Жила в последние годы эры Дзёси в Стране Тростниковых Равнин прекрасная девушка Амэ, по прозвищу Акай Амигаса, потому что часто она носила красную плетёную шляпу и хаори, представляясь молодым самураем из людей великого рода Такэда. Слишком уж часто в их деревню забредали мэцукэ, ищущие красоток для своего господина, вот и приходилось прятаться. Не хуже любого мужчины эта куноити владела мечом и копьём, и любому могла доказать свою удаль.

Однажды призвала её к себе старая мать, вручила корзинку с рисовыми пирожками и велела отнести их больной бабушке, жившей в горах Накаяма.

— А что ждёт меня на дороге, матушка? — спросила Амигаса. — Погадай мне на костях!

Мать раскинула кости и увидела страшную опасность, грозящую Амигаса. Но всё же пирожки были важнее, и девушке пришлось отправиться в путь.

И заметил её живший в той деревне коварный синоби по имени Сэндзабуро Кусуноки, и решил отобрать пирожки. Натянул он волчью шкуру, прочитал заклятие-сюгэндо, да и стал тут же свирепым бакэмоно. Погнался он за девушкой, преградил ей путь, взвыл дурным голосом. Только Амигаса не бросила корзинку, а выхватила верный меч, швырнула в оками-бакэмоно горсть сюрикенов, да и пришлось чудовищу отступить.

Страшно разозлился Кусуноки. Пустился он далеко вперёд, нашёл дом бабушки и стал ломиться внутрь. Поняла тут старая онна-бугэйсе, что близится её кончина. Тут же выхватила она кисточку и начертала на рукавах кимоно предсмертные стихи:

Закатала подол, взглянула последний раз на стены родной хижины и вонзила острый танто в живот.

Снова разозлился Кусуноки. Сожрал он мёртвое тело бабушки, переоделся в её кимоно и лёг в кровать, поджидая Амигаса-тян. Решил он не только пирожки съесть, но и овладеть девушкой. Откуда ему было знать, что Амигаса училась у лучших дзёнинов Хаттори, и спать с ней всё равно что плясать одори-кабуки перед ядовитой змеёй? Вот, впрочем, и она: всё та же красная тростниковая шляпа на голове, красное кимоно с потрёпанным хаори, а в руках — корзинка с рисовыми пирожками. Увидела она бакэмоно и насторожилась.

— Здравствуй, бабушка, я тебе пирожки принесла, — сказала куноити.

— Здравствуй и ты, родная моя Амигаса-тян, — сказал Кусуноки. — Положи же пирожки у стены. Не хочешь ли остаться у меня на ночь?

— Хочу, ведь дорога была тяжела, — отвечает Амигаса, а сама кладёт рядом с кроватью ножны с мечом.

— Сними же одежду, дорогая! — заревел бакэмоно. Улыбнулась Амигаса, расстегнула пояс, повела плечами, сбрасывая кимоно, и едва не ослеп Кусуноки от вида её прекрасного тела. Тут села на него Амэ верхом, сладостно потянулась, насаживаясь на его копьё, и застонала от удовольствия, двигаясь всё быстрее и быстрее. Только не суждено было Кусуноки по-настоящему насладиться её телом: когда уже готов он был расслабиться, схватила Амигаса клинок, подняла его высоко, да и вонзила бакэмоно в глотку.

— Это тебе за бабушку, поганое чудище! — прошипела она, слезая с его окровавленного тела. Только ничего уже Кусуноки не слышал, а Амигаса окунула пальцы в кровь и написала на стене стихи:

Оделась, сунула ножны за пояс, взяла корзинку и пошла домой.

А Кусуноки так и остался гнить в доме её бабушки.

Он шёл, опираясь на ветхий посох, и спотыкался на каждом шагу.

Но он должен был дойти. Его звали Ра-Ил, Говорящий с Богами племени ирронов, и теперь он исполнял свой долг — поднимался на Священную гору, чтобы попросить у богов совета. Ведь именно для этого нужен жрец.

У Ра-Ила был ученик, и сложись всё иначе, сейчас именно он лез бы наверх. Старому шаману это было уже тяжело: шутка ли, семьдесят весен! Но ученик сбежал недавно с сероокой красавицей, не выдержав тягот жреческой жизни. Ра-Ил не мог его осуждать. Сам ведь когда-то был таким.

Но теперь он шагал по горной тропе, слушая, как сильно бьётся уставшее сердце, и думал о деревне. Думал о людях, ждущих внизу его слов.

Обычай требовал суда богов. Ра-Ил был не согласен — подумаешь, поцапались две семьи из-за телёнка! Но обычаи… традиции… и вот из-за этих проклятых верований он теперь и ползёт, словно улитка, в Храм-на-Горе.

Но до Храма уже недалеко. А обратный путь будет куда легче.

И когда Ра-Ил, наконец, подошел к огромной белоснежной арке, сердце его от радости готово было выпрыгнуть из груди. Он дошел. Семьдесят весен! А он снова стоит на вершине Священной горы и сейчас заговорит с Богами!

Богов было двое. Двое вечных юношей в тогах сидели на табуретах за клетчатой доской, парившей перед ними в воздухе, и поочередно двигали фигуры — чёрные и белые, как клетки доски. Умом Ра-Ил понимал, что это какая-то игра, но спрашивать не решался никогда с тех пор, как впервые поднялся сюда. Богам нельзя докучать лишними вопросами.

— О Великие! — он упал на колени. — Я прошу вашего решения!

— Опять, — уныло протянул юноша в чёрной тоге и переставил одну из фигурок. — Боюсь даже думать, что на этот раз…

— Чё надо-то? — юноша в белой тоге опёрся подбородком на кулак и крепко задумался, изучая доску.

— У… — Ра-Ил закашлялся. Боги даже не посмотрели на него. — У Ло-Ро корова отелилась. А его сосед, Ли-Эм, заявил, что это его бык покрыл корову, и требует телёнка себе…

— Да вы достали! — не выдержал Чёрный. — Господи Иисусе, чтоб ему в раю хорошо жилось, неужели сами такую мелочь решить не можете? Двести пятьдесят три года! Одно и то же, одно и то же! Вонючие дрязги плебса, которые любой претор разрешит мгновенно!

Ра-Ил молчал, поражённый.

— Ты проиграл пари, Варахиил, — удовлетворённо заявил Белый. — Давай, гони мои два сестерция.

— Не, ну хоть когда-нибудь они должны прийти с настоящей проблемой! — бурчал Чёрный, развязывая кошель. — А то живут, как в раю! Это нас сюда в наказание сослали, а они-то!

— Но… Великие… мой вопрос… — заикаясь, проговорил жрец. Он уже знал, что больше никогда не поднимется на Гору, что не пустит сюда никого, и всё же цеплялся за последнюю соломинку с отчаянием обречённого.

— Пошёл в жопу, — мрачно бросил ему Варахиил.

Он отвернулся и переставил одну из чёрных фигур. Белый засмеялся.

— Шах, — сказал он.

Жила на хуторе близ Хусфьорда женщина по имени Астрид. Её отца звали Гоатер Кривые Рога, он приходился сводным братом Хрютеру сыну Свинрика, известному хёвдингу и грозе Нортумбрии. Астрид он выдал замуж за Козлинга Рыжую Шерсть, а потом их всех унесла чума.

У Астрид было семь крепких сыновей, все как на подбор, настоящие воины. А рядом с ней жил берсерк Ульф Серая Рубаха. Был он великий мастер играть двумя щитами, за что на тинге его объявили вне закона и изгнали в леса. Поговаривали также, что он любит пожирать плоть убиенных врагов, и это отвращало от него людей.

Обозлился он страшно на всех людей, впал в безумие, и тут услышал об Астрид — больно она красива была, да и Козлинг, её муж, давно умер. Пришёл тогда Ульф к дому как раз, когда Астрид ушла пасти овец, и говорит: «Дома ли почтенная липа золота, йомфру Астрид Гоатердоттир?». «Не дома, да только и ты сюда не войдёшь», — ответил ему старший Козлингсон, потрясая щитом. Ушёл тогда Ульф, а потом вернулся обратно и сказал: «Открывай, сынок, я ваша матушка, добрая йомфру Астрид Гоатердоттир!». Но все сыновья лишь посмеялись над ним и облили из окна нечистотами.

Снова ушёл Ульф, углубился в чащу леса и вознёс там молитву всем асам, моля их помочь. Вышел тогда из Хель слепой Хёд и сковал ему новое горло. О том, кто завладел после этим горлом, говорится в саге «Пико, лангобард с горлом из хрусталя». Вернулся Ульф к дому и вновь воззвал к сыновьям. Поверили на этот раз ему братья, открыли дверь, а Ульф съел мухомор, ворвался внутрь и перебил всех. Один только младший, Хорн Козлингсон, спрятался в печи и тем самым покрыл свой род позором.

Тогда Ульф ушёл, а вскоре вернулась йомфру Астрид Гоатердоттир. Опечаленная, казнила она Хорна Козлингсона за трусость, смывая позор, а потом взяла щит, меч, надела кольчугу и воззвала к валькириям. Явились тут к ней и Скульд, и Мист, и Гейрахёд, и все остальные девы битвы, и сказали: «Пусть ты женщина, Фрейя пряжи, но и женщина может сражаться. Будь же верной чести и отомсти за сыновей!». Астрид послушалась их и отправилась искать Ульфа.

А берсерк от радости напился сладкого пива и лежал, пуская пузыри в забытье. Нашла его Астрид и опечалилась: всем сердцем желала она мести, да только много ли чести убивать спящего? Тогда ударила она мечом по щиту, разбудила Ульфа. Вскочил берсерк, набросился на неё с топором, и началась тут пляска валькирий. Вспорола ему Астрид дочь Гоатера живот мечом, отрубила голову и засунула её в желудок, и Ульф умер. А на следующий день Астрид вернулась домой и ушла к хёвдингу Хрютеру сыну Свинрика, и родила ему много сыновей.

На этом прядь об Астрид Гоатердоттир кончается.

Бейсбольная бита со звоном врезалась в стекло. Оно позиционировалось фирмой как бронированное, но прораб явно сэкономил на материалах — от удара на блестящей поверхности появилась сетка трещин. Ещё удар — трещины расширились и поползли дальше. Ещё удар…

Толпа ревела. «Долой жестянок!», «Оставьте нам работу!», «В переплавку уродов!». Здесь, на площади перед Центром робототехники, собралось несколько тысяч человек. Не так уж и мало, если подумать. Это почти все, кто есть.

Сергей огляделся. Знакомые лица везде, хотя многих, конечно, он не знал. Но они все тут из одной компании. Вон стоит Кларк Кэй, написавший в своё время интереснейшую историю о роботах, колонизирующих Энцелад — Сергей ею зачитывался ещё несколько лет назад. Стоит и выкрикивает эти дурацкие лозунги, как полоумный.

Вот Пауль Кэлло, испанец, чьи книги расходились многотысячными тиражами. В нём сейчас даже и не признаешь человека интеллектуального труда — взъерошенный, с горящими глазами, сжимает в руках дробовик. Дробовик — это серьёзно. Наверняка он тут не один такой. Как бы не застрелили кого.

Вот Исаак Робертов, писавший женское фентези под женским же псевдонимом. Он-то один из первых оказался не у дел: его произведения просты, как детские стишки. Первым он подключился и к этому митингу. Теперь он стоит, размахивая флагом, и смотрит, как ещё один их коллега лупит битой по стеклу.

Вот Энер Ри, писатель современной прозы. Его скучные моралечитания любой робот повторит почти без усилий.

Все они тут по своей воле. Никому не платили, никого не заставляли. А что им ещё теперь делать, кроме как выходить на митинг?

— Разойдитесь! — кричал полицейский где-то на задворках. — Разойдитесь, или мы применим силу!

Ничего они не применят. Как пускать газ в толпу, где стоят фантасты, которых читал с юных лет? У них ты брал автографы, их книги покупал в магазинах, презирая электронку. Нет, господин полицейский, ты так и будешь бессильно кричать, делая вид, что занят делом. В глубине души ты согласен со всеми, кто стоит сейчас на площади.

Охрана Центра давно разбежалась, не пытаясь остановить озверелых писателей. А может, они тоже сочувствовали всем этим людям. Кто теперь скажет?

Стекло наконец лопнуло, рассыпаясь ливнем искрящихся осколков. Фантаст с битой отбрасил самые крупные куски и с воплем бросился внутрь. Следом, толкаясь и крича, ринулись остальные. Безудержная сила, для которой нет преград.

— Где они?! — орал парень с битой, рыская взглядом по холлу. Что же он писал? Лицо вроде знакомое, но лично с ним Сергей не встречался. Ах да, точно — ещё один фентезятник. Попаданцы, кажется. Серия о крутом непобедимом герое, который трахает бесконечных королев и каждую книгу побеждает очередного злодея. Понятно, почему он так активен. Роботы теперь пишут то же самое в сотни, тысячи раз быстрее.

Он остался без работы, но куда хуже то, что он остался без идеи и цели в жизни. Тот, кто прикоснулся к иллюзорному миру, пусть даже столь поверхностно, уже никогда не сможет жить, как простой человек.

Толпа, наконец, нашла на плане нужный этаж. Кто-то, расталкивая локтями коллег, отправился на лифте, но он всё равно был слишком мал, и остальные волной устремились к лестнице. Семь этажей. Разве это много для человека, в груди которого горит огонь ярости?

Где-то снаружи слышался стрекот вертолёта. Руководство Центра робототехники всё-таки добилось вызова специальных подразделений. У писателей всего несколько минут на то, чтобы уничтожить проклятые жестянки. Только есть ли в том смысл?

Нельзя остановить прогресс.

Сверху доносились глухие звуки ударов дерева по металлу — роботов крушили битами. В разбитые окна холла влетели первые дымовые гранаты, и Сергей торопливо выскользнул наружу. Он чувствовал себя предателем, но… он не мог идти против прилива.

Биты смолкали. Одна за другой.

Больше он не напишет ни строчки.

Благословлён буди, овощ, жизнь дающий! Поведаю вам я, рассказчик Морко-аль-Фатх, о деяниях странных, что происходили тут когда-то.

А началось все с очередного конкурса. Что? Ты не знаешь о конкурсе? О, колодец знаний твоих пуст, как дом богатея после визита ловкого вора! Знай же, каждый год в нашей стране проходит великий праздник. И лучшие морковные магнаты свозят лучшие плоды особого вида — Морковь Гигантская. Она недаром зовётся так: каждый плод не меньше пятнадцати локтей в высоту! И победителем выходит тот, чья морковь окажется больше, красивее и, конечно, вкуснее…

Но совсем недавно, ещё отец отца моего был молодым, произошла удивительная история. Жил тогда в наших краях богатей-магнат по имени Фуу-Морк. Имел он множество морковных полей, работников, которым платил сущие гроши — да, тяжела жизнь простого человека в капиталистической стране! Был у него даже свой чародей, и не знали поля ни засухи, ни града, оттого и морковь росла стройной и красивой. Но тщеславен оказался Фуу-Морк. Решил он победить в конкурсе нечестным путём. Насыпал, да сожрёт шайтан его печёнку, гербицидов проклятых на овощ главного соперника своего — Абу ибн Каррота!

Увидел несчастный Абу, что подлец сделал с его красавицей, и едва не наложил на себя руки, да простит его Бог-Овощ. Но был он человеком находчивым и тут же нашёл выход. Нанял хитреца чужеземного, мистера Моркоу — да восславится имя его в веках! — и велел отправиться на своё секретное поле сорняков, и вырастить там до конкурса новую морковь, краше прежней! Согласился Моркоу, взял с собой рабочих, солдат, да и отправился на поле то тайное.

Началась работа тяжёлая. Возвели рабочие водокачку, дома, туалет, стали морковь растить. Чернокнижником оказался Моркоу: простёр он руки над полем и пролился дождь — целый ливень из дейтерия благодатного! Сразу ввысь устремилась его подопечная, блаженствуя и радуясь падающей с неба тяжёлой воде. Велел тогда Моркоу посадить и простую морковь — ведь не зря же он чужеземцем был, знал, как обогатиться на труде простых людей. Вдвое больше против старого закипела работа.

Но тут Фуу-Морк прознал о делах на поле секретном, ибо был в свите Абу ибн Каррота шпион его, и решил: не бывать тому! Обрушился град ужасный на ростки, но поднял Моркоу ладонь к небу, и незримый щит прикрыл благородные овощи. Послал тогда магнат наёмников, но встретили их сталь и порох, и все они полегли среди грядок моркови. Послал он и саранчу, но не так прост был Моркоу: успел он построить танк пожарный, и тяжёлые струи благодатного дейтерия сбили вредителей. В ужас пришел Фуу-Морк. Ушёл он в тайные степи, где Морковный Демон (да сохранит нас Бог-Овощ от прожорства его!) обитал. Никто не знает, что делал Фуу-Морк, только вернулся оттуда богатей с Демоном в спутниках. И напала тварь на поле, но и тут Моркоу взял верх. Ударил он разрядом под двести тысяч ампер в Демона, остановился тот, швырнул раскалённым вольфрамом — Демон пригнулся. Тогда велел чужеземец приготовить кувшин из чистого углепластика, налил туда окислителя мощного, горючего теплотворного, встряхнул хорошенько да и обрушил на Демона — только и видели, как бежит монстр обратно в степи…

И вот настал конкурс. Красива и вкусна была морковь Фуу-Морка, только овощ Моркоу вдвое лучше оказался. Радовались люди, кричали и смеялись — ведь уже через день снова начнутся тяжёлые рабочие будни без проблеска надежды. Рад был и Моркоу, ведь выполнил он задание Абу ибн Каррота. Только обманул его магнат. Не заплатил ничего и прогнал с позором.

Разозлился Моркоу, ушёл. И говорят в народе, что проклял он хозяина бывшего, потому как с тех пор ни овоща, ни даже сорняка не выросло на полях нечестного олигарха. Радовался Фуу-Морк поражению врага своего, пускай перед тем он и проиграл чужеземцу. Чах с тоски Абу ибн Каррот, ведь даже новые поля оставались бесплодными. Пытался он разыскать Моркоу, упросить его милость проявить, только тот как в воду канул. Хранил, видать, его Бог-Овощ. Так и умер Абу ибн Моркв, разорённый и нищий, жадностью своей убитый.

А Моркоу странствовал по свету, обирая нуждающихся. Да, был достойнейший он герой, славься имя его в веках…

В кои-то веки стал вести дневник. Ума не приложу, как рассказать о том, что происходит сейчас в мире. Нет, описать-то это, может, и несложно, только поймёт ли кто меня через десять лет? В этом и проблема. Сейчас всё хуже с этим делом. А что будет дальше — вообще неясно.

Я не один такой, конечно, кто решил зафиксировать на бумаге происходящее. Сейчас половина соцсетей и все СМИ только об этом и твердят. О повальной безграмотности, заполонившей интернет. Да если бы только интернет — она везде. Умные вроде бы люди начинают изъясняться, как семиклассники, прогулявшие все уроки русского языка. Это ужасно. Больше того — это неестественно.

Буду следить за ситуацией. А эта запись — на всякий случай.

В блогосфере всё чаще упоминается некое слово-неологизм «ахам». Что оно значит, никто толком объяснить не может, но используется в контексте при обсуждении безграмотности. Я пытался расспросить людей, но владеющие нормальным языком определение привести не могут, а остальных попробуй пойми. Странно всё это.

Я продолжаю вести уроки в школе, но мне становится всё страшнее. Ученики пишут всё хуже. В одиннадцатом классе Альмира — придумывают же детям нынче имена! — писала диктанты на высший балл, а теперь путает «ться» и «тся». Я пригласил её на индивидуальный урок, но только довёл до слёз. Она пытается писать правильно, но в итоге получается текст, за который даже тройку поставить можно с большой натяжкой. Альмира говорит, она просто не видит ошибок. Для неё текст безупречен.

Показал ей первую книжку, которая попалась под руки — «Мастера и Маргариту». Ошибок там она тоже не нашла, да их и не было, разумеется, но лучше писать не стала. Пришлось кое-как успокоить её и отпустить домой.

Было родительское собрание. Выступали учителя объясняли ситуацию. Успеваемость падает, правда только в отношении русского языка. По остальным предметам, всё отлично. Нет вру: с английским та же беда. Успеваемость, сильно упала. Разговорная речь, осталась на прежнем уровне, а вот на письме — просто ужас, особенно, орфография. Как и по русскому. Сочинения, диктанты — просто кошмар.

Родители возмущались, конечно. Они думают виноват учитель. Я давно привык к такому отношению, но сейчас было обидно. Они что за новостями не следят? Когда начал выступать отец Альмиры я не выдержал, и предложил провести эксперимент: написать короткий, на пять предложений, диктант. И проверить.

Они согласились, и результат оказался именно таким, какой я и предполагал — только два диктанта из двадцати трёх получили пятёрки. В остальных — ошибки вплоть до самых детских. Ться и тся, правописание сдвоенных букв, и так далее, разве что пунктуация ещё более-менее. На всякий случай проверил этот текст тоже — вроде бы всё правильно, ошибок нет, но всё равно сомневаюсь. Чем можно объяснить происходящее?

Понедельник. Провёл эксперемент — заставил учеников переписать несколько фраз из книги один в один. Получилось идеально. Потом продиктовал ребятам эти же фразы и результат ужаснул куча ошибок. Даже Альмира пишет как второкласник.

Оценок ставить не стал. Дети невиноваты, тут что-то не зависящее от них.

Посмотрел новости. Говорят уже и в правительстве пишут безграмотно. Некоторые даже своё имя написать без ошибок немогут. Тут два варианта или мир сходит с ума, или я.

Какие-то лингвисты проводили конференцию. Изучали этот эффект в разных языках — беда-то не только с русским. Например в Японии ученики путают слоговые азбуки и чтение ероглифов. Во Франции применяют омофоное письмо — разгорелся целый скандал, когда какой-то топ-менеджер «Renault» записал название фирмы в Твиттере как «Reno». В Британии путают не правильные глаголы. Всё это на ранних стадиях, дальше начинается полный разброд.

Это какая-то болезнь. Иначе необъяснить. Люди которые писали вполне граммотно, постепенно деградируют. И опять этот ахам. Непонимаю.

Ещё раз просмотрел свои записи — нет всё нормально. По крайней мере, я не болен.

Наткнулся в новостях на слово «иероглиф». Опять обсуждали Японию, там инфосеть бурлит, кто-то что-то ни так написал касательно императора… не важно. В общем, я заметил, что слово «иероглиф» в новостях пишеться не так, как я его писал в дневнике. Сравнил и правда ни так. Задумался. Может я просто опечатался? Это ведь не академмическая ошибка скорее и правда на опечатку похоже. Ни чего непонимаю.

Снова перечитал дневник ошибок ненашёл. Долго думал. Как человек вообще совершает ошибки? Вспомнить Альмиру она ведь не замечала не правельность текста. Может незамечаю и я?

Стал сравнивать другие слова всё вроде бы в порядке. Но самнения уже целиком завладели мною. Я даже достал орфографический словарь и праверил весь дневник но опять ничего не нашёл. Так что же я значит пишу правильно? Как узнать наверняка?

Если я не верно воспренимаю текст, что будит с рисунком?

Я поставил новый эксперемент. Тщательно переписал несколько фраз из «Мастера и Маргариты» один к одному. Ученики, помнится, сделали это без ошибок, значит наверное сумею сделать и я. Потом я запомнил эти фразы и глубоко вдохнув написал их, уже сам по памяти.

Результат поразил: обе надписи читались оденаково, обсолютно, и всё-таки я понимал, что они чем то отличаются графически а чем — понять ни мог. Тогда я принялся, не пере писывать, а пере рисовывать их, стараясь точно повторять все линии. Тут-то меня и ожидало прозрение: в первом же слове была ошибка. По крайней мере одной буквой оно отличалось от оригинального которое полностью совпадало с начертанием в книге.

В трёх предложениях я насчитал четыре ошибки и всё же при чтении обе надписи казались оденаковыми. А если, слово «иероглиф» я сумел отличить значит это и правда была опечатка. Выходит, опечатки я замечаю, а ошибки — нет.

Думаю. Думаю. Думаю. И боюсь. Мне совсем не нравиться то что происходит.

Учиники стали писать лутше. Паследний дектант совсем харашо. Вообщем толи дела напоправку идут, толи моя болезнь развеваится и я уже сам ни вижу ошибок.

В интернете вылажили статью какой-то иследоватильской группы, спициалистов по… незнаю, как это описать. По такой вот ерунде короче. Они ставили эксперементы, изучали это явление, теперь вот выводы придоставили. Ужасные выводы.

Зараза — это ахам. Она не называется так, она и есть ахам. Слово. Вы его уже прочитали, верно? Конечно, оно упоминалось в запеси от 8 апреля, да и только что мелькнуло. Значит, вы уже заражины. Меметическая угроза — вот как его назвали. И здесь я упаминаю его, по тому что уже всё равно.

Учёные и сами были больны. Они не называли слово, чтобы не распрастранять заразу но всем было очевидно что они апоздали. Это всё равно что глотать оспирин при четвёртой стадеи рака. Теперь эпидемию не сдержать, здоровыми останутся разве что афреканские крестьяне. А когда-нибудь ахам доберётся и до них.

Я читаю старые книги — их текст выглядит для меня также, как и раньше, до болезни. Как это глупо…

Хатябы цифры я ищё пешу правильна, если верить графической проверке. Вастальнном всьо ужасна. Я болин.

Я без грамматин.

Я ахам.

И ведь мир савсем неизминился. Я вашол в иво ритм, я стал с ним адним целым. Ни кого ни заботит что я пешу с ужосающими ашибками люди все такие. Безсмыслена корить другова в том, чем стродаиш сам, и чиво дажи незамечаешь.

Успиваимость по маиму придмету у всиво класа прикрасная. Я бы и рад аценивать абъективно но немогу. А они рады, их валнуют аценки, а не знания. Даже Альмиру.

Самае страшнае во всём этом то что мне больше не страшно. Я панимаю, што биз грамматин, но невижу этава. Незамечаю. А то чего незамечаешь непугает. Идинственное, что миня бес пакоит — маё собственое будущие. Уже сийчас по говаривают, что биз смыслена изучать язык, если права писания всё равно больше нет. Что будит дальши?

сиво дни я па лучил ращёт я уволин ибольши нинужон как пидагог идеоты!!! я иду намитенг учетилей больши делать не чего

ни навижу

Экзаменаторы взирали на Ивана Мойнена, как стая голодных грифов. Только и ждут, сволочи, что он запнётся, собьётся с ритма или, что ещё хуже, просто переволнуется и забудет строчку. Этого нельзя было допустить. Нельзя позволить стервятникам торжествовать.

Задание-то по сути плёвое. Собрать парусную лодку из груды досок, верёвок и ткани. Только сделать это надо силой слова, а не руками — такой вот курсовой проект для третьекурсника магической академии.

И тот факт, что экзамен проходил не в кабинете, а на уютном пляже, где часто купались студенты, вдохновения не придавал. Какая разница, если в комиссии сидят одни и те же люди.

Иван откашлялся.

Он запнулся. Нет, нет, только не это! Ритм, он сбился с ритма!

(чёрт побери, ну и словечко)

Повисла тишина, которую нарушал только слабый скрип реи на центральной (и единственной) мачте. В немом молчании экзаменаторы смотрели уже на неё, а не на Ивана: грохнется или нет?

Рея продолжала покачиваться.

— Гм… — сказал завкафедры. — Плохо, господин Мойнен. Плохо. По традиции стоило бы проверить вашу лодку на воде, но, боюсь…

Грохот прервал его слова. Мачта всё же не выдержала.

— …на этом образце далеко уплыть вам не придётся.

— Да эти стихи ужасны! — возмутился декан и взмахнул рукой, едва не опрокинув стакан с водой. — Бездарная поделка! Строчки налеплены кое-как, это даже не белый стих, это… это… «Слушай, дерево прекрасное» — неужели не слышно, что здесь ритм сбоит? И эти дурацкие повторы! «Парус крепко держите», «пусть он будет крепким»… да у меня язык с трудом поворачивается выговорить это!

— Оставьте, Яков Семёнович, — поморщился научрук. — Бывали стихи и похуже…

— И их авторов мы обычно исключали ещё на втором курсе, — ядовито ответил декан. — Пусть они научатся писать, а тогда уже пишут! Кстати, о «пусть»: вы ведь не думаете, что господин Мойнен так пытался внести в свои вирши рефрен?

— Нет, непохоже. Хотя, если оценивать произведение как намеренное внедрение архаической стилистики эпоса…

— Глупость! И вот это «хорошо сплетитесь кверху»! Кверху — означает «наверх», а не «наверху». Это направление, а не местоположение. Вы хоть думайте, что говорите, господин Мойнен! Отвратительно!

— Корпус недурен, — сказал завкафедры, обходя лодку. — Неказист, но прочен. Правда, мы там положили сосну — зря вы про дуб ввернули… Но ладно. Киль… киль красив, — он указал на отломанный кусок дерева, расписанный узорами. — Но непрочен. А мачта и руль — совсем плохо. Фактически вы едва их наметили, но не укрепили. Вы вообще пробовали своё стихотворение на моделях?

Иван молчал, чувствуя, как краска заливает лицо. Вот почему он весь семестр пьянствовал и гонялся за юбками, вместо того, чтобы писать? Вон, Лёня Кайнов вдесятеро длиннее поэму написал, и всё у него получилось как надо. У экзаменаторов тоже, конечно нашлись претензии, но лодка-то удалась. На ней плавать можно. А это…

— На моделях работало, — промямлил он. Разумеется, это было враньём.

— Эх, Иван, — вздохнул научрук. — Жду вас через неделю на допзащите. Постарайтесь до той поры не тратить время на девушек и займитесь учёбой.

— Иначе мы поставим вопрос о вашем отчислении, — добавил декан, и сердце у Ивана упало.

— Ну не козлы ли? — возмущался он час спустя, опустошая то ли третью, то ли четвёртую пивную кружку. — Я почти собрал эту лодку! Трёх слов не хватило! Трёх, Наташа! Трё-ё-ёх! Руль, киль и мачта!

— Ой, Ваня, тебе надо просто успокоиться, — миловидная барменша, которую Иван очень ценил за объёмный, затянутый в тугое платье бюст и определённую лёгкость поведения, поставила перед ним тарелку с закусками. — Давай вечерком сходим в театр?

— Нет! Мне надо учиться! — он схватил кружку и разом выпил половину.

— Да-а-а, крепко тебя задело, — рядом плюхнулся довольный Леонид Кайнов. — Мне зато «отл.» вывели, хотя о метафорах во второй строфе спорили — жуть! Наташка, пива! И себе налей, я угощаю!

— Тебе-то легко, — вздохнул Иван. — Если б я нашёл эти три слова, мне хотя бы «удовл.» поставили бы. Для перехода на четвёртый курс хватит.

— Значит, нужно найти эти слова, — рассудительно заметил Лёня. Наташа подмигнула ему. — Всё и правда легко.

— Ну и как это сделать?

— Не знаю. Я твою структуру стихосложения вообще не понимаю. Архаика. Так бы подсказал, но тут разве что заново переписывать.

— А кто тогда может помочь?

— Ну… — Лёня задумался. — Я таких и не знаю. Можно заглянуть в «Песнь об Илье Маринове», там метафор красивых много. Для лодки тоже найдутся.

— Её все преподы наизусть знают, заметят сразу. Нет, это не годится.

— Вань, а ты слышал про Антона Випуна? — вдруг спросила Наташа.

— Кто ж про него не слышал, — проворчал Иван. — Мастер запретной магии, пугало для перваков.

— Ну да. Вот он тебе и поможет.

— Так он же чернокнижник!

— Зато умный, как все твои преподы, вместе взятые.

— Гиблое дело, — Лёня допил пиво и протянул кружку Наташе. — Налей ещё, милая.

— Ага, — согласился Иван. — Приду на экзамен, ляпну пару запретных слов, и буду как Випун, жить отшельником.

— Может, он совет даст. Сходи. Хуже-то не будет.

Иван задумался. Сегодня он уже ничего не придумает — нельзя творить, когда обуревают такие чувства. Ну то есть можно, но явно не песню для постройки лодки.

Наташа или старый мастер запретной магии?

Выбор был очевиден.

Стены города остались далеко позади. Вокруг потянулись сначала грязные пригороды, а потом и вовсе отдельные дома, окружённые покосившимися заборами. Особняки дворян лежали на другой стороне города, так что здесь никто не спешил наводить порядок.

— Кажется, здесь, — Иван огляделся. — Точно, здесь.

Табличка над покосившейся халупой гласила:

Проигнорировав эту фразу, Иван забарабанил в дверь.

— Пошёл нахуй! — донеслось изнутри.

Иван оторопел. Он, конечно, знал, что Випун — знаток запретного, но не ожидал, что чернокнижник применяет ЭТО и в обычной речи, да ещё так сразу.

— Послушайте, сударь, мне нужна помощь! — крикнул он.

— А я говорю, пошёл нахуй! Табличку не видишь что ли, уёбок тупорылый?

Тут Иван разозлился. Он, значит, пришёл, готов сделать что угодно, лишь бы мастер помог ему, а в ответ — такое?

Он оглянулся. Двор как двор, хотя вон ржавая наковальня валяется. И молот рядом, тоже ржавый. Ну что же…

Первый же удар едва ли не высек искры из старого металла. Ещё один — получилось не так гулко, как было бы с колоколом, но тоже ничего. И раз! И раз! Наковальня отзывалась, будто живая.

— А ну хватит стучать, пидрила! — заорал Випун откуда-то из глубин халупы.

Да и чёрт с тобой, решил Иван. Клин надо вышибать клином. Кое-какие запретные слова он знал, и теперь настал час ими воспользоваться.

— Слышь, ты, уебанище! — рявкнул студент, занеся молот в очередной раз. — Я только что променял вечер под боком сисястой девки на поход в эту сраную дыру, и если ты мне не поможешь, я устрою под твоими окнами ёбаную кузницу и буду стучать по наковальне так, что у тебя мозги из ушей полезут!

Дверь распахнулась.

— Вот теперь я слышу речь не мальчика, но мужа, — пророкотал стоявший на пороге великан. — Не хватает образности, но в целом неплохо, неплохо.

— Чего? — растерялся Иван и опустил молот.

— Ты прошёл испытание.

— Но… я же…

— А, ладно. Чего тебе?

— Я не займу у вас много времени, сударь, — Иван взял себя в руки. — Меня зовут Иван Мойнен. Мне нужны три слова.

— Чё за три слова? — Випун вышел и прикрыл дверь. Пустить гостя внутрь он не пожелал.

— Чтобы построить киль, руль и мачту у лодки.

— Э, братан, ты хватил. Экзамен, что ли? Курсовой?

— Ну да.

— Понятно. Дай свою писанину, без контекста так сразу я не скажу.

Поколебавшись, Иван достал из нагрудного кармана листок со шпаргалкой и протянул Випуну. Тот немедля выхватил его и пробежал глазами.

— Графомань, — вынес он вердикт. — Полная, абсолютная. Неудивительно, что ты не сдал.

— Мне бы «удовл.» получить, а там хоть трава не расти.

— Проходной балл, значит? — Випун зыркнул на него исподлобья. — Там так же, как и раньше? Дело сделал, гуляй смело?

— Да. Оценка эстетики и идеи — это уже дополнительное.

— Эх, парень… Ладно. Покажу тебе, что такое запретная магия.

Випун ещё раз прочитал текст и махнул рукой, призывая Ивана идти за ним.

— Здесь мой полигон, — объяснил он, выведя гостя на задний двор. Это было обширное пространство, заваленное всяким хламом — брёвнами, досками, ржавыми стальными штырями и прочим. Поодаль виднелся даже полусгнивший остов кареты и помятая пушка. — Так, лодка… ну-ка…

— Видишь? Твой стиль и ритмику даже пьяный имбецил без труда скопирует, — заявил Випун, пока доски и прочие компоненты будущей лодки, повинуясь его словам, сваливались в кучу.

— Вы не используете рифмы?

— А нахуя? Рифма нужна, чтобы сделать поэзию эстетичней. Проще, легче, понятей, мелодичней… когда используешь запретную магию, она всё равно вызовет жопоболь у любого из этих ваших возвышенных гондонов, которые считают себя поэтами и сидят в высокой комиссии. Сказал «хуй» — всё, будь ты хоть самым распрекрасным мастером ритмики и образности, тебя попрут к херам собачьим! Поэтому наша магия и запретная.

— Мне говорили, это самая мерзкая вещь в стихосложении.

— Для снобов-гимназистов — ещё бы. А снобов у нас полно, каждый первый критик да литературовед — сноб. Каждый сотый что-то понимает в реальном искусстве, каждый тысячный может понять красоту запретного. Дебилы, блядь, — он почесал лоб. — Так, готово. Теперь смотри и внимай, студентик, как из твоего куска говна я делаю хоть что-то удобоваримое.

что-то я пошёл уже в отсебятину. Ну, короче, всё.