услышал из комнаты напротив стон:

— Уу…

Стонал мужчина, причём голосом совершенно жутким. Я прислушался.

— Уу… — снова послышался мучительный стон. Затем кто-то рявкнул:

— А ну тихо!

И всё равно стон раздался снова:

— Ууу…

Казалось, будто боль усилилась. Будто человек что есть сил пытается терпеть, но стон всё равно прорывается сквозь крепко сжатые зубы. Разборка между своими? Пытка? Разделывая требуху, я настороженно прислушивался к доносившимся из комнаты напротив звукам, ожидая развития событий. Но ничего нового не услышал. Немного приоткрыв дверь, я смог услышать лишь такие же отрывистые стоны. Солнце зашло. Скрипнув, открылась дверь.

— Спасибо, сэнсэй, — проговорил кто-то. Затем послышались быстрые шаги по коридору. Некоторое время было тихо, потом я услышал, как уходит кто-то ещё. И почему-то подумал, что вторым уходил тот, мертвенно-бледный.

На следующий день человек с громоподобным голосом снова пришёл в комнату напротив. И снова послышались мучительные стоны, и снова, простившись как вчера, посетитель ушёл. Вечером, когда ушёл Сай, я спустился на первый этаж и в дверях повстречался с девушкой, которая только вошла в дом. Она взглянула на меня, и на лице её отразилось удивление. Я узнал в ней ту, которую видел тогда в «Яблочке». Как и при нашей первой встрече, она не отвернулась. Жгучими глазами посмотрела на меня в упор. Затем прошла по коридору до самого конца, остановилась перед дверью последней комнаты справа, то есть комнаты, расположенной прямо под моей, достала ключ, вставила в замочную скважину, повернула. Затем обернулась и ещё раз взглянула на меня. Одно мгновение мы смотрели друг на друга. Я задрожал всем телом, проклиная себя за то, что дал ей увидеть, как украдкой смотрел на неё сзади. Сердце билось как бешеное.

Начиная с того вечера я стал прислушиваться к звукам, доносившимся из комнаты внизу, к голосу ребёнка. Насколько я понял, это был мальчик. Время от времени мне казалось, что он поёт.

Дни шли, и я невольно, а то и против воли стал узнавать всё больше о людях, сокрывшихся от мира в этом обветшалом доме. На первом этаже жила женщина, на вид служащая фирмы, и пожилые мужчина с женщиной, неизвестно чем зарабатывавшие себе на жизнь, похоже супруги. Кроме того, мне то и дело встречались загадочные личности, приходившие к кому-то из жильцов. Разумеется, все эти люди в свою очередь смотрели на меня — это тоже было неизбежно, и когда тебя раз за разом у лестницы приветствуют при встрече взглядом, рано или поздно приходится хотя бы слегка поклониться в ответ — насколько бы я ни считал себя отшельником, что-то в этих встречах не оставляло мне другого выхода. Из такого рода мелочей мы составляли друг о друге представление — безошибочное — и, не произнеся при этом ни единого слова, как-то само собой понимали и признавали друг друга.

Я сразу вычислил мальчика, голос которого доносился снизу. На вид ему было лет шесть-семь, черты лица были ясными, но глаза смотрели слишком мрачновато для ребёнка его возраста. Впервые я увидел его с ранцем за плечами, когда он вернулся из школы. Ничего особенного между нами не произошло. Во второй раз я увидел его в переулке возле дома, он был один и рисовал что-то на асфальте, и когда я проходил мимо, сказал:

— Чтоб не наступал, понял?

И посмотрел мне в глаза. Тогда я увидел его глаза впервые. И уверился в том, что именно его голос доносится снизу. Но также почувствовал, что сыном той девушки он быть не может. Но и на брата с сестрой они не походили.

Однажды вечером, закончив работу, я отправился помыться в общую баню и на обратном пути подошёл к торговому автомату купить спиртного. Вдруг позади меня раздался голос:

— Мужчина, а мужчина! Не хотите ли поразвлечься?

Обернувшись, я увидел дворовую принцессу — одну из женщин, которые простаивали вечерами возле перекрёстков и зазывали прохожих. Присмотревшись в полумраке, я понял, что передо мной женщина из соседней комнаты. Очевидно, она тоже узнала меня.

— А, чтоб тебя черти взяли… — проговорила она и пригвоздила меня глазами. Я внимательно смотрел на неё, словно ожидая чего-то, как вдруг она процедила: «Чего выпялился?» и шагнула ко мне. Мгновенно почувствовав опасность, я увернулся от неё и быстрым шагом направился к дому. В ту ночь она домой не вернулась. Но соседняя комната, бывало, пустовала ночами и раньше. На следующий день довольно рано вечером я услышал скрип раскрывшейся двери, затем голоса бесстыдно резвившейся пары. Закончив дело, оба ушли. Уже в полночь они появились снова. Однако, прислушавшись к доносившимся из-за стены голосам, я понял, что пара была другая.

Это продолжалось дня три-четыре. Однажды вечером, поняв по звукам, что они уходят, я нарочно вышел в коридор и к своему удивлению увидел совершенно незнакомую мне пару. Они стояли в коридоре. Женщина мельком взглянула на меня. Мужчина тоже посмотрел, но сразу отвёл глаза. Из этого я заключил, что соседнюю комнату снимали дворовые принцессы, чтобы было куда привести мужчин.

Я стал прислушиваться повнимательнее и понял, что действительно в соседнюю комнату мужчин приводила не одна, а по очереди две или три женщины. Все они прожили не меньше полувека, и у всех были растрёпанные поредевшие волосы. Но мужчины, которых они приводили, были ничем не лучше — это был видавший виды люд, очевидно из бездомных подёнщиков. Одна пара каждый раз, обнявшись и смеясь, валилась на футон, однако после этого воцарялась мёртвая тишина, а через некоторое время оба грустно запевали приглушёнными голосами то ли сутру, то ли заклинание: «оцутаигана, уротанриримо, оникутагиная, коцунатигухи…»[15] Женщины были ещё те, но и мужчины, которых они приводили, были жалкими созданиями. И в их голосах было что-то столь чудовищное, что взволновало бы до глубины души любого.

Хозяйка «Игая», которую в закусочной звали «тётушка Сэйко», наверняка знала все углы да закоулки этой разыгрывавшейся во мраке трагедии и сделала своё душераздирающее признание, понимая, что рано или поздно её ненавистное прошлое дойдёт и до моих ушей. Демон её прошлого — те красные хай-хилы — слились в моём сердце с заклинанием тщетно ищущей покоя старой шалавы из соседней комнаты, и от этого неожиданное признание с каждым днём всё глубже впивалось смертельным ядом в мой мозг.

Тётушка Сэйко стала то и дело наведываться ко мне, каждый раз говоря, что зашла по дороге с рынка. Она приносила мне сладости или фрукты, усаживалась в моей неотапливаемой комнате и смотрела, как я работаю. Почти всегда она съедала один из принесённых в качестве гостинца мандаринов, выкуривала сигарету и уходила, но я при этом упорно хранил молчание, а она лишь поглядывала на ряд пустых бутылок, которые я купил в торговом автомате, и приговаривала что-нибудь вроде «пьёшь ты много…», но серьёзных разговоров не заводила. Разумеется, она прекрасно знала, чем объяснялось количество бутылок — на ту сумму, которую она мне платила, позволить себе пойти в кабак, как все, я никак не мог. Но угостить меня кружкой у себя в закусочной она тоже не предлагала, да я бы и сам не пошёл.

И при этом, уж не знаю почему, она приходила ко мне и угощала меня сладостями и фруктами. Я бы предпочёл, если бы она принесла тёплого чаю в термосе или что-то ещё согреться, но унижаться и просить её об этом я не собирался. Что в моей комнате не было даже минимальных удобств, ей было прекрасно известно.

Она уходила, непременно оставляя на полу мандариновую корку с торчащим в ней окурком. Иногда на окурке виднелось красное пятно от губной помады, и, бывало, я оставлял этот мусор до её следующего прихода. Разумеется, она всё замечала, но так и сидела, невозмутимо пуская клубы дыма. Наверняка она считала меня толстокожим упрямцем, но я тоже считал её толстокожей упрямицей, молча нарезал требуху на куски и насаживал нарезанные куски на шампуры.

И всё же на фоне моих будней в четырёх стенах этой унылой комнаты даже эти посещения тётушки приносили мне некоторое — хоть и небольшое — облегчение. Меня так и разбирало спросить её, отчего мужчина стонет в комнате напротив, и почему она не сказала мне в тот раз, что девушка из «Яблочка» живёт в комнате подо мной. Но, задав ей эти вопросы, я переступил бы черту. Я понимал, что у неё были свои причины не заговаривать об этом, точно так же как и у парня, приносившего мне требуху, были свои причины молчать. И всё же моё сердце стало невольным совладельцем её «ненавистного прошлого». Её тайна терзала моё сердце, грызла его по ночам всякий раз, когда в соседней комнате запевала своё ужасное заклинание старая шалава.

Шла третья неделя марта, когда я отправился на почту купить открыток и встретился там с тем мертвенно-бледным мужчиной. Я отвесил лёгкий поклон, но на его лице не дрогнул и мускул. Из чего я заключил, что он меня не помнит. Он был с мальчиком лет шести-семи. «Ну, пошли», — сказал он ребёнку, слегка ударил его костяшками пальцев по лбу и вышел на улицу. Я мельком увидел лицо ребёнка и вздрогнул. Это был тот самый мальчик, который иногда играл в переулке возле дома. Бледный вёл себя с ним как отец. Но кем же тогда приходилась ему та девушка? Я не раз слышал, как ребёнок зовёт её по имени. То есть матерью она ему быть не могла. Так или иначе, одно было ясно: в комнате прямо под моей просыпались по утрам и ложились спать по вечерам девушка по имени Ая и этот мальчик. И, быть может, тот бледный тоже.

Люд, приходивший в комнату напротив, производил впечатление «угольков» — так местные называли якудза, тлевших в этом беспросветном земном аду.

Когда я ещё работал в столовой окономияки,[16] мне не раз приходилось слышать от приходящей шушеры фразы вроде: «у нас, угольков…», но, хотя слово даже в их устах звучало несколько самоуничижительно, я почувствовал, что бранным оно не было. Итак, один из этих «угольков», уверенно топая ногами по ступенькам, поднимался в комнату напротив, к мужчине с мертвенно-бледным лицом, и мучительно, будто под пыткой, стонал. Словно именно для того и приходил.

Вскоре после этой встречи на почте, поздно вечером я пошёл в общую баню. Она была почти пуста — кроме меня там было человека два-три, не больше. Я вымылся и сидел в воде, когда дверь отворилась и вошёл ещё один мужчина. Это был человек лет сорока, поистине могучего телосложения. Я взглянул на его спину. И вздрогнул. Всю спину покрывала татуировка. На фоне языков пламени и вихрем вплетённых в них бабочек красовался голубой Акала — бог огня. Стоило мне взглянуть на него, и я понял загадку тех стонов, раздававшихся из комнаты напротив. Всё встало на свои места: и то, что посетители звали мужчину с серым лицом «сэнсэй», и что стоны порой раздавались всю ночь до утра. Как же я раньше не догадался? Ведь татуировка была и у него — я мельком увидел её под его рукавом во время нашей первой встречи на станции Амагасаки.

Эти рисунки тушью на полотне кожи… В них таится сила совершенно непостижимая. От бога Акала, нарисованного во всю спину погрузившегося в ванну мужчины, исходило настолько бесовское сияние, что я невольно отвёл глаза. Что это за сияние? Казалось, рисунок в основе своей отличался от буддийской живописи, хотя в чём состояло это отличие я не понимал. И не знал, почему он вызывал во мне этот трепет.

В тот вечер, вернувшись домой, я достал купленные на почте открытки. Будто одержимый демоном того адского сияния, я захотел написать кому-то что-то. Неважно кому, неважно что. Но стоило мне усесться с пером перед открытками, как оказалось, что писать мне некому. Прошло немногим больше трёх лет с тех пор, как я отказался от своей жизни в Токио. И теперь, спустя эти три с лишним года, я уже не мог написать никому. Если я примусь описывать в мелочах свои будни, люди посчитают, что я жалуюсь на свою судьбу. «Что, поплакаться захотел? Другую поищи!» «Разве ты, братец, не сам себе это выбрал?» Писем такого рода я получил немало. Из чего следовало, что друзей получше у меня в те годы просто не было.

Но горький опыт меня ничему не научил, и я опять пошёл на почту и накупил открыток. Желая написать. Кому-то. Что-то. Я искал утешения, и отрицать это было бессмысленно. На лицевой стороне открытки я написал имя, адрес, перевернул её на другую сторону, но там уже ничего написать не мог, выбросил её и взял новую, и так далее, пока не перевёл их все, и когда кончились все десять, что я купил на почте, моя душа, наконец, обрела покой молчания. Быть может, именно в поисках этого покоя я и отправился за открытками на почту. Я всё равно знал, что снова, уже в который раз отправлюсь на почту, куплю марки и открытки. Сердцем немо твердя отчаянное заклинание старой шалавы из соседней комнаты.

Однажды ввечеру выйдя в коридор, я услышал доносившиеся из комнаты напротив приглушённые мужские голоса. Не останавливаясь, я прошёл до конца коридора к общей уборной. Уже протянул руку, чтобы открыть дверь, как вдруг она распахнулась сама, и из уборной вышла Ая. «А!» — вздрогнул я. Но она лишь мельком взглянула на меня, не останавливаясь, прошла по коридору до моей комнаты, обернулась, снова взглянула на меня и вошла в комнату напротив. Я присел над унитазом и снова увидел прямо перед глазами тот рисунок: женщину, держащую во рту половой орган. Я представил себе, как Ая только что сидела на корточках над этим унитазом и справляла нужду, глядя на него. Когда она взглянула на меня во второй раз, в глазах её промелькнула усмешка — наверное, она как раз вспомнила этот рисунок.

— Сука! Убью! — заорал на меня однажды вечером Сай. Произошло это совершенно внезапно. Не снимая ботинок, он прошёл в комнату и схватил меня за грудки. Я был ошеломлён, поскольку не ожидал, что он вдруг заговорит, а также был испуган, поскольку не понимал, чем вызвал его гнев. Я как раз собрался, как всегда, отдать ему наготовленную гору мяса. Но он так и не ударил меня — очевидно, удовольствовавшись, во-первых, тем, что наорал на меня, а во-вторых страхом, который наверняка увидел в моих глазах. Он взял мясо и ушёл. В последнее время я не особенно напрягался во время его приходов. Разгневался ли он из-за этого? Поскольку он никогда не заговаривал со мной, я тоже не считал нужным говорить что-либо и всегда молча отдавал ему мясо. И привык к этому — быть может, слишком привык. Но что именно в моей беззаботности вызвало эту внезапную вспышку гнева, я не понимал. Не понимал, сколько бы ни думал об этом. И оттого в душе остался осадок. Неприятный и тревожный…

На следующий день, ожидая его прихода, я буквально не находил себе места. Однако Сай взял мою гору мяса и ушёл, ведя себя так, словно между нами вовсе ничего не произошло. И всё же страх в моём сердце остался надолго.

Душа человеческая — чудовищная бездна… И не только его душа — душа почти каждого, кого я знаю. Поэтому рассказывать о происшедшем хозяйке закусочной, сделавшей мне то горькое признание, я не собирался. Тётушка Сэйко приходила раз или два в неделю и сидела со мной, молча пуская клубы дыма. О чём она думала, что чувствовала? Этого я не знал. Быть может, она приходила сюда, как та шалава, чтобы онемевшим сердцем пропеть своё печальное заклинание. Так или иначе, права заглянуть ей в душу у меня не было. Я был уверен, что Сай ей ничего не сказал. Я прочёл это в его глазах, хотя как — сам не знаю.

В выходные я стирал, развешивал бельё, и дальше делать было нечего. Однажды я пошёл пообедать в столовую неподалёку, после чего отправился побродить по главной торговой улице города. На витринах лавок по обеим сторонам улицы были разложены красивые вещи, разложены так, чтобы привлечь внимание прохожих. Я рассматривал витрины, одну за другой, но мне ничего не хотелось. И не потому, что вещи были изготовлены неумело — несколько лет назад мне захотелось бы обладать многими из них. Но сейчас, кроме самого необходимого, мне не хотелось ничего. Вскоре мне стало противно смотреть на них, и, вздрогнув, я понял, что занимаюсь самоистязанием.

Я вышел к станции Амагасаки линии Хансин. Был ясный день начала апреля. На краю площади кучкой столпились люди, я подошёл и увидел в середине балаганщика — заклинателя змей с островным полозом[17] на шее. Балаганщик тараторил что-то, ловко заигрывая с толпой. Подобные сцены мне не раз приходилось видеть в детстве на храмовых праздниках, и я смотрел на балаганщика с ностальгией и отвращением. Необъяснимым отвращением, которое всегда чувствуешь при виде рептилии, и ещё отвращением к своей собственной ностальгии.

Глаза балаганщика сверкали напряжённо и жёстко. В голове вдруг пронеслась тошнотворная мысль, что этот заклинатель змей, этот мужчина в лучшей поре своей жизни на самом деле живёт бродячей жизнью поневоле. Мысль была недетская. Разок взглянуть, всегда разок взглянуть… то на балаганщика из-за спин столпившегося народа, то на витрины лавок… Смогу ли я когда-нибудь излечить сердце от этой вечной алчности?

В тот день я поехал в главную библиотеку префектуры, в Наканосима. Глядя на заклинателя змей, я вспомнил ужасную историю Генриха Гейне «Ссыльные Боги», которую прочёл ещё в школьные годы, и которую захотел во что бы то ни стало перечитать ещё раз. Дожидаясь библиотекаршу, которая пошла за ней в хранилище, я принялся перелистывать одну за другой стоящие передо мною на полке книги. Мне попалось на глаза стихотворение. Оно называлось «Опоздание».

— Дядька, прошлое — это что? — спросил Симпэй, входя ко мне в комнату. После вчерашнего он, как видно, решил, что тропа уже проторена.

— Прошлое?

— Ая с папкой про тебя говорят, что ты — человек с прошлым.

Комната напротив сегодня пустовала. Наверное, потому мальчик и пришёл. В те дни, когда Хоримаю работал в комнате напротив, Симпэй на второй этаж не поднимался. Быть может, ему это запрещали. Или же он сам не любил смотреть, как работает его отец. Я решил, что особенно приваживать его не следует.

— Дядька, а тебя ведь Икусима Ёити зовут, да?

Я вздрогнул. Наверняка он решил, что со мной особо церемониться не нужно. Я молча повернулся и взглянул ему прямо в глаза, но он, казалось, вовсе не испугался. Два влажных компресса всё ещё были налеплены на его лицо.

— Дядька, хошь, в карты сыграем?

Симпэй достал из кармана колоду карт. Меня это удивило.

— Давай, дядь, понравится тебе, точно! Иногда валета и двойка бьёт.

Колдовскую прелесть азарта парень, очевидно, уже постиг.

— Симпэй. Видишь, дядька работает? Давай в другой раз.

С покорностью, меня несколько удивившей, Симпэй вышел. Как только он повернулся ко мне спиной, я пожалел, что выгнал его, и ещё долго раскаивался в своём поступке. Но ещё больше меня удивило то, что Маю и Ая обсуждали меня. Мужчина с прошлым… Фраза отдавала насмешкой. Наверное, они взяли её из какого-нибудь фильма, но что-то в моём прошлом они несомненно почувствовали. Но что? Никаких особенных происшествий в моей жизни не было. Быть может, они считали, что я растратил деньги фирмы и был за то уволен? Но на моём счету не было даже такой мелочи. Единственное, о чём я часто вспоминал, так это о том апрельском вечере, когда в Токио выпал весьма редкий для этого времени года снег, когда моя девушка, глядя на меня искоса, проговорила: «Прощай», повернулась ко мне спиной и затерялась в толпе на станции Ёцуя государственной железной дороги. Глядя ей вслед, я подумал, что теряю что-то навсегда. Что хочу, чтобы она обернулась и хоть раз взглянула на меня. Очень скоро она пропала из виду. Но ведь такое бывает с каждым, и ничего необычного в этом нет. Необычным было, пожалуй, лишь то, что в Токио в апреле выпал снег. Я до сих пор не знаю, что тогда потерял.

Но по сравнению с исповедью тётушки Сэйко эта моя история не стоит и выеденного яйца. Таких «составляющих жизни», как у неё, у меня никогда не было. Мне вовсе не нужно вечно прятать в груди постыдную тайну, и моё сердце не истекает кровью от каждого биения. Её признание больше всего ужаснуло меня тем, что открыло зиявшую во мне самом пустоту. Было ясно, что она вверила мне свою тайну, дала мне свои «слова» просто потому, что я не местный. Потому, что увидела во мне, никчёмной мрази, что-то, чего во мне не было. И это — ладно. Но с тех пор меня мучила мысль, что легче ей от признания не стало. Разве могла она найти утешение, вверив самое сокровенное не человеку, а пустой оболочке, этой пустышке по имени Икусима? Ей я ещё не вернул ничего. Мне было нечего возвращать. Даже если бы я захотел в свою очередь рассказать ей самое сокровенное, сделать это я не смог бы, поскольку ничего сокровенного у меня нет и никогда не было. Наверное, именно поэтому я и решил держаться с мальчиком холодно.

Множество совершенно чужих мне людей бесцеремонно вторглись в мою душу с тех пор, как я приехал в Ама. Если посчитать и всех тех, кого пропустила через своё тело тётушка Сэйко, число будет и вовсе неимоверным. Но я боялся заговорить с местными сам, прикоснуться к их душам. До сих пор я отвечал им лишь молчанием. Иного пути у меня, пожалуй, и не было…

Однажды вечером из соседней комнаты вдруг послышался громкий возглас:

— Ой, ты чего это?

Потом:

— Мамочки, да он же кровью харкает!

Голос был женский, пронзительный. Послышались торопливые шаги в коридоре. В мою дверь постучали, и в комнату вошла женщина за пятьдесят. Видел я её впервые.

— Эй, парень, лекарство есть у тебя? Лекарство. У меня мужик кровью харкает.

Кроме исподнего, на ней не было ничего. Я ещё не успел ответить, как вдруг в её глазах промелькнул испуг, она резко повернулась и ушла в соседнюю комнату. Я пошёл следом за ней. Когда я вошёл в комнату, она торопливо застёгивала юбку, а на полу рядом с ней, вжавшись лицом в циновку, бился в агонии голый мужчина.

— Чего подглядываешь, а? — вдруг гневно проговорила она, вытолкала меня в коридор, затем вышла из комнаты сама, дрожащими руками заперла дверь и, задыхаясь, бегом спустилась по лестнице. С той стороны двери послышались стоны. Мужчина был совершенно лыс. Я вернулся к себе в комнату, выключил электрическую лампу и затаил дыхание. Вскоре послышался топот уже не одной, а нескольких пар ног. Пришедшие вошли в соседнюю комнату, затем раздались голоса — нескольких мужчин и женщины: «За ту ногу бери!» «Ой, мамочка…» «А чего с трусами-то делаем?» «Чё спрашиваешь, придурок? Ты и бери!», затем снова послышался топот ног в коридоре: мужчину уносили. Уж точно не в больницу.

Через некоторое время на лестнице снова послышались шаги. Человек был один. Перед моей дверью шаги затихли. В дверь постучали. Я затаился в темноте, не дыша. Сжал в руке обвалочный нож. Замок в моей двери был сломан. Дверь приоткрылась.

— Извините, что нашумели, — проговорил уверенный мужской голос. Снова послышались шаги по ступеням, и мужчина ушёл.

На следующее утро пришла тётушка Сэйко. Сперва она, как всегда, молча дымила сигаретой, искоса наблюдая за тем, как я работаю. И вдруг тихо запела. Я посмотрел на неё. Уставясь невидящими глазами в стену, она пела:

Однажды под вечер во время майских выходных у помойки возле дома пожилые супруги с первого этажа рылись в мусоре в поисках вещей, которыми ещё можно было пользоваться, и еды, которую ещё можно было съесть. Я успел привыкнуть к подобным сценам за годы, проведённые в Токио и в Кобэ, но в этот раз ощущения, что видишь просто нищих, копающихся в мусоре, не было. Казалось, будто две обращённые ко мне печальные спины — сами души этих людей, скрывшихся от всего мирского в каморке на первом этаже. Души, творящие неведомую молитву. Голубизна неба резала глаза до боли.

Я оглянулся. Даже здесь, в самом центре города, повсюду цвели цветы. У обочины росла трава, пылали цветы азалии, за забором цвела роза. Не замедляя шаг, я на ходу сорвал цветок азалии, прижался к нему губами и отпил нектара. На площади возле станции бесцельно шатались бродяги, не нашедшие себе на день работы.

Вернувшись, я нашёл на полу брошюрку какой-то религиозной организации — очевидно, её забросили в комнату через щель вечно приоткрытой двери. Ознакомившись сперва с доктриной, насквозь прошитой притянутыми за уши доводами, я наткнулся на следующий текст, который потряс меня до глубины души. «Прыгни хоть раз в огонь. И тогда ты впервые поймёшь, что огонь — горячий. Будучи человеком разумным, ты думаешь, что прекрасно знаешь это и так. Но выговорить слово „горячо“ так, чтобы в нём звучала истина, дано лишь тому, кто хоть раз прыгал в огонь. И тогда это слово становится словом Бога. Словом жизни. Произнесённое тем, кто никогда не прыгал в огонь, слово „горячо“ — лишь оболочка слова, пустая и безжизненная. И тебе это известно лучше любого другого. Изначально слова были у Бога. Тогда каждое слово было истинно. Когда же слова перешли от Бога к людям, они стали лживы. Но вот незадача: даже произнесённые людьми, слова иногда глаголят истину. Задумайся о том, что такое истина, и ты поймёшь, что истина — всё то, что возлюблено Господом. Но людям не дано знать, как угодить Его сердцу. И они лгут, слепые в своей гордыне. На самом деле лгать человека заставляет ни что иное, как его тщеславный разум. Недаром иероглиф „ложь“ состоит из двух частей: „человек“ и „делать“. То есть ложь — то, что свойственно человеку изначально. Но даже человеческие слова иногда говорят правду. Потому, что в каждом человеке живут и дышат неподвластные разуму духи — дух духовности, дух порыва, дух повествований, дух очищения, дух зла и другие подобные духи, которые часто приводят человека к гибели. Однако…»

Утром в первое воскресение после праздников я понял, что сидеть в комнате без дела больше не могу. Я выбежал из дома на улицу квартала Дэясики и увидел бабочку-капустницу. «Ух ты!» — подумал я и как одержимый погнался за ней. Но очень быстро потерял её из виду. И вдруг мне захотелось съездить в Нара. Город расположен в низине посреди гор, и я наверняка увижу немало бабочек, если поброжу там по какому-нибудь полю. В Нара я не был с шестого класса, когда ездил туда со школой на экскурсию.

Поезд поехал вдоль реки Ямато, и в глаза безжалостной ордой хлынула свежая зелень полей и гор. На полпути поезд остановился на станции у храма Хорюдзи, и я, сам не знаю отчего, сошёл на платформу. Но пошёл не в сторону храма, а тропинками, тянувшимися между рисовыми полями. Посев ещё не начался, и на тропинках росли цветы астрагала, в небе пели жаворонки. В наше время осенью рисовые поля пшеницей не засеивают, поэтому крестьян на полях не было. Вдали виднелись жёлтые цветы полевой капусты, белые стены домов, над ними плыли вывешенные на День мальчиков[20] матерчатые карпы, а ещё дальше — бесчисленные крыши храмов и монастырей. Есть люди, которые зарабатывают на жизнь, продавая фотографии как раз таких пейзажей. Поэтому я смотрел на пейзаж, раскинувшийся передо мной, не в силах выбросить из головы другие, ему подобные, но с этикеткой и ценником, необратимо превратившиеся в товар, с досадой чувствуя, что всё вокруг измарано смыслом. Я ходил и ходил, тщетно пытаясь найти бабочек. Но не нашёл ни одной.

Несколько притомившись, я присел на тропинку между рисовыми полями и съел купленную в Осака на вокзале рисовую лепёшку, поглядывая на безоблачное небо над головой. Вот небо, наверное, осталось самим собой — тем небом, на которое сотни лет назад смотрел Сётокутайси,[21] уставший от бесконечной вражды с Соганоумако.[22] Я подумал, что такая же пора наступила теперь и для меня, и сердце защемило от чувства, похожего на грусть. Когда-нибудь и я покину этот мир. Было уже довольно поздно, и я отправился назад по тем же тропинкам между полями, посвистывая свистулькой, которую я смастерил из листика «вороньего ружья».

Вдруг по тропинке прямо передо мной молниеносно проскользнула змея, и я оцепенел от страха. Почему-то с раннего детства я не мог забыть ни единого места, где мне встретились змеи. Каждая встреча почему-то оставалась запечатлённой в моей памяти, сверкая ни на что не похожим блеском.

Я направился в сторону храма Хорюдзи по дороге с двумя рядами сосен по бокам. Перед главными воротами храма сидел исхудавший до костей нищий с коричневой собакой. У собаки была чесотка, и с её нижней губы длинной нитью свисала слюна.

Несколько дней спустя Симпэй пришёл снова.

— Дядька, самолёт мне из бумаги сложи! — сказал он.

В тот день я пошёл купить коробку бэнто на обед и на обратном пути увидел мальчика, который играл на пустыре за домом совсем один. Он мельком взглянул на меня. И я вдруг вспомнил, как он стоял в углу коридора несколько дней тому назад. Наверное, он всё это время ломал голову, выдумывая предлог зайти ко мне. Но я колебался, зная, что приблизить его к себе значит сделать ещё один шаг к миру, таившемуся за его спиной. Но отказать ему ещё раз всё же не смог.

— Гляди, Симпэй, видишь, какие у дядьки руки грязные? Не могу я сейчас.

— Тогда историю расскажи.

— Историю?

— Скажи, дядь, тебя когда-нибудь в лесу одного бросали?

— А?

— Нам в школе сегодня Фудзита-сэнсэй сказку читала про Гензель и Гретель. Ну, так этих Гензель и Гретель взяли да в лесу и бросили. Дядь, а чего это к ним вдруг вторая мамка пришла?

Сердце сжалось от боли.

— К Белоснежке вон тоже вторая мамка пришла, так её тоже в лесу бросили. Вот я у ней и спрашиваю, мол, чего их так, а она и сама не знает.

Перед моими глазами возникло лицо его матери. Черты лица остались неясными, но я видел тень — густую, очерченную чёткими линиями. В сказках братьев Гримм «Гензель и Гретель» и «Белоснежка» этот мальчик усмотрел другой, сокрытый очень глубоко сюжет — сюжет о ребёнке, которого бросает родная мать.

— Симпэй, у Гензеля с Гретель и у Белоснежки вторая мамка плохая была, потому она и отвела их в лес. Вот и всё, понимаешь? А у тебя Ая есть.

— Ая мне не мамка.

— А… Ну, тогда сестра твоя старшая.

— Не, эта баба мне не сестра.

«Баба»… Слово раскалённой иглой вонзилось в сердце. На мгновение мне показалось, будто я говорю не с ребёнком, а с уже вполне взрослым человеком. И вдруг у меня возникло сумасшедшее желание задать самый бесчеловечный вопрос: «Тогда кто?»

Я понял, что этот ребёнок — в меру своих лет — тоже сказал мне сейчас самое сокровенное. Перед глазами снова возникла та сцена — его отец, сидящий на корточках на дворе храма. Разлучила ли родителей мальчика смерть? Или жизнь? Так или иначе, с тех пор он чувствует себя так, словно его оставили в лесу одного. Я решил заговорить с ним. Прикоснуться к его душе.

— Симпэй, а мамка твоя где?

— Дядь, а учительница наша скоро замуж за принца выйдет. Она сама сегодня сказала, когда нам сказку про Золушку читала. А Золушка, дядь — принцесса. Принцесса Сандрильона, вот её как зовут.

Смышлёный парень, ничего не скажешь. Но ещё больше меня поразило другое — пресловутая женская натура. Почитав детям полные зверств сказки братьев Гримм, учительница умудрилась вплести туда свою собственную золушкину мечту. Сказка о Сандрильоне тоже повествует об издевательствах над падчерицей. Симпэй, очевидно, прекрасно сознавая это, воспользовался ею, чтобы парировать мой удар.

После того, как Ая сшиблась с человеком, показавшимся мне торговцем, Маю совсем перестал приходить в комнату на втором этаже. Не показывалась и сама Ая. К тому же — опять-таки с того самого вечерa — женщины перестали приводить мужчин в соседнюю комнату. Не появлялась и тётушка Сэйко.

Лишь Сай приходил неизменно два раза в день. Полученную от него в подарок бутылку я так и не открыл. Она стояла там, куда я тогда её поставил — на электрическом холодильнике. Сай, разумеется, замечал её каждый раз. Быть может, оставляя её неоткрытой, я напрашивался на ссору, но что-то не давало мне попросту откупорить её да выпить. В то же время прятать её мне тоже не хотелось. Я хотел, чтобы бутылка — не важно, откупоренная или нет — каждый раз попадалась ему на глаза. Во-первых, того требовал долг вежливости, а, во-вторых, она могла вызвать какую-нибудь реплику с его стороны, и тогда слово за слово, мы сядем здесь, в моей комнате, и разопьём её вместе. По правде сказать, я тайно желал этого. Но Сай каждый раз лишь мельком смотрел на неё и уходил.

Однажды я нашёл в переулке возле дома белый цветок докудами. С этими цветами у меня связаны особые воспоминания. Я переломил стебель у основания, и от свойственного только этим цветам тошнотворного запаха у меня защекотало в носу. Вернувшись в комнату, я откупорил бутылку, приставил горлышко к губам и сделал глоток. Затем, нисколько о том не жалея, вылил всё остальное в раковину, налил в теперь уже пустую бутылку воды и сунул туда цветок. После чего поставил её на манер вазы обратно на холодильник. Вечером пришёл Сай. Но лишь мельком взглянул на неё, как всегда, и не промолвил ни слова.

Пришла тётушка Сэйко, которая не показывалась у меня уже несколько дней. И, разумеется, немедленно заметила белый цветок на холодильнике.

— Во даёт парень! — сказала она.

Этого я от неё совершенно не ожидал. Фраза прозвучала вполне естественно, как обычный возглас удивления, однако стоящее за словами чувство как всегда ускользнуло от меня. Я почему-то был уверен, что, даже заметив цветок, она сделает вид, что он её нисколько не интересует. Но она почему-то отреагировала на него, издав что-то вроде восторженного возгласа. Ещё в тот день, когда я услышал её пение, я дал себе слово в следующий раз расспросить её о той песне.

— Тётушка… — сказал я, — знаете, мне страшно понравилась та песня, которую вы в прошлый раз спели. Честное слово понравилась.

— Не скажи!

— Хорошая очень песня, правда. Я даже слова в тетрадку записал.

— Ненормальный ты.

— А?

— Что, скажешь, нет? Один вон цветок твой чего стоит! На вид мужик мужиком, а ведёшь себя как девка сопливая.

— …

— Или вон, как Симпэй. У него самолётики, а у тебя вот эта вся дурость…

— Я вообще-то так не думаю…

— Что ж ты никак не поймёшь-то? Аж злость берёт. Клюнул на удочку этого Канита, тоже мне, советника себе нашёл, и вот, припёрся, прошу любить и жаловать. У тебя что, совсем мозгов что ли нету?

Её голос дрожал от ярости.

— Просиживаешь тут день за днём, требуху на куски нарезаешь… Неужели ты этим доволен? Ты же запросто можешь себе работу получше сыскать.

— Позвольте не согласиться, теть, но мне ваша песня и правда понравилась. Вот мне и захотелось во что бы то ни стало вам об этом сказать.

— Так сказал ведь уже, в прошлый раз, — проговорила она. Затем угрюмо добавила:

— Я, знаешь, раньше блядью была. И ты меня не дразни — я, знаешь, такие разговоры получше тебя вести могу.

— А я не дразню, — сказал я.

— Чего ты тогда одно и то же десять раз повторяешь? Один раз сказал, и всё. Точка.

— Понятно…

— Точка — вещь хорошая и меня очень даже устраивает, уж не знаю, как тебя… Ладно, чёрт с ним. Я к тебе сегодня по делу пришла. Сейчас полпервого, так? То бишь тебе скоро на обед пора, но перед обедом будь любезен сделать мне одно одолжение. Где-то без десяти час выйдешь и… Погоди, ты телефонную будку перед станцией знаешь? Вот и отлично. В ней несколько телефонных книг лежат. Видал, небось?

— Да, видел.

— В нижней пять бумажек по десять тысяч иен припрятаны. Ровно в час войдёшь в будку и вытащишь, и чтоб никто не заметил, понял?

— Как это, чтоб никто не заметил, будка же прямо перед турникетами стоит…

— Ну так ещё бы! Потому я тебя и прошу.

— …

— Что, отказываешься?

— Нет, я пойду.

Я подался было на улицу. Но тётушка Сэйко схватила меня за рукав:

— Куда полетел, дурень? Тут обожди. А когда без десяти час будет, тогда и побежишь, но чтоб глаз востро держал, понял?

Деньги, за которыми меня посылали, вне всякого сомнения были выручены за контрабандные наркотики. Я понял это, сопоставив происходящее с историями, которые мне приходилось слышать в Кобэ. Ожидая назначенного часа, я сидел, молча разглядывая швы выцветших циновок. Молчала и тётушка Сэйко. В этом не было ничего необычного, но по суровому выражению её лица и крепко сжатым губам я понял, что дело было нешуточное. Пришло время идти. Я спустился по лестнице, вышел на улицу и чуть не вскрикнул от неожиданности. В переулке возле дома стоял Сай и ещё один незнакомый мне мужчина лет сорока.

— А, здрассьте, — невольно выпалил я.

И сразу возненавидел себя за это. Сай кивнул мне, словно говоря: «Здорово», но второй так и остался стоять, глядя куда-то вбок. Правую руку он держал в кармане штанов, как-то неестественно оттопырив локоть.

Я вышел на главную улицу города. Было безлюдно, как всегда. Но в воздухе витало какое-то непривычное напряжение. Я пошёл в сторону станции. Полуденное майское солнце неистово жгло глаза. Кого они боялись, Сай и тот, другой? Полиции? Или соперничающей шайки? Как бы там ни было, я дал себе слово, что никаких хитростей они от меня не дождутся — прикладывать к уху трубку или набирать номер я не стану. И будь что будет.

Я прибыл на станцию, но там меня ждала ситуация совершенно непредвиденная. В телефонной будке стоял мужчина в бейсбольной кепке, по виду — ремесленник. Разумеется, этого вполне можно было ожидать. Почему я никогда не могу продумать всего? Чёрт… Я заколебался, не зная, следует ли мне встать прямо перед будкой или же дождаться где-то в стороне, пока он не договорит. Поджидая его у всех на виду, я наверняка дам наблюдавшим за мной глазам несколько больше времени рассмотреть меня. А вертеть головой, пытаясь отыскать наблюдателей, было бы и просто верхом глупости.

Я встал перед будкой. Разговаривавший мельком взглянул на меня и сразу же повернулся спиной. На полке возле его коленей стопкой лежали три телефонные книги. Я взглянул на часы у станции: без двух минут час. Если верить словам тётушки Сэйко, деньги уже лежали там, между страницами. Один час две минуты. Я буквально не находил себе места. Хотя прошло всего четыре минуты, мне казалось, будто разговор длится вечность. Каждой порой тела я чувствовал впившиеся в меня глаза.

Я сказал себе, что буду смотреть только на спину мужчины. Каждый вдох и каждый выдох был пыткой. Полуденное майское солнце пекло теперь ещё яростней. Что ждёт меня в следующую минуту? Знать это мне не дано — как не дано никому из людей. Со стороны в этой сцене не было ничего необычного: перед телефонной будкой стоит молодой человек, ожидая своей очереди… Но кто бы поверил, что пелена света, окутавшая мои глаза, так ослепительна? Час и девять минут. «А!» — вздрогнул я: мужчина вдруг вышел из будки. Его лицо я увидел с поразительной чёткостью.

Я вошёл в будку. Поскорее вытащил нижнюю телефонную книгу. И вдруг две, лежащие на ней, упали мне под ноги. Я задрожал. И одновременно почувствовал, что кто-то подошёл и встал перед будкой. Мужчина, молодой. Холодная дрожь сотрясла всё тело, от кончиков пальцев на ногах и до макушки. Лицо у парня было сплюснутое с двух сторон, словно его сдавили в тисках. Я листал телефонную книгу, но пальцы скользили, не зацепляя страниц. И вдруг я увидел десятитысячные купюры. Сомкнул на них пальцы, смял в комок, резко повернулся и ладонью нажал на дверь будки. Снова в мельчайших деталях увидел лицо парня. Но нажал я не туда, и дверь не поддалась. Бешено забилось сердце.

Когда я оказался, наконец, на улице, воздух стал ещё ярче, он кружился и плавился перед глазами. В горле отчаянно пересохло. Я ускорил шаг, чувствуя иглами впившиеся мне в спину глаза. И вдруг понял, что всё ещё держу в руке скомканные десятитысячные купюры. Я поспешно запихал их в карман. И вдруг забеспокоился: а вдруг я взял не все? Я снова сунул руку в карман и, шагая ещё быстрее, попытался пересчитать их, не вынимая из кармана. И внезапно вспомнил человека, которого я встретил в переулке у дома, вспомнил ту неестественно оттопыренную руку. Эта картина, позорно похожая, жгла как огонь. Я чуть было не оступился. Что за чёрт меня укусил — не знаю, но, не в силах совладать с собой, я оглянулся. Увидел улицу перед станцией, такую знакомую. Но что-то было не то. За мною шёл человек. Ощущения, что он следит за мной, не было, но заставить себя пойти медленнее я всё равно не смог. Шагая с такой бешеной скоростью, понять, сколько в кармане купюр, я не мог. Потеряв терпение, я вытащил из кармана деньги. Сосчитал их. Пять. Бред какой. Что за глупые шутки я шучу с самим собой? Я сунул деньги обратно в карман.

Свернул в переулок, ведущий к дому, но давешней парочки там уже не было. Только теперь, оказавшись в тени, я заметил, что весь взмок от пота. В этом было что-то унизительное. Я вошёл в комнату. Тётушка Сэйко сидела, чинно поджав ноги под себя. Увидев меня, привстала.

— Наконец-то… — проговорила она, глядя мне прямо в глаза. Высвободила из-под себя ноги. Мне показалось, что я услышал едва слышный вздох облегчения. Как видно, всё это время после моего ухода она сидела без движения в этой чинной позе. Тяжело переводя дыхание, я вытащил из кармана деньги.

— Спасибо тебе, вот спасибо. И извини, ладно? — сказала она.

— Да нет, что вы…

— Ради таких грошей… Как ушёл ты, всё сижу тут, кляну себя, на чём свет стоит. Думаю: и чего ж я, дура, сама-то не пошла? …

— Да ладно вам, честное слово…

Мне вдруг пришло в голову, что она приходит сюда раз или два в неделю потому, что обычно занимается такого рода делами сама. Это было вполне возможно, но, в конце концов, не так уж и важно. Я представил себе, как она сидела, чинно поджав под себя ноги, всё то время, что меня не было, и в груди шевельнулось чувство, похожее на благодарность.

На следующее утро как всегда пришёл Сай с куриными тушками, с коровьей и свиной требухой. Главным его достоинством, несомненно, была невозмутимость — он вёл себя как ни в чём не бывало, что бы ни случилось накануне. Но на этот раз я решил, что заслужил от него большего. И уверенно «спустил курок»:

— Сай.

Он испуганно взглянул на меня.

— Спасибо тебе за бутылку.

— А? Да чего там…

— Давай разок сядем тут у меня, выпьем, а?

— Да не, не буду я… — сказал он и, словно чтобы не дать мне больше вымолвить ни слова, поспешно вышел.

У женщины, заправлявшей вещевой лавкой на первом этаже, глаза были как у сонной кошки. Я зашёл к ней купить стирального порошка, когда только приехал в Ама, и она прямо на моих глазах выпила сырое яйцо. Больше я в ту лавку не ходил.

Я пошёл на рынок Санва за мылом, лезвиями для бритвы и другими мелочами. Даже отшельнику без вещей такого рода не обойтись. Произошло это, когда я, сделав покупки, уже собрался выйти с рынка и направиться домой. Ая стояла под навесом крыши и как раз раскрывала зонт. Я не видел её уже несколько дней. Она вышла на улицу, но пошла не в сторону дома, а в противоположную, и свернула в пустынный переулок, который вёл к станции Амагасаки линии Хансин. Я смотрел ей вслед. Без единой мысли в голове раскрыл зонт и пошёл за ней, ни на секунду не отрывая от неё глаз. Вскоре сердце забилось быстрее — наверное, я начал понимать, что иначе как «преследованием» мои действия не назовёшь. Я смотрел на красный зонт с ярким цветочным узором, на разметавшиеся по плечам чёрные волосы. Пройдя один квартал, Ая свернула налево. Мне неистово захотелось пуститься бегом, но я удержался и продолжал идти шагом. Дошёл до угла переулка, в который она свернула, посмотрел влево. Но её не увидел.

Я дошёл до центрального рынка Амагасаки, купил в канцелярской лавке набор пастели из двенадцати цветов и альбом для рисования, затем вернулся домой. Хозяйка лавки взглянула на мой пакет с покупками всё теми же глазами сонной кошки.

То, как я без единой мысли в голове пошёл за девушкой. Как у меня забилось сердце. И ещё ощущение пустоты в тот миг, когда я потерял её из виду… Наверное, пустота возникла как раз в том месте моего сердца, где рождаются слова. Я подумал, не пришло ли время уезжать и отсюда. Подумал об этом без всякой на то причины и сел разделывать требуху. За окном нескончаемой дробью стучал дождь.

Пришла тётушка Сэйко.

— Льёт и льёт, а? — сказала она. Я удивился. Такие любезности прямо с порога я слышал от неё впервые.

— В дождь всегда настроение — дрянь, — добавила она.

«Вода небес любви подобна», — вспомнил я почему-то строку из стихотворения Накано Сигэхару.[23] Я прожил столько лет, всё ещё не зная слов вроде любви или, скажем, привязанности, но голова у меня, тем не менее, была до отказа набита чужими рацеями на эти темы.

— Помнишь, ты сказал, что тебе моя песня понравилась?

— А, да… Вы уж простите за вольность.

— Ничего, ничего.

Я вдруг почувствовал, что от тётушки немного пахнет алкоголем.

— Забыть не могу, как ты согласился тогда сходить вместо меня… Даже глазом не моргнул!

— Да хватит вам, честное слово…

— Ведь если чего не так, на тебе бы места живого не оставили!

— Да уж…

— Из-за каких-то грошей… Спасибо тебе, честное слово, спасибо.

— Я, знаете, трус такой, перепугался — стыд сказать.

— Ну и что?! Да на твоём месте любой бы перепугался! Думаешь, мне, что ли, не страшно? Ещё как страшно, вот я тебя и попросила. И спасибо, что не подвёл.

— Да что вы, ну…

— Не хотела я тебя на такое посылать. Кого другого — ладно, но не тебя… Слушай, можно я у тебя тут ещё попою, а?

Я удивился.

— Если не помешаю, конечно…

— Нет, нет, нисколько.

Я представил себе, как тётушка Сэйко сидела дома, как с полудня выпивала под дробь дождя. И как, не находя себе места, пришла, в конце концов, сюда. Задница, очевидно, маслянилась не только у меня.

Уже много дней в комнате напротив царила тишина. Посетители не приходили — ни одного. Потому и Маю на втором этаже не появлялся. Но в соседнюю комнату женщины снова стали приводить мужчин. И я снова услышал эти непонятные слова — то ли заклинания, то ли сутры — «оцутаигана… уротанриримо…» Они звучали во тьме моей комнаты, и, слушая их, я не мог не вспомнить ту тихую хриплую песню тётушки Сэйко. Обе песни были безнадёжным криком обессилевшей от нескончаемой муки души, но что касается этого странного заклинания, которое проговаривалось низким голосом почти без выражения, сказать о нём «хорошая молитва» я бы не смог. Наверняка, когда-то и сама тётушка Сэйко лежала, раскрыв срамное место услужливому мужскому языку, твердя кровоточащим сердцем такое же точно заклинание. Быть человеком — занятие мучительное. Но именно в те минуты, когда душа страдает, или же в те минуты, когда она надламывается, не вынеся мук, именно тогда, словно сорванные яростным порывом ветра листья, рождаются человеческие слова.

В комнату вдруг вошла Ая.

— Будешь?

В руках у неё было стеклянное блюдо с черешнями. На ягодах, очевидно, только что вымытых, виднелись капли воды.

— Да, конечно, спасибо, — сказал я.

Ая, не церемонясь, села на циновку и вытащила из кармана пачку сигарет. Я невольно вспомнил, как шёл за ней несколько дней тому назад.

— Ну? Сидишь тут день за днём, потроха режешь… Мне тут как раз тётка из «Игая» про тебя говорила.

— И что же она вам сказала?

— А что не понимает ни черта, как ты так жить можешь. Неужели, говорит, ему ничего больше в жизни не надо?

— Не надо.

— Правда?

Ая опустила глаза. Глаза её всегда пылали. Но сейчас, когда она потупилась, я отчётливо увидел на её лице сгусток тьмы. Мне подумалось, что такое выражение лица самому в зеркале не увидеть.

— Ты бы отложил работу да перекусил.

— Вы правы, так и сделаю.

Я положил в рот одну черешню. Затем посмотрел на её блузку — на то место, где она приподнималась над грудью.

— Ты вообще чего сюда приехал?

— Да получилось как-то…

— Ясно, ясно. Такое каждому не расскажешь.

— Нет, я не в том смы…

— А тётка-то, знаешь, чего про тебя сказала?

— Что?

— Ты, говорит — ожившая мумия древнего мальчика.

Я криво усмехнулся.

— Ещё говорит, что такому, как ты, в наше время не выжить. А ты недавно, говорят, здорово перетрусил, а?

— Всё-то вы про меня знаете.

— А как не знать-то? Я ж своими глазами видела.

— Да что вы говорите! Откуда?

На это она не ответила и лишь посмотрела на меня многозначительно. А для женщины её склада зрелище — если бы ей действительно выдалось поглядеть на него — было бы, наверняка, захватывающим.

— Но тётке ты помог, ничего не скажешь, да и себя не пожалел.

— Да что вы, на моём месте любой…

— Молодец… Слушай, а ты ведь за мной ходил, а? Дней, так, пять назад…

Я чуть не задохнулся. Ая жёстко взглянула на меня и проговорила:

— Мой тебе совет: больше так не делай.

Я онемел. Всё ещё глядя мне прямо в глаза, Ая сказала:

— Ты ж на виду, понимаешь? У всех на виду.

Она погасила сигарету, ещё раз взглянула мне в глаза и вышла.

Казалось, сама суть моего бытия вдруг задрожала, рассыпаясь в прах. Я пытался работать, но весь день до самого вечера, пока Сай не пришёл забрать потроха, всё валилось из рук. Капли воды на черешнях сверкали передо мной, ослепляя. Мне не давало покоя ощущение необратимости происшедшего. Я снова и снова вспоминал плечи шагавшей под дождём девушки, вспоминал с трепетом. Извиняться было уже поздно, и, поужинав, я принялся есть черешни, ел одну за другой, но вкуса, к своему ужасу, так и не почувствовал. И всё думал о том, что ждёт меня, если история дойдёт до ушей Маю.

На следующий день в обеденный перерыв я набрался смелости и пошёл на первый этаж вернуть стеклянное блюдо, но дверь мне открыл неизвестный молодой человек с внешностью уголька. Я оторопел. Была ли Ая в комнате, или нет, я так и не понял. Я вышел из дома, и воздух показался мне ещё более зловещим, чем в тот полдень. Я шёл, не в силах избавиться от ощущения, что в каждом закоулке прячутся неотступно следящие за мной глаза.

— Дядь, ты самолётик мне сделал?

В комнату вошёл Симпэй. В прошлый раз я обещал ему сложить самолётик, но бумажка — очевидно, обёртка от чего-то — лежала на том самом месте, куда он её положил. Симпэй мельком взглянул на бумажку, затем, так же мельком, на меня и молча вышел из комнаты.

Я сложил ему самолёт. Набор пастели из двенадцати цветов и альбом для рисования я приобрёл, чтобы его порадовать. Но толку от этого теперь, пожалуй, не будет. Я невольно начал прикидывать различные отговорки, чтобы оправдать себя перед ним. Понимая, что это — подлость. Что я безвозвратно превратился в пройдошного взрослого.

Я достал из стенного шкафа купленные пастели и некоторое время разглядывал аккуратный ряд из двенадцати мелков. Я выбрал пастель потому, что вспомнил, как приятно мне было в детстве неожиданно получить в подарок от тётки как раз такой набор. Однажды я рассказал о своих воспоминаниях приятелю. «Неужели? — сказал он мне в ответ. — Я тоже страшно любил пастель! Удивительная всё-таки штука!» От пастели почему-то становится веселее на душе.

Однажды на уроке рисования в младших классах я нарисовал пастелью цветок ириса, и мой рисунок, уж не знаю почему, был отправлен от имени всех японских школьников младших классов в Белый Дом в подарок генералу Дуайту Дэвиду Эйзенхауэру по случаю его вступления на пост президента Соединённых Штатов Америки. Хотя американская оккупация к тому времени уже кончилась, в обществе всё ещё оставалось ощущение, что Япония — государство вассальное. Я помню, что взрослые обсуждали что-то с газетами, повествующими о моём рисунке, в руках. Именно тогда я познал сладость славы. И её яд. Для меня, тогда ещё ребёнка, всё это было полной неожиданностью.

Двадцать лет прошло с тех пор, и та история с рисунком стала лишь мимолётным воспоминанием на фоне моей жизни в этой убогой конуре города Ама, но уже то, что я всё ещё вспоминаю её, показывает, насколько глубоко впитался тогда в моё сердце яд.

В поисках мальчика я спустился по лестнице и вышел на улицу. В переулке его не было, из чего я заключил, что он в комнате, но идти за ним туда как-то не решился. Решив отказаться от поисков, я пошёл прогуляться до пустыря за домом, и как раз там мальчуган и оказался. На пустыре были свалены строительные материалы, и Симпэй стоял у одной из поставленных на попа дренажных труб и, встав на цыпочки, глядел внутрь. Я остановился в двух шагах от него. Он испуганно оглянулся, и я спросил:

— Чего там у тебя?

— Чтоб не смотрел, понял? — накинулся он на меня с совершенно неожиданной яростью в голосе.

— Гляди, — сказал я и пустил бумажный самолётик, который был у меня в руке. «Ух ты!» — воскликнул Симпэй и пустился вдогонку. Я воспользовался этим и заглянул в дренажную трубу. На дне оказалась прижавшаяся к земле жаба. Подняв самолётик, Симпэй обернулся и крикнул:

— Дядька, подглядел небось?

— Чего подглядел?

— Жабу!

— У тебя там жаба что ли?

На лице мальчика показалась досада, словно он понял, что проболтался.

— Дай тогда дядьке тоже поглядеть.

Симпэй подбежал ко мне и поднял руку, словно пытаясь защитить трубу от меня. Жаба была размером с человеческую голову, не меньше.

— Дядь, помрёт она, если ты подсмотришь.

— А?

— Чтоб не глядел, понял? — выкрикнул Симпэй в исступлении и широко расставил руки. Сколько дней эта жаба провела в заключении в дренажной трубе — не знаю, но теперь, поскольку я увидел её, жить ей осталось недолго. Симпэй стоял, расставив руки, решительно сжав губы.

Я вернулся в комнату и снова приступил к разделке требухи. Вошёл Симпэй.

— Дядька, чтоб не говорил никому, понял? Чтоб Ая ничего не узнала.

— О чём это?

— Да о жабе!

— Не скажу. Я ж и не видел ничего.

На лице его, наконец, показалось облегчение.

— Это ты её в трубу, что ли, положил?

— Угу. Своими руками словил.

— Ого! И большая она у тебя?

— Громадная. Вот такая, — сказал Симпэй и расставил руки, показывая размер.

— Дай мне тоже разок взглянуть, а?

— Нельзя тебе смотреть, дядь. Помрёт.

— Чего помрёт-то?

— Чего-чего… Поглядишь на неё, вот и помрёт.

Удивительно, что у него хватило смелости схватить такую огромную жабу руками и забросить её в дренажную трубу. Интересно, чем он кормил её…

— Симпэй, видишь вон там набор пастели?

Мальчик обернулся.

— Это тебе.

Симпэй некоторое время разглядывал пастель и альбом для рисования, но даже не притронулся к ним.

— Чего молчишь?

— Не люблю я рисовать.

И тут меня осенило. Перед глазами возникла картина: его отец, Маю, с налитыми кровью белками, выкалывающий на коже татуировку. Как же я мог допустить такую оплошность? Симпэй, взглянув на пастели, наверняка тоже вспомнил те картины, которые его отец вырезал в человеческой плоти. Как же я не догадался подумать об этом в лавке, когда покупал пастель и альбом? Тогда я думал лишь о том, как обрадовался в детстве сам, неожиданно получив набор пастели в подарок от тётки…

Вечером того дня я решил было выпустить жабу из дренажной трубы. Но передумал, решив, что теперь, когда я уже увидел её, жить ей всё равно остались считанные дни. Я лёг в постель — лёг, но заснуть не смог. Я думал. Думал о том, отчего Симпэй сказал, что жаба умрёт, если я посмотрю на неё. И отчего мне нельзя рассказать о жабе девушке. Слова — эти непостижимые демоны — жгли моё сердце своим адским пламенем.

Я снова включил лампу. И пастельными мелками, от которых только что отказался Симпэй, нарисовал птицу. Втянувшую голову в плечи серую цаплю, каких я не раз видел на своей родине, на равнине Банею, в прудах, где выращивали лотосы.

На следующий день, пока Симпэй ещё не вернулся домой из школы, я отправился на пустырь за домом. Сердце билось как бешеное. Но я всё же дошёл до трубы и ещё раз взглянул на жабу. Прижавшись ко дну дренажной трубы, жаба тихо ждала смерти. В тот вечер я снова нарисовал серую цаплю. Задерживая дыхание, я наносил штрих за штрихом, как вдруг мне вспомнилась курица с выбитым глазом из храма Эбису, и я нарисовал цаплю слепой. Закончив, я взглянул на рисунок. И отчётливо увидел в нём своё тяжёлое, захлёбывающееся дыхание.

Скорее всего Сай допустил какую-то промашку, улаживать дело пришлось тётушке Сэйко, и, в конечном счёте, было решено послать к телефонной будке меня. Подробности меня, в общем, не интересовали. Мне хотелось другого: хотя бы раз выпить с ним. Но он приходил и уходил, как всегда, с таким видом, будто ровным счётом ничего не случилось. И я решил, что мне с ним не тягаться.

Татуировщика я не видел уже довольно давно, и вдруг встретил его в столовой по соседству. Я пошёл туда довольно поздно, когда обеденное время уже кончилось, и он сидел один за столиком, молча выпивая и закусывая чем-то похожим на цукудани с моллюсками. Увидев его, я немедленно вспомнил, как шёл тогда по пятам за его девушкой. Мы переглянулись, и я как бы мимоходом поприветствовал его одними глазами, но в его лице промелькнуло недовольство. На сердце стало тревожно. Что ждёт меня, если он узнает? Сама Ая вряд ли станет ему рассказывать, но что если меня действительно кто-то видел? Тогда рано или поздно всё дойдёт и до его ушей. К тому же, Ая наверняка привлекает к себе внимание в округе — да и вообще повсюду. Я доел обед, но вкуса не почувствовал.

Вернувшись в комнату, я сел разделывать требуху. Вошёл Симпэй.

— Дядька, а куда ты те пастели задевал?

— Пастели? Так ты ж говорил, что не надо тебе. Вот я взял и сам картинку нарисовал. Видишь, вон там?

— А! Так это же Ая!

— Чего?

— У ней тоже на спине птица.

Симпэй очевидно имел в виду, что на спине девушки была вытатуирована птица. Я представил себе неистовые краски татуировки на белоснежной женской коже. И одновременно мне вспомнилась тревога, сжавшая мне сердце только что за обедом. Глаза мальчика были прикованы к той из картин, на которой цапля была слепа.

— Дядь, а можно я её вниз отнесу, ей показать?

— Нельзя.

Перед глазами снова возникла та сцена — дробь дождя по мостовой и плечи девушки.

— А чего нельзя-то? Я ж покажу только, и всё.

— Нельзя. Но, если хочешь, пастель можешь взять себе.

— Я ж рисовать не люблю.

— …

— А вот говорить — люблю.

Но я молчал, и вскоре Симпэй ушёл. Я убрал и пастели и рисунки во встроенный шкаф. Думая о том, что белоснежная кожа девушки тоже выдержала эту муку, от которой стонут души в соседней комнате. Когда она опускала глаза, я видел на её лице сгусток тьмы. Была ли та тьма её настоящим лицом? Я думал об этом и подобном, не переставая разделывать требуху, когда в комнату с серым от гнева лицом вдруг снова вошёл Симпэй.

— Дядька! Ты на мою жабу глядел!

— А?

— Умерла она!

— …

— Глядел?

— Глядел.

— Сука ты, — крикнул он и вдруг запустил в меня камнем.

«А…» — только и успел подумать я, когда камень угодил мне в край глаза, немного пониже виска. Брызнула кровь. Глаз был правый. В коридоре раздался топот убегавшего мальчика. Рука, которую я прижал к глазу, мгновенно взмокла от крови.

На следующий день вскоре после полудня прямо перед домом я встретил Маю и Ая, которые как раз вернулись откуда-то вместе. Стоило мне увидеть девушку, и я невольно представил себе её тело, белое, нагое. Заметив толстую марлевую повязку у меня на голове, Ая подошла ко мне и спросила: «Чего это у тебя?»

— Это… да так, пустяк, поскользнулся слегка.

— Где?

— Да здесь, недалеко.

— Враки, — отрывисто проговорил Маю, глядя на меня. Ая удивлённо смотрела то на него, то на меня. Я сжался от ужаса и задрожал всем телом. Но Маю, ничего больше не прибавив, свернул в переулок и пошёл в сторону дома. Ая осторожно прикоснулась к марле и проговорила:

— Нет, правда, скажи, как это тебя?

— Да пустяк это, честное слово…

— Ударил кто?

— Да нет, просто… — пробормотал было я, но запнулся. — До свидания. — И я направился в сторону рынка.

— Ну, даёт… — послышалось за спиной.

Я не знал, насколько хорошо был осведомлён Маю, но тот факт, что Симпэй рассказал о происшедшем ему и только ему, был для меня неожиданным ударом. Ая тоже вполне могла передумать и донести ему о том, как я шёл тогда за ней. По дороге домой с рынка Санва я зашёл на пустырь за домом. Дренажную трубу кто-то повалил, а жаба, повернув белый живот кверху, лежала на земле мёртвая.

Я купил бэнто и ужинал в своей комнате, когда тётушка Сэйко, тяжело переводя дыхание, вошла в комнату и уже с порога, не успев и взглянуть на меня, прорычала:

— Что, измордовали тебя?

Глаза её свирепо глядели в одну точку, а выражение лица было как у дьяволицы из театра Но.

— Да нет, просто поцарапался немного.

— А ну, покажи. Так тебе же глаз выбили!

— Нет. Глаз целый.

— Ах вот как… Тогда ещё ладно. А мне тут говорят, что ты в аптеку весь в крови явился, так я перепугалась — ужас! Ну, живо говори, кто это тебя так? Пойду, разберусь. Говори, кто?

— Ну…

Соврать ей я не мог. Но сказать правду — тоже.

— Говори, давай, кто это тебя? Да не бойся ты, говори!

— Да нет… Пустяк это, честное слово.

— Ах, вот как?

Тяжело переводя дыхание, тётушка Сэйко некоторое время водила подушкой среднего пальца по губам. Камень со спичечный коробок величиной, которым запустил в меня Симпэй, лежал на холодильнике.

— Ну, раз так, бывай: мне за лавкой смотреть надо.

Тётушка Сэйко удалилась так же стремительно, как и вошла.

Впервые после моего приезда в Ама я отправился на поезде линии Ханкю в Киото. Был дождливый день середины июня. Я решил навестить своего приятеля, который жил в Кояма в квартале Хананоки. Звали его Харада Мики, было ему за сорок, и познакомился я с ним в то время, когда ещё прислуживал в кухне ресторана в Киото. Он был практикующим педиатром, интересовался философией Гуссерля и Мерло-Понти и время от времени печатал в газетах и журналах бессвязные как сон статьи с критикой цивилизации. Без постоянного адреса страховку не давали, и в обычной поликлинике меня принимали неохотно — приходилось выслушивать бесконечные придирки. Потому я решил разрешить себе малость полениться и съездить к нему, чтобы он на всякий случай взглянул на мою ранку — бесплатно.

Приехав в Киото, я каждый раз встаю на самой середине моста над рекой Камогава и смотрю на подёрнутые дымкой, словно набросанные лёгкими штрихами угля, Северные Горы. Они всегда отогревают моё оледеневшее сердце. Это вошло у меня в обычай с того времени, когда я работал в Киото. Как назло, день выдался дождливый, и Северных Гор я не увидел. Зато мне удалось впервые за долгое время поглядеть на воду реки Камогава, и уже от этого на сердце стало немного легче. Четыре месяца тому назад, в то февральское утро, когда я вышел из дома этого приятеля, река была вся скована льдом. С того дня не прошло и полугода, но сколько слов, сколько насосавшихся человеческой крови слов я успел за это время впустить в свою душу? Я был счастлив.

Приятель взглянул на ранку, сказал, что «малость загноилось, но беспокоиться не о чем», и прописал мне противовоспалительную мазь. «Ну, как у тебя там, в Амагасаки? — спросил он меня. — Бабу нашёл? Можешь сегодня у меня переночевать. Правда, времени тетёшкаться с тобой у меня не будет, сам понимаешь». «Работа — путь» — это была его излюбленная фраза. Порой он говорил матерям больных, что «растить детей — тоже путь». Наверное, он следовал некоему «пути» и сейчас, предлагая мне переночевать. Это словечко, очевидно, родилось в сумасшедшем водовороте его будней. И именно эта сторона его жизни, как мне казалось, была исполнена глубокого смысла. А на его Мерло-Понти с Гуссерлем мне, честно говоря, было плевать — в том месте его души, где рождались слова, нога их не ступала. Он же чтил их и благоговел перед ними, отчего — ума не приложу. Я слушал его обычные чудаковатые слова, и мне казалось, будто впервые за несколько месяцев я набрал полную грудь свежего уличного воздуха. В его словах была доброта, но доброта совершенно другого толка, чем у тётушки Сэйко или у Ая. В их доброте было что-то удушающее.

Я сошёл с автобуса на перекрёстке Карасума и Нидзё и приобрёл в лавке Сёэйдо благовония — два алых мешочка с зелёным травяным узором. Приобрёл потому, что принял, говоря высокопарно, некое решение. В последнее время у меня появилось ощущение, что вскоре мне придётся покинуть и этот город. Вовсе не потому, что место мне опротивело, да и ехать мне было некуда — меня нигде и никто не ждал. Просто во мне с каждым днём крепло чувство, что вскоре снова настанет время скитаний. И благовония я решил приобрести для того, чтобы было чем отблагодарить тётушку Сэйко.

Был бы мой кошелёк хоть немного потолще, и я приобрёл бы для неё заколку с коралловым шариком. Заколку, какой скрепила три седых волоска колченогая Огин. Но это мне было не по средствам, и пришлось удовольствоваться мешочками с благовониями. Я прекрасно понимал, что такой подарок будет неуместен, что я опять напрашиваюсь на холодную усмешку и фразу вроде «Ведёшь себя, как девка сопливая!» Но я хотел подарить ей именно это. Подумал было, что следует купить что-то и для девушки — она дала мне что-то столь же важное — но не стал. И вышел из лавки на улицу.

Мне захотелось прогуляться пешком до квартала Эбисугава, кверху от перекрёстка улиц Нисинотоин и Марутамати, и зайти в ресторан Какидэн, где я раньше прислуживал на кухне. Ко мне там всегда относились хорошо. Но я — совершенно неожиданно — вдруг взял да уволился. Говоря на поварском жаргоне, «спёкся». Причём «спёкся» без всякой на то причины. Я решил не ходить — вряд ли меня примут там с распростёртыми объятиями. «Без всякой на то причины…» Эта фраза следовала за мной всегда и всюду, как позорное клеймо, как шутовской колпак. Я пошёл в сторону реки Камогава, с каждым шагом всё больше пьянея от желания раз и навсегда отречься от себя. На этот раз я увидел Северные Горы, стоявшие хмуро за завесой дождя, словно сбившиеся в кучку под крышей люди.

Затем зашёл в квартал Гион и пообедал там в столовой с вывеской «Обед за грош», где кормили европейской едой. После чего вернулся в Ама.

На следующий день небо прояснилось. Я вышел из дома и по дороге в столовую заглянул на пустырь за домом. На разлагающемся трупе жабы пировали жирные мухи. Эта жаба, жертва жестокой любви мальчика, как и всё живое, в смерти своей представляла жалкое зрелище. Я подумал, что Симпэй наверняка переживает смерть своей жабы — да и то, что запустил в меня камнем. Но как помочь ему, я не знал.

Пообедав, я шёл по дороге к дому, когда сзади вдруг послышался топот ног по мостовой и лязганье защёлки на ранце.

— Дядька! — раздался голос мальчика.

Я обернулся. На мгновенье он остановился, но тут же подбежал ко мне и нарочно наскочил на меня. Улыбаясь при этом до ушей.

— Дядька, скажи, что не простишь.

— А?

— Ну скажи: не прощу!

Он что-то задумал. Я понял это по его глазам.

— Ну скажи!

Я заколебался, не зная, что ответить. Но молчать тоже не мог. Не останавливаясь, я ещё немного подумал, затем сказал:

— Ладно. Вот тебе, пожалуйста: не прощу.

— А почему? Почему не простишь?

Я снова не нашёлся с ответом.

— Почему не простишь, а?

— Потому, что глядел на твою жабу.

— Во как? Дядька, а ты ведь съел ту черешню, что тебе Ая отнесла, а?

— …

— Съел же, ну?

— Съел.

— Ну вот! Значит, папка прав был!

— А?

— Ну, говорит, парень даёт! Пустое блюдо назад притащил!

У меня отнялось дыхание.

— Интересный, говорит, парень.

— А чего тут интересного, что я черешни съел?

— Дядь, ты ведь в неё втюрился, а?

Полуденное июньское солнце иглой впилось в глаза.

— Я когда жабу домой принёс, Ая рассердилась — жуть. Орала на меня, орала, вот такую рожу сделала, — сказал Симпэй, оттянув кожу под глазами вниз. — А потом юбку приподняла и как запрыгает. Я-то черешни не ел. Дурак я, что ли? Вот она и пошла к тебе, дядь, чтоб тебе её дать, черешню эту, которую я не ел. Жилец со второго этажа съест, говорит. А нет, тоже не беда: нашему Го, говорит, отдам.

— …

«Наш Го», очевидно, был тем парнем, который открыл мне дверь, когда я пошёл вернуть блюдо. Рассказ был почти бессвязный, но указывал, казалось бы, на то, что в тот вечер, когда Ая поднялась ко мне в комнату с блюдом черешен, в комнате на первом этаже был и Симпэй, Маю да ещё этот парень по имени Го, и что Ая пошла наверх, предварительно посоветовавшись с двумя мужчинами. Быть может, как раз Маю и подал ей идею отнести блюдо с черешнями мне. В таком случае было бы только естественно предположить, что Маю прознал о том, как я шёл за его любовницей по пятам. И что «наш Го» пришёл к нему как раз для того, чтобы доложить об этом. Я вспомнил, как украдкой взглянул на её грудь. Попробовал понять, зачем. Я смотрел на неё с вожделением — это было ясно. Но что же интересного Маю нашёл в пустом блюде? Имелось ли в виду, что такой наглости он от меня не ожидал? В таком случае он составил обо мне ошибочное представление.

Нет, наверняка, всё было не так. Во-первых, вполне возможно, что когда Ая поднялась ко мне в комнату, внизу были только этот «наш Го» и Симпэй, и что Маю узнал о черешнях впоследствии. Во-вторых, он мог назвать меня «интересным парнем», не зная о том случае на рынке. Как бы там ни было, Ая пришла ко мне в комнату не просто так, а с определённым намерением, то есть её приход что-то значил. «Юбку приподняла и как запрыгает»… От слов мальчика моё сердце задрожало. Горечью и негой.

На следующий день я снова отправился взглянуть на разлагающийся труп жабы. Презрительный голос татуировщика, с которым он бросил мне тогда: «Враки!», всё ещё пульсировал в ушах, и смотреть на жабу было тяжко. Но отвести глаза я тоже не мог. Я помахал руками, пытаясь отогнать трупных мух, но они лишь на секунду оторвались от угощенья и сразу же слетелись снова. Я опять попытался понять, отчего Симпэй так неистово умолял меня не смотреть на жабу. Он почти кричал, отчаянно, надрывно. Было ли ему стыдно? И почему он считал, что жаба умрёт, если я взгляну на неё? С тех пор, как я попал в эти холодные кварталы, мне не раз пришлось видеть жизнь тех, кто даже здесь оказался на самом дне. Увидеть невольно, но мой взгляд, наверняка, заставил многих скорчиться от боли. Я лишь раз взглянул на эту жабу, и вот она лежит на земле, мёртвая, разлагающаяся. Смогу ли я когда-нибудь понять, чем она была для мальчика, пока была жива? И что станет с ней потом? Мне стало страшно.

Я поднялся на второй этаж и услышал в комнате напротив голоса — мужской и женский. Мужской я узнал — он принадлежал татуировщику — но второй, женский, слышал впервые. Я был уверен, что это была не Ая. Слышно было плохо, но мне показалось, что женщина надрывным голосом о чём-то рассказывает. Я постыдился остановиться у двери и подслушивать, прошёл к себе в комнату, но дверь оставил приоткрытой. И сразу же подумал, что, оставляя свою дверь приоткрытой, я поступаю нисколько не лучше, чем если бы подслушивал у чужой, и с силой толкнул дверь, чтобы закрыть её до конца. Дверь с грохотом захлопнулась, и я вернулся к своему рабочему месту у окна, как вдруг замок, который с самого начала был сломан, с еле слышным щелчком разомкнулся. У меня появилась идеальная отговорка. Но воспользоваться ею было бы подло. Я встал, дошёл до двери и снова закрыл её. Но замок опять разомкнулся. В жизни бывает и такое.

Я уселся разделывать требуху, и через некоторое время из комнаты напротив послышались стоны. Стонала женщина. И тут я понял, чем объяснялся тот надрывный голос. Наверняка, перед тем как вверить своё тело татуировщику, она перечисляла одну за другой все горести и обиды, накопившиеся за долгие годы, тем самым укрепляя свою решимость. Стоит игле впиться в кожу, и тушь пребудет с ней навеки, пока её тело не станет прахом. Она во что бы то ни стало должна была выговориться, выплеснуть переполнявшие её чувства, но когда я представил себе безмолвно слушающего её татуировщика, представил его холодные глаза с налитыми кровью белками, меня бросило в дрожь. Моему взору с мучительной чёткостью явилась Ая. Её тело, белое, нагое…

Женщина стала приходить каждый день. Однажды вечером, вернувшись домой, я увидел незнакомку, которая сидела, прислонившись к стене, на верхней ступеньке лестницы и курила. Ей было за тридцать, и волосы она красила в неистово рыжий цвет. Она взглянула на меня и сразу же поклонилась. Как мне показалось, одновременно окинув меня взглядом с ног до головы. Я осторожно поприветствовал её одними глазами и хотел было пройти мимо, как вдруг из комнаты напротив моей вышел Маю.

— Эй, ты! — окликнул он её и тут же вернулся в комнату. Женщина, несколько побледнев, недовольно прищёлкнула языком, растёрла сигарету ногой и, оттолкнув меня, направилась в рабочую комнату татуировщика.

Но пришла и на следующий день. Из комнаты напротив снова послышались стоны: «хи…», «и…», «а, а…», «аа…». Я представлял себе, как она стонет, истекая слюной, не в силах стерпеть боль. И каждый раз перед моими глазами вставала Ая, и каждый раз я будто воочию видел, как тушь входит в её белое, нагое тело. И возбуждался.

Однажды утром Сай пришёл с запечатанным конвертом в руках, протянул его мне и попросил до вечера отнести в закусочную. Как всегда, он не сказал ничего лишнего, но меня удивил уже тот факт, что мне давали это поручение. Под вечер я отнёс письмо в «Игая», и в глазах тётушки Сэйко на мгновение мелькнуло удивление. Но в следующую секунду она уже выглядела как всегда, улыбаясь, отблагодарила меня и налила мне кружку пива. Затем спросила:

— Никак к доктору ходил?

Очевидно, она заметила, что марля у меня на голове была не та, что раньше. В последнее время вместо той марли, которую я купил тогда в аптеке, я мазал ранку лекарством, которое мне дал приятель, Харада, и накладывал сверху марлю, которую тоже получил от него.

— Столько вам из-за меня треволнений, — сказал я.

— У нас тут сволочи полно. А на вид, бывает, и не скажешь, так что ты давай поосторожней, ладно?

Очевидно, она всё ещё считала, что меня избил местный хулиган. Но удивило меня другое. Ведь марля и тесёмки, которыми её закрепляют — все на один лад, и хорошенько не приглядевшись, разницу между ними не увидишь. Но от тётушки не ускользали даже такие мелочи.

Я шёл обратно по людной торговой улице, когда стеклянная дверь одного дома резко распахнулась, и на улицу вышли двое или трое угольков. Вскоре дверь снова отворилась, из дома вышла Ая, догнала их и пошла вместе с ними. Они шли в одном со мной направлении. И я вдруг понял, что знаю одного из этой троицы — он пришёл ко мне однажды и назвался её братом. В компании он был главарём — такое видишь сразу. Выслеживать их я не собирался и, чтобы не вызывать подозрений, остановился и принялся разглядывать стоящую на витрине куклу — нечто вроде лошади-оборотня. Уголком глаза я увидел, как четверо вошли в кафе. И больше ничего.

Я двинулся дальше. Но почему-то никак не мог забыть о них. Ощущение было такое, словно вдруг встретил змею — долго после этого мучает ощущение безысходности, обречённости этой твари.

Я решил столкнуть себя в пропасть. Или, если без выспренности, решил сам стать приманкой и поглядеть, как поведут себя окружающие. Мне безумно хотелось сделать что-то, неважно что. Выставить себя на всеобщее обозрение. В обеденный перерыв я дошёл до той телефонной будки перед станцией и принялся перелистывать страницы телефонной книги, как бы делая вид, что ищу номер. Сунул монетку, набрал наобум номер и услышал в трубке молодой женский голос.

— А, здрассьте, это вам мумия звонит, мумия древнего мальчика.

— Чего?

— Мумия древнего мальчика вам звонит, здрассьте.

— Мам! Тут ненормальный какой-то звонит!

На том конце повесили трубку. Ну вот вам, получайте! — подумал я. Но стоило мне выйти из будки, как я возненавидел себя всей душой. Я — ненормальный… Знойные лучи июньского солнца липли клейкой плёнкой к лицу.

Пришла тётушка Сэйко. Взглянула на меня и сказала:

— Ишь, опух-то как! И чего у тебя не проходит-то никак…

Я судорожно приготовился к допросу. Но она, не сказав больше ни слова, достала из сумочки исписанный карандашом листок бумаги и принялась разглядывать его. Я украдкой взглянул на него. Увидел что-то вроде таблицы случайных чисел неизвестного предназначения. Спустя некоторое время тётушка достала блокнот и стала писать в нём что-то тупым карандашом. Затем спрятала всё в сумку.

— Что ж ты не ходишь-то никуда, а, Икусима? Ни на скачки, ни на гребные гонки… Какие ж у тебя радости-то в жизни, а?

— А мне особых радостей и не надо.

— Не надо? — переспросила она. И замолчала. Жилы на висках вздулись, налившись синевой. Сочла ли она мои слова насмешкой? Так или иначе, не сказав больше ничего, она подымила, как всегда, сигаретой и ушла. Я недоумевал, отчего она достала передо мной таблицу и записную книжку, поскольку раньше ничего подобного она при мне не делала. Значило ли это, что я стал для неё «своим»? Или она почему-то решила показать мне свою слабую сторону? И отчего у неё вздулись жилы на висках?

На следующее утро Сай пришёл, ушёл, и немедленно после его ухода в комнату вошёл человек, который в тот день в конце мая стоял в переулке рядом с домом, сунув руку в карман.

— Здрассьте, здрассьте, Сода меня зовут, вы тут разок меня здорово выручили, помните? Спасибо вам, вот спасибо…

— Здравствуйте, — сказал я.

— Извиняюсь, что вот так спозаранку к вам заявился.

Слова были местные, но выговаривал он их иначе, как говорят где-то на северо-востоке. Его рука оставалась в кармане, как и в тот раз.

— У вас ко мне какое-то дело?

— Дельце-то есть, это уж точно, да как-то и сказать, знаете, неудобно… Тётушка Кисида меня столько раз выручала — не перечесть. Ну, в общем, так. Вы… вы, это самое, когда по телефону позвонить надо, вы не из той будки перед станцией, а откуда-нибудь ещё звоните, ладно?

Впервые он взглянул мне прямо в глаза.

— Вы уж, это, не серчайте, да и вообще глупо как-то ради такой ерунды вас беспокоить. Но вы поймите, что с тех пор на вас смотрят, понимаете? Много всякого народу смотрит.

Он пригвоздил меня взглядом. Он знал, что звонил я только для виду — я прочитал это в его глазах.

— Послушайте… — начал было я, но запнулся. — Хотя, ладно, будь по-вашему. До свиданья.

— Договорились? Вот спасибо, право слово, спасибо. Другой бы обиделся, а вы сразу всё в толк…

Мужчина, прищурившись, окинул взглядом мою комнату. Затем сказал:

— Ну, приятного вам денёчка.

И ушёл. Я покрылся холодной испариной.

Таким образом, стало ясно, что за мной постоянно следят дружки этого человека по имени Сода, который вечно держал руку в кармане. Приход его вряд ли был продиктован заботой о моей безопасности — наверняка мне просто давали понять, что, мол, «лучше тебе, приятель, перед глазами не маячить». Но, насколько я понял, пока я сижу тихо и не высовываюсь, трогать меня тоже не станут. С другой стороны, он, казалось бы, намекал на то, что следят за мной не только его приятели, но и люди из соперничающей группировки. Но в таком случае на меня могут напасть в любую минуту…

Мог ли я считать, что таким образом сбросил себя в пропасть? Сомнительно. Но факт, что только благодаря приходу этого Сода я узнал фамилию тётушки Сэйко, и ещё — он безжалостно объяснил мне, что в этом городе я — никто.

Вечером пришёл Сай — как всегда, с таким видом, будто ровным счётом ничего не происходит. Была ли то апатия? Или просто грубость? Как бы там ни было, времени привыкнуть к этой его манере у меня было достаточно, но на этот раз его приход вызвал у меня раздражение. Тем не менее, я изобразил на лице невозмутимое выражение и протянул ему мешок с мясом — как обычно.

Ближе к ночи вдруг полил дождь. Бог Грома рокотал, в ярости мечась среди огромных капель, молниями раскалывая и небо и землю. Вдруг, стараясь перекричать шум дождя, в соседнюю комнату вбежали мужчина и женщина. Некоторое время слышалась возня, приглушённая ругань, затем всё стихло. Очевидно, они совокуплялись. Но дождь заглушил все звуки, и впервые мне не удалось расслышать ровным счётом ничего. Это распалило моё воображение, и я в малейших деталях нарисовал себе исполненную великолепия сцену совокупления в этой грязной конуре. Рокот Бога Грома, трепещущее стекло в окне и сплетённые воедино тела мужчины и женщины…

После прихода парня, который вечно держал руку в кармане, я, естественно, стал держаться настороже каждый раз, когда выходил на улицу. После моего приезда в Ама я воспользовался телефоном-автоматом трижды: раз — чтобы позвонить в «Игая», другой — чтобы предупредить о моём приезде Харада, приятеля в Киото, и третий — для того бутафорского звонка. Я подумал было назло им всем отправиться в какую-нибудь другую будку и полистать там телефонную книгу. Но решил, что лучше не стоит: малейшая оплошность, и добром дело не кончится.

Я пошёл пообедать в китайскую лапшовую по соседству, заказал себе тарелку риса и пельмени — чтоб не так пресно было — и ел, слушая, о чём говорят за соседним столиком. Говорили о следующем. В одном переулке в Амагасаки девять таксистов из какой-то фирмы в рабочее время припарковали рядом свои машины, наняли стол в игорной и сели резаться на деньги в ма-джонг.[27] Они провели в игорной весь рабочий день, затем, когда пришло время ехать отмечаться в фирму, вышли на улицу и обнаружили, что машины как ветром сдуло. Выяснилось, что одна тётка, которая жила невдалеке и которую давно бесило, что на её узенькой улочке с утра и до вечера простаивает ряд машин, заявила на них полицейским, те приехали и увезли все до единой. Таксистам, понятное дело, пришлось пешком переться с понурыми головами до самой фирмы, но, поскольку они с утра играли в ма-джонг, никакой выручки они, разумеется, предъявить не могли, за что и получили от начальства основательную головомойку.

Но народ это был вовсе не такой, чтобы образумиться от сущего пустяка — ничего подобного, они и впредь, прибывши на работу, немедленно отправлялись на машине то на ипподром, то на велодром, то на лодочные гонки, то на мотокросс, то в игорную — резаться в ма-джонг или пинбол — или ещё куда, играли там весь день напропалую, притом в каждую свободную минуту названивали букмекерам — или ипподромным, или бейсбольным — и ставили последние гроши на всё и вся, а потом, когда приходило время возвращаться в фирму, представали перед суровым начальством без гроша выручки, писали долговые расписки в счёт денег, уже растраченных из полагающейся им за этот день зарплаты, и так жили день за днём. Наконец, наступал день получки, но из причитавшихся трёхсот пятидесяти тысяч они в действительности получали тысячи две-три, не больше, и потому им ничего не оставалось, как жить следующий месяц точно так же, а что касается начальства, то если бы они стали увольнять каждого мальца с такими замашками, они бы очень скоро остались без водителей, да и вообще — разве уволишь человека, который вечно у тебя в долгу, который постоянно занимает у тебя немалые деньги в счёт получки, каковой факт, между прочим, был прекрасно известен и самим водителям, почему они и позволяли себе, поутру отметившись в фирме, немедленно отправиться играть в ма-джонг, или на лодочные гонки, или ещё куда, причём люди такого сорта были, как видно, в каждой фирме.

Я подумал, что у этих таксистов тоже задница маслянится день за днём. Что люди такого рода, которые вечно идут по острию ножа, с грехом пополам балансируя между наслаждением и отчаянием, без азарта не смогли бы прожить и дня. А потом подумал, что не прав. Что только ходячий мертвец может впустить в своё тело такого «духа», и всё равно жить да в ус не дуть. Что эти люди — великолепный пример абсолютной пустоты.

Но такую жизнь не выбирают. Я вдруг подумал, что и тот человек, вечно держащий руку в кармане, который пришёл ко мне несколько дней тому назад, быть может, работает, принимая звонки у ипподромного или бейсбольного букмекеров. Или та таблица с цифрами, которую разглядывала недавно тётушка Сэйко, наверное, тоже помогала ей вынести тяжёлые будни. Или Сай… Его почти болезненная немногословность уже сама по себе была явным доказательством неизъяснимых тайн, скрывавшихся в его душе, да и вообще — только человек, который принял и признал безысходность своей жизни, вцепился в безысходность, как в последнюю соломинку, может заняться торговлей наркотиками, а уж о тех, кто их покупает, и говорить нечего, они уж точно себе такую жизнь не выбрали — виноват во всём тот ветер, что беспрестанно веет и веет, пытаясь выдуть из нас наши души. «Будь что будет. Какая к чёрту разница?!» — воет ураганом отчаяния этот ветер в сердцах таксистов, которые проводят день за днём, с утра и до вечера, играя в ма-джонг или делая ставки на велодроме, и он же воет всё это время во мне, бросая меня из Токио в Химэдзи, из Киото в Кобэ, потом в Нисиномия и наконец, отобрав у меня всё и вся, швырнул меня сюда, в Ама.

Первого дня июля был мой тридцать четвёртый день рождения. Моё сердце, однако, осталось безучастно — не было ни страстных желаний, ни судорожной мольбы. Родился я летним днём перед самым концом войны, когда мой отец сажал в поле рис, а в небе над ним кружились бомбардировщики Б-29. Прибежал кто-то из домашних и сказал, что родился мальчик. Как мне однажды рассказал отец, к тому времени в рисовые поля уже пустили воду, и в этой воде отражалось затянутое облаками небо. А теперь мне исполняется на четыре года больше, чем было отцу в тот день.

Рыжая девица снова стала приходить в комнату напротив. На вид она была примерно моего возраста, то есть проблуждала по дорогам этого мира примерно столько же, сколько и я. И дороги привели её к этому решению — взвалить на спину это бремя татуировочной туши. Я понимал, что за этим решением стояли долгие годы мучений, стояла искренняя жажда возрождения, и в то же время чувствовал, прислушиваясь к её жалобным стонам, что путь человеческий вымощен вовсе не словами. Я пытался представить себе, каким образом сомкнулись на ней когти судьбы. И стоны её казались мне голосом женской плоти, творившей молитву, обращённую к самому бытию.

Что же касается меня, то я растрачивал время своей жизни, разделывая коровьи и свиные потроха, насаживая куски плоти на вертела. Вся эта плоть рано или поздно будет съедена, переварена в людских потрохах, превращена в дерьмо и спущена в унитазы. Что станет с этой плотью потом, я толком не знал, но наверное, предварительно обработав, её выплеснут в море. Её постигнет судьба всех роскошных товаров, которые лежат на прилавках дорогих и дешёвых магазинов — рано или поздно, все они становятся или мусором, или говном с мочой. Такова судьба всех человеческих начинаний. Именно поэтому я и не желал от жизни ничего большего, потому и не лгал, говоря тётушке, что «никаких радостей мне не нужно».

Однажды поздно вечером я вышел купить холодного пива. Перед торговым автоматом возле винной лавки стояла Ая. Ничего особенного в этом не было, но я не удержался от возгласа:

— А!

— Чего, «а»? — немедленно спросила она и взглянула мне прямо в глаза. Она только что вернулась из бани, её влажные волосы блестели в свете фонаря, и сквозь белую ткань блузки просвечивал и лифчик и татуировка. Я взглянул лишь на миг и сразу же отвёл глаза, но она, разумеется, всё заметила.

— Хватит тебе одними глазами с женщинами забавляться.

— А? — только и смог проговорить я. Удар был прямо в сердце. Ая многозначительно улыбнулась.

— Подло это. Небось, не понимаешь, о чём я говорю?

Ая снова многозначительно улыбнулась.

— Если так уж надо тебе — пожалуйста, гляди сколько влезет. А вообще, знаешь, не марай мне кожу своими сальными глазами. Я, между прочим, только что вымывшись. А ранка-то у тебя, гляди-ка, почти зажила.

От неё пахло мылом. «Юбку приподняла и как запрыгает…»

— Чего вылупился? Ну и рожа у тебя!

— Спасибо вам за черешню…

— Черешню? А, вот ты о чём… Вкусно было?

— Да, очень. Спасибо.

Сказать, что вкуса я так и не почувствовал, я, конечно, не мог.

— Это Маю сказал, чтоб я тебе отнесла.

— А…?

— А чего это ты так удивляешься?

— Нет, нет, ничего…

— Вообразил себе невесть что. После того разговора.

— Я…

— Что «я»?

Я онемел.

— Икусима-сан, тебе тут не выжить. Ты не такой, как мы.

Ая сунула монеты в щель автомата. Банка пива упала в отделение внизу, и когда Ая наклонилась за ней, я ещё раз посмотрел на её спину, слегка просвечивавшую сквозь ткань блузки. Ая взяла банку и ушла, не оглянувшись.

Вернувшись в комнату, я сел пить пиво. И принял решение: оставаться в Ама как можно дольше. Я представлял себе, как Ая точно так же пьёт из банки холодное пиво в комнате на первом этаже. Быть может, поглядывая время от времени на потолок и вспоминая слова, которые сказала перед винной лавкой жильцу со второго этажа. Потом я подумал, что тёшу себя пустыми надеждами, что она наверняка считает — и совершенно справедливо — что не оставила мне ни единого хода, ни единого слова. Она ушла равнодушно, даже не взглянув на меня, и наверняка беззаботно попивает своё холодное пиво после ванны, обо мне и не вспоминая. Наверняка нрав у неё именно такой.

На протяжении всего разговора она вертела мною, как хотела. Я лишь молчал, не в силах вымолвить ни единого слова. Как жалко я, наверное, выглядел… Нафантазировал себе всякой всячины. Что «наш Го» пришёл и донёс на меня. И другое в том же духе. Она сама, наверное, заметила, что я шёл за ней тогда. И гораздо естественнее было бы предположить, что Маю велел ей отнести мне блюдо с черешнями просто так, совершенно случайно. С другой стороны, правда и то, что в тот вечер Ая сделала мне предостережение, напугав меня тем самым до того, что я даже не почувствовал вкуса черешни. Да и сегодняшняя фраза: «хватит тебе одними глазами с женщинами забавляться» была словно камень, запущенный умелой рукой прямо в сердце. Симпэй был прав — татуировка, которую я разглядел сквозь ткань её блузки, действительно изображала широко раскинувшую крылья птицу.

Увидеть, увидеть воочию… Её татуировка — словно ещё одна лежащая на дне трубы жаба. Пустая банка пива глядела на меня, словно издеваясь над моим пересохшим горлом, и я дышал, тяжело вздымая плечи, слушая, как за окном накрапывает дождь.

Под вечер Симпэй вбежал в мою комнату с криком: «Кровавый Повар! Кровавый Повар!» Я удивлённо посмотрел на него, и он объяснил:

— У нас, дядька, все теперь в школе говорят: «Кровавый Повар!»

— Ага…

— Говоришь вот так: «Кровавый Повар!» «Кровавый Повар!» Говоришь и бегаешь, понимаешь? А кто четыре года про кровавого повара помнить будет, тот помрёт.

— Неужели?

— Учительница наша, Фудзиэда-сэнсэй, она как услышит, что кто-то «повар» сказал, такое начинается! Сразу лицо у ней — вот такое. Жуткое лицо делает.

Глаза у мальчишки вращались как у безумца.

— Все бегают и кричат: «Кровавый Повар!» «Кровавый Повар!» И Сумико бегает, и Тон. Во дела!

Словно в лихорадке выговорив всё это, Симпэй выбежал из комнаты. Очевидно, в школе началась групповая истерия.

Вдруг, совершенно неожиданно, в двери показалась голова татуировщика.

— Слышь, Икусима. Можно к тебе на секунду? — сказал он. Я встал.

— Пожалуйста, заходите, — ответил я.

Он медленно вошёл в комнату, оглянулся. Я поспешно вымыл руки. Он так и остался стоять на пороге.

— По правде сказать, просьба у меня к тебе.

— Да, да, пожалуйста…

Глаза его были налиты кровью, как всегда. Я сделал несколько шагов к нему, пытаясь выдумать отговорку на случай, если просьба окажется невыполнимой.

— Да не беспокойся ты, ничего тут особенного, просто хочу, чтоб ты подержал у себя вот эту вот штуковину, дня два-три. Сможешь?

Он протянул мне бумажную коробку, которую держал в руках. Размером она была с маленький торт и была аккуратно обвязана бумажной верёвкой. На мгновение я заколебался, но понял, что отказаться, глядя в эти ужасные глаза, не смогу. Я взял коробку, которая оказалась неожиданно тяжёлой.

— Я её тогда в стенной шкаф положу, хорошо?

— Хорошо, хорошо. Ну, бывай.

Маю ушёл. Взяв коробку обеими руками, я слегка потряс её. Что-то лязгнуло внутри. Но что? У меня не было ни малейшего представления. Тот факт, что он отдал эту вещь на хранение мне, означал, что её нельзя было хранить ни внизу, ни в рабочей комнате, и что доверить её другим своим знакомым ему тоже почему-то было неудобно. Он, очевидно, прятал какую-то тайну, или, быть может, делал меня сообщником в каком-то преступлении. Я спрятал коробку в шкаф, проклиная себя за то, что не отказался, сказав, что в моей комнате сломан замок. Подумал было сходить вниз и сказать ему об этом. Но, вспомнив его глаза, как-то не решился.

Пришла тётушка Сэйко. После того разговора, когда жилы вздулись у неё на висках, она не появлялась у меня довольно долго. Я было забеспокоился, но поскольку сам не связывался с ней ни разу, решил ничего не предпринимать. Как всегда, не говоря ни слова, она вошла, уселась, после чего тяжело вздохнула и принялась теребить пластырь на кончике среднего пальца левой руки.

— Видишь, до чего дошла? Сама себя ножиком порезала.

— Как это вас угораздило?

— Да так, ерунда… А у тебя, гляди, лицо почти зажило. Только шрам, видать, останется…

— Что ж поделаешь…

— Вот, шла сейчас возле рынка, в одной лавке приглянулось. Взяла и купила.

Она развернула бумажный свёрток и достала оттуда карликовое дерево кэяки в горшке.

— Ну? Нравится?

— М-да…

— Побережёшь его для меня, ладно?

— Я? Так в этой комнате и солнца же никакого…

— А для этих карликовых оно и лучше, когда света мало. На окно у мойки поставишь, самое то и будет.

Тётушка Сэйко встала, подошла к окну и поставила дерево на подоконник. Я воспользовался этим, чтобы прочитать на обёрточной бумаге название и адрес лавки, где было куплено деревце. Лавка была вовсе не возле рынка. Я понял, что она забеспокоилась обо мне, услышав, что мне «никаких особых радостей не нужно», и специально отправилась в эту лавку, чтобы купить мне это деревце. Я был тронут, хотя и несколько озабочен. Сможет ли деревце выжить в этой комнате? Горшок был размером с ладонь, деревце — сантиметров десять высотой.

— Да не беспокойся ты, поливай его малость каждый день, и все дела. А засохнет — и чёрт с ним.

— Ну, если так…

Тётушка Сэйко вытащила из сумки ещё и два спелых сочных навеля.[28]

Прошло два дня, три, пять, но Маю за своей коробкой так и не пришёл.

В выходной я доехал на поезде по линии Хансин до станции Химэсима, вышел к реке Ёдо и пошёл по прибрежной насыпи. Когда я ещё жил в Токио, я несколько раз ходил вдоль тамошней реки Эдо до самого устья, чтобы развеять тоску. Среди зарослей тростника в грязи утопали никому уже не нужные деревянные рыболовные суда, пели бекасы и камышевки, а у кромки воды рядами сидели белые чайки. В наше время малые суда по большей части строят из пластмассы, производимой из нефти, а деревянные посудины гниют в таких вот зарослях тростника. Я люблю цвет тростника — люблю густые яркие линии ещё молодой травы, люблю серый цвет иссохших, дрожащих на ветру зарослей. Глядя из окна поезда линии Хансин, я уже понял, что здесь, на реке Ёдо, этих цветов мне не найти. И всё же захотел пройти хоть раз по берегу до моря.

В квартале Коноханадэнпо на том берегу вдоль грязной канавы рядами выстроились небольшие металлургические фабрики, в литейных цехах которых переплавляли металлолом, к югу от них виднелись обшарпанные дома ленточной застройки, вышки высоковольтных линий, огромные резервуары газовых компаний и тому подобное. Примерно так же выглядел и квартал Химэсима на этом берегу — под насыпью бесконечной чередой тянулись всевозможные фабрики малых и средних предприятий, а чем ближе к устью, тем больше было огромных заводов крупных металлургических компаний. Разумеется, в далёком прошлом и эту землю сплошь покрывали заросли тростника, но пришло Новое Время, человечеством овладел «дух» индустриализации, для которого цвет бетона оказался милее цвета тростника. Так уж распорядилась история, однократная и необратимая.

Я спустился к воде. В яростных лучах июльского солнца вода словно пылала синим пламенем. Чем ближе я подходил к устью, тем чаще мне стали попадаться люди, сидящие у берега с удочками. Лежащая дома коробка не давала мне покоя. Что если кто-то украдёт её, пока меня нет дома? «Поймали чего-нибудь?» — спросил я у отца с сыном, сидевших у берега с удочками, и малец ответил мне:

— Ага, держи карман! Будто здесь чего поймаешь…

Вся округа у самого устья была занята металлургическим заводом, к небу тянулось множество пылеуловительных труб странной формы. Я шёл вдоль забора, как вдруг передо мной открылась возведённая в море руками человека пустошь. Она была просто огромна — в сто тысяч цубо,[29] не меньше. Всё это пространство заросло высоким американским золотарником, среди которого кое-где виднелись жёлтые цветы энотеры. Место было пустынное и бесплодное, изжаренное нещадными лучами солнца. Под стрёкот кузнечиков я пошёл по траве. Её терпкий запах назойливо бил в ноздри. Я увидел утопавшую в зарослях брошенную легковую машину. Красные, синие и жёлтые пятна покрывали весь её корпус, складываясь в буйный психоделический узор. И вдруг сквозь заросли травы я увидел море. Увидел воду Осакского залива, сверкавшую красками лета в лучах стоявшего ещё высоко в небе солнца.

Когда я повернул обратно, небо на западе уже заалело закатом. С прибрежной насыпи я снова увидел людей, пришедших поудить рыбу. Но сколько я ни смотрел, никто так ничего и не вытянул. Неподвижные рыбаки молчали, и лишь речная вода поблёскивала в лучах заката. «Поймать бы…» — думали, наверное, все те, кто пришёл в этот день к реке. «Ну хоть одну бы, чёрт дери…» Наверняка некоторые так и уходили с пустыми руками. Но для них день без улова был, наверняка, тоже важен, тоже исполнен смыслом. Они прожили один день своей жизни. Их день был ничем не хуже моего, проведённого вот так, здесь…

В тот вечер я сидел в комнате, разложив на циновке перед собой купленную на станции газету, как вдруг дверь, тихо скрипнув, раскрылась у меня за спиной. Когда я обернулся, Ая уже стояла в комнате и закрывала дверь. Но замок, как всегда, разомкнулся. Она обернулась, посмотрела на него и попыталась закрыть его снова. Поняла, что он сломан, повернулась ко мне, сняла туфли и прошла в комнату. Ни на секунду не отрывая от меня глаз. И только тогда я понял, что происходит. Возглас изумления чуть не сорвался с моих губ.

Она стояла босая на циновке и безмолвно смотрела на меня. Я замер как был и с неестественно вывернутой головой глядел на неё, не в силах пошевелиться. Вдруг она сунула обе руки под подол белого платья. Руки, плавно приподняв ткань, дошли до талии, затем резко опустились, сдирая трусики. Ая замерла, всё так же глядя на меня. Трусики скользнули вниз и остановились немного ниже колен. Ая подняла правую ногу, высвободила её, затем точно так же высвободила левую, потом пальцами правой руки подхватила белые трусики и вытянула их перед собой, глядя на меня. Бросила их на лежащую передо мной газету. Я посмотрел на них, затем на неё. Она стояла и молча смотрела на меня, бессильно опустив руки, слегка прикусив губу. Затем расстегнула застёжку на плече и левой рукой разом расстегнула до пояса молнию на спине. Ни на секунду не отрывая глаз от меня. Я нервно сглотнул. Словно в ответ, Ая протянула руку к круглому абажуру, и комната погрузилась во тьму. Белое платье упало к её ногам. Лишь тусклая полоска света пробивалась сквозь щель двери. Ая смотрела на меня.

— Встань, — сказала она. Я встал и смотрел во тьме на её тело — белое, нагое. Она подошла, рывком содрала с меня рубашку и расстегнула пряжку ремня. Затем резко сунула руку мне в трусы и схватила мой пенис и яйца. По всему моему телу пробежала дрожь. Некоторое время она то сжимала, то разжимала руку, всё время глядя мне в глаза, затем высвободила её, расстегнула ширинку моих штанов и вместе с исподним потянула их вниз. Она хотела снять штаны и трусы разом, но они зацепились за мой уже вставший член. Она с силой потянула снова, одновременно нагнувшись. На этот раз брюки и исподнее соскользнули до щиколоток, и я опёрся рукой о её плечо, чтобы снять их. Под разметавшимися по плечам волосами виднелась татуировка. Во тьме она показалась мне змеиной чешуёй. Я стащил с себя брюки, Ая опустилась на колени, сжала рукой мой восставший член и, подняв на меня глаза, взяла его в рот. Я задрожал всем телом, каждой своей клеткой. Ая встала и повернулась ко мне спиной.

— Расстегни, — приказала она.

Татуировка покрывала всю её спину. Во тьме комнаты как следует разглядеть рисунок я не смог. И только увидел во мраке налитые кровью, пылающие глаза татуировщика, устремлённые прямо на меня. Дрожа, я расстегнул застёжку лифчика, дотронулся до тесёмок на плечах, и лифчик упал на пол. Я обнял её сзади. Прижался губами к её уху, сжал груди так, что соски оказались между пальцев, неистово сдавил их.

— А, — тихо простонала она, высвободилась, повернулась ко мне, на мгновение взглянула на меня глазами хищной птицы и обвила меня руками. Словно обезумев, мы слились в поцелуе. С каждым мигом дух животной похоти бесновался в нас всё сильнее, горячие языки всё неистовее искали друг друга. Дрожь её сердца стала моей дрожью. Трепет моего сердца стал её трепетом. Волны Осакского залива, сверкая буйными летними красками, встали перед моими глазами. Мы были самцом и самкой, животными тварями с кровоточащими сердцами. Наши колени подогнулись, словно треснул объятый пламенем лёд. Казалось, будто сам мир рушится во тьму.

С утра снова шёл дождь, шёл уже четвёртый день, как будто сезон дождей и не кончался. Не находя себе места, не дожидаясь, пока Сай принесёт новую порцию, я с самого утра сел разделывать потроха. Сидеть сложа руки было выше моих сил. Стоило мне хоть на миг прекратить работу, и каждый вдох, каждый выдох становился мучением. Словно с мукой дышать и терпеть это мучение было единственным оставшимся мне способом жить. Глаза татуировщика смотрели на меня отовсюду. Не давали покоя мысли о его коробке. Если дело примет дурной оборот, я вполне могу поплатиться пальцем. К этому я был готов, но понимал, что, быть может, этим мне и не отделаться. Как бы там ни было, бежать я не собирался. Бежать было некуда.

Пять дней прошло с того вечера, когда Ая после неистовых ласк долго сидела молча в темноте, с обнажённой грудью. Затем, тоже в темноте, оделась и молча ушла. Я не смог вымолвить ни слова, даже когда она, уходя, повернулась ко мне спиной. К тому времени мой дух стал пеплом от прогоревшей головешки, и то неведомое в груди, что порождало слова, было мертво. Я кончил пять раз. Первые три — словно одержимый, не выходя из неё. Ещё два — у неё во рту. Это было счастьем поистине неземным, и, как таковое, было смертью. После семяизвержения в душе воцарилась та вечная невыносимая пустота, и я валялся как мертвец, бессильно свесив в эту пустоту свой ссохшийся пенис.

Её белые трусики так и остались лежать на полу. Оставила ли она их намеренно? Или просто забыла? Во тьме я завернул их в газету и хотел было положить в стенной шкаф, но моя рука натолкнулась на коробку татуировщика, и я передумал. Я открыл дверцу холодильника, решив положить их туда, но вонь требухи была невыносима, к тому же, меня чуть не ослепил свет загоревшейся внутри лампочки. Только тогда я понял, что видел её татуировку лишь во тьме. Идиот! Татуировка, казалось, и правда изображала какую-то большую, расправившую крылья птицу. Но ничего больше я не разглядел. В холодильнике, всё ещё блестя свежим блеском, лежали те навели, которые принесла мне тётушка Сэйко. Я засунул свёрток в нижнее отделение для овощей и закрыл дверцу.

Лживые, «порождённые тщеславным разумом» слова снова зашевелились, закопошились в голове. С того вечера я ни разу не встретил Аю. Попытался было, не привлекая к себе внимания, разузнать о ней что-нибудь, но безуспешно. Один раз я даже сделал несколько шагов по коридору первого этажа в сторону её комнаты, но внезапно раскрылась дверь рядом с лестницей, оттуда вышел старик, копавшийся когда-то в мусоре, увидел меня и сказал:

— Надобно чего?

— Нет… — ответил я, наверняка порядком изменившись в лице, и повернулся к нему спиной. Я проклинал себя, понимая, что ходить туда не следовало. Вернувшись, я сел, тяжело переводя дыхание, и начал разделывать требуху, как вдруг всё моё тело сотрясла дрожь — точно так же, когда Ая внезапно сжала рукой мой член.

Глаза смотрели на меня из коридора в щель двери. Симпэй. Я давно уже понял, что он стоит у двери, но упорно делал вид, что не замечаю его. Прежде он вошёл бы сразу и без спросу. Почувствовал ли он во мне что-то необычное? Если так, мне необходимо научиться скрывать это. Я знаю, что он смотрит на меня, смотрит неотрывно. Почему, почему же он не входит? С каждой секундой дышать становилось труднее. Я боялся. Боялся того неведомого, которое он почувствовал во мне.

— Симпэй? — хотел было позвать я, но язык отказывался повиноваться.

— А, — послышалось за спиной, и сразу же что-то посыпалось на пол. Наверняка шарики от рамунэ.[30] По доносившимся из коридора звукам я понял, что Симпэй собирает шарики. Один за другим.

Я неожиданно встретил Маю в переулке возле дома. Мы оба шли под зонтами, поэтому глядеть в его ужасные глаза мне не пришлось, но я всё равно испуганно сжался, как от порыва ледяного ветра, и остановился. К счастью, он, очевидно, подумал, что я просто уступаю ему дорогу, и прошёл мимо. Но если бы он взглянул мне в глаза, он наверняка почувствовал бы во мне что-то необычное — как вчера Симпэй. Я вышел из переулка на широкую улицу, но тревожное чувство в груди никак не проходило. Почему же Маю не приходит за своей коробкой? Впрочем, быть может, это и к лучшему — по крайней мере, мне не нужно выдерживать взгляд его ужасных, налитых кровью глаз. Сверкнув во тьме шесть дней тому назад, они преследовали меня всегда и всюду.

Посреди ночи, сам не знаю отчего, я вдруг встал с постели, достал из холодильника два навеля и съел их, жадно давясь. По губам потёк сладкий сок. Доев, я замер. Я сидел, опершись спиной о дверцу холодильника, широко раскинув ноги, и вдруг Ая, нагая, обвила меня руками. Мой член стал огромен, выше меня самого.

В комнате напротив снова постанывала женщина. Я будто воочию видел татуировщика с его налитыми кровью глазами и крепко сжатыми зубами, вонзающего иглу снова и снова. Но сколько я ни рисовал себе эту сцену, сколько ни прислушивался к доносившимся из комнаты напротив стонам, ни былой новизны, ни тяжести в груди не было. Слишком громко звучали в моём сердце стоны, вздохи и крики наслаждения, которые я услышал в тот вечер, когда ко мне пришла Ая. «Теперь туда…» — сказала она, расставив ноги и обратив ко мне вагину, и я сосал её, лизал её отчаянно и неистово. Делать это было страшно, и с каждой минутой я всё больше уверялся в том, что поплачусь за это жизнью. Но чем больше я в это верил, тем меньше себя сдерживал и сосал, лизал, любовно и отчаянно, в первый и последний раз. По сравнению с той исступлённой нежностью, с самоубийственным отчаянием, стоны женщины напротив казались ничтожными. Тот факт, что Ая не появлялась уже несколько дней, беспокоил меня чрезвычайно, и в то же время я трепетал при мысли о том, что она может так же внезапно прийти ко мне снова, хотя и желал снова впиться губами в её груди. Но знал, что пока рыжеволосая приходит в комнату напротив, этого не случится. И поэтому стоны в комнате напротив уже не казались мне голосом души, корчащейся в смертельной муке. Они отзывались в сердце чуть ли не облегчением.

Сезон дождей кончился. Наступило утро, по-летнему лучистое. Тусклый узор города прояснился, и листья деревьев заблестели в лучах солнца. Я шёл по кварталу Тэрамати, тянувшемуся вдоль железной дороги на её южной стороне. Не спросив разрешения, вошёл на кладбище при храме и присел на камень в тени листвы. Хотя это и был маленький городской храм, надгробий на кладбище было много — не меньше ста пятидесяти — и души усопших, сверкая в лучах солнца, творили здесь свой пир. Храм построили ещё в эпоху феодалов, и души самых разных людей — тех, что прожили свой век как подобает и достигли просветления, тех, что умерли в юности или от болезней, или от несчастного случая, или же насильственной смертью — все эти души явились сюда на летнее пиршество, каждая со своим пониманием необратимой и единственной жизни. Ая пришла ко мне вечером в прошлый выходной, и с тех пор я не видел её ни разу. Значило ли это, что с ней что-то случилось? Мысль об этом мучила меня с утра до вечера, не давала мне ни секунды покоя, но здесь, посреди этого великолепного пиршества лучей, на сердце стало немного легче. Я тоже по-своему жил свою необратимую и единственную жизнь.

В тот вечер Ая не сказала о своих чувствах ко мне ничего. Уже сам факт её внезапного прихода был для меня загадкой, но ещё больше меня ставило в тупик то, что Ая — женщина, как правило, прямолинейная до крайности — ни во время ласк, ни после — ни разу не обмолвилась о своих чувствах.

На душе было тревожно. Хотя Ая, наверняка, была обессилена после того неистового совокупления, её долгое, почти гнетущее молчание не могло быть вызвано одной лишь усталостью. Нет, её внезапный приход, как и последующее исчезновение могли означать лишь одно: с ней приключилась какая-то ужасная, невообразимая беда. В исступлении, с которым она ласкала меня, жаждала меня, было что-то отчаянное. И чем больше я думал об этом, тем сильнее тревожился. С другой стороны, поскольку никаких перемен в жизни Маю и его сына, казалось, не произошло, быть может, с ней тоже ничего особенного не приключилось — она могла просто-напросто поехать проведать своего брата. Но уверенности в этом у меня не было, а пытаться выведать что-то у мальчика было бы неблагоразумно.

Я вышел из храма и пошёл вдоль реки Сёгэ на юг, в сторону чугунолитейных и сталелитейных фабрик.

В воздухе пахло бетоном и ржавчиной, керосином и химикалиями, дымом из фабричных труб и тому подобным, и пыль толстым слоем лежала на придорожной траве. Однако вся округа будто вымерла — не было ни вечного грохота грузовиков, ни рабочих. Мне безумно захотелось ещё раз — теперь уже на свету — увидеть спину девушки. Когда Маю выкалывал ей татуировку, наверняка сама душа этого человека трепетала на кончике его иглы. Её татуировка — слова этого человека с налитыми кровью белками. Именно поэтому меня донимала жажда хоть раз взглянуть на неё. Совокупиться по-звериному, сжимать её груди, глядя сверху на рисунок на её спине.

Вожделение клубилось во мне, помрачая мой разум жаждой поистине животной. Мне было страшно. Страшно, что в моё отсутствие с коробкой что-то случится, и я дрожал, как содрогающийся во власти неумолимого времени маятник. Почему же Маю не приходит за ней? Я бродил и бродил по вымершему в воскресенье фабричному району, пока жажда не стала совершенно непереносимой. Я огляделся в поисках торгового автомата с напитками. Но автомата нигде не было.

Пришла тётушка Сэйко. Некоторое время она как обычно дымила сигаретой, затем погасила её в пустой консервной банке, которую я приспособил под пепельницу.

— Что тут за разговоры такие, что ты за Аей по пятам ходишь? — спросила она и пытливо взглянула на меня. Я изменился в лице.

— Так я и думала. Мне вчера вечером Го рассказал, он ко мне в закусочную приходил.

— …

— Маю — страшный человек. Ты и представить себе не можешь. Я же тебе сказала, чтоб ты от неё подальше держался. Первым делом сказала, когда ты только приехал. Забыл, что ли?

— Нет…

— Тогда в руках себя держи, понял? Идиот! Я и сама понимаю, что от такого личика у любого козла яйца сами в пляс пустятся. Но ты пойми, она ведь…

Тётушка Сэйко вдруг замолчала. Жилы снова вздулись на висках.

— Извините, пожалуйста, — сказал я и виновато склонил голову, решив, что жилы вздулись у неё от ревности. В моём холодильнике всё ещё лежали холодные трусики, которые Ая оставила в тот вечер на полу.

— Послушай, Икусима, я ж тоже не дура, сама понимаю: сидеть тут с утра до вечера, насаживать мясо на шампуры — удовольствие невеликое. Но Ая… Она, правда, и сама пока этого не знает, да только она…

Затаив дыхание, я ждал продолжения. Тётушка Сэйко отвела глаза и посмотрела в сторону холодильника.

— Нет, не надо тебе этого знать. Просто выбрось её из головы, понял? Жизнью поплатишься!

— Извините…

— С Го я уж как-то договорилась. Но ты… Забудь ты про неё, понял? Слово дай!

— Да, конечно. Простите, пожалуйста… Столько вам от меня беспокойства…

Тётушка Сэйко проговорилась. Подробностей, разумеется, я не узнал, но, судя по беспокойству, по лихорадочности, сквозившей в её манере, дело было нешуточное. Сделанное мне предупреждение было продиктовано не только обычной женской ревностью. Не только заботой о моей безопасности и желанием отчитать меня за безрассудство. Я отчётливо услышал в её голосе страх. И уверился в том, что мои подозрения были оправданны. Ая исчезла неслучайно — с ней совершенно очевидно приключилась какая-то беда. Где-то далеко от неё произошло что-то, о чём сама она пока не знает, что-то, что — в худшем случае — станет для неё вопросом жизни и смерти… нет, непременно станет вопросом жизни и смерти, причём сидящая передо мной баба знает об этом и считает, что если я впутаюсь в это дело, мне тоже сухим из воды не выйти.

Или Ая уже знала об этом неведомом событии? Её внезапный приход, страстное дыхание во тьме и поцелуи, и волнение, и дрожь, и исступление, с которым она ласкала меня, и отрешённость, с которой потом сидела и молчала, выпятив груди, да и то, как она забыла надеть трусики, уходя… Значило ли всё это, что она уже знала? За весь вечер она не произнесла почти ничего, что можно было назвать словами. И только жадно терзала мою душу, обгладывала её, словно пожирающий добычу голодный зверь. А то, что казалось мне отрешённым молчанием, быть может, было отчаянной битвой с желанием выговориться передо мной. И эту битву она выиграла потому, что не хотела навлечь на меня несчастье.

А теперь ещё этот Го… Что же он рассказал обо мне тётушке Сэйко? И донёс ли он на меня татуировщику? Наверняка донёс. Причём в тот самый день, когда Ая принесла мне блюдо с черешнями. Или же после того? И с какой целью Маю велел ей отнести мне блюдо с черешнями? И та его фраза: «Ну, парень даёт! Пустое блюдо назад притащил!» Что могла значить она? Но больше всего меня тревожила та неведомая беда, которая, очевидно, приключилась с девушкой. Тётушка Сэйко ушла, и я сел разделывать требуху, но сосредоточиться никак не удавалось.

И всё же со временем блекнет любое, даже самое сильное потрясение. Хотя, нет, наверное, дело было даже не в этом. Что бы со мной ни приключилось, вечером за мясом непременно придёт Сай. И мне не оставалось ничего, кроме как выбросить всё из головы и сосредоточиться, наконец, на работе. Сай пришёл, забрал мясо, ушёл, и после его ухода я вышел на пустырь за домом глотнуть свежего воздуха. Но вечер был по-летнему безветренный, и над пустырём тяжёлым облаком стоял удушающий зной. Трупа жабы уже не было. Я просидел некоторое время на дренажной трубе, затем встал, направился домой и у подножья лестницы, ведущей на второй этаж, чуть не столкнулся с Маю. Словно воочию увидел ту курицу с выбитым глазом. Но Маю лишь мельком взглянул на меня и, не говоря ни слова, прошёл мимо меня на улицу.

Я посмотрел вбок, в полутёмный коридор. Ая стояла в дальнем конце и запирала дверь. Увидела меня. Едва заметно вздрогнула. Я затаил дыхание. Но в следующую секунду она уже шла в мою сторону как ни в чём не бывало. Я стоял, не в силах пошевелиться, сердце отбивало неистовую дробь. Ая молча прошла мимо, взглянув на меня как на незнакомца. Вышла на улицу. Я же так и остался стоять, тупо уставившись в тёмный конец коридора. Не в силах взглянуть ей вслед.

Начиная с того дня, Ая, похоже, снова обитала в комнате на первом этаже. Разумеется, она была не из тех, кто покорно стряпает изо дня в день для мужчины. Я не раз видел выставленные в коридор плошки и рассудил, что она заказывает готовую еду где-то по соседству. В следующий раз мы встретились там же, у подножья лестницы. Она говорила с соседкой, которая, как видно, как раз и пришла забрать эти плошки. Соседка стояла между нами спиной ко мне, и на мгновение наши с Ая взоры встретились, но её лицо было совершенно бесстрастно, а позволить себе остановиться я не мог. Я поднялся к себе в комнату и ждал, затаив дыхание. Но Ая не пришла.

Время от времени я встречал её. Иногда мы даже смотрели друг другу в глаза. Но кроме той первой встречи, когда она вздрогнула, увидев меня во тьме коридора, в её глазах не отражалось ничего — она не заговаривала со мной, да и вообще никак не подавала вида, что между нами что-то было. Глядя в её глаза, я чувствовал в ней лёгкое напряжение, но вела она себя так, словно мы не были и знакомы. Что само по себе уже было весьма странно, но я понимал, что у неё были на то свои причины и старался тоже по возможности избегать её. Когда мы всё же встречались, я опускал глаза, с неимоверным трудом подавляя клокочущее в груди вожделение. Хотя, быть может, я просто боялся, что Маю заметит желание в моих глазах и поймёт, что что-то неладно.

Но ещё больше меня тревожила беда, которая, как мне показалось во время разговора с тётушкой, постигла девушку. Каждый раз, увидев её, я пытался прочитать в её лице хоть что-то, напрягал каждый нерв, стараясь не пропустить ни единой мелочи. Но она, казалось, была совершенно спокойна. Быть может, тётушка была права, и сама Ая действительно ещё ничего не знала? Что касается тётушки, то она, разумеется, эту тему с тех пор не поднимала. Её лицо хранило обычное непроницаемое выражение, и всё же я чувствовал во время её приходов, что она настороженно наблюдает за мной.

Шли дни, и со временем мне стало казаться, что события того вечера привиделись мне в дурном сне. В то же время, поскольку приход её был для меня полной неожиданностью, я понимал — что-то столь же непредвиденное может снова случиться в любую минуту. Что же заставило её прийти ко мне в тот вечер? Была ли то жалость? Или любовь? Скорее всего, ни то, ни другое. Я с трепетом вспоминал то, как она сбросила туфли и перешагнула порог моей комнаты. Мне казалось, что в ней скрывается ещё одно существо — босое, ужасное… Её трусики всё ещё мёрзли в моём холодильнике.

Опершись спиной об этот холодильник, я сидел вечером, вдыхая душный воздух конца июля, глядя пустыми глазами перед собой, и вдруг почему-то вспомнил, как увлёкся в старших классах бабочками и провёл лето, упоённо бегая с сачком в руках по холмам. Пленённый красотой, я любил этих существ любовью одиночки и познал высшее счастье в тот день на горе Сэппико, когда в моём белом сачке забилась прекрасная «парантика сита». Я ловил их и булавками накалывал рядами, труп за трупом, в коробку под стекло. Я был некрофилом. «Оцутаигана, уротанриримо…» — раздались в соседней комнате звуки то ли сутры, то ли заклинания. Я заметил ещё раньше, что за стенкой резвилась очередная пара, но шалава, твердившая это странное заклинание, не приходила уже несколько недель. Рисуя в воображении ласки того вечера, я тихонько подпел: «оникутагиная-я, коцунатигухи-и…»

На углу переулка с унылым видом стоял Симпэй.

— Дядьк, а дядьк… — проговорил он сокрушённо, увидев меня. — Дядьк, я все фигурки бумажные попортил. Которые мне Сумико сложила…

— А?

— Чай я на них пролил. Посушить попробовал, а толку — хрен. Смотри, какие они стали. И зайчик, и крокодильчик…

Симпэй вытянул вперёд руку, показывая мне зайчика с крокодильчиком. Бумага была вся в пятнах, и ноги — как у крокодила, так и у зайца — едва держались.

В августе жара стала совершенно непереносимой. В комнате клубился смрад от тухлых потрохов. Было часа три пополудни, и в комнате напротив, как мне показалось, был Маю. Судя по доносившимся оттуда звукам, он не работал. Я решился. Постучал в дверь. Но ответа не было. Я постучал снова. Дверь приотворилась, и из-за двери вынырнула голова татуировщика.

— Ну, чего тебе? — проговорил он, глядя на меня своими ужасными глазами.

— Я к вам насчёт коробки, которую вы мне на хранение отдали.

— И?

— Вы всё никак за ней не приходите, вот я и подумал…

— А, ты вот про что… Это вещь ценная.

— Но тогда тем паче…

— Ты уж прости, но у меня тут обстоятельства кой-какие, пускай ещё малость у тебя полежит, ладно?

— Мне, знаете, как-то боязно её у себя держать. Особенно если вещь — такая ценная.

— Этой вещичке, братец, цены нет, вот потому-то я тебе её и доверил.

— Но, позвольте…

— Я ж тебе на станции десять тысяч дал. А? Что, забыл что ли? — сказал он. Я похолодел. — Неужто мало тебе? А вообще, может и мало…

— Послушайте, что это за ценная вещь такая, а?

— А чего это ты вдруг спрашиваешь?

Глаза его вспыхнули гневом. Некоторое время он безмолвно сверлил меня взглядом. Я покрылся испариной.

— К сынку моему в доверие втёрся, в игры с ним играешь…

Я мгновенно вспомнил, как Маю сказал тогда: «Враки!»

— Чего задумал? А ну выкладывай! Или на бабу мою глаз положил?

Я онемел.

— А если хочешь, бери, не жалко! Думаешь, не вижу, как ты с ней заигрываешь?

— Что вы! Да у меня и в мыслях…

— «Да у меня и в мыслях»! Ясно мне, что у тебя «в мыслях». Втрескался ты в неё, вот что. У ней вон тоже, через слово Икусима. Икусима то, Икусима сё. Пиздой слюни пускает.

Выбирать слова стало ещё труднее.

— Простите, я вообще-то пришёл поговорить о той коробке, которую вы мне на сохранение дали…

— Я ж тебе сказал: пускай ещё у тебя полежит. Ещё немного. Понял?

— Понял. Тогда хоть скажите, когда вы её заберёте.

— Слушай, Икусима, тебе что, обязательно нужно все точки над «и» расставить? Я, может, тоже не прочь, да только не всегда это получается, вот я у тебя одолжения и попросил, понимаешь? Я, между прочим, только глянул на тебя в тот раз на станции и сразу понял, что ты — парень надёжный.

— Нет, что вы! Я — никчёмный человек.

— Не скажи, не скажи! Ая ж вон только про тебя и думает.

— Я уже пожалуй…

Я понимал, что нужно уходить как можно скорее, и в то же время меня охватило сумасшедшее желание услышать о ней ещё.

— Слушай, Икусима, разберись ты с ней, а? Томится она по тебе, смотреть тяжело…

— Неужели? — чуть не вырвалось у меня. Но я уже понял, что все эти разговоры — ловушка.

— Вы поймите, у меня даже замок не запирается, и хранить в моей комнате что-то ценное было бы просто…

— Думаешь, вор к тебе, что ли, залезет?

— Так ведь всякое может случиться!

— Может. Но ты у нас человек надёжный, ответственный, разберёшься.

— Нет, позвольте возразить. Я человек никчёмный и ничего в таком случае сделать не смогу. И меньше всего мне бы хотелось причинить вам, господин Маю, беспокойство.

— Эй! С каких это пор ты меня по имени кличешь?

— Ой, простите.

— Ты, что, отказываешься?

— Нет, что вы, у меня и в мыслях…

— Не хотел я этого говорить, но скажу: штуковина, которая в той коробке лежит, для меня дороже жизни. Но тут, знаешь, обстоятельства такие сложились, что пришлось мне её тебе на сохранение дать. Я у тебя, Икусима, одолжения прошу. Как мужчина с мужчиной с тобой разговариваю. А ты мне отказываешь?

Я понял, что так мы будем ходить кругами бесконечно.

— Ну, ясно, — сказал я. — Пока что я про вашу коробку никому ещё ничего не рассказывал, но раз уж такие дела, можно я разок с тётушкой из «Игая» насчёт неё посоветуюсь?

— Со старухой? А вот это не надо. Она — баба жадная, в голове одна нажива. Не то, что ты. Тебе ведь до смерти взглянуть хочется, чего там внутри лежит, а всё одно — терпишь.

«Ага!» — подумал я. Из всего сказанного эта фраза ошеломила меня больше всего. Неужели Маю проговорился? Но тогда коробка тоже была ловушкой, и ничего ценного в ней быть просто не могло. Хотя в этом уверенности у меня не было.

— Бескорыстный ты, однако, человек, Икусима.

— А?

— Смотрю я на тебя и восхищаюсь, честное слово. Как ты только умудряешься день за днём в поте лица своего такой дрянью заниматься — ума не приложу. Да и платят тебе сущие гроши.

— Нет, что вы, я — человек…

— Это ещё ладно, так ты ведь и в игорные не сходишь, даже телевизор не смотришь! Понятно, отчего Ая по тебе сохнет. Твердит, дура, что ты — мумия древнего мальчика.

— Я, братец, врать не буду: я и сам за жизнь свою поработал немало. Но до тебя мне далеко. И, главное, работёнка-то — дрянь! День за днём… Режешь коров и свиней, которые от болезней померли, а старуха ихнюю требуху честному народу скармливает. Вот ты мне скажи, ну разве это по-человечески?

Этот поворот разговора меня несколько раздражил.

— Слушай, Икусима, потрафи человеку, ну обслужи ты ей пиздёнку, а? У ней сикель зудит — смерть. Я вот сам попробовал пальцами, а она елозит всё, елозит, мол, хочу, чтоб Икусима мне потёр.

— Ну что вы, право…

— У ней пизда сочная, врать не буду, — сказал Маю и посмотрел на меня с многозначительной усмешкой. Затем добавил: — А у меня что-то никак работа не ладится…

— Я, пожалуй, пойду.

В самом конце разговора Маю дал мне понять, что всё сказанное до сих пор было западнёй. То есть он поставил мне не одну, а целых две западни. Во-первых, западнёй был весь разговор, а во-вторых, намекая на то, что всё до сих пор сказанное — западня, он ставил мне ещё одну западню. При этом, если считать, что он подозревает о неверности своей любовницы и пытался проверить, любились мы с ней, или нет, то этим он ставил мне ещё одну, поистине страшную западню. Более того, он с самого начала плёл свою дьявольскую сеть, дав мне на сохранение свою коробку и обставив всё так, чтобы мне захотелось заглянуть в неё, а теперь ещё и хвалит меня за бескорыстие… Вспомнив, как во время разговора я чуть было не попался, я с дрожью понял, что Маю — действительно ужасный человек.

С другой стороны, ничего нового я не узнал — я всё уже видел своими глазами. Чего стоит хоть та курица с выбитым глазом? Проблема была, во-первых, в том, что он дал мне на сохранение эту загадочную коробку. Я сразу почувствовал, что, соглашаясь, ввязываюсь в рискованную игру. Но мне и в голову не пришло, что мне ставят западню. Затем совершенно неожиданно пришла Ая, и после наших подобных стихийному бедствию ласк нести бремя его просьбы стало ещё тяжелее. Но я и тогда не догадался о том, что меня заманивают в ловушку. Тупица. Наверняка «наш Го» донёс на меня татуировщику, и Маю — ещё до того, как Ая пришла ко мне — посчитал, что я представляю для него опасность. И решил на всякий случай дать мне на сохранение ту коробку и поглядеть, как будут развиваться события. Рассудив, что если в том будет нужда, у него появится повод для ссоры.

Но Ая тоже не сидела сложа руки. Наверняка она прознала о его просьбе, устроила ему скандал, что только подлило масла в огонь и настроило его против меня — это было бы только естественно. Решила ли она отомстить, воспользовавшись тем, что его с мальчиком не было дома? И лишь потому и поднялась наверх переспать с бродягой со второго этажа? Быть может, только я, только я один счёл этот вечер неземным счастьем. И трепетал, и сердцем, и яйцами…

И всё же, почему она поднялась ко мне? Плутовские разговоры о том, что она «томится», меня нисколько не убедили. И те сумасшедшие ласки… «У ней через слово Икусима, Икусима». Наверняка Маю всё исказил. Наверняка его слова — ловушка. Но мои яйца уже «пустились в пляс» от колдовской силы этих слов, и я безумно желал услышать их снова. И снова.

Но что будет, если Маю узнает о нас? Ждёт ли меня участь той курицы во дворе храма? Меня бросило в дрожь. «Слушай, Икусима, потрафи человеку, ну обслужи ты ей пиздёнку, а? У ней сикель зудит — смерть. Я вот сам попробовал пальцами, а она елозит всё, елозит, мол, хочу, чтоб Икусима мне потёр». Я прекрасно понимал, что эти слова — фальшивка. Но именно потому, что они были фальшивкой, я слышал голос, её голос, шепчущий их снова и снова.

Под вечер в мою дверь постучали. Я почему-то напрягся. «Войдите» — сказал я, и в комнату вошёл человек, увидеть которого здесь я совершенно не ожидал. Человек по имени Яманэ Ёдзи.

— Ну, наконец-то. Насилу отыскал вас, — сказал он, увидев меня.

И улыбнулся. Когда я ещё жил в Токио, одно время между нами были отношения весьма сложные.

— Ты как нашёл меня?

— Да уж нашёл.

Я взглянул на лежащую передо мной требуху. Мне было неприятно, что он видит меня здесь, такого. Здесь я — жаба на дне дренажной трубы. Я впервые понял, отчего мальчик кричал на меня тогда на пустыре.

— Можно к вам?

— Заходи, заходи.

— Едва отыскал вас. Послал было письмо вашей матушке, а она мне в ответ отписала, что вы ей больше не сын, и что она не знает ни где вы, ни как живёте. Можете себе представить моё удивление!

— Так и есть. Мать действительно не знает обо мне ничего. Мы не виделись уже давно. А два года назад, когда я ездил к ней, она даже не спросила, чем я занимаюсь.

— Она вас очень любит.

— Нет, просто отчаялась во мне.

— Я тоже отчаялся. Я ведь верил в вас. И у меня и в мыслях не было, что вы всё это всерьёз…

Я действительно был человеком пропащим, и не было ничего странного в том, что во мне отчаивались все — вплоть до моей собственной матери. Я и сам давно в себе отчаялся. Но зачем ему понадобилось разыскивать меня? Неужели я того стою? Как бы там ни было, он опоздал. Яманэ работал в газете, в отделе, который ведал организацией всевозможных спортивных соревнований. Он всегда держался с какой-то особой, только ему свойственной сухостью, никогда не подпускал людей ближе определённой черты, да и сам её никогда не переступал. Когда я пытался вызвать его на откровенность, он сразу же отводил глаза и молчал, а в следующую минуту заговаривал о чём-то ещё. Если я напрямик спрашивал его о чём-то личном, он всегда отнекивался, говоря что-то вроде: «Да ладно, чего там рассказывать?» и сам о себе никогда не распространялся. Со стороны наши отношения, наверное, выглядели близкими, но близость эта была обманчива. Яманэ с начала и до конца был для меня недосягаем.

— Зачем приехал? — спросил я.

— Как зачем? Думал разок взглянуть, до каких низов вы опустились. А если окажется, что вы уже на тот свет отправились — не беда: по крайней мере, узнаю насколько жалкой была ваша кончина.

— Вот как…

— Да шучу я, шучу, что вы! Очень рад видеть вас в добром здравии. Только вот не думайте, что я вам помогать приехал — как бы худо вам ни было, помощи от меня не ждите.

— Ясно.

— Я просто приехал поглядеть, как низко вы упали. Позлорадствовать. Решил, знаете, малость позабавиться на ваш счёт. А вообще-то, чего скрывать? Вы уж извините за откровенность, но ваше падение меня интересует настолько, что я за вами до могилы по пятам ходить буду. Так и знайте.

— Что ж, тогда гляди. Вот она, моя жизнь. Вот эта гора тухлой требухи.

— Если помните, я у вас многому научился. И с удовольствием угостил бы вас — в благодарность. И, если можно, выпил бы с вами.

— Это можно.

Яманэ купил в винной лавке неподалёку бутылку сакэ в один сё[31] и закусок. В то время, когда моя жизнь в Токио уже корчилась в смертельной агонии, я то и дело пил за его счёт, бесстыдно занимал у него деньги и до сих пор не вернул ничего. Почему-то мне во что бы то ни стало хотелось вести себя с ним именно так, но он ни разу не отказал мне, ни разу не упрекнул меня. Наверное, мне просто хотелось вывести его из себя, но он стойко вытерпел все мои выходки. И сейчас, говоря, что «многому от меня научился», он, наверняка, имел в виду именно это.

— Послушайте, может уже хватит вам сегодня работать? Ну сколько можно вот этим заниматься!

— «Вот это» — моя работа. И никакой другой у меня нет.

Яманэ облизал губы.

— Завтра утром за мясом придут. У тебя есть фирма, а у меня — вот это.

— Перестаньте вы чепуху молоть, честное слово. Работа, тоже мне! Эта работа — не для вас.

— Именно что для меня.

— И вы всю жизнь так жить собираетесь?

— Слушай, Яманэ, к твоему сведению, множество людей зарабатывают себе на пропитание именно этим ремеслом — насаживая мясо на шампуры. И если б не они, ты бы не мог ходить в закусочные да выпивать в своё удовольствие.

— Нет. Вы меня неправильно поняли. Я имел в виду не это. А то, что такую работу может делать кто угодно. И вам её делать необязательно. Моя замужняя сестра тоже подрабатывает на дому. И как раз вот этим.

— Правильно: сестра у тебя — красавица, да к тому же и пишет блистательно.

— Да поймите вы, у меня и в мыслях не было насмехаться над вашей работой как таковой. Я прекрасно понимаю, что она требует немалой усидчивости. Просто она не для вас.

— Насмехался ты, не отпирайся. Честно говоря, она и мне кажется несколько идиотской.

— Тогда что же вас тут держит?

— Больше мне идти некуда.

— Это неправда.

— Правда. Кроме вот этой комнаты, места на земле мне нет.

— Нет, дело вовсе не в этом. Вы — ужасный человек. Вы же совершенно о себе не думаете. Знаете, она мне однажды сказала, что вы всегда были с ней верхом чуткости, что ни разу не подняли на неё руки, что вы — положительный и интересный, но что время от времени ей вдруг становилось с вами страшно. Будто высиживаешь куриное яйцо, и вдруг тебе начинает казаться, что из яйца вылупится вовсе не цыплёнок, а змея. У женщин, знаете, шестое чувство, их не обманешь.

— Да… Она это и мне говорила. Но я до сих пор так и не понял, что она хотела этим сказать. Наверняка просто отчаялась во мне, как и ты.

— Она вас смертельно боялась.

— Нет, не боялась. Во всяком случае, пока мы ещё были вместе.

— Тогда, может, и не боялась. Ведь в то время вы были самым что ни на есть заурядным служащим. Но она раньше вас поняла, что с вами произойдёт. Почувствовала.

— Ничего со мной не произошло. Кем я был, тем и остался.

— Ошибаетесь. Очень даже произошло, причём как раз то, чего она опасалась. Вы сбросили себя в бездну. Знаете, что она мне про вас говорила? «Это он сейчас такой. Но может выкинуть что-то несусветное в любую минуту!»

— Глупости это всё…

Почувствовав, что девушка мне нравится, Яманэ отступил в сторону. Что же касается её — и это периодически проглядывало в её поведении — то девушку с самого начала интересовал он и только он. После того, как она почувствовала в нём перемену, это стало совершенно ясно. Она переполошилась. Попыталась было всё скрыть. Но было поздно. Яманэ вызвал меня в ресторан квартала Мориситатё в Фукагава и объявил, что отказывается от неё. Но мне стало от этого только тяжелее. Чувство, которое она испытывала к нему, обнажилось, стало ярче, беспокойнее. Если бы не моё тайное увлечение, Яманэ, наверняка, рано или поздно сдался бы под её напором. Но он подверг меня обстоятельному допросу, после чего сказал: «Неужели? Вы, в неё… Это… это просто замечательно! Мда… Но, раз вы питаете к ней такие чувства, мне, разумеется, придётся ей отказать». Прозвучало это так, словно моё чувство было скверной, которая испачкала её для него навсегда.

— Хотите знать, как она живёт сейчас?

— …

— Да ладно вам! Конечно же хотите, а? Вы же от неё без ума были…

Яманэ подвигал языком во рту, усмехнулся.

— Знаете, она однажды нашла у вас в комнате кинжал. Среди вещей в стенном шкафу.

— Кинжал? Не было у меня никакого кинжала.

— Да ладно вам, вы что, за дурака меня держите? Честное слово! Я и так всё прекрасно знаю. Что вы собирались убить его. А она видела и кинжал, и написанный вашей рукой текст, в котором вы на манер древнего самурая излагаете, отчего враг заслуживает смерти. Очень на вас похоже — вы же у нас большой любитель древностей.

— …

— От идеи убить его вы, как видно, отказались. Вместо этого вы столкнули в пропасть самого себя. И с тех пор так и живёте — загнали себя в угол и истязаете себя, день за днём. Иначе разве стали бы вы все свои силы тратить на такое? На дело, которое и вам кажется идиотским? Вон и хозяйка «Игая» то же самое говорит.

— Ты что, и с ней виделся?

— А как же? Говорит, мол, первый раз вижу, чтоб человек ради такой ерунды так потел. А вы куда, кстати, тот кинжал дели?

— …

— Послушайте, вы ведь и сами прекрасно понимаете, что есть работа, которую дано делать вам и только вам. Скажете, нет?

Разумеется, я понимал, на что он намекал. Но ответил ему так:

— Сейчас мне это не по силам. Пойми, Яманэ, я — просто недоумок. Человек, потерявший своё место на земле.

— Это не так.

— Думаешь, твои слова дойдут до меня? До такого, каким я стал сейчас?

— Да что вы ноете, честное слово! Не дитя же!

— Я не ною. И не в чем не раскаиваюсь.

— Вы действительно так думаете?

— Ага. И живу, как видишь, без забот.

— Что? Без забот? Да как у вас только язык поворачивается такое сказать!

— Да пойми ты, в конце концов: я в себе отчаялся!

— …

— И отказался от всего. За исключением, разве что…

— Вы глаза не отводите!

Я сердито взглянул ему в глаза.

— Послушайте, вы ещё пишете книги?

— Книги? Вот ещё!

Яманэ разочарованно прищёлкнул языком.

— Я вам вот что скажу. Вам остаётся только один путь — писать. В каждом человеке есть что-то, что нельзя утихомирить иначе. Хотя от писательства тоже толку мало. Писать — всё равно что ловить ситом луну со дна пруда.

— Глупости…

— Эх, вы! Зря я к вам приехал, честное слово, зря! Если вы больше не пишете, я с вами порву, так и знайте!

— …

В то время, когда я познакомился с ним, мою книгу «Деревенские похороны» почему-то согласились напечатать в одном журнале. «Мой друг», — так его представила мне Масако. Яманэ был столь же нечеловечески серьёзен, как и я.

Всё началось с того, что, угнетённый жизнью служащего, я бился, стонал, тщетно жаждал чего-то, что дало бы мне силы жить дальше. И однажды в лавке древностей города Сибата провинции Этиго[32] моё внимание привлёк кинжал. По словам лавочника, его продала ему молодая вдова, уверяя, что до смерти мужа знать о нём не знала. На клинке значилось: «Аватагути Ооминоками Тацацуна»,[33] а на лезвии была одна глубокая выщерблина. Я повернул лезвие и взглянул на своё отражение. С лезвия на меня грустно взглянул молодой человек с исхудавшим лицом. Вернувшись в Токио, я спрятал кинжал в стенной шкаф. Казалось бы, на этом дело кончилось. Но я был готов поклясться, что в шкафу поселился призрак прежнего владельца. Словно одержимый его духом, я написал книгу на одном дыхании.

Я сходил в лавку по соседству купить закусок, вернулся, и оказалось, что за время моего отсутствия пришла тётушка Сэйко и уселась выпивать вместе с Яманэ. Я мгновенно почувствовал, что добром дело не кончится. Она принесла нам сасими[34] и ещё шашлыки из нарезанной мною требухи.

— Наконец-то! Слушай, чего этот тип ко мне привязался? Всё выспрашивает у меня чего-то, выспрашивает, вздохнуть спокойно не могу!

— Я же просто спрашивал её, как вы тут живёте!

Ещё до её прихода Яманэ выпил со мной полбутылки сакэ и успел немного захмелеть.

— Пристал и допрашивает, как следователь какой… Икусима, скажи ты мне, что это за тип такой?

— Просто приятель мой, из Токио.

— Это он мне и сам сказал, когда в закусочную пришёл. Да только чего он всё выспрашивает-то? Всю подноготную из человека вытягивает…

— Яманэ, который час?

— Без четырёх минут девять.

В закусочной сейчас время — самое бойкое. И я задал этот вопрос, желая напомнить ей об этом. Но она и не шелохнулась. Хотя, в тот раз, когда она пришла узнать о моей ранке, она не провела у меня и пяти минут. Я разложил перед нами купленную закуску, поставил на пол холодные банки пива. Мы немедленно взяли по одной и выпили. После чего тётушка Сэйко сказала:

— Ты уж прости, но меня от этого типа мутит.

— А? — испуганно воскликнул я.

— Тебе он, может, и друг-приятель, не знаю, да только пришёл он ко мне и спрашивает про тебя: «Чего это его в такую дыру занесло?» А я ему говорю: «Чего ты ко мне-то пристал? Моё это, что ли, дело?»

— Простите меня, пожалуйста, это я зря, конечно, — проговорил Яманэ, и на его губах выступила пивная пена.

— «Зря»? А может, и не зря, как вас там, господин хороший. Теперь ясно, что вы про нас думаете. «Такую дыру…» Это как, спрашивается, понимать, а?

— Ой, и правда, простите пожалуйста, оговорился.

И окно, и дверь в коридор были открыты настежь, но жаркий воздух висел в комнате удушающим облаком.

— Слышь, Икусима, — сказала тётушка Сэйко, — а ты вот только что сказал, что этот вот тип — приятель твой из Токио. Но ведь тогда получается, что вы с ним одного поля ягода! А?

— Тётушка, я и правда в былое время водил с ним дружбу. И если считать, что в этой оговорке он действительно показал, что он про вас думает, то ровно то же самое можно сказать и про меня. И за это я от всего сердца прошу у вас прощения. Но…

— Что «но»? Действительно, чего это тебя вдруг в такую дыру занесло? Я и сама не прочь узнать. И не только я — все хотят. Все говорят: от чего он тут прячется?

— Действительно, объясните нам! — присоединился к ней Яманэ.

— А ты чего лезешь? А? Только б языком ему потрепать, как бабе у колодца!

Яманэ обиженно вытянул губы.

— Я рад, что приехал сюда, — сказал я ей. — Честное слово, тётушка, рад. Даже если считать, что когда он оговорился, там, у вас в закусочной, он высказался за нас обоих, то, что я рад — тоже правда. Ещё одна правда.

— Не скажи!

— Скажу.

— Ишь, какие! Интеллигенты, а? Что один, что другой! Выражаться умеете, ничего не скажешь. Вашей братии дуру вроде меня заговорить — дело плёвое. Да только на вопрос ты мой ещё не ответил. Ну, говори, от чего ты тут прячешься?

— Действительно, скажите нам!

— А ты вообще помалкивай. Ты тут ни при чём — не местный.

У Яманэ снова выступила на губах пивная пена.

— Нет, вы поймите, я — человек пропащий, бесхребетное ничтожество.

— Таким манером тебе здесь не выжить — это ты, небось, и сам уже понял. Знаешь, баба одна сюда хаживает, сутру твердит: «Оцутаигана, уротанриримо»… А голос у ней такой, будто вот-вот помрёт. Слыхал?

— Да.

— А ты тут расписываешь, мол, никчёмный ты человек, клянёшь себя по всякому, да только всё это враньё. А та баба не такая, у ней что на языке, то и на душе. Да и мужики, которые приходят к ней с грошом в кармане, чтоб она их поласкала — тоже.

Воцарилось молчание. Хотя в ушах Яманэ сутра, наверное, не звучала. К простенькому абажуру, подрагивая крыльями, жался белый мотылёк.

— Ты говоришь — о себе говоришь — что пропащий ты, что ничтожество бесхребетное. Да только всё это — бред ваш интеллигентский, больше ничего. Вроде бы слова-то как слова, да только смысла в них нету ни черта — пустота одна. А у той бабы и на слова-то не похоже! «Оцутаигана», а? Такое разве придумаешь? Говорит, будто кровью харкает. Так оно такое иначе и не выговоришь.

— Правильно, правильно! Одуматься вам пора! — вставил Яманэ.

— А ты заткнись, надоел уже! Вот я и говорю: бред это у тебя интеллигентский, больше ничего.

— А? Ха-ха-ха! О’кей, о’кей.

Опьяневший Яманэ, казалось, уже ничего не соображал.

— Слышь, Икусима, чистый ангел он, твой приятель. На край земли тебя разыскивать приехал. Уж не знаю, от чего ты тут прячешься. Не знаю, да и знать не хочу. Но я на тебя тогда положилась.

— Но я действительно…

— А что ты мне тогда сказал, а? «Понял» — вот что! Глазом не моргнул и пошёл парень к телефонной будке той на станции… Ради меня.

— …

— Вот, что ты за человек! И не рассказывай мне байки, что ты пропащий. Потому что бред это, больше ничего.

— Так нет же, вы просто не понимаете, я…

— Правильно, правильно. О’кей, о’кей!

— Забавный у тебя приятель. Пришёл ко мне в закусочную и спрашивает: жизнь, говорит, это чего такое? И стоит навытяжку, ждёт. А я ему говорю: «Мне откуда знать? Нашёл с кем заумные разговоры вести!»

— Ага, ага, как вас там… хозяюшка, жизнь, это чего такое? О’кей, о’кей.

— Сам думай. Вы, интеллигенты, все такие, ни хрена своей головой думать не умеете.

Судя по тону, разозлилась она не на шутку.

— Все они знают — что там дядя Маркс сказал, и что дядя Фукудзава Юкити[35] сказал… Приходят ко мне в закусочную и начинается — сидят, переливают из пустого в порожнее. Для вас, интеллигентов, это всё равно что про баб побазарить.

— А? Вот это хорошо сказано! О’кей, о’кей.

В комнате воцарилась тишина — убийственная, какая бывает только летним вечером у Осакского залива… Мотылёк упрямо жался к абажуру.

— Тётушка, я и сам толком не понимаю, как здесь оказался.

— Это как так?

— Как трусы, когда у них резинка ослабнет, опускаются, так и я, всё ниже и ниже… И сам не заметил, как вот тут оказался.

— Мда… с тебя станется. А я вообще тоже не знаю, как здесь оказалась.

— Неужели?

— А кто из нас смертных знает?

— О’кей, о’кей.

— Да заткнись ты уже!

— А-ха-ха!

— А дружок твой, гляди, на седьмом небе от счастья, что тебя нашёл.

— Да нет. Больно мерзко там, в Токио, вот я к вам и сбежал. А-ха-ха!

— Дурень…

— Послушайте, как вас, хозяюшка… Чего вы все о нём-то беспокоитесь? Лучше бы о себе подумали!

Тётушка Сэйко некоторое время молча смотрела на него. Потом сказала:

— О себе, говорите? О себе я уже давно не думаю. На себя мне плюнуть и растереть.

— Да врёте вы всё. Разве не так?

— Нет, я…

— Тётушка, умоляю вас!

— Ладно, пора мне и честь знать. Спасибо за угощеньице.

Яманэ ел жареные потроха умерших от болезней свиней. Я тоже ел. Разумеется, впервые. Он-то ел в блаженном неведении, но не последовать его примеру я не мог.

О чём она только думала, жаря нам эти потроха? Я представил себе тёмную улицу, представил одинокую тётушку, торопливо семенящую к себе в закусочную. Женщина она была норовистая, ничего не скажешь, но старость уже положила свою тяжёлую руку ей на плечо, и на улице на неё уже не оглядывались. Она была одинока, о чём красноречиво говорило то карликовое деревце, которое она мне подарила. Но беспокоиться о ней не следовало. Она привыкла жить, истекая кровью в одиночестве, и уж в моей заботе точно не нуждалась. Тётушка сказала, что Яманэ — «ангел». Он искал меня почти четыре года. Был ли я достоин его внимания? Сомнительно. Но его приезд безусловно что-то значил.

Карликовое деревце тётушки Сэйко засыхало. Я понимал, что сколько бы я не поливал его, в пекле этой комнаты ему не выжить. Но почему-то хотел спасти его во что бы то ни стало. Я решил каждый вечер выносить его на пустырь за домом, чтобы оно напиталось там вечерней росой, лучами рассветного солнца, а утром, когда Сай уйдёт, приносить его обратно в комнату. Но любому существу, однажды познавшему смертельное истощение, обрести второе дыхание нелегко. И с каждым днём признаки смерти становились отчётливее.

В каждом человеке живёт святой и дьявол. В каждом — включая, разумеется, и Яманэ Коити. Его приезд произвёл на меня глубокое впечатление. Человек он был странный: поступив на работу в газету, он и не подумал попроситься в редакцию, где мечтают работать все, а пожелал устроиться в отделе мероприятий, то есть на чёрную работу. Лучше всего он чувствовал себя в тени, наблюдая оттуда за теми, кто исступлённо мечется в ярких лучах солнца. Потому он и приехал поглядеть, что стало со мной. Я спросил его, как он сам поживает. Он усмехнулся, выдал мне своё неизменное: «Да ладно, чего там рассказывать?» и как всегда о себе не обмолвился ни словом. Но одна перемена в нём всё же произошла. Он приехал не просто для того, чтобы насладиться зрелищем моего падения.

Он приехал сказать мне: «Попробуй, вылови ситом луну со дна пруда». Приехал и сказал, хотя за его словами не стояло ровным счётом ничего. Он не рисковал своей жизнью, и поэтому его слова нисколько меня не тронули. Ая знала, что за каждое слово, которое она произнесла в тот вечер во тьме моей комнаты, она может поплатиться жизнью. И всё же сказала. Сказала: «встань», «расстегни», «а теперь туда»… Наверное, Яманэ хотел сказать мне, что я должен писать именно такие слова, слова, которые могут стоить мне жизни, но его собственные слова были не такие. Они были пусты. Её же слова шли от сердца, шли от её сути, и потому не могли не затронуть моё сердце, не проникнуть в самую суть моего существа.

Чем больше я думал об этом, тем отвратительней мне казался Яманэ с его разговорами о писательстве. Романы ему писать, ещё чего! И вообще, это не я, это он как раз и помешан на писательстве! Но в этом занятии нет ровным счётом ничего возвышенного. Чем оно лучше вот этой моей работы, разделки требухи умерших от болезней коров и свиней? Мы оба любили одну и ту же женщину, оба потеряли её. То, что он приехал ко мне после четырёх лет поисков, только свидетельствовало о тяжести его потери.

В комнате напротив царила тишина. Рыжеволосая девица давно не появлялась. Да и татуировщика я не видел с того дня в начале августа, когда он сказал мне те слова, ядом впившиеся в моё сердце. В комнате внизу тоже было тихо. Не было слышно голоса мальчика, да и Ая тоже в последнее время не появлялась. Начался праздник Бон,[36] и я лежал после обеда в клубах знойного воздуха в полутёмной комнате, как вдруг ком подкатил к горлу, и на душе стало невыносимо. Но идти никуда не хотелось. Медленно описывая круги, под потолком летала одинокая муха.

В жаркий день пополудни я сидел и работал, когда в комнату в простеньком летнем платье с глубоким вырезом вошла тётушка Сэйко. Я почувствовал, что она напряжена. С того дня, когда приехал Яманэ, я её видел впервые.

— Здравствуйте, тётушка. Спасибо, что угостили нас тогда.

— Ничего, ничего. Даже хорошо, что он приехал — узнала, наконец, что ты за птица.

Старуха каждым словом без промаха била прямо в душу. Держа одной рукой сигарету, другой она принялась шарить в сумочке в поисках зажигалки, вдруг взглянула мне в глаза и сказала:

— Слышь, Икусима, тебе случаем Маю ничего на сохранение не давал?

— А? — испуганно воскликнул я, мгновенно вспомнив о той коробке. И поспешно ответил: — Нет, не давал.

Я знал, что скрыть испуг мне не удалось. Она некоторое время внимательно разглядывала меня, пытаясь прочитать в моих глазах правду, затем сказала:

— Я же тебе говорила, что Маю — страшный человек. И ты уж, пожалуйста, поосторожнее с ним, ладно?

— Ладно.

Неужели она не заметила, что я изменился в лице? Нет, наверняка просто притворилась, что не заметила. Но признаваться было уже поздно. Ощущение было какое-то путаное: поскольку меня беспокоило то, что Маю отдал мне на сохранение ту коробку, и поскольку я не хуже её знал, что человек он поистине ужасный, мне до смерти хотелось рассказать ей обо всём, но как раз потому, что я знал, что он за человек, признаваться было страшно. Тётушка Сэйко курила с суровым видом. Жара в комнате стояла такая, что исподнее у меня насквозь вымокло от пота. Дышать было трудно. У тётушки на лбу тоже выступил пот. Решив прощупать почву, я набрался храбрости и сказал:

— Раньше вон снизу голос мальчика доносился, а в последнее время совсем не слышно его…

— Ну, и что?

— И господин Маю теперь на втором этаже почти не показывается. А до недавнего времени я их часто встречал.

— Мальца в Тодзё отправили, в префектуру Нара. Приёмышем.

— Да что вы говорите?!

— Выбросил Маю сына. Как мусор. Хотя для мальца так может и лучше. Чем в такой дыре торчать.

— …

Мне вспомнился тот день, когда Симпэй испортил столь дорогих ему зайчика и крокодильчика. Вспомнилось отчаяние в его глазах.

— Ну и жара тут у тебя!

— Это уж точно…

— Как ты только выдерживаешь? Прям геенна огненная. Я так и вообще едва дышу!

Тётушка Сэйко раскрыла рот, на зубах в глубине блеснули коронки.

— Кроме вот этой комнаты, мне идти некуда.

— Как же, идти ему некуда! К тебе же вон этот, как его, Яманэ приезжал.

— Приезжал. Но он просто позлорадствовать приехал. Он мне перед отъездом сам сказал: «Я тебя из этой дыры вытаскивать не собираюсь. Хочешь выкарабкаться — выкарабкивайся сам».

— Так чего ж ты?

— Куда мне…

— Ясно мне всё, ты на девку с первого этажа глаз положил.

— Да… Да что вы такое говорите!

— Ишь, разволновался как! Здоровый парень, а слюнки текут, как у младенца. Смотреть тошно.

— Так у меня и в мыслях…

— Ладно, ладно, замяли. Хотя яйца у тебя пошли в пляс, это уж точно. Значит так. Сай с завтрашнего дня приходить не будет.

— То есть как это?

Тётушка Сэйко погасила сигарету.

— А так.

Она достала из сумочки коричневый конверт и положила его на циновку. В таких конвертах мне обычно вручалась зарплата.

— Это тебе за август, до вчерашнего. Потому как Сай сюда больше не придёт.

— Вот как…

Тётушка Сэйко пригвоздила меня взглядом. Стиснув зубы, остервенело глядела на меня некоторое время, словно с трудом подавляя гнев. Я подумал, что к этому решению её подтолкнул приезд Яманэ.

— Куда податься есть?

— Да нет, так особо нету.

— Вот как… Ну да, так сразу разве найдёшь… Но тебе тут торчать хватит. Ты уж прости, но я хочу, чтоб ты уехал.

— …

— Не место тебе тут, понимаешь? Не выживешь ты здесь.

Тётушка Сэйко встала и открыла холодильник. В нижнем овощном отделении всё ещё лежали трусики девушки, завёрнутые в газету того дня.

— Мда, мяса у тебя ещё немало. Это ты мне разделаешь. И принесёшь, когда готово будет — хоть завтра, хоть послезавтра, понял?

— Понял.

— Я тебе кой-чего приготовила. Подарю, когда придёшь. Чтоб пришёл непременно, понял?

Я подумал, что заодно отнесу ей те мешочки с благовониями. Что же она приготовила для меня? Она оперлась было рукой о стол, чтобы надеть сандалии, и вдруг, обернувшись, проговорила:

— А! Чуть не забыла. Ты сегодня Аю не видал?

— Нет, уже дня два-три как…

— Не видал, да… Знаешь что, если увидишь её, передай, чтоб сразу со мной связалась. А вообще-то лучше сам позвони мне да скажи, где и когда её видел, понял?

— Понял.

Тётушка Сэйко ещё раз посмотрела мне в глаза и нервно сглотнула.

— И чтоб это сделал непременно, ясно тебе? Непременно.

— Что-то случилось?

— Тебе о том знать не надо!

Она ушла. То, как она напоследок взглянула на меня, как сглотнула слюну, не оставило во мне ни малейших сомнений в том, что дело нешуточное.

Некоторое время я сидел, не в силах пошевелиться, потом спустился по лестнице на первый этаж. Посмотрел в дальний конец полутёмного коридора, прислушался, затаив дыхание. Но в комнате не было никого — почему-то я был в этом уверен. И вообще, за последние несколько дней я не слышал никаких звуков снизу, не видел ни татуировщика, ни девушки. Когда, интересно, мальчика отвезли в Тодзё? Я вдруг понял, что толком не могу вспомнить, когда видел его в последний раз. Как глупо… Случилась какая-то беда — это было ясно.

Вернувшись в комнату, я ещё раз удостоверился в том, что свёрток ещё лежит в холодильнике, затем достал из стенного шкафа коробку, которую дал мне на хранение Маю. Судя по весу, пустой она быть не могла. Я как раз держал её в руках, когда дверь внезапно распахнулась.

— Тётушка Кисида тута?

Вошедший — тот тип по имени Сода, который вечно держал руку в кармане — был тоже чем-то сильно взволнован.

— Она… Она только что ушла.

— Куда, не говорила?

— Не знаю. Наверное, к себе в закусочную…

Он повернулся кругом и торопливо удалился. От топота ботинок по ступеням на душе стало ещё тревожнее. Я буквально не находил себе места. Но что же делать? Было ясно, что совсем рядом со мной происходят события чрезвычайной важности, но нить, которая связывает меня с ними, оставалась невидимой. Нет, не то. Скорее, происходило что-то, ко мне ни малейшего отношения не имеющее, и лишь разрозненные отголоски да топот ног время от времени тревожат мой покой… В то же время, мне казалось, что с каждой секундой я оказываюсь всё больше вовлечён в происходящее. Будто невидимая петля медленно и неумолимо стягивает шею.

Наступил вечер. Жара в комнате стала просто невыносимой. Снизу не доносилось ни звука. Что же ждёт меня впереди? Очень скоро — завтра, самое позднее, послезавтра — я разделаю оставшуюся требуху. А дальше… дальше мне придётся уйти отсюда. Моя жизнь в Ама подошла, наконец, к концу. Непосредственной причиной был, пожалуй, приезд Яманэ, но винить его было бы глупо — я же сам приехал сюда бездомным бродягой. Тётушка Сэйко решила выдворить меня вовсе не по злобе. Совсем наоборот — она хотела вернуть меня туда, где мне следует быть. Но я давно потерял прежние связи, потерял доверие людей. Разве смогу я устроиться на работу, найти жильё, если мне некого попросить стать моим гарантом? Я — бродяга. И без гаранта могу устроиться только прислуживать где-то — или в игорном доме, или в каком-нибудь заведении сомнительного толка, или ещё где-то в том же роде… Яманэ приехал только для того, чтобы насладиться зрелищем моего падения. Он сам мне это сказал.

Наступило утро, и Сай действительно не пришёл. Именно такие конкретные события и заставляют людей наконец осознать перемену. Требухи в холодильнике было столько, что, поднажав, с ней вполне можно было разделаться за день. Я развернул газету и взглянул на трусики. Неизъяснимая боль кольнула сердце. Я сразу же убрал их и сел разделывать требуху. Убеждая себя не торопиться и делать всё как всегда. Но рано или поздно я закончу… А потом соберу вещи и уйду.

Я сходил пообедать, а когда вернулся, возле двери моей комнаты стоял незнакомый мне парень. Судя по внешности, он был из «угольков». Завидев меня, он немедленно спустился по лестнице на первый этаж. Я вошёл в свою комнату. Сразу же на лестнице послышались шаги, и в комнату вошёл Маю. По звукам, доносившимся из коридора, я понял, что «уголёк» стоит за дверью. Не спросив разрешения, Маю переступил порог и прошёл в комнату.

— Ну, Икусима, прости, что так долго вышло. А ну-ка, братец, достань ту мою коробку.

— Да-да, сейчас.

Я собирался, уезжая, вручить коробку тётушке Сэйко и попросить, чтобы она передала её ему. Но если я могу вручить её самому хозяину, будет ещё лучше — одной заботой меньше. Я немедля вытащил коробку из шкафа и протянул ему. Но он её не взял.

— Да не торопись ты, Икусима, погоди маленько. Просьба у меня к тебе есть. Не откажешь, а?

— Просьба? — машинально повторил я, встревожившись не на шутку.

— Да не беспокойся ты, просто отвезёшь мою коробку одному человеку возле станции Даймоцу, и все дела.

— Я?

— Ты, ты. Ты уж прости, что я тебя по такой жаре посылаю… — проговорил Маю и достал из нагрудного кармана листок бумаги.

— Вот сюда её отнесёшь, понял?

На листке была начерчена карта.

— Гляди, вот это — станция Даймоцу, а коробку мою отнесёшь вот в этот дом. На первом этаже — овощная лавка, рядом — узкий проулок; заходишь в него и сразу по левую сторону дверь будет, понял? За дверью — лестница, поднимешься по ней на третий этаж. Там найдёшь человека по имени Сакаи, ему и отдашь.

— …?

— Не беспокойся, он тебя уже ждёт. Отдашь ему коробку, и дело с концом.

— А как я…

— Родинка у него вот тут, а выглядит он лет так на сорок. Вот тебе, билет купишь.

Маю сунул мне в руку купюру в десять тысяч иен, повернулся кругом и вышел. Я остался в комнате один. Тревога впилась в сердце ядовитым жалом. Не лучше ли прямо сейчас пойти признаться во всём тётушке? Нет, этот шанс я уже упустил. Молодой «уголёк» наверняка уже следит за мной. Бежать мне некуда. Ощущение было такое, словно рухнула плотина, и мутный поток, ждавший своего часа где-то в стороне, вдруг неумолимо обрушился прямо на меня.

Станция Даймоцу линии Хансин была вторая по счёту от Дэясики в сторону Осака. Я прошёл турникеты, вышел на улицу и очутился перед большой игорной. Радом была лавка буддийских алтарей, я прошёл мимо неё, свернул в проулок и через некоторое время действительно увидел отмеченный на карте трёхэтажный дом с овощной лавкой на первом этаже. С улицы третий этаж выглядел вполне обычно — просто ряд окон, сверкавших в неистовых лучах летнего солнца. Рядом с одним из них торчала выпяченная задница кондиционера, и жалюзи на всех окнах были закрыты. Я решил было сперва пройти мимо. Но подумал, что за мной могли следить, и сразу же свернул в проулок возле дома. Мешкать было бы ещё опасней. Я сомкнул пальцы на дверной ручке. За дверью была лестница. Было тихо.

Я начал подниматься по лестнице, и мои деревянные сандалии застучали по ступенькам. Массивная железная дверь загораживала проход в комнаты на втором этаже. Так же и на третьем. Я медленно перевёл дыхание и постучал. Немного подождал, затем постучал снова. Внезапно с той стороны двери послышался голос:

— Кто там ещё?

— Здрассьте, я от Маю пришёл.

Ключ повернулся в замке. В приоткрытой двери показалась голова мужчины лет сорока, лицом напоминавшего креветку.

— Заходи.

Я вошёл в комнату, которая была обставлена как самая обычная контора. Ключ повернулся в замке за моей спиной. Я задрожал всем телом. И шагнул вперёд. На дальней стороне комнаты стоял стол, рядом с ним — шкаф с ящиками, прямо над ним — полка синтоистского алтаря, а на стене сбоку — большая картина. Но наиболее внушительным предметом мебели был стоящий в самом центре комнаты роскошный гарнитур для приёма гостей — стол и две кушетки, на одной из которых сидел парень. Глаза его угрюмо глядели исподлобья, словно зрачки навсегда остановились возле верхнего края глаз. «Креветка» сел рядом с ним и сказал:

— Ну, присаживайся.

У него была родинка — над левым глазом, возле виска. Угрюмый чистил белые ботинки. Я сел на кушетку. Но заставить себя откинуться на спинку не смог. Глядя на это, они наверняка рассудили, что я — трус. У угрюмого были подбритые брови, а на запястье правой руки висело что-то вроде чёток. Я достал из сумки свёрток с коробкой и поставил его на стол. Угрюмый отложил ботинки, наклонился к столу и развернул свёрток. Открыл крышку коробки. Внутри оказалось нечто, завёрнутое в рекламные брошюры, какие обычно вкладывают в газеты. Угрюмый развернул брошюры и вытащил оттуда чёрный пистолет. Взял его в руки и некоторое время тщательно рассматривал со всех сторон. Затем вынул магазин — с патронами. И всё это время «креветка» неотрывно смотрел на меня. Наконец, угрюмый протянул ему пистолет и сказал:

— Тот пугач. Тот самый.

Выговор был токийский.

— Ясно, — коротко сказал «креветка». Ни на секунду не отрывая от меня глаз. Моё дело было сделано. Мне хотелось встать и уйти. Но «креветка» пристально смотрел на меня, и я не мог шевельнуть и мускулом.

— Любишь совать нос не в свои дела, да? — сказал «креветка».

— А? — испуганно переспросил я.

Что он хотел этим сказать? Ведь я всего лишь доставил ему вещь по поручению… Очевидно, он что-то не так понял. Но это было не так уж важно. Главное — что он, наконец, заговорил, и я смог перевести дыхание.

— Я… я, пожалуй, уже пойду, — сказал я и встал. Немедленно повернулся кругом. Услышал какой-то шорох за спиной. Но, не оглянувшись, направился к двери. По спине побежали мурашки, словно от леденящего порыва ветра. Я снял цепочку с двери. Обхватил пальцами ручку. Нажал. Увидел порог. Перешагнул. И вдруг ручка выскользнула из моих пальцев. Железная дверь захлопнулась с оглушительным грохотом, от которого сердце судорожно затрепетало в груди. Я медленно спустился по ступенькам. Кровь стыла в жилах от каждого шага.

Я вышел на улицу, и в лицо ударили неистовые лучи летнего солнца. Страшно хотелось пить. Я пошёл в сторону, противоположную станции. Решил вернуться домой пешком — чтобы хоть немного успокоиться. Успел сделать лишь несколько шагов, как вдруг рядом остановилась белая машина. Я похолодел. Опустилось окно, и из машины высунулся тот парень, который пришёл ко мне вместе с Маю. Ещё один, которого я видел впервые, сидел за рулём.

— Ну?

— Отдал, как велели.

— Ты хоть поглядел, кому отдаёшь, а? Сайто это был или нет?

На мгновение у меня отнялся язык.

— Двое их там было, один с родинкой вот тут и ещё один.

— Так. Ну, и сказали чего?

— Нет, ничего особенного, — ответил я, хотя в действительности угрюмый сказал, тщательно осмотрев пистолет, что «пугач — тот самый». «Ну, погнали», — промолвил парень, и машина тронулась. Словно обмякли связывавшие меня путы, и я наконец смог набрать полную грудь воздуха.

Когда я вернулся в Дэясики, вечерняя заря уже начала гаснуть во мгле. По дороге я выпил пива в столовке для голытьбы. Решил было зайти доложиться к Маю, но передумал, почувствовав, что в этом было бы что-то унизительное. И поднялся к себе. В тёмной комнате — как всегда после улицы — на меня дохнуло отвратительным запахом требухи. Воздух был спёртый, и жара стояла невыносимая. Я включил свет. На разделочной доске возле раковины лежал обрывок бумаги. Азбукой, лишь изредка перемежавшейся иероглифами, было написано: «Я буду ждать вас завтра на платформе окружной станции Тэннодзи. В 12 дня, а если не выйдет, то в 7 вечера. Ая». Ледяная слюна выступила во рту, и я нервно сглотнул. Сразу сунул листок в карман брюк. Глаза словно сковало холодом. Завтра — восемнадцатое августа. Я достал из кармана записку и перечитал её несколько раз. Снова сунул её в карман. Я задыхался. Перед глазами одна за другой вставали сцены того вечера. Я затаил дыхание, прислушался. Но не услышал ни звука. Был ли Маю в своей комнате внизу?

И что он делал после того, как ушёл от меня? Тот, другой, как видно, отправился следить за мной. Я же после их ухода убрал требуху и примерно через тридцать минут вышел из дома. Ая пришла сюда позже. Тётушка Сэйко вчера велела мне дать ей знать, если я увижу её. Это значило, что Ая уже несколько дней дома не показывалась. Был ли Маю у себя, когда она пришла? Если между ними что-то произошло, Ая, приходя вот так ко мне, сильно рисковала. Быть может, мне следует оповестить о записке тётушку? Нет, исключено. Тогда всему конец.

Я спустился по лестнице на первый этаж. Долго прислушивался, попытался понять, есть ли кто в дальней комнате. Но ничего не услышал. Я вышел на улицу. С улицы окон татуировщика видно не было. В другой комнате — той, где жили Ая и Симпэй — было темно.

Вернувшись в свою комнату, я достал записку и сжёг её над пепельницей. Когда она догорела, погасил свет. Жара душила, упрямо липла к телу склизкой плёнкой. Крупинка тлеющего огня некоторое время подрагивала в пепельнице. Вскоре исчезла и она. В голове то и дело всплывали сцены того вечера. Судя по тому, как переполошились все со вчерашнего дня, когда ко мне пришла тётушка Сэйко, совсем рядом произошло что-то очень серьёзное. Дома ли Маю? И что ждёт меня завтра на станции Тэннодзи? Неистовый водоворот наверняка закрутит, затянет меня на самое дно. И целым мне оттуда не выбраться. Я сжал зубы. Страх холодом пробирал до костей. Если отступать, то сейчас — другого шанса уже не будет. Но отступить я тоже не мог. Завтра я отнесу тётушке Сэйко последние шампуры с мясом и останусь без крова.

Я снова включил свет, вытащил из холодильника оставшуюся требуху и сел за работу.

На следующее утро я ещё спал, как вдруг меня разбудил мужской голос.

— Ая! Ая! Это я! Открой, Ая, ну открой же!

Кто-то в исступлении барабанил в дверь напротив. Голос был напряжён до предела, словно слова фонтаном крови били из горла. Я притаился, затаив дыхание. Очень скоро пришедший поспешно удалился, грохоча ботинками по ступенькам. Но его напряжение, казалось, передалось мне целиком и полностью. Я узнал его голос. Это был тот самый парень, который однажды представился мне её братом и попросил, чтобы я передал ей, что он приходил.

Я совершенно потерял голову. Всё оставшееся мясо я разделал вчера вечером. Собирался с утра, проснувшись, отнести его в «Игая» и оттуда прямиком направиться в Тэннодзи. Таким образом я успел бы прибыть в назначенное мне место ещё до полудня. Но после этих раздавшихся за дверью криков идти к тётушке Сэйко было страшно. Я быстро оделся, сложил в котомку смену белья и ещё несколько мелочей — только самые необходимые. Пальто и всю остальную зимнюю одежду я решил бросить.

Напоследок я открыл холодильник. На полке ровными рядами лежали шампуры с уже насаженным мясом. Рано или поздно тётушка найдёт их. Я вынул завёрнутые в газеты трусики и положил их в сумку. Закрыл было дверцу холодильника. Но понял, что не прощу себе, если уйду не простившись. Я снова открыл дверцу, наклонился так, что исходящий из нутра холод коснулся моих губ, и хрипло проговорил: «Простите меня, тётушка. И спасибо вам за всё». Потом быстро закрыл дверцу — так, чтобы слова остались внутри. И выбежал из дома.

Когда я прибыл на станцию Дэясики, было двенадцать минут десятого. Когда-то я смотрел на эти самые часы, чуть не умирая от нетерпения. Но вспомнить точно, когда это было, не мог. Да и какая к чёрту разница? Кто-то наверняка смотрит на меня и сейчас. Мне нужно бежать, исчезнуть отсюда. Немедленно.

Я подошёл к будке возле турникетов и спросил у служащего:

— Когда следующий поезд?

— В какую сторону? — лениво переспросил тот. Я не успел ответить, как вдруг послышался звон колокола у шлагбаума — подъезжал поезд, ехавший в сторону Кобэ. Я решил сесть на него. Ехал он не в сторону Осака, а в противоположную. Но я смогу добраться на нём до Нисиномия, там пересесть на экспресс и оттуда доехать до Осака без остановок. Я сел в поезд и почувствовал, что смертельно устал. Поезд был битком набит болельщиками, ехавшими на стадион Косиэн, поглядеть на чемпионат школьников старших классов по бейсболу. Отчаянные крики её брата всё ещё звучали у меня в ушах.

С каждой станцией я оказывался дальше и дальше от Ама. В то же время я уезжал и от Осака, где меня ждала Ая. Постепенно сердце стало биться ровнее. Наконец я смог разглядеть мелькавший за окном пейзаж. На велосипеде ехала женщина, а за ней, плача и крича что-то, бежала маленькая девочка. Девочка остановилась. И пропала из виду.

Поезд остановился на станции Косиэн. Со стадиона доносился рёв толпы. Люди стали выходить, один за другим, и вагон мгновенно опустел. Двери закрылись, и поезд тронулся. Почему я сбежал? Ведь я мог отнести требуху тётушке Сэйко, произнести, как ни в чём не бывало, прощальную тираду, затем вернуться к себе, собрать вещи… Всё это я сумел нарисовать себе вполне отчётливо. Но как ни пытался, представить себе сколько-нибудь отчётливо свой следующий шаг так и не смог.

Разумеется, мне вовсе не обязательно ехать в Тэннодзи. Вместо этого я могу заявиться, например, к приятелю в Киото, попросить его приютить меня и преспокойно убивать время там. Но поступить так я не мог. Ведь в тот вечер Ая пришла ко мне. Пришла молча. И, убивая время, я потеряю ещё одну крупицу жизни. Потеряю уже в который раз… Как потерял только что, так и не попрощавшись с тётушкой Сэйко.

Поезд остановился на станции Нисиномия. Но я не встал. Я просто не мог встать. На экспресс в сторону Осака можно пересесть и на конечной станции, Кобэ-Мотомати. Поезд тронулся. Он шёл медленно, со всеми остановками. Ехать в Тэннодзи было страшно. И с каждой минутой я оказывался оттуда всё дальше.

Поезд остановился на станции Асия. Я сошёл на платформу — даже не знаю, почему. Вместе со мной сошло всего несколько человек. Все они, ни на секунду не задумываясь, направились к выходу. Я же остановился, не сделав по платформе и шага, и взглянул на часы. Не было и десяти. До Тэннодзи ехать меньше часа. На противоположную платформу я подниматься не стал, а прошёл через турникет и вышел на улицу. Я оказался здесь впервые.

Станция была расположена прямо над рекой. По обеим её сторонам тянулись престижные жилые кварталы, тихие. Я пошёл по берегу, разглядывая стоявшие вокруг дома, и вдруг почему-то вспомнил тот сон, тот кошмар, который то и дело снился мне в Токио — как я бегу по горящей земле. Мимо прошла домохозяйка, аккуратно одетая, вся прилизанная. Она вела на поводке белую пушистую собачку. И вдруг я с омерзением подумал, что ничего хуже жизни, какой живёт здешний люд, нет. Почувствовал отвращение, почти животное. И впервые начал понимать, что значил тот мой кошмар.

Я панически боялся того, что остепенюсь, ослепну в блаженстве «жизни среднего класса»… Но ведь именно об этой жизни и мечтали все мои сослуживцы. Что они нашли в ней, в этой жалкой подделке под Европу? В цветке цикламена на фортепьяно и пушистой собачке на коврике… В гольфе и в теннисе… Европейской еде, европейской музыке… В собственной машине… Во всей этой мерзости…

Жизнь среднего класса была мне ненавистна. В то время, когда я ещё служил в Токио, ненависть таилась в подсознании. С тех пор шесть лет я плыл по воле волн, которые, бросая меня из стороны в сторону, смывали с меня всё лишнее, одновременно тщательно отмывая эту ненависть, пока она не засияла, как золото в лотке старателя. В то же время стало ясно ещё одно — что когда-то я тоже мечтал об этой жизни, о гнусной жизни среднего класса, которая сейчас бесстыдно вылупилась на меня с обоих берегов реки Асия. Мечтой об этой жизни была моя любовь к Масако. Я любил эту девушку, любил всем сердцем, и точно так же всем сердцем ненавидел свою любовь. В этом и состоит мой первородный грех. Вечный источник моих мучений.

Я вышел к морю. К морю Осакского залива самой середины лета. Море сверкало, играло в лучах солнца. В прошлый раз я видел этот блеск возле устья реки Ёдо в тот день, когда ко мне так неожиданно пришла Ая. «Встань», «расстегни», «теперь туда»… Волны будто нашёптывали мне слова, которые я услышал от неё в тот вечер. Это были слова тьмы. В то же время они ничем не отличались от слов стихотворения, которое случайно попалось мне на глаза в библиотеке Наканосима в Осака.

Когда я проснулся, Ая стояла перед кроватью с большой матерчатой сумкой в руках. Я второпях оделся.

— Подумала было без тебя уйти.

— Почему?

— Больно сладко ты спал.

Сберегательная книжка и деньги так и лежали на столе. Как жалкий, никому не нужный мусор. Ая вышла из комнаты. Я поспешно собрал свой мусор и вышел вслед за ней.

По дороге на станцию мы зашли в столовую. К завтраку прилагалось сырое яйцо. Хозяйка поглядывала на нас, понимающе ухмыляясь. Очевидно, ей часто приходилось обслуживать парочек, которые провели ночь в доме свиданий неподалёку. Ая разбила яйцо в свою тарелку с рисом, затем присыпала её приправой — нарезанными жареными водорослями. Я сырое яйцо съесть не смог. И съел всё, кроме него.

— Не будешь?

— Нет. Не люблю.

Ая разбила яйцо в уже пустую плошку от риса и выпила его одним глотком. Совсем как та хозяйка лавки на углу моего переулка в Дэясики — она тоже выпила сырое яйцо прямо перед моими глазами. Тем же ртом Ая вчера высосала до последней капли моё семя. Я увидел на плошке след губной помады. Куда она собиралась уйти, оставив меня в гостинице? За гостиницу тоже заплатила она. Пустая скорлупа лежала в плошке, идиотски разинув рот. Почему она хотела оставить меня? Из жалости?

За еду заплатил я. На вывеске азбукой было выведено название ресторана: «Досыта!» Мы вышли и побрели по улице. Нещадно палило летнее солнце. В насаженных вдоль улицы платанах оглушительно скрежетали цикады. Некоторые лавки стояли с закрытыми ставнями — очевидно, их хозяева решили закрыться на праздник Бон позже других. Собиралась ли Ая скрываться здесь, пока не пройдёт назначенный ей день — двадцатое августа? Пока не убьют её брата?

Но тогда путь назад будет отрезан. И кто убьёт его? Члены его собственной шайки? Или той, которая дала ему пять миллионов задатка? Те, чьи деньги он растратил, наверняка сделают всё возможное, чтобы выжать из девушки оставшиеся пять миллионов. Ну а те, что дали ему задаток, станут разыскивать её ещё упорнее, посчитав, что их обвели вокруг пальца.

Мы вошли во двор храма Ситэннодзи. Храм был огромен. Царила тишина, и на земле с юга на север цепочкой тянулись постройки: выкрашенные в цвет киновари главные ворота — Южные, затем Внутренние Ворота, Пятиярусная Пагода Реликвий, Золотой Храм, Зал Проповедей. В яростном свете летнего солнца храмы и пагоды отбрасывали густые тени, осыпались ливнем лучей. Под этим ливнем по земле ползли тени пришедших сюда помолиться, а в стороне лежал полуголый бродяга с татуировкой на плече. Из колокольни позади Зала Проповедей доносился звук колокола — очевидно, там служили поминальную службу.

Между камнями мостовой росла трава. В этом дворе она могла выжить только тут, рядом с бесконечной вереницей людских ног. Вчера вечером, когда я достал сберегательную книжку, Ая взглянула на стоявшую там цифру и расхохоталась. Я вздохнул было с облегчением, но сейчас, вспоминая ту сцену, снова и снова чувствовал укоры совести. Ая присела на корточки в тени, под огромным карнизом крыши храма. То же сделал и я.

— Тихо тут, — проговорила Ая. — Приятно.

Перед нами, закрываясь от лучей солнца зонтиком, прошла женщина.

— В детстве часто с братом в такие храмы ходили, земляных пауков ловить. В Ама.

— Кругленьких, как Дарума?[38] Которые в маленьких норках живут?

— Ага. Норку себе под фундаментом храма выроют и прячутся. Одну малюсенькую дырочку оставят и плёнкой её белой затягивают, а мы возьмём бамбуковую палочку или ещё чего-нибудь, сунем туда и крутим. Так и доставали.

— Я их тоже ловил. Только не во дворах храмов, а у стен жилых домов. Попадало мне за это. Одна старуха, соседка, помню, увидела меня и как заорёт: «Ах ты паскудник, дом мне поломаешь!»

— Брату тоже доставалось. От настоятелей.

— Да?

— Я, знаешь, бегала быстро. А он у меня всегда растяпой был.

Муравей заполз на носок моих сандалий. Мы прошли несколько шагов к лестнице под карнизом храма и сели на нижнюю ступеньку. Дул сильный, но по-летнему жаркий ветер.

— Слушай, дай ещё раз взглянуть на твою сберегательную книжку.

Я сунул руку в сумку. В ней лежали завёрнутые в газету трусики. Газета пахла требухой. Ая мельком взглянула на цифру в книжке, затем перевела взгляд на меня.

— Дашь её мне?

— …

— Не жалко?

Я достал из внутреннего кармана сумки печать и тоже протянул её ей.

— Вы уж извините, никакого толка от меня…

— Да брось ты! Такой ты мне и нравишься.

Ая улыбнулась. И всё же ощущения, что мы с ней вот-вот возьмём и сбежим ото всех на тот свет, не было. Ая некоторое время смотрела на меня, кисло скривив рот. Затем спрятала сберегательную книжку и печать к себе в сумку. Теперь я был практически нищим — у меня оставались лишь деньги тётушки Сэйко, всё ещё лежащие в кармане брюк. Почему-то я вдруг вспомнил о карликовом деревце, которое так и стояло иссохшее на подоконнике.

— Слушай, а тебе приятно со мной?

— А?

Разумеется, Ая имела в виду вчерашнее. У меня пересохло во рту.

— Если приятно, я буду спать с тобой сколько хочешь, пока не надоест. Я же Калавинка. Райская птица. Которая высасывает из мужика все соки — вон сберегательную книжку у тебя вытянула. Такая я.

— Перестаньте, честно слово! И от денег моих вам всё равно никакого толку не будет.

— А ты на что жить будешь? Завтра к примеру?

Я посмотрел на неё. Её глаза были закрыты. Я тоже закрыл глаза. Неужели она думает, что какое-то «завтра» есть и на том свете? Или собирается умереть одна? Или сказала это просто так, к слову?

— Скажите…

— Что?

— Да нет, ничего.

Спросить её напрямик было страшно.

— Помнишь, как ты дрожал в тот вечер, когда я к тебе пришла?

— А… да. Всё было так неожиданно…

— Ты уж прости, что я к тебе ни с того ни с сего нагрянула…

— Нет, нет, что вы! Я был очень рад.

— Тётка говорила, что от твоей серьёзности и соль протухнет, а и правда. Помнишь, сказала тебе: «Встань»? И встал, как миленький! А как взяла у тебя в рот, смотрю, а у тебя коленки дрожат! Смех!

— …

— А Маю почуял, что я на тебя глаз положила. Я потому к тебе и пошла. Потому что страшный он человек.

— Это уж точно.

— Страшный, правда же? Поглядишь, как он бритву кидает, аж кровь в жилах стынет. Зажмёт её вот так вот между пальцев и как метнёт вбок, курице прямо в глаз! И ни промахивается, ни разу. А курица-то живая, на месте не стоит.

— Я тоже видел, во дворе одного храма в Ама. Правда, всего один раз.

— Ужас, да? А что будет, если он узнает, что я к тебе ходила, а? Подумать страшно! Он ведь ревнивый — ужас. Не простит ни тебе, ни мне. Я, знаешь, чуть с ума не сошла потом, думала всё: как ты себя поведёшь? А сама старалась виду не подавать.

— У меня тоже каждый день мурашки по коже бегали.

— А он вроде бы подозревал, что я к тебе ходила. Несколько раз смотрю на него и чувствую: ну всё, узнал. И не вдохнуть, не выдохнуть… А тебе он ничего такого не говорил? Намёками вызнать не пытался?

— Нет, — солгал я. Солгал машинально, ни на минуту не задумавшись.

— Ну, тогда повезло. Если прознаёт, где мы, считай, всё. Он как змея — если решит чего, ни за что не отстанет.

— Правда?

— А иначе разве дала бы я ему кожу свою марать?

— Вы что, не хотели?

— А ты что думал? Я что, дура что ли? Донимал меня, умолял да упрашивал на все лады, припёр меня к стенке, так что ни вдохнуть, ни выдохнуть, вот я и… Знаешь, я тогда шла к тебе и думала: а прознаёт он, и чёрт с ним. Хотелось разок ему рога наставить. И поглядеть на него, на сволочь этакую. Какую он тогда рожу скорчит.

Какую же тогда цель преследовал Маю, послав меня позавчера в Даймоцу с пистолетом?

— А потом как подумала, сколько из-за меня бед тебе…

— …

— Одиноко мне было, понимаешь? Маю вдруг заявил, что съездил, договорился со знакомыми какими-то в Тодзё, и что теперь Симпэй у них жить будет. И ведёт себя так, будто я ему и не нужна вовсе. Говорит, опять в странствие уйдёт — учиться. А потом оказалось, что он уже тогда знал, что брат мой в жопу попал. Забоялся, что его тоже в эту заваруху втянут, вот и запел такие вот песни. А я тогда ещё ничего не знала. Ему ведь до меня дела нет — истыкал меня своими иголками и всё, проваливай куда хошь. Я ему как старая зубная щётка. Да только если он про нас с тобой узнает, тогда дело другое. Такой уж он человек. Из кожи вон вылезет, но выследит и отомстит. Хотя самое важное ему — иголки свои втыкать, а как истыкает — всё. Дальше до тебя интереса ему, как до старой заварки. А перед тем как разрешила, всё клянчил: дай, говорит, душу свою на тебе выколоть. Вот с такой вот рожей.

Ая изобразила на лице выражение дьяволицы театра Но.

— У него вместо сердца — марка стоиеновая. Говорит, в провинции Оосю, в Хираидзуми, храм есть один, Тюсондзи, так в этом храме кэман какой-то висит, это украшение такое, и что этот кэман на марке напечатали. А я ему говорю, мол, что я, учёная что ли? Тоже мне, нашёл, кому рассказывать!

— Так господин Маю в Тюсондзи ездил?

— Икусима, я хотела, чтоб ты мои груди сосал, понимаешь ты? Чтобы дырку мою волосатую вылизал.

Ливень лучей, обрушившись на мостовую, осыпался брызгами, нещадно бил в глаза. Пятиярусная пагода отбрасывала на землю густую тень.

— Разве мы люди? Мы — звери в человеческой коже. А чего ты дрожал-то тогда? Неужто я страшная такая?

— Я же вам только что сказал.

— Ладно, ясно с тобой всё…

Бродячая собака прошла по двору, высунув красный язык.

— Мне бы только из мужика деньги вытянуть. Елду я твою люблю. И больше ничего.

— Это не так.

— Не так? Это ещё почему?

— Ну, как почему…

Действительно, мы терзали друг друга как два омерзительных скота. Но оба хотели всем сердцем именно этого. Цеплялись друг за друга, как утопающий за соломинку. Хотя я при этом дрожал от страха. Мы просто не могли иначе.

— Меня продали. Значит, я — уже не я. Я теперь всё равно что покойница. Или вещь какая, которую из магазина домой несут. Они могут со мной делать всё, что хотят — хоть сварить, хоть пожарить, как вон твою свинину с говядиной. Я — покойница. Это душа моя сейчас с тобой разговаривает. А что за разговоры ведёт — тоже ясно: что елду твою любит до смерти. Дура, а? Какая дура…

— Нет. Ты — цветок лотоса. И ты — хорошая.

Впервые я назвал её на «ты». Назвал невольно, но просто не мог иначе. Её слова были воем волка, затравленного, знающего, что смерть близка. Ярость и отчаяние, сквозившие в каждом слове, дышали ледяным холодом, холодом души, для которой человеческая оболочка стала мучительным бременем. Этот ледяной холод я невольно назвал «цветком лотоса». Я мог назвать его и «Калавинкой» — разницы не было никакой. Наверняка Маю выколол на её спине холод, сковавший за долгие годы его тело и его душу. Словно одержимый этим бесовским холодом. И, сделав своё дело, выбросил её. На её глазах выступили слёзы.

— У мужчин всегда одно на уме. «Ая, — говорят, — красавица ты моя! Цветок лотоса в канаве!» Только во мне бабу увидели, так и слетелись все, как мухи на говно, и приятели братовы и вообще все. Ты вон тоже, небось, за елдой своей попёрся. Елда тебе говорит: «Хочу!», вот ты и попёрся тогда за мной.

По двору перед нами прошла процессия монахов. У каждого была пышная перевязь через плечо, и больше половины были в очках.

— А мне уже всё равно. Сколько лет можно кашу на мутной водице пить? Цветы рано или поздно увядают. Это вот деревья всё вверх да вверх тянутся, год за годом… Брат вон тоже вырасти хотел, потому и хапнул чужое.

К храму подошла ещё одна процессия монахов. Наверное, начиналась какая-то церемония, которую положено исполнять после праздника Бон. Резкий гудок, наверное, возвещавший двенадцать часов, взметнулся к полуденному небу.

Мы покинули храмовый двор и двинулись дальше. Храмов в округе было много. В густых рощах оглушительно трещали цикады. Мы вышли на проспект Маттямати, прошли мимо бесконечного ряда мастерских по ремонту мотоциклов. Спустившись по улице Кутинавадзака до конца, зашли в китайскую столовую, выпили пива, закусывая китайскими пельменями, затем поели китайского плова. И пиво, и пельмени, и плов для неё наверняка были «кашей на мутной водице». Ресторан назывался «Шанхайский». Доев, я пошёл в туалет облегчиться. Вернулся. Но её за столиком не оказалось. Я похолодел от ужаса. Вытащил было деньги из кармана, но хозяин сказал, что за еду уже заплачено. Я выбежал на улицу. Яростные лучи солнца иглами впились в лицо. Ая стояла у подножья холма, глядя на цветы олеандра, нависавшие над дорогой. Только что выпитое пиво хлынуло по́том из каждой поры. Мне вдруг невыносимо захотелось её. Захотелось впиться губами в её грудь. Сейчас меня влекло к ней намного сильнее, чем вчера вечером, когда я сошёл с поезда на станции Тэннодзи. Нет, сейчас во мне, скорее, отчётливее звучало её дыхание, биение её сердца. Она словно жила во мне. И страшно мне стало именно поэтому.

Мы пошли по дороге вверх. Полуденное летнее солнце палило нещадно. Но в моих глазах царила тьма. Куда мы идём, куда? Неистово ревели цикады. Всё остальное было неподвижно и немо. Двигались лишь две тени — её и моя. Я шёл, глядя на две покачивающиеся тени, и мне стало казаться, будто мы бессильно плывём в абсолютной пустоте.

Мы вышли во двор храма Айдзэнсан. Двор был пуст. Постройки и здесь были выкрашены в цвет киновари. В этих окрестностях издавна росли олеандры, и весь двор казался безумным сплетением малинового и белого. Я остановился в тени храма. Ая стояла на мостовой в центре двора, глядя прямо перед собой. Её руки бессильно свисали по бокам. Волосы блестели в ярких лучах солнца. А глаза неотрывно глядели на карниз, подвешенный над главным входом в храм. Она не молилась, а только жгла себя в адском пекле лучей, словно желая сгореть дотла. Я подошёл к ней и встал рядом.

— Давным-давно видела, как одного в бочке с бетоном замуровывали, в Акаси.

— Что?

— А он рыдает да кричит всё: «Не надо, парни, ну не надо!» Вопит, как резанный. Хотя «уголёк» был зрелый.

Я нервно сглотнул.

— С братом то же самое будет. Продать-то он меня продал, да только половины ему ещё не дали. Но и аванс он своей шайке отдал, и эти деньги ему тоже никто отдавать не будет. Выходит, и свои его разыскивать будут, и чужие. В общем, крышка ему.

Прозрачные лучи иглами впивались в кожу.

— А бочка с тем «угольком», небось, так и лежит на дне пролива…

— Вы его знали?

— Знала. Ходил за мной по пятам, приставал всё.

— …

— А я на него и не глядела. Выпендривался много. Важную птицу из себя строил. Повсюду в иномарке разъезжал. Даже если пешком быстрей будет — за табаком, или там купить чего — всё равно сядет на свою иномарку и едет. Притормозит рядом и зовёт: «Ая, прокатиться не хочешь?» … А я лучше с бедным пойду.

Наверное, потому Маю и захотел выколоть на её спине цветок лотоса. Увидел в ней райскую птицу Калавинку, парящую над его лишённым тепла городом…

Мы вышли со двора храма Айдзэнсан на улицу и пошли вдоль каменной ограды храма, на этот раз вниз. Вскоре вышли к парку Тэннодзи. На возвышении слева стояло помпезное здание городского Художественного музея, справа начинался зоопарк, а за ним виднелась башня Цутэнкаку. В зарослях кустов видны были полуголые нищие. Некоторые валялись на земле, некоторые сидели, разглядывая блуждавших в лучах летнего солнца мужчин и женщин. Ещё пара недель, и я стану одним из этих нищих. Но суждено ли мне проблуждать в этом мире ещё пару недель? Или я уже мертвец, плутающий в ливне лучей этого мира, мира, где ему уже не место?

— Видишь картон от выброшенных ящиков, который они под себя подстилают?

— Вижу. Зимой они из этих ящиков целые лачуги строят, чтобы спать теплее было.

— Старьёвщики такие ящики называют «готасин». Я ведь выросла среди нищих, старьёвщиков, в грязи да в мусоре, потому и знаю. Раньше за эти ящики лучше всего платили. А теперь за них уже ни черта не получишь. Бумаги теперь завались, и почти никто картон на макулатуру не принимает. А мамка у меня как раз такие вот картонные ящики и собирала, и я ужасно любила в них забираться. Дети ж любят в ящики всякие забираться, правильно?

— Да уж.

— Залезу и говорю мамке или брату, чтоб крышку закрыли. Мне нравилось, когда я вылезти не могла. Странная я была, правда?

Я беззвучно рассмеялся.

— Брат сперва залезет на ящик, бесится, прыгает, а я затаюсь как мышка и сижу себе. Немного времени пройдёт, и сдаётся он — забеспокоится и зовёт меня через щёлку. Тихо-тихо зовёт: «Ая, Ая!»

— А вы?

— А я всё равно сижу себе в ящике и молчу. А он тогда возьмёт и уйдёт — чтоб в следующий раз отвечала ему. Но я ж его знаю! Сижу и думаю себе: ничего, вернётся, куда он денется? Духу не хватит меня бросить. Так и было: пройдёт ещё немного времени, и возвращается, как миленький. Уйдёт куда, да никак забыть не может, что меня в ящике оставил. Мучается, мучается, места себе не находит. Даже притвориться толком не может.

— И он ни разу вас не бросил?

— He-а. Куда ему? С виду грозный такой, а на самом деле трус страшный. Позовёт меня пару раз, и открывает.

Наверняка они росли без отца.

Мы пошли в зоопарк. Я не был в зоопарке с детства. Ая сказала, что она — тоже. Наступили летние каникулы, и я был уверен, что зоопарк окажется битком набит людьми, но ошибся — посетителей было мало. Наверное, это естественно, поскольку бродить по зоопарку в такую жару — удовольствие невеликое. Ведь я тоже оказался здесь невольно, сбившись с пути, заблудившись в этой абсолютной пустоте. И всё же больше половины посетителей зоопарка были особями, недавно прошедшими стадию спаривания. Эти привели с собой свой приплод. Другие были помоложе, и пришли подготовиться к произведению потомства, надышавшись запахами корма и размножения животных тварей — зверей, птиц и рептилий.

Пингвины стоят под струёй воды — их поливает служащий зоопарка. Страусы замерли, вытянув длинные шеи. Бегемот утопает в воде, и лишь глаза виднеются над поверхностью. Горилла неподвижно сидит в клетке, скрестив руки на груди. Тигр, изнемогая от жары, растянулся на полу. Жираф оцепенело стоит на солнцепёке, высунув язык. Проданные живые существа, жизнь которых укладывается в одно жалкое слово: «товар».

Практически такое же зрелище я увидел в далёком детстве, когда меня впервые привели в зоопарк при замке Химэдзи. Единственное отличие, пожалуй, было во мне самом. Я смотрел на всё это без былой радости. Рядом со мной шла Калавинка — существо, ничем не отличающееся от этих тварей, проданных, купленных… И моё сердце стонало, корчась от боли.

Мы зашли в кафетерий при зоопарке и купили сок. Ая ушла в туалет. Вернулась.

— Ты чего вообще в Ама-то приехал?

— Я уволился из фирмы, не подыскав себе ничего другого. И два года спустя у меня не было даже свитера, чтобы надеть зимой.

— А в другую фирму устроиться не мог?

— Наверное, мог… Но тогда как раз начался нефтяной кризис, и всё переворачивалось с ног на голову. И обратно. Сегодня ты — туз, а завтра — двойка. А в ханафуда[39] есть такое правило: если у тебя в самом конце игры на руках нет вообще ни единого козыря, ты и побеждаешь. Побеждаешь как раз потому, что у тебя очков — ноль. Похожее правило есть и в ту-тэн-джэке.

— В ту-тэн-джэке? Пробовала в него играть, да больно сложно. Слушай, а ты в ханафуда играешь? Ни за что бы не подумала!

— Несколько раз приходилось.

— Да? Но знаешь, вероятность выиграть с нулём на руках — одна на миллион. В самом конце всегда вытянешь козырь. Молишься про себя: только не козыря, только не козыря, а всё равно вытягиваешь. Причём самого мелкого. И раздевают тебя до нитки. Знаешь, как это называется, когда без козырей выигрываешь? «Дать дёру». Так ты, Икусима, дать дёру захотел?

— Нет, вытянул в самом конце козыря.

Да ты что! Значит, ты…

— Нет. Вытянул козыря, который мне нужен не был.

Я вдруг почувствовал, что сказал лишнего. Хотя желание выиграть в этой жизни без козырей у меня действительно было.

Мы вышли из зоопарка в половину пятого с минутами. Казалось, будто стрелки часов с каждой минутой вращались быстрее. Куда мы пойдём теперь? Перед нами торчала обветшавшая башня Цутэнкаку. Вокруг неё, словно призраки прежней эры, теснились лавки готовой европейской одежды, грошовые пивные, откуда несло запахом варёных свиных потрохов. От кого-то я слышал, что в этой округе в еду подкладывают собачину. Что, пожалуй, ничем не лучше потрохов умерших от болезни свиней и коров, которые я разделывал в Дэясики. Мы прошли мимо ресторана, где подавали еду из фугу[40] с огромным, изображающим рыбу фонарём вместо вывески. Прошли второсортный театр для бродячих актёров, перед которым стояла палка с афишей: «Сэгава Киннодзё и его труппа!» Рядом с ним в ряд выстроились столики для игры в сёги;[41] вокруг играющих толпились зеваки, некоторые глядели на игру с шашлыками в руках и, ни на секунду не отрывая глаз от игральной доски, жадно рвали зубами куски свиного мяса. Город выглядел обшарпанным, и лучи уже склонившегося к западу летнего солнца нещадно освещали его, словно в насмешку.

— Кого я вижу! Это же Ая!

Обернувшись, я увидел парня с короткими, завитыми волосами, одетого в рубашку в крупную сетку. Ая испуганно сжалась.

— Ну, чем занимаемся? — спросил он, с ухмылкой взглянув на меня. По виду было ясно, что он «уголёк». — А к нам в контору только что Санада приходил. Нет, вру, где-то после обеда это было. Мрачный, как туча.

— Ещё у вас?

— Нет, ушёл. Что там у него за дела — не знаю, да только сразу потопал к боссу в дальнюю комнату, и сидели все, говорили о чём-то. А как он ушёл, вдруг Хоримаю заявился. Вы, случайно, не с ним приехавши?

Он потёр кончик носа и взглянул на меня ещё пронзительнее. Я почувствовал, что Ая снова напряглась.

— Неужто развлекаться приехали, по такой жаре?

— Угу. Давно хотела в зоопарк сходить.

— В зоопарк, говорите? Ну и ну…

— Мне, знаешь, страусы нравятся. Вот такие громадные яйца несут, представляешь?

— Ну да… Это оно конечно…

— Ладно, бывай, — вдруг сказала Ая, повернулась на каблуках и быстрым шагом пошла прочь. Мужчина посмотрел на меня. От его взгляда кровь застыла в жилах. Я поспешно отвёл глаза и бегом бросился за ней. Итак, не только Санада, но и Маю рыскал где-то совсем рядом. Известие повергло меня в ужас. Перед глазами снова блеснул «пугач», который мне позавчера велели отнести в контору человека по имени Сайто, в Даймоцу. С каждым шагом мы подходили всё ближе к бойким торговым кварталам. Ая молчала. Молчал и я. Мы шли быстро, и кровь бурлила, словно закипая, в жилах.

Время, которое нам было дано провести наедине, разлетелось в прах в мгновение ока. Я не знал, где мы и куда направляемся, но ощущение пустоты пропало. Казалось, будто мир хлынул в неё беспорядочным потоком, содрогаясь и мечась, и я не мог разглядеть толком ничего — ни улиц, ни лиц людей вокруг. Словно пустота вдруг вывернулась наизнанку и стала действительностью, явной, но столь же пустой. Я будто воочию видел отрезанный мизинец на левой руке того парня — я заметил его, когда он потёр рукой кончик носа.

Внезапно впереди показалась станция Тэннодзи. На мгновение Ая остановилась, но тотчас же пошла вперёд, к станции. Предзакатная тьма уже клубилась над землёй. Ая прошла в здание станции и напрямик направилась к шкафчикам камеры хранения. Не к тем, где я оставил свою котомку, а к другим, возле станции линии Кинтэцу. Вытащила из ящика большую сумку.

— Ну, Икусима, что делать будешь?

— Как это что?

Ая пристально посмотрела на меня. Глаза её были совершенно неподвижны. Я внутренне сжался.

— Мне… Мне так или иначе идти некуда.

— Поедешь со мной?

— Если я вам не в тягость, возьмите меня с собой. Пожалуйста.

— Взять тебя с собой? Это куда ещё?

— …

Я прикусил губу. Ая неотрывно смотрела на меня. Я мучительно искал слова.

— Тогда давай завтра вот сюда съездим. Напоследок.

Обернувшись, я увидел висевший на стене туристический фотоплакат сорока восьми водопадов Акамэ. Посреди леса — водопад, а перед ним, стоя к фотографу спиной, — мальчик в белой панамке с белым сачком в руке. Я тоже бегал когда-то по горам и полям с сачком в руке. Дрожащим голосом я проговорил:

— Да, пожалуй, место хорошее.

Сказанное ею слово «напоследок» дрожало на кончике языка. Дрожало и никак не срывалось.

Мы снова вышли в город. Она несла сумку, я — большую котомку. Мы шли, выбирая по возможности тёмные улицы. Зашли в пивную под названием «Осьминог». Место было тоскливое. Заправляли пивной мужчина с женщиной — очевидно, супружеская пара, и кроме сидевших за столиком у входа трёх чиновников — наверное, мелких сошек из муниципалитета — в пивной не было никого. Мы выбрали столик у дальней стены, где балка как раз загораживала нас от входа. Заказали еду — варёные щупальца осьминога, рубленую ставриду и ещё что-то. Выпили холодного пива. Усталость, накопившаяся от проведённого под палящим солнцем дня, уходила с каждым глотком.

«Мрачный как туча»… Слова парня из квартала Синсэкай вместе с голосом её брата, который я слышал вчера утром в Дэясики, звучали в моём сердце снова и снова. О его приходе я умолчал. Как умолчал и о том, что за два дня перед тем ко мне приходила тётушка Сэйко. Для девушки обе новости были бы равносильны совету: езжай в Хатта. Но и этой фразы «уголька» наверняка было ей вполне достаточно. Из того же разговора выяснилось, что и Маю пустился в погоню и рыщет где-то поблизости. Потрясённая, она вела себя как спасающийся от хищника страус, словно каждой клеткой своего тела чувствовала надвигавшуюся опасность. Но поверить в то, что этот ужин станет нашей «последней вечерей», я и теперь не мог. С другой стороны я тоже трепетал, чувствуя, что с каждой минутой к нам всё ближе подступает её брат, «мрачный как туча», и татуировщик с его ледяными глазами. Завтра — последний срок, двадцатое августа.

— Того парня зовут Тэрамори. Наверняка донесёт обо всём Маю. Что встретил нас возле зоопарка.

— Наверное, донесёт.

— Тебе что, всё равно?

— …

— Брата жалко. Ищет меня всё, ищет… Совсем, небось, с ног сбился. А я не поеду — не дождётся.

Молчание прозвучало как сказанное слово. Я снова мучительно попытался выговорить что-то, но не мог. Кровь оглушительно пульсировала в ушах. Совсем тихо Ая проговорила:

— Поедем завтра в Акамэ?

Она заглянула мне в глаза. Снова оглушительное молчание. Мне казалось, будто я дышу безмолвием, живу им. Запахло сушёной каракатицей, которую жарила на решётке хозяйка пивной. Я подлил пива в её стакан. Ая налила мне. Не в силах отвести глаза, я смотрел как медленно поднимается пена. Она дошла до краёв, я поднял стакан и выпил его так, словно пил горькую чашу своей судьбы. Залпом и до дна.

Я рассказал ей всю историю о том, как Симпэй запустил в меня камнем.

— Так вот оно что! — проговорила она, смеясь. — Он, знаешь, со странностями, как и папка его…

Я почему-то вспомнил жалкую участь, которая постигла его бумажные фигурки.

— А вы не знаете, где его мать?

— Чего не знаю, того не знаю. Об этом Маю никому не рассказывал — даже мне.

— Вот как…

— Но слухи-то я всякие слышала.

— Например?

— А люди всегда одно и то же говорят. Что сбежала с его лучшим другом, в таком духе. Или что мать ребёнка была сначала с кем-то ещё и что родила от Маю, когда её парень своё отсиживал.

— Отсиживал?

— Ты чего, глупый что ли? — проговорила Ая с многозначительной ухмылкой. Очевидно, имелось в виду «за решёткой». Ая заказала холодное сакэ и принялась пить одну чашку за другой, то и дело подливая мне. Время пролетело быстро.

Шагая по тёмным улицам, мы вышли к храму Икутама. Во дворе я справил нужду, глядя как блестит изогнутая струя в ядовитом свете неоновых вывесок. Вокруг храма теснились бесконечные дома свиданий. Мы выбрали один из них — «Неаполь». Оба были пьянее, чем вчера. Обнявшись, повалились было на кровать. Но запах пота был невыносимый, и мы сразу же пошли в ванную и приняли душ. Я намылил её с ног до головы и тёр, долго, словно пытаясь отмыть её душу от грязи. Краски у неё на спине стали ярче, заблестели, и татуировка задвигалась, словно живая. Помывшись, мы вернулись в комнату, подставили разгорячённые тела под холодный ветер кондиционера и выпили пива.

— Это — прошлое.

— А?

— Чего тебе тут не понятно? Вроде бы сидим, вместе время проводим, да только время это — прошлое. Которое потом вспоминаешь. Скажешь, нет?

— …

Ая поставила кружку на стол и подвинула к себе телефон.

— Сестрица? Это я, Ая. Ну да! Буду ещё тебе рассказывать! Ага, без брата. А почему это я должна в Хатта ехать? Ты и поезжай! Ну и что, что завтра? Поучать меня будет! Тебе надо, сама и езжай. Сама под мужиками лежи. Заработаешь да вернёшь. Ещё чего! Не дождёшься. Слушай, а я сегодня Тэрамори видела. Ой пристала-то! Да не скажу я тебе, где я! Нет, я понимаю, Су Ён в пелёнках у тебя, трудно, конечно. Но я с какой стати ехать должна? Бред какой-то. Ладно, давай.

Ая повесила трубку. Завтра — назначенный день, двадцатое августа. На глаза навернулись слёзы. Ая сняла халат, легла. Протянув руку, выключила лампу. В сумраке татуировка казалась огромным, омерзительным кровоподтёком. Я повернул девушку к себе, и её груди качнулись.

На следующее утро мы вышли из дома свиданий в начале девятого. Совсем недалеко находилась станция Уэхоммати линии Кинтэцу, но Ая сказала, что лучше пройти ещё немного до Цурухаси — станции кольцевой. Мы медленно пошли вниз по улице. Нашли у станции столовую и поели гамбургеров, стоя у стойки. Когда мы доели, Ая сказала:

— Ещё одно дело сделать надо. Перед тем, как ехать в Акамэ.

— Что за дело?

— Помнишь то место, где я вчера сумку взяла? На станции Тэннодзи? Подожди меня там, ладно? Сейчас почти девять, и до половины двенадцатого я точно обернусь.

— Вы… А, хотя, ладно.

Я растерялся. Подумал, что она решила бросить меня. И она немедленно прочитала это в моих глазах.

— Чего разволновался? Да не беспокойся, не брошу я тебя.

Ая повернулась ко мне спиной. Вышла на улицу. Я пошёл было за ней. Но она быстро подошла к стоявшему у обочины такси, сделала знак водителю открыть дверцу, мельком взглянула на меня и села в машину. Я увидел её на мгновение через стекло заднего сидения. И машина уехала.

Всего минуту назад мы стояли у стойки, спокойно ели гамбургеры, и вдруг… Как холодно она взглянула на меня напоследок… Сердце похолодело, словно скованное холодом её глаз. Я запрокинул голову. Увидел августовское небо, такое голубое… Подумал, что меня вдруг выбросило ещё в одну неизвестность.

Я почему-то вспомнил станцию Ёцуя. Вспомнил, как Масако сказала: «прощай», как повернулась и ушла. Тогда я почувствовал, что теряю что-то навсегда. Но что?

Ая — такой же чужой мне человек, как и Масако, человек, в сердце которого скрипят неведомые мне поршни. Но её слова, все те слова, которые я услышал за эти два с чем-то проведённых вместе с нею дня, жили во мне, дышали, переплетаясь в сумасшедший клубок. Плач человека, которого замуровали в бочке и бросили в море пролива Акаси. Тихое дыхание девушки, затаившейся в картонном ящике…

Я шёл вдоль путей подвесной железной дороги. Станция Тэннодзи была третьей по счёту. Вчера утром Ая уже попыталась уехать без меня — очевидно, не желая впутывать меня в свои проблемы. Как она изменилась вчера, после той встречи в квартале Синсэкай… Я тоже испугался не на шутку. Но не мог забыть выражение, мелькнувшее в её глазах, когда она сказала, что хочет съездить со мной к сорока восьми водопадам Акамэ — «напоследок». Нет, выбора у меня не было. Но куда же она уехала так внезапно? Неужели в Хатта? Но тогда всё кончено. Только бы не это…

Быть может, она отправилась в контору этого Тэраяма и его братии? Но оттуда ей тоже вряд ли выбраться. В любом случае мне оставалось одно — ждать. Ведь я увидел цветок лотоса на её спине, этот огромный, уродливый кровоподтёк. Ведь я ласкал её… Нет, наверняка она просто хотела дать мне ещё один шанс, как бы говоря своим уходом: «Хочешь бежать — беги сейчас!» Но ужасающие глаза райской птицы неотступно смотрели на меня. И бежать было некуда.

Когда часы на станции показывали почти без двадцати двенадцать, я впервые подумал, что, даже если она не объявится, убиваться я не стану. Подумал с раздражением. Будь на то её воля, она пришла бы непременно. Но время шло, а я всё ждал, с каждой минутой раздражаясь всё больше, и скоро раздражение перешло в ненависть, а ненависть — в желание убить её. И не только её — мне всё больше хотелось столкнуть в глубокую воронку одного из сорока восьми водопадов Акамэ и её, и себя самого. Если она всё-таки придёт, я, хочешь не хочешь, отправлюсь в ещё одно странствие — последнее. Мне было страшно.

С тех пор в течении четырёх лет я жил бродячей жизнью, сначала в весёлом квартале в Сонэдзаки, в Осака, затем в квартале Микунигаока, в Сакаи, потом в Кобэ — сначала в квартале Кумоти, потом в Мотомати. Летом того года, когда мне исполнилось тридцать восемь, я снова приехал в Токио и поступил на службу в фирму. Два года спустя, приехав по делам фирмы в Осака, в начале десятого вечера я сел на поезд линии Хансин и поехал в Ама. Огни поезда блестели, отражаясь в воде реки Ёдо. Я пошёл в квартал Хигасинанива. Но на том месте, где раньше была закусочная «Игая», оказалась автостоянка. Вокруг неё выросли стены домов, немые и нагие. Мне было горько.

Пешком я дошёл до квартала Дэясики. Вещевая лавка у входа в переулок была закрыта. Я свернул в переулок, вошёл в дом. На первом этаже, казалось, кто-то жил, но на втором было темно. Воздух был ледяной, словно мёртвый. Я прошёл во тьме по коридору. Комната, куда приходили женщины, как и та, где работал Маю, были закрыты. Я подошёл к двери той комнаты, где когда-то разделывал требуху. К двери были приделаны петли, на петлях висел замок. Не было слышно ни звука. Я стоял во тьме.

This book has been selected by the Japanese Literature Publishing Project (JLPP)

an initiative of the Agency for Cultural Affairs of Japan.

1984 год (здесь и далее примечания переводчика).

Суп с рисовыми лепёшками, который обычно едят в первые три дня Нового года.

Жители Киото называют север города верхом, а юг — низом.

Блюдо наподобие толстого блина, в который запечены различные овощи, кальмары или креветки.

1912–1926 гг.

Дневная зарплата служащего престижной фирмы.

День основания государства.

Этнограф, филолог и поэт, 1887–1953.

Политолог, идеолог послевоенной демократии, 1914–1996.

Иероглифы имени буквально означают «Великолепный Первенец».

От английского «nice» — славный.

Около шести квадратных метров.

Туфли с каблуками (от английского «high heels»).

Песня времён Русско-японской войны о встрече коменданта Порт-Артура барона Стесселя и японского генерала Ноги.

Имена известных японских писателей и этнолога, прочитанные наоборот.

Блюдо из моллюсков, овощей и водорослей, отваренных с сахаром, соевым соусом и сладким сакэ.

Вид змей, встречающихся только в Японии.

Сказочный дух воды с телом змеи, рогатый и четырёхногий.

Вид песен, которые дети поют, играя в сделанный из ваты мяч.

Национальный праздник, отмечающийся 5 мая. Сейчас (из соображений политкорректности) называется «Днём детей».

Сётокутайси (574–622) — сын императрицы Ёмэй, покровитель буддизма и учёный.

Соганоумако(?-626) — политик той же эпохи, убивший императора Сусюн и правивший страной вместе с Сётокутайси.

Накано Сигэхару (1902–1979) — японский писатель, критик, поэт.

Старое название западной части нынешней префектуры Миэ.

Сайгё (1118–1190) — монах и поэт древности.

Песня полна сексуальными аллюзиями. Грибы часто служат символом мужского полового органа, ракушки — женского, водоросли часто сравниваются с волосами на лобке и т. п.

Китайская азартная игра, весьма популярная и в Японии.

Сорт апельсина.

Мера площади, примерно равная 3,3 кв. м.

Лимонад, который продают в специальных бутылках, закупоренных стеклянным шариком. Чтобы открыть бутылку, необходимо надавить на шарик. Достать его можно, только разбив бутылку.

Мера для жидкостей, равная 1,8 литра.

Нынешняя префектура Ниигата.

Имя мастера, выковавшего кинжал.

Сырая рыба, нарезанная ломтиками, которую обычно подают в качестве закуски.

Фукудзава Юкити (1834–1901) — известный просветитель эпохи Мэйдзи (1868–1912).

Считается, что в августе во время праздника Бон души умерших возвращаются в мир живых. Родственники усопшего должны особыми обрядами встретить души и в конце праздника проводить их обратно в загробный мир.

По иероглифам — оставленное для кого-то письмо. В действительности же окибуми — предсмертное письмо самоубийцы.

Дарума — кукла из дерева или папье-маше, изображающая Бодхидхарму, буддийского монаха, согласно легенде пришедшего из Индии в Китай проповедовать дзэн-буддизм. Один глаз у куклы обычно не прорисован, его рисует владелец куклы, когда сбывается загаданное при покупке куклы желание.

Японские игральные карты. Нередко используются в нелегальных притонах для азартной игры.

Рыба из семейства иглобрюхих.

Японская игра, напоминающая шахматы.

Мера длины, равная 1,82 м.

Тысячерукая и тысячеглазая богиня милосердия.

Струнный инструмент, напоминающий лютню.