«Рыбалка» — слово минувшего века, как, например, «изволить», «Ваше Величество» или «отнюдь».

— Ваше Величество изволит лететь на рыбалку?

— Отнюдь.

Теперь так не разговаривают. «Рыбалка» вспомнилась Андрею, когда птерик заложил крутой вираж и пошел на новый заход. Руки вцепились в холку, одеревеневшие ноги сдавили седло. Голову закрывал шлем, тело облегал экзоскелет с реактивным ранцем, но дух захватывало от нерационального пещерно-дремучего ужаса. Наверное, древние рыбаки так же добывали корм своим семьям и лошадям — ежедневно подвергая себя опасности ради близких.

Пике, всплеск, полный восторга протяжный вопль при отходе на бреющем… На Андрея покосился круглый глаз на вытянутой голове с гребнем, в зубах-иглах трепыхалась добытая рыбина. «Золотой карп», — услужливо появилось перед глазами название. Как и птерозавр, карп тоже была модифицированным, его не нужно ловить таким варварским способом, достаточно позвать. Но после взрыва ощущений никто не уверит Андрея, что рыбалка — скучное занятие. Адреналин зашкаливал, как в стрелялках нижнего уровня и стратегиях высшего.

Сравнение расставило все по местам, рыбалка — тоже развлечение, убийство времени. В виртуальных играх хотя бы прививаются нужные навыки и ненавязчиво подается информация о мире, а рыбалку Андрей устроил, чтобы оттянуть миг встречи. Возвращаться в Зайчатник было тяжело. Увидеть глаза Вадика и безжизненное тело Яны…

Пять лет назад Андрея и Вадика распределили в Центр Перспективных Разработок профессора Зайцева — в Зайчатник, как называли ЦПР вместе с прилегавшим поселком. Поначалу звучало смешно, но знакомство с работой заставило гордиться причастностью и названием. Именно здесь из отказавшихся летать в нашем воздухе клонированных птеродактилей создали птериков, здесь же сконструировали живое жилье, что завоевывало мир с неменьшим успехом. Семена новых домов с нетерпением ждали по всему свету.

Через год из местного Уральского Астробиологического в Зайчатник прибыли две девушки — Яна Чайковская и Эля Прокофьева. Первой недавно исполнилось семнадцать, золотые волосы она заплетала в косу, а когда лицо расцветало в улыбке, от обаятельных ямочек на щеках нельзя было оторвать взгляд. Все улыбались в ответ, хмурые лбы разглаживались, и настроение, какие бы проблемы ни мучили окружающих в этот момент, резко поднималось. Девушка-праздник. В Яну влюбились все, от начальства, оценившего ее знания, смекалку и работоспособность, до единственных здесь представителей молодежи, ровесников века, восемнадцатилетних Андрея и Вадика.

Факт, что девушка понравилась обоим, они поняли сразу. Отношения заискрили, казавшаяся крепкой дружба повисла на волоске и грозила обернуться противоположностью. Жизненный принцип «поступай с другими так, как хотел бы, чтобы с тобой поступали они» впервые дал сбой: он требовал отойти в сторону ради счастья друга, но нечто глубинное в подсознании этому противилось.

— Что будем делать? — однажды спросил Андрей — сипло, мрачно, со сжатыми кулаками.

Вадик тоже уступать не собирался.

— Ничего, — сказал он.

И на свет появился молчаливый пакт: не мешать друг другу доказывать причине раздора, кто из них лучше. Андрей больше надеялся на доведенное до совершенства телосложение и на высокий вкус, привитый родителями-художниками, а более хлипкий Вадик брал свое юмором и нечеловеческим упорством — начатое дело он продолжал, даже когда у всех опускались руки от казавшейся безнадежности.

Яна с удовольствием дружила с обоими и никого не выделяла.

Вторая девушка — кудрявая темненькая Эля — закончила институт в пятнадцать, она только расцветала и сразу ушла в тень яркой подруги. Предпочтение Эли не осталось незамеченным: она старалась оказаться рядом с Андреем даже когда не требовалось. Любая работа вчетвером превращалась в испытание нервов: Эля прибивалась к Андрею, он хотел быть с Яной, Вадик иногда благородно отвлекал Кудряшку на себя, чтобы Златовласка и Андрей хоть немного поработали в паре, а такое проявление дружбы злило Яну — на первое место она ставила результат, которому чувственные заморочки бесконечно мешали.

Профессор Зайцев с присущей ему любовью играть словами Чайковскую с Прокофьевой звал просто композиторами, а Андрея с Вадиком — по их фамилиям Сигал и Чайкин — соответственно, чайками: «Сигал» на одном из мировых языков тоже обозначало чайку. Прозвища ушли в народ, и позвать куда-то не парней или девушек, а чаек и композиторов стало в Зайчатнике обычным делом. Когда Эля отсутствовала, чайками становились все: Чайковская — тоже чайка, причем, среди остальных, главная.

Через месяц количество молодежи выросло еще на двоих — семнадцатилетних нанотехнолога Юлю Потанину и генетика-дизайнера Борю Мартынова. Плотненькая рыжая Юля и коренастый русый Боря неуловимо напоминали друг друга, но едва в рабочие отношения вмешались личные, все вновь пошло кувырком. Юля высоко оценила упорство и благородство Вадика, а Боря добавился в кружок почитателей Яны. Правда, как человек новый, он держался в тени и часто по-рыцарски составлял компанию игнорируемой Андреем Эле. Если ничего не изменится, со временем сами собой сложатся три пары: Боря и Эля, Вадик и Юля, а Андрею останется Яна. Нужно лишь подождать.

С появлением Юли Потаниной тройку девушек с подачи острого на язык профессора стали называть «Чай, Кофе, Потанцуем». Когда требовалось вызвать «на ковер» молодежь в полном составе, Зайцев распоряжался «представить ему пред светлы очи весь алфавит», поскольку имена парней начинались с АБВ, а девушек — с ЭЮЯ.

Живые дома подрастали, вслед за профессором в них постепенно переселялся весь коллектив. Несколько экспериментальных образцов прижились под водой на станции в Баренцевом море, еще несколько спроектировали под тяжелые условия Марса, и потребовался астробиолог для их настройки в период адаптации. Выбор пал на Яну.

К ужасу каждого из поклонников она согласилась — полет на Марс был в списке желаний, загаданных ею в детстве. От посторонних список не скрывался: кроме посещения, во-первых, Луны и, во-вторых, Марса третьим пунктом стояло великое научное открытие, четвертым — встреча с любимым человеком, и пятым — рождение четверых детей, двух мальчиков и двух девочек, из которых, как планировалось, затем вырастут не менее великие мечтатели-первооткрыватели. Андрей, Вадик и даже остававшийся на вторых ролях Боря надеялись, что четвертый пункт однажды коснется кого-то из них, но теперь возникала невероятная конкуренция. На Марсе активно строились поселения, требовалось много рабочих рук и приветствовался каждый, кто менял стабильность планеты-матушки на неустроенность быта исследователей и тер-формовщиков, о которых в будущем наверняка сложат легенды. Коренных марсиан было мало, сейчас подрастало и обучалось нужным профессиям первое поколение, и прибывшим в командировку предлагали условия, о которых на Земле не мечталось. Каждый оставшийся автоматически становился героем, в сравнении с которым даже создатели птериков и немешариков казались скучными замшелыми провинциалами. Чуть ли не все мальчишки и девчонки грезили о Марсе, что же говорить, если туда отправят по работе, да еще с человеком, с которым жаждешь связать судьбу?! Собственно, любой из парней готов был лететь хоть на край света, лишь бы с Яной. Но в эту командировку биолог требовался только один. А на Марсе, как уже упоминалось, — герой на герое и героем погоняет. Для умеющих просчитывать на ход вперед перспектива, надо сказать, — паршивенькая.

Отъезд Яны Чайковской стал точкой бифуркации: сложившаяся система отношений качнулась, миновала черту невозврата и покатилась по жизням и надеждам.

Около месяца ушло на курс подготовки на космодроме, затем Яна приехала за образцами и последними наставлениями. Ее глаза горели, мысли прочно застряли в будущем, на другой планете. Прощание вышло скомканным, намерение Андрея признаться в чувствах не исполнилось — не представилось подходящего случая. Также не успели поговорить с ней ни Вадик, ни Боря. Тоже неплохо. Если судьба повернется задом, пусть Яна обретет счастье с неизвестным космическим героем. Это лучше, чем с соседом-соперником. Не так обидно.

Провожал ее весь коллектив, каждому достались краткое объятие и поцелуй в щеку.

— Я вернусь, — пообещала Яна с обаятельной улыбкой, глядя куда-то вдаль.

Корабль ушел быстрой траекторией, по параболе, но даже два с половиной месяца ускоренного полета вместо обычных девяти — очень много. Марсиане, как позже признался Зайцев, из-за преобладания брутально-героического населения просили прислать именно незамужнюю девушку, но они прогадали. Бесконечно тянувшиеся дни открыли тайну Яны. Все это время она разговаривала только с Вадиком, остальным передавала приветы.

Только приветы. Хорошо, что Андрей не признался перед ее отлетом.

Он с головой погрузился в работу. Вадик, наоборот, ожил и преобразился, будто родился заново. Он постоянно обсуждал с Яной ее работу, помогал и консультировал. Когда не было оптической связи, он подолгу ждал ответа, гулявшего по космосу в виде медленных радиоволн — по три-четыре минуты при близости с Землей и до двенадцати минут в каждую сторону на дальнем расстоянии. Когда Солнце оказывалось между планетами, связь терялась, и на некоторое время Вадик превращался в тень человека — бледную, полупрозрачную, почти бесплотную. И, до возобновления связи, бездушную — душа оставалась на Красной планете.

Его помощь оказалась бесценной. Работа на Марсе шла семимильными шагами, низкое давление и перепады температур живые дома уже переносили отлично, с неописуемыми пылевыми бурями тоже справились, и корневая система приспособилась к другому составу почвы и вечной мерзлоте. Вадик чуть ли не круглосуточно что-то проектировал для Яны, проводил какие-то опыты, чтобы ее марсианская эпопея быстрее закончилась. Оба жили скорой встречей на Земле.

Профессор избыточное рвение сотрудника приветствовал. Жена Максима Максимовича, Раиса Прохоровна Зайцева, работала в другой сфере, но ему нравилось, когда супружеские пары занимались общим делом. В Зайчатнике жило шесть таких пар, все ощутимо в возрасте, но дело от этого не страдало. Опыт старших и горячий энтузиазм молодых — идеальная смесь для эффективности и результата.

Наконец, объявили о завершении испытаний и готовности подрастающего на Марсе поселка в скором времени принять жильцов. Для Яны назначили дату возвращения. В Зайчатнике начали готовиться к свадьбе.

Как раз случился редкий промежуток без связи, возможно, последний в своем роде: специальные ретрансляторы для бесперебойной работы инфопотока уже летели для развертывания в нужных точках. Вадик не находил себе места, хотя требовалось просто отвлечься на что-то постороннее — на ту же работу, к примеру, если без нее не может. Все знали, что у него в Зайчатнике большое будущее, он открывал двери там, где другие видели стены. Знал это и Андрей, он решил для себя: когда своими глазами убедится, что Яна и Вадик — пара, у которой есть будущее, то сразу же переведется отсюда.

Это случилось за день до вылета Яны с Марса.

Каждая минута была распланирована. Вечером она последний раз составит отчет о стабильном росте и отсутствии проблем, и утром челнок помчит ее навстречу счастью или разочарованию. Если второе — Андрей будет рядом и поможет. Если первое…

Тогда его больше не будет рядом. Нет ничего хуже вида счастья любимого человека с бывшим другом. Бывшим — потому что дружить по-прежнему они не смогут.

— Ты веришь в телепатию? — спросил его Вадик, перехватив на выходе из лабораторного корпуса.

Засидевшийся за работой Андрей шел домой, Вадик просто бродил по территории в ожидании, когда вновь оживет приемник. Позади высились вплетенные в ландшафт ажурные конструкции лабораторий, впереди полностью сливалась с природой гордость Центра — созданные здесь дома-растения, что вскоре завоюют весь мир. Они вырастут даже там, где раньше о жилье подумать не могли: в пустыне, под водой на любой глубине, на других небесных телах… Под каждую задачу достаточно лишь немного доработать основу. Будущее Солнечной Системы создавалось здесь, в этих стенах. Жилье и транспорт. Что бы ни говорили, а важнее для человека нет ничего, только дом и возможность туда вернуться, причем возможность не менее удобная и приятная чем сам дом.

С реки несло прохладой, пахло прелой травой, грибами и, почему-то, мышами. Солнце давно зашло, луну затянули облака, но света от деревьев хватало, чтобы видеть все отчетливо. Старики обожали по вечерам любоваться светящимися деревьями, Андрей этого не понимал.

— Телепатия — предмет изучения науки, вера здесь ни при чем. — Ему не хотелось разговаривать, но настолько потерянным и убитым он Вадика еще не видел, поэтому остановился. Впрочем, вместо поддержки с языка сорвалась гадкая колкость: — Боишься, что в последний момент Яна передумает, согласится на местный контракт и останется в кругу космических героев?

— Просто чего-то боюсь. — Глаза Вадика глядели в никуда. — Чувствую что-то. Что-то плохое. Говорят, влюбленные связаны некими невидимыми нитями. Никогда не верил. Теперь верю.

Андрей пожал плечами и ушел. В передачу мыслей нельзя не верить — мысленными приказами успешно управляется бытовая техника, но часто требуется дублирование словами или действиями: мысли у людей слишком сумбурные, часто говорится одно, думается второе, а подразумевается третье. Взять те же двирочки — очки дополненной и виртуальной реальности для визуального присутствия в потоке. Впрочем, в обиходе они давно стали просто очками, как, например, голограмма — го-грой. Другие очки человеку, при его новых способностях, не нужны. Очки управлялись мысленными командами, но корректировать приходилось движением глаз, бровей или голосом. И разговаривали люди, кстати, по-прежнему на разных языках, оттого приходилось изучать сразу несколько, а потом, по мере надобности, постоянно добавлять новые. Когда телепатия из изучаемой области перейдет в разряд освоенных умений, передаваться будут образы и чувства, а не слова. Жизнь изменится кардинально. Языки — последнее прибежище шовинистов. Каждый, как бы ни отрицал, считает, что родной язык лучше, чем соседский. Чем? Как отвечают в бородатом анекдоте: «Да, лучше. Чем? Чем соседский». Люди станут просто людьми, понятия свой-чужой исчезнут. Их нет и сейчас, но лишь для поднявшихся над уровнем ребенка. Дети, как и раньше, играют в войнушки, «убивают» виртуальных врагов и, несмотря на то, что видят глазами и слышат ушами, все равно не понимают, что на самом деле мир устроен по-другому. С этим ничего не поделать. Первокурсник никогда не объяснит своих проблем первокласснику — у них разное видение мира. Так же выпускник посмеется над многими решениями первокурсника — у них разные уровни. В школах и на начальных курсах высших учебных заведений занятия проходят не как в древности, когда нужно было ходить в специальные здания и слушать лекции; сейчас это самообучение с виртуальным личным помощником, и каждый сам определяет, в какой форме он хочет видеть уроки и как быстро ему двигаться к экзаменам. Учебе помогают компьютерные игры с погружением в реальность, они прививают нужные навыки и дают знания, которые пригодятся в жизни. Многие игры полностью имитируют профессии, и прошедшего все уровни сразу берут на работу по специальности. Поэтому встречаются как четырнадцатилетние выпускники академий, так и пятнадцатилетние старшеклассники. Первые гордятся знаниями, но их эмоциональный фон еще не созрел, и на ответственную работу таких не возьмут. Вторые устают от насмешек сверстников, но встречаются профессии, где другие просто не справятся. Каждый человек на каждом этапе жизни находится на собственном уровне развития, это нужно принять как факт. Собственно, это и есть факт, в отличие от упомянутых Вадиком невидимых нитей. «Телепатия»! В нее верят дети, начитавшиеся сказок, и старики, которые прожили вместе по сто лет и понимают друг друга с полуслова, а то и полувзгляда. Настоящий ученый не верит, он либо знает, либо не знает, но, во втором случае, может допустить в качестве гипотезы при достаточных предпосылках. «Чувствую что-то плохое» — не основание для возможной теории, а средневековая чушь.

Размышляя об этом, Андрей ушел домой. О случившемся ему рассказали утром. Когда связь восстановилась, пришло сообщение, что на территории опытного поселка на Марсе произошла катастрофа. Живой дом защищал от перепадов температуры, от низкого давления, от космической радиации, от пылевых бурь… Много от чего. От метеорита он не спас. Прямое попадание метеорита — вещь редкая, но в условиях разряженной атмосферы более частая, чем на Земле. И неважно, маленький камешек прилетел с неба, или огромный валун. Для того, в кого попали, совершенно неважно.

Поросль будущего жилья пузырилась набиравшими вес и объем комнатами на окраине глубинного города в Долинах Маринера в районе с красивым названием Лабиринт Ночи. От станции спасателей лететь туда всего полторы минуты. С некоторых пор человеческий организм умеет сопротивляться превратностям судьбы во много раз дольше: вживленный слой защиты спасает от высокой или, наоборот, слишком низкой температуры, радиации и воздействия опасной химии, а в крови находятся микрочастицы с кислородом — когда воздух перестает поступать через дыхание, кислород пускается из них в кровоток. Метеорит попал в Яну, но не убил ее. Она могла спастись. Но…

Из-за бушевавшей второй месяц пылевой бури легкая техника не летала, и когда спасатели добрались до передаваемого вживленным чипом сигнала бедствия, нашли раскромсанное ударом, распухшее, замороженное тело. Пневмокостюм порвался, защита организма держалась долго, но всему приходит конец. Случись все это на Земле, в привычных давлении, температуре и сжигающей мелкую смерть атмосфере…

Яну доставили на лечебный уровень Долмара. Трудно было поверить, что в мире победивших нанотехнологий и генной инженерии с человеком может случиться беда. И невозможно представить, что она случится с самым близким тебе человеком.

Тело, конечно, восстановили. Но мозг…

Медицина оказалась бессильна. Нет, мозг не умер, его тоже спасли. Но не так, как хотелось бы.

Диагноз — как удар под дых. Кома апоплектическая. Реакции на внешние раздражители отсутствуют, глубина дыхания, пульс и температура снижены.

Яна превратилась в живой труп. Современная наука оживляла динозавров, печатала части тел на принтерах, успешно боролась со старостью и, при необходимости, превращала ноги в ласты, а кожу — в панцирь, но происходящее внутри мозга оставалось тайной за семью печатями. Ученые понимали, как и что происходит, но не могли ни повторить, ни исправить. Они лишь советовали.

В случае Яны Чайковской медики предлагали ждать. Дескать, может быть, когда-нибудь, при определенных условиях, возможно…

Яну вернули на Землю. Родители часто навещали ее в стационаре — заведении, которых в мире можно сосчитать по пальцам. И каждый раз, кто бы ни пришел к ней — родители, сестры, брат, гранды, друзья по учебе или сотрудники Зайчатника — в палате они встречали Вадика.

В конце концов он модифицировал живой дом, и после испытаний вживленного оборудования родители Яны дали согласие на ее перевозку в ЦПР.

Яна вернулась, как и обещала. Но вернулось только тело. Истинная Яна осталась за шторами век, потерялась в лабиринте подсознания, не найдя двери наружу.

Девушка-праздник — и растительное существование. Не укладывалось в голове.

Андрей не смог оставаться рядом. Новая работа нашлась неподалеку, в Кунгурском филиале. Старое постепенно забылось. Когда одна дверь закрывается, судьба всегда открывает другую, главное — не проглядеть. Проекты изучавшего наземную и подземную фауну биологического центра Андрею понравились. Работа оказалась не столь масштабной как у профессора Зайцева, но была не менее интересной и поглощала все время. И перспектива имелась: здесь могли дать рекомендацию в Марсианскую Академию Астробиологии.

Вчера под конец дня объявили виртуальную пятиминутку, после которой Фома Ильич, заведующий лабораторией, оставил перед собой только Андрея:

— У коллег проблема, в жилом поселке — нашествие гадюк.

Перед глазами возникла го-гра черной змеи с плоской головой, заметным шейным перехватом и ярким кончиком хвоста. Вертикальные зрачки с нависшими надглазными щитками придавали глядевшей на Андрея морде злобное выражение. Побежало описание: «Тип — хордовые, класс — пресмыкающиеся, отряд — чешуйчатые, семейство — гадюковые, род — настоящие гадюки, вид — гадюка обыкновенная…»

Губы едва сдержали усмешку: «Гадюка Обыкновенная из рода Настоящих Гадюк семейства Гадюковых» звучало как имя отрицательного персонажа из детских мультикомиксов.

«В Евразии обитает от Сахалина до Великобритании, от Китая до Лапландии, от Адриатического моря до Баренцева. Предпочитает низкие температуры, но во многих местах распространение ограничено отсутствием подходящих нор. Не перемещается далее ста метров за исключением вынужденной миграции для зимовки. Неагрессивна. При появлении человека прячется. В летнее время иногда греется на солнце…»

Сейчас именно лето. Возможно, кто-то увидел пару выводков и принял за нашествие. Так бывает чаще всего: вместо того, чтобы на минутку погрузиться в поток и получить исчерпывающую информацию, люди навыдумывают проблем, а специалисты вместо решения реальных задач на эту ерунду время тратят.

Ну, раз уж специалист — что там о выводках? Сколько змей рождается за один раз?

Андрей находился в одном из отданных ученым дальних отрогов пещеры. Помещения Кунгурского Биоцентра Наземной и Подземной Фауны, оправдывая название, частично располагались под землей. Впрочем, для совещаний в потоке было неважно, где находиться. Перед глазами открылась нужная страница: «Относится к живородящим, развитие яиц и вылупление детенышей происходит в утробе матери. В наших широтах потомство появляется в сентябре, от восьми до двенадцати молодых особей в зависимости от длины самки. Питается ящерицами, грызунами, лягушками, птенцами. Молодые змеи также употребляют в пищу насекомых».

От восьми до двенадцати. Итак, одна версия уже есть. Андрей пролистал общие сведения и сосредоточился на особенностях поведения.

«При дефиците нор и расщелин для зимовки в одном месте могут собраться сотни змей. Когда они расползаются, это создает впечатление большой скученности».

— Может быть, змей увидели, когда они выползли после зимовки? — предположил он.

Эта версия выглядела еще более правдоподобной. Большинство поступавших в биоцентр просьб о помощи вызывались человеческим фактором, а не природными явлениями.

Фома Ильич покачал головой:

— Гадюк видят сейчас, взрослых, много. Посмотри вот сюда.

Го-гра руководителя вновь сместилась влево, посередине возникла карта местности. Знакомый изгиб реки, лес на другой стороне, разбросанные вдоль берега и по холму зеленоватые пузыри…

Зайчатник!

Фома Ильич продолжил:

— Проблема ближе к нашему профилю, и коллеги просили помочь — у них все силы брошены на доводку немешариков. Ты же у Зайцева работал, у тебя там друзья остались? Заодно навестишь, в наше время люди вживую, бывает, до конца жизни не встречаются, о чем потом, надо полагать, жалеют. В общем, посмотри там, что к чему, завтра вечером жду отчет и рекомендации.

На птерике — три часа полета. Лететь не хотелось, но отказаться, когда на кону следующий этап — набор в Академию… В этом году направят кого-то одного. Андрей не хотел оставаться на Земле, отныне здесь его ничто не держало, а с Марса на астероиды и к спутникам Юпитера вслед за зондами отправлялись пилотируемые экспедиции, и ничего более грандиозного и желанного нельзя вообразить. Между мечтой и ее воплощением стояли несколько месяцев интересной работы… и полет в Зайчатник.

Яна — в коме. Мысли о ней давно остыли, боль ушла. Навещать не обязательно, и его поймут, если не пойдет. Но не встретиться с Вадиком не получится. Вадим Чайкин, «гениальный изобретатель, находка и надежда современной науки, создатель науки будущего» — как писали о нем в потоке, сделал несколько прорывных открытий, привлек дополнительных специалистов и одновременно резко скакнул в карьере — от руководителя отдела, связанного с живыми домами, до заместителя генерального, в каковом качестве и оставлен на ближайшие полтора-два года.

Зайцев улетел в командировку — на Марс, лично сдавать в эксплуатацию первый из выросших поселков. Тот самый, где случилось несчастье. До формирования атмосферы, работы над которой шли уже четвертый десяток лет, с незваными гостями из космоса будет бороться противометеоритная техника — чрезвычайщики установили вокруг Лабиринта Ночи на плато Солнца, плато Синай и плато Сирия ракетные и лучевые установки ПМО. Трагедия больше не повторится. Также Зайцев опробует выведенного для Красной планеты заврюшу, над которым в свое время поработал и Андрей. Не просто поработал, а даже назвал — именно с его легкой руки внешне неуклюжий, но быстроногий «Объект „ЭСТУБ\МДдМ-1“» превратился в приятного ласкового «заврюшу». Официальные названия грешили корявостью и канцелярщиной и в разговорной речи вытеснялись прозвищами, прозвища затем уходили в народ, и зачастую ставшие общеупотребительными упрощения становились терминами. Так живые дома из-за их внешности и формата, под который они разрабатывались, стали немешариками — ушедшие корнями в землю, в каменистые трещины или в донный ил россыпи шаровидных помещений нисколько не мешали природе и вливались в пейзаж как его неотъемлемая часть. В немешариках вместо помещения для гигиены — гигиенического узла, что прежде назывался санитарным — использовали слово «гиеник». Го-гра всего пару лет назад вытеснила более громоздкое «го-грамма», в свою очередь пришедшее в язык вместо голограммы. А «птерик» сменил уж совершенно неудобоваримое «всепогодное индивидуальное экологичное средство транспорта „модифицированный птерозавр ВИЭСТ\МП-1“».

Заврюша был результатом работы над новым направлением. Когда выводили птерика МП-второго (большей грузоподъемности) выяснилось, что людям нужны не только летающие, но и наземные существа-помощники с модифицированным телом и вживленными агрегатами и системами управления. Для Земли пока успели переработать лошадь (сделали более могучей и беспилотной) и таксу (она могла пробраться в недоступные для человека норы и трещины). Впрочем, оба проекта большого распространения не получили, поскольку не предложили ничего прорывного.

Для Марса с его особенными давлением, атмосферой, температурой и силой тяжести потребовалось нечто иное. За основу опять взяли вымершего динозавра — существовавшие миллионы лет назад условия по составу воздуха и гравитации отличались от нынешних как раз в сторону марсианских. Заврюша полным именем величался «экологичное средство транспорта для использования в управляемом и беспилотном режимах „модифицированный динозавр для Марса ЭСТУБ\МДдМ-1“», и, как птерик, он предназначался для перевозки людей и грузов, существуя на подножном корме. Для этого на Марсе уже засеяли растения, специально созданные для питания будущего транспорта и, одновременно, чтобы дополнительно насыщать атмосферу кислородом.

Пока профессор испытывал на Марсе последнее творение Центра, руководил Зайчатником его «гениальный» преемник Вадим Чайкин, по прибытии обращаться с вопросами и предложениями следовало именно к нему. В таланте Вадика Андрей не сомневался, но с резким взлетом от стажера к исполняющему обязанности генерального было что-то нечисто. При Андрее Вадик сильно не выделялся. Если все так, как говорят, то трагедия Яны как-то подтолкнула приятеля, и перед ним открылись новые, неведомые прежде горизонты. Как сообщали данные из потока, после ухода Андрея Чайкин взвалил на себя обязанности целого сектора, затем возглавил отдел, упросив взять лучшего из молодых нейропсихологов, за которым профессор даже лично летал по институтам. Старое поколение, утверждал Вадик, работает хорошо, но трудно принимает новое. Чтобы наполнить стакан, он должен быть пуст. К авторитетам в науке Вадик относился пренебрежительно, многие цитировали сказанное им на конференции по изучению мозга: «В прошлом веке говорили: „Голова — предмет темный и исследованию не подлежит“. Здесь я убедился, что ничего не изменилось».

Немешарики уже закрепились в двух стихиях и на двух планетах, и не за горами были новые модификации. Птерики сотнями тысяч отправлялись из питомников заждавшимся заказчикам. Заврюша при успешном испытании станет для марсиан тем, чем для землян в течение тысячелетий была лошадь, а затем покорит и другие миры, куда люди еще только добираются. Но чем бы Вадик ни занимался, в первую очередь его голова работала над одним: искала способ победить кому.

Встречаться с ним не хотелось. Но как отказаться или хотя бы перенести, чтобы (а вдруг?) командировкой к соседям за это время заинтересовался кто-то другой? Могла бы подкачать погода, но она словно издевалась: свежий ветерок лишь ублажал, а солнце жарило по-летнему, будто дело происходило не на Среднем Урале, а где-нибудь в Гоби.

Андрей вылетел затемно, чтобы успеть к началу рабочего дня, но когда глазам предстали россыпи соединенных переходами комнат-пузырей, свернул к реке и устроил рыбалку. Ноги сжимали пушистое тело, с длинной шеи и заглатываемой рыбины летели брызги. Птерик Андрея был достаточно взрослым, уже с кожистым гребнем, на земле он неуклюже переваливался на четырех конечностях, но на деревьях и на скалах показывал чудеса ловкости, быстро карабкаясь с помощью пальцев на крыльях, а в воде чувствовал себя еще свободнее — перепонки на ногах служили ластами, тело при этом скользило в плотной среде, как у пингвина. А в небе…

Это была его стихия. Птерик не махал крыльями, как бешеная утка, в полете они плавно изгибались — по короткой дуге, без рывков. Летать на нем — одно удовольствие. И намного безопаснее, чем на любой технике. Экзоскелет и реактивный ранец не дадут разбиться, да и птерику падение ничем не грозит — за несколько дней его восстановят в прежнем виде при любых повреждениях.

Внизу извивалась серая лента реки, похожая на старинную автотрассу, слева простирались заросшие хвойным лесом предгорья, вправо уходил поселок, обрамлявший ажурные полупрозрачные корпуса Центра с причальной вышкой для дирижаблей.

В поселке было удивительно безлюдно. Лишь одна девушка-купальщица взбивала перед собой воду быстрыми гребками, темные волосы свисали на плечи мокрыми прядями, на спине виднелся карман-наклейка, из него торчали водоступы — до плавания она, видимо, бегала по воде. Девушка заметила чужака и приветливо помахала рукой. Андрей тоже помахал и, собравшись духом, повернул птерика к самому высокому из лабораторных корпусов.

По периметру края видимости мигнул виртуальный сигнал опасности, в накрытых шлемом ушах раздалось:

— Срочная эвакуация. Немедленно покинуть зону живых домов на расстояние пятьдесят километров. В дома не входить. Красный уровень опасности.

Красный уровень? Такого не бывало уже пару поколений.

Птерик тоже получил сигнал и удивленно косился на седока: «Разворачиваться? Жду подтверждения».

Если эвакуация объявлена из-за змей, то это смешно. Накожная защита не даст яду проникнуть внутрь, а если произойдет невозможное, и яд подействует, с такой незначительной проблемкой организм справится самостоятельно, даже визит в восстановитель не потребуется. Главное — не наступать на гадюк и не провоцировать их. Они сами боятся, человек для них — опасность номер один.

Вслед за общим оповещением раздалось личное:

— Андрей Сигал, вы находитесь в зоне эвакуации. Ввиду особых обстоятельств Отдел Чрезвычайных Ситуаций просит разрешения подключиться к вашему чипу.

Чипами с некоторых пор называлась вся компьютерная техника — все, что помогало взаимодействовать с мировым потоком информации. Чипы были у людей, у модифицированных и, по возможности, у обычных животных, почти у всех вещей, которые окружали, и, само собой, у техники. Человеческий чип вживлялся вскоре после рождения, и растущий ребенок сразу учился жить с умными вещами и техникой в мире и гармонии.

— Даю согласие, — ответил Андрей.

Возникло ощущение, что в его очки втиснулся еще кто-то. Голова захотела повернуться и осмотреться. Этого захотел тот, кто подключился. Андрей вновь согласился, а чтобы помочь, заставил птерика сделать круг.

— Не приближаться к поселку! — вновь загремело в ушах.

Андрей огляделся. Внимание чрезвычайщиков привлекла купальщица, перед глазами замелькали данные: Милица Дрогович, девятнадцать лет, нейропсихолог, сотрудник Центра Перспективных Разработок, не замужем, интересы разнообразные, классификация по двоичной системе — единица, выбранный статус: «Через тернии — к звездам».

Своих данных девушка не скрывала, даже статус для любопытных вписала, чтобы как-то себя охарактеризовать. Понятно: молодая и незамужняя.

Ее анкету мысленным приказом вызвал Андрей, чрезвычайщикам этого не требовалось, они, наверняка, уже просканировали местность и знали, кто есть кто и где находится.

— Вызывать птерика или технику из поселка опасно, — продолжил голос в шлеме. — Ваш птерик первой модификации, но двоих выдержит. Необходимо как можно скорее вывезти всех из закрытой зоны. Просим передачи управления.

— Разрешаю, — подтвердил Андрей и крепче вцепился в седло.

Послушный чужой воле птерик завалился на левое крыло и с чудовищным креном по дуге настиг купальщицу. Ее чип принял сигнал тревоги, но нательных средств связи у девушки не было, и пока она доставала трансформированные в браслет очки, птерик Андрея уже завис над ней, как дракон над добычей.

— Эвакуация? — крикнула она из воды.

Очки, наконец, заняли место на ее переносице, и отвечать не потребовалось — все высветилось у нее перед глазами.

Птерик с шумом плюхнулся в реку, крылья сложились, шея послушно опустилась. Андрей протянул руку:

— Хватайся.

В полоске очков на лице и сине-черных полосках купальника, похожего на рисунок, девушка выглядела хрупко и мило, скорее, по-домашнему, и, в любом случае, никак не для полетов. Если бы не приказ чрезвычайщиков…

Андрей помог ей перебраться себе за спину и скомандовал взлет. Кожистые крылья ударили по воде. Набор высоты вышел долгим и трудным, в какой-то миг даже пришлось поволноваться. Птерик рассчитан на одного, об этом сказано в самом названии: ВИЭСТ\МП-1, где буквы И, С и Т означают «индивидуальное средство транспорта». Девушка была легкой, около сорока пяти килограммов, и вместе с пятидесятишестикилограммовым Андреем они не превысили предельно допустимой нагрузки, но птерик к такому режиму не привык. Крылья молотили воздух, как у птицы, при каждом взмахе тело подбрасывало, за этим следовал резкий провал. Пассажирка по всем правилам безопасности прижалась к спине Андрея, тонкие руки крепко обхватили его шею, а ноги скрестились и переплелись ступнями в замок у него на животе — теперь при падении или жесткой посадке защита сработает для двоих.

— Милица, — донеслось сзади. — Но ты в шлеме, значит, уже знаешь.

— Андрей, — проявил он ответную любезность.

Знаешь или не знаешь, а представиться при первой встрече — обычная норма вежливости.

Кстати, выяснилось, что ударение делается на первом слоге. В написанном виде это непонятно, и Андрей сказал бы по-другому, в более привычном варианте.

— В анкете указано «Эндрю».

Вечный вопрос.

— Это старые данные, после переезда родителей мое имя для удобства сменили на местное.

Набравший высоту птерик стал разгоняться, крылья загудели от ветра, и Андрей снизил скорость до минимальной. На пассажирке нет ни шлема, ни костюма, и при ста с лишним километров в час полет вряд ли доставит ей удовольствие.

Против небольшой задержки чрезвычайщики не возражали. Навстречу от ближайшей горы уже летел транспортный дискоид, его круглая крыша раскрылась и при выравнивании скоростей впустила птерика в тесное нутро. Дискоид сразу лег на обратный курс.

Внутри пахло пластиком и, от гудевших электродвигателей, жженым графитом. Уже несколько лет такие аппараты почти не использовались из-за большого потребления энергии, и после свободы полета на живом птерике оказаться замурованным в вонючую консервную банку…

Андрей поморщился. Милица, судя по всему, чувствовала то же самое — перед тем, как жесткая сцепка ее ног и рук разорвалась, у девушки передернулись плечи и она зябко поежилась — никак не от холода, потому что в грузовом отсеке, где они оказались, не сквозило и уж тем более не морозило. Птерик сложил крылья и опустился на четыре конечности.

После закрытия секторной крыши распахнулась дверь, спешившихся Андрея с Милицей встретили отделенные прозрачной перегородкой люди в форме и с оружием. Такого не бывало давненько. На памяти Андрея — никогда. Униформа — предмет гордости космонавтов и представителей других героических профессий, а также курсантов — бывало, что некоторые выбирали профессию исключительно из-за формы. Чрезвычайщики в обычной жизни форму не носили; кроме близких и тех, с кем пересекались по делам, никто не знал, где они работают. Сейчас на них были серые бронированные костюмы со шлемами, непроницаемые даже для ядерного взрыва. В руках — настоящее оружие, лучевое, то есть рассчитанное на уничтожение противника вплоть до последнего занесенного микроба. Чувствовалось, что оружие могут применить.

По телу прокатился озноб, коленки задрожали. В том, что случилось в зоне эвакуации, виноваты не змеи. А если змеи, то виноваты очень-очень, настолько, что Андрей представить себе не мог.

Милица непроизвольно прижалась к его плечу:

— Что происходит?

Ее лицо окаменело, кожа вспухла пупырышками.

— Я знаю не больше, чем ты. Думаю, сейчас нам все объяснят.

Не объяснили. Из-за перегородки люди в форме указали оружием на два узких цилиндрических отсека, судя по виду и размеру — медицинские капсулы.

Голос в шлеме обрел хозяина: перед глазами возник крепкий мужчина лет пятидесяти-ста, с гривой длинных волос — темно-серых, с прожилками проседи. Особенно удивили пышные усы с закрученными вверх уголками — так не носили уже лет двести, с начала двадцатого века. Вместо формы на мужчине была обычная рубашка в полоску, но личная информация сообщала о принадлежности к той же системе, причем на самом высоком уровне: «Координатор чрезвычайного блока Кривов Г.И». Возраст выдавали чуть округлившийся овал лица и взгляд: усталый и мудро-снисходительный к окружающим, которых повидал всяких и, на беду себе, насквозь, отчего даже самый отъявленный и закоренелый оптимист обычно погружается в пессимизм навечно. Этот взгляд бегло просканировал Андрея, замерев на миг, когда глаза встретились, и Андрей вздрогнул — ощущения походили на восстановление зуба с отключенной самоанестезией.

Координатор почесал нос и сказал всего одно слово:

— Дезинфекция.

Прозрачные люки отсеков открылись, внутри вспыхнул бледный голубоватый свет.

Чувствуя, что опять чешет нос, Гаврила Иванович резко отдернул руку. Дурная привычка пришла из детства: когда мозг сосредоточивался на чем-то, пальцы сами тянулись к носу. И никак не избавиться: ни самовнушение, ни помощь специалистов результатов не дали. Вот тебе и властитель Вселенной, венец природы — человек уже на освоение спутников дальних планет замахнулся, а отвыкнуть трогать свой нос не может.

Гаврила Иванович сидел за столом в домашнем кабинете — время для командировки к месту событий еще не пришло. Возможно, что и не придет. Хорошо бы, чтоб не пришло. За окнами — старинными, во всю стену, с обычными стеклами — гнулись под пронизывающим ветром замысловато изогнутые березы, покрытые мхом и похожие на ударенных током стоногих пауков. За ними, через продуваемый с моря утес, в укрытой между скал низине прятались посаженные отцом сосны. Настоящие сосны — прямые, плотно жавшиеся друг к другу, с шумящими в вышине кронами, а не кривые и укороченные, как все растущие здесь, на Рыбачьем, деревья. Дом Гаврилы Ивановича был единственным жилым сооружением на севере полуострова, в одну сторону раскинулось серое море, с другой окружали и уходили до самого горизонта цветные в это время года сопки. В небе вились горластые чайки, на западе в мрачной туче сверкало — где-то далеко, в Норвегии, бушевала гроза. Кабинет располагался на третьем этаже, сразу над спальней и террасой, выше — только крытый насест птерика и посадочная площадка дискара, причем сам дискар стоял за утесом, чтобы не портить живописный вид нелепой стальной искусственностью, а по вызову прилетал раньше, чем Гаврила Иванович поднимался к выходу по лестнице или в лифте. Птерик тоже не сидел на месте, его крылья то и дело мелькали среди внешне корявых, но таких красивых причудливых берез. Снизу поднимался одуряющий запах пирога — жена ждала на завтрак и нехитрым способом намекала, чтобы освобождался быстрее. Она ждала уже долго. Леночка — умница, понимает, что если он не спускается, то беспокоить не следует. Жена координатора — тоже ответственная должность, пусть и нештатная. Не каждый справится. Лена справлялась отлично, а кроме этого умудрялась еще консультировать в потоке по семейным вопросам и вести кружки североведения.

На миг задумавшийся о жене, Гаврила Иванович стер с лица блаженную улыбку и поочередно подкрутил большим и согнутым указательным пальцами пышные усы. Кстати, тоже глупая привычка, но, в отличие от чесания носа, совсем не детская. Но приятная. И со стороны, говорят, смотрится внушительно и серьезно.

— Чем занимался Центр Перспективных Разработок в настоящее время?

Вся информация была перед глазами, и если вопрос прозвучал — требуется личное мнение. Собеседник понял правильно.

— Я там уже не работаю, — ответил Андрей, — но за деятельностью слежу. Будущее — за сближением человека и природы, Максим Максимович выбрал два главных направления: модификация клонированных птерозавров для получения индивидуального транспорта в управляемом и беспилотном вариантах, и живое жилье. То и другое, как вы знаете, получилось.

— Оба осуществленных проекта имеют общие генетические корни?

— Нет.

— Вы уверены?

— Да.

Гаврила Иванович добавил в голос жесткости:

— Ответ на этот вопрос имеет значение для безопасности человечества. Повторяю: вы уверены или вам кажется, что да?

— Уверен. — Андрей откинулся на спинку кресла.

Для содержания эвакуированных строить специальное помещение не стали, чтобы не доводить до разбирательств с экономическим блоком. Сейчас, пока проблема не решена, у чрезвычайщиков руки развязаны, полный карт-бланш, но позже, при «разборе полетов», им выпишут по первое число за каждую мелочь. Обидно. Когда нужно рисковать жизнями или принимать трудные решения, экономщики остаются в стороне, а когда опасность в прошлом — именно они оказываются главными. Задним числом указывают на огрехи и ухмыляются: вы, мол, у нас еще и не так попляшете.

Но сейчас дело касалось их координатора. Если на корабле что-то случается с капитаном, команда не ждет окончания расследования, она подключается к нему, потому что иначе не может. Любой из четырех блоков правительства — это именно такая спаянная команда. Значит, на этот раз контроль будет тотальным.

Обоих эвакуированных разместили за границей зоны в медицинских модулях-«излечебниках». Внешне медкапсулы походили на обычные транспортные, в которых люди без пересадок передвигались по планете всеми видами общественного транспорта: «жабами»-дирижаблями, «надводниками»-экранопланами, «страшилами»-стратошаттлами (впрочем, молодежь из-за обтекаемой формы называет их теперь просто «шило») и по подземным и подводным транспортопроводам, в просторечии — «трубам».

Анализы показали полную чистоту, но на всякий случай вывезенные из закрытой зоны объекты номер один и номер два прошли дезинфекцию и остались в карантине. Исключительная ситуация требовала исключительных действий. Допрос объекта номер два, как и, до того, объекта номер один, велся дистанционно, Гаврила Иванович видел Эндрю Сигала (в России — Андрея) целиком, помимо этого на очки выводилась каждая реакция мозга и тела собеседника с дешифровкой в понятные рекомендации.

— Немешариками засеяна уже половина планеты. — Гаврила Иванович снова подкрутил усы. — Как вы думаете, в них остались какие-нибудь недоработки?

Андрей Сигал — высокий голубоглазый парень двадцати двух лет, с чубом черных волос по последней моде и чуть хрипловатым голосом, над которым, видимо, дополнительно поработал — от природы таким не похвастаешься, защита организма при первом же проявлении сочтет за дефект и немедленно исправит. Снятые экзоскелет со шлемом лежали на полке, Андрей настороженно сидел рядом с «гробом» восстановителя в кресле для отдыха, где чаще находились не пациенты медицинских модулей, а переживавшие за них родные и близкие. Стоять в похожей на вытянутую цистерну капсуле высота позволяла только в центральной части, поэтому очень высокие люди, к которым в полной мере относился объект номер два, берегли головы и предпочитали сидеть.

— Недоработки с какой точки зрения: безопасности для человека и окружающей среды, скорости роста, удобства проживания, адаптации к неподходящим условиям или функциональности? — спросил Андрей.

Почувствовав, что рука опять тянется к носу, Гаврила Иванович поднялся из-за рабочего стола, сложил руки за спиной и зашагал по занимавшему весь третий этаж кабинету взад-вперед. Допрашиваемый видел только лицо, задний фон не передавался, и неудобств для восприятия это не доставляло:

— Вы правильно определили приоритеты, в первую очередь меня интересует безопасность.

— Сомнений в ней не осталось уже лет десять назад, и когда я прибыл в Центр после учебы, профессор с семьей долгое время жили в опытном образце. Все возникшие проблемы к тому времени были решены, и нам, стажерам, как и всем сотрудникам, со временем выделили по такому же дому.

— Расскажите о немешариках своими словами, как видите их вы — один из разработчиков, который занимался проектом изнутри.

Андрей пожал плечами:

— Живой дом — искусственный организм, продукт генной инженерии и нанотехнологий, в нем совмещаются особенности растения с возможностями вживленной техники. Он обладает зачатками разума в пределах, которые достаточны для выполнения простейших команд. Причинить вред человеку не может ни прямо, ни косвенно — это заложено изначально в качестве базиса, без которого надстройка не работает. Если понадобится, живой дом пожертвует собой ради человека.

— Вы уверены? — перебил Гаврила Иванович.

— Это доказано многолетними испытаниями. Незаселенный дом будет скучать и может захиреть. К хозяевам он привязывается, но не как животное.

— Поясните.

— Не выделяет одних в ущерб другим, а любит всех. Но собственных жильцов — особенно. Радуется, когда они дома. Старается сделать пребывание внутри приятнее: выращивает любимые фрукты, знает предпочтения в температуре, влажности, освещении и видах «за окном», и делает это не механически, как чип с заложенной программой, а как родственник, который давно вас не видел и теперь, наконец, заполучил в гости.

— Существует ли вероятность, что немешарик примет в отношении жильцов самостоятельное решение, которое он будет считать благом, а не деле результат окажется противоположным?

— Нет, причем категорически. Живой дом может многое, но принимать ответственные решения — дело человека. Когда в абсолютной безопасности жилья будущего убедились, посевы заняли огромные площади — вы сами знаете, что очереди растянулась на годы, и, наверняка, тоже состоите в одной из них, скорее всего, в ведомственной. Для тех, кто по работе не может находиться в благоприятных земных условиях, живые дома приспособили к существованию в агрессивной среде. Когда я еще работал в команде Зайцева, мы под водой боролись с избыточным внешним давлением, на Марсе — с внутренним, а также с радиацией, невероятными перепадами температуры и сниженной в несколько раз гравитацией. Правильно настроенный дом может расти где угодно и везде сделает все, чтобы жильцы были довольны и счастливы.

Гаврила Иванович заметил в рассказе странную особенность:

— Почему вы почти не используете устоявшееся название «немешарик»?

— Не знаю. — Андрей уставился в потолок, задумываясь, как именно он называет живые дома и почему. — Действительно. Наверное, потому что не мешать природе — лишь одно из качеств, это как принтер назвать кухонной плитой или мастерской по изготовлению дроидов. Живой дом — друг человека. В некотором смысле — соратник. Делать человека счастливее — смысл его жизни.

— А если в его категориях растения это счастье окажется не таким, каким счастье видят люди?

— Еще раз говорю: это невозможно. Живой дом — придаток человека. Как птерик.

Перед глазами Гаврилы Ивановича бежали данные, собранные операторами. Ничего нового. Связи, родственники, друзья, интересы, путешествия, работа… Все как у всех.

— Зачем вы приехали в Центр сегодня утром?

Андрей вздохнул.

— Командировка по запросу от руководства Центра, детали можете узнать в Кунгурском Биоцентре у Фомы Ильича Ракова.

— Во сколько вы прибыли?

— Без десяти восемь. Пролетел над рекой, и сразу последовал сигнал об эвакуации.

— Что вы видели?

— Ничего странного, все как обычно: здания лабораторий, поселок, девушка в реке… А все же: что случилось?

Андрей во второй раз задавал этот вопрос. С этого вопроса начался их разговор. Гаврила Иванович во второй раз ответил:

— Прошу сначала поделиться вашими фактами и мнением, сейчас важна каждая минута, если не секунда. Нужная информация может содержаться в незначительной подробности, поэтому прошу отвечать развернуто и обращать внимание на каждую мелочь. От ваших ответов зависят жизни людей.

Последняя фраза прозвучала слишком пафосно, Андрей поморщился:

— Если бы я знал, что произошло, мне было бы проще понять, что именно…

— Не проще, — перебил Гаврила Иванович. — Итак. Для чего вы прибыли? В нескольких словах. С Фомой Ильичом мы поговорим позже, отдельно.

— В поселке вокруг Центра расплодились гадюки.

— Защита организма обезвреживает укусы всех существующих змей. Это особые гадюки? Модифицированные?

— Ответить смогу, когда увижу собственными глазами и пощупаю трикодером. Из того, что мне известно, о какой-либо особенности змей ничего не говорит.

— Они кого-нибудь укусили?

— Таких данных у меня тоже нет. Если и кусали, то укушенные об этом в потоке не сообщали, их чипы сигналов опасности не посылали.

— Что вы знаете о последних разработках Зайцева и его сотрудников?

Андрей прищурился:

— Я уже отвечал на этот вопрос.

— Тот вопрос был об общей направленности работ Центра, сейчас я спрашиваю о частностях, включая слухи и случайные оговорки.

— У вас есть информация из потока, где вы можете узнать все, что знаю я.

— К сожалению, не все. Часть информации была уничтожена. Доходили до вас какие-нибудь новости в личном порядке?

— Нет.

— Что можете сказать о коллективе?

— Только хорошее. Большинство — ровесники Зайцева, начинали с ним и прошли весь путь от идей и первых неудач до успеха и мирового признания. А молодежь соответствует заданным старшими высоким стандартам.

— Вы словно передовицу на главную страницу пишете. Прошу говорить проще, канцелярский язык и штампы — способ запутать или что-то скрыть. Выделялся ли кто-нибудь некими особенностями?

— Нет, — буркнул Андрей, уязвленный подозрением, что он что-то скрывает.

— Многие слышали, как Вадима Чайкина, замещавшего Зайцева в его отсутствие, в частных беседах Яна Чайковская называла Джонни. Почему?

Андрей удивился.

— Ни разу не слышал.

— Примите как факт и попробуйте найти ответ.

Андрей наморщил лоб, закатил глаза и прикусил нижнюю губу. У него это, видимо, такие же сопутствующие признаки сосредоточения, как у Гаврилы Ивановича — чесать нос.

— Джонни, Джон, Иоанн, Ян… Логичнее, если бы Вадик так называл Яну. Свидетели не могли ошибиться?

— Ошибиться может любой, но существует критическая масса, после которой предположение становится фактом.

— Двести лет назад теплород считался фактом. — Андрей улыбнулся одними глазами. — А эфир шел в таблице Менделеева первым химическим элементом. Тогда это были факты.

— Не отвлекайтесь. Сейчас я задам личный вопрос, просьба не уходить от ответа. Насколько нам известно, вы с Вадимом Геннадьевичем Чайкиным были друзьями детства, напарниками в играх квазиреальности, вместе учились и полюбили одну девушку. Она выбрала вашего друга. Как это повлияло на ваши отношения?

— Я сменил место работы, и мы перестали общаться.

— Вы все еще любите ее?

— Уже нет. Чувства угасли. Во-первых, и это главное, она выбрала другого. Еще сыграло роль, что Яна перестала быть человеком в традиционном понимании, она превратилась в растение, в нечто вроде живого дома — ты его видишь, ты знаешь, что он живой, но он не человек. Если бы Яна выбрала меня, возможно, мои чувства были бы другими, но сейчас для меня Яна и Вадим — бывшая любовь и бывший друг.

— Вы могли бы осознанно сделать что-то, что навредит вашему бывшему другу?

Андрей посмотрел на Гаврилу Ивановича так, будто тот прибыл из прошлого века:

— А вы?

«Относись к ближнему как к себе» сидит у него в подкорке. Люди, которые думают по-другому, встречались, их единицы, они скрывают свой образ мышления, но они есть. О них знают, и они знают, что находятся под контролем, поэтому проблем с ними не бывает — установившиеся моральные нормы выполняются даже в случае несогласия, иначе в обществе не выжить. Андрей Сигал, к счастью, даже не догадывался, что возможны варианты.

— С кем из сотрудников Центра поддерживаете отношения?

— Ни с кем.

— Но в потоке за новостями о Центре следите?

— Это по работе. Наш биоцентр — филиал Зайчатника, наши успехи зависят друг от друга.

Следующий вопрос прозвучал спокойно, как очередной из серии столь же незначительных.

— Расскажите о смыжах. — Ударение в необычном слове сначала было сделано на первом слоге, затем на втором: — Или правильно говорить «смыжИ»?

Веки Андрея хлопнули, лицо вытянулось:

— Рассказать о чем?

— Откуда вы знаете, что «о чем», а не «о ком»?

— Хорошо, о ком?

Давление, пульс, психические характеристики — в норме. Андрей действительно не знает. На всякий случай надо зайти с другой стороны:

— Разве вы ничего не слышали о смыжах?

— Нет.

— Не встречали это слово в планах или отчетах, не слышали в случайных упоминаниях?

— Никогда.

Гаврила Иванович вздохнул. Жаль. Это была ниточка. Странная, непонятная, но все же. Теперь нет и ее.

Андрей в очередной раз не выдержал:

— Может, вы все же расскажете, что случилось?

— На Марсе пропал академик Зайцев. Он никуда не выходил и исчез среди ночи в живом доме собственного изобретения за день до торжественного заселения туда марсиан. Просто исчез. Бесследно. Ни один датчик не сработал, ни одна служба не запеленговала никаких перемещений. Внутренний чип одномоментно заглушен. Мы решили связаться с супругой Максима Максимовича, но ее метка, которая показывала, что Раиса Прохоровна находится дома, тоже исчезла. Мы проверили остальные дома…

Судя по лицу, Андрей уже понял. Он хотел что-то спросить, но Гаврила Иванович продолжил:

— Этой ночью исчезли, за одним исключением, все жители поселка. Все, кто ночевал в живых домах, одновременно с Марсом.

— А в Баренцевом море?! — выдохнул Андрей с надеждой.

Подводная станция у острова Колгуев — второе, после Зайчатника, место, где немешарики успели заселить.

— Тоже. Вы можете это объяснить?

Было видно — не может. Датчики состояния сообщали, что объект номер два близок к шоку.

— Пропали все сотрудники Зайцева кроме Милицы Дрогович, — добавил Гаврила Иванович. — Мы удивились, когда обнаружили ее метку в реке.

— Почему она…

— А ваше мнение?

Андрей несколько секунд кусал губу.

— Может быть — возраст? Остальные сотрудники намного старше.

— Вадим Чайкин и Юлия Потанина были старше всего на несколько лет.

— Вадик тоже?! Ах да, вы сказали «все»… А Яна?

— Тоже.

— И все же Милица младше всех. Возможно, существует некий возрастной порог. Скажем, двадцать лет — и все, кто старше, исчезают…

— Почему и как?

— Чрезвычайщики — вы, и это вас я должен спрашивать.

— Со временем ответим. Пока хотелось бы выслушать ваше мнение.

Андрею на ум пришла новая версия, но она ему не понравилась. Парень замялся, глаза стали буравить пол.

— Говорите уж, — по-доброму выговорил Гаврила Иванович.

— Милица могла остаться в живых, потому что замешана в произошедшем.

— Поэтому мы не дали ей возможности вернуться домой или воспользоваться собственным птериком — неизвестно, что могло произойти в этом случае. Никто не говорит, что Милица виновна, но исключать ничего нельзя. Пока ясно только, что живые дома представляют опасность. Тип угрозы неизвестен, способ воздействия и механизм использования тоже неизвестны. Нужно собрать как можно больше информации обо всем, что связано с проектами Зайцева, и о его сотрудниках. Вспомните еще раз: бросилось ли в глаза что-нибудь необычное?

— Когда я прилетел, поселок выглядел безлюдно, хотя в это время снаружи должно быть столпотворение: утренние зарядки, пробежки, купания… Почему-то я не обратил на это внимания, голову занимали мысли по работе.

Гаврила Иванович кивнул:

— Спасибо. Как будет, что добавить — зовите. Пользоваться потоком можно без ограничений, но извещаю, что контакты, адреса и контент до окончания расследования отслеживаются.

Перед тем, как вновь вызвать объект номер один, Гаврила Иванович заказал кофе, принтер услужливо разинул пасть, из выдвинувшейся чашки в нос, от которого вновь спешно убралась рука, ударило бодрящим ароматом.

Вкус не разочаровал, но что-то в подсознании упрямо твердило: выращенный на ветке, вручную перемолотый и лично сваренный кофе был бы лучше. Химический и биологический анализы подтвердят, что разницы никакой, но внутренний голос логикой не заткнешь, у него на все есть собственное мнение. Самое странное, что иногда, вопреки как общему мнению, так и неопровержимым аргументам и казавшимся непробиваемыми фактам интуиция оказывалась права. Иначе Гаврила Иванович не занял бы пост, который сейчас занимал. А занимал он его по праву — предыдущие дела решались с блеском и изяществом, которые сотрудники воспринимали как нечто волшебное, не без «вмешательства свыше». Даже кличку придумали: Колдун. В хорошем смысле. Если такое возможно.

Как бы то ни было, в устах окружающих «Колдун» звучало благоговейно, вызывало священный трепет и желание подчиняться. Большего не требовалось, хотя собственные заслуги Гаврила Иванович считал, скорее, удачей, чем успехом, а эффективность — результатом работы всего коллектива. Координатор, которого он сменил на посту, сказал, что именно это ценят люди со стороны начальства — признание и поддержку. Быть руководителем и отвечать за других не хотел никто, прав это не давало никаких, а дополнительной ответственности — вагон и маленькую тележку. Умение начальствовать — это природный дар, подкрепленный опытом, знаниями и отношением к людям. У Гаврилы Ивановича, как выяснилось, все это нашлось в нужном количестве.

«Руководитель должен быть суровым и справедливым, — сказал ему бывший координатор, уходя с поста после единственной совершенной ошибки. — Справедливым, но суровым. Но справедливым. И так далее». На таком посту одна ошибка — уже больше чем нужно. Высшие полномочия в моменты, когда нельзя терять ни секунды, подразумевают приказы о немедленных действиях без объяснений. С последующим отчетом перед контролерами и представителями других блоков. Но пока опасно, именно чрезвычайщики берут на себя власть и ответственность. Их глава — координатор, и все шишки, в случае чего, сыплются на него. А если ситуация аховая, сыпать шишки может оказаться некому. Потому и назывался блок чрезвычайным. Его первый уровень, тактический, контрольно-исполнительский — операторы, второй, стратегический, разбитый на сектора и связанный с планированием и ответственностью за первый уровень — диспетчеры, а на третьем, на вершине пирамиды, всего один человек — координатор. Он — как дирижер в оркестре. Каждый знает свою партию, кто-то играет лучше, кто-то хуже, у кого-то инструмент плохой, а новый только в производстве или вообще еще в разработке… А конечный спрос за музыку — с дирижера.

А как замечательно начиналось утро. Сегодня, как и всегда, Гаврила Иванович проснулся рано, без всяких внутренних будильников — не понимал эту молодежную блажь. За окном на светлом небе — ни тучки, серое море вдали катило грозные волны на покрытые мхом, травой и цветами скалы, солнце из нижней части пошло на новый круг. Точнее, на новый эллипс: полярный день стоял в самом разгаре. Гаврила Иванович осторожно поднялся, чтобы не разбудить жену, и направился в гиеник — установленное полгода назад и все еще непривычное чудо биотехники. Придуманный как часть немешарика, полные испытания гиеник завершил намного раньше и уже заменил санузлы во многих стандартных помещениях. Особенность гиеника в том, что он живой. Не модифицированное животное, конечно, а растение со встроенными возможностями: подать воду, впитать лишнее, сделать прическу или массаж…

В нужный момент по мысленному приказу обдало паром и горячими струями, рабочие щупальца исполнили роль веников и мочалок, затем высушили, собрали отмытые волосы в хвост, чтобы не мешали: в любую погоду, летом и зимой, каждое утро начиналось с пробежки. Покинув теплый мох гиеника, Гаврила Иванович прошел через шкаф-рамку, на миг окутало искрящееся сияние, с шипением на бедрах возникли спортивные трусы, и прямо через террасу Гаврила Иванович выбежал наружу.

Трехэтажный дом построил еще отец, и за полвека внешне здесь ничто не изменилось: то же округлое сочетание стекла и переливавшегося на солнце пластика, удачно вписавшееся в серый пейзаж прибрежных скал. Когда-то сюда вела наезженная колея для наземного транспорта, сейчас от нее не осталось следа. На всем полуострове — несколько частных домов и старинный маяк, почему-то ярко-розового цвета. Маяк высился далеко на западе, из дома его не видно. Гаврила Иванович побежал на юг, вглубь полуострова. Над головой кругами, иногда заслоняя солнце, с клекотом носился птерик Брр-Босс: «Хозяин, давай куда-нибудь полетим!»

Увы. Куда на нем летать? Чуть было не отдали за ненадобностью, если бы не один случай: птерик выручил в миг, когда техника подвела, а нервы не выдерживали ожидания — друг оказался в беде. Тот случай так и остался единственным, и когда не требовалось мчаться сломя голову по делам на дискаре или шаттле-«страшиле», Гаврила Иванович предпочитал собственные ноги.

Маршрут привычный: вокруг сопки в низинку к соснам, где ждало очередное упражнение — взбегание по деревьям. Достигнув первой высокой сосны Гаврила Иванович взялся ладонями за ствол, ступни уперлись перед собой, и, перебирая вытянутыми руками и согнутыми ногами, он резво взбежал до раскачивавшейся кроны.

Чем тоньше ствол, тем удобнее взбегать, но тонкий значит хрупкий, а это грозит незапланированным полетом и последующим восстановлением. Работа будет простаивать. Это недопустимо. Класс взбегальщика определялся точным выбором дерева. Метод придумали и тысячелетиями применяли для собирания фруктов и орехов туземцы Полинезии, но только сейчас он стал модным поветрием и оказался по вкусу многим.

Трех деревьев на сегодня хватит. На последнем Гаврила Иванович сделал передышку: уселся на широкой ветви и с наслаждением свесил ноги.

По лбу тек пот. Сейчас люди не любят пот, настраивают защиту организма, чтобы удаляла заблаговременно и не доводила до запаха. Но настоящий пот вместе с радостной болью перегруженных мышц и выплеском адреналина — это же счастье в чистом виде, его концентрат. А пот любимого человека? Кто не понимает, о чем это, тот вообще ничего в жизни не понимает.

Как же хорошо вот так сидеть на высоте, глядя на мир с его проблемами сверху вниз. Гаврила Иванович прислонил голову к жесткой коре и поднял взгляд к небесам.

Неужели ему уже семьдесят?

— Гаврила Иванович? — раздалось из нательного устройства связи, с которым каждый чрезвычайщик не только бегал, но даже спал.

Доложили о случившемся на Марсе. Добили информацией о Зайчатнике и подводной станции. И понеслось.

Чтобы быстрее попасть домой, пригодился птерик — он вцепился четырьмя конечностями в соседнее дерево и щерился оттуда двумя пилами острых зубов. Это он так улыбался. Перенял у людей. Теперь, счастливый, несся обратно, чувствуя во вживленном седле тело хозяина — то есть, занимался делом, ради которого жил на свете.

Ну, хоть кому-то хорошо.

Итак, с получившими одобрение живыми домами что-то пошло не так. С новыми изобретениями такое не впервой. Но не с прошедшими все проверки, и не настолько серьезно.

Новые технологии не сразу достигали желанного уровня комфорта и безопасности, беды с изобретениями бывали и раньше, одна генная инженерия чего стоила: сколько людей погибло или превратилось непонятно во что, пока справились с причинами и отладили последствия. С тех пор от некогда популярной телесной модификации в пот бросало. Помог принцип относиться к ближнему, как хотел бы, чтобы относились к тебе. Совершившие модификацию делали хорошо себе (ну, или думали, что делали хорошо), а близким от этого было плохо. Любой вымерший за ненадобностью юрист объяснит, что это прямое нарушение закона. В результате в моде снова естественность, а телесная модификация осталась только для конкретных дел с последующей переделкой обратно или погружением в увлекшую сферу деятельности навсегда.

Случившееся сегодня ночью выходило как за рамки нравственности и здравого смысла, находившихся на краях шкалы человеческих приоритетов, так и науки в целом. Массово нарушены заповеди «Не убий» или «Не укради», и хуже всего, что непонятно, как одна из них нарушена и кем.

До сих пор Гаврила Иванович справлялся и, как говорят, справлялся неплохо; проблемы были типичными и уже набили оскомину. Сегодня все изменилось. С первой минуты стало ясно, что предыдущие дела нынешнему в подметки не годились. Два блиц-допроса окончены, и — ни одной зацепки. Параллельно операторы в потоке и на местах проверяли всех, кто мог быть причастен к случившемуся или что-то знать об этом. Изучали подноготную каждого, и кроме человеческого фактора учитывали все, вплоть до необъяснимых природных явлений, как зафиксированных, так и оставшихся слухами.

И тоже ничего.

С протяжными взвизгами за окном пронесся Брр-Босс и теперь привычно парил над домом в надежде, что хозяину захочется куда-нибудь полететь. Летать на птерике было просто некуда, по работе всегда требовалась скорость и использовался дискар, а летать ради полета — развлечение для детей, как и купание, если убрать из термина взрослые составные этого слова: плавание и мытье. Поэтому птерик был в семье один. Второго можно заказать по служебной надобности, и, если основание посчитают достаточным, координатору блока правительства выделят еще одного вне очереди. Но зачем, в самом деле? Несколько лет назад Гаврила Иванович советовался с Леной — хотел отказаться и от имевшегося в пользу тех, кому нужнее. Но именно в тот день, когда об этом заговорили, по Арктике прокатилась буря, и дискар, улетавший, как говорила Лена, «в гараж», разбило о скалы. На восстановление, по заявлению ремонтных дроидов, требовалось от нескольких часов до суток, и в этот момент раздался вызов от Павлика Горбовского, старого друга со времен учебы в академии.

Прошло уже несколько лет, а картинка стояла перед глазами, словно это произошло вчера: Павлик сидел на снегу в некотором ступоре, взгляд просил помощи.

— Буря, — сказал он. — Унесло палатку и все, что внутри.

То есть, и принтер тоже. Не позавидуешь.

Вид Павлика уже не шокировал, как в первый раз. Человек привыкает ко всему. Гаврила Иванович сделал запрос на местоположение, метка указала, что Горбовский находится на льдах у Шпицбергена. От Рыбачьего полуострова — около тысячи километров. На дискаре лететь меньше часа, но он поврежден.

— Скоро буду, часов через восемь-девять. Никуда не уходи.

Павлик улыбнулся и обвел глазами раскинувшееся вокруг сияющее безмолвие. Идти было некуда, даже навстречу, чтобы сэкономить несколько секунд полета. Заснеженные ледяные торосы были непроходимы.

Но друг все же улыбнулся, значит, все сделано правильно. Горбовский мог вызвать доставку, и менее чем через час все необходимое упало бы к ногам с беспилотника. Ему могли отправить помощь по сигналу с чипа, но он отказался и связался с другом, значит, в первую очередь ему нужны не вещи или еда, а человеческая поддержка.

Их дружба сложилась в академии на первом курсе, чудесно развивалась на втором и третьем, а дальше вмешалась судьба. Павлик неудачно влюбился. Девушка предпочла другого. На его месте любой отвлекся бы на учебу и попутно искал своего человека, который есть у каждого: если не торопиться, он обязательно найдется. Так Гаврила Иванович (тогда — просто Гаврик) встретил Лену.

Павлик выбрал другой путь. Он ушел из академии, отправился на север (север даже для жившего на берегу Северного Ледовитого Океана Гаврилы Ивановича) работать на климатическую станцию.

В погоду люди старались не вмешиваться, это делалось очень избирательно, в крайних случаях, точечно, после долгих расчетов. Предыдущий век красочно и больно продемонстрировал, что в противостоянии человека и природы победителей не будет. Большинство климатических установок ликвидировали или законсервировали, оставшиеся перевели на автономный режим работы, но некоторое время требовались наблюдатели — не имевшие специального образования любители одиночества. Для Павлика — словно манна небесная.

Основная работа времени не отнимала совсем, и Горбовский стал писать книги. Взапой, одну за другой. Возможно, чтобы забыться, или хотелось прославиться и доказать бывшему объекту любви, что выбор был неверен. Ну, доказал бы, и что? Дело-то сделано, «Я другому отдана и буду век ему верна», по-другому не бывает. И неизвестно, насколько гениальными были опусы Павлика Горбовского, который выкладывал их под псевдонимом «Пауль ТерраДактиль». С его слов — сплошные шедевры. В то время Гаврила Иванович книг Павлика не читал. Однажды попробовал, и зря. На критику друг отреагировал со злобным шипением:

— Да что ты понимаешь в литературе?! Я — автор, я так вижу!

— Ну а знаки препинания? Тебе же красным подчеркивают…

— Это мой личный стиль!

И Гаврила Иванович не спорил. И не читал.

Чтобы поместить свое творение в поток с тегом «Писатель», необходимо закончить Литературный институт, тогда и читатели обратят внимание, и за чтение автору будут начисляться деньги — писательство превратится в основную работу. Без образования можно выкладываться лишь с греко-английским термином, что переводится как «пишущий человек», а это совсем не то. Павлик периодически плакался:

— Обо мне никто не знает. Как пробиться к читателю?

— Дай почитать друзьям и родственникам, будь готов к критике. Если все здорово, тебя порекомендуют знакомым и коллегам, а те — своим, а если плохо — укажут, что именно не нравится.

— А если они ничего не понимают в литературе, как ты, например?

— Критики для того и существуют, чтобы наваливать в кучу правильное и неправильное, умное и глупое, объективное и субъективное. Выслушай всех, и поступи по-своему. Но сначала выслушай. Еще, к примеру, потусуйся в потоке с другими молодыми и талантливыми, почитайте друг друга хотя бы в порядке бартера, расчихвостьте в хвост и в гриву, ведь каждый уверен, что разбирается в предмете лучше остальных, вот и повышайте собственный авторитет, указывая другому на ошибки. Сам же знаешь: одна голова хорошо…

— А две — мутант.

— Я не шучу.

— А если я пишу интимное и не хочу показывать друзьям и родственникам?

— Интимное — значит, для себя. Почему твои личные записки должны интересовать посторонних? Если не можешь показать свое творчество близким, то оно ничего не стоит.

Дружеских советов Павлик не послушал, но проявил упорство и пошел по другому пути. Поняв, что труды многочисленных авторов с тегом «графомэн» кроме друзей никто не читает, он заочно окончил Литературный, тут же убрал из потока все «нетленки» Пауля ТерраДактиля и, после смена псевдонима на «Поль Гнедых» стал настоящим писателем.

Новые книги Горбовского Гаврила Иванович уже читал. Лена посоветовала. Оказалось, что читать Павлика не только можно, но и нужно, а его «Сложно жить ботом» даже рекомендовали к масштабной визуализации и включению в школьную программу. Фантазия Павлика не знала границ, дальний космос распахнул объятия, и у специалистов будущего появилась постоянная работа — исправлять за отправившимися открывать новые миры молодыми неучами везде, где переполненные самомнением профаны успели напортачить.

С одним из маршрутов, по которому, по Паулю Гнедых, светлое будущее пойдет в сторону ослепительного, Гаврила Иванович не мог согласиться при всем уважении к другу. Дело касалось детей — воспитания и определения с профессией. Павлик предложил систему интернатов, куда лет с пяти у дилетантов-родителей забирают детей, чтобы ими занимались Учителя — с большой буквы. Быть Учителем — почетно и ответственно, к этой работе допускают лишь избранных. Дети учатся правильным моральным установкам и проходят медико-психологическое обследование, после которого для них вырабатываются рекомендации по профессиональным предпочтениям.

Логика вроде бы присутствует, но не для тех, у кого есть собственные дети. Общество воспитает лучше? Вряд ли. И все же допустим, что это так. И:

Глаза наливаются кровью, а рука тянется к чему-нибудь тяжелому: да пусть только попробует кто-нибудь отобрать у меня детей! В пекло такое общество и такое будущее!

Воспитывают детей — в семье. Примером. Любовью. Так было и так будет. Общество воспитывать не может в принципе, воспитывают люди, из которых состоит общество. Лучше всего воспитывают те, кто любят детей и всегда находятся рядом. Такие у большинства из нас есть, они любят по-настоящему и действительно всегда находятся рядом. Они называются семья. Кому милее «интернат» — милости просим, скатертью дорожка. Двести лет назад большевики пытались упразднить семью, даже «научно» обосновали ее никчемность. И где теперь большевики? Как говорил слон велосипедисту, против природы не попрешь. Бездетный Павлик видел по-своему, и его мнение тоже имело право на существование. В качестве фантастического допуска. Не больше.

А он, собственно, на большее и не покушался, просто писал, что придумалось. Благо, на игры воображения времени стало много, писательский труд стал его профессией, а работа творчеству не мешала. После окончательного перехода климатоустановки в автоматический режим Горбовский остался, как там говорили, «на северах», в нужном духе переделал тело, чтобы не зависеть от внешних условий, и писал, писал, писал…

Наверное, он даже не заметил, что прошли сначала годы, затем десятилетия. Он жил грезами о будущем, и кроме подключенного к потоку рабочего шлема с виртуальной клавиатурой ему требовались сущие мелочи: принтер для еды и вещей, палатка, где преклонить голову… И все. Остальное, если без него можно обойтись, — не нужно. Ведь без него можно обойтись.

Нет. Еще требовались друзья, чтобы сказали правду о его работе и поддержали в трудную минуту.

Все, что нужно для счастья, у него было.

Бурю, прокатившуюся от Новой Земли до Гренландии, не останавливали и не смягчали — не было причин мешать природе похулиганить, она решала этим собственные проблемы. Палатку и скудные вещи Горбовского — одинокого путешественника себе на уме, закоренелого холостяка, не представлявшего другой жизни — унесло и раскидало по бескрайним просторам Арктики, часть имущества утопило за тридевять земель (если быть конкретным — палатку), разбило о лед (рабочий шлем) или вморозило в толщу бывшей полыньи (принтер). Чип подал сигнал опасности, едва параметры организма скакнули до предельных значений. Смертельный случай исключался — с окружающими условиями терпящий бедствия справлялся, от жажды, голода или несовместимого с жизнью повреждения не погибал. Помощь — тупая, бездушная, от только казавшихся умными машин — могла прибыть в любую минуту, стоило лишь дать на нее согласие.

Если бы происшествие признали серьезным или с пострадавшим от непогоды нельзя было связаться, то согласие не требовалось. У Павлика осталось нательное устройство связи, с ним поговорили из службы помощи, он от всего отказался. Впервые произошло настоящее бедствие из тех, о которых пишут книги. Павлик собирался использовать случай на полную катушку: пережить максимум впечатлений и написать об этом книгу. Не именно о том, что произошло, сюжет будет другим, но полученный опыт не имел цены.

Об этом Гаврила Иванович узнал во время долгого полета. Нательное устройство связи — еще один чип, но не внутренний, а наружный, он позволяет выйти в поток для соединения принятия-отправки вызовов и поиска информации, но на нем нельзя работать. Горбовский горевал не по принтеру или палатке, а по шлему и потерянному времени: в голове несся ураган из впечатлений и мыслей, а работать с текстом невозможно; оставалось лишь тупо надиктовывать и злиться на тупизну невозмутимого авторедактора, не отличавшего интонационного удивления от восхищения.

Дома Гаврила Иванович распорядился, едва связь с Горбовским прервалась:

— Расходники для нового принтера.

Он впрыгнул в костюм для полета, схватил домашний принтер с только что отпечатанным картриджем и помчался на птерике строго на север.

В дороге они с другом разговаривали, попутно Гаврила Иванович решал вопросы по работе и успокаивал переживавшую за него Леночку. Птерик жмурился от слепящей белизны и вымораживающего ветра, его морда покрылась льдом, а крылья — инеем. Шлем постоянно самоочищался, иначе его постигла бы та же участь.

Пришло время, и впереди возникла оранжевая точка. Птерик чуть ли не со вздохом облегчения снизил скорость, которую от него требовали держать максимальной, и устало пошел на посадку.

Горбовский сидел на снегу, поджав ноги, и это взрослое существо, лишь с некоторой натяжкой напоминавшее человека, уже странно было называть Павликом — именем восторженного парня, искавшего счастья и нашедшего его в упоении работой. И не из-за возраста: Горбовский не только повзрослел, он очень изменился, и большинство людей при сравнении Павликовых «до» и «теперь» признали бы, что «очень» — сказано слишком мягко. Одежды он не носил, кожу по всей поверхности покрывал густой мех — похожий на медвежий, но оранжевого цвета, чтобы заметить издалека. Из меха выглядывали с трудом узнаваемые, закрывавшиеся толстыми веками, маленькие глаза. Между заросших мехом пальцев виднелись перепонки для плавания.

— Еще есть жабры, — сказал Павлик разглядывавшему его Гавриле Ивановичу. — Подолгу живу под водой, подо льдом через полюс добирался до Америки. Не представляешь, сколько на дне интересного. Я об этом напишу в следующих книгах. А сил у меня теперь — ого-го! — Он поднял лапищу, чтобы продемонстрировать нечеловеческий бицепс. — Вплоть до Земли Франца Иосифа нет ни одного белого медведя, которого я еще не поборол. И с моржами плаваю наперегонки, но тут пока похвастаться нечем. Но у меня все впереди.

Они обнялись. Затем Гаврила Иванович включил питание принтера, ввел расходники. Один за другим вывалилось несколько прямоугольных блоков, они раскрылись, соединились и рядом с первым принтером вырос его аналог. Павлик ввел запрос и поднес руку-лапу, чтобы устройство распознало приоритетный чип и переключило оплату на него. Загудели вгрызшиеся в лед датчики. Здесь нужных элементов не найти, и для изготовления заказанных предметов придется ждать, пока прилетит доставка.

Павлик прервал молчание:

— Ты настоящий друг. И настоящий герой. Я напишу о тебе книгу.

— Запрещаю, — сказал Гаврила Иванович. — Если узнаю свою жизнь или себя в ком-то из героев — ты мне больше не друг.

— Хорошо. Я напишу так, что ты себя не узнаешь.

— Звучит угрожающе, но все равно спасибо. И моя жизнь…

— Ее ты тоже не узнаешь. — Павлик помолчал, глядя в снег. — Никто не узнает. Не будет ничего общего.

— Но книга будет обо мне?

— Да.

— Без меня?

— Да.

Гаврилу Ивановича стало подбешивать. В голосе пробилось раздражение:

— О чем же будет книга, если она обо мне, но категорически без меня?

Павлик снова помолчал.

— О дружбе, — донеслось, наконец.

Гаврила Иванович уложил принтер на птерика и остановился, прежде чем сесть в седло.

— Вернуться в мир не хочешь?

Павлик усмехнулся:

— Зачем? И что это — «мир»? Мир — это материализовавшийся парадокс, без диалектики не понять. Помнишь, у Короленковского безрукого: «Человек создан для счастья, как птица для полета». Здесь я счастлив.

— Но когда потребовалась помощь, ты связался не с автоматической доставкой, а со мной.

— Ты — друг. Когда тебе потребуется помощь — я к твоим услугам. Если понадобится, даже приеду для этого, как говоришь, «в мир». Но только, чтобы помочь. Каждому свое, и свое счастье я нашел. Вот оно.

С невыразимой любовью он обвел взглядом сверкающий лед.

Гаврила Иванович оставил друга в одиночестве. Живое общение подняло каждому настроение и придало заряд энергии. Вроде бы ничего не произошло, просто пересеклись во времени-пространстве два человека. Просто увиделись. А как много это значило для души каждого. Нет, поток потоком, а без живого общения человек — не человек, а нечто вроде файла в потоке. Чтобы понять, что такое человек, нужно дать ему шанс проснуться. В конце концов, разбудить его в себе насильно.

В тот раз птерик оказался незаменим, потому что сидеть несколько часов в ожидании, пока починят дискар или прибудет какой-нибудь вызванный транспорт Гаврила Иванович был не состоянии. Птерик тоже был живой. Жизнь — она, как говорится, и в Африке жизнь. И никакой кофе из принтера не заменит лично выращенного и с любовью приготовленного, потому что человек остается человеком, ему нужны чувства, а не просто вещи или услуги. Чувства — это сила. Когда-нибудь наука это поймет и возьмет на вооружение.

А пока стоило вернуться к делам насущным — в древней литературе они почему-то назывались «наши бараны», именно к ним всегда возвращались из воспоминаний и прочих мысленных экскурсов.

Итак. Пропали (убиты? выкрадены? насильно переправлены в другой мир?) не только Зайцев и сотрудники его Центра, но также не участвовавшие в проектах члены семей. Хорошо, что дети, у кого были, уже выросли и учились либо жили собственными семьями вдали от дома. В целом потери таковы: профессор Зайцев на Марсе, шестнадцать человек в ЦПР и семь человек на опытной подводной станции у транспортопровода Нарьян-Мар — Нью-Йорк.

В том числе — и в этом вся соль — супруга профессора Раиса Прохоровна Зайцева, член правительства, координатор экономического блока.

Шум поднялся межпланетный. Официально объявленный уровень опасности перескочил через синий-повышенный и желтый-высокий сразу на красный-критический. На посту Гаврилы Ивановича координатором — впервые. Возможно, что вообще впервые в современной истории.

Подозрение в первую очередь пало на живые дома и их создателей. В равной степени рассматривался вариант, что кто-то неизвестный сумел использовать детища Зайцева в своих целях. Немешарики считались главной угрозой: все исчезнувшие люди находились внутри. Правда, Милица Дрогович тоже находилась внутри. В то время, когда метки пропавших погасли, ее метка находилась на месте, в своей кровати. Все исчезли, она, в таких же обстоятельствах, — нет. Что это значит?

Пока — ничего.

Глаза пробежали по отчетам о принятых мерах:

Планета бурлила. Люди по-прежнему работали и учились, но все разговоры сводились к одному: что будет завтра?

Не давало покоя необъяснимое: как и, главное, куда можно исчезнуть из своих постелей сразу из трех ничем, кроме живых домов, не связанных между собой точек пространства?

Понятно, что всем операторам на местах в первую очередь пришла одна и та же мысль: нужно разрезать немешарики, поскольку всем видам просвечивания они, в силу новизны и непонятности конструкции, сопротивлялись. Специалистов по ним почти не осталось. Живы пятеро, и все, кроме Дрогович, бывшие: стотридцатилетний Кузьма Артемонович Сальер, работавший с Зайцевым с первых дней и недавно отошедший от дел по собственному желанию — «ввиду моральной усталости и для продвижения молодых». Еще — Андрей Сигал, а также Борис Мартынов с Эльвиной Прокофьевой, покинувшие ЦПР чуть позже Сигала. И, наконец, злополучная Милица Дрогович, пришедшая после Андрея, но заставшая Бориса и Эльвину. Остальные исчезли вместе с начальником и заместителем, прихватив членов семей.

Научно-технический блок, дававший заключение о безопасности немешариков, сейчас рекомендовал от непоправимых мер воздержаться. Поскольку вне живых домов никто не пропал, достаточно ограничить к ним доступ и выяснить причину пропажи. Ученый совет утверждал, что современная наука не располагает данными, которые указывали бы на причастность немешариков к исчезновению в них людей. По мнению ученых, нужно искать другие причины. И других виновных. Экстренное заседание блоков постановило провести расследование.

Этим Гаврила Иванович и занимался. Кроме перечисленных мер он приказал взять под наблюдение другие Зайцевские изобретения — птериков и модифицированных лошадей с собаками. И мучил еще один вопрос: гиеники, которыми оборудованы тысячи домов на всех континентах, включая дом Гаврилы Ивановича, тоже являются частью Зайцевского проекта. Они безопасны или от них можно ждать сюрпризов? На всякий случай жителям временно запретили пользование и до особого распоряжения рекомендовали держаться подальше. Это создало неудобства, но люди все поняли — речь шла о жизнях.

Вспыхнул сигнал вызова, после подтверждения слева возникло лицо диспетчера, занимавшегося допросами второй степени важности.

— Гаврила Иванович, послушайте, вам может быть интересно.

Лицо сдвинулось еще левее, перед глазами появилось изображение взволнованного парня — широкоплечего, с короткой стрижкой и ярко-зелеными глазами. В нем явно узнавались черты Раисы Прохоровны Зайцевой — исчезнувшего координатора экономического блока. Те же скулы, та же светлая, почти белая кожа. Побежали строки личных данных: Михаил Максимович Зайцев, двадцать лет, младший оператор Ликвидации, классификация по двоичной системе — ноль, выбранный статус: «Нам любое море по колено, нам любые горы по плечу». Закрытые данные: учился слабо, лидерские качества отсутствуют, к определенным профессиям склонностей нет, интересы полностью игровые.

— Показалось, что папа с мамой меня зовут, — эмоционально говорил Зайцев-младший. — Мне захотелось быть с ними. А утром мне сообщили…

Диспетчер остановил изображение:

— Михаил, сын исчезнувшего профессора. Он обратился к нам еще до того, как мы составили список. Ночью что-то привиделось.

— Что вы об этом думаете?

Диспетчер пожал плечами:

— Мистика какая-то.

— Именно, — согласился Гаврила Иванович. — Мистика. Но известите сотрудников и берите в разработку. А если мистика повторится — кидайте на нее все силы.

— Слушаюсь.

Вместо диспетчера перед глазами возник вызванный объект номер один — Милица Дрогович. После просветки, анализов и дезинфекции ей включили шкаф-рамку, и девушка переоделась в облегающий костюм по мотивам «розового периода» Пикассо. Грубоватые линии, жизнерадостные красно-коричневые и розовые тона — все говорило, что настроение у нее боевое.

«Розовый период», как проинформировали очки, у Пикассо ознаменовался переходом от мрачного к светлому и позитивному. Похвальный выбор. И у художника, и у Милицы. Девчонка не падает духом. Оптимист. Или прирожденный боец. Купальник у нее был именно синей гаммы с элементами черного, что свойственно предыдущему «голубому» периоду, а теперь тело облегали броские осенне-солнечные рисунки цирковой тематики. Красотой никого не удивишь, сейчас каждый красив по-своему, и объект номер один использовал женственность и юность на всю катушку, каждой выверенной деталью бил наповал: изящность подчеркивалась, объем выпячивался, хрупкость и грациозность гармонировали и подавались, как на тарелочке. Оставленные прозрачными «разрезы» вносили нотку кокетливого озорства. Девушка сидела в кресле, положив ногу на ногу, ступни остались босыми — ограничивавшая свободу медкапсула выступала в роли помещения для содержания задержанных, значит приравнивалась к жилью — содержание и есть проживание в течение некоторого времени. А дома обувь не носили.

Шкаф-рамка используется уже лет двадцать, а Гаврила Иванович до сих пор восхищался фантазией и умением конструкторов. Рамка работала по принципу принтера. Она, собственно, и была принтером, который вывернули наизнанку: человек в ней находился внутри. Список вещей выбирался заранее, при желании в гардероб что-нибудь добавлялось, достаточно открыть каталог из неисчислимого количества позиций. Можно придумать что-то свое, но не у всех фантазия работала в нужную сторону, поэтому предпочитали программу-конструктор: из сочетаний нескольких факторов получался непохожий на других наряд. По чипу рамка определяла пользователя, в потоке открывался его список, и оставалось лишь выбрать голосом и пройти через похожую на ворота конструкцию. Прежняя одежда, если была, осыпалась, со всех сторон брызгали распыленные частицы, тут же затвердевали, и на выходе человек был одет уже по-другому. Чудеса. Но приятные.

До появления шкаф-рамок в моде была спрей-одежда, сейчас ее, как и спрей-обувь, применяли только на природе или при поездках в места, где шкаф-рамки не водятся. Одежда дышала, в мороз грела, в жару вентилировала. Внешне возраст теперь определялся с трудом, и отличительной чертой сама собой стала одежда. С годами вкусы менялись. Те, кто постарше, любили трехмерные конструкции — рубашки, брюки, халаты, даже пиджаки. Молодежь поголовно носила обтягивающее.

В соответствии с возрастом, о котором страшно вспоминать, Гаврила Иванович предпочитал классику. Например, сегодня после утренней пробежки он переоделся в черные брюки с кожаным ремнем и белую рубашку — вкус удачно совпал с рабочим дресс-кодом. Ответственные люди носили строгие одежды строгих цветов. Хорошо, что хоть в этом все осталось по-прежнему.

Мир менялся на его глазах. Гаврила Иванович был свидетелем закрытия последних заводов и фабрик, помнил, как сносили или превращали в музеи целые города. Казалось, что отныне жить будет лучше и проще, и впереди — только бесконечное светлое будущее, с каждым днем все светлее и бесконечнее. Даже правительство оперировало не экономическими-экологическими и прочими субъективными понятиями, что мало соотносились с ежедневными заботами и горестями каждого конкретного человека, а вполне понятными категориями счастья. Чем счастливее живут земляне на Земле и в космосе, чем им удобнее и безопаснее — тем лучше показатели чиновников и выше их эффективность.

«Возлюби ближнего» в мировом масштабе. Рай на земле. Казалось, что все получилось, и о бедах можно забыть. Над еще не решенными проблемами — не до конца понятной работой человеческого мозга, способами тер-формовки небесных тел, увеличением скорости космических кораблей или открытием новых способов передвижения в пространстве — бились лучшие умы, на это выделялись огромные ресурсы, но для большинства все это было вторично. Каждый, где бы ни жил и ни работал, в снегах, в жерле вулкана, в океанских глубинах или на другой планете, жаждал жить в собственном доме с садом и площадкой для игр и передвигаться на дискаре — личном дискоиде. Ничего необычного, простые человеческие желания. Изменились насажденные господствующей моралью нравственные установки, но не сущность человека. И где же взять столько пригодной земли с садами и энергии для полетов стальных машин? Экономический блок требовал срочных мер от научно-технического (что-то изобрести) или от духовного (придумать, чтобы люди захотели другого), пока не потребовалась помощь чрезвычайного блока. Духовники привыкли идти на поводу у жизни, отображать и мягко направлять ее, а не жонглировать чаяниями масс в оперативном порядке, и пока они раскачивались, ученые и технари в лице Зайцева с его коллективом представили добывавшего себе пропитание птерика и растущий в необходимых условиях живой дом.

— Гаврик, в каком же замечательном мире мы живем! — восхищенно закатывала глаза и блаженно замирала в объятиях жена, посмотрев последние новости.

— Да, — сухо отвечал Гаврила Иванович.

— Думали ли наши деды, что уже дети сказку сделают былью, а внуки осуществят самые смелые мечты!

— Нет.

— Ты не согласен?!

— Я согласен. Да, говорю, нет, не думали.

Он работал в чрезвычайном блоке, где оптимистить запрещено по уставу, правда, другими словами. Восторженным «юношам бледным со взором горящим» в мире охраны человечества делать нечего, не зря же в ЧБ не берут нулей. На жизнь, какой бы она ни была или ни казалась, надо смотреть открытыми глазами безо всяких очков, хоть розовых, хоть дополненной реальности.

Ну и вот тебе, бабушка, Юрьев день, как по вполне конкретному поводу говаривали прежде.

Обязанность координатора чрезвычайного блока — не допустить новых жертв. Ученые просят подождать с решительными действиями. Сколько ждать? Неизвестно. Но ученые сейчас не главные, чрезвычайный блок потому так и назывался, что брал на себя ответственность в чрезвычайных обстоятельствах. Сейчас — именно такие.

Решение существует, и оно всего одно. Оно известно всем, пусть и делается вид, что возможны варианты. На самом деле, если человечество хочет выжить, вариантов нет. Все наследие Зайцева необходимо уничтожить как можно скорее. И начать надо, само собой, с источника угрозы — с живых домов.

Гаврила Иванович вновь поймал себя на том, что чешет нос. А по ту сторону очков дополненной реальности его терпеливо ждала Милица. Главные вопросы Гаврила Иванович ей уже задавал, ответы ничего не прояснили. Новой информации со времени разговора не прибавилось, осталось сделать последнее. Он послал сигнал, изображение с девушкой сместилось влево, справа появился Андрей Сигал. Гаврила Иванович обратился сразу к обоим:

— Желательно провести сканирование памяти, оно может пролить свет на детали, которые вы не упомянули, потому что посчитали несущественными или не заметили. Процедура займет несколько минут, на это время вы уснете и ничего не почувствуете. Вы даете разрешения?

— Да, — кивнул Андрей.

Гаврила Иванович с удивлением перевел взор на замешкавшуюся Милицу. Гипносканирование — дело обычное, оно ничем не грозит ни психике, ни, тем более, физическому здоровью, которому в нынешние времена почти ничего не грозит. С тех пор, как люди стали жить по совести, еще никому не приходило в голову отказаться, вопрос о согласии считался чисто формальным, едва ли не риторическим.

Глаза девушки глядели в пол, лицо окаменело. Глухо прозвучало:

— Возражаю.

— Вы похожи на летучих мышей, — донесся сбоку гортанный голос приятеля.

Боря оглянулся: Арслан карабкался по скалам, будто не было позади ста километров марш-броска по горам в полной выкладке со «сломанными» экзоскелетами и еще четырех километров, но уже по вертикали.

— Самый умный, да-а? — бросил он, передразнив легкий акцент Арслана, предмет его гордости. — Сказал что-то непонятное — поясни, иначе с тобой хочется поступить не так, как хочется, чтобы поступали со мной.

Раздражение — отвратительное качество; совесть помнит, что ему не место в человеческом общении, но когда вымотан бесконечными тренировками, а приятель, при котором можно даже выругаться (ругань, как форма антистрессового аутотренинга, допускалась исключительно в формате «про себя»), испытывает твое терпение… Арслан угроз не боялся, он пришел в чрезвычайщики сразу, по убеждениям, мечтал и готовился с детства: отрастил мышцы, при которых сервоприводы спецкостюма превращались в лишний груз, изучил боевые методики, чтобы даже сто человек с холодным, огнестрельным и маломощным лучевым оружием не остановили такого молодца, хотя после выполнения задания потребуется почти полное восстановление. Ребром ладони он дробил скалы, лучше всех прыгал с пошедшего в пике «раненого» птерика на запасного, умел почти в любых условиях добыть пищу и воду без принтера…В общем, в команде Арслан был пусть не главным, но лучшим. К выплеснувшемуся раздражению Бори он отнесся философски: сделал вид, что не заметил. Хотя должен был вразумить нерадивого члена общества, забывшего элементарные нормы общежития.

— Так летучие мыши перекликаются, — объяснил он, наконец. — «Боря!» — на все горы. Тут же: «Эля!» — и некоторое время со спокойной душой двигаетесь дальше: локация произведена, расстояние до другого известно и безопасно, связь в порядке.

— Не завидуй.

Арслан оскалился улыбкой из могучих зубов, которыми, наверняка, можно грызть алмазы, и полез вверх — легко и грациозно, как тур, исконный обитатель этих гор. И не просто обитатель, а их олицетворение — именно он изображен на гербе. Тур — горный козел — был олицетворением этих мест до конца позапрошлого века, когда слово «козел» обросло дополнительными и очень неблаговидными криминальными и бытовыми смыслами, и местные власти дали туру отставку — на гербе изобразили орла. Но орлов на гербах — как звезд на небе в горах, и со временем гордому винторогому красавцу вернули былые блеск и уважение.

Под ногами хрустели камни и лед, остро чувствовалась нехватка кислорода. Обычным туристам здесь рекомендовались остановка и отдых через каждые двадцать метров. Вживленный слой защиты спасал от мороза и слепящего солнца, а дополнительно внесенные микрочастицы в крови могли дать некоторое время, чтобы выжить даже в вакууме, но смысл похода — в тренировке умений и проверке выносливости.

Уже утро. Розово-лиловое в небесах перетекло в яркое сиреневое, почерканное радостно-оранжевым. Бездонная тьма нехотя уползла в ущелья, сменивший ее мутный сумрак истончился и развеялся, как дым костра под порывами ветра. С востока вершины посветлели и будто бы улыбнулись первым лучам. Рассвет в горах — красота неописуемая. Сравнится только с ночью в горах. Но какая разница, если смотреть нужно под ноги.

Осталось немного, меньше километра. Но плохо, что этот последний километр — вверх. Зато, по устоявшимся здесь преданиям, поднявшихся на эту вершину ждет небывалое счастье.

Недавно прошли покрытое льдом озеро. Ему на такой высоте все равно, что на календаре, вообще-то, лето. После опасного места с осыпавшимися камнями и узким лазом сквозь трещину пришлось пройти по другим, предельно гладким, которые оказались еще хуже: их будто бы отлакировали и облили маслом.

Боря притормозил, чтобы подстраховать Элю и помочь, если понадобится. У нее, как внештатного участника, экзоскелет работал, но в горах кроме оборудования нужны умения и особый настрой. Шалбуздаг — отдельно стоящая пирамидальная гора с зубчатой вершиной, каждый камешек которой прежде люди покоряли как отдельную вершину. Сейчас по ней требовалось пробежаться в ускоренном темпе и после траверса дюльферить к подножию, откуда так же «быстренько», как сказано в приказе, покорить расположенные неподалеку Шахдаг и, напоследок, Базардюзю. Все три — четырехтысячники, но даже пятитысячник-Эльбрус по сравнению с ними — детская площадка для ясельных групп. Впрочем, в прошлый раз, «от Пушкина до Пушкина», было еще сложнее. Вернулся лишь каждый третий, остальные повторят марш-бросок после восстановления, а если снова не получится, то — ничего не поделать — их ждет отчисление по несоответствию.

К названиям «от Пушкина до Пушкина» великий Александр Сергеевич не причастен никаким боком, лично не бывал ни там, ни там, об этих местах не писал и, возможно, даже не слыхивал. Начинался маршрут на Пике Пушкина — это такая вертикальная скала в массиве Дыхтау, пятитысячника чуть ниже Эльбруса, но во много раз опаснее. Дыхтау с вечными снегами и висячими ледниками состоит из двух гор-близнецов с крутой седловиной и отдельной скалой Пика Пушкина и знаменит частыми лавинами и камнепадами. Конец лета и начало осени — пик туристического сезона, скоро сюда скопом полезут любители, а в июле, когда состоялся тот марш-бросок, прохождение хоть и затруднено, зато передвигаться можно свободно.

Заканчивался маршрут не так далеко от курсантских казарм академии, всего в пяти минутах полета на десдисе — стандартном десантном дискоиде. Местечко называлось Избербаш, это множество заходящих друг за друга скал, и при взгляде с определенного места они образовывали силуэт Пушкина. По этой причине гора также получила имя Пушкин-тау. Весь маршрут — четыреста километров. Если по прямой. Ага. А это, на минуточку, по Главному Кавказскому хребту, и не поперек, а вдоль. Курсантов просто высадили на пятидесятиметровый жандарм…

«Траверс», «дюльферить», «жандарм»… Вот Эля и пошла в этот раз вместе, чтобы понимать, что Боря ей говорит. После предыдущего марш-броска лексикон резко обогатился, и если раньше, глядя на гору, они видели просто гору, то сейчас на ней выделялись стена с бастионом, потолок, ребро, кулуар, берг, контрфорс, полка, сброс, бараний лоб, мульда, перемычка, кант, желоб, гребень, крыша, камин… Или тот же жандарм — отдельно стоящая на рельефе скала. Спускаться с нее без спецсредств — то еще удовольствие. Кстати, спускаться по веревке со спусковым устройством — это и есть непонятное непосвященным «дюльферять», а траверс — прохождение нескольких вершин по гребню или косое передвижение по склону. А ледяной жандарм называется серак. А еще есть очень неприятные для передвижения кальгаспоры, сыпуха и заструги — снежные кальгаспоры, выдуваемые ветром…

Теперь Эля оперировала новыми терминами не хуже заправских скалолазов с вековым стажем.

— Справляешься? — крикнул Боря, едва завидев развевавшиеся кудряшки.

— А ты?

Ее улыбающееся лицо светилось, глаза сияли. Казалось, Эля родилась здесь, на вершинах Кавказа. Или, как минимум, провела детство.

— Если трудно — скажи. — Боря заботливо посторонился, чтобы ей было проще запрыгнуть «на полку». — Мы идем с утроенной скоростью, такое под силу не каждому.

— Обязательно скажу. Но есть одна поправка: мы не идем, а ползем.

Эля скакала по крошившимся камням, как горная козочка, и дала бы фору многим курсантам. На тренировку ее взяли с трудом, просто не нашли повода отказать: на основной работе она отпросилась на несколько дней, а нынешний поход в горы особых качеств не требовал.

— С таким энтузиазмом тебе бы на Нептуне попрыгать. Во сколько раз он тяжелее Земли? В семнадцать?

— Возможно, еще попрыгаю. Только не на Нептуне, там ветры сильнее, чем здесь, — Эля улыбнулась, — и оболочка газо-ледяная, сразу провалишься до самого ядра, а это, если не изменяет память, семь тысяч километров, оттуда уже не выпрыгнешь. Лучше я попрыгаю на Титане, там гравитация почти земная, зато условия с Нептуном несравнимые — есть, где попрыгать.

В очередной раз вспомнилось, как они, астробиолог и генетик-дизайнер, оказались в Академии Чрезвычайного блока. Через месяц после того, как Яна «вернулась», Боря ушел в чрезвычайщики. Бороться с опасностями, от которых гибнут невинные. Тот же метеорит можно отследить, можно уничтожить, можно, в конце концов, перенаправить. Да, вполне было можно, техника умела, знаний хватало, а человек, между тем, превратился в растение. Сейчас растения живут более активной жизнью, чем люди в коме. Живой дом, например. Сам принимает решения, как принести больше пользы, быстро перенастраивается, выращивает недостающее. Он любит своих жильцов. Симбиоз. Ему нужно о ком-то заботиться, это вживленное качество, как необходимость в питании. Но любовь — непостоянный фактор. Непредсказуемый. Он не поддавался расчетам.

Что же такое любовь? В физическом плане — химическая реакция в мозгу. Она необходима для продолжения рода, поскольку толкает самца и самку друг к другу. У животных такое толкание наиболее ярко выражено в период течки, в остальное время они в основном адекватны и предсказуемы в половом отношении. Особенно моногамные.

Человек выпадает из общей картины. Сам он чудесно чувствует любовь, но до сих пор до конца не знает, что это такое. До того, как организмы перестали реагировать на наркотические препараты, выяснилось, что влюбленность похожа на их воздействие — задействованы те же части мозга и вызываются похожие химические реакции. Стремление любить заложено в нашу физиологию, оно подобно желанию употреблять пищу и является мощным биологическим стимулом, с которым мы рождаемся. Вот, например, определение нейробиологов: «Любовь — дофаминэргическая целеполагающая мотивация к формированию парных связей». Истинная любовь подразумевает заботу, ответственность, знание, уважение и желание, чтобы любимый человек развивался и рос духовно. Тогда любовь — не страсть, а, скорее, деятельность. А у Льва Толстого — философа, который любого ученого-практика за пояс заткнет — любовь «не есть какое-либо особое чувство, это — сознание единства». Он утверждал: «Любовь есть единственная разумная деятельность человека». При любви выделяются гормоны. Серотонин повышает настроение. Окситоцин является биологической основой любви — вырабатывается во время объятий и близости, наполняя ощущением привязанности. Вазопрессин вместе с окситоцином отвечает за чувство близости к кому-либо, а дофамин — за желание и вознаграждение, то есть удовольствие приходит, когда любовь выражается через прикосновения, выражение доброты и другие ощущения. Норадреналин вырабатывается, когда человек влюбляется и чувствует волнение, обусловленное желанием, чтобы все складывалось и развивалось хорошо. При таком волнении учащается биение сердца и влажнеют ладони. Все перечисленное называется «гормонами любви» и усердно изучается, правда, пока без особого толку.

У любви есть изученные и подтвержденные фазы: влюбленность, привыкание, изучение, понимание, истинная близость. Любовь, являясь явлением, в общем-то, метафизическим, активно влияет на поведение и, конкретно, на производительность труда. Одни уходят в работу от разделенной любви, другие — от неразделенной, но все открытия и свершения, как правило, делались во имя любви. Без любви работа теряла смысл. Или же работа была намеренным способом замещения. Взаимосвязь отрицать бессмысленно. Даже труд «чисто ради заработка» не выходит за рамки, потому что — куда пойдет заработок? Ладно, на новые вещи. А для чего эти вещи? Любая логическая цепочка начинается с любви и ею же заканчивается, главное — не врать себе.

Вадик Чайкин ближе всего подошел к пониманию, что же такое любовь. Если бы не беда с Яной, быть ему Нобелевским лауреатом за открытие в сфере, примирявшей физику и лирику. Говорят, будущее электроники — в симбиозе с философией, первые образцы уже проходят испытания, а лайт-версии второй год как применяются в быту. Чайкин работал и в этом направлении, он хотел охватить все, он требовал от Зайцева расширения возможностей, приглашения специалистов в дополнительных областях, строительства новых лабораторий…

Вадик Чайкин проявил качества, которых до катастрофы с Яной у него не подозревали. Сначала горе подкосило его. Вадик закрылся от всех, иногда что-то делал, но с таким отсутствующим видом…

А затем его как прорвало. Он превратился в вулкан, извергавший идеи. Каждая сотрясала основы науки, ломала устои и заставляла других ученых хвататься за головы. И каждая была лучше предыдущей.

Первые идеи все до одной касались Яны. Открытия, двигавшие науку в целом, ничего не давали Вадику в личном плане. Кома оказалась крепким орешком. Он сумел вживить в немешарик нужные функции, новое оборудование оказалось ничем не хуже обычного и работало идеально, и рассматривавшая дело комиссия разрешила сделать то, ради чего Чайкин не спал ночами. Перевезенную в «гробе» восстановителя с Марса Яну Вадик забрал из стационара и подключил к зачаточному мозгу своего немешарика. Надеялся достучаться через посредника.

Ничего не получилось. В то время Боря помогал ему и видел результат.

Для Бори это стало последней каплей. Он ушел в чрезвычайщики — помогать людям, защищать их от всего возможного и невозможного.

Компания «чаек» развалилась окончательно. Да, чаек было четыре, хотя все думали, что три. Яна Чайковская и три поклонника: Андрей Сигал-«Чайка», Вадик Чайкин и Боря Мартынов — тоже, представьте себе, Чайка. Как оказалось, марты с ударением, как в фамилии, на «ы» — это чайка в переводе с турецкого. Зайцев как-то просветил, увидев всю четверку вместе. Сообщил он это только Боре, а Боря не афишировал — лелеял в душе и тихо радовался, ловя изредка брошенный на него взгляд и любуясь обаятельными ямочками на щеках Яны. Вначале, пока была на Земле, она никому не отдавала предпочтения, и Боря, не зная о ее тайной симпатии к Вадику, ревновал к высокому и статному Андрею, больше всех занимавшемуся собственными внешностью и манерами. Больно было смотреть, как он выбирает «Чай или Кофе?» Юная Эля Прокофьева тянулась к нему всей душой, а Андрей волочился за непробиваемой Яной. Вадика Боря в расчет не принимал и завидовал Андрею, тот выглядел в его глазах истинным любимцем женщин. Можно, конечно, постараться и добавить себе роста, чтобы как у Андрея, а то и больше… но разве в росте дело? Выбор Яны доказал, что нет.

Незадолго до ухода Бори из Зайчатника там появилась Милица — молодой талантливый нейропсихолог. Она тоже подкинула Вадику новых идей, особенно после свадьбы Мишки Зайцева, сына профессора. Боря просто радовался за новую семью, а Милица с Вадиком находили в привычных традициях неожиданные решения.

Вадик пошел вверх по карьерной лестнице и даже для друзей-сверстников стал Вадимом Геннадьевичем.

А Боря покинул Центр. Не его это. Но перед этим…

Несчастье с Яной и уход Андрея толкнули его и Элю друг к другу: вместе проще пережить горе, даже если горе у каждого свое. Дружба крепла, обрастала неловкими ситуациями и решаемыми вместе проблемами. Эля оказалась незаменимым товарищем. Поддерживая друг друга, они почти не разлучались, и как-то само собой получилось, что однажды их взгляды странно пересеклись… а после этого — судьбы тоже.

В академии и находившемся рядом городе работы для Эли не нашлось, но неподалеку проводились биоисследования, и дополнительный специалист оказался не лишним. Временная экспедиция размещалась в палаточном городке — даже здания строить не было экономического резона, завершить рассчитывали за несколько дней. Но, как часто бывает у увлеченных ученых, исследования затянулись, дали толчок новым идеям, и пошло-поехало. О проблеме, из-за которой собрались, едва не забыли.

О ней вечером после первого рабочего дня рассказала Эля:

— Каспийское море переполнено осетровыми. Раньше черную икру добывали живодерским способом, теперь она есть на каждом столе — такая же натуральная, но из принтера. Экологическое равновесие нарушилось, весы качнулись в другую сторону. Белуга, осетр и севрюга живут очень долго, та же белуга — до ста лет, а это хищник, который пожирает всех рыб — и в толще воды, и придонных. Мы придумываем лучший вариант для сохранения всех видов. Но когда стали исследовать дно…

Боря улыбнулся: дальше началось эмоциональное перечисление множества направлений, на которые распылилось внимание ученых. Элю интересовали все. Остальных тоже. Чувствовалось, что «временная экспедиция» — это надолго.

На работу Эля летала на служебном птерике чрезвычайщиков — это предложило начальство, чтобы не задействовать тяжелый транспорт и не разлучать молодых. Казарма состояла из двух отделений, для холостых и семейных, и после бурно отмеченной свадьбы Боря с Элей торжественно вселились в собственную комнату. После окончания академии они смогут построить дом в любом выбранном месте, откуда легко добираться до службы, и встать в очередь на Зайцевский немешарик — чтобы однажды вновь ощутить единение с природой, которого не могли дать ни металл, ни пластик, ни стекло, ни бетон.

Академия чрезвычайного блока располагалась рядом с Дербентом. Город Боре понравился. Сначала. Потом он в этот город влюбился. Здесь удивительным образом сочеталось и переплеталось старое и новое, древние традиции и современная техника. Жители впитали новые веяния, но не отказались от традиционного быта. В саклях (как по-прежнему или в угоду туристам называли дома на склонах гор, облагороженные технологиями двадцать второго века) стояли принтеры, кроме них там обязательно присутствовал колбасник с несколькими видами мяса, которое выращивалось в нем из клеток животных, а во дворах паслись овцы, козы и коровы. Шкаф-рамки стабильно облачали мужчин в черкески и мохнатые папахи, а женщин — в стильные длинные платья и платки. Невероятный город. Погуляв по его улочкам, Эля сказала:

— Мне кажется, что нас перенесло в прошлое тысячелетие.

— А мне кажется, — ответил Боря, — что тебе не кажется.

Духовный блок собирался восстановить Дербент в исконном виде времен его максимального величия, но для составления техзадания архитекторам не хватало достоверного исторического материала. Дело застыло на стадии проекта — от историков ждали большей точности в деталях.

В прежнем виде, как скопления людей и зданий, города давно канули в небытие, остались только те, что представляли культурную ценность. К Дербенту это относилось в первую очередь. Один из столпов Шелкового пути и старейших городов древнего мира, город трех мировых религий, он упоминался в христианском и мусульманском Священных Писаниях, за обладание им вели борьбу такие древние цивилизации, как Персия, Хазарский каганат, Римская империя, «Вторая древняя» (Биз-антик, «Византия», никогда так не называвшаяся в реальности) Римская Империя греков со столицей в Константинополе (где «Рома», то есть «Рим» в переводе означало «мощь»), Золотая Орда, Османская империя… Упоминания о «Каспийских воротах» оставили Геродот, Плиний и Страбон. В Дербенте до середины шестого века размещался патриарший престол Кавказа, здесь находятся самый древние на территории России синагога, христианский храм и мечеть. Здесь дрались войска Александра Великого, турок-сельджуков, иранского Надиршаха, хромоногого Тимура и многих-многих других. Здесь (к сожалению, по неподтвержденной легенде) Александр Македонский (в арабских источниках — Искандер Зуль-Карнайн, или Александр Двурогий) поставил стену от кровожадных Яджудж и Маджудж (перекликающихся с библейскими Гогом и Магогом, поскольку у арабов не было буквы, точнее, огласовки «о»), откуда они однажды вырвутся, «и будут среди них такие, которые питаются только кровью и человеческим мясом, все сметут они на пути, убьют множество людей, выпьют воду всех больших рек и озер…»

До того, как защита организма отказалась принимать алкоголь и стала расщеплять его еще до получения любых ощущений, здесь, в Дербенте, делали один из лучших в мире коньяков, и о нем говорили: «Он — первое из чудес света, остальные — его последствия». Город размещался между горами и морем на полосе шириной четыреста метров и длиной два километра, древние стены уходили далеко в море, чтобы враг не обошел по мелководью, а в горы — еще на сорок два километра. Циклопические размеры. Ныне сохранилась только цитадель Нарын-Кала, это древняя доарабская крепость, часть Дербентской крепости, перекрывавшей двумя стенами так называемые Каспийские ворота. Вид с крепостных стен — изумительный, выше, чем с птичьего полета; внутри есть действующая с шестнадцатого века баня с теплыми полами (под ними проходил пар из печи), желающие до сих пор могут приобщиться к старине — помыться как в древности. Цитадель стоит на месте еще более древней. Кто ее строил: люди или кто-то еще? Ответов современная наука не дает. Она знает о существовании множественности миров, но знание о Мультиверсуме еще не позволило добиться переходов. Проколы пространства — в активной разработке, но успехов пока нет.

В то же время, существование других цивилизаций, более развитых и более древних, доказано, это подтверждают найденные артефакты. Но отсутствие контакта говорит, что они либо покинули Солнечную систему навсегда, либо не хотят общаться, либо это были прежние цивилизации Земли, погибшие, переселившиеся в иные измерения или перешедшие на другие уровни.

А если кто-то из них или некие другие чужаки с иными знаниями, разумом и моралью объявятся у нас и что-то натворят, что для них нормально, а для нас неприемлемо? «…И будут среди них такие, которые питаются только кровью и человеческим мясом…»

И даже если не явятся (сразу) сами, а, например, люди найдут оставшийся от предтеч или закинутый из иной реальности артефакт — что произойдет дальше?

В ЧБ — чрезвычайном блоке — готовились к любому, даже самому фантастическому развитию событий. Разрабатывались планы на внешне невероятные ситуации: вторжение агрессивно настроенных инопланетян, открытие порталов во враждебные человеку миры, срабатывание заклятий… Против всего вероятного планы существовали давно и лишь корректировались в зависимости от новых знаний и изобретений.

А с метеоритом не справились.

Боря вздохнул. Связанная с Яной боль давно сошла на нет, чувства сменились другими. Теперь у него была Эля. И он выбрал путь, где на первое место вышла помощь другим и забота о людях. Теперь и от него зависит, чтобы ни с Элей и ни с кем ближним или дальним больше не случилось несчастий.

Он пропустил Элю вперед и подстраховывал, следя за каждым шагом, не отводя взора от каждого поднятия ноги, опускания ступни, хватания руки, распрямления опорного колена. Впрочем, сорваться — не самое страшное, главное — не повредить мозг, остальное восстановят. Засыплет лавиной или камнепадом — тревожный сигнал подаст чип или со спасателями свяжется нательник, внешнее устройство связи. Нательник не совмещали с вживленным чипом, чтобы не допустить единого неразрушимого механизма воздействия на человека — чтобы чужой, злой или искусственный разум не смогли взять его под контроль. Эксперименты с заменой истинной реальности показанной через поток виртуальной, к сожалению, удались. Впрочем, они были еще в проекте, когда ЧБ уже запретил использовать перекрестные интеллектронные связи, теперь человек мог подчиниться сигналам или приказам со стороны только по собственной воле.

Для чрезвычайщика нательник — как для нуля очки, без него ни по надобности выйти, ни спать лечь. Связь включилась, пришло оповещение:

— Привал десять минут.

Все устало опустились на камни. Эля прижалась к Боре и положила голову ему на плечо.

Пока мышцы отдыхали, мысли вернулись к Зайчатнику, и Боря связался с Вадиком — в очередной раз подбодрить и поинтересоваться делами. Пусть сам Боря обрел личное счастье, но за Вадика переживал. И за Яну.

Вместо Вадика почему-то ответил диспетчер чрезвычайного блока и сразу переключил на координатора.

— Здравствуйте, курсант, — сказал Колдун.

— Здравия желаю!

Гаврила Иванович Кривов — легендарная личность, руководитель чрезвычайщиков, обладавший с невероятной интуицией, которая еще никогда не подводила. Подчиненные прозвали его Колдуном и между собой называли исключительно так.

Колдун поморщился:

— Не надо официоза, мы не на параде. Зачем вам понадобился Вадим Геннадьевич?

— Хотелось расспросить о новостях.

— Вы часто интересуетесь внутренними новостями Зайчатника?

Координатор употребил сленговое прозвище Центра Перспективных Разработок. Это название не скрывали, но использовалось оно в основном сотрудниками и смежными с ЦПР структурами. Значит, детищем профессора Зайцева заинтересовались в чрезвычайном блоке, причем на уровнях вплоть до высшего, если используется даже такая информация.

— Интересуюсь по возможности, — ответил Боря. — У меня там много друзей, и Вадик, то есть Вадим Геннадьевич — первый из них.

— Когда вы общались последний раз?

— На свадьбе Миши, сына профессора. У нас принято вместе отмечать праздники, а Миша для нас был своим.

— Один из сотрудников Центра слышал, как Яна Чайковская в переговорах Земля-Марс назвала Вадима Чайкина Джонни. Вам доводилось слышать это обращение?

— Так точно.

— Почему именно Джонни?

— Причина мне неизвестна. Подозреваю, что это нечто вроде интимного прозвища. Яна говорила так лишь в беседах наедине, а я и другие оказались свидетелями, потому что Вадик использовал для переговоров с Марсом любую возможность, в том числе громкую связь в лаборатории, когда вместе с нами работал над каким-нибудь проектом.

— То есть, слышали многие?

— Точно знаю, что в момент такого обращения присутствовали я, Эля… гм, Эльвина Прокофьева, ныне Мартынова, и заместитель генерального конструктора Кузьма Артемонович Сальер. Возможно, в другое время это мог слышать кто-то.

— Ввиду чрезвычайных обстоятельств желательно провести сканирование памяти, оно может пролить свет на детали, которые вы не помянули, потому что посчитали несущественными или не заметили. Вы даете разрешение?

— Так точно.

— Скорее всего, потребуется сканирование и вашей супруги, но это можно решить позже. — Колдун почесал нос. — В работе над живыми домами использовались материалы инопланетного происхождения?

Вопрос огорошил. Почему он возник?

— Только грунт с Марса для пробной партии, — припомнил Боря. — Разрешите узнать, что случилось?

— Чуть позже, сначала еще несколько вопросов. Что скажете о бывшей коллеге, сотруднице Центра Милице Дрогович?

— Отличный специалист, хороший человек.

— Она чем-то выделялась из коллектива?

— Я знал ее недолго и ничего необычного не заметил.

— Кому было бы выгодно исчезновение профессора Зайцева?

Боря напрягся, но ответил:

— В коллективе и с чисто умозрительной точки зрения — заместителю, которым с недавних пор стал Вадим Чайкин.

Хотелось спросить о подоплеке вопроса, но Колдун перебил:

— А исчезновение Вадима Чайкина?

— Само построение вопроса не имеет смысла. Мы живем не в прошлом веке, люди не руководствуются категориями выгоды там, где дело касается человеческих отношений.

После небольшой паузы Колдун сказал:

— Вы спрашивали, что случилось. В одно и то же время на Марсе в живом доме исчез в своей кровати профессор Зайцев, а в поселке ЦПР и на подводной станции еще двадцать три человека. Не исчезла в эту ночь, утром встала и, как ни в чем не бывало, пошла купаться лишь Милица Дрогович.

— Вадим Чайкин, значит, тоже? И Раиса Прохоровна?

До Бори дошло: жена профессора — координатор экономического блока. Криминально-мистическая история вышла на политический уровень.

— Можете ли кого-нибудь подозревать в причастности к произошедшему? — прямо спросил Колдун.

— Никак нет. — Боря помялся. — Злой умысел невозможен по определению, а от случайности не застрахован никто.

— Что скажете о смыжах?

— Первый раз слышу.

— Так назывался файл, уничтоженный Чайкиным перед своим исчезновением.

— Со мной он ничем подобным не делился.

Колдун помолчал, почесал нос и сказал:

— Если есть вопросы, задавайте.

Чего-чего, а вопросов после услышанного хватало.

— Что нашли в немешариках после пропажи людей, какие следы?

— Внутрь себя живые дома нас не пустили. Спецгруппы в необходимой защите пытались проникнуть за стены, но немешарики закрыты приказами прежних хозяев и каким-то, по словам ученых, полумистическим образом сопротивляются не только проникновению, но даже любым видам просвечивания. Так не бывает, но это реальность сегодняшнего дня. Большинство пропавших спало с затемненными стенами, но нам повезло: перед сном пять человек сделали стены прозрачными, какими те и остаются в неизменности по нынешнее время. Инженер Бурыгин, откомандированный в Баренцево море, и одна супружеская пара на той же подводной станции не прятались от проплывавших рыб, а в поселке ЦПР жившая на окраине Юлия Потанина была отгорожена от остальных фруктовым садом и не боялась, что к ней заглянут посторонние. Так же профессор Зайцев на Марсе перед исчезновением любовался непривычным небом, не считая нужным закрываться от кого-то. Сейчас сквозь прозрачные стены прекрасно видно пустоту внутри — на месте осталось все, кроме людей. На Марсе только это спасло жилой дом от немедленного вскрытия подручными средствами. Еще никто и никогда не исчезал с Марса бесследно, и местный диспетчер-чрезвычайщик был настроен решительно.

— Какие-то меры уже приняты?

Вопрос сразу показался неуместным и даже некорректным — разве можно курсанту допрашивать координатора? Субординация…

Борю бросило в жар, но Колдун воспринял вопрос спокойно и перечислил:

— Все живые дома, их посевы и семенной запас взяты под контроль, поселки окружены со всех сторон, включая верх и низ, станциями слежения с датчиками всех видов, на территорию регулярно направляются зонды химической, биологической и радиационной опасности, регулярно мониторятся пробы воздуха, воды, почвы, зеленой массы, оценивается состояние оставшихся в закрытой зоне живых организмов — животных, птиц, насекомых и бактерий. В прилегающих районах проведена эвакуация, осуществляется внеплановый комплекс мероприятий по усилению работы чрезвычайного блока.

— Значит, все под контролем?

Вопрос был с подковыркой. Колдун вздохнул:

— Не все. Мы еще не в курсе причин. Курсант Мартынов, исходя из полученных сведений и прошлых знаний о Зайчатнике и его сотрудниках навскидку предложите возможные версии случившегося.

Боря начал почти не раздумывая:

— Первое. К произошедшему причастна Милица Дрогович, она единственная пережила ночь в живых домах. Встает главный вопрос: зачем ей это? Чего она добилась? Чего хотела добиться? Возможно, у нее не получилось задуманное. Но Милица — нормальный человек, она воспитана в духе любви к ближнему и не сможет намеренно причинить кому-то вред. Что должно произойти, чтобы она поступила наперекор совести? Это сложно представить.

— Сложно, но, при желании, можно. Хорошая версия. Дальше.

— Второе. Вмешались некие внутренние силы. Кто и зачем? Возможно, это наши «темные» — у кого принцип «относись к другому как к себе» взят вынужденной маской, а внутри они убеждены, что каждый за себя, и что способность на неправильные с моральной точки зрения поступки делает человека сильнее остальных. Но сила — не в тактических победах, потому что неправильный всегда проигрывает стратегически. Неправильность нужна в особых случаях: когда правильные не знают, что делать, или когда проблема возникла из-за еще более неправильных. Людей, которых я имею в виду, на Земле единицы, но ведь они есть.

— Они под контролем. Могу гарантировать, что это не они. Дальше.

Боря сосредоточился.

— Третье. Природа воспротивилась против вторжения в генофонд. Первый вопрос: почему только сейчас? Второй: почему только здесь? Или птерики и установленные в обычных домах живые гиеники тоже могут восстать против человека? А если вспомнить про более мелкое, но массовое вмешательство в гены птиц, рыб, животных и, главное, самого человека… К чему это приведет, если исчезновение нескольких — только начало?

— Версия хороша, и вопрос правилен. Этим занимаемся в первую очередь, поскольку последствия в случае промедления действительно могут быть катастрофическими.

Колдун умолк, и Боря продолжил:

— Четвертое. Версия предыдущая, в усеченном варианте. Живые дома восстали против человека. Именно живые дома, и ничто больше. Но что они сделали и, главное, как они это сделали?

— Тоже первоочередное. Дальше.

— Пятое. Внешнее вмешательство: пришельцы из других миров, как удаленных в пространстве, так и параллельных.

— Неправдоподобно, но допустимо. На данную минуту никаких следов, указывающих на эту версию, не обнаружено, но со счетов не сбрасываем. Дальше.

— Шестое. Вариант внешнего вмешательства, который исключает злой умысел: возможно, это прогрессоры иных рас намудрили. Хотели землянам добра, тайно вмешались, но что-то пошло не так.

— Отлично. Есть некие, с позволения сказать, мистические факты, которые, пусть и с натяжкой, объяснялись бы этой версией. Дальше.

— Седьмое. Глупое, но тоже имеющее право на существование, так как рассматриваться обязаны все версии. — Боря смущенно улыбнулся. — Как раз про мистику. Итак: древнее колдовство — что, если это не сказки?

Колдун кивнул, но ничего не сказал. Боря быстро продолжил:

— Восьмое. Виновник произошедшего — Вадим Чайкин. Он изобрел некие «смыжи», эксперимент получился неудачным, Вадим посчитал направление бесперспективным или опасным и стер информацию, но начатая им работа незаметно вырвалась из-под контроля или дала неспрогнозированный результат, и это привело к исчезновению людей.

— Вы сказали «изобрел некие», — отметил Колдун. — Возможно, «смыжи» не «что», а «кто», и тогда не «изобрел», а «создал», если это его творение; или «связался», если они появились со стороны. Еще версии будут?

— Да. Девятое. Главный подозреваемый — Яна Чайковская.

— Хорошо. Объясните, почему вы так думаете.

— Все началось, когда встретились Яна, немешарик и постороннее небесное тело. В первую очередь я бы метеорит, который попал в Яну, исследовал вторично, более серьезно. Что это могло быть, если подключить логику: иная форма жизни? инопланетная зараза? чуждое сознание? Что и как могло прийти из космоса и попасть сначала в марсианский поселок живых домов, а затем, видимо, в теле Яны, в земной?

— Какая связь со станцией в Баренцевом море?

Боря задумался.

— Ее пока нет, — сказал он через несколько секунд. — Но это ничего не значит. Нужно срочно проверить, ездил ли кто-нибудь за это время из Центра в подводный поселок или оттуда в Центр.

— Уже сделано. В командировку из Зайчатника отбыл на доводку и дополнительную настройку немешариков подводный инженер Бурыгин.

— Значит, все же — метеорит?!

Колдун покачал головой:

— Кроме логики событий других доказательств этой версии пока нет. Что на мечте начальства вы рекомендовали бы предпринять в данных обстоятельствах, курсант?

Боря замялся.

— Самое очевидное — не самое лучшее. — Он сглотнул и сделал протяжный вдох-выдох. Тема была тяжелой. — Уничтожить все немешарики вместе с возможной заразой — проще всего. К чему это приведет? Похоронит мечту о новом мире. Люди веками грезили о единении с природой, а что будет без живых домов? Снова стройки, металл, кирпич, пластик, стекло и бетон… Грубо говоря — возвращение в пещеры. — Боря ненадолго умолк и закончил, глядя куда-то вдаль, с ощущением, что на плечи взвалили гору: — Но разве есть другой путь?

Координатор подкрутил вверх кончики усов:

— Курсант, я в вас не ошибся. Ваши способности вместе с опытом работы в ЦПР позволяют привлечь вас к расследованию и направить для выполнения особого поручения. Доложите диспетчеру о приоритетном задании и готовьтесь, сейчас прибудет дискар, он уже вылетел. Инструкции получите в пути. Для командировки вам что-то понадобится из дома, или можете вылететь сразу?

— Могу сразу. Но…

Он хотел спросить про Элю. Колдун заговорил об этом сам:

— По месту временной работы вашей супруги нам сообщили, что могут отпустить ее на некоторое время. Готова ли она стать волонтером чрезвычайного блока и отправиться с вами? Спросите.

— Можно не спрашивать. — Боря почувствовал, как на сердце разливается тепло, а лицо расплывается в улыбке. — Готова.

— Все же поинтересуйтесь, — настоял координатор на соблюдении протокола.

Боря обернулся к тревожно замершей Эле:

— Полетишь со мной в командировку?

— Куда?

— Не знаю.

— Зачем?

— Не знаю.

— На сколько?

— Не знаю.

— Конечно, полечу!

То утро началось как обычно. В заданное время организм подал сигнал, глаза открылись, потянувшиеся до хруста руки и ноги сказали новому дню «здравствуй». Стенки пропустили звуки и свет, спальня наполнилась солнцем, утренней свежестью и далекими птичьими голосами. Надо как можно быстрее забыть ночное видение. Приснится же.

Милица села в кровати и опустила ноги на пол. Лодыжек коснулась ластящаяся травка, кочковатый пол помассировал ступни и выровнялся. Стены немного приглушили льющееся снаружи сияние — решили, что хозяйка поморщилась от избытка света. Нет, это все из-за глупого сна. Хватит. Выбросить из головы. Сны — игры подсознания, они ничего не означают.

Вставать не хотелось. Как и всегда, со дня переезда в немешарик.

Со стороны кровать казалась пнем дерева-великана, но стоило сесть или просто дотронуться… а лучше — прилечь… Как описать словами то, для чего слов еще не придумано? Мягкость похожего на мох живого одеяла и заботившейся о твоем удобстве перины превышала пределы разумения. И как после этого лежать в обычной постели? Все равно, что после спрей-одежды надеть, скажем, шерстяную или брезентовую. Хотелось валяться в облегающей обожающей тебя неге бесконечно, и на все доводы рассудка организм отвечал одинаково: «С ума сошла? Встать и уйти? Вот о т с ю д а?!»

Кроме воли ничто не справится с материнской заботой живого дома. Сделав усилие над собой, Милица поднялась и прошла в гиеник.

Уже год живет в немешарике, а все не привыкнет: ни пластика, ни фаянса, ни, что уж совсем невообразимо, каких-либо труб… Все это отличало от привычного санузла, но особенностью гиеника в живом доме был цирюля — снабженный зачатками разума банщик-лекарь-парикмахер. Он подстраивался под настроение жильца, предугадывал его желания и, в конце концов, становился другом, без которого уже не представлялась жизнь.

Вообще-то, гиеник не нуждался в отдельном помещении, он мог вытащить рабочие щупальца, впитать лишнее и подать воду в любом из помещений, соединенных общей корневой системой. К тому же, во-первых, в чужую комнату никто не войдет, а во-вторых, Милица жила одна в предоставленном ей доме из трех комнат, оранжереи и птичника. Птичником с недавних пор стали называть комнату с насестом. Настроенное на птерика отдельное помещение — это было безумно удобно: если хозяин не возражал, живой «индивидуальный транспорт» мог улетать на прокорм и возвращаться самостоятельно, никого не беспокоя. Но привычки прошлого остались: люди предпочитали гигиениться в закрытых кабинках, и Милица не была исключением.

Расположенная справа от спальни оранжерея пригласила на завтрак: приветливо открылся проем, донеслись запахи кофе, сыра, выпечки и фруктов.

— Позже, — распорядилась Милица.

Проем затянулся.

Снаружи били лучи летнего солнца, лес за рекой оглашался птичьим гомоном, через прозрачные стенки тянуло прохладой и манило окунуться в нарождающийся день.

Вот, правильное слово: именно окунуться. Пройдя через шкаф-рамку, Милица облачилась в модный купальник в две полосы по груди и через пах, к спине приклеился карман, где разместился старый добрый баллончик со спрей-обувью. Глаза все это время косили по сторонам.

Странно, что около дома до сих пор никто не прошел. Тропа, что вела к реке, огибала жилище Милицы, которое стояло посередине поселка, и те, кто жил ближе к работе, когда хотели искупаться, проходили мимо. Сегодня — еще никто. Милица никогда днем не затемняла стен и не заменяла их красивыми видами тропиков или Марса. Роль стекол в немешариках выполняли пленки вроде как от мыльного пузыря, их не брала непогода, они самоочищались, а быть прозрачными или нет и с какой стороны или работать активными обоями — это выбирали жильцы. Из своих домов так же любовались природой соседи и отсутствовавшие сегодня прохожие, и никто друг друга не видел, пока хозяева жилья (или конкретной комнаты, если внутри жила семья) сами не изъявляли такого желания. Привычные всем двери немешарику тоже не требовались, послушная голосовым приказам живая пленка открывалась в любом нужном месте. Понятно, что это относилось лишь к живым домам, растущим на поверхности Земли: под водой или, скажем, на Марсе для выхода следовало миновать специальный тамбур.

Милица окинула себя придирчивым взглядом: «Я ль на свете всех милее, всех румяней и белее?»

«Ты прекрасна, спору нет, — ответило мгновенно скисшее настроение. — Но…»

«Но» имело то же содержание, что и в известной сказке, только царевна давно сменила статус и была недосягаема.

Милица тряхнула головой, расправила плечи и скомандовала:

— Дверь!

Ноги шагнули в траву за прозрачной пленкой. Снаружи дул легкий, почти незаметный, ветерок, от домов пахло цветами, с ведущей к лабораторным корпусам аллеи несло прелой листвой и грибами. Зеленоватые купола немешариков тоже напоминали грибы, вылезшие после дождя на каждом свободном месте. Гроздья из комнат-пузырей разной формы расползлись по округе; вгрызаясь корнями в почву, они спускались по склону к реке. У домов на берегу часть комнат частично уходила под воду. В одном из них, самом крайнем, на излучине, жил профессор. Тропинка вела в ту сторону.

Сейчас он на Марсе.

С легким вздохом Милица двинулась вперед. Приходилось внимательно смотреть под ноги: в последнее время в окрестностях расплодились гадюки, из-за этого даже вызвали специалиста из профильного биоцентра.

Ей повезло, единственная встреченная змея нехотя развернулась и, всем видом выказывая недовольство, скрылась в высокой траве.

Плечи передернулись — Милица абсолютно необъяснимо, на уровне инстинкта, чисто по-женски не выносила змей. Логике эта нелюбовь не поддавалась.

Стены профессорского дома матово переливались: дом приветствовал прохожего, но открытости, свойственной некоторым молодым и дерзким (не будем показывать пальцем) хозяева предпочитали семейный интим. Возможно, изнутри стены были прозрачны, и Милицу видели. Она надеялась на это каждый раз, когда проходила мимо, и представляла, как ей, очень возможно, приветственно махали рукой… или хотя бы провожали взглядом. Случалось ли такое хоть раз — не узнать, но душа надеялась. Походка становилась легкой, от бедра, и невесомой, будто с Земли перенесло на тот самый Марс. В дизайнерском платье и на подиуме, где модельеры представляли новинки, такое, наверное, смотрелось бы здорово, но в купальнике посреди жилого поселка…

Глупо. Смешно. А если, как ей и хотелось, ее провожали взглядом, но делал это совсем не тот, о ком думалось?

Щеки бросило в жар. Почему она не могла ходить просто, без выкрутасов?

На этот раз она прошла обычным шагом, а когда оказалась рядом, на всякий случай сказала:

— Здравствуйте.

В ответ — тишина. Ну и хорошо. Даже здорово. Значит, никто лишний не смотрит.

На берегу Милица достала баллончик, выбрала режим водоступов и прыснула на ступни. Возникшие широкие основания затвердели, и она побежала по блестящей ряби с визгом вырвавшегося на свободу ребенка. Бег по воде — штука непростая, нужно бежать что есть мочи, иначе водоступ погрузится, и пробежке конец — из реки вновь не выскочить, сначала придется плыть к берегу. Для бегуна нет ничего позорнее. Особенно обидно, если на тебя в этот момент смотрят. Даже если не видно, смотрят или нет. Это вдвойне обиднее, потому что кажется, что смотрят именно в моменты неудач.

Все получилось. На другом берегу Милица устало рухнула на траву. Здесь как ни удивительно, змеи не водились. Не сегодня-завтра с ними разберутся и в поселке, а пока надо стараться не обращать внимания, как бы ни был противен вид гадких скользких созданий.

На другом берегу по-прежнему никто не вышел ни на пробежку, ни просто поплавать. Достать, что ли, свернутые на запястье очки, и посмотреть, не случилось ли чего?

Если бы случилось — сработал бы чип. Сигнала не было. Можно расслабиться.

Милица отдышалась и сняла водоступы. Их можно оставить в траве, за несколько минут они растворятся и впитаются в почву, но это некрасиво по отношению к окружающим — любая инородная вещь на природе выглядит мусором. За ней можно послать домашнего робота, чтобы унес и утилизировал в принтере как любой другой мусор, но хождение дроида через реку привлечет лишнее внимание. Идеальное поведение — когда никому не мешаешь и никого не отвлекаешь. Оптимальный вариант — уносить мусор с собой, поэтому водоступы отправились в заплечный карман к баллончику.

И снова кольнуло под ложечку: а где же люди? Многие в поселке начинали день с купания и делали это летом и зимой, в снег и ветер. Поселившись здесь, Милица не стала исключением, она пристрастилась к общему увлечению с первых же дней. Бодрящее плавание в быстром холодном течении ей нравилось, она вместе с другими сначала бегала по реке поперек, как сегодня, или вдоль (далеко вдаль, пока не упадет от усталости), а затем плыла обратно, кивая знакомым лицам, и каждый день ждала, что сегодня к ним, наконец, присоединится Он.

Именно так, с большой буквы.

Милица поняла, что судьба не будет простой, когда в Институт Электроники и Биотехники, где она училась, приехал профессор Зайцев.

В ЦПР требовался психолог-настройщик умных вещей. Милица была звездой курса, лучшим нейропсихологом. Все знали, что Зайцев предпочитал не брать готовых специалистов, а выращивать гениев в коллективе. Так, например, получилось с прямым начальником Милицы Вадимом Геннадьевичем. В общем, анкеты давно просмотрены, выбор сделан, виртуальное собеседование проведено… и Зайцев приехал познакомиться лично.

Великий человек. Восхитил. Смутил. Размазал по чувствам и состояниям. Она влюбилась без памяти. И что же, что в три раза старше? Сейчас не отличишь, кому двадцать, кому сто двадцать. А ему всего шестьдесят, и с каждым годом разница будет казаться все меньше и меньше.

Профессор возраста не скрывал, он носил бороду и старинного кроя рубашки навыпуск, и он был женат. Супруга, Раиса Прохоровна — строгая, неразговорчивая, с буравящим взглядом, который потрошил внутренности и мозги и вытаскивал на свет даже то, что показывать не хотелось. Милица старалась с ней не встречаться. Это было легко — Раиса Прохоровна занимала ответственную должность в правительстве и находилась всегда либо у себя дома, либо в командировках. На работу к мужу она не ходила, по поселку гулять не любила и в речке не купалась, то есть с Милицей нигде не пересекалась. Их сын, почти ровесник Милицы, всего на год старше, после учебы остался в Европе, откуда слал восторженные отзывы, насколько там все не так, как у родителей. Да, Мишка — ее сверстник, и что тут такого? В жизни много чего бывает, и то, что внуки в некоторых семьях старше детей — явление нормальное. Что здесь страшного? Даже сто лет во внешности никак не передаются, спасибо науке.

Остается общественное мнение, а с этим — проблемы. «Любовь? Чья? Старика? Какой ужас! Юноши? Какой стыд!» Это еще Коко Шанель заметила, а на дворе стоял отнюдь не ханжеский двадцатый век. Кинзи к тому времени уже забросил бабочек и переключился на людей, Мастерс и Джонсон вовсю приравнивали девиации к норме, окна Овертона, запущенные «гениальной» теорией Фрейда, распахнулись настежь, отчего здравый смысл сдувало начисто.

С наступлением духовного возрождения моральные ценности сменились. Лежавший в фундаменте грязного строения херр Зигмунд виновато поворочался, пошел трещинами, и здание обвалилось. Либидо? Не смешите не отягощенного извращениями нормального человека. Теорию о либидо развенчали и отправили на свалку. Не нужно распущенность называть красивыми словами, нет никакого либидо, есть импульсы. Временами — частые. Иногда — перехватывающие вожжи у рассудка, но именно импульсы. Потому что — гормоны. Больше гормонов — чаще импульсы. Меньше — реже. Представь врага непобедимым — и проиграешь, поэтому раньше с «могучим» либидо не боролись, ему бездумно покорялись. С импульсами, насколько бы ни были мощными, воевать вполне по силам каждому.

«Либидо»! Придумали же. Впрочем, в те времена только и делали, что изобретали наукообразные оправдания нежеланию жить по совести. Во всех людях есть хорошее и плохое, человек так устроен — со свободой воли. Если законодательно принять парадигму, что плохое тоже хорошо, люди начнут поступать плохо, потому что для этого не нужно трудиться над собой. В результате плохого будет больше, и жизнь станет хуже. Просто, как дважды два.

В одной книге столетней давности Милица прочитала:

Все верно, смысл жизни — в «возлюби ближнего», иначе это не жизнь ни для общества, ни для составлявших его человеков.

А что делать, если искомый «самый ближний», без которого жизнь не мила, — женат?

Здесь конь науки нервно всхрапывает и спотыкается.

Конечно же, Милица не собиралась разбивать чужой брак, это все равно, что для уменьшения сердечной боли воткнуть в сердце нож. Вечное «поступай с другими, как хочешь, чтобы поступали с тобой». На зубах навязло. И никуда от этого не деться.

Но жизнь — штука сложная, в ней всякое бывает. А надежда, как уже не раз было сказано, умирает последней.

Вспомнилось, как в прошлом году праздновали свадьбу Миши — сына Максима Максимовича. Миша познакомился с избранницей в Ликвидации — системе уничтожения не имевших экономической или культурной ценности неприродных объектов. Вместе работали.

Милица видела первую за многие годы встречу сына с родителями.

— Папа!!!

— Мишка!!!

Миша — широкоплечий, коротко стриженный и скуластый в маму — налетел ураганом на одетого в рубаху и джинсы бородатого отца, схватил в охапку, приподнял и едва не подбросил. Раиса Прохоровна стояла в стороне и подошла обняться чуть позже.

Из дискара вышла молодая жена.

— Знакомьтесь еще раз, это Тильда в живом виде. — Потискав родителей, Миша сграбастал новоявленную женушку, как недавно отца, только новобрачная была втрое меньше размером. Ее подняло и протащило, как пластиковую куклу. Она не возражала. Привыкла? Кажется, ей даже нравилось, хотя по виду не скажешь. Противоположности сходятся, а внешне Мишка и Тильда были настолько разными, что половое различие оказывалось в списке где-то на третьих ролях.

— Здравствуй, дочка! — Максим Максимович раскрыл объятия.

— Здравствуй, Тильда, — с вечной серьезностью присоединилась Раиса Прохоровна.

— Здравствуйте. Приятно познакомиться вживую.

Тильда представляла собой утонченное хрупкое создание с грудным голосом, в остальном напоминала персонаж вижуала про далекое будущее или, к примеру, иллюстрацию книжки про него же. Без очков сразу видно нуля: все вычурно, броско, чтобы запомниться именно внешностью. Волосы — яркие, с разноцветными прядями всех цветов радуги и несвойственных природе кислотных оттенков. Из-под челки выглядывали маленькие удлиненные глаза — красивые, как и положено, но пустые, глядевшие в себя. Костюм делился на две половины и смешивал несовместимое: верхняя часть представляла из себя топик из однослойного напыления, а бедра опоясывала трехмерная юбка с торчавшими рюшами и оборками. В пупке сверкал, как говорили раньше, «драгоценный» камешек. Опять же: красиво, но бессмысленно. Тильда принимала нарочитые неестественные позы, жесты и мимика были куцыми и зажатыми, все это говорило, что движениям в реальном мире она предпочитала виртуальные.

Мишка с одеждой не заморачивался, черный, с красной розой на сердце, облегавший костюм его вполне устраивал. У обоих молодоженов на переносицах мерцали полоски очков.

Нули. Оба. Счастливая пара. Все, что им нужно, у них есть, а чего нет — найдут в потоке.

Если бы Милицу по какому-нибудь поводу назвали нулем, она обиделась бы, и было странно, что этот термин нули, постоянные жители потока, ввели сами. Им двоичная система была ближе человеческих языков, и ноль с единицей были просто значками, привычными и необходимыми исключительно, чтобы отличить одно от другого. Да и нет, черное и белое, точка и тире. Такая же пара, но в виртуальной реальности более распространенная.

Единицам и нулям проще понимать похожего на себя, потому что мозги работают одинаково. Нулям достаточно уметь найти в потоке «что» и «как», и выводы или работа будут сделаны. Единицы больше полагались на память, читали книги и получали из них эмоции, которые нулям доступны лишь по вижуалам, то есть исключительно по видео-сенсуальным каналам. В технике есть понятия оперативной и долговременной памяти, это лучше всего характеризовало сложившуюся классификацию. У единиц упор делался на долговременную, они анализировали факты на основании не только энциклопедической и новостной информаций, но и интуитивной, а нули воспринимали данные непосредственно и сразу оперировали ими в нужных целях — в учебе и работе это позволяло выдать результат почти сразу. У единиц все сложнее, они укладывали поступившие знания в созданную в долговременной памяти систему, искали несоответствия или, наоборот, совпадения, то есть делали все то, что за человека, как считали нули, могли бы выполнить алгоритмы потока.

Разделение, тогда еще не явное, пошло с начала двадцать первого века. Люди осваивали первую фазу нынешнего информационного потока — интернет. Для одних он стал смыслом жизни, для других — обычным помощником вроде домашнего дроида и, иногда, эмоциональной отдушиной. Первые постепенно уходили в сеть целиком, их сначала считали больными. Из-за синдрома Цукерберга Всемирная Организация Здравоохранения объявила пандемиологическую тревогу, на борьбу с, как тогда казалось, опасным заболеванием бросили все научные силы. Ничего не помогло, «болезнь» прогрессировала. Но не все будущие единицы хотели стать нулями. Решился вопрос просто: каждый стал жить той жизнью, которой хотел, и обществу пришлось подстроиться под новые реалии.

В середине прошлого века тех, кто полностью погрузился в поток, называли тенями. Ходили и другие прозвища: домовые, нечисть, пауки. Последнее чаще всего употребляли сами будущие нули, поскольку принятое для документов канцелярское «чозоки» не прижилось. Чозок — «член общества, зависимый от компьютера». Фактически, «чозок» стало сразу общественным статусом и диагнозом. С точки зрения принятого определения — даже не человек, а некий член с похожими на извращение неправильными замашками. Понятно, что чозоки возмутились, правительственные сайты взламывались, в сети настал хаос.

Победное шествие морали, основанной на «относись к другому как к себе» еще только начиналось, в этом плане в мире царила анархия. Технологии застряли на уровне проводов, генная инженерия делала первые шаги. Принтеры только проектировались. Наиболее богатые из чозоков ушли жить в подземные капсульные убежища — там ничто не нарушало покоя, снабжение осуществляли роботизированные лифты; лечением, как и прочей помощью, занимались виртуальные консультанты. Капсулы, совмещавшие компьютер, туалет, кухонного робота с холодильником и кровать, ремонтировали себя сами, живущие внутри никаких неудобств не ощущали. Чозоки работали программистами, бухгалтерами, экономистами, пилотами дронов, графическими дизайнерами, аналитиками, контролерами, операторами всех видов и взяли на себя весь отвлекающий людей-в-реальности объем цифирно-виртуального труда. Две системы прекрасно уживались на общей территории, никто никому не мешал. Занявшие в мире свое место, чозоки добились изменения названия, так появилась предложенная ими классификация по двоичной системе.

Сначала капсульные нули даже имена сменили на позывные, под которыми числились в сети. Изображения нулей тех времен просочились в поток, они показывали отвратительных амебообразных созданий с колыхавшимися складками жира. В эти непривлекательные бесформенные массы постепенно превращался каждый, для кого поток оказывался важнее живого общения.

Все изменил прогресс. Встроенные чипы и очки-«ДВиР» (дополненной и виртуальной реальности) приблизили единиц к нулям, а генная инженерия и достижения в области телесной модификации вернули нулей родителям и в общество прежних друзей. Теперь, когда тело стало предметом родительского и, заткм, личного дизайна, нулей и единиц вновь можно встретить за одним столом.

Свадьба — одно из немногих событий, когда семья — все родственники, единицы и нули — обязана собраться вместе. Отсутствие допускалось лишь по экстраординарной причине, но и в этом случае желательно сидеть за столом в виде го-гры, ведь кроме технического прогресса произошел и моральный, и поступать с другими не так, как хочешь, чтобы поступали с тобой, стало невозможно.

Теперь свадьбы проходили полувиртуально, все не сумевшие приехать родственники и друзья сидели дома за своими столами, а очки делали стол общим. Пространство раздвигалось, столы уходили в бесконечность, при этом любую часть можно приблизить и участвовать в общем разговоре.

В этот раз праздник ничем не отличался от тысяч и миллионов таких же: Зайцевы накрыли стол в самом большом помещении своего немешарика — в оранжерее. Те, кто живые дома видели только в потоке, любопытно оглядывались. Таких было несколько человек: родители Тильды, ее сорокалетний брат Йенс и она сама. Впрочем, единицей был только Йенс, и лишь ему требовалось везде залезть и все пощупать своими руками. Позволили бы приличия — и лизнул бы, и надкусил. Работал он, как подсказали очки, ландшафтным архитектором в институте всемирной истории — восстанавливал затонувшие города. Не будь у Милицы внимание занято другими проблемами, она познакомилась бы с ним поближе. Хотя бы чтоб открыть для себя новый мир, с которым прежде не пересекалась. Ландшафтная архитектура, затонувшие города — каждая из этих сфер встречалась только в новостной ленте и не вызывала в душе никакого отклика. Будет время — обязательно нужно связаться с Йенсом и попросить показать ей мир исторической подводной реконструкции изнутри.

Свои очки Йенс, видимо, настроил на сканирование проявленного интереса: он повернулся к Милице, улыбнулся и помахал рукой.

Она торопливо кивнула и отвернулась. Кажется, ее неправильно поняли.

Не подумала. У него в анкете ясно же сказано: «холост». И статус: «Долгий путь начинается с первого шага». А у нее — «не замужем» и «Через тернии — к звездам». Вот и объясняй теперь людям, что звезда ей нужна совсем другая.

Родителей Тильды — степенную пару в возрасте — издали было не отличить от молодых, но вблизи поражали усталый взгляд и желание быстрее вернуться в привычный виртуальный мир. Впрочем, их тоже захватили торжественность момента и свадебная лихорадка в целом, в глазах высветился интерес к новым людям, которым отныне предстояло стать родственниками, и сейчас они, наверняка, в дополненной реальности очков знакомились с каждым поближе.

Тильда наблюдала за родителями мужа, а внутренности немешарика ее не интересовали — Мишка ей, наверное, о нем все уши прожужжал и рассказал по сто раз даже про то, чего не видно.

Примерно треть большого прозрачного купола занимала кухня: из пола росла мебель с растянувшимся по поводу радостного события столом, нижнюю часть стен с цветами, зеленью и налившимися овощами разбавляли вживленной инородностью зев принтера и гелевый холодильник, а сверху, над головами, раскинулось разноцветье переплетенных ветвей, предлагавших все, что душа ни попросит, от дуриана, фрукта на любителя, до зерен кофе, которые многие упорно выращивали, обжаривали, мололи и готовили сами, предпочитая распечатанным. Деревья, стены и мебель были с ферментами светлячков и мерцающих медуз, они и освещали, и украшали помещение. Пахло утренним садом и сладостями. Стол при этом ломился от традиционного русского разносолья — мяса, рыбы, грибов и всего, что с ними сочетается и не сочетается.

— Прошу садиться. — Максим Максимович сделал руками царственный жест.

Семья и гости расселись, последовали торжественные речи, молодых заставили поцеловать друг друга на глазах у всех, чтобы засвидетельствовать их интимный союз. За совмещенным реально-виртуальным столом в разных местах начались разговоры. Милицу приглашал сесть рядом с ним безостановочно поглядывавший на нее Йенс, но она осталась в дальнем углу оранжереи, где собрались сотрудники, и оказалась между Вадимом Геннадьевичем и Юлей Потаниной.

Раиса Прохоровна попросила Мишку:

— Расскажи о своей работе. Тебе интересно?

— Очень! Все, как я хотел.

— А неписаный девиз ликвидаторщиков тебя не смущает? — с ехидцей осведомился Максим Максимович.

— «Ломать — не строить»? — Мишка усмехнулся. — Почему он должен смущать? Каждому свое. К тому же, строить — глупо, сейчас это никому не нужно. И мы, вообще-то, делаем то же самое, что строители, но в обратном порядке. Как происходит стройка? Вот у вас, когда заказываете новую лабораторию — что происходит? Около места будущего здания ставится принтер, рядом складируются расходники для техники и стройматериалов, принтер включается… и, собственно, все. Дальше — только его работа. Если в недрах есть что-то полезное и добыча этого «чего-то» не вызовет нехороших последствий, первым делом принтер делает себе «снабженца»: корни-щупальца, наращивая сами себя, уходят в землю на требующиеся глубины и впитывают необходимые элементы. Принтер делает стройматериалы и роботов-строителей, а если нужен масштаб, то сначала делает большой принтер нужного размера. По окончании стройки мусор и все лишнее вместе с роботами утилизируется и в виде картриджей с расходниками отправляется на новое место. У нас в Ликвидации, как уже сказал, все то же самое, но наоборот. И это, кстати, мне и нравится: делать мир чище. Как вы понимаете, операторы сами на место не выезжают, мы с Тильдой работаем на дому. До нас стираемый объект исследует комиссия духовников, и если культурной ценности он не представляет, рекомендация — «под снос». Адрес передают конкретному оператору, с этой минуты он отвечает за контроль и исполнение. На месте включаем любой принтер, если имеется… да-да, бывает и такое, потому что стираем и очень старые постройки, и свалки, которым порой подходит название «древние» — тогда о принтерах слыхом не слыхивали. Если принтера, самого завалящего, не найдется, то наиболее экологичным транспортом доставляем главный агрегат в самую, как говорится, гущу событий. «Снабженец» становится переработчиком, здания и техника, которым больше подошли бы названия «руины и рухлядь», превращаются в аккуратные картриджи для будущих строек. Когда объект обширен, принтер распечатывает дроидов, они режут большие строения или механизмы на части и скармливают на сортировку и фасовку. Предпоследний этап — отправка принтера и материалов на склад, опять же самым экономичным способом. Если это по какой-то причине невозможно, из расходников принтер сам распечатывает транспорт и на нем со всеми материалами улетает. Последнее — облагораживание и озеленение территории по спущенному духовниками плану или на свой вкус. «На свой вкус» бывает редко, с особо недоступными объектами, но нравится больше всего. — Мишка вдруг воодушевился: — Вы читали «Конец истории» Ямы Фуку?

— А ты? — улыбнулся Максим Максимович.

Нули не любили читать, и разговор о книгах нуля с единицами…

— Смотрел переложение, — ничуть не смутился Мишка. — Вывод у автора такой: если все оставить как есть, человечество упрется в тупик.

— То есть, будет жить долго и счастливо, — улыбнулся Максим Максимович.

Мишка несогласно помотал стриженой головой:

— Мир упростился и закостенел в установившейся модели, впереди только повторение пройденного. Био- и генная инженерия, нанотехнологии и передача энергии без проводов сделали мир таким, каким мы его видим, и сейчас на наших глазах здесь, в этом поселке, рождается четвертая прорывная технология: живые дома и транспорт. Это еще одно глобальное перекраивание видимого мира. Но дальше — все, тупик, тот самый конец истории, притчевый день сурка. Мораль устоялась, вслед за ней замрет на одном уровне технический прогресс. Транспортные потоки ушли под землю и под воду, и никто не видит, что движения по ним все меньше и меньше.

Гости за столом переглянулись. Мишка продолжал с пылом, будто его задели а живое:

— Сначала канули в прошлое самолеты, поезда и автомобили, затем дирижабли и удобные, но прожорливые дискоиды, теперь грузовые реки превратились в жалкие пересыхающие ручейки — принтерам много не надо. Объем и количество грузоперевозок падает, индустриализация исчезла как явление, сфера производства сократилась до добычи, сортировки, упаковки и доставки необходимых химических элементов до принтеров, которые, если не справляются с глобальной задачей, производят другие принтеры, нужного размера, и так до бесконечности в обе стороны.

Тильда изумленно глядела на молодого мужа, она, как все нули, не привыкла выказывать настоящие чувства. Но Мишка был дома, здесь он провел детство и до того, как сознание срослось с потоком, играл, шалил и был обычным мальчишкой — непоседливым, неугомонным и, как все дети, всегда правым, о чем бы ни спорил с родителями.

— Мы, ликвидаторы, — воодушевленно продолжал он, — сейчас убираем с лица планеты последние очаги промышленного производства, связанные с теми самыми добычей, сортировкой и упаковкой — на месте шахт, карьеров и цехов теперь стоят обычные принтеры с мощными «снабженцами», которые вгрызаются в недра и выплевывают в подлетающий транспорт уже готовый упакованный продукт. Техника самовосстанавливается и автоматически вносит улучшения, обслуживает себя, а чего не может сама, то делают одноразовые дроиды, отпечатанные принтерами и по завершении работ вновь распыленные на элементы в аккуратных упаковках. Вы только подумайте: мы пришли к порогу, за которым работа остается у тех, кто уничтожает, а не у тех, кто создает!

Прозвучало устрашающе. Перспективы действительно показались мрачными. Но не для Максима Максимовича:

— Созидание — это не вечная стройка и вытесывание новых каменных топоров взамен сломавшихся. Говоришь, изменившие мир прорывные открытия остались в прошлом? Так считали и после изобретения колеса. И двигателя внутреннего сгорания. И расщепления атома. Кто тебе мешает открыть новое и вновь изменить мир? — Он улыбнулся. — Например, мы, как ты заметил, здесь этим и занимаемся. Живые дома, живой транспорт. Пройдет немного времени, и живыми станут электроника и космические корабли. Археологи будущего схватятся за головы: цветущая зеленая планета не оставит никаких следов цивилизации, словно ее никогда и не существовало. Уже сейчас принтеры и все, что ими произведено, после неподлежащей восстановлению поломки распыляются и не загрязняют природу. Дальше будет только лучше. И мы, как все общество в целом, тоже не стоим на месте. Мы меняем человека. Не делаем из него киборгов или изменяемое непонятно что, где от человека только сознание, а создаем нового человека духовного — с высокими желаниями и целями.

— А безработица? — не сдавался Мишка. — Человеку необходимо самореализоваться, а с каждым днем возможностей все меньше и меньше.

— Меньше?! — Максим Максимович не удержался и повысил голос. — Возможности для самореализации безграничны!

— Ну да. — Мишка скривился. — Идти в актеры, художники, композиторы, писатели, влогеры, ритмузыканты и типа приносить людям радость… Духовный блок пухнет и пухнет, скоро порвется.

— Не нравится гуманитарное творчество — иди в научно-технический. Изобретай, воплощай, меняй мир, который критикуешь.

При слове «критикуешь» многие заулыбались. Критики — профессия неудачников и ищущей себя молодежи. Ничего не умеешь, ни в чем не разбираешься, ничего не хочешь, но лучше всех знаешь, как и что делать, всюду лезешь и даешь умные советы? Тебя ждет работа критиком. Сфера деятельности не имеет значения, критики нужны везде. Критиков слушают, их мнение учитывается, хотя всерьез не принимается… Но сколько открытий сделано профанами, когда знатоки упирались в неодолимую гору, которую, как оказывалось, легко обойти? Свежий взгляд видел то, что замыленый глаз специалиста в упор не замечал. Как в старинном анекдоте: «Как вы сбежали из тюрьмы?» — «День сидим, два сидим, а на третий Зоркий Глаз заметил, что четвертой стены нет».

Все же быть критиком считалось зазорным, это свидетельствовало о молодости, незрелости ума и неспособности создавать что-то самостоятельно.

Раиса Прохоровна попросила молодых:

— Расскажите, где и как живете.

Естественно, опять заговорил Мишка, поскольку Тильда в основном глядела в тарелку.

— В коммуне Христиания, это на месте бывшего Копенгагена. Помните: Гамлет, принц Датский…

Максим Максимович покосился на Раису Прохоровну:

— Экономический и духовный блоки дали согласие на создание коммуны? Мне казалось, что социальные реликты…

Она не успела ответить, затараторил неугомонный Мишка:

— Они всеми руками за разнообразие! Мама, правда? Коммуна — образец иного мышления, и это для мира полезно, чтобы видеть, куда идти.

— Или куда не заходить, — хмыкнул Максим Максимович.

Больше никто в дискуссию отца и сына не вмешивался, все с любопытством слушали.

Глаза у Мишки сверкали, щеки раскраснелись — он давно так много и так жарко не разговаривал вслух:

— Истина рождается в спорах, и чем больше мнений — тем больше…

— Точек зрения, — перебил Максим Максимович, — а истина здесь ни при чем.

— Точки зрения сталкиваются, и какая-нибудь со временем побеждает. А историю пишут победители. Общепринятая истина — засохшая старая карга, ее почитают за возраст, а не за содержание. Наша истина тоже может победить, для этого мы и живем собственной, ни на кого не похожей жизнью — хотим доказать, что жить по-другому можно, и это тоже хорошо. Возможно, даже лучше, чем у всех.

— Спасибо за слово «возможно», — кивнул Максим Максимович. — Значит, еще не все потеряно, мозги работают. Ну, опиши прелесть вашей жизни кратко и емко.

— Коммуна — это когда нет денег и все общее.

— Секс, наркотики, рок-н-ролл? — вспомнил Максим Максимович девиз коммун двадцатого-двадцать первого века.

Мишка скривился:

— Первое, как ты понимаешь, возможно только между супругами, второе тоже в прошлом, защита организма обнуляет химическое воздействие, а рок-н-ролл слушают только ископаемые динозавры вроде тебя. У нас девиз более древний, от коммун восемнадцатого-девятнадцатого веков: свобода, равенство, братство!

— Чем ваши свобода, равенство и братство отличаются от общепринятых?

Милица поняла, что в потоке папа с сыном на отвлеченные темы не разговаривали, иначе тон дискуссии был бы пониже.

— У нас все общее — птерики, дома…

— Дети, мужья, жены…. — ехидно продолжил Максим Максимович.

— Не передергивай! Нормы морали никто не отменял!

Казалось, еще чуть-чуть — и Мишку бросит в слезы. Тильда погладила его по руке и вновь сосредоточилась на поедании салата.

Йенс прислал текстовое сообщение:

Милица улыбнулась: сколько же он раздумывал, как к ней обратиться? В своей среде на такие мелочи не обращаешь внимания, все получается само собой, а датчанину, привыкшему к специфическим условиям, где, например, в языке даже слову «пожалуйста» нет эквивалента, а муж с женой везде, включая постель, обращаются друг к другу «господин» и «госпожа», чужие порядки даются с трудом. Давно установилось: в местах иных традиций нужно придерживаться местных, не забывая собственных. Это сложно, но исполнимо. К сожалению, люди часто и надолго впадают в ступор в самых простых ситуациях. Для Йенса сухие «херр» и «фру» по отношению к чужакам слишком отстраненны, а обращение по имени — излишне фамильярно и может обидеть. Он и выбрал совмещение: общая форма плюс имя.

Милица одними губами нашептала ответ:

— Большое спасибо, это очень любезно, и фрекен очень рада предложению. Если она соберется, то обязательно известит, но сейчас просит извинить, потому что у нее другие планы.

Сидевший слева Вадим Геннадьевич на миг поднял на нее отсутствующий взор и вновь погрузился в собственные мысли. С правой стороны Юля ничего не заметила, она обсуждала с инженером Бурыгиным последние новинки «неожиданного искусства» и горячо спорила, что это именно искусство. Ее собеседник придерживался противоположного мнения.

Йенс прослушал ответ и понимающе кивнул.

Максим Максимович огладил ладонью бороду:

— Получается, личную собственность вы, дорогие мои ликвидаторы, ликвидировали не до конца?

— Папа, прошу тебя — не перебарщивай, — спокойно сказал взявший себя в руки Мишка. — Супруги — не имущество друг друга. Да, дети у нас воспитываются вместе, но лишь потому, что родители заняты, и приходится поочередно выступать воспитателями. А главное олицетворение собственности — деньги — у нас действительно общие, за пределами коммуны мы пользуемся общим кошельком.

— Как будто личных не хватает, — буркнул Йенс.

— Они не бесконечны, — возразил ему Мишка. — У коммуны больший простор для возможностей, чем у каждого отдельного члена.

— И что же хорошего вы сделали для мира со своими выросшими возможностями?

— Пока ничего. Мы копим. В планах — колонизировать один из астероидов или спутников Юпитера и перевезти нашу коммуну туда. Нас не устраивает постоянный контроль правительства, мы хотим жить сами, так, как хотим, без оглядки на чужое мнение.

— А у вас не будет правительства? — удивился Максим Максимович.

— Мы сами будем решать, кто чего достоин.

Максим Максимович покосился на Раису Прохоровну. Она развела руками. Старшее поколение за столом в полном составе качало головами или пыталось сдержать улыбки.

— Ты хорошо учил историю в школе? — спросил Максим Максимович.

— А то ты не в курсе, — окрысился Мишка.

— Прежде, чем лететь на Юпитер или еще куда-то, пересмотри учебники младших классов новым взрослым взглядом. Есть большой шанс, что лететь расхочется. И у меня появилось два вопроса по поводу денег. Что именно вас не устраивает в системе, где каждому изначально начисляется достаточно для жизни, а если для чего-то требуется больше, после обоснованного обращения ему на это дает правительство?

— Считается, что большие запросы сообщают о человеке, что у него личное выше общего, то есть, у него проблемы с психикой. К таким относятся как к больным. Кому же это понравится? — Мишка опустил глаза. — Мы просили на колонию, нам отказали.

— Под каким предлогом?

Ответила Раиса Прохоровна:

— На эту сумму можно дать Марсу атмосферу и переселить туда миллионы людей. Были бы у нас такие возможности…

— Не хотите на Марс? — поинтересовался Максим Максимович.

— Там тоже будут правительство и контроль, — пробормотал Мишка.

— Они будут везде. — Максим Максимович выразительно развел ладонями. — Вообще не понимаю: зачем нулям другая планета? Там — тот же поток, а чтобы добраться и наладить жизнь, вам придется утруждать себя долгим опасным перелетом и обустройством на новом месте…

Милица машинально кивнула: все правильно, нули не любят передвижений, они даже на собственную свадьбу выбираются из берлог лишь под угрозой игнорирования обществом.

— Обустроят нас роботы, — безапелляционно заявил Мишка. — А улететь нужно, чтобы никто не стоял над душой и телом. Мы хотим настоящей свободы.

А вот эта, последняя, фраза — глупость. Желание свободными людьми «настоящей свободы» всегда заканчивалось кровью и диктатурой, Мишке действительно стоит перечитать учебники младших классов. Впрочем, он же нуль, значит, не перечитать, а пересмотреть. К тому же, когда информация ушла, он ее не воспринимает в полном объеме, пока вновь не выведет перед собой.

— Ну-ну. — Максим Максимович огладил ладонью бороду. — Чудесная мечта. И, главное, какая оригинальная и насколько продуманная до мелочей: обустроят другие, иерархия отменена, никто никому не подчиняется и ни за что не отвечает… Думаешь, до вас это никому в голову не приходило?

— Приходило, — не стал возражать Мишка. — Но сейчас другие времена и возможности. И люди другие.

— Глядя на тебя, — вздохнул Максим Максимович, — в последнем я сомневаюсь.

Тильда в дискуссию не встревала. Половиной сознания она плавала в потоке, где все просто и понятно и где царствует реальная настоящая свобода, без каких-либо ограничений кроме золотого правила нравственности. Вторая половина сознания внимательно наблюдала за гостями и их разговорами. У Тильды, наверняка, было, что сказать новым папе и маме и прочим гостям, но все, что она могла сказать, было цитатами или компиляцией чужих мнений из потока. Долгого спора она не выдержала бы и потому благоразумно молчала. Дескать, пусть муж говорит, раз у него получается. А она его поддержит, если понадобится.

Родители Тильды, тоже нули, участвовали в беседе в качестве слушателей, дружно кивали на слова как зятя, так и его отца, на лицах застыло выражение «хорошо сидим». Дескать, какая разница, о чем говорить? Говорим, становимся друг другу ближе, обретаем новых родственников. Разве нужно что-то еще?

Лица всех, кто собрался за столом вживую или виртуально, сообщали о том же: не нужно. Свадьба сама по себе поднимала настроение, для этого не требовалось прилагать усилий, можно было даже просто молчать. Но молчать, естественно, никто не собирался. Разве на свадьбах молчат?!

Милица подумала, что на Мишкино мировоззрение повлияли национальность семьи невесты и традиции ее народа. В упрощенном виде датчане передают историю своих особенностей так: в свое время все, у кого были агрессивные, авантюрные или криминальные наклонности ушли с датских земель на захват Британии и влились в английскую нацию. У оставшихся с давних пор в крови скромность, умеренность, социальная ответственность и нелюбовь к подчинению кому-либо. У них веками существовало понятие «хигге», очень удачно влившееся в новую мораль. Переводилось слово как «комфорт», но включало и умение создать уютную атмосферу, и чувство товарищества, полной удовлетворенности жизнью и постоянного праздника, и многое другое в том же духе. Исстари датчане чувствовали себя «хигге» среди друзей и в семейном кругу, в новое время это распространилось на весь мир. На свадьбах «хигге» проявлялось особенно. Еще датчан отличало групповое мышление, они старались поступать одинаково и даже аплодировали в унисон. В их истории эти особенности вылились в «Янтеловен» — неписаный закон поведения, этакий внутренний кодекс. Суть в том, чтобы немедленно осадить любого, кто захочет поставить себя над остальными членами своей социальной группы. Основные тезисы Янтеловена: «Каждый человек может что-то сделать хорошо», «Каждый заслуживает заботы и внимания», «Ты можешь быть умнее некоторых, но это не значит, что ты лучше».

Из перечисленного Мишка ближе к сердцу воспринял почему-то неприятие возвышения одних над другими. «Чем выше обезьяна лезет на дерево, тем лучше всем видно ее зад», — говорили датчане в оправдание своей позиции. Это было верно во времена, когда высота власти давала права, а не обязанности и ответственность. Сами нули во власть не шли никогда, это отвлекало от «хигге» в потоке. При этом они первыми ополчались на единиц, эту ответственность на себя взваливших.

Впрочем, так было всегда, даже когда единицы и нули назывались другими словами.

— И второй вопрос по деньгам, — продолжил Максим Максимович. — Каким образом личные деньги, виртуальные, с начислением и списанием по вживленному чипу, которые даже по наследству не передаются, смогли попасть у вас в общий кошелек?

— У нас есть специальное разрешение!

— В качестве научного эксперимента, — прокомментировала Раиса Прохоровна. — По просьбе научно-технического, с временным согласием духовного. Историческое исследование.

Милица подавила улыбку. Историческое. А Мишка думает, что живет в мире будущего.

Это поняли все. Кроме Мишки и Тильды. Историки получат результаты социологического исследования на тему, например, «Темные пятна Эры разобщения», а энтузиазм неофитов, которые со временем разберутся в причинах и следствиях своих не раз пройденных человечеством заблуждений, сойдет на нет. Эксперимент закончится сам собой. Такое бывало не раз. Некоторые эксперименты начинались как проекты с поиском подходящих людей, другие получались сами и учеными только поддерживались. Если бы Мишка с Тильдой были единицами и обладали кругозором пошире…

Интересовавшая всех тема исчерпалась, и разговор разбился на множество мелких.

Это было еще любопытнее. Кто-то рассказывал что-то интересное (или, для некоторых, неинтересное, но это было неважно), старшие делились воспоминаниями, молодые больше отмалчивались и слушали. Или не слушали. Это тоже было неважно. Общий настрой ощущался везде и каждым. Праздник. Радость. Счастье. Единение. Чужие друг другу люди становились частью новой семьи. Каждая свадьба объединяла, за столы садились просто знакомые или даже незнакомые люди, а вечером расходились родственники. Как это объяснить?

Свадьба оставалась понятием сакральным, полумистическим. Наука не могла объяснить некую ауру сопричастности, что появлялась между участниками празднества. Казалось бы: просто собрались люди, разговаривают, поздравляют, танцуют, вместе радуются. Это сближало и позволяло лучше понять друг друга.

Кроме того, это переплетало судьбы и делало дальних ближними. В прямом смысле. Отныне и навсегда.

Наука оперировала понятиями импринтинга и биополя, но здесь это не годилось. Как нейропсихолог, Милица глядела на поколениями повторявшиеся традиционные события и чем больше задумывалась о, казалось бы, обычном и всем знакомом, тем сильнее открывались глаза: почему до сих пор никто не изучал влияние свадьбы на психику и жизнь собравшихся? Она быстро проверила — в потоке не оказалось исследований на эту тему!

Как назвать то, что она заметила? Энергетические волны? Синергетические? Или — информационные, посылаемые человеком… а только ли человеком? Их источником являлся не кто-то, а что-то: сама свадьба. Совокупность людей, которые чувствовали одно и то же. И не просто чувствовали, а вместе создавали новое нечто, чего не было раньше. Почему разные люди, никогда прежде не знавшие друга, вдруг ощущали родство — как физическое, так и родство душ? Почему они внутренне менялись от присутствия рядом?

Это некая форма синестезии — когда раздражение в одной когнитивной или сенсорной системе ведет к непроизвольному отклику в другой?

Связанные с синестезией феномены восприятия ученый мир считал патологией, но здесь у нее проявлялся положительный заряд. Кстати, все природные синестетики почитали свою необычность за особый дар, который ни за что не хотели бы потерять. Для объяснения непроизвольного отклика у собравшихся, можно, конечно, притянуть за уши астрально-ментально-каузальные гипотезы, но, кажется, пока синестезия подходила больше.

Если исследовать функциональную нейровизуализацию головного мозга каждого из собравшихся и сравнить с показателями в обычной обстановке, разница в моделях покажет… Что?

Скорее всего, выяснится, что люди с помощью скрытых и неисследованных возможностей без всякой техники умеют делать то, что сами же запретили для интеллектроники ради своей безопасности — чтобы на поступки человека не могли влиять посторонние. Различные участки мозга выполняют разные функции, и увеличение перекрестных связей между такими узкоспециализированными областями отлично объясняет свадебную «синестезию».

Нет, термин неточный, это не массовая наведенная синестезия в привычном понимании, это нечто другое. Не стоит загонять неизвестное в привычные рамки, от этого или рамки лопаются, или неизвестное усыхает, как Вселенная до ее научной модели.

Назовем это пока «свадебными флюидами» — пусть ненаучно, но любая аксиома когда-то была теоремой, а та, в свою очередь, ничем не подтвержденным пустым предположением.

Возможно, в деле замешаны зеркальные нейроны. Эволюционно их механизм создан для ускоренной адаптации детенышей: эти нейроны возбуждаются как при выполнении какого-то действия, так и при наблюдении за его выполнением кем-то другим. У детеныша это повышает авторитет родителей и доверие к ним. Сформированная через зеркальные нейроны система связей несовершенна, потому что оставляет разум зависимым. Стандартная система более медленна, но более достоверна. В любом случае, отделившаяся от стаи взрослая особь переходит к рациональной форме мышления и в авторитетах не нуждается.

На этом построены все нравственные нормы общества. Зеркальные нейроны также задействуются в эмпатии и понимании действий других людей. И в освоении новых навыков — даже всего лишь путем имитации. А разве здесь, на свадьбе — не то же самое? Люди следуют неким ритуалам, делают, что положено… и возникает нечто новое. Пусть хотя бы в глубине души. Возможно, чтобы разобраться, следует вспомнить энергетическую терапию, которая канула в прошлое, едва начавшись: генная инженерия исправила человека, а нанотехнологии и телесная модификация избавили от болезней, побороли старение для активной жизни, продлили жизнь и сделали людей совершенными внешне. Но заброшенное направление пригодилось бы сейчас, чтобы понять происходящее. Сопричастность, взаимопроникновение, превращение дальнего в ближнего, которого любишь, даже если он тебе чем-то несимпатичен — чем и как это объяснить? Откуда рождается и как передается энергия, которая питает это преображение? Неужели это одно из проявлений великого «Возлюби ближнего своего»?

Мысль прервалась: свадьба шла своим ходом, Максим Масимович провозгласил:

— А теперь — танцы!

Загрохотала на весь поселок музыка из той, что «на все времена» — нечто ритмичное и одновременно мелодичное, зарекомендовавшее себя любовью многих поколений — от пронзительной «Джамайки» и энергичной «Хару Мамбуру» до концептуальной «„На слабо“ жлобы лабали „Алабаи лаяли“» современной арт-войс-труппы «Лобо[To mi]я».

По традиции, первый танец — танец молодоженов. Мишка подхватил свою флегматичную невесту, достойно несшую на лице невозмутимое выражение даже когда они закружили в стремительных чувственных па. Постепенно из-за столов поднимались пары и подключались к телесному веселью. В потоке таких ощущений не получишь.

По окончании танца молодых Максим Максимович станцевал с невесткой, а Мишка в это время — со своей мамой. После этого родственники перекрестно приглашали друг друга — разговаривая, смеясь, знакомясь, и становясь все ближе и ближе.

Милица отметила, что Юля Потанина, долгое время сохшая по Вадиму Геннадьевичу, не расстается с инженером Бурыгиным. Ее глаза блестели, и все нехитрые чувства были на виду. Кстати, инженер тоже намного старше Юли. Это было нормально и никого не волновало. Правда, он не женат. Но они с Юлей обменивались такими взглядами, что, видимо, скоро будет.

На один из туров Милицу пригласил Йенс.

— Вам нравится ваша работа? — спросил он на ухо.

Это подразумевало: «Вы очень привязаны к этому месту или открыты другим предложениям?»

Другие предложения могли быть как рабочего, так и личного характера. Йенсу Милица явно понравилась, и он хотел бы продолжить знакомство — пригласить куда-нибудь, чтобы познакомиться ближе. Только нули знакомятся и флиртуют в потоке, единицам нужно не только видеть, но и чувствовать другого человека, чтобы понять, твой он или нет. Первое впечатление часто обманчиво. Выбор наспех не делается, это не костюм, который завтра можно сменить.

Йенс мог ей понравиться, но сердце было занято. И момент для ухаживания выбран неудачный — в Его присутствии. Конечно, Он только порадуется за нее, и, если дело сложится, однажды они — Милица и Он — возможно, станут родственниками через Мишу-Тильду…

О чем она думает?

— Мне очень нравится моя работа.

— Жаль.

Прозвучало двусмысленно, но за работу пусть обижается работа, а Милица поняла, что он хотел сказать.

— Мне тоже, — мягко добавила она.

Слишком мягко. Йенс воспринял это как возможность надеяться:

— Вы могли бы взять отпуск и…

— Нет, — перебила она. — Моя работа нравится мне очень-очень.

Рядом Максим Максимович танцевал с Раисой Прохоровной. Выглядела его супруга ровесницей сына, по молодежной моде она носила обтягивающее, коса цвета красного золота спускалась ниже пояса, костюм даже на домашнем празднестве соответствовал чиновничьему дресс-коду — сочетал исключительно черное и белое, сегодня деля тело пополам на белую левую половину и черную правую. Даже танцуя, Раиса Прохоровна не переставала говорить с кем-то в потоке. Иногда возмущенно прорывалось:

— Сигалы…

Максим Максимович заметил, что кружившаяся с Йенсом Милица смотрит на него, подмигнул и поднял за спиной Раисы Прохоровны большой палец. Танцующие пары развели их в разные стороны.

Милица положила голову на грудь партнера и закрыла глаза.

Хотелось внутренней тишины. Не получалось. Йенс взялся с увлечением рассказывать о своей работе, о сделанных открытиях и о невероятных открытиях грядущего, которые попрут лавиной, как только под воду спустится установка с (как это обычно бывает у ученых) некрасивой аббревиатурой ГУИЗН. В просторечии ее называли «Всевидящим оком»— она видела скрытое в морских глубинах. Интереса к рассказу Милица не проявила, ее мысли были далеко. Йенс умолк, и больше они не разговаривали.

Когда музыка затихла, Милица отступила на шаг.

— Спасибо за танец. — Йенс кивнул и ушел на свое место за столом.

Раиса Прохорова после виртуального разговора с кем-то сказала Максиму Максимовичу что-то вроде «Дела зовут» и ушла.

Зазвучало старинное протяжное «Бэсамэ мучо».

Милица решилась. Шагнула вперед, как на эшафот. Поджилки тряслись, ноги подгибались.

— Можно вас пригласить? — с трудом выпихнуло ее горло.

Максим Максимович вскинул на нее веселый взор:

— Разве кто-то сможет отказать такой красавице?

Милица едва не упала в обморок, пока шла с ним на травяную лужайку.

Осторожно, будто боялся сломать, он обнял ее, оставшись на небольшом расстоянии.

Ее руки легли ему на плечи.

Более счастливого мига в ее жизни не было.

«Бэ-эсамэ-э… бэсамэ му-учо-о…»

Переворачивающий душу голос накрыл сладкой пеленой и вобрал в себя, растворяя и бросая в дрожь. Совместные ритмические движения выбили из мозгов остатки мыслей и заполнили эмоциями. И невероятными ощущениями.

Его ладони на ее талии. Его плечи под невесомым капканом ее рук. Борода. Какая же она, оказывается колючая.

«Комо си фуэра эста ноче ла ультима вэ-эз…»

Конфузливое соприкосновение.

Он деликатно отстранился.

Она настойчиво придвинулась. Обожгло новым касанием.

Он хмыкнул и по-мужски крепко прижал ее к себе.

«Бэ-эсамэ-э, бэсамэ му-учо-о, ке мьедо пэрдэртэ, пэрдэртэ диспуэ-эс…» — плыло над поляной, унося в иные миры.

Ну и что, что колючая? В конце концов, можно сбрить. Или не сбривать. Какая разница…

Он не хуже нее знал испанский. «Целуй меня, целуй меня крепче, — со знобящим пылом молила певица. — Как если бы эта ночь последней была. Целуй меня, целуй меня крепче. Боюсь потерять я тебя, потерять навсегда…»

Сознание гудело, сердце грохотало, сводя на нет сопротивление неправильным желаниям. Если его руки сожмутся… если губы сблизятся…

С трудом Милица разогнала бессовестное видение. Вот так и появилась теория про либидо — когда кажущиеся необузданными инстинкты берут верх над рассудком.

Наваждение отчаянно защищалось, но под напором воли треснуло и померкло. Это просто танец. Он ничего не значит. А импульс — это только импульс, с ним можно и нужно бороться. Иначе жизнь превратится в ад.

Все пары вокруг разговаривали, и Милица спросила, чтобы занять мозг чем-нибудь посторонним:

— Как становятся генеральными конструкторами?

— Как становятся генеральными конструкторами? — задумчиво повторил Максим Максимович. — Двумя путями. Первый — назначением «сверху» — когда обществу требуется человек, способный возглавить необходимый проект и тянуть его вплоть до победы. Второй — самовыдвижением «снизу» — когда человек видит, что может изменить мир к лучшему, и готов пожертвовать всем, чтобы это сделать. У тебя есть идея по абсолютно новому направлению, которым еще не занимаются?

Рассказать про «свадебные флюиды»? Нет, это пустые размышления наивной мечтательницы, нагромождение безосновательных фактов, которые даже не факты, и от которых Максим Максимович со своим опытом камня на камне не оставит. Она сказала:

— Ничего конкретного пока нет, только мысли, но хотелось бы знать заранее. Это моя мечта.

— Хорошая мечта.

— В потоке сказано, что генеральных назначают. Но чтобы назначили, нужно же прийти с готовым проектом и как-то доказать, что способна на большее, чем другие?

— Правильно, первое — оригинальная идея, второе — обоснованный проект, третье — личные качества, то есть знания, опыт и умение подобрать и повести за собой коллектив. В свое время один сталелитейный магнат просил написать на его могиле: «Здесь лежит человек, умевший собрать вокруг себя тех, кто умнее его». Скромно? Нет, гениально. Скажи, как подбирать людей в команду?

— По штатному расписанию.

— Откуда оно берется? Не ищи в потоке, ответь, как думаешь.

— Должны быть определенные методики, по которым рассчитывается оптимальная модель.

— Методики есть, но они работают не всегда. Сначала нужно определиться с типом будущей организации. Есть два пути, две системы. Первая — административная, в ней назначенный или выдвинутый руководитель набирает узких специалистов и создает эффективную структуру, чтобы каждый на своем месте принес наибольшую пользу.

— Разве бывает по-другому?

Максим Максимович улыбнулся:

— Примеры тебе известны. Но сначала закончу с первым, административным путем. Он часто ведет в никуда, большое количество работы профессионалов, которых собрали вместе, не всегда радует результатом. Вторая система — лидерская. В коллективах сами собой возникают лидеры, которые взваливают на плечи ответственность за дело и людей, которые, в свою очередь, его делают. За такими лидерами люди идут в огонь и в воду, им верят, по их слову совершаются подвиги — научные, экономические и духовные. Лидеры набирают в штат не столько специалистов, сколько команду. Обязанности и знания в команде могут переплетаться и дублироваться, но спаянная команда почти всегда эффективнее структуры жесткой административной системы.

Объясняя, он томно кружил Милицу в объятиях, слова иногда утекали мимо ее сознания и растворялись в безбрежном ненужном мироздании. Чтобы поддерживать беседу, приходилось напрягаться, сосредотачиваться, то есть возвращаться в реальность. А этого так не хотелось…

Милица просто кивала, Максим Максимович продолжал:

— Понять заранее, какой из путей в каком случае даст результат, очень трудно, а новое дело — это всегда хождение в тумане по ямам и граблям. Поэтому вернули из двадцатого века отлично зарекомендовавший себя институт генеральных конструкторов. Генеральный конструктор — не должность, это диагноз. Шучу. Должность. Но такая, которой не научат. Нужно загореться идеей, в которую веришь, не видеть препятствий… точнее, находить решения в сложных случаях и не падать духом, даже если в первый и во второй с десятым разом ничего не получится. И нужно пройти курсы генеральных конструкторов — это для выдвиженцев «снизу». Пока учишься, твою идею рассмотрят специалисты и критики. Если вложения планируются большие, решать будут все блоки правительства, но тот блок, к которому относится будущее открытие или коренное изменение мира, будет иметь два голоса. Большинством голосов решение о создании нового направления будет принято, и ты либо возглавишь новую сферу деятельности, либо останешься продвигать ее по старому месту работы. Посмотри на Чайкина. Это гениальный ученый с нетривиальным взглядом на мир, и это человек, который своим энтузиазмом может заразить остальных. Если ему попадет в руки достойная идея, он перевернет мир даже без рычага. Если хочешь узнать, как становятся генеральными конструкторами — следи за Чайкиным. Уверяю, однажды он удивит всех.

На последнем издыхании музыки Максим Максимович остановился, отодвинулся и тихо сказал:

— Девочка моя, скажу несколько слов не по работе. Когда приходит время, человек выделяет кого-то одного. «Своего», как он думает. Единственного и неповторимого. Хорошо, если тяга взаимна, но случается, что желаемое не совпадает с действительным. К сожалению, так бывает довольно часто. Это не конец жизни. Не зацикливайся на ненужном, скажи себе: «Этот виноград зелен». И иди дальше. Мир огромен, людей много, и нужно найти свое место. Поиск может быть долгим и трудным, но это и есть жизнь. Находит тот, кто ищет. Будь генеральным конструктором своей жизни. — Максим Максимович умолк, но после небольшой паузы добавил: — Подумай над моими словами. Желаю тебе мудрости и счастья. Одно без другого настоящим не бывает.

Он поблагодарил за танец и ушел за стол.

Милица почувствовала, как уши запылали и щеки налились жаром. Максим Максимович дал понять, что знает о ее чувствах, но они бессмысленны, и лучше бы перенести внимание на кого-то другого — на более подходящего ей и более достойного. С точки зрения логики — все верно. Но при чем здесь логика? А если не хочется другого? Если единственным подходящим и наиболее достойным она считает именно его?!

Она тоже вернулась на место.

Вадим Геннадьевич так и не вставал, он не танцевал, с головой погруженный в собственные заботы. Милица молча взяла его за руку и почти силой вывела за собой на площадку. Он даже не сразу понял, чего от него требуют.

— Я не танцую…

— Вадим Геннадьевич, мне нужно вам кое-что сказать.

— Личное? Приходите, когда буду в лаборатории…

— По работе, — перебила она. — С танцевальной площадки это лучше, потому что заметнее. Вы все поймете.

Повиснув на нем и закружив в танце под знойную кубинскую мелодию, Милица поведала о «свадебных» наблюдениях и спросила мнения.

Максим Максимович назвал его гением. «Если ему попадет в руки достойная идея, он перевернет мир». Милица сама не вытянет свою теорию до этапа реализации, у нее это просто гипотеза — сумасбродная и, возможно, пустая. «Флюиды». Смешно. Но если в этом что-то есть?

Рассказать Максиму Максимовичу она не решилась — не хотелось выглядеть глупо. А вот поделиться дикой версией, застрявшей на уровне интуитивной догадки с молодым гением — то, что надо.

Вадим Геннадьевич слушал с остекленевшими глазами, губы при этом шевелились. Когда Милица закончила, Чайкин встрепенулся, будто проснулся, схватил ее в охапку — не безвольно и вынужденно, как до сих пор в танце, а вполне осознанно — и расцеловал:

— Это как раз то, что нужно! Ты гений! Флюиды, говоришь? Пусть пока будут флюидами.

Следующие два дня после свадьбы он забыл о других делах и не вылезал из дома, проводя все время в потоке и в расчетах. Когда появился на людях, глаза ввалились, лицо осунулось, но выглядело предельно счастливым:

— Я что-то нащупал.

Естественно, всем стало интересно, что же нащупано, и над чем он, вообще, работает. Оказалось — над приданием живым домам большей эмпатии. Чайкин хотел, чтобы дома не просто обслуживали жильцов, а любили их. И у него получилось. Уже через месяц новая функция пошла в массы, и сейчас представить немешарик другим просто не получится. Удивительно, куда фантазия Вадима Геннадьевича завела его, взяв за отправную точку «свадебные флюиды» Милицы.

Милица участвовала во всех экспериментах и числилась соавтором открытия по «обнаружению и применению нового вида синаптической передачи в нейронных сетях». Это грело самолюбие, но сильно било по совести. На самом деле Милица не понимала до конца ни смысла экспериментов, ни большей части выводов из них. Не доросла. Впрочем, не она одна. Научное сообщество превознесло Чайкина и Дрогович за теоретическую часть открытия, но сам Вадим Геннадьевич считал это «побочным эффектом», главным же было его применение в практической бионике с выходом, как сказал Чайкин, «на нужные рубежи». Какие? В ответ он лишь загадочно улыбался.

Вадим Геннадьевич был старше Милицы всего на несколько лет, но казалось, что их разделяют поколения. Погруженный в мысли, он не замечал окружающих и в этом напоминал ученых, родившихся еще в позапрошлом веке — и, кстати, сменил на посту именно такого, стотридцатилетнего Кузьму Артемоновича. Вадим Геннадьевич не интересовался ничем, кроме науки, его целеустремленность поражала, а праздники вроде прошедшей свадьбы он считал потерей драгоценного времени. Идеи Милицы, пришедшие ей именно на свадьбе, открыли ему глаза на мир с другой стороны: люди, как оказалось, вовсе не роботы, и их душевные качества могут влиять на события в материальном мире так же, как физические.

Весь год прошел в работе, немешарики становились все лучше и приобретали новые возможности, птерики повышенной грузоподъемности уже поступили в инкубаторы, а после сдачи Максимом Максимовичем марсианского поселка в эксплуатацию там будет оживлен разобранный на блоки заврюша, и о Центре Перспективных Разработок вновь заговорят во всем мире.

А потом Максим Максимович вернется.

Без него было спокойно и хорошо, ничто не отвлекало, тело знало, что расстояние до другого тела непреодолимо, и не конфликтовало с разумом, играло с ним на одном поле. Если уж все равно ничего сделать нельзя — может, лучше жить на разных планетах, и все пройдет? Над этим стоит подумать.

Сегодняшняя ночь прошла нервно. Милица проснулась в поту задолго до нужного времени и долго лежала с закрытыми глазами. И проснулась ли? Что это было?

Ближе к утру заснуть удалось вновь, но после пробуждения ночное видение не отпускало. С ней никогда такого не бывало, и трудно было представить, что сон настолько может показаться явью, и его фантасмагория перетечет в реальность вопреки логике и рассудку. В явленном сне-яви мир представлял собой зыбь, до которой не было дела, а Милица ощущала себя бурной речкой, стремившейся к океану. Ее напору стоило позавидовать, она не видела преград и неслась, сметая все на своем пути. Потому что впереди был Он — родной любимый океан, которому хотелось подарить себя целиком, до последней капельки, и раствориться без остатка в могучей толще и невероятной глубине.

У нее все получилось. Речку-Милицу внесло в долгожданный океан, она влилась в него каждой струйкой, каждой волной, каждой капелькой… а он даже не заметил. Умиротворяюще спокойный, безмерно любящий, он с невыразимой необъятной нежностью глядел на соседний океан, такой же огромный и неохватно-бездонный. Они обменивались невидимыми снаружи течениями, рожденные ими моря двигали материковые плиты и меняли очертания планеты, над ними бушевали штормы и проносились ураганы — незаметные на фоне их огромности, потому что пока над одной частью океанов сверкало и громыхало, над остальной великой ширью светило солнце. Незаметно для постороннего глаза океаны ласкались, их тянуло друг к другу, они сливались водами и берегами, и ничто не могло поколебать грандиозной величественной любви двух Океанов с большой буквы. Какое им дело до какой-то речки? Речку мгновенно испарило, она превратилась в невесомое облачко, даже не загородившее солнце, и ее развеяло над горами, откуда бежали к морям и океанам другие речки. Одни упорно стремились, как недавно Милица, к чему-то безбрежному и далекому, некоторые сворачивали в низины, где прятались от соседей и превращались в болота, но большинство, радостно бурля, сливались с такими же, как они, и вместе счастливо катили свои воды дальше по камням и по спокойным руслам.

Поразила не притчевая философичность сна, а его непредставимая реальность. Милица действительно была речкой, и два слившихся океана не пустили ее в свою жизнь, испарили и отправили назад, искать новый путь к счастью. А лезший из кожи, чтобы угодить, ластящийся дом будто бы тоже видел ее сон и поэтому сегодня особенно старался помочь и успокоить.

Под впечатлением Милица встала, сделала пробежку на водоступах и затем плавала в гордом одиночестве, пока его не нарушили.

Над речкой на птерике летал незнакомец, полупрозрачный шлем не скрывал черного чуба и узкого лица с прямым взглядом. Милица приветливо помахала рукой. Ну, хоть кто-то появился, а то «странно» стало превращаться в «страшно»: где все? Почему никто не выходит из домов?

Доставать очки и выяснять, кто и зачем прибыл в Центр, не хотелось, таинственный незнакомец вскоре сам представится — если прилетел, значит, по делу, и сегодня пересекутся на работе — коллектив в Зайчатнике небольшой, все на виду.

Чип сработал. «Опасность!» «Красный уровень!» «Немедленная эвакуация!»

До берега далеко. Пока Милица доставала очки, чтобы вызвать птерика или другой транспорт, чужак заложил на своем птерике головокружительный вираж, через миг кожистые крылья ударили по воде, и длинношеее пушистое тело плюхнулось рядом.

Очки, наконец, заняли место на переносице, и перед глазами высветилась информация: «Немедленно покинуть зону живых домов на расстояние пятьдесят километров. В дома не входить».

Незнакомец протянул руку:

— Хватайся.

Он вытянул Милицу из воды и помог разместиться позади себя. Лицо и взгляд незнакомца сообщили о его молодости, скорее всего, парень чуть старше ее. Она обняла его руками и ногами, как требовала техника безопасности — чтобы не сорваться и не попасть под реактивную струю, если с птериком что-то случится. Теперь их с парнем разделяла ткань с жесткими струнами экзоскелета, но ощущения оказались приятными. Случилась беда, но явился принц на белом… гм, серо-коричневом коне… то есть, драконе… и спас красавицу. В голове что-то щелкнуло: может, хватит катить воды в чужие океаны, может, случившееся — не случайно? Ночью был знак, что сегодня произойдет что-то необычное. Говорят, когда закрывается одна дверь, открывается другая. Это особенно верно, когда долго ждал у двери, где тебе не рады. Да и не было там двери, если честно. Нарисованное девичьими фантазиями и реальность — вещи, как правило, малосовместимые.

Очки сообщили о случайном напарнике: «Эндрю Сигал, двадцать два года, биолог, сотрудник Кунгурского биоцентра (филиал Центра Перспективных Разработок под руководством Зайцева М.М.), холост, интересы разнообразные, классификация по двоичной системе — единица».

И у него голубые глаза. Милица отметила, когда выбиралась из воды.

Кстати, статус почему-то отсутствовал. Может быть, Эндрю несчастливо влюблен и не хочет, чтобы об этом догадались по заявленному девизу? Стало стыдно за свой «Через тернии — к звездам». Создает впечатление, что она своенравная и навязчивая.

По мозгам ударило, как дубиной: а если так и есть?

Милица срочно поменяла статус на «Будь проще, и люди к тебе потянутся».

Снова глупость. А ведь Эндрю уже прочел прошлый статус. Что он теперь о ней подумает?

Она вернула «Тернии» и ненадолго утихомирилась.

Под грузом двух тел птерик, можно сказать, взбивал воздух в пену, он очень старался, но полет все равно напоминал езду по колдобинам на колесном транспорте или бешеные скачки на четвероногом. Вместо ровной линии наблюдалась синусоида, ее амплитуда все увеличивалась. При каждом взмахе крыльев тела подбрасывало, затем резко роняло вниз, отчего приходилось крепче сжимать собой спутника.

— Милица, — представилась она, просто чтобы о чем-то заговорить. Молча обниматься стало уже неудобно.

— Андрей, — прилетело спереди.

— В анкете сказано «Эндрю».

— Это старые данные, после переезда родителей мое имя для удобства сменили на местное.

Больше она ничего не узнала, просто не успела — примчавшийся из-за горы дискоид уже выровнял курс, сегменты крыши раскрылись, и грузовой отсек принял «принца на сером коне и красавицу» в себя.

Их встретили люди с оружием. Милицу и Андрея разъединили — на карантин каждого поместили в отдельную цилиндрическую медкапсулу длиной в три и высотой под два метра, затем закрытые капсулы сгрузили в точке с неизвестными координатами — поток выдавал теперь ограниченную информацию. Окна на приказы не реагировали и происходящее снаружи не показывали. На вопросы никто не отвечал.

Изнутри медкапсулу заполняли прозрачный «гроб»-восстановитель, кресло сопровождающего, шкаф-рамка и ряды специальной встроенной техники, откуда к восстановителю тянулись провода, трубки и роботизированные щупальца. В восстановителе у Милицы взяли анализы и после дезинфекции разрешили воспользоваться шкаф-рамкой.

Милица задумалась. Естественно, ее легкомысленный купальник не годился для ожидания, пока возникшую проблему решат. Эвакуация говорила о том, что в поселке или в одном из лабораторных корпусов случилось что-то опасное. Максим Максимович разберется. Наверняка, он уже разбирается. Какое бы ни было на Марсе время суток, Максим Максимович уже в курсе ситуации и делает все для ее разрешения. Иначе быть не может. Скоро он свяжется с Милицей — единственной, кто утром вышел из дома и почему-то попал за это в руки чрезвычайщиков.

Она сосредоточилась на выборе наряда. Что надеть? Хотелось, чтобы Максим Максимович, когда посмотрит на нее, увидел суть.

А какова у нее суть? Что у нее есть, кроме несчастной любви речки к океану, у которого есть другой океан?

Купальник был сине-черным, его гамма состояла из вариаций на темы голубого периода Пикассо. Кстати, это идея. Голубой период у художника сменился розовым, полным надежд и жизнерадостной дерзости. А следующий за розовым период — африканский, с чувственной простотой форм и верой в их сверхъестественные силы. К этому времени Пикассо перестал писать портреты, с помощью грубых линий, цвета и сюжета он стал изображать человека как сущность. Оптимизм, открытость и ожидание следующего этапа — что скажет о Милице больше? Максим Максимович (иногда, втайне, исключительно про себя она называла его просто Максим…) поймет.

Окончательно определившись, чего хочет, Милица прошла через шкаф-рамку. Теперь тело облегал костюм страстной расцветки, оставленные прозрачными пикантные «разрезы» добавляли образу живописности и женственности, а ступни пока остались босыми — в жилых помещениях обувь не носили. Милица села в кресло, положила ногу на ногу и уставилась на возникшую перед глазами го-гру мужчины с гривой темно-серых волос и пышными усами. Личная информация сообщала, что это координатор чрезвычайного блока Кривов Г.И.

— Вы не возражаете против нескольких вопросов?

— А вы затем ответите на мои? — улыбнулась Милица.

Скорее всего, до них не дойдет, Максим… Максимович разберется с этим недоразумением с минуты на минуту, потому что ничего серьезного в Центре под его руководством не может случиться по определению.

— Спасибо за понимание ситуации. — Кривов Г.И. покрутил вверх кончики усов и тоже улыбнулся. — Именно так: сначала информация от вас для меня, затем наоборот. Сколько было времени, когда вы проснулись?

Милица отвечала машинально, не задумываясь, и все ждала, когда же перед глазами возникнет лицо Максима Максимовича, чтобы неразбериха закончилась, и Вселенная вновь вернулась в привычное упорядоченное состояние.

Допрос тек своим ходом. Кого видела последним? Что удивило? Как себя чувствовала? Над чем работала? Не было ли в немешариках скрытых дефектов?..

Ожидаемое никак не происходило. Милица запросила расшифровку инициалов координатора, оказалось, что его зовут Гаврила Иванович. Очень популярное имя в середине прошлого века — вместе с Пафнутием, Фролом, Вирсавием и Таргитаем. Личные данные скрыты (издержки профессии), но имя говорило, что ему лет семьдесят-восемьдесят. Выглядел Гаврила Иванович намного моложе, но в прическе зачем-то оставил проблески седины. Или подкрасил намеренно, чтобы набавить годков для солидности? Кто-то бежит от явной молодости, а у других проблемы противоположные, им в силу ответственной должности нужно выглядеть основательно и мудро, а это дает только возраст.

А вопросы сыпались один за другим:

— Вы не заметили ничего необычного в работе вашего немешарика ночью или утром?

— Ночью я спала, а утром все было нормально.

— Позволяет ли поверхность живого дома противостоять просвечиванию?

— Он создавался для защиты людей от любых опасностей. Если в адаптированный к условиям Марса немешарик вживить двигатели, то получим почти готовый космический корабль, это направление планируется развивать на следующем этапе. Как понимаете, космическому кораблю требуется защита от любых видов воздействия — от радиации и магнитных бурь до столкновения с небесными телами.

— Земные немешарики имеют такую же защиту?

— Изначально их создавали для условий Земли, и в первые образцы ничего подобного не закладывали, но достаточно ввести дополнительную программу на перестройку тканей…

— Кто знал, как это сделать? — перебил Кривов.

— Каждый сотрудник Центра.

Гаврила Иванович покачал головой. Видимо, он надеялся на конкретную фамилию или хотя бы на ограниченный круг таких умельцев.

— А ваш дом? У него нет защиты?

Показалось, что координатору хочется, чтобы ее не было. Милица вздохнула.

— Все знают историю Яны Чайковской. Никто не желает подобного ни себе, ни другим, и при первой возможности каждый обезопасил свое жилище по максимуму.

Гаврила Иванович ненадолго задумался, и прозвучал странный вопрос:

— Немешарики размножаются делением?

Милица усмехнулась:

— Ни за что не поверю, что вы не знаете правды.

— Правда бывает разной, и часто на один вопрос существует несколько ответов.

— Тогда объясню по порядку. Зародышей изготавливают в лаборатории, по старой привычке их называют семенами. Внешне семя похоже на ежа или, скорее, на шипастый мяч размером со среднее яблоко. Такой шарик вынимают из пленки-пеленки и кладут или крепят в нужном месте. Зародыш просыпается и выпускает корни-«снабженцы», как у принтера, только живые. Необходимое они добывают из почвы и грунта, а поверхность растущего немешарика усваивает полезные вещества из воздуха. В трехлетнем возрасте в оболочку-заготовку вживляются принтер и шкаф-рамка, их функции переплетаются и через плоть и нервную систему живого дома замыкаются друг на друга, чтобы работать как единое целое. Где бы вы ни разделись и ни намусорили, вещества одежды и любых отходов впитаются и попадут к месту назначения, где вновь станут расходниками. К моменту, когда немешарик созреет полностью, в него можно вживлять любые дополнения и воплощать с его помощью большинство фантазий. По желанию хозяев взрослый обитаемый дом может вырастить дополнительные комнаты нужного размера. Он может многое, но не то, о чем вы спрашиваете.

— Чем ограничен срок службы живых домов?

— Ничем. По мере необходимости клетки немешариков обновляются.

— В лаборатории семена размножают на принтере?

Милица улыбнулась как при разговоре с ребенком:

— Немешарик — живое существо, его нельзя повторить на принтере, иначе вы получите очередное чудовище Франкенштейна. Запрет на оцифровку и распечатку живых существ многие почему-то относят лишь к людям, а он касается всего, что имеет нервную систему или ее аналоги.

— Повторю насчет деления. При каких условиях это возможно?

Вопрос повторялся, значит, были причины. Милица впервые задумалась о такой возможности.

— Ни о чем подобном я не слышала.

— Насесты — неотъемлемая часть немешариков?

— Как нога или рука для человека. Расскажите, почему возник вопрос, и тогда я, возможно, смогу помочь.

Помещения для птериков раньше звали то гаражами, то конюшнями, то ангарами… В конце концов устоялось не совсем правильное по отношению к летающим динозаврам, но веселое название «насесты», хотя и его в последнее время теснил термин «птичники».

Гаврила Иванович подкрутил усы.

— Немешарики поселка разделились по линии переходов, которые соединяли жилые части с насестами. Насесты домов, где птериков еще не завели, не отделились.

— Наверное, хозяева по какой-то причине решили временно разъединить внешние купола…

— Разделение произошло полное, вместе с корневой системой. Насесты с птериками отныне существуют как отдельные немешарики, они по-прежнему беспрепятственно впускают и выпускают птериков, кормят их, если те вернулись голодными, убирают за ними.

— Нужно спросить у хозяев. А еще лучше проконсультироваться у Максима Максимовича.

— Чем сегодняшний день отличался от предыдущих?

— Ничем.

— То есть, не произошло ничего необычного?

— Почему-то никто не вышел на пробежку и утреннее купание. Но такое бывало и раньше, у каждого свои заботы, и иногда случайности могут совпасть.

— У всех сразу?

— Почему нет?

Довольно часто вопросы повторялись по смыслу — то же блюдо, но под другим соусом, что говорило о значимости требуемой информации. А один из последних заставил напрячься:

— Что скажете о главе Центра?

Взгляд Гаврилы Ивановича проник в самую душу. Милица едва нашла силы выговорить:

— Это великий человек, и он на своем месте. Без него мы жили бы в другом мире.

— С этим не поспоришь. — Координатор вздохнул и почесал нос.

На некоторое время Милицу оставили в покое.

Свежая информация о Зайчатнике в потоке отсутствовала. Все же, произошло что-то серьезное, иначе в чатах уже обсуждали бы последние события. Видимо, введен временный запрет на упоминание до выправления ситуации в лучшую сторону. Однажды такое уже бывало, и все решилось в течение нескольких дней.

Существует и второй вариант, еще более неприятный: часть потока для Милицы закрыли. Это возможно в случае, если ее в чем-то подозревают.

Гаврила Иванович вновь подкрутил усы. Он был утомлен, и его мысли, скорее всего, сейчас витали где-то далеко.

Рядом возник сидевший в такой же медкапсуле Андрей. Естественно, не сам, а его го-гра. Координатор заговорил:

— Желательно провести сканирование памяти, оно может пролить свет на детали, которые вы не упомянули, потому что посчитали несущественными или не заметили. Процедура займет несколько минут, на это время вы уснете и ничего не почувствуете. Вы даете разрешения?

Андрей кивнул не раздумывая:

— Да.

Вопрос о согласии на сканирование считался чисто формальным.

Милица нервно сглотнула, чувствуя, как пылают уши и вытягивается лицо.

— Возражаю, — глухо выпихнула она.

Милица понимала, как выглядит. Будто в преступлении призналась. Какими глазами посмотрел на нее Андрей! Пусть. Нельзя, чтобы ее тайну узнали. Теперь это не только ее тайна, тень может упасть на Максима Максимовича.

— Это ваше право, — спокойно произнес Гаврила Иванович, хотя желваки исполнили танец с саблями. — Могу я поинтересоваться причиной отказа?

— Личные мотивы. Все, что вас интересует, я готова рассказать, но не хочу, чтобы кто-то лез в мою голову.

— Понимаю. И, насколько понимаю, вы не хотите, чтобы лезли не в голову, а в душу. Возражение принято, просьба снимается. — Гаврила Иванович обратился к Андрею: — Ложитесь в восстановитель.

Го-гра Андрея исчезла. Координатор вновь повернулся к Милице:

— Что вам говорит слово «смыжи»?

— Ничего. А я должна знать?

— Возможно. Напрягите память. «СмЫжи» или «смыжИ».

— Что это?

— Разве никто ни разу не упоминал, и оно не фигурировало в планах и отчетах?

— Никогда. Так что же это за «смыжи»? — с любопытством повторила Милица.

— Есть шанс, что это ниточка к пониманию случившегося. Вы не против, если мы проверим вашу память на наличие этого слова?

— Разрешаю сканирование всего, что связано с работой и этим словом. Такое согласие вас устроит?

— Вполне.

— Значит, смыжи… или Смыжи — с большой буквы?.. очень важны для вас. — Милица посмотрела координатору-чрезвычайщику в глаза. — Что же это или кто?

— Что же это или кто? — спросила Милица перед сканированием.

«Я бы тоже хотел знать».

Ничего не оставалось, как принять чужое мнение. Поступай с ближним так, как хотел бы, чтобы поступали с тобой. Главное правило. С первых дней жизни воспитание строится на этом базисе. Раньше заповедей было несколько, они и сейчас действовали: не убий, не укради, не лжесвидетельствуй… Все они, как и безумное количество расплодившихся человеческих законов, в конце концов сменились одной. Зачем уточнять и расшифровывать всеобъемлющее? Относись к ближнему как к себе — этим сказано все.

Если бы Гаврила Иванович не собирался о чем-то рассказывать, он тоже не стал бы лгать, он отказался бы говорить. Поэтому он спокойно принял решение Милицы. Решение оказалось неожиданным и вызвало лишние подозрения, но его стоило уважать.

Что скрывает Милица? Спросим по-другому: что пытается скрыть? Провели анализ имевшихся записей, и вместе с ответами на заданные коллегам наводящие вопросы они подтвердили догадку, что появилась после просмотра личных параметров. Как правило, нервное напряжение возникало у Милицы при вопросах о Зайцеве.

Гаврила Иванович рассказал ей об исчезновении профессора. Реакция объяснила все.

Бедная девочка. Отказ от сканирования — не от виновности в чем-то. Это было защитой от вмешательства в личную жизнь. Девушка страдает. И ничего не поделать. Смысл первой любви — в отвлечении сознания; для влюбленного не существует мужчин и женщин или парней и девушек именно в половом смысле, мир становится бесполым, бывшие мужчины и женщины отныне делятся на две другие половины: любимый человек и остальные. Когда сердце занято, нет мыслей о том, как бы побыстрее удовлетворить низменные позывы, первая любовь не дает гормонам бросаться на первого встречного. Чаще всего она проходит, оставив яркие воспоминания, а у кого-то длится всю жизнь. Но если не повезло — здесь поможет лишь время.

Разрешенное Милицей частичное сканирование ничего не дало. Так же впустую прошло копание в мозгах Андрея Сигала и других бывших сотрудников.

Сколько времени он смотрит на застывшие перед глазами данные, уже изученные, проанализированные и давным-давно усвоенные? Задумался и забыл стереть. И вечная рука у носа. Ну, раз уж все равно здесь… Гаврила Иванович подкрутил усы и перевел взгляд в окно.

Свинцовые волны вспухали белой пеной, дурным голосом орали чайки и кидались на всплывавшую к солнцу мелкую рыбешку. С моря несло йодом и озоном. Пока дети не разлетелись в собственную жизнь, они купались здесь, перед домом, каждый день, в снег и в дождь, в волнах и, в долгую полярную ночь, в полынье.

Гаврила Иванович вновь поправил и без того закрученные усы. Когда он купался последний раз? Вот-вот, сразу встал взрослый вопрос: «Зачем?»

Бросить бы все и, как в детстве, нырнуть с переворотом в ледяную воду…

Мысли убегали от главного: что делать с наследством Зайцева? Резать и жечь? Научно-технический блок просит ждать. Чего? А если окажется поздно?

Вспыхнул сигнал вызова от дежурного оператора.

— С вами хочет поговорить бывший заместитель Зайцева. Показания уже взяты, ничего ценного из них, как и из последующего сканирования, мы не узнали. Но он просит личного разговора.

— Тема?

— Просто поговорить.

— Соединяйте.

Перед глазами появился сидевший в резном деревянном кресле старик — спокойный, неторопливый, с веселым прищуром. Седая прядь падала на глаза, это делало лицо хитрым, а прячущийся взор — плутовским и несколько шаловливым. Возраст не выдавали ни осанка, ни морщины — в новое время гладкая кожа и образцовая фигура сохранялись до последних дней. Только взгляд — не яркий, влажный и горячий, как у молодежи, а рассеянно-тусклый и одновременно проницательный взгляд пожившего человека говорил, что его обладателю пришлось пережить больше, чем многие могут представить. Седина, как и у Гаврилы Ивановича, оставалась в качестве естественного природного украшения, одежду составлял знакомый лишь по историческим хроникам костюм-тройка из голубой рубашки с красным галстуком, синих брюк, застегнутого жилета и расстегнутого пиджака с отворотами. Пришлось даже проверить, не подводит ли память: точно ли столько предметов называется тройкой? Проверил. Точно. Пять равно трем, и это не считая обуви. Однако, странно считали в прошлом.

Возраст собеседника внушал уважение. Сто тридцать. Появился на свет в далеком позапрошлом веке, из-за чего год рождения приходится вписывать без сокращений, все четыре знака. Не так давно в этом возрасте люди уходили на пенсию, пока само понятие «пенсионер» не отменили за ненадобностью. Действительно, зачем платить человеку, чтобы он не работал, когда он сам заплатит сколько угодно за возможность работать? Денег на активную жизнь хватало с избытком, и редкие любители ничегонеделания скучали в одиночестве, пока не находили затягивающего увлечения или нового приложения сил.

Вопреки установившейся норме общения задний фон собеседник не отключил. То ли бравировал годами, до которых другим жить да жить, то ли остался верен старым нормам, что действовали в начале эры трехмерной связи, то ли просто забыл отключить. В таком возрасте, говорят, это уже случается. За спиной на ровной стене висел шерстяной ковер в красно-зеленых узорах, с потолка свисала старинная светодиодная люстра — после внедрения флюоресценции такие можно увидеть только в музеях.

Справа от лица Гаврила Иванович вывел досье.

Кузьма Артемонович Сальер. Еще букву добавить — и получай главного подозреваемого в устранении молодого конкурента. История, как говорят, повторяется. «Что было, то и будет, и что делалось, то и будет делаться, и нет ничего нового под солнцем».

Гаврила Иванович добавил взгляду доброжелательности и чуточку озабоченности — пусть собеседник видит, что время дорого, а то старики любят надолго погружаться в прошлое по поводу и без повода. Особая пометка в досье указывала, что временами Кузьма Артемонович подвержен этой беде.

— О чем вы хотели сообщить?

— Не сообщить, а поговорить, разве вам не передали? — Сальер с кряхтеньем поерзал в кресле. — У меня нет нужных сведений, нет желанных ответов на ваши вопросы, но у меня есть знания и опыт, и они могут пролить свет на внешне непонятное или нелогичное. В мире все логично, все взаимосвязано, а фрактально его видит лишь «всезнающая» молодежь. Помните, у Сократа: «Я знаю, что ничего не знаю». О количестве неизведанного догадываешься на основе уже известного, и связь прямо пропорциональна — чем шире круг познанного, тем жутче становится от увеличивающейся массы непонятного, которое окружает этот круг. В Средние века ученые по краям мореходных карт размещали драконов: до этих рубежей, дескать, мы были и видели все своими глазами, а дальше — драконы. Позвольте заметить, нынешние драконы — прежним не чета. Те, кто рисовали драконов, встречались с динозаврами или видели их изображения и ничего ужаснее представить не могли. Что они сказали бы про оружие распада или аннигиляцию? Информация множится быстрее, чем кролики в благоприятных условиях, а фраза «я знаю, что ничего не знаю» рвет душу и актуальна ныне как никогда. Молодежь думает, что очки нацепила, в библиотеку, то есть в поток, вошла — и отныне все знает. Увы, обложки — не тексты. Мало знать, где лежит книжка с понадобившимися знаниями, книги нужно прочесть, и тогда знания отойдут на второй план, решения будут возникать сами, на основе ранее прочитанного про совсем другое и внешне ничем с возникшей проблемой не связанное. Вам сколько лет?

У подключенных к потоку все открытые данные о собеседнике были перед глазами, и движением бровей-глаз-мыслей вызывалось дополнительное, уточнялось необходимое или убиралось лишнее. Но Сальер не носил очков, их не было у него ни на запястье, ни на груди, ни на поясе. Кузьма Артемонович предпочитал стопроцентную реальность.

— Я родился в середине двадцать первого, — поведал Гаврила Иванович.

— Я мог быть вашим отцом или дедом. Для меня вы — молодой человек, хотя, возможно, у вас уже взрослые внуки. Вы достигли пика карьеры, и подчиненные вас боготворят. Я спрашивал. Все от вас в восторге. Им и вам повезло. И начальство ваше проявило мудрость, оно не наступило на общие грабли «предела компетентности» и нашло нужного человека. Наверное, вы были тем, кем казались — у большинства, поверьте на слово знающему человеку, это не так. Я тоже был руководителем, но остановился на уровне заместителя. Впрочем, заместитель из меня получился хороший, никто не жаловался. Вы, должно быть, в курсе, ведь вы, как понимаю, разговаривали со всеми. Хорошему работнику нужно давать больше ответственности на его месте, но не переводить на высшую должность. Эта система привела к краху прежнюю экономику. Люди двигаются по карьерной лестнице до уровня некомпетенции. Когда такие горе-выдвиженцы — в прошлом, кстати, успешные работники на других уровнях и в других сферах — занимают все высшие должности, мир летит в тартарары. Бизнес-элита прежних времен знала правило «дальних полей». В полном виде этот психологический закон звучит так: «Дальние поля всегда зеленее». Люди думали, что в других местах, где они не были и о чем ничего не знают, жизнь лучше, а прибыль больше. Умные инвесторы всегда вкладывались в то, что знали, а «Дальние поля зеленее» — лозунг неудачников. Вижу, вы устали слушать, думаете: «Старый хрыч хочет поболтать» — и ждете удобного момента указать на ограничение по времени.

— Нисколько, — улыбнулся Гаврила Иванович. — Но время действительно ограничено.

— Я начал издалека, чтобы подвести к разговору о Чайкине. Он сменил меня на посту заместителя, и больше всего вопросов ваши подчиненные задавали о его работе и его контуженной невесте, которую Вадик подключил к своему немешарику. Видимо, искали взаимосвязь. Что я знал, то уже рассказал, искомой вами взаимосвязи не вижу, но кое-что добавить могу и хочу. Именно о Вадике. Он отличался от всех. Человек на своем месте. Он много знал, умел находить нестандартные решения, а в плане компетенции в нашей сфере даст фору Максиму. Я ушел, чтобы освободить место молодому гению. Я выдохся, мог участвовать лишь в том, что предлагали другие, а это тормозило процесс. Не зря же старикам раньше запрещали работать.

— Не запрещали, — мягко поправил Гаврила Иванович. В вопросе о прошлом трудно противоречить человеку в два раза старше себя. — Прежние болезни не давали плодотворно трудиться, и достигнувшие пенсионных лет сами с радостью уходили на отдых. А те, у кого хватало сил и желания работать дальше, делали это, получая и «пенсию», и зарплату.

Сальер поморщился:

— Я неточно выразился. Трудиться можно сколько угодно, но усилия должны давать результат. С возрастом это все труднее. Я просто не поспевал за прогрессом, мои молодые коллеги говорили словами, которые мне приходилось переводить, за это время мысль ускользала. Вы разговариваете не вылезая из потока, и для вас это нормально. «Относись к другому как к себе» для вас — не победившее на Земле царствие небесное, а норма жизни. Энергия теперь к любой стационарной и движущейся технике передается напрямую, отмена проводов вызвала новую техническую революцию, и мы не привязаны к источникам — их вообще большей частью вывели на околоземные орбиты. Для вас это данность, а для меня — сбывшаяся мечта. Вы просто не представляете, как долго я живу на свете. Из моих сверстников до победы над старческой дряхлостью дожили единицы, мне повезло. И в отличие от людей нового мира мне странно, когда многие живут с грандами трех, четырех и даже пяти поколений, а у тебя родители умерли своей смертью. Насколько же я стар? Раньше была такая присказка: «Столько не живут!»

— Не наговаривайте на себя. — Гаврила Иванович улыбнулся одними глазами. — В ваши годы многие достигают пика работоспособности. Посмотрите хотя бы на координатора духовного блока.

Сальер вновь поморщился:

— В мое время в таких случаях говорили: не мешайте Божий дар с яичницей. Духовники и ученые — не просто разного поля ягоды, а даже не ягоды и фрукты. Скорее, это как флора и фауна, причем духовная фауна живет на плодах научно-технической флоры. Ученому кроме острого ума и трезвой памяти нужно воображение…

— У художников и писателей разве не так?

— …подкрепленное знаниями человеческой мысли за все прошедшие тысячелетия, — не обратив внимания на перебивание, закончил Кузьма Артемонович. — Писателю же, чтобы стать писателем, не нужно ничего, кроме выхода в поток и толики вдохновения, а современный художник ничего не сможет без достижений ученых — ни инсталляции сотворить, ни движущейся картины написать. Духовники пользуются плодами ученых, а ученому, который хочет чего-то добиться, нужно бежать, чтобы всего лишь устоять на месте. Старое правило, но работает как ни с кем другим. Поэтому я решил подвинуться ради перспективного молодого человека. Я знаю жизнь. Я живу давно, я застал время, когда быть толстым или худым не было результатом собственного выбора. Я видел первый принтер. Помню, как мы с Максимом стояли на берегу реки и глядели, как буквально из ничего сам собой строился Центр, а мы мечтали, что наши изобретения сделают стройки ненужными, человечество полностью сольется с природой, и наступит земной рай. — Сальер протер уголки затуманившихся глаз. — Жизнь менялась, а судьба ученого оставалась прежней — гореть идеями и зажигать тех, кто рядом.

— Вы же не бросили работу совсем, просто сменили направление?

— Да, я переехал к родственникам на юг, теперь ассистирую в Кейптаунском биологическом.

Гаврила Иванович резко вбросил:

— Вадик выжил вас с насиженного места?

На висках Кузьмы Артемоновича вспухли темные узлы вен:

— Еще скажите, что всю заварушку устроил я, чтобы устранить конкурента. Моя фамилия покоя не дает? Тогда криво мыслите, господин Кривов. Думаете, если старик много говорит о преемнике, то непременно хочет пожаловаться? Нет, разговор затеян с противоположной целью. Восхититься. Я сам тянул Вадика, помогал ему и, когда собрался уходить, рекомендовал Максиму. Максим — мировой гений, но в сравнении с Чайкиным он заурядный талантик среднего уровня. Вадик видит дальше и больше, для него наши с Максимом знания — прошлый век. Он мыслит совершенно другими категориями, которых мы просто не понимаем.

— Вы говорите о нем в настоящем времени. Не верите, что исчезновение окончательное?

— Нет, — кратко сказал Сальер.

— Почему?

— Внутренний голос и почти полуторавековое знание людей.

Опять ничего конкретного.

— Давайте подведем итог, — предложил Гаврила Иванович и выразительно постучал по тому месту на руке, где раньше носили часы — прямой намек, что время вышло.

Сальер кивнул:

— Главное я сказал. Думаю, после нашего разговора вы будете лучше представлять, кто такой Вадик Чайкин.

— Я так и не понял, почему вы говорили исключительно о Вадиме Чайкине, — признался Гаврила Иванович.

— Представьте ситуацию: у вас появилась машина времени. Куда вы отправитесь?

— Посмотреть на себя молодого и глупого.

Сальер смешливо прищурился:

— Это недолго и ничем не порадует. Затем вам захочется посмотреть на жизнь замечательных людей, которых проходили в школе. Поверьте: Чайкин превзойдет Максима, и люди будущего захотят ознакомиться с перевернувшим мир человеком.

— А если с ним захотят познакомиться и существа иных миров, о которых мы пока не подозреваем?

— Или так, — согласился Кузьма Артемонович. — На их месте я тоже проявил бы интерес к представителю земной цивилизации, от которого зависит, в каком мире мы будем жить завтра. Закончить разговор мне хотелось бы советом от пожившего человека, если примете. Какие бы версии случившегося не вышли не передний план, не оставляйте вниманием Зайчатник. Это место, где рождается будущее. Или где оно умрет. Живые дома не виноваты в исчезновении людей, их кто-то подставил под удар. Выясните, кто это сделал.

— Этим и занимаемся, — уверил Гаврила Иванович.

Сальер в который раз поморщился:

— Вы ищете снаружи, а надо бы изнутри. Ответы на все вопросы лежат в закрытой вами зоне. Я бы посоветовал привлечь к расследованию оставшихся сотрудников Центра. Всех, кого сможете. Я для этого староват и неповоротлив, но других, кого найдете, как нынешних, так и бывших — всех до единого. Уверяю, что никто из них не имел злого умысла и если даже причастен к случившемуся, то не знает об этом и всеми силами поможет узнать правду.

— Я уже привлек Бориса и Эльвину Мартыновых.

— Эля Прокофьева вышла замуж? — удивился Сальер. — Не знал.

— Они поженились в Академии чрезвычайного блока, куда Борис перевелся из Зайчатника.

— Ученый-чрезвычайщик. Отлично. Еще кого-нибудь привлекли?

— Пусть сначала поработают Мартыновы. Их доставили в поселок Центра, там они пытались войти в немешарик, где жили раньше. Безрезультатно. Живой дом бывших хозяев не пропустил. Как и соседние немешарики. Можете что-то посоветовать?

— Насколько я понял из кратко сообщенного мне на предварительном допросе, немешарики закрылись от посторонних и не пропускают ни живых существ, ни предметов, ни даже излучения, что совершенно невероятно. Я ничего не упустил?

— Все так и есть.

— В этом чувствуется рука ученого-гения или неизвестных науке могущественных сил.

— Какие силы можете назвать из подходящих под это утверждение?

Сальер на пару секунд задумался и стал перечислять.

— Жители параллельных миров Мультиверсума, гости из будущего, возродившиеся или проснувшиеся представители высокоразвитых цивилизаций прошлого, неизвестные нам разумные обитатели Земли…

Он вновь задумался. Гаврила Иванович подсказал:

— Как насчет потусторонних сил?

— Про них и говорю, для меня потусторонние — именно перечисленные, все другие — вымышленные. Доказательств их существования нет. Когда будут — приму как факт. Но зачем иным цивилизациям похищать или убивать несколько ученых?

— И члена правительства, — добавил Гаврила Иванович. — И работников подводной станции в Баренцевом море.

— Как говорили в прошлом веке — это сопутствующие жертвы. Основные фигуры в этом списке — Максим и Вадик, один уже изменил жизнь человеческой цивилизации, второй собирался вот-вот сделать шаг к тому, чтобы сделать ее абсолютно другой.

— Какой и как?

— Какой? Намного лучше. Как? Не знаю. У меня для этого недостаточная квалификация, я достиг своего предела некомпетентности. Максим создал живой дом, а Вадик научил его любить людей. По-вашему, что масштабнее? Для меня — однозначно второе. Сейчас все прорывные открытия совершаются на стыке наук, и если мы с Максимом биологи, химики, физики и немножко электронщики, то есть представители старой школы, то Вадик — нейробионик-интеллектронщик. Такой профессии нет, потому что до Чайкина никто не думал, что все это совместимо. Своей работой он доказал, что невозможное возможно. Вот мы и столкнулись с осуществившимся невозможным — немешарики отменили некоторые законы физики. Вы спрашивали, что я могу посоветовать Боре и Эле. Они пробовали войти в другие живые дома?

— В свой и все соседние, которые расположены по окраине поселка. До Мартыновых то же самое пытались сделать наши специалисты под наблюдением представителей правительственной комиссии. Ничего не получилось. Идти вглубь поселка пока посчитали опасным и удалились на расстояние, которое временно, до появления новой информации, определили в качестве безопасного.

— Входили только в занятые немешарики?

— То есть? — не понял Гаврила Иванович. — А, да, лишь в те, где исчезли люди. Остальные живые дома на всех стадиях роста на обеих планетах окружены и ожидают приказа к уничтожению. Будет ли такой приказ и насколько скоро — зависит от результатов расследования.

— Попробуйте войти в другие, свободные. Например, поселок на Марсе полностью готов к заселению, и каждый немешарик ждет хозяина или гостя. Знаете разницу?

По мысленному запросу перед глазами Гаврилы Ивановича высветилось:

«Живой дом любит хозяев, ждет и скучает, когда они отсутствуют, он чувствует их состояние и знает, что сделать, чтобы улучшить настроение и жизнь в целом. Гостей, даже в отсутствие хозяев, дом обязан разместить-обслужить-накормить-одеть-списать с чипа оплату (кроме экстренных случаев)».

— Хозяева — те, под кого дом «заточен», — говорил Сальер, — с которыми у него, так сказать, симбиоз. Другими словами — любовь. Гости — обычные представители человечества, которых нельзя бросить в беде. Немешарики проектировались так, чтобы помогать человеку и ни в коем случае не наносить вред. Хозяева — «единственные и любимые», гости — все остальные, тоже любимые, но именно как гости.

Гаврила Иванович запросил сведения об оговоренных в определении гостей экстренных случаях и, заодно, об алгоритме действий немешарика, если любой человек (хозяин, гость или случайный прохожий) попал в беду, либо когда полученные приказы противоречат друг другу или невыполнимы. Выяснилось, что немешарики «обязаны принимать меры по ликвидации негативных последствий для человека и в любой ситуации априори действовать во благо человека и человечества». Далее шел длинный перечень условий, не позволяющих причинить вред даже в самых невероятных ситуациях. В отношении неоговоренного устанавливалось жесткое требование действий во благо человека и человечества даже в ущерб собственному существованию живого дома. Все «подводные камни» учитывались и перед разрешением на эксплуатацию разносторонне, многократно и перекрестно проверены несколькими сборными комиссиями.

Гаврила Иванович встал и прошелся по кабинету.

— Вы сказали: «занятые» немешарики. Получается, вы допускаете, что исчезнувшие люди находятся внутри? Несколько оставленных незашторенными оболочек показывают, что внутри пусто.

— Кровать, мебель и корневая система занимают достаточный объем, чтобы спрятать внутри несколько человек. Но подумайте: если живой дом впитает человека с его мозгом, памятью и менталитетом — что произойдет дальше?

— Что?

— Если бы знать. — Сальер заметно разволновался, прикусывал нижнюю губу, пальцы постукивали по резным подлокотникам. — Чайкин научил дом любить человека. Чему дом научится, если получит возможности мыслить и творить? Не забудьте, что мозги Зайцева и Чайкина, главных конструкторов нового мира, остались там.

— И мозг члена правительства вместе со всеми сведениями о возможностях человеческой цивилизации. — Перспективы не радовали. Гаврила Иванович нервно опустился в кресло. — Что происходит, когда хозяева сменяются?

— Дом все поймет и привяжется к новым жильцам. Его «любовь» — привнесенное качество, которым можно управлять. В сущности, немешарик — не самостоятельное существо, а киборг, совместивший в себе живое и неживое, бездушно-электронное и частично разумное. Боря и Эля не смогли войти в свой бывший немешарик по двум причинам. Хозяева не давали добро, и гостям не угрожала внешняя опасность. Второе можно смоделировать и повторить попытку в новых условиях, а первое меня чрезвычайно радует. Дом ощущает хозяев живыми и следует старому протоколу. Возможно, он как-то чувствует их присутствие, невзирая на исчезновение физических тел. По этой причине я бы не советовал прибегать к крайним мерам до момента, когда… если возникнет угроза другим людям.

Пока он говорил, Гаврила Иванович уже получил отчет с Марса: войти в любой немешарик, кроме того, который поглотил Зайцева, можно беспрепятственно, живые дома принимают и обслуживают гостей в обычном порядке.

То есть, для немешариков, в которых люди не исчезли, сегодня ничего не произошло.

«Оставаться на ночь?» — запросили с Марса.

«Ни в коем случае, — ответил Гаврила Иванович. — Это должны сделать специалисты под наблюдением комиссии с фиксацией каждого шага и параметра. Дальнейшие эксперименты пройдут на Земле».

— На Марсе незаселенные немешарики с удовольствием пускают людей внутрь, — сообщил Гаврила Иванович Сальеру. — И выпускают.

— Вот вам еще один аргумент против крайних мер в отношении заселенных.

— Спасибо за беседу и за советы. Идею по моделированию внешней угрозы человеческой жизни рядом с занятым немешариком я уже отправил в разработку, после одобрения плана Мартыновы создадут необходимую ситуацию.

— Надеюсь, у них, то есть у вас, то есть у нас все получится.

Го-грамма со стариком в кресле и цветастым ковром растворилась в воздухе.

Разговор с Сальером оставил двоякое впечатление. Если отбросить многословность, то старик прав в одном: Чайкин — вероятнейший ключ к произошедшему. Он или его невеста. Или то, что один из них дал родной планете.

Яна могла принести на Землю уже поразившую Марс неведомую космическую заразу. Чайкин мог создать монстра, который сожрал создателя и теперь облизывается на остальное человечество. Возможно? Вполне.

Или на Чайкина могли выйти неизвестные человечеству силы, чтобы совместно решить некую проблему. «Смыжи» — так назывался файл, удаленный Вадимом вечером перед исчезновением. Содержание утеряно полностью, восстановили только название. Но файл был важен для гениального молодого человека, сумевшего за несколько лет пройти путь от стажера до исполняющего обязанности генерального конструктора. В случае, если бы Чайкин не исчез тоже, он возглавил бы Зайчатник и получил невообразимые возможности и полномочия.

Собственно, он их и получил после отъезда Зайцева. И все равно исчез вместе со всеми. То есть, неизвестное открытие Чайкина — это ничем не подтвержденная и, возможно, ложная ниточка, и сейчас нужно искать и тянуть другие.

Но мысли упрямо возвращались к непонятным смыжам, а от них — к человеку, стершему все данные о них, к человеку, о котором постоянно говорили все, от бывших коллег до близких друзей.

Почему Яна Чайковская называла его Джоном? Это неоднократно слышали сотрудники Центра в переговорах Земля-Марс. Вадим хвалился новой идеей, на которую бросил все свободное время и остававшиеся после основной работы силы, а Яна с Марса с любовью улыбалась и тихо говорила: «Ох, мой Джонни…»

Чем занимался Чайкин помимо основной работы, выяснили, перелопатив его запросы в поток. Не будь страшных последствий, полученные данные вызвали бы у любого взрослого человека снисходительную улыбку: влюбившийся молодой человек изучал любовь. Всякую. Духовную и физическую, вселенскую и частную, к человеку и человечеству. В русском языке понятие «любовь» ограничено многозначным словом, где необходимо знать контекст употребления, и Чайкин погружался в информацию о сторге — любви-привязанности, чаще называемой родительской любовью, филии — дружбе-любви, влечении-расположении, чувстве сыновнем, братском, агапе — бескорыстной и всемерной любви-самоотдаче, основанной на отзывчивости и великодушии и включавшей в себя все прочие. И, как составной части Большой любви, конечно же, об эросе — любви-страсти, незрелой молодежью часто принимаемой за всеобъемлющую и единственно возможную. Нашлась выделенная Вадимом цитата из Святого писания: «Любовь долготерпит, милосердствует, любовь не завидует, любовь не превозносится, не гордится, не бесчинствует, не ищет своего, не раздражается, не мыслит зла, не радуется неправде, а сорадуется истине, все покрывает, все переносит. Любовь никогда не перестанет, хотя пророчества прекратятся, и языки умолкнут, и знание упразднится».

Помнится, среди прочего Боря Мартынов сообщил: «Чайкин ближе всего подошел к пониманию, что же такое любовь. Если бы не беда с Яной, быть ему Нобелевским лауреатом за открытие в сфере, примирявшей физику и лирику. Вадик работал в этом направлении, он хотел охватить все, он требовал от Зайцева расширения возможностей, приглашения специалистов в дополнительных областях, строительства новых лабораторий…»

Как это привязать к делу?

Пока приходилось все валить в кучу. Вот и лежали в одной папке любовь и убийство, счастье и горе. Впрочем, ничего необычного, в жизни так и бывает.

По Милице Дрогович расследование застопорилось: кроме неразумного, но вполне соответствовавшего возрасту влечения к профессору, других странностей, не говоря об опасных тенденциях, у нее не обнаружено. Воспитанная в духе любви к ближнему, Милица была не в состоянии намеренно причинить кому-то вред, а ненамеренного воздействия следствие не выявило. Пока.

Но вопрос, почему она единственная пережила ночь в немешариках, оставался открытым.

Необходим следственный эксперимент. Но сначала нужно проверить еще кое-что. Гаврила Иванович связался с Мартыновым.

— Борис?

— Слушаю, — мгновенно откликнулся подтянувшийся коренастый курсант.

Он был в камуфляже, рядом текла река, неподалеку начинался поселок ЦПР: злосчастные гроздья живых домов расползлись по береговой линии, часть уходила под воду, остальные скрывались за вершиной холма. Раньше этот вид будоражил воображение, от него веяло счастливым будущим. Сейчас било по нервам. Каждый шар-комната казался бомбой с часовым механизмом, и в ушах тикало: «Тик. Тик. Тик…»

— Готов сломать ногу?

— Так точно! — отрапортовал Мартынов. — Мне уже сообщили. Готов сломать всё!

— Как на это посмотрит супруга? Она рядом?

— Так точно. Как надо, так и посмотрит. Знала, за кого замуж шла. К тому же, на время восстановления Эля останется со мной, ей на работу уже сообщили.

— Тогда разочарую, этот план откладывается, появился более приоритетный. Знаете, где жили Дрогович и Бурыгин?

— Милица — в центре поселка, инженер — в двух домах от нее в сторону лабораторий.

— Пройдите с оружием, пусть Эля подстрахует, а ты попробуй войти в один из них. Должно получиться. Если пропустит, сразу выйди и повтори со вторым свободным домом. После этого еще раз попробуй войти в занятый немешарик в качестве гостя. Десантники рядом?

— Так точно.

— Сверху и по периметру, — доложил командир группы защиты и огневой поддержки. — Предлагаем идти в дом на шнуре, чтобы в случае опасности мы выдернули.

— Одобряю. — Гаврила Иванович вернул внимание на Бориса, но в этот момент замигал сигнал вызова: на связи вновь был дежурный оператор. — Действуйте, по исполнении доложите. — Он переключился на оператора. — Слушаю.

Мартынова и десантников перед глазами сменил дежурный:

— Милица Дрогович вспомнила кое-что не связанное с работой и потому не проверенное через сканирование. Посмотрите.

Появилось изображение. Девушка по-прежнему сидела в кресле, тонкие пальцы теребили друг друга, глаза устало глядели на собеседника.

— Не знаю, поможет ли это…, — тихо говорила она. — На свадьбе Миши Зайцева, сына профессора, его мама, координатор экономического блока, с кем-то разговаривала в потоке. Чувствовалось напряжение, обсуждаемая проблема грозила неприятностями. До меня донеслось всего одно слово. Тогда я не придала этому значения. Прозвучала фамилия. «Сигалы». И неприятности, судя по всему, шли именно от них. Мне показалось, что это может быть важно, потому что человека, который меня эвакуировал, зовут Андрей Сигал.

Обратно их отправили тем же способом, что и вывезли. Транспортник доставил до закрытой зоны, над лесом крыша расползлась, открывая небо, и птерик с ощутимым трудом поднял в воздух двух пассажиров. На этот раз на обоих были экзоскелеты, но Милица, как и прежде, обнимала сзади, и около уха из чужого шлема неслось частое дыхание. Андрей вывел перед собой сохраненное изображение спутницы, какой увидел ее, когда вытаскивал из воды. Красотой никого не удивить, но девушка показалась воплощением грез из мучивших в последнее время снов. У Милицы не было на щеках обаятельных ямочек, но очаровательная кроткая улыбка вызывала детский восторг, о возможности которого у себя Андрей не подозревал. Новые чувства поразили, их хотелось длить и множить. Ее руки оплетали его грудь, как подушку, тело прижималось к спине, будто хотело слиться воедино. Андрей почувствовал себя счастливым — впервые с тех пор, как узнал, что Яна выбрала Вадика.

Сейчас соседка была чуточку зажата и сосредоточена, взглядом старалась не встречаться, будто чувствовала себя виноватой. Неужели, действительно виновна, и отказ от сканирования — не каприз?

В нескольких километрах от поселка Милица вызвала своего птерика, тот примчался и теперь кружил рядом с радостным клекотом. Для пересадки пришлось сесть на дерево. Спутница перебралась на свой транспорт, и Андрей не сдержал вздоха. Вполне можно было долететь вместе. Жалость к уставшему чужому птерику — чудесное качество, но не менее жалко было расставаться с очаровательной напарницей.

Теперь они стали официальными напарниками. Их привлекли к расследованию. После допроса и сканирования недолгое ожидание в медкапсуле закончилось вызовом координатора.

— Небольшое предисловие, — сказал Гаврила Иванович. — В поселке пытались воздействовать на дома, в которых исчезли люди, это ничего не дало. Аппаратура видит только оболочку, внутрь не пробивается даже рентген, хотя немешарики Бурыгина и ваш, Милица, свободно пускают посторонних в гостевые комнаты. Выполняя приказ, Борис Мартынов наступил на гадюку около дома Зайцевых, получил укус, но немешарик не отреагировал.

— Он понимает, что защита организма справится сама, — сказала Милица.

— Плохо, что мы создали монстра, над которым не властны. — Гаврила Иванович почесал нос. — Перелом ноги тоже не оказал влияния на запертые немешарики.

— Рядом был кто-нибудь? — спросила Милица.

— Эльвина около соседнего дома и десантники в пределах прямой видимости.

— Наверное, немешарики это ощутили и не вмешались. Протокол запрещает им действия, если человек не просит или с легкостью справится сам. Чтобы они приняли самостоятельное решение, нужно что-то более серьезное.

— Так и сделали. Мартынов пошел на риск, нанес себе несовместимые с жизнью увечья и бросился в реку, чтобы тело прибило к дому Зайцевых.

— Эля была рядом? — Андрей слышал, что Мартыновы после свадьбы не расставались.

— Она не знала о намерениях мужа и не успела вмешаться, Борис рассчитал правильно. Наполовину погруженная в воду комната, бывшая детская, открылась, впустила Мартынова и оказала медицинскую помощь. Эльвина Мартынова бросилась к мужу, и ее тоже пропустило внутрь. Она распорядилась оставить все двери, то есть стены, выше уровня воды открытыми. Немешарик выполнил приказ, но при этом разделился по линии соединявшего комнаты коридора. Непроницаемая часть дома, где исчезла Раиса Прохоровна, отныне стала отдельным домом — так же, как до того занятые птериками насесты.

— У вас есть запись? — спросила Милица.

— Теперь ни один шаг не делается без полного перекрестного контроля.

Гаврила Иванович вывел изображение.

Яркое солнце. Птичий гомон. Знакомый берег реки. По поверхности течением медленно несет изувеченное безжизненное тело Бори Мартынова. Когда оно касается матовой стенки комнаты, его будто впитывает внутрь, поглощает без открывания несуществующих дверей. Так ложечка входит в варенье.

По береговому склону с криками бежала Эля в форме волонтера чрезвычайного блока. Немешарик впустил ее. По ее требованию стенки и потолок стали прозрачными, и округлый купол исчез, отчего комната превратилась в летнюю веранду — с похожей на мягкий пень кроватью, цветущей мебелью и полом из зеленого мха.

Тело Мартынова лежало на полу, Эля склонилась над ним. Со всех сторон в воздухе кружили зонды-анализаторы и камеры, фиксирующие происходящее в видимых и невидимых частях спектра. Сверху спускался диск десантного транспортника.

По линии прохода в соседнюю комнату прошла трещина, коридор исчез: дом Зайцевых «отпочковался» от комнаты, в которой находились посторонние. Стенки на месте соединения выровнялись, стали гладкими, как обычные внешние. Разрыв пошел дальше вглубь. На месте разъединения корней образовалась дыра в земле, и показалось, что корни шевелятся.

Корни — не внутренние щупальца, они не должны двигаться. Если немешарик научился самостоятельно видоизменяться…

Андрей попросил:

— Можно приблизить зону разлома?

Все вгляделись в увеличившееся изображение.

В трещине стало видно, что почва между корнями испещрена пустотами. Движения больше не было.

— Верните на минуту назад, — снова попросил Андрей.

Го-грамма повторно показала, как разъединялись комнаты. Стало понятно: шевелились не корни, это в пустотах пробежали мыши, обустроившие под немешариком норы.

— Мартыновы еще там? — спросил Андрей.

— Эвакуированы, — сообщил Кривов. — Мы не могли рисковать. Борис отправлен на восстановление, затем Мартыновы вновь подключатся к расследованию. Внутри открывшейся комнаты оставлены зонды, но отделившаяся часть ничем не отличается от обычного немешарика. Ответов ни на один вопрос мы не получили. — Координатор помолчал, как бы сообщая, что сейчас прозвучит главное, ради чего затеян разговор. — На повестке дня стоит уничтожение всего наследия Центра Перспективных Разработок. Вас, Андрей, и вас, Милица, выбрали для следственного эксперимента и помощи в расследовании. Задача — разобраться, что произошло с пропавшими людьми и кто в этом виноват, а также почему немешарики не тронули одного из жильцов. Будут ли самоотводы?

— Нет, — одновременно ответили Андрей и Милица.

Милица тут же добавила:

— Только мы вдвоем? Мне кажется, нужны многопрофильные эксперты, а мы оба — ученые биологического направления…

— Эксперт — существо, которое перестало мыслить, ибо знает, — ответил Гаврила Иванович обидной для экспертов, но понравившейся Андрею формулировкой. — Специалисты по всем вопросам будут присматривать за вами виртуально, но в экстренных ситуациях действовать и принимать решения вы будете самостоятельно. Разрешите называть вас просто по имени?

— Конечно, — сказал Андрей.

— Само собой, — одновременно ответила Милица.

Гаврила Иванович кивнул и продолжил:

— Нам нужен свежий взгляд, причем именно взгляд изнутри, который представляет историю вопроса. Живые дома вас знают, и у вас может получиться наладить контакт с ними или с теми, кто исчез. Есть шанс, что пропавшие еще живы. Вас снабдят нательными средствами связи, вместе с вашими чипами они будут постоянно включены на ретрансляцию. Вы все время будете на виду, и помощь, если понадобится, придет незамедлительно. Но желательно делать вид, что кроме вас вокруг никого нет, немешарики должны видеть именно такую картинку.

— Оружие?.. — начал Андрей.

— Не понадобится. За вашу безопасность отвечает вся мощь чрезвычайного блока. — Кривов не сдержал вздоха. — Ваша задача — выяснить, почему эта мощь не сработала ночью.

После дополнительного инструктажа капсулы с Андреем и Милицей погрузили на транспортник, где дожидался птерик, и доставили в границе закрытой зоны.

Перед тем, как сегменты в крыше дискоида разъехались, один из вооруженных чрезвычайщиков помахал рукой, привлекая внимание.

— Меня зовут Арслан, я знакомый Мартыновых. — Из-под лицевой защиты глядели черные угольки глаз, нос был с горбинкой, а голос — гортанным, жестким, с небольшим акцентом. — Боря быстро восстанавливается, но еще не пришел в себя, а Эля передавала вам привет и просьбу, к которой я тоже присоединяюсь: найдите тех, кто это сотворил, сделайте, чтобы все было не зря.

— Постараемся, — кивнула Милица.

— Сделаем, — заверил Андрей.

И они остались одни.

Сейчас птерики летели рядом, крыло к крылу, впереди ждала россыпь немешариков Зайчатника. Солнце катилось к закату. Слегка шумевший лес покрылся тенями, верхушки крон напоминали водную рябь при слабом ветре.

Мысленный приказ вывел перед глазами карту поселка, Андрей посмотрел, как расположены дома инженера и Милицы — местом для ночевки ему определили пустующий дом Бурыгина. Оказалось, что оба жилья находятся неподалеку друг от друга, их разделял всего один четырехкомнатный немешарик.

Птерики приземлились на берегу около поселка.

— Я попробую войти в запертые, — объявил Андрей. — Вдруг случится чудо?

— Пойдем вместе.

Ответ понравился. Андрей на него рассчитывал, но сам предложить не решился.

Птерики опустили шеи, чтобы ездокам было удобнее спешиться. Андрей с Милицей сразу же отправили их кормиться, а сами двинулись к ближайшему немешарику. На душе было жутковато. Милица вцепилась Андрею в ладонь и больше не отпускала. Так, держась за руки и оглядываясь на каждый шум, они подошли к разделившемуся дому Зайцевых.

Открылся только полупогруженный в реку однокомнатный новичок — детище опыта Мартынова. На пригорке стоял с распахнутой крышей ранее отделившийся насест. Состоявшая из нескольких комнат и оранжереи основная часть представляла собой глухую стену, она не реагировала ни на просьбы, ни на требования, ни на воззвания к исчезнувшей внутри Раисе Прохоровне. Андрей постучал в стенку костяшками пальцев, как делали в древности, это тоже не сработало. Как и гневный пинок Милицы.

— Ты чего? — удивился Андрей.

— А чего он?

После непостижимого для мужской логики ответа девушка со всей силы пнула еще раз.

Пока она скакала на одной ноге, Андрей обошел дом по кругу. В трещине в земле, где разделились корни, гадюка поймала выскочившую из норы мышь и теперь с неудовольствием косилась на случайного прохожего. Впрочем, гадюки по-другому смотреть не умеют, у них от природы морда злобно-недовольная, и даже сытые глядят с подозрением, будто в каждой спрятался координатор чрезвычайщиков.

Не мешая змее переваривать добычу, Андрей завершил круг.

Милица успокоилась, боль прошла, и он повел девушку дальше. Она шла чуть позади, глаза рыскали по траве, чтобы случайно не наступить на гадюку.

Они подходили к каждому дому, и результат не баловал. Всюду одно и то же: немешарики игнорировали людей. Дом Юли Потаниной внешне отличался от других, стены спальни по последнему желанию хозяйки остались прозрачными, и внутри по центру стояла широкая, почти круглая кровать. Несмотря на прозрачность, оболочка надежно защищала дом от вторжений. Остальные немешарики поселка стояли наглухо запечатанными и тускло поблескивали рассчитанной на радиацию и метеориты наноброней. Мощную защиту придумали для Марса, но от падения небесных тел и на Земле никто не застрахован. А если упадет не камень, а космическая станция с ядерной установкой? Вот и обзавелись живые дома броней, которую ничем, кроме лучевого оружия, не возьмешь.

На всем пути Андрея с Милицей сопровождал взбудораженный клекот — оставшиеся без хозяев птерики тосковали, на появившихся людей они поглядывали с надеждой, но, не признав в них тех, кого ждали, с каркающими воплями уносились прочь или возвращались на свои насесты.

Спиральный маршрут от внешнего края поселка вел к расположенному в центре немешарику Милицы. По дороге встретились еще несколько гадюк. Змеи уползли, не дожидаясь неприятностей. Милица поморщилась. Андрей почувствовал, как у нее передернулись плечи. Не любит змей. Статистика говорит, что этому подвержено большинство женщин. Любопытно, откуда пошла такая нелюбовь? Похоже, на психику повлияли библейские мотивы, ведь именно коварный змей совратил первую женщину. Позже змея укусила апостола Петра, в Писании ее назвали ехидной. Сейчас многие не догадываются, что библейская ехидна — вовсе не австралийский яйцекладущий ежик, а простая гадюка, если перевести с греческого.

Утром надо будет просканировать местность. Прежнее задание тоже не выходило из головы. Если время и ситуация позволят, нужно решить все проблемы, и одно другому не только не мешает, но может помочь. Кто сказал, что расплодившиеся гадюки — не часть общей картины? Змеи появились раньше случившегося, но это не значит, что их появление с произошедшим не связано. Пока ни одна версия не подтверждена, любая может оказаться правдой. Даже самая фантастическая.

Можно сказать и по-другому: правдой может оказаться именно самая фантастическая.

Когда проходили по краю поселка, где дальше, в конце аллеи, начинались лабораторные корпуса, Андрей замер, как вкопанный:

— Видела?!

— Что?

— В окне!

— Я смотрела в другую сторону.

— Слева, на верхнем этаже.

Милица вгляделась.

— Все как обычно.

Андрей включил связь с оператором чрезвычайщиков:

— Кроме нас в поселке кто-то есть?

— Десантники рядом, но вне пределов видимости.

— Внутри первого лабораторного корпуса я видел движение.

Оператор на миг отвлекся, будто связывался с кем-то, затем прозвучало:

— Спасибо за сигнал, мы проверим.

Андрей вызвал запись с очков и прокрутил в замедленном темпе. Движение в окне действительно было. Что-то приблизилось и сразу удалилось вглубь. Или не что-то, а кто-то.

Это мог быть робот-уборщик. Но сегодня никто не вышел на работу, и убирать не за кем. И что роботу делать у окна? Смотреть на поселок?

Для чего роботу смотреть на поселок?

И зачем прятаться, обнаружив, что его заметили?

Можно предположить, что чрезвычайщики разместили в лабораториях десантников, и один из них на миг подошел к окну.

Нелепость. В чрезвычайной ситуации дело десантников — как можно быстрее добраться до места возможных событий, когда на счету каждая секунда. Из лабораторного корпуса, где на крыше не стоит готовый к полету транспортник, сначала нужно спуститься по лестнице и выйти через единственные двери…

О какой быстроте может идти речь, если средств доставки нет ни на крыше, ни у входа?

Десантники отпадают. И оператору не было бы смысла скрывать, что их зачем-то разместили в лабораториях.

Кстати, о лабораториях.

— Хотелось бы посмотреть съемку верхнего этажа первого корпуса в реальном времени и запись того, что происходило минуту назад. Вы же ведете наблюдение?

— Да. Одну секунду. Пожалуйста.

Перед глазами возник вид коридора с дверями по обеим сторонам. Андрей тщательно осмотрел все помещения, затем их же в записи. Ничего. Получается, что к окну никто не подходил. Между тем, наружная запись замеченное движение зафиксировала — пусть нечеткое, но явное, такое же, как в очках Андрея.

— А в инфракрасе? — с надеждой спросил он.

— Одну секунду. — Оператор вывел нужное изображение.

И снова ничего.

— Датчики объема не срабатывали?

— Нет, — ответил оператор, — иначе там уже разбиралась бы группа быстрого реагирования.

Что же остается? Оптическая иллюзия. Почему же движение выглядит одинаково с разных ракурсов?

— Мы сейчас рядом и могли бы… — начал Андрей.

— Ваша задача — провоцировать немешарики, — перебил оператор сухим тоном, — пожалуйста, сосредоточьтесь на ней.

Связь прервалась. Андрей повернулся к Милице:

— У меня ощущение, что чрезвычайщики знают больше, чем говорят.

— У них такая работа, — пожала она плечами.

Обход поселка продолжился. И без того нервное дело, заставлявшее вздрагивать на каждый треск ветки, по шкале «покой — нерассуждающая истерика» миновало середину и поползло дальше вправо.

Периодически Андрей косился назад, на подозрительное окно. В нем больше никто не появлялся.

Немешарики сменялись один другим, каждый был похож предыдущий, не удивил ни один. Сплошь — глухие стены и жуткая тишина внутри. Как в заброшенном городе. Или среди мраморных склепов на старинном кладбище. Вместо мрамора — живая ткань, но внутри — царство мертвых. Для полного комплекта не хватало ворон и привидений. Впрочем, роль тех и других с успехом исполняли птерики, их тени периодически заслоняли солнце, а противные скрежещущие голоса зычно жаловались на одиночество.

Несколько раз стены оказывались прозрачными, тогда Андрей с интересом всматривался в чужую жизнь. Когда хозяева находились дома, пусть даже невидимые, или хотя бы подразумевалось, что они могут быть дома, разглядывать было невежливо, но сейчас это стало заданием. В душе проснулись заглушенные воспитанием темные струнки. Беспардонно глядеть в чужие спальни было стыдно, но это волновало и будоражило, особенно если представить, что исчезнувшие хозяева могут проявиться из небытия именно в этот миг. Наверное, в прежние времена, когда существовали разведывательные службы, а про поток еще не слышали, в шпионы шли просто от жажды знаний и для утоления любопытства.

Родись Андрей в те века, информационный голод обязательно толкнул бы его на какую-нибудь авантюру — отправиться за тридевять непохожих друг на друга земель с шашкой наголо или с тайной миссией в логово врага…

Времена изменились, но люди остались теми же. Андрей, невзирая на разность эпох, все же оказался в логове врага с шашкой наголо. Плохо, что враг затаился, и неизвестно даже, как он выглядит. В прежние века, чтобы увидеть врага своей планеты, достаточно было посмотреть в зеркало. С тех пор люди помирились с природой, лучшее тому подтверждение и признак правильности выбранного направления — слившиеся с пейзажем темные купола, вдоль которых двигались Андрей и Милица.

Каждый дом нес отпечаток характера своих хозяев, рассказывал об их увлечениях. Например, в доме Юли Потаниной между цветов лежал выщербленный, потемневший от времени, бронзовый акинак — древнее оружие скифов. При взгляде на меч дополненная реальность показывала, как Юля лично нашла его в путешествии по городам Боспорского царства.

Кстати, это прямое свидетельство, что здесь живет единица. Нули не путешествуют, они считают бессмысленным ехать, чтобы увидеть, потому что можно не ехать, и все равно увидеть и ощутить.

Понять, в чем разница между реальным «увидеть» и виртуальным, может только единица, эта разница как между «смотреть» и «видеть». Глухой не оценит музыки Моцарта, симфонический оркестр для него — театр пантомимы, однообразной и неинтересной.

А еще рядом с кроватью стояли шахматы — еще один показатель, что хозяйка — единица. Нулям шахматы неинтересны, это долго и скучно, нет зрелища или действий.

Вспомнилась связанная с двоичной системой детская игра. Андрей оглянулся на шедшую рядом Милицу. Она, видимо, погрузилась в мысли об исчезнувших соседях, которые пусть и исчезли, но в этот миг могли находиться где-нибудь рядом, в этом мире или потустороннем, в нашем времени или другом, соседнем или непредставимо далеком.

Андрей отвлек ее от тяжелых, неприятных, а то и скорбных раздумий:

— Посмотри на эти го-гры.

Он вывел из потока три картинки. Предложенный ряд знаменитостей составляли известные художники современности, последователи более ранних Цугухары Фудзиты, Энди Уорхолла и Люсиана Фрейда. Каждый представлял собственное направление, восхищался творчеством своего кумира и прославлял его работы в своих.

— Сколько пальцев я показываю за спиной? — спросил Андрей.

Правую руку он завел за спину, чтобы Милица не увидела раскрытую пятерню.

Милица смотрела на го-гры через очки. Даже если она никого не узнала, поток рассказал ей, кто есть кто.

— Все трое были продолжателями дела художников, которые умерли в двадцатом веке. — Милица задумалась. Или штудировала поток теперь уже на поиск соответствий и отличительных особенностей. Сосредоточенность на лице сменилась улыбкой, взор засиял:

— Эти художники — единица, ноль и единица по двоичной системе. Ответ — пять!

Надо же, сообразила. То, что выглядит как сто один, действительно означает пятерку, бинарный код записывает числа только нулями и единицами, и ноль — это ноль, единица — один, двойка — один ноль, тройка — один-один, четверка — один-ноль-ноль, пятерка — один-ноль-один и так далее.

— Довелось играть или нашла решение в потоке?

— Догадалась.

Игра немного отвлекла. Милица поняла причину, и в брошенном на Андрея взгляде мелькнула благодарность.

Около некоторых домов росли кусты с налитыми соком ягодами и благоухающими цветами, другие прятались в тени деревьев, третьи подставили лысые макушки бездонному небу и глядели на окружающий мир как бы свысока, возвышаясь над ландшафтом, но оставаясь частью природы. Дома были живыми, и растения были живыми, и сонно выглядывавшие из насестов птерики, и змеи в траве, и тихо шуршавшие где-то мыши, а ощущение чего-то мертвого, пугающе-сверхъестественного, не от мира сего и с чуждой моралью (если ему, этому неведомому существу или обладавшему необъяснимым разумом предмету, свойственна мораль) не отпускало. Пустота — гнетущая, опасная — не выглядела пустой, в ней пряталось нечто невидимое и недоброе.

Когда солнце окончательно спряталось за горизонтом, Андрей с Милицей остановились перед ее домом.

— Спокойной ночи, — пожелал Андрей.

— Как же хочется надеяться, что она действительно будет спокойной, и вчерашний кошмар не повторится.

— Лучше бы наоборот. Наша задача — пробудить возможное зло.

Ну и ляпнул. От сказанного пробрала дрожь.

— Тогда желаю неспокойной, — хмуро произнесла Милица.

— Взаимно.

По приказу девушки купол ее спальни разошелся от верха книзу, словно был изо льда и его испарило солнце. Стенки будто бы втянулись в землю, комната превратилась в полянку с круглой кроватью по центру и напоминавшей цветущий турник шкаф-рамкой.

Андрей тактично удалился.

Немешарик Бурыгина приветствовал гостя оживленным колыханием, ближайшая гостевая комната радостно отворилась. Инженер жил один, и таких комнат у него было несколько. Открылась и оранжерея, желая накормить и напоить гостя разнообразно и максимально комфортно.

Андрей наскоро перекусил и, перед тем как отправиться спать, распечатал на принтере нужную модель сканера. Стены комнаты, как требовали выставленные Кривовым условия, оставались открытыми, и Андрей, не став дожидаться утра, просканировал местность на наличие змей.

Гадюк действительно оказалось много. Чудовищно много. Случайностью такое не объясняется. Что привлекло их сюда или что породило? Ответ придется искать завтра. Можно и сегодня, но работа затруднялась наступившей темнотой. Передвигаться с помощью инфравидения — значит упустить многие тонкости, видимые в других частях спектра. И ходить по поселку, когда стены требуется держать открытыми…

Это как минимум неэтично. Андрей машинально оглянулся. За соседним домом воздух мягко светился — там, за темными куполами, напарница готовилась ко сну.

Милица. Красивое имя. И не только имя. И не только красивое. В девушке будто бы воплотились все мечты. Сон наяву.

Кстати, о снах. Милица, наверняка, уже легла, пора и ему. Спать — самый важный эксперимент. Во всех домах по соседству жильцы утром не проснулись. Вот с этой мыслью — и в постельку.

А для кучи — еще несколько соображений о ком-то или о чем-то, что гуляет ночью по лабораториям.

Теперь точно не уснуть.

Андрей прислушался. Со стороны лабораторных корпусов не доносилось ни звука. Оператор сказал, что их проверят. Когда? Сейчас ночь, значит, завтра.

А если опять что-то случится ночью, и виновным окажется именно тот, кто мелькнул в окне? Или проверку отложили специально, чтобы несчастье (а с точки зрения чрезвычайного блока — долгожданное событие) произошло непременно?

В чрезвычайщики идут люди, которые любят риск, они рады любой возможности пожертвовать собой ради человечества. Понятно, что от других они ждут того же. А если хочется быть рыбаком, а не наживкой?

Андрей не мог успокоиться. Кто-то же мелькнул в окне, это не галлюцинация, если техника его засекла.

Засекли очки и внешние камеры, а внутренние в здании ничего не заметили. Однако, странно. Остается надеяться, что специалисты сейчас бьются над загадкой, и ответ скоро будет найден.

А не будет ли поздно? В конце концов, немешарики никуда не денутся, Милица сейчас выполняет требуемую задачу — лежит в постели, а некто в лаборатории, умеющий становиться невидимым для датчиков и камер слежения, подглядывает за поселком и, возможно, роется в перспективных разработках профессора Зайцева.

Нет, так дело не пойдет. Андрей поднялся. Облачаясь в костюм, он не забыл и экзоскелет — сила лишней не бывает.

Сработал вызов. «Координатор ЧБ Кривов Гаврила Иванович. Срочно».

— Слушаю.

— Андрей, вы идете проверить лабораторный корпус? — Гаврила Иванович почесал нос. — Мы не возражаем, но просим взять с собой напарницу. Вам лучше держаться вместе, чтобы в экстренной ситуации второй оказался рядом. Милица еще не спит, мы известим ее, чтобы собралась и вышла.

Похоже, с Милицей разговаривали параллельно: сияние за домом, перегородившим вид, тотчас стало ярче и через несколько секунд погасло.

— Андрей! — вскоре позвал из ночи тихий голос.

— Я здесь. Жду. Не хотел идти навстречу.

Еще бы, если стены отсутствуют. Мало ли. Лучше перебдеть, чем. Кхм. Вот именно.

Неподалеку вспыхнул яркий свет.

— Выключи фонарик! — Андрей едва сдержал возмущение, готовое выплеснуться другими словами.

— Я могу наступить на змею!

— Шаркай по земле во время каждого шага, они уползут. После света мы ничего не увидим во тьме. И нас легко будет увидеть.

Он перехватил слепо кравшуюся в темноте Милицу за руку и повел за собой.

Это оказалось лучшим выходом. Спутница безропотно ступала след в след, затылок чувствовал ее дыхание. И страх. Можно смягчить: скажем, волнение. Впрочем, псу под хвост сантименты. Сомнения, тревога, нервы, опасения— все это присутствовало, и все это распухло, как Вселенная от Большого Взрыва, и достигло апофигея. Образованный, культурный, начитанный человек здесь, конечно, поправит, что правильно говорить «апогей», но доведись ему испытать то, что сдавливало грудь в этот миг, Андрей голову дал бы на отсечение: выражения сменятся другими, и чем начитаннее человек, тем длиннее и замысловатее будут его шедевры ораторского искусства.

Страх. Другого слова не подберешь. И не нужно. Вещи надо называть своими именами.

Рука Милицы подрагивала. Андрей и сам чувствовал себя на грани. Спасала только ответственность за спутницу.

Зачем Кривов отправил их вдвоем? Вместе не так страшно? Ерунда. Но вдвоем бояться приятнее, чем одному, это да, за это спасибо. К тому же, смысл мужчины— в защите женщины. Половина мыслей вместо страха и напряжения думала о том, чтобы не допустить неприятностей и готовилась с ними бороться.

Какая-никакая, а польза от вылазки в компании девушки, которая и сама по себе не дает мыслям покоя.

Небо прочертила упавшая звезда — так красиво древние романтики называли олицетворение зла, символ смерти для многих или несчастья для не полностью выживших, таких, как Яна. Метеор. Сейчас их перенаправляли или сбивали, и атмосферы достигали только не представлявшие опасности, которые не превратятся в метеориты, то есть, не упадут.

Люди прошлого, когда видели сгоравший в верхних слоях метеор, загадывали желание. Они верили, что такое желание обязательно исполнится. Что загадал бы Андрей, если бы успел?

Этот вопрос сразу вытеснил другой: а что загадала бы Милица?

Хотелось бы знать.

Вот и ответ на свой вопрос, что загадать. Узнать, о чем мечтает спутница. Да. Тогда появится, о чем мечтать дальше.

А еще свойством исполнять желания предки наделили ситуация, когда находишься между чем-то одинаковым. Например, между людьми с одинаковым именем, фамилией или, например, профессией. Андрей загадал бы, чтобы желания его и Милицы совпали.

А если они совпадут, то, по этой примете, нужно бы оказаться между ними, одинаковыми, и будет тебе вечное счастье, и садкое на десерт.

Воображение с гнусной ухмылкой набросало варианты загадывания счастья: оказаться между двух рушащихся небоскребов, между нераскрывшихся парашютов, между воюющих армий, между грибов атомных взрывов… Счастье, говорите?

А выбежать на поле между рыцарями на турнире, которые несутся друг на друга с копьями наперевес, или между стреляющимися дуэлянтами?

В такой «романтической» и «очень удачной» с точки зрения предков ситуации загадывать нужно только жизнь и надеяться на чудо. А поговорка «надежда умирает последней» окажется как нельзя кстати.

Нет, пусть уж лучше птичка на голову накакает, это тоже, как верили раньше, к счастью. Верили, потому что птичек размером с птерика не видели. Хорошо, что Зайцев не суеверный, а то отходы жизнедеятельности модифицированных птерозавров не закапывались бы в труднодоступном месте, а «осчастливливали» бы встречных и поперечных в самые неожиданные моменты.

Вывод из этого один: хороших примет не существует, они все кому-то выходят боком, а плохая примета в мире единственная, это — быть суеверным.

Андрей вздохнул, внимание переключилось с умозрительных образов на реальные.

По вечерам поселок сверкал и переливался флюоресцентным освещением от деревьев, но к ночи иллюминация отключалась. Наверное, следовало ее включить, ведь дома пусты, свет никому не помешает. Нечто глубинное не позволило этого сделать — казалось, что в темноте Андрея с Милицей тоже не видно. Разум понимал, что это не так, но душе было спокойнее.

Освещение они обязательно включат на обратном пути. Если ничего не случится. То есть, если обратный путь будет.

Ну и мысли. Вдоль позвоночника прокатилась ледяная волна.

Ладонь Милицы в руке Андрея была холоднее, чем его. Чувствуется, думы напарницы следуют в том же пессимистическом направлении.

— Ты как? — прошептал он.

— Нормально. Кто бы рассказал мне еще вчера, что путь на работу окажется таким нервным.

Нервным. Хорошее слово. Могло быть хуже.

Они остановились у входа в возвышавшуюся над рельефом местности стеклянно-пластиковую громадину первого корпуса. По сравнению с немешариками любое высокое строение казалось титаническим, построенным великанами. Пять этажей — это на четыре больше, чем нужно нормальным людям. Дань традициям, веха прошлого. Раньше под ногами у человека была грязь, и душой, телом и взглядом он стремился ввысь. Когда прививаемый с двадцатого века принцип «Чисто не там, где убирают, а там, где не сорят», наконец, заработал, отстранение от неприятных реалий исчезло как явление, природа вновь стала другом, и искусственность в архитектуре сменилась естественностью. Ажурное здание лабораторий строилось в переходный период, оно сочетало казавшееся несочетаемым: с одной стороны — высоту и старые материалы, с другой — тенденцию к озеленению всего и вся. Снаружи стены доверху оплетали растения, из межэтажных проемов тянулись к свету ветви деревьев. В целом здание походило на изящную стеклянную вазу, которую, разбив, склеили пластиком, а затем на много лет забыли в кустах.

Андрей спросил оператора:

— Вы следите за нами?

— Во всех диапазонах. Ни снаружи, ни внутри ничего подозрительного не обнаружено, можете входить.

— Когда что-то двигалось в окне, ваши камеры и датчики тоже ничего не заметили, — сказал Андрей.

Оператор промолчал.

— Хорошо, что они рядом, — тихо произнесла Милица. — Без поддержки чрезвычайщиков у меня не хватило бы духу отправиться среди ночи по змеям в здание, где ждет неизвестность. Там может случиться все, что угодно. — Она вдруг прижалась к Андрею сзади, ее руки схватили его за плечи, пальцы впились до боли. — Мы даже вообразить не можем, что может случиться. Может быть, сейчас — последняя минута нашей жизни. Не представляю, как ты можешь быть таким спокойным. Ты как робот. У тебя камень вместо сердца. Разве не понимаешь, что за этой дверью, — Милица мотнула подбородком на высившееся перед ними темное здание, — могут открыться ворота в иной мир, откуда нет возврата?! Как все исчезли, так и мы исчезнем…

Много слов — признак панического страха.

Мужчина, как бы ни боялся сам, должен быть сильным. Или хотя бы казаться. Андрей развернулся и попытался обнять Милицу, чтобы успокоить.

Его руки поймали пустоту — девушка отпрянула так же неожиданно, как и прижалась:

— Прости, я говорю что-то не то. А ведь нас слышат и видят. Ой, как стыдно. Подожди секундочку.

Она запрокинула голову, прикрыла глаза и мощно продышалась.

— Теперь можно идти.

— Уверена?

Честно говоря, Андрей еще не был уверен в себе. Когда поход планировался в уютном немешарике, все выглядело иначе.

Милица вновь схватила его за руку:

— Пошли, или через секунду я с воплями побегу обратно.

Андрей толкнул входную дверь. Она открылась во тьму.

Требуется принять решение. От этого решения зависит, какой быть Земле — зеленой и цветущей или вновь железо-пластмассо-бетонной.

Невыносимая ответственность. Непосильная.

Еще вчера мир жил надеждами, мечты стремились в будущее, люди строили планы. Сейчас они строили убежища. И все, от мала до велика, обсуждали случившееся на каждой удобной площадке. Поток переполнен бесплодной болтовней. Связавшись, списавшись или встретившись, первый вопрос, который задавали друг другу — «что нового»? К сожалению, ни один из трех волнующих компонента — «кто», «как» и «зачем»— ответов не имели. В результате строились версии, от полуреальных до совсем безумных, и со всех сторон на чрезвычайный блок сыпались требования действий. Срочных. Действенных. Точных и успешных.

Под действиями подразумевалось что угодно, кроме единственно необходимого — уничтожения немешариков. Все считали, что крайние меры — перебор, и что следует обойтись без них. Виновник — не живые дома, они инструменты в чужих руках (лапах? щупальцах? манипуляторах?). Бороться нужно с заказчиком акции, а если его вина окажется случайной и он не ведал, что творил (допустим, его нечеловеческая мораль считает это нормальным) — вести диалог я выходом на взаимоприемлемые условия.

— Представим: человек упал в яму, — кипятилась представитель экономистов, до выяснения ситуации с Раисой Прохоровной занявшая ее место. — Можно винить человека — думал о постороннем, не смотрел под ноги. Он действительно совершил ошибку, не предусмотрел последствий следующего шага. Но главный виновник — тот, кто вырыл яму и не известил об опасности. Скажите, виновна ли яма в том, что в нее упал человек?

Заместитель координатора — среднего роста фигуристая женщина с высокой прической и большим ртом. На вид ей было лет пятьдесят, точную информацию Гаврила Иванович пока не требовал. Нужно составить впечатление, сделать выводы, а затем сравнить с досье. Черты характера, темперамент, отношение к работе, людям и проблемам… Если совпало — чутье работает, все в порядке. «Колдун» без чутья — как принтер без расходников: выглядит круто, заманчиво и даже, возможно, красиво, но не работает. Тогда какой в нем толк?

— Мое дело — не судить, а предупреждать чрезвычайные ситуации, — ответил Гаврила Иванович, — а если не получилось — решать с минимальными потерями. Если человек попал в яму, ее нужно закопать, и трагедия не повторится.

Собеседница чуточку стушевалась.

— Возможно, я привела неудачный пример. — Она говорила откуда-то с крайнего юга, из Антарктиды — среди снегов на заднем плане толпились пингвины, их фигурки едва различались — в южном полушарии стояла полярная ночь. — Вы накажете молоток, если попадете им себе по пальцу?

— Я вас понял, но по-прежнему считаю, что опасный инструмент должен быть заменен безопасным либо снабжен табличкой «Осторожно, может ударить по пальцам».

Прямо в глаза били солнечные лучи — за окнами стояла летняя ночь по часовому поясу на Рыбачьем полуострове.

Планета бурлила, и время суток, как и время года, не имели значения. Главное — работа. С Гаврилой Ивановичем один за другим связывались координаторы блоков — связь поддерживалась почти ежечасно, события и их последствия оказались глобальными, затронули каждого. Возможность эвакуации от неведомой опасности или война с неизвестным врагом — причина достаточная, чтобы отложить все дела и задуматься о насущном.

Следующий разговор состоялся с представителем науки и техники. От ученых и инженеров ждали результатов анализа случившегося и рекомендаций, но, увы, ничего внятного они не предложили.

— Мы прилагаем все силы. — Координатор научно-технического блока — высокий мужчина старше Гаврилы Ивановича, худой, с острым носом и колючим взглядом. Он глядел из кабинета в Эн-Эн-Ди — Новом Новом Дели, городе-музее, средоточии достижений многотысячелетней индо-европейской и арийской культуры. За панорамным окном росли пальмы, под ними бродили дикие павлины, символы Индии, сверху летали и заглядывали в окна стаи любопытных ворон. — К проблеме привлечены институты смежных направлений, работы идут круглосуточно. Собственно, сейчас каждый ученый и техник отложил прежние дела и вместе со всеми сосредоточился на злободневном.

У экономиста — пингвины, у ученого — павлины и вороны, а у Гаврилы Ивановича — чайки, чайки и еще раз чайки, включая Чайковскую и Чайкина по-русски, по-английски и по-турецки. Если бы чайки могли подсказать, что случилось и как выйти из ситуации, все проблемы давно оказались бы в прошлом.

— Все, кто занимается проектированием зданий и сооружений, радовались успехам Зайцева, — продолжал собеседник. — Центр Перспективных Разработок опередил остальных. В будущем каждый хотел объединить свое видение мира с творениями Зайцева, чтобы создавать новую реальность вместе. Естественники победили искусственников, побежденные признали поражение и присоединились к победителям. Все мечтали о жизни в единении с природой, каждое достижение встречалось овациями и сопровождалось надеждами. Никто не мог представить, что казавшееся нашим будущим превратится в вероятного противника. Многие до сих пор не представляют. Но каждый работает наш проблемой, можете не сомневаться. Все, что в человеческих силах, будет сделано.

— Этого может оказаться мало, — буркнул Гаврила Иванович.

Не успел этот разговор завершиться, а на связь уже вышла координатор духовников — много повидавшая за долгие годы стройная блондинка, одетая по-домашнему — в многоразовый накидной халат. Носить такое — что пользоваться лампочкой накаливания вместо флюоресценции, но привычка, как известно, — вторая натура. И — никаких птиц на заднем плане, что странно порадовало. Впрочем, фона не было вообще, собеседница специально сосредоточила чужое внимание исключительно на себе. Поприветствовав без слов, простым кивком, поскольку сегодня уже разговаривали, она тихо констатировала:

— У нас проблемы.

Ее длинные вьющиеся волосы свободно падали на спину, в проницательных умных глазах теплилась тень неизбывной улыбки. Несмотря на лучики в уголках глаз, взгляд оставался серьезным и даже хмурым.

— Не только у вас.

— Согласна. Хотела сказать, что у нас тоже. Я уверена, что вы и ученые с техниками делаете все возможное и невозможное, а экономисты изыскивают ресурсы, но время идет, а ответов на вопросы нет. Это сказывается на настроениях. В работах художников, скульпторов и вижуалистов царят пессимизм и черные тона. Если ситуацию не переломить, стиль темного ренессанса окунет человечество во мрак нового Средневековья.

— Чего вы ждете от меня? — не понял Гаврила Иванович.

— Просто ждем результатов. Любых. Духовникам достаточно намека, остальное мы придумаем сами и разовьем в нужную сторону. Любая, даже непроверенная, положительная информация даст толчок оптимизму, в творчестве возникнет позитивная тенденция, это улучшит настрой человечества. Согласитесь, когда галереи пухнут от поступлений с говорящими названиями «Цивилизация. Версия последняя», «Разрушители миров», «Падение в бездну», «Ложный путь», «Век страха», «Конец света» и тому подобными — это мало соответствует духу мира, о котором мы мечтаем. От духовного блока люди хотят эмоций, от экономического с научно-техническим— комфорта, а от чрезвычайного — невидимости и неслышимости вплоть до полного забвения, это и называется счастьем. Пока главные эмоции вызываются сообщениями и действиями чрезвычайщиков, о покое можно забыть.

— Непроверенную и закрытую служебную информацию распространять не имею права.

— А если не распространять, а только подсказать, в каком направлении думать, чтобы потом не попасть впросак? Произведения искусства требуют времени, им не угнаться за событиями. Если сработать на опережение, человечество вместе с победой обретет ее художественное оформление. Такого еще не было в истории. Если получится…

Гаврила Иванович перебил:

— Мы работаем, и это все, что я могу сказать на этот момент. — Подумав, он закончил словами координатора из Эн-Эн-Ди, которыми сам же возмущался ранее: — Все, что в человеческих силах, будет сделано.

Планирование будущей победы покоробило. Все силы и нервы уходят на недопущение катастрофы, а тут…

Впрочем, для того и существуют духовники. В истории бывало, когда вовремя сочиненная песня или снятая картина воодушевляли народ, и люди совершали невозможное.

— Мы проводим эксперимент, — добавил он, как бы делясь секретной информацией. Собственно, делясь ею по-настоящему, но лишь той частью, обнародование которой не представляло опасности, то есть самим фактом таких работ. — Он построен на догадке, которая с большой вероятностью может оказаться правдой, успех эксперимента зависит от чистоты его проведения. Это пока все.

Собеседница поняла, что действительно все.

— Спасибо, — поблагодарила она. — Если будет еще что-то — хотелось бы узнать об этом в первую очередь.

— Не обещаю, но постараюсь.

Наконец, наступила тишина. Гаврила Иванович сел в кресло и с хрустом потянулся.

За спиной отворилась дверь, сзади неслышно подошла Лена, ее руки легли ему на плечи.

— Занималась с учениками, они предложили помощь. Молодежь создает общественные дружины, нас хотят взять под защиту. Один координатор исчез, и ребята естественно полагают, что покушение может произойти на оставшихся.

— За сопкой уже расположилась группа быстрого реагирования. Возможный противник может не знать об особенностях власти в нашем мире, и если у него мораль вроде прежней человеческой, удар действительно могут нанести по правительству. Меры противодействия приняты по плану, составленному задолго до меня, и постороннее участие в них не предусмотрено. Лишние люди будут только мешать. Поблагодари ребят и, чтобы не обижать, предложи записаться волонтерами. Там от них будет больше проку.

Он говорил, а мысли были далеко. Лена почувствовала.

— Все плохо?

— Все никак, а это хуже, чем плохо.

Следствие шло полным ходом, отчеты сыпались, как из ведра, голова пухла от информации. Сакраментальный вопрос «кви продест?» — «кому выгодно?» — ответа не имел. Бесследное исчезновение людей — это похищение или убийство. Кому от этого может быть польза? Никому в здравом уме.

Если иметь в виду людей.

К сожалению, длинный список подозреваемых включал в себя даже сказочных персонажей и неподтвержденно-неизученные явления вроде полтергейста. Эксперимент, о котором говорилось с координатором духовников — всего лишь одно из направлений, и оно совсем не главное. Впрочем, никто не знал, что же главное. Ответить на этот вопрос — решить проблему на девяносто процентов.

— Это мог сделать один человек без чьей-либо помощи? — спросила Лена.

Иногда она задавала очень своевременные наводящие вопросы, и задача, над которой ломали головы толпы умников, вдруг обретала решение. Гаврилу Ивановича прозвали Колдуном, но он был бы ничем без своей Колдуньи. Он взял жену за руку, провел, не вставая, вокруг кресла и усадил себе на колени. Как в старые времена. А разве те времена прошли? Идут годы, но чувства остаются прежними. Он и она меняются, становятся взрослее, обрастают мудростью и тихим спокойным счастьем. Но они те же. И чувства, и Гаврик с Леночкой — пусть к именам теперь и добавляют отчества. Они изменились для других, но не друг для друга.

— Нет. — Он на миг разорвал объятия и почесал нос. — Одиночке такое не по силам.

Сумасшедшие гении-злодеи существовали исключительно в воображении недалеких авторов. В реальности «сдвиг» в мозгах некоторых особо необычных ученых ограничивался легкой сумасшедшинкой, а настоящие неизлечимые психи находились под наблюдением и оказать влияния на окружающую действительность не могли.

— Думаешь, против нас взбунтовалась природа?

— Не думаю. Но готовыми нужно быть ко всему.

Ему тоже приходила мысль, что Боря был прав с догадкой о восстании природы против вторжения в генофонд. Но почему это произошло только сейчас и только в отношении немешариков? Если правдой окажется эта версия, последствия для людей будут катастрофическими. К счастью, больше ничто не намекало на такое развитие событий. Пока.

— Получается, что в нашу жизнь вмешались посторонние, — продолжала Лена.

— Получается.

— Свои или чужие?

— На эту минуту самыми реальными кажутся версии фантастические.

Варианты вмешательства прорабатывались во всех плоскостях, но главным признали внешнее направление — внутренних сил с такими возможностями не существовало.

Лучше сказать по-другому: о таких силах не знали. Поэтому чрезвычайный блок в поте лица прочесывал всю доступную информацию во всех сферах в надежде выявить неизвестных, если они существуют.

В отношении «внутренних» первое, что приходило в голову — каким-то образом это сделали «темные», не принявшие новой морали, но вынужденные жить по ней, чтобы не стать изгоями. Едва их ценности в прошлом веке перестали быть ценностями, как мировоззрение «каждый за себя» не просто ушло в прошлое, а стало дурным тоном. Любое его проявление вызывало у окружающих отторжение.

К тому же, «темные» не были противниками сложившейся системы и не собирались менять ее к своей пользе. У каждого из них добрая душа, и они правильно понимают, что нужно человечеству в целом. Ради собственной выгоды некоторые из их решений могут мягко обходить моральный закон «относиться к другим как к себе», но личная счастливая жизнь в первую очередь зависит от общей. Тех, кто не понимает этого, в мире не осталось.

Нет, «темные» не способны на преступление. И какая им выгода от массового похищения или убийства? Только вред, ведь подозрения автоматически падают на них, «неправильных» с точки зрения морали. И, опять же, если допустить невозможное, как бы они сделали то, чего не могут объяснить все специалисты научно-технического блока? Вошли в контакт с другими неизвестными силами, внешними или внутренними, у которых есть такие возможности? Если принять эту гипотезу — зачем же демонстрировать свое могущество так глупо, без выгоды для себя, что для «темных» превыше всего?

Нет, это не они. На всякий случай их контролируют, но интуиция просто кричит, что это не они.

Еще версия о вмешательстве внутренних сил — что в случившемся замешана организованная молодежь. Подростки — бунтовщики в силу возраста, их всегда не устраивает реальность, они хотят жить в выдуманном мире, поскольку настоящего не знают и видят в нем только плохое. Это нормально, и для «выпуска пара» существовали работа критиками и периодически проводимые социальные эксперименты вроде анархических, коммунистических и религиозных поселений, где сбивались в стаи желающие построить нечто лучше существующего мира.

Такие коммуны долго не жили. Анархисты быстро понимали, что лозунг «Анархия — мать порядка» правилен сам по себе, но неверно ими понят. Хаос — это первая ступень структурирования и, на новом витке, следующая нижняя точка синусоиды после того, как предыдущая структура разрушится от накопившихся противоречий. Хаос не может служить основанием для человеческого общества, он лишь среда, из которого оно, каждый раз новое, рождается. То есть, анархия — действительно мать порядка, но сама ничем упорядоченным не является и без подпитки извне существовать не может. Анархические коммуны самоликвидируются первыми.

Сообщества коммунистических взглядов с любовью к обобществлению и уравниловке существуют чуть дольше, но рано или поздно это не устраивает умных и деятельных, и они требуют особых прав, что не соответствуют коммунистическому духу. Лозунг «От каждого по способностям, каждому по потребностям» привлекает прежде всего ленивых, нерадивых и бесталанных, и когда умные и деятельные понимают, что большинство живет за их счет, то уходят или же перекраивают систему под себя. В первом случае коммуна разваливается, поскольку любой машине, чтобы ехать, нужен двигатель, а в последнем равенство исчезает, и коммунизм перерождается в автократию.

Автократии появляются и из других коммун, это естественный этап в развитии любого общества, где не нашли баланса между правами и обязанностями.

Автократии тоже не живут долго. «Низам» не нравится, что у кого-то больше прав и возможностей, а «верхам» — что никто не хочет работать в полную силу и делить с ответственность с теми, кто отдает приказы. Переругавшись, члены таких общин разбегаются с пониманием, что отрицание хорошего ради призрачного лучшего обычно приводит к худшему.

Последние из списка — религиозные поселения. Прежняя нетерпимость ушла в прошлое, норма «к другим как к себе» заставила пересмотреть приоритеты. На первое место вышла парадигма с тяжелым для искренне верующих названием «Забыть Бога ради Бога». Ее никто не насаждал насильно, она вышла из недр Церкви много веков назад, но долгое время затмевалась красочной мишурой ритуалов. Смысл существования верующих — в жизни по заповедям, а когда встает выбор, например, идти в храм или помочь страждущему — что должен сделать любящий Бога? Библейские фарисеи жили по букве Святого Писания, и молитва фарисея звучала так: «Боже, благодарю Тебя, что я не такой, как другие люди: грабители, обидчики, прелюбодеи. Я пощусь два раза в неделю и даю десятину со всего дохода…» Гордыня зашкаливает, а любовью к ближним здесь даже не пахнет. Уже два поколения, как букву религиозных законов подвинули ради духа, и стали не важны прежние разногласия, Бог ли испытывал Авраама или Авраам Бога, предал Иуда Христа или выполнил тяжелейшую главную роль, без которой не состоялись бы распятие и воскресение, и многое-многое другое. Даже коренные отличия между религиями стали не важны, теперь ничего не важно, кроме желания жить по совести. На первое место вышли добрые дела — не те, которые помнишь, а настоящие. Если помнишь свои добрые дела и можешь о них рассказать или, еще хуже, перечислить, это не добрые дела, а та самая «буква закона», из которой изгнали дух, приснопамятная молитва фарисея. Потому религиозные ритуалы большей частью исчезли, уступив место реальным поступкам и мыслям во славу Бога или богов, в которых люди верили. А периодически образовывавшиеся общины разного толка через некоторое время повторяли судьбу анархических и коммунистических, проходя стадию жесткой диктатуры, уводящей в фарисейство, или угасая в грехе ни за что не отвечающей демократии, когда любое нарушение моральных правил находит «убойное» оправдание «Бес попутал» или прикрывается фиговым листком конструкции «Пути Господни неисповедимы». Мораль в разлагавшихся коммунах подгонялась под запросы, и нормальные люди бежали оттуда в здоровое общество. Для оставшихся создавали закрытую резервацию под наблюдением научно-технического и чрезвычайного блоков. Ученые — историки, социологи и психиатры — получали широкое поле деятельности, а чрезвычайщики контролировали процесс.

Впрочем, коммуны — образования редкие, можно сказать, единичные, и Гаврила Иванович, как чрезвычайщик, отвечавший за общественное спокойствие, знал о них больше, чем кто-либо. Коммуна — это прививка, она необходима, чтобы общество не болело.

Во всех версиях внутреннего вмешательства главный вопрос — как разрозненные дилетанты сделали то, чего не могут объяснить специалисты? Логика подсказывала, что искать виновных нужно в другом месте, но пока не появятся реальные зацепки в каком-то направлении, ни один из вариантов скидывать со счетов нельзя.

По внешнему вмешательству допускалось самое невероятное. Пришельцы из других миров, как удаленных в пространстве, так и параллельных. Мистические силы. Потомки, прилетевшие из будущего. То есть, все, что неправдоподобно, но допустимо. Следов, что указывали бы на такое вмешательство, не обнаружено, но в жизни бывает всякое. Нужно быть настороже.

Еще один подозреваемый — Яна Чайковская. В момент, когда в нее попал метеорит, она была в подраставшем немешарике. Могло ли произойти нечто, через соприкосновение с небесным телом повлиявшее на земное творение? Вполне. Мог ли результат этого «нечта» попасть на Землю при транспортировке тела Яны, а затем под воду с отправленным в командировку инженером Бурыгиным? Неизвестно, какими особенностями и возможностями обладает это нечто, поэтому можно твердо ответить да. Если немешарики с чьей-то подачи научились игнорировать законы физики, то версия с Чайковской становится приоритетной.

Но расследование ничего не дало. Наверное, это говорит об отсталости земной науки. Метеорит, попавший в Яну, проверили еще раз, практически разобрали на атомы. Следов иной формы жизни и присутствия чуждого сознания не обнаружено.

Может быть, первый вопрос Лены не зря прозвучал первым? Что, если и вправду виновен дорвавшийся до непредставимых возможностей некий псих-одиночка? Скажем, он нашел сверхмощный артефакт предтеч или пришельцев либо получил за какие-то заслуги супероружие иных цивилизаций. В древних фильмах и комиксах происходило именно так: злой гений против всего мира. А боролся со злодеем, как правило, добрый гений. Или добрый молодец — невеликого ума, зато без страха и упрека. И всегда побеждал. В конце. Вопреки логике и лишь потому, что он хороший, а злодей плохой.

Увы, здравый смысл подсказывает, что подобное невозможно, у одиночек, даже гениальных, нет лабораторий, помощников и соратников, а двинувшегося умом всегда можно обнаружить заранее. Пусть даже такому скрытому экземпляру помогут чуждые человечеству силы, наклонности проявились бы на ранних стадиях. В обществе и потоке скрыться невозможно.

Это говорят все те же логика и здравый смысл. А интуиция уверяет, что наиболее вероятный виновник произошедшего все же одиночка, причем вовсе не некий неизвестный псих, а вполне известный и совсем не псих.

Это мог (мог! мог!!!) сделать ведомый самыми благими намерениями Вадим Чайкин. Он никогда не пошел бы против человечества, но ради Яны мог на миг забыть о человечестве, и тогда…

Что же могло произойти?

Он мог что-то изобрести. Допустим, некие смыжи. Что это и для чего нужны? Неизвестно. Файл, где об этом говорилось, уничтожен. Напрашивался вопрос: Чайкин его удалил сам или ему помогли? Если сам, то почему: из-за бесперспективности направления или его опасности? Или чтобы скрыть некие следы? Эксперимент мог оказаться не до конца просчитанным, проведенным поспешно или вырваться из-под контроля, а результат получился ужасающим.

Но разве мог нормальный человек скрыть такое от ближних? Никогда. А Вадим был нормальным.

Еще вариант: смыжи — это не «что», а «кто», и Чайкин создал их в результате неизвестного опыта. Или он мог связаться с ними — иными существами — открыв проход в иной мир. Затем это привело к исчезновению людей. И не Чайкин мог стереть данные, а те самые смыжи после его исчезновения, чтобы замести следы.

Нет, удаление файла произошло за час до пропажи людей. А если Чайкин удалял файл в бессознательном состоянии, будучи под контролем смыжей, чуждых нашей морали? Будь он вменяемым — не пошел бы наперекор интересам человечества, для человека двадцать второго века это невозможно.

Самое плохое во всем этом, что кроме пустых догадок — ни-че-го.

Лена словно прочитала мысли:

— Ни одной зацепки?

— Только умозрительные версии.

— И наверняка одна другой невероятнее, — улыбнулась Лена.

— Мягко сказано.

Единственный ответ на «кому выгодно?» — кому-то, кто хочет вернуть человечество обратно в двадцать первый век. В целом преступление направлено не против людей, а против немешариков, чтобы люди именно их обвинили в нападении на себя и уничтожили. Об этом и Сальер говорил.

Но пока не обнаружен тот, кто «подставил» живые дома, именно эти дома остаются главными подозреваемыми.

Если они выступили против человека по приказу неизвестных сил (или, к примеру, того же Чайкина, совершившего ошибку либо попавшего под чужое влияние), то их необходимо уничтожить и сделать это как можно скорее. Даже если это произошло случайно. Следующие возможные случайности необходимо исключить, то есть рецепт один: немедленное и безусловное уничтожение.

В глазах большинства произошло следующее: дома восстали против человека. Именно живые дома, и ничто больше. Но что же сделали немешарики и, главное, как они это сделали? Сами? Вряд ли. С чьей же помощью?

И еще кое-что немаловажное. Живые гиеники в обычных домах, птерики, модифицированные животные, птицы и рыбы… От кого ждать следующего удара?

И если удар будет — насколько он будет сильным? Может быть пропажа нескольких человек — первый камешек лавины, которая вот-вот покатится?

И снова тот же вопрос: уничтожать, пока не произошло худшее, или подождать результатов расследования, которых, возможно, не будет?

Его прозвали Колдуном. Надеются на его опыт, знания и звериную интуицию, обросшую слухами и мистическим ореолом.

А его опыт, знания и интуиция молчат.

И Колдунья не помогла, хотя очень старалась.

Последняя надежда на Андрея и Милицу. Если у них ничего не получится…

Ночь — не лучшее время для экспедиций. Темнота давила на психику. И тишина давила. И ощущение присутствия рядом неведомой опасности, чья природа не поддавалась логике.

В пустоте широкого холла обрисовались клумбы с модифицированными цветами. Обрадованные, что в неурочный час к ним заглянули люди, бутоны раскрылись, будто желали посмотреть, кто пришел, их разноцветные головки склонились в приветственном поклоне. В Зайчатнике проектированием цветов не занимались, а эти, в центре вестибюля, остались в память о Кузьме Артемоновиче — когда старик понял, что в профессиональном плане за молодыми гениями не угнаться, он много времени уделял красоте и комфорту в помещениях — от этого, как правильно считал, зависят рабочий настрой и, соответственно, успехи коллег. И не только от этого. По мнению Сальера, на трудоспособность влияло невероятное множество факторов, от солнечной активности и атмосферного давления до количества озона в воздухе и приятных запахов.

За цветами павлиньим хвостом распустился веер освежающего и мощно благоухающего фонтана — еще одна фишка Сальера, ведь текущая вода во все века признавалась лучшим фоном к работе и отдыху.

Взмахом руки Андрей отключил фонтан. Одновременно цветы погрузились в сон — до появления более благодарных прохожих, умеющих ценить красоту.

Слева виднелись проемы главной и пожарной лестниц, пожарную перекрывала прозрачная завеса с предупреждением, что проход затруднен и что лестница открывается в исключительных случаях. Сложившаяся ситуация для автоматики таковой не являлась, на раздавшийся шепотом приказ Милицы, решившей это проверить, завеса не отреагировала, и вертикальный лаз остался вне доступа.

Впереди темнели кабинки лифтов, но Андрей предпочел не рисковать. Ноги ступили на главную лестницу. Стоило бы затребовать освещение, хотя бы минимальное, но Андрей вновь не рискнул — по той же причине, по которой не воспользовался уличным. Так ребенок прячется под одеялом в уверенности, что уж теперь-то его ни капельки не видно.

Лестница навевала мысли об одиночестве, здесь всегда царили тишина, темнота и пустота. Пешим восхождением в здании пользовались редко, обычно сотрудники поднимались на лифтах, а если прилетали на птериках, то высаживались на крыше.

От следовавшей позади Милицы донесся шепот:

— Ты как-нибудь замешан в этом?

В чем «этом» пояснять не требовалось.

— Нет.

Андрей не успел ни спросить, откуда взялось такое подозрение, ни поинтересоваться ответно.

— А твои родственники?

— Нет, и не могли, — отрезал он. Вопрос заставил мысли взбурлить. — Почему ты спрашиваешь?

Видно, что причина есть, и она не дает Милице покоя.

Тихо донеслось:

— Я виновата перед тобой.

Андрей вздрогнул, ноги запнулись о ступеньку. Ткнувшаяся в его спину Милица ощутила это и возмущенно прошипела:

— К случившемуся я непричастна, как тебе такое в голову пришло?!

— Ты отказалась от сканирования…

— Глупости. Я скрывала тайну, она касалась другого человека. Позже сканирование провели, но выборочное. Будь я замешана, это бы обнаружилось. И меня бы не послали с тобой.

— Твой довод работает и в обратную сторону — меня послали с тобой, так почему же ты подумала на меня?

— Из-за твоих родителей. В прошлом году из-за них в экономическом блоке случились проблемы, я узнала это из разговора Раисы Прохоровны, когда случайно оказалась рядом. Мне показалось, что если у проблем были последствия, каким-то образом это могло привести к нынешней трагедии.

— Чушь несусветная. Мои родители — художники, кроме искусства и друг друга их ничто не интересует.

— Я слышала про них. Родоначальники нового направления в искусстве. Одна часть духовников считает их непревзойденными гениями, другая — затесавшимися в благородное семейство самозванцами и шарлатанами.

— А ты к чему склоняешься?

Медленно поднимавшийся по ступенькам Андрей почувствовал, как участился пульс. Отношение Милицы к его родителям почему-то показалось важным. Как ни странно, но он уже смотрел на свою напарницу как на близкого человека.

— Я не искусствовед, а как простому зрителю мне нравится, что они делают, — сообщила Милица, и у Андрея отлегло от сердца. — Их сравнивали с Малевичем. После «Черного квадрата» и «Черной точки» он привел живопись к логическому концу— выставил «Белое на белом». Но дальше Малевич уперся в стену, а твои родители с каждым разом берут все новые и новые высоты.

— Спасибо. Я не сторонник «неожиданного искусства», но меня радует, когда у них получается вновь удивить планету. — После приятного требовалось разъяснить, наконец, неприятное. — Ты призналась, что виновата. В чем?

— Я рассказала чрезвычайщикам о неладах твоих родителей с экономистами. Я поступила как требовал долг, но теперь мне стыдно перед тобой. Мне сразу показалось, что твои родители не замешаны в чем-то серьезном, а я все равно рассказала.

— Ты все сделала правильно.

— Спасибо. — После небольшой паузы Милица добавила — Мне важно было это услышать.

Андрей почувствовал, как в груди потеплело.

Разговор на время отвлек мысли, это помогло добраться до верхнего этажа без того, чтобы сердца остановились от напряжения.

А теперь они все же остановились. В книгах про такие моменты пишут: «В жилах застыла кровь». На самом деле она стала вязкой и будто бы обрела собственное мнение, разновекторное и, в любом случае, несогласное с остальным организмом. Время тоже загустело, а воздух пропитался страхом. Единственное желание — бежать без оглядки. Единственная мысль, бившаяся изнутри об опустевший череп, — провалиться сквозь землю, желательно — в иное измерение или другое, более приятное для ночных прогулок, время. Единственное чувство— беспросветный безоглядный страх.

Андрей сделал последний шаг и рванул на себя входную дверь этажа.

На себя — потому что во времена своей работы здесь она открывалась именно наружу.

Она не открылась.

Андрей нажал на ручку и толкнул дверь от себя. Подергал ее.

Эффект тот же.

Заперто.

В новые времена такое бывает, если внутри небезопасно. Иногда, все реже и реже, встречаются личные мотивы, когда находящийся внутри человек хочет покоя. Но в таких случаях чаще оставляют сообщения для желающих войти, запираются по старинке в основном те, кому за сотню.

На вид дверь оставалась прежней, ничего не изменилось. Здания, построенного в середине двадцать первого века, не коснулись новые веяния с раздвигающимися створками или расползающимися сегментами. Меняя быт людей с привычного на фантастический, на работе Зайцев оставался традиционалистом. Лаборатории — последнее место, которое затронули бы нововведения.

И все же…

На мысленный приказ дверь тоже не отреагировала. Нет так нет, а попробовать стоило.

Кнопки, выключатели и рубильники тоже отсутствовали.

— Когда я здесь работал, — тихо произнес Андрей, — эту дверь не закрывали.

— Да, — подтвердила Милица, — до сегодняшнего дня было так.

В конце фразы ее голос дрогнул.

Андрей потряс дверную ручку еще раз, изо всех сил.

Включилось освещение — это Милица не выдержала, и ее команда заставила стены и потолок замерцать, а края ступенек и двери выделиться мягким светом.

Андрей поморщился:

— Зачем?

— Если внутри кто-то есть, про нас он уже знает. — Милица вызвала чрезвычайщиков: — Заперто. Вы что-нибудь видите?

— Вам ничего не угрожает, — ответил оператор, — за дверью пусто.

Андрей приготовился ударить плечом:

— Мы попробуем ее выломать.

Современные материалы — не чета старинному пластику и, тем более, дереву, но против лома, как говорится, нет приема. Не получится плечом— можно применить подручные средства. На этажах наверняка найдется что-то тяжелое, лаборатории полны мебели и оборудования. Позже разбитый прибор можно распечатать заново, главное, чтобы он успешно выполнил роль тарана.

Оператор остановил:

— Не нужно. Уходите оттуда. Мы все проверим, и если что-то обнаружится, вам немедленно сообщат. Сейчас ни один датчик в зданиях не реагирует на чужое присутствие, аппаратура видит только вас.

— Дверной замок дублирован механическими приспособлениями? — спросил Андрей.

— Нет.

— Он настроен на профессора и его заместителя, — объяснила Милица. — Если что-то запирается, войти туда можно только с их разрешения.

— И часто у вас запиралось? — пробурчал Андрей.

В его время в Зайчатнике ни от кого секретов не было.

— Никогда, — сказала Милица. — Но каждого известили, что такое возможно при опасных экспериментах.

— Сегодня ночью мы еще раз проверим все лаборатории, а вам советуем вернуться в поселок. — Оператор дождался от обоих подтверждения, что совет принят к действию, и отключился.

Милица потянула Андрея вниз по лестнице:

— Дверь могли запереть утром, при первом осмотре.

— К этому времени Максим Максимович и Вадик уже исчезли, — напомнил Андрей. — Ты сама знаешь, что система идентификации другим не подчинится.

— Чрезвычайщикам подчинится.

На это возразить было нечего. Впрочем, если бы чрезвычайщики сами закрыли дверь, они об этом знают. Андрей снова связался с дежурным:

— Кто и когда запер вход на верхний этаж?

— Одну минуту. — Оператор что-то посмотрел на параллельной линии или проконсультировался с кем-то. — На момент ночного осмотра этаж был открыт, дверь заперли ночью по распоряжению координатора. Основание — обезопасить возможные улики от случайностей, поскольку на этом этаже проводились основные эксперименты.

Вот так. Надо было сразу спросить, а не ломиться среди ночи в специально запертые помещения.

И все же что-то здесь нечисто. Андрея не остановили, а даже посоветовали взять собой Милицу. Выходит, от того, что мелькнуло в окне, может исходить угроза, и это признается на официальном уровне.

Не самая приятная мысль для завершения похода.

На улице поджидала прежняя беда. Змеи. Милица застыла в дверях, взгляд рыскал по темной траве. Там что-то шелестело и шевелилось.

Андрей включил вечернее освещение, и зелень засияла приятными зелено-голубыми оттенками.

— Завтра сделаю повторное сканирование местности, проверю змей на изменения и распечатаю для тебя пугач, — сказал он.

Рот Милицы забавно приоткрылся в непонимании, лоб сошелся вертикальными складками. Андрей улыбнулся:

— Отпугиватель гадюк. На людей и других животных не действует. Но сначала нужно определить уровень проблемы и разобраться, откуда змеи свалились на нашу голову. Прогонять с пути — не решение, это разозлит их, и к пониманию ситуации не приблизит.

— Думаешь, гадюки как-то причастны к случившемуся? — дошло до Милицы.

— Проверить не мешает.

Весь обратный путь он снова вел Милицу за руку. Около ее комнаты, теперь представлявшей из себя кровать и рамку на лужайке, они расстались.

Время приближалось к полуночи. Перед тем как лечь, Андрей, направился в гиеник…

Условия следственного эксперимента требовали оставить стены и потолок открытыми, а перегородки прозрачными. Только сейчас дошло: а гиеник?!

Кстати: «следственный эксперимент». Странное название. Этот термин раньше использовали для выяснения деталей преступления, а не для предотвращения его повторения.

Андрей вызвал оператора:

— Вопрос по внутренней шторке.

— Которая разделяет спальню и гиеник?

— Когда я давал согласие, не думал, что она относится…

— Да, прозрачными должны быть именно ВСЕ преграды внутри немешарика, иначе средства визуального контроля не заметят возможной чрезвычайной ситуации, и группа быстрого реагирования не успеет на помощь. Ваша напарница уже задавала этот вопрос. Мы уверили, что вы не пойдете к ней среди ночи без вызова, а наблюдать за каждым из вас будут сотрудники соответствующего пола. К тому же, если произойдет нечто несущее угрозу всему человечеству, поверьте, вам будет не до мелкого стеснения. Когда пожарный несет через огонь принимавшую ванну девушку, его мысли далеки от деструктивных импульсов.

Дав исчерпывающий ответ, оператор отключился.

Андрей представил себя на месте такого пожарного. О чем бы он думал?

Естественно о спасении человека, а не о том, как тот выглядит.

Но если бы тот выглядел, как Милица…

Милица. Прекрасная, удивительная, с особой красотой девочки, помещенной в тело женщины. Нежная, милая, очаровательная. Наивная, при этом начитанная, мудрая и гениальная. В медкапсуле Андрей не терял времени и ознакомился с ее работами. За научный прорыв Зайцев должен быть благодарен не только Вадику, открытия Чайкина начались с идей Милицы.

Милица, Милица, Милица. Заноза в мозгу. Дурман перед глазами. Смотреть на мир теперь приходилось через призму «Милица», и получавшийся вид отличался от прежнего.

Нет, заснуть не удастся. Можно еще поработать, но из гиеника Андрей отправился прямо в кровать. Лучшая работа — мозговая.

Сегодня он напоминал нуля — не снимал очки с самого утра. Постоянно требовались какие-то данные, и не хотелось терять драгоценные секунды на снимание-надевание. Старики вроде Кузьмы Артемоновича Сальера хранили очки в специальном футлярчике, словно те могли сломаться, и доставание превращалось в долгий, напоминавший религиозный ритуал, почти сакральный процесс. Андрей этого не понимал. Очки — инструмент, они всегда должны быть в пределах досягаемости, чтобы выполнить главную функцию — дополнить реальность нужной информацией. Даже если они каким-то образом сломаются (опыт показывал, что это довольно трудно), ближайший принтер мгновенно распечатает новые очки. Нули их вообще не снимают, для этого существуют особые эргономичные модели.

Теперь и Андрей не снимал. Пришла мысль распечатать те самые эргономические очки, в которых можно спать даже лицом в подушку. Мало ли. Никто не знает, что случится ночью и куда забросит судьба руками (лапами?) неведомого противника.

Впрочем, если куда-то забросит, информационного потока там либо не будет, либо он будет другой, несовместимый с имевшимся у человечества на данном этапе.

Над головой мерцали звезды, тело приятно окутывало пушистое живое одеяло, щеки овевал ветерок. Если пойдет дождь, придется восстановить часть стен ради потолка. Чрезвычайщики распоряжений насчет дождя не оставили. Возможно, если над поселком соберется туча, они вмешаются в погоду — безопасность должна быть на первом месте.

Интересно, как идея безопасности сочетается с ловлей преступника на живца. Никто не оспорит, что Андрей и Милица — наживка, их роль — спровоцировать на подобное вчерашнему нападение, об этом оператор сказал прямым текстом.

Андрей переключился на дополненную реальность.

Поток выдал записи всего, что происходило в поселке и за его пределами. Все данные расследования, не касавшиеся личностей Андрея и Милицы, были в их распоряжении. Они оба знали, что тоже под подозрением. Сейчас под подозрением все. Можно было встречно собирать компромат на чрезвычайный блок — кто поручится, что координатор или один из сотрудников не замыслил чего-то для установления автократии, о которой чрезвычайщики знали едва ли не больше, чем историки и социологи?

Если бы Андрей заметил что-то в их поведении и стал разбираться, что и почему, его бы только поддержали — все, включая самих чрезвычайщиков. Пока нет явного виновника, копать нужно во всех направлениях.

Замерцал сигнал вызова.

— Спишь? — раздался тихий голос.

Глупее вопроса не придумать. Если включил связь — не спит.

В то же время, Андрей был рад, что Милица его потревожила.

— Собирался. Пока не спится.

Он вывел изображение, но сделал, чтобы понизу передаваемая картинка ограничивалась плечами. Милица поступила так же. Перед Андреем раскинулись волосы на подушке, похожие на змей, которых так боялась обладательница этих длинных блестящих волос. Настройка резкости с ограничением по глубине привела к тому, что подушка за затылком выглядела полупрозрачной и расплывалась, сквозь нее пробивались звезды — Андрей лежал на спине и глядел вертикально вверх.

Словно вопрошающее о чем-то девичье лицо глядело на него с небес, как лик мироздания, оно было огромным, ресницы вскинулись, глаза были почти круглыми, что-то выискивающими и будто бы ждущими чего-то. Глубоко внутри в них прятался страх. Или страдание. Или это пробивались вызванные одиночеством усталость и отчаяние? Наверное, все сразу. Ее бездумно поднятая рука застыла у приоткрытого рта, зубы совсем по-детски принялись грызть ноготь мизинца. От таких привычек избавляются еще в младенчестве, но в минуты опасности в человеке вылазит самое непредставимое и даже неприглядное. Координатор Кривов, например, постоянно чешет нос, а когда замечает это, делает вид, что поднял руку подкрутить и без того удалые фельдфебельские усы.

Милица отдернула руку, лицо залилось румянцем.

— Из-за того, что нет ни одной зацепки, — сказала она, — в голову лезут дикие мысли. Что, если люди не исчезли в немешариках, а перенеслись во времени? Вдруг завтра утром наши коллеги выйдут из домов, привычно кивнут и, как ни в чем не бывало, отправятся на работу?

— Почему именно завтра? А если их перенесет на миллион лет? Или на тот же миллион, но они окажутся не в будущем, а в прошлом?

— Тогда мы все — их потомки, — подавленно улыбнулась Милица.

— Теория замкнутого круга. Несерьезно.

— А если закрывшиеся немешарики — порталы в иные миры?

— Кто же сделал их такими и как сумел? Явно не мы. У тебя есть версии?

— Смыжи.

Андрея подбросило:

— Ты знаешь кто это?!

— Просто вкинула вариант, ведь других объяснений нет.

И это хуже всего. Будь хоть что-то, от чего оттолкнуться… Архимеду, чтобы перевернуть Землю, требовался рычаг. Вот так всегда: уже и всемогущие принтеры изобрели, которые распечататывают все, что человек в состоянии изобрести, но ему по-прежнему чего-то не хватает.

— Почему же порталами работают не все немешарики? — успокоившись, проворчал Андрей.

Приподнявшийся на локтях, он вновь лег на подушку, руки подтянули одеяло до ключиц.

Для Милицы он тоже парил в небе, и сейчас она глядела далеко сквозь него, ее мысли унеслись в бездонные глубины космоса.

— Думаю над этим. Пока безрезультатно. А ты что думаешь?

— Что утро вечера мудренее.

Милица на миг поджала губы.

— Для нас утро может не наступить. Ты боишься?

— Да.

— Это хорошо. Приятно бояться не в одиночестве.

— Спокойной ночи.

— Мы же договорились желать неспокойной.

— Ну, тогда самой кошмарной, чтобы нас укокошило и развеяло по мирозданию, и Гаврила Иванович, наконец, получил хоть какие-то факты.

Зудящий вызов вырвал из сна, поскольку мерцание не сработало.

Милица. Что-то случилось?!

Андрей вновь включил изображение, чтобы показывало только голову.

— Андрей! — Взгляд Милицы метался, вытянутое лицо побелело.

— Что с тобой?!

— Пока ничего. Я боюсь змей.

Фу ты, а то ведь напугала. Андрей ощутил, как застрекотавшее пулеметом сердце успокаивается. Никто не исчез, ничего ужасного не случилось.

Змеи давно неопасны, но боязнь — иррациональная, ничем не обоснованная — у многих осталась. Медики называют ее герпетофобией или офидиофобией. Некоторым людям достаточно увидеть изображение скользкого «гада» (вот же, даже название наполнили мерзким содержанием), и кожа покрывается мурашками, руки трясутся, пульс растет, горло пересыхает, дыхание затрудняется и возникает тошнота с признаками рвоты. Причины — генетические, страх — естественная реакция на опасность. Опасность канула в прошлое, а страх, отвращение, брезгливость и общая неприязнь к безногим братьям нашим меньшим остались. Мужчины змей тоже не любят, но смиряются с ползучими соседями, а женщины их почему-то панически боятся. При виде змей они становятся беспокойными, их действия — непредсказуемыми.

— Ты в доме, тебе ничего не грозит, — объяснил Андрей.

— Они переползут.

— Не смогут. Даже если бы смогли, немешарик их не пустит.

— Сам знаешь: случается даже невозможное.

Тяжелый случай. Посоветовать стандартное лечение — дыхательные упражнения и медитацию? Они направят подсознание в правильное русло. Но вряд ли Милица этого не знает. Значит, не помогло.

— Могу посоветовать лечь в гамак.

— Его некуда повесить. Нам сказано спать с опущенными стенами, а рамка на такое не рассчитана.

В голове крутилось решение, дикое по нынешним временам, пришедшее из дремучего прошлого: прийти к девушке домой и там по-рыцарски охранять ее сон. Или предложить переселиться к ней, хотя бы в гостевую комнату, чтобы на месте защищать от невзгод и опасностей. Кто, если не он? В поселке больше никого нет. Ну, кроме призрака лабораторного корпуса.

В древности так сделал бы любой мужчина, а сейчас на первое место выходили вежливость и недопущение ситуаций, что ставят человека в неудобное положение.

Но не могла ли Милица думать именно о таком варианте?

Что за глупости. Андрей принял другое решение.

— Сейчас я закажу пугач и отправлю на твой принтер. Как распечатаешь, включи на минимум, чтобы работал только в пределах дома.

Что мелькнуло на лице отключившейся Милицы: радость? благодарность? сожаление?

Не понять. Даже при повторном воспроизведении. Чужая душа — потемки, а уж женская…

Андрей долго ворочался, поочередно разглядывая то звездное небо, то деревья и темные купола немешариков.

Заснул ли он, или ему пригрезилось в полудреме, когда уставшее сознание плавает в миражах, но еще не отключилось окончательно?

Конечно же, заснул. Ни за что Андрей не сделал бы такого наяву. Потому что он поднялся и направился туда, куда тянуло больше всего на свете.

По земле ползали гадюки. Он переступал через них, не обращая внимания. Мысли были далеко. «Вот эта улица, вот этот дом, вот эта девушка, что я влюблен», — звучала в голове старинная песенка, подхваченная, как древний вирус, где-то на просторах потока.

Влюблен?!

Ми ли ца. Как перезвон колокольчиков. А еще похоже на маленькую птичку. Си-ни-ца. Из поговорки. Которая в руке.

В руке ли? Нет, Милица — журавль в небе.

Милица.

Хм. Влюблен.

Влюблен ли?

Почему нет? Разве что-то еще заставило бы подняться среди ночи и вопреки всем нормам морали с замиранием сердца отправиться туда, куда не приглашали? Закон говорит: «Поступай с другими, как хотел бы, чтобы поступили с тобой». Никто не спорит, все именно так, как сказано, по-другому нельзя. Но. Любовь делит мир на Единственного и всех остальных. И тогда закон обрастает странностями. Хорошо, если чувство ответно, а если нет? Хочется поцеловать любимого человека, прижать к груди и не отпускать всю жизнь… А он, допустим, к тебе такого не ощущает. Как же тогда с «к другим как к себе»? Мыслить нужно общими категориями, приемлемыми для всех, но сердце не хочет общего, оно требует личного.

Милица спала. Мягкий живой полог укрывал ее по самый верх груди, но под одеялом тело разметалось, чуть свернутые набок ноги будто бы бежали куда-то, а раскинутые над головой руки подрагивали. Закрытые глаза смотрели вглубь, куда-то очень далеко, в другой мир. Губы приоткрылись. Грудь под одеялом нервно и сильно вздымалась — снился не очень приятный сон.

С каким-то несвойственным себе куражом Андрей переступил открытые границы чужого дома. Он знал, что так поступать нельзя, и живой дом знал, но не прозвучало ни сигнала, ни виртуального намека. Ничто не встало на пути и не остановило, будто защита личного пространства, как пишут в книгах, «приказала долго жить».

Андрей остановился в шаге от кровати. На полу стояла коробочка пугача, включенного, как и требовалось, на минимум.

Милица заворочалась, будто во сне что-то произошло. Глаза внезапно открылись. Они уставились на Андрея — настороженные, но спокойные, ничего не боявшиеся.

— Чего ты хочешь?

Она смотрела прямо на Андрея.

Он вдруг понял, что пришел в том виде, как лег спать, то есть, не так, как допустимо ходить в гости. Происходящее выходило за рамки не только вежливости, но и приличий.

Вот и подтверждение, что происходящее — сон. Иначе быть не может, наяву никакая сила не заставила бы Андрея отправиться к девушке, которая нравится, не только без приглашения, но и без штанов.

А поскольку это сон…

Была не была.

— Я хочу тебя поцеловать, — просто объявил Андрей.

С тех пор, как Милица заметила его присутствие, два взгляда не расцеплялись. Продолжая смотреть ему в глаза, она откинула одеяло, поднялась и встала напротив — тоненькая и маленькая по сравнению с ним, ей даже пришлось вскинуть лицо, чтобы не разорвать взглядов.

Глаза в глаза. Как метание лазера между двумя зеркалами.

— Все это несколько дерзко, если не сказать нагло, — произнесла Милица.

Жесткость смысла перечеркнуло уютной ласковостью интонации.

— Меня привело сюда что-то более сильное, чем я сам, — сказал Андрей. — Назовем это судьбой. Тогда все правильно. Я хочу тебя поцеловать, и закон на моей стороне: я хочу, чтобы в этом случае он исполнился. «Поступай с другим так, как хочешь, чтобы он поступил с тобой».

— Ты думаешь, что это происходит во сне?

— А как же?

Милица на миг задумалась.

Ее взгляд опустился. Она зажмурилась, лицо поднялось, а руки приглашающе распахнулись.

Это было больше, чем Андрей мог представить. Собственно, он и не представлял ничего, просто делал, что велело сердце.

Неуклюжее конфузливое соприкосновение завершилось крепким объятием. Губы слились. Для этого Андрею пришлось склониться, а Милице встать на цыпочки.

Ее кожа пошла пупырышками — ночью в этих местах даже летом прохладно, это не Кавказ, куда уехали Мартыновы, и, тем более, не Африка, куда отправился ушедший в отставку Сальер.

Сознание Андрея видело себя и Милицу одновременно снаружи и изнутри. Случившийся поцелуй расплескал мысли, но не отвлек внимания от красивой пары, нарисованной перед внутренним взором.

Губы еще раз встретились и разъединились.

Бегающие глаза. Пятнисто-пунцовые щеки. Вздымающаяся грудь. Сбитое нервное дыхание.

Они смущенно распались из единого целого на две тоскливые половинки. Его руки хотели вернуть потерянное счастье, но Милица высвободилась и сделала шаг назад.

Сон зашел далеко. И он не выглядел сном. При этом случившееся не могло быть явью, в реальной жизни такого не произошло бы никогда.

Милица опустила глаза.

— Я, наверное, пойду. — Андрей тоже отвел взгляд.

— Да.

Он развернулся и сделал шаг, но вслед раздалось:

— Подожди!

Милицу принесло, как ураганом, она повисла на обернувшемся Андрее, их губы снова встретились.

На этот раз все было по-другому.

Губы. Ее влажные, горячие, сногсшибательные губы.

Головокружительные ощущения.

Когда тело решило, что может решать за хозяина, поцелуй прервался.

— Прости. — Милица отстранилась. — Впрочем… Это же сон, а во сне бывает даже то, чего не бывает.

— Спасибо.

Она не ответила.

Туман в голове выбил из памяти обратную дорогу. Андрей пришел в себя в постели, глаза глядели в ночь.

Было или пригрезилось?

Когда глаза открылись, в первое мгновение смутило лишь громкое пение птиц и вопли птериков. Вспомнилось, что стены удалены.

Значит, ночью ничего не случилось.

Солнечные лучи еще не добрались до лица, они застряли на верхушках деревьев и куполов окрестных немешариков. Ветер по сравнению со вчерашним днем усилился, но небо оставалось чистым, день обещал быть солнечным.

Это было неважно. Ничего не имело значения, пока не выяснится: было или пригрезилось?

Скорее всего, это игры гадкого подсознания, недодавленные дремучие инстинкты. После Яны Андрею впервые понравилась другая девушка, но разве можно без спросу и штанов идти к той, которая нравится, и требовать поцелуя…

И получить поцелуй.

Все было как наяву. В старые времена это объяснили бы галлюцинациями, алкогольным делирием, больше известным как белая горячка, или воздействием психоактивных веществ. Ныне алкоголь и прочая накачка на организмы не действовали, но спровоцированные обстановкой галлюцинации бывали даже у совершенно здоровых людей. Надолго застрявшие в подземных пещерах диггеры-любители и профессиональные спелеологи нередко видели предметы, лица и неизвестных существ, появлявшихся из каменных стен. Это происходило из-за ограниченного пространства, однообразных стен и отсутствия привычных звуков. А чем объяснить «сон» Андрея? Возможно, опасностью и загадочностью ситуации, подспудными желаниями или сочетанием сказанного. Или проблема совсем в другом? Но то, что это именно проблема — неоспоримый факт. Если в жизни случается то, чего не может быть, это всегда проблема.

А ведь легко проверить, сон это был или нет. Андрей запросил данные видеонаблюдения и просмотрел в ускоренном воспроизведении.

Естественно, ночью он никуда не ходил, запись утвердила это окончательно.

Вздох облегчения вышел настолько мощным, что на Андрея покосились летавшие над поселком птерики.

Одновременно было жаль, что такое приключение оказалось пусть ярким, незабываемым, но обычным сном.

Теперь, когда невыносимая гора упала с плеч, Андрей мог сосредоточиться еще на чем-то. Он просмотрел пришедшее ночью сообщение. Чрезвычайщики известили, что проверка здания ничего не обнаружила, но на всякий случай лабораторные корпуса будут закрыты.

В груди всклокотало: да что же это, о чем они там, вообще, думают?! А еще специалистами называются. Вместо того, чтобы искать источник таинственного движения у окна, они отгораживаются от проблемы. Это позиция страуса из старого анекдота.

Впрочем, не надо обвинять других в глупости, обычно это кончается признанием, что сам дурак.

Решение чрезвычайщиков логично, если у них другие приоритеты. Они сосредоточились на немешариках, и прочее стало неважным, оно отвлекало от главного. Но тогда встает вопрос: почему они сосредоточились только на немешариках? Чтобы выбрать главное направление, нужны причины. Что скрывают от участников «следственного эксперимента»?

Андрей набрал текстовое сообщение для Гаврилы Ивановича Кривова:

Андрей перечитал и скривился. Откуда берется эта канцелярщина в построении фраз при обращении к властям? Сказывается наследие прошлых веков? Написанное в обычном разговорном стиле будет в несколько раз короче и намного понятнее. Канцеляризмы придуманы юристами под девизом «Расскажите, как было, запутаю я сам». Слово передает смысл, несколько слов — мысль, а много слов — это просто много слов, то есть лес, в котором теряются смыслы и мысли. Канцеляризм — могильщик смысла, канцелярщина — палач мыслей. Нельзя ли было написать: «Надо проверить, кто над чем работал, это укажет на преступника; и мне интересно, почему это не сделано»?

Все же Андрей не стал ничего менять, и по пути в необычный из-за прозрачности гиеник сообщение ушло в первоначальном «деловом» виде.

Раньше мужская половина человечества по утрам брилась. Кое-кому не везло, им бриться приходилось чаще, некоторым счастливчикам — реже, но в среднем за жизнь на бритье уходили многие дни, если не месяцы. Сколько полезного не сделано за это время? Сейчас, когда борода и усы росли по желанию, кожа не старела, а зубы самоочищались, утренняя гигиена занимала считанные секунды.

Словно дождавшись, когда он закончит, вспыхнул вызов от Милицы:

— Доброе утро.

Она выглядела смущенной. Или заспанной. Или зажатой, как вчера, пока не поговорили про родителей.

— Доброе. — Андрей почувствовал, как пылают уши и старается упорхнуть взгляд.

Проклятый сон. Как наяву, даже через столько времени. И сейчас, когда Милица — здесь, наяву без всяких «как», ночные ощущения вновь нахлынули, пульс взбесился, дыхание участилось.

Рассказать ей о том, что приснилось — хотя бы в приемлемом сокращенном варианте?

Ни за что.

— Я по утрам купаюсь, — Милица глядела чуть в сторону, на губах играла застенчивая улыбка. — Составишь компанию?

— С удовольствием. Сейчас подойду.

Связь прервалась. Андрей облачился в плавки и вышел навстречу.

Милица ждала на пороге своего дома. На ней был такой же купальник, как в прошлый раз, но расцветка полос стала более радостной, вместо унылой сине-черной гаммы — нечто аляпистое, поднимавшее настроение. На переносице блестела полоска очков. Свои очки Андрей надел, едва проснулся, и больше не снимал — здесь доступ в поток требовался постоянно.

Ноги едва не споткнулись на ровном месте: на полу у кровати стоял пугач. На том же месте, как во сне. В том же положении, с теми же настройками.

— Ой!.. — Милица тревожно застыла на пороге, рука указывала в траву.

Андрей с трудом вернулся в реальность. Так, наверное, люди сходят с ума.

— Змеи?

Можно было не спрашивать: количество гадюк вокруг дома превышало все мыслимые нормы.

— Много.

— Все правильно, ты их всю ночь отгоняла, они собрались на разрешенной границе.

— Как же теперь…

— Если не возражаешь, то вот так.

Шаг вперед — и подхваченная под спину и колени девушка оказалась на руках у Андрея.

Его поступок был чисто интуитивным — показалось, что сейчас следует поступить именно так, и Андрей сделал, что посчитал нужным.

Мораль отрицала такой подход. Это было неправильно. Если спутница возражала, она не успела бы сообщить об этом, ей не оставили выбора, просто не дали возможности возразить.

Но Милица молчала. Прижатая к его груди, она пугливо замерла на полувздохе, а он, не дожидаясь ответа и, честно говоря, боясь его, ринулся по тропинке вперед. С организмом произошло невозможное: кровь одновременно заледенела и вскипела. Ладони поддерживали чудесную ношу за прохладную кожу, пальцы чувствовали, как расслабляются чужие напряженные мышцы, как оплетают шею две мягкие змеи, а гладкие икры, поджимаясь, захватывают кисть и предплечье в нежный капкан. И уже не Андрей держал Милицу, а она обхватила его. Вопросительный взор был направлен ему в лицо, приоткрытые губы будто бы сомневались — сказать что-то или лучше не надо?

Если бы не ночной бред (а как еще назвать?), Андрей не решился бы на такое. Никогда. Но. События яркого сна, который лучше бы назвать видением, не тускнели, они накладывались на происходящее, смешивали иллюзорное прошлое с настоящим и делали его невероятным.

Андрей старательно глядел вперед, на дорогу. Прямого взгляда ему не выдержать. Организм реагировал на происходящее. Сейчас это неправильно, Андрей и Милица — не пара. Проблема решалась переключением внимания, и Андрей стал думать о загадке лабораторного корпуса. Кто глядел на них из окна? Или — что? Некая энергетическая субстанция, не воспринимаемая следящим оборудованием? Иначе говоря — чужак?

В очках мелькали запрошенные данные. Андрей занялся самым глупым из возможных занятий для человека, который считал себя умным и современным — штудировал поток на тему призраков и тому подобной чепухи, над которой смеются серьезные ученые. Впрочем, почему только ученые и, тем более, только серьезные? Уже с полвека над этим смеялись все.

Но разве можно объяснить движущееся пятно иначе?

— Ты веришь в привидения? — Милица будто мысли прочитала.

Вот и хорошо. Лучше о постороннем потустороннем, чем о…

Нет, хватит, забыть к черту этот чертов сон!

И хватит ругаться, даже про себя. Грязь — она что снаружи, что внутри, все равно — грязь.

— Тоже об этом думаешь? — Андрей перехватил Милицу поудобней, сдвинув ближе к себе и прижав еще крепче. — В поселке произошли две странности: трагическая — исчезновение людей — и необъяснимая — неопознанное движение в окне. Почему чрезвычайщики, как бульдоги, вцепились в первое и отказываются обращать внимание на второе? Странности могут быть взаимосвязаны, и непонятная фигура в лабораторном корпусе вполне может оказаться главной фигурой партии, где цена — существование человечества.

Слова еще вылетали, а Андрей уже морщился — слишком пафосно заговорил, патетика в такой ситуации ни к чему. Между мужчиной и женщиной, если они в этот миг не решают судьбы мира, она вообще ни к чему.

А если решают?!

Милица отвела взгляд, ее подбородок качнулся в сторону травы у тропинки:

— Третья странность — гадюки. Теперь мне тоже кажется, что они часть общей картины. Все началось с гадюк.

— Насчет них у меня есть догадка. Когда вернемся, я кое-что проверю.

Они оказались на берегу. Андрей аккуратно поставил Милицу на землю, и показалось, что ее руки расцепились на долю секунды позже, чем требовалось. Словно ей не хотелось прерывать вынужденные объятия.

Показалось ли?

Она тоже видела сон? Тот же самый?!

Жаль, что спросить нельзя, язык не повернется. Но если нельзя спросить прямо…

— Как спалось? — поинтересовался он предельно равнодушным тоном, когда Милица подошла к воде и потрогала ее босой ступней.

— Нервно. В голову лезла всякая всячина, а тут еще эти змеи…

Опасливо глядя под ноги, она отступила на шаг и, после короткого разбега, со всплеском ушла под воду.

Андрей последовал ее примеру. Обожгло холодом — лето оно, конечно, лето, но места отнюдь не южные.

Он вынырнул метрах в десяти от берега. Милица, оказавшаяся на пару метров дальше, встряхнула мокрой головой и поплыла против течения.

Андрей пристроился рядом.

— Мы говорили о привидениях, — напомнила она.

Да, к привидениям стоило вернуться. Вера в привидения была у всех народов, из языческих представлений она перешла в традиции погребения больших религий и обряды, проводимые для успокоения душ умерших. Если допустить, что такое возможно хотя бы в принципе, сразу возникает вопрос: чья из множества пропавших в немешариках душ явилась Андрею в окне лабораторного корпуса?

Стоило появиться вопросу, как всплывшее в памяти смазанное пятно вдруг обрело очертания женской фигуры.

Яна?!

Бред.

А если нет?

Существует много правдиво выглядевших свидетельств, где привидения — посланцы из другого мира, отправленные доставить некую весть. Какую весть Яна может принести Андрею с того света?

Ну и мысли. Но если не верить в это, то во что? Разве осталось еще хоть что-нибудь достойное внимания?

— В потоке на эту тему много шелухи, — сказал он, загребая правой рукой сильнее, чем левой, чтобы видеть плывшую слева напарницу. — Если отбросить явные мистификации, то останется много необъяснимого, и я собрал кое-что обобщающее. По определению, привидение — это дух умершего, он проявляется в реальной жизни в видимой или иной форме. Привидение может быть неосязаемым или невидимым, но бывает и вполне реалистичным.

— Это подходит к тому, что мелькнуло в окне — нечто непонятное, что видят глаза и аппаратура с аналогичным действием, но не обнаруживают датчики тепла и объема.

— Поправка. — Андрей сократил дистанцию до одного метра. — Не нечто, а некто.

— Согласна. Так страшнее.

— Я не о том…

— А надо обо всем, — перебила Милица. — Обобщай дальше, выводы сделаем потом.

— Большинство привидений упоминаются как умершие люди, но бывали и другие существа, а также призраки кораблей, самолетов, целых армий и народов.

— Из этого нам подходят люди и другие существа. Пятно не распознали?

Андрей быстро проверил.

— Нет. Но мне почему-то кажется, что оно похоже на женскую фигуру.

— Это потому, что ты мужчина.

— То есть, ты видишь мужскую фигуру?

— Я вижу запись, на ней — движение в окне. И никаких фигур. Какие общие признаки или свойства бывают у привидений?

Андрею показалось, что Милица уже в курсе всего, что он рассказывает, но она ждала, и он начал:

— Привидения способны проходить сквозь стены, летать, внезапно появляться и исчезать. Могут появляться частями. Могут светиться или издавать звуки. Иногда возникают на снимках или в записях, хотя на момент съемки их не было. Бывает, что при их появлении меняется температура, присутствующих окатывает внезапным и беспричинным холодом. Случаются неприятные запахи и сбои в работе электроники и механики. В присутствии привидений животные чувствуют страх, нервничают, ведут себя беспокойно и неадекватно.

В поселке из животных — только птерики, они беспокоятся лишь за хозяев, что те куда-то делись. В качестве эксперимента стоило бы походить между немешариков и по лабораториям с котом или собакой. Нужно посоветовать чрезвычайщикам.

Они решат, что Андрей свихнулся. Ну и что? Почему пришельцы из будущего или из неведомых миров — это нормально, а привидения — нет?

И кто сказал, что это не одно и то же?

Милица свернула к берегу, Андрей поплыл за ней. Вспомнилось, что нательники включены на постоянную ретрансляцию, а местность утыкана всеми существующими средствами контроля. Не нужно ничего сообщать, чрезвычайщики все слышали, и нужные выводы будут сделаны. Возможно, пока Андрей думает об этом, сюда уже везут какого-нибудь кота с особыми экстрасенсорными способностями или собаку с суперчутьем.

— Иногда привидения разговаривали с людьми, — продолжил он. Эх, вот бы Яна явилась рассказать о том, что произошло… — Бывало, что они предсказывали будущее. Еще они способны оставлять следы или надписи, В легендах видения часто призваны сообщить живым, например, о скорой смерти или просто об опасности.

Вот и ответ на заданный себе вопрос, для чего могла явиться Яна.

Скорая смерть. Или опасность. От первого, как говорится, не убежишь, все к этому идет, а вот какого рода грозит опасность и что сделать, чтобы ее избежать — ответ получить интересно.

Но в лабораторные корпуса ходить не велено, их даже закрыли на всякий случай.

Милица вдруг процитировала:

— Нандор Фодор, журналист и парапсихолог середины позапрошлого века, писал: «Видение — всегда человечно… Привидение — нечто не от мира сего, при встрече с ним мы ощущаем замогильный холод, сердце сковывает ужас: если видение несет в себе искорку жизни, то привидение — движущаяся оболочка… Самое страшное в призраке — это его подчиненность какой-то неясной цели: не частица отколовшейся человеческой психики оживляет его, а некая безжизненная идея-фикс…»

Жуть. Именно об этом думал Андрей, но думал совсем в другой плоскости. Яна могла явиться не за тем, чтобы помочь, а…

А почему именно Яна, чего он на ней зациклился? Пятно в окне могло быть кем или чем угодно, от инопланетянина с иной формой жизни до оптического обмана.

Милица встала в воде на глубине по пояс. Мокрые волосы прилипли к щекам и вились на плечах темными змеями, которых она так не любила, ладони бездумно набирали воду и пропускали сквозь пальцы:

— Еще появление привидений бывает привязано к событиям или времени. Ну. вроде полнолуния, полуночи, определенной даты или, в прежние века, коронации монарха. — Она явно знала о предмете разговора не меньше Андрея. Значит, тоже копалась в потоке, искала соответствия. — Что из перечисленного подходит к нашим обстоятельствам?

— Внезапное появление, присутствие в видимой части спектра при взгляде со стороны естественного освещения и невидимость для датчиков остальных видов.

Нахватавшаяся фактов память продолжала накидывать: привидениями, как правило, становились души тех, кто погиб при зловещих обстоятельствах. Можно ли приравнять к этому смерть в закрытом немешарике или распыление на атомы с перенесением в другие миры?

Привидениями становились, во-первых, умершие люди, после смерти все еще привлеченные материальным миром и державшиеся рядом с ним в неком «эфирном теле» — например, те, кто отказался признать факт собственной смерти или просто не подозревает о ней. Или хочет изменить ситуацию, но не знает, как это сделать, и действует «методом тыка». Либо чего-то ждет.

Во-вторых, привидениями могут оказаться пришельцы из иных космических или параллельных миров. Наблюдение того, что неизвестно науке, вполне можно принять за привидение.

В-третьих, это могли быть образы людей, животных, предметов или явлений, которые находятся в прошлом или в будущем.

В-четвертых, привидением может быть послание от умирающих. Считалось, что в экстремальной ситуации люди способны послать телепатический сигнал, который очевидцы воспринимают как зрительный образ.

Так же в задокументированных источниках бывали призраки, порожденные семейным или родовым самовнушением: выстроенная многими поколениями «психическая формация» обретала жизнь и поселялась в фамильном замке или особняке, и чем древнее род, тем материальнее оказывался призрак.

А еще привидение может быть шизофренической прихопроекцией.

Первые четыре пункта Андрей готов был признать возможными. В прежние века исследованием привидений занимались парапсихологи и некроманты, исчезнувшие после того, как им перестали платить. Теперь сверхъестественные явления всерьез никто не воспринимал, наука их не признавала, считая иллюзиями и галлюцинациями.

— Все сверхъестественное ученые считают галлюцинациями, — посетовал Андрей, сам тоже ученый, оттого прекрасно понимавший, почему так происходит. — И все же фигура в окне — не галлюцинация. Галлюцинации не фиксируются на камеру.

— Отбрасываем, — согласилась Милица. — А иллюзии в качестве версии пока оставим, они техническими средствами засекаются. И миражи, кстати, тоже.

Андрею было лень узнавать разницу, и он спросил того, кто в этом разбирался:

— Разве это не одно и то же?

— Мираж — разновидность иллюзии, — улыбнулась Милица, — но иллюзия вызывается освещением, ракурсами и сочетанием природных факторов, а изображение, которое ты воспринимаешь как мираж, где-то реально существует. Пока не выясним, что именно ты видел, пусть остается привидением. В начале двадцать первого века специалисты по когнитивной нейрофизиологии Женевского университета задействовали у испытуемых некоторые зоны мозга, и людям казалось, что за спиной кто-то стоит, хотя они прекрасно знали, что там никого нет. Зона мозга, которую стимулировали для вызова «привидений», отвечает за согласование поступающих извне сенсорных сигналов. Как думаешь, никто не мог влезть в твой мозг?

Если это правда…

Внутри похолодело.

Может быть, «сон», очень похожий на явь, который не забылся, как положено сну, а стал еще ярче — еще один продукт такого вмешательства?

— Стоп. — Андрей помотал головой. — А изображение на записи?!

Милица на миг поджала губу.

— Тогда подумаем еще.

Она оглянулась на свой невидимый из воды немешарик, скрытый склоном с другими живыми домами. Во многих из них исчезли жильцы. Как в плохой сказке — бессмысленно, беспощадно и совершенно необъяснимо. «По щучьему велению, по моему хотению» или по-другому в том же духе.

Андрея и Милицы кошмар не коснулся, они без проблем пережили ночь (если не считать тех проблем, что устроили себе сами) и сейчас почти счастливо проживали утро. Все портило «почти». Над душами нависло предчувствие второй серии ужасной сказки, сценария которой никто не знал.

Иначе как объяснить, что двое ученых всерьез говорили о привидениях?

Холодная вода взбодрила, мозги немного прочистились, пришла пора переодеться, позавтракать и приступить к обследованию поселка техническими средствами.

Назрело возвращение по домам. Тем же способом, что и сюда? За время купания страх перед змеями у напарницы никуда не делся.

Андрей был не против и уже протягивал руки, когда Милица вызвала птерика.

— Не хочу тебя утруждать, — сказала она, заметив движение, и опустила глаза.

— Мне не трудно.

«Даже приятно», — вертелось на языке, но было прикушено и разжевано, чтобы случайно не вывалилось.

Он так же, через поток, позвал своего птерика. Через минуту Андрей и Милица влезли в седла и взвились над зелеными куполами — невысоко, как требовала техника безопасности для полетов без экзоскелетов и специального комплекта защиты. Птерики и не поднялись бы выше, как ни приказывай — вместе с немешариками и другими изобретениями ЦПР они тоже настроены на службу человеку и сохранение его жизни любой ценой.

— Сделаем круг, — предложил Андрей.

Он заложил крутой вираж и успел заметить, как Милица улыбнулась: поняла замысел.

Они пронеслись мимо окон первого лабораторного корпуса. Прозрачное покрытие окон отсвечивало, но когда солнце оказалось точно сзади, заглянуть внутрь все же удалось. К сожалению, пролет ничем не порадовал: в лабораториях было пусто. То есть, там не было никого из людей и нелюдей. И на верхнем этаже, и ниже.

Зато при взгляде на крышу пришла интересная мысль: закрытую внизу дверь легко обойти! В лаборатории можно попасть сверху, через медицинский блок. Модули-«излечебники» всегда размещают в верхних этажах, чтобы, когда играет роль каждая секунда, пациент с подлетевшего транспорта быстрее попал в восстановитель.

Если кто-то свалится с птерика на крышу, да еще без экзоскелета, медкапсула обязана открыться. Шантажируемой интеллектронике ничего не останется, как отменить прежние настройки ради спасения человека. Таким методом Боря попал в запертый немешарик Зайцевых.

Это вариант, если Гаврила Иванович не ответит.

Перед глазами замерцало — Гаврила Иванович будто почувствовал остроту момента. Ответ от него пришел тоже текстовый:

Все же причина есть. Закрытие лабораторий от посторонних говорило о том, что немешарики намного важнее. Гаврила Иванович дал понять: червяку на крючке не стоит учить рыбалке закинувшего удочку рыбака. У рыбака и опыта больше, и возможности несопоставимее, и сверху ему виднее. Если рыба будет поймана, то именно рыбаком.

Но без червяка ее не поймать.

Наверное, это единственная радость червяка.

Птерики обогнули последнее из стеклянно-пластиковых строений и направились к середине поселка. Около своего дома Милица спланировала вниз, Андрей свернул к гостевой комнате инженера.

Через минуту вспыхнул сигнал вызова. Милица, уже в топике и шортах, глядела на него из оранжереи:

— Приходи, позавтракаем вместе. — Она обвела рукой шевелившуюся от змей траву вокруг дома. — Одной мне просто страшно.

Он кивнул. Плавки сменились бриджами и футболкой, и ноги шагнули по знакомому маршруту, так же, как ночью, переступая гадюк…

Дежавю. Приснившееся должно угаснуть в сознании и забыться.

Не забывалось.

Ну, на этот раз Андрей хотя бы в штанах.

Завтракали за столом в оранжерее. К прозрачным стенам Андрей давно привык, но их полное отсутствие вносило нотку дискомфорта. Не было прежней защищенности. Ветер обдувал лицо, ветви с налитыми плодами почти касались лица, природные запахи приносились все, а не только приятные.

— Чем планируешь заниматься? — Милица поставила перед Андреем дымившуюся чашку кофе — исполнила древний ритуал, восходивший, видимо, куда-нибудь к язычеству. Лезть в поток и проверять не хотелось. Почему завтрак должен начинаться именно с кофе, какой в этом сакральный смысл?

Андрей отхлебнул жидкой черноты с мощным ароматом и подумал, что стакан чистой воды был бы намного приятнее и полезнее, организму не пришлось бы тратить силы на очистку желудка и зубов. Но Милица хотела как лучше, и сейчас не стоило говорить, что любому, даже самому изысканному и неповторимому кофе он предпочитает простую воду. Как-нибудь потом. Когда дойдет до разговоров о вкусах. А до них обязательно дойдет, Милица — существо женского пола, у них это в крови.

— Нас выбрали за то, что знаем Зайчатник изнутри, и поручили выяснить, что произошло, — сказал он, — при этом не дали указаний. Карт-бланш — это здорово при работе в лаборатории, нет рамок, за которые можно выйти в гипотезах и экспериментах. Но я откровенно не понимаю, что делать здесь, среди непробиваемых немешариков. По-моему, нужно просто жить и ждать, когда с нами что-то случится.

Не лучшая речь в его жизни. Собеседница ждала чего-то другого. Как минимум — более оптимистичного, с другой концовкой. Но слово вылетело, не поймаешь. К тому же, Андрей говорил, что думал.

Ненадолго воцарилось тишина, нарушаемая лишь отхлебыванием горячего напитка.

— На берегу ты сказал про гадюк, — через минуту, когда кофе был выпит, напомнила Милица. — Насчет них у тебя вроде бы есть догадка, и по возвращении ты собирался что-то проверить.

— С этого собираюсь начать. Я больше не думаю, что змеи связаны с главной проблемой, но это единственное реальное дело, которым здесь можно заняться.

— Я могу помочь?

— Наверное. Для начала нужно распечатать кое-какие инструменты и оборудование, и можно приступать к отбору и изучению.

После паузы донеслось:

— Ты будешь ловить их руками?

Дрожь в голосе. Напряженные прикушенные губы. Слово «змеи» выброшено и заменено понятным собеседнику местоимением, чтобы собственным ртом не выдавать отвратительную гадость, от вида которой передергивает. Милица не только помогать, но даже смотреть на такую ловлю не сможет.

Но то, что помощь предложена — это приятно. Можно сказать и больше: это многообещающе.

Почти весь день ушел на исследование гадюк, заполонивших окрестности. Немешарики по-прежнему стояли закрытыми, внутрь не пускали, новых подлостей человечеству за это время не подкинули. Андрей обошел поселок еще раз, на этот раз в одиночку — Милица наблюдала за попытками из дома. Все оставалось по-прежнему, новых ситуаций, как и идей, не возникло, и можно было с чистой совестью заняться гадюками.

Первым делом Андрей еще раз просканировал местность. Результаты совпали с предыдущими. Количество змей не увеличилось. Еще один сделанный вывод: они не приползли непонятно откуда, а родились и всю свою жизнь обитали здесь.

Следующий этап — отбор и изучение образцов. Исследовать змей лучше бы в лаборатории, но они закрыты. Впрочем, хватило и распечатанных анализаторов.

Ловить гадюк труда не составляло, Андрей больше переживал за состояние Милицы — она наблюдала за процессом с безопасного для душевного равновесия расстояния. Змеи — дикие животные и, чувствуя угрозу, ведут себя непредсказуемо. При виде противника, который не входит в рацион питания, обычно они уползают или предупреждают доступными способами.

Гадюку можно поймать за хвост и держать на вытянутой руке — змеи не умеют подтягивать тело вверх. Ясно, что сердце Милицы такого зрелища не выдержит, поэтому Андрей использовал сачок на длинной рукояти, а пойманных змей помещал в оснащенные анализаторами герметичные контейнеры.

Образцы отлавливались в разных частях поселка. Исследование показало, что это типичные «гадюки обыкновенные из рода настоящих гадюк семейства гадюковых», ничем не примечательные, не модифицированные, с обычными закругленными мордами на треугольными головах и тянущимися вдоль хребта зигзагообразными линиями. Главный вывод: это просто змеи, они здесь по какой-то естественной причине, и они никому не подчиняются, потому что не умеют.

Обед, как и завтрак и все не связанные с передвижениями работы, прошел дома у Милицы. После обеда томившиеся в контейнерах длинные пленницы были выпущены и расползлись по норам, и тогда Андрей включил пугач на среднюю мощность — ее должно хватить на всю территорию поселка от лабораторий до берега.

Не выразить словами, как просияло лицо Милицы. Отпугиватель змей остался работать постоянно, теперь по траве можно ходить безбоязненно.

Следующий этап работ — просвечивание почвы на глубину до метра.

И выяснилось, что под землей велась невидимая человеческому глазу бурная жизнь.

— Что это? — Милица кивнула на множество меток, движущихся и неподвижных.

— Сейчас покажу.

Андрей распечатал лопату. Под недоуменным взглядом Милицы он подошел к соседнему немешарику и глубоко копнул под него.

Из открывшихся пустот во все стороны побежали мыши.

Андрей смотрел вниз, поэтому вздрогнул от девичьего вопля, не понимая, что делать и куда мчаться на помощь.

— А-а-а!!! — несся над поселком чудовищный визг. Милица вскочила на кровать и обхватила себя дрожащими руками, взгляд выглядел обезумевшим: — И-и-и!!! А-а-а!!!

Она даже привстала на цыпочки, чтобы оказаться еще выше.

Одна мышь миновала порог, который сейчас не защищали стены, и теперь бегала по мягкому пушистому полу.

— Андрей! Убери ее! Сделай что-нибудь!!!

В мольбе прорывалось рыдание. Андрей погнался за очумевшей мышью вокруг кровати. На месте улепетывающего грызуна любой бы испугался: сачок для ловли змей был далеко, и Андрей замахивался тем, что оказалось в руках — штыковой лопатой. Он хотел всего лишь смахнуть мышку на траву, но пока шла погоня за первой нарушительницей спокойствия, в дом забежали еще несколько.

Милица сорвалась с места:

— Унеси меня отсюда!!!

С разбегу она запрыгнула на спину Андрею. Выронив лопату, он едва удержался на месте. Шею обвили руки, на животе, подальше от земли, скрестились ноги, в ухе зашумело от будоражащего шепота:

— Ну, пожалуйста, ну, быстрее…

Он побежал прочь. Не куда-то в конкретное место, а просто прочь, как умоляла спасаемая от глупой угрозы девушка.

Это же просто мышки — маленькие и безобидные!

Мыши словно почувствовали, что змеи ушли. Теперь они появлялись везде, и Милица визжала и тряслась, а ее крики, наверное, уже переполошили весь чрезвычайный блок от готовых к любым неожиданностям десантников до координатора. Любопытно, как бы десантники отреагировали на такую угрозу. Расстреляли мышей или принудительно успокоили паникершу?

Милице, наверное, следует обратиться к специалистам, кроме герпетофобии у нее, оказывается, есть еще мусофобия, она же мурофобия, земмифобия, сурифобия… Названия в разных научных школах — разные, но суть одна: боязнь мышей и крыс.

Ладно бы крысы. Но — мыши?! Они безобидны и совершенно не опасны, кусают лишь при угрозе, когда защищают себя и свое потомство. В прежние времена мыши могли заразить еду, человек оставался голодным, отсюда тянувшаяся тысячелетиями нетерпимость к маленьким соседям. Когда свирепствовала чума, часть вины действительно лежала на мышах. Правда, другая часть, несоразмерно большая — на самом человеке, не соблюдавшем элементарных норм гигиены. Если мыться два раза в жизни, при рождении и смерти, если туалеты делать в окошках и специальных балкончиках, чтобы гадить не дома, а на улицу, куда, под свои же окна, выбрасывать и прочие отходы, и если поедание чеснока и походы в баню объявлять грехом — тогда да, во всем можно обвинить мышей, а от желтого или коричневого дождика спасут широкополые шляпы — шикарное изобретение «цивилизации» того времени. А средством от вони, опять же, считалось не мытье, а перебивавшие любой запах мощные духи. Вплоть по двадцать первый век подобной же логикой пользовались при лечении болезней — таблетками от последствий вместо вызванного неправильной жизнью искоренения причин. Хорошо, что в этом мышей уже не обвиняли. Винили кошек и собак. От них, дескать, повальные ринит и аллергия, а не от химии в продуктах и воздухе и не от малоподвижного образа жизни.

Андрей читал, что при запахе мужчин мыши испытывают стресс, а при женщинах ведут себя смелее, это доказали исследования. В другой научной работе то ли в шутку, то ли всерьез, но кто-то из ученых объяснял женскую боязнь мышей генетической памятью: в доисторические времена, дескать, мужчины днем уходили на охоту, и из нор появлялись пещерные мыши — размером с собаку, а то и с доброго пони. Скелеты предков нынешних грызунов найдены давным-давно, внешний вид восстановлен. Честно говоря — жуткие чудища. Они нападали на женщин, а с мужчинами, из-за особенностей распорядка дня, не встречались. А если встречались, то передать сделанные выводы потомкам уже не могли. Сейчас, глядя на истерику Милицы, объяснимую лишь первобытными инстинктами, Андрей допускал что угодно, даже кровожадных мышей-лошадей с гендерными предпочтениями.

Недалеко от края поселка Милица задрыгала ногами и взвыла: впереди, на границе работы пугача, копошились гадюки, облизываясь от количества появившейся на виду осмелевшей добычи.

Андрей свернул к реке. На берегу он хотел остановиться, но Милица в ужасе сместилась вперед, центр тяжести нарушился, и два тела с брызгами и очередной партией девичьих воплей рухнули в воду.

Вечерело. Солнце садилось, тени стали не просто длинными, а нескончаемыми и вездесущими. В небе парили любопытные птерики — не понимали, что делают люди.

Все это Андрей успел заметить, когда поднялся, всклокоченный и обтекающий, и в самоочистившихся очках увидел вспыхнувший сигнал вызова.

Он переглянулся со вставшей рядом, такой же растерянной, растрепанной и мокрой Милицей: вызов для обоих оказался общим.

На связи был Миша Зайцев, сын Максима Максимовича. Его свадьбу Андрей не застал — к тому времени уже работал в Кунгурском филиале, но был наслышан.

— Привет. — Миша удивленно хлопнул ресницами, челюсть поехала вниз: — А что это вы делаете?

— Купаемся, — несколько резко выдал Андрей первое, что пришло в голову.

Ответ оказался неверным.

— А почему в одежде? — спросил Миша.

— Проводим эксперимент, — уточнила внезапно успокоившаяся напарница и перевела разговор на собеседника — людям в первую очередь интересны они сами. — Ты какими судьбами?

Миша легко купился на столь нехитрый прием.

— Не поверите: скоро увидимся. Я лечу в поселок, через полчаса буду у вас. Вышлите мне птерика, а то чрезвычайщики не пускают в закрытую зону лишний транспорт и чужих животных.

Миша улыбался, но улыбка вышла натянутой, глаза глядели грустно.

Нуля вытащили из его уютного логова. Причина для этого должна быть весомой. До сих пор в реальном мире Миша путешествовал всего дважды: уехал на учебу, где и остался жить, и ненадолго возвращался, чтобы отметить с родителями собственную свадьбу. Произошло что-то сравнимое с этими событиями. Что?

Андрей не успел спросить, Миша обратился к Милице:

— Йенс через меня интересуется: ты на него обиделась? Как сможешь, свяжись с ним, пожалуйста, больно смотреть, как он тоскует и переживает. Сейчас такое творится, что у него, в районе Рапануи, наверное, самое безопасное место на планете— ни одного немешарика на много тысяч километров в любую сторону.

Андрей почувствовал, что тело стало невесомым. Душа обратилась кусочек льда.

У напарницы, оказывается, есть молодой человек. Видимо, поссорились, и тот уехал. «Милые бранятся — только тешатся», — говорит народная мудрость. Что будет потом — легко представить. Примирение, бурная встреча, свадьба…

Нужно срочно изобрести и распечатать губозакатыватель. У девушки есть жених, и теперь можно сказать со стопроцентной уверенностью, что невероятный сон был именно сном.

— Даже представить не могу, что заставило нуля покинуть свою комнату и молодую жену, — выдавил Андрей.

Миша повернул к нему голову и развел руками:

— Нужно кое-что проверить, затем буду готовить поселок к ликвидации — меня, как местного жителя, назначили ответственным.

— Птерик уже летит на твою метку, — сообщила Милица.

— Спасибо. Сейчас меня подбросят ближе к зоне эвакуации, и скоро буду у вас.

Миша отключился.

Он приехал ликвидировать поселок. «Беда не приходит одна», — всплыла в мозгу очередная народная мудрость. Что ж, завершить размышление на общие темы стоит еще одним народно-мудрым перлом: «Человек крепок задним умом». Знать бы обо всем заранее…

Андрей подал Милице знак, что некоторое время будет занят, и вызвал дежурного оператора:

— Я хотел бы поговорить с Гаврилой Ивановичем. Это возможно?

— Причина обращения?

— Для успешного продолжения следственного эксперимента мне требуется консультация координатора.

— Если вас не устраивает уровень оператора, могу соединить с диспетчером.

Андрей перебил:

— Гаврила Иванович лично посылал нас на это задание, и я хочу проконсультироваться именно с ним.

— Хорошо, я узнаю, сможет ли координатор выйти с вами на связь.

Оператор отключился, а через несколько секунд его место перед глазами Андрея занял Кривов.

— Чем могу помочь? Впрочем, сначала встречный вопрос. У вас были ночью какие-нибудь видения или странные сны?

Андрей, открывший рот, чтобы спрашивать, так и застыл. Если сон был сном — откуда такой интерес?!

Отвечать вслух при напарнице он не решился и движениями глаз набрал текстовое сообщение:

Слова координатора она не слышала, и это хорошо, потому что его любопытство по отношению к ночному видению не закончилось:

— Сон был очень ярким и не забылся? Можешь писать, я понимаю причину, ответы слишком интимны.

«Он остался как воспоминание из жизни. Но сон был именно сном, в этом я уверен».

— Раньше ничего подобного не снилось?

— Никогда. Постойте. — Андрей понял направление расспросов. — Хотите сказать, что в поселке происходят мистические явления? — И он спросил не то, ради чего связывался, но тоже давно мучившее: — Гаврила Иванович, вы верите в привидения?

— Замените термин на более наукообразный, характеризующий явление в принятых ученым сообществом категориях, и я отвечу, что верю. Я допускаю существование всего непознанного и отрицаю непознаваемое. Вопрос, как полагаю, связан с нашим отказом расследовать движение в окне лаборатории? Никто не спорит, что движение в окне было, есть подтверждающая запись. Но. — Кривов поднял указательный палец. — Даю гарантию, что неприятностей с этой стороны ждать не стоит, мы знаем, что произошло, но, к сожалению, данная информация для вас временно не предназначена. Приношу извинения и обещаю сообщить все вас интересующее сразу по завершении следственного эксперимента.

Чувствуя, что координатор сейчас отключится, Андрей вбросил главное:

— Если мы с Милицей ничего не обнаружим, и если с нами не случится ничего, что позволит решить проблему — вы уничтожите Центр и все живые дома на обеих планетах?

Гаврила Иванович почесал нос. Он молчал, но опущенный взгляд обрисовал будущее лучше всякого ответа. Немешарики обречены.

Андрей нарушил молчание:

— Я не верю, что в случившемся виновны живые дома.

— Мы тоже, но это ничего не значит. Борьба с угрозой глобального масштаба — не предмет веры.

— Я хочу обратиться к правительству.

— Вы вправе это сделать, но давайте посмотрим, как и что в этом случае произойдет. Правительство состоит из четырех блоков. Куда вы обратитесь?

— Дело касается чрезвычайных событий; значит, к вам. Но если чрезвычайный блок будет против, то…

— Мы не «за» и не «против», мы всегда за безопасность. Ответ будет такой: моральный императив «относиться к другому как к себе» требует, чтобы любую агрессию пресекли, а нападающего уничтожили. Представим отвлеченную ситуацию: у человечества «поехала крыша», и оно зачем-то напало на неких соседей. Допустим, что такие соседи имеются. Как думаете, они примут меры против нас или будут молча наблюдать за собственным истреблением? Так же и наши законы нравственности требуют, чтобы мы дали отпор. Инстинкт выживания заставит бросить все силы, чтобы уничтожить угрозу.

— Вы говорите об угрозе извне. Это фигурально, или вам что-то известно?

— Я говорю образно, но вкладываю широкий смысл. Немешарики — создания людей, но они могут стать… или уже стали проводниками чужой воли. Или собственной, о которой их создатели не догадывались. Доказательств нет, но если произойдет новая трагедия, доказательства никому не понадобятся. Задача чрезвычайного блока — предотвратить возможную беду. Нам нужен результат. На первом этапе, не зная кукловодов, мы будем бороться с марионетками, то есть с видимым врагом. Вы собирались обратиться к правительству? Считайте, что обратились, и я, как глава чрезвычайного блока, дал ответ: враг должен быть уничтожен, а единственный враг на сегодня — немешарики и другие создания Центра Перспективных Разработок.

С Андрея текло, он понимал, что внешний вид у него сейчас не лучший для переговоров с правительством о судьбах цивилизации, но собеседника это, кажется, не смущало. Скорее всего, тот видел в жизни и не такое, а допускал еще большее.

После небольшой паузы координатор вновь заговорил:

— Допустим, получив ответ, который вас не устроил, вы обратитесь в экономический блок. Там многие займут вашу сторону. Дескать, а как же? Вложено столько сил и средств, а эти злыдни-чрезвычайщики хотят уничтожить мечту… Но если выбирать между комфортом и безопасностью — что важнее? Экономисты привыкли смотреть на мир трезво. На первый взгляд, уничтожить результат многих трудов — невыгодно. А если угроза нависнет над всем человечеством? Повторюсь: выбор между комфортом и безопасностью однозначен, поэтому ответ экономистов тоже предсказуем.

Гаврила Иванович перевел дух. Андрей молчал.

— Далее. Научно-технический блок. Вы — ученый и должны представлять, что произойдет. Любое предложение по продолжению эксперимента с радостью выслушают, будут кивать, уточнять подробности и накидывать собственные идеи, но на основе прогнозов и расчетов примут решение о запрете такого эксперимента ввиду возможности множества жертв. Ну, и напоследок — духовный блок, он объединяет представителей образования и искусства, и все они от души ненавидят насильственные методы. Поэтому духовники могут колебаться в отношении решительных мер. Но, позвольте заметить, колебания будут касаться времени принятия мер, а не их сути. Когда на кону судьба мира, второстепенные мотивы уступают место главным, а основной среди них — инстинкт выживания популяции. В нашем случае, популяция — это все человечество. Теперь откиньте жалость и амбиции и представьте, что судьбу людей предоставили решать вам. Весь груз ответственности — на ваших плечах. Последствия возможной ошибки — на вашей совести. Теперь скажите: какое решение вы примете?

Отправиться домой любым из предложенных способов, например, на руках или на птерике, она отказалась. Андрей ушел один — распечатать еще одно устройство, теперь для отпугивания мышей. Милица проводила его взглядом — мокрого, поникшего, ни капли не похожего на уверенного в себе и своих желаниях героя девичьих грез, который приходил во сне.

До последнего момента Андрей таким и был, но в один миг высокий красавец с осанкой гусара и залихватским чубом превратился в старика прежних веков: плечи ссутулились, лицо осунулось, руки опустились. Казалось, у Андрея не осталось никаких желаний. В душе что-то перегорело, из иногда поднимавшихся на Милицу глаз исчезли жадное восхищение и некий животный магнетизм, противиться которому она не могла и не хотела.

Разговор с координатором повлиял на Андрея очень сильно. Из того, что Милица услышала, стало понятно: Андрей хотел продлить эксперимент и даже обратился по этому поводу к правительству. Ответ Кривова сломал Андрея. С берега в поселок ушел опустошенный человек без идей, желаний и мечты.

А у Милицы мечта, наоборот, появилась. Все перевернул один день. Еще вчера она не подозревала, что живет на свете некий Андрей Сигал, что у него крепкие руки, добрые голубые глаза и сказочно нежные губы.

Стоп, про губы — это ей пригрезилось, этого не было. Вернее, было, но во сне. В таком же полуреальном, как недавняя «видео-притча» про речку и два океана.

Но не зря же приходил такой сон! Подсознание подало сигнал: приглядись, это же Он, тот самый, кого ты ждала, ждала по-настоящему!

Первоначально известие о том, что Максим Максимович исчез, ошеломило. Казалось, что жизнь кончилась. Но в день, когда кончилась одна, возникла другая.

В жизни Милицы появился Андрей.

Профессор исчез вместе с женой. А если немешарик на Марсе откроется, и Максим Максимович вернется? В том смысле, что вернется один, без Раисы Прохоровны?

А Милице это уже не нужно.

Пусть возвращается вместе с женой. Пусть всем будет хорошо и все будут счастливы.

Проснувшись сегодня утром, Милица первым делом просмотрела запись, как прошла ночь. Естественно, Андрей не приходил. А сон был очень правдоподобен.

И сны обязаны забываться. Не бывает, чтобы действие запомнилось отчетливо от начала до конца, со всеми чувствами, словами и нюансами. Двести лет назад разработали методику «управления снами» — на первый взгляд логичную, очень похожую на правду. Как проинформировал поток, многие пробовали заниматься по ней, и все разочаровались. Создатели методики советовали перед засыпанием думать на заданную тему, чтобы она всплыла в сновидении. Во сне требовалось понять, что это сон, и управлять им. На словах — все просто. А как узнать, что сон — это сон, как при отключенном распознавании бреда прийти к пониманию, что черное не может быть белым?

Ответ есть. Во сне все кажется нормальным, даже ненормальное. Достаточно определить что-то как ненормальное…

И как же сознание узнает его в том, что считает нормальным?

В сегодняшнем невероятном сне Милица проснулась… да-да, проснулась, такое во сне бывает часто. В общем, проснулась она от направленного на нее, спящую в своей комнате, прямого взгляда.

У кровати стоял Андрей. Он застыл с приоткрытым ртом и чуть разведенными руками, словно не понимал, как здесь оказался. Выражение лица не поддавалось описанию, со скоростью мысли на нем сменялись безрассудство, испуг, решимость, удивление, стыдливость, кураж, робость, мечтательность, любопытство, нежность… Взгляд, ошалелый, обескураженный, почти невменяемый, метался от остервенелого упоения собственной дерзостью до виноватой обреченности.

Внешне Андрей оказался очень привлекательным. Чувствовалась постоянная работа над телом, а не потуги стать совершенным, разово прибегая к телесной модификации. Фигура с непостижимой шириной плеч напоминала призовой кубок — треугольный, с круглой «крышечкой» головы. На животе, как из стальной решетки, выпирали кубики мышц, грудь и низ живота симпатично курчавились.

Чувство стыда, проснувшееся (да-да, это же сон во сне) одновременно с организмом, заставило оценить собственный вид. К нему претензий не возникло. Зеленый полог укрывал до верха груди, раскинутые над головой руки сделали круг и легли вдоль тела поверх одеяла, как бы запечатав его. Этим Милица, так сказать, бросила косточку господствующей морали. Но какое это имело значение, если незваный (ли?) гость пришел в своем естественном виде?

Уточнение про мнимую незваность вылетело внезапно, а в нем, как оказалось, крылась истина. На самом деле Милица хотела, чтобы Андрей пришел. Придти он не мог по определению, этого не допускали установившиеся в мире правила, и все же подсознание в желании счастья подбрасывало идеи, которые противоречили закону. О таком нельзя было сказать вслух. Но ведь про себя — можно? Вот и накаркала.

Если это каким-то непостижимым образом происходило наяву…

За следственным экспериментом следили чрезвычайщики. Ну и зрелище. И какой повод задуматься о Милице и Андрее как адекватных членах общества!

Чрезвычайщики не вмешались. Не дали сигнала, не намекнули на неправильность действий. Не видели? Уснули на посту?

Сон. Однозначно и бесповоротно. Хотя и невероятно.

А во сне…

Во сне возможно все.

— Чего ты хочешь? — Милица посмотрела прямо на Андрея.

Она знала, чего он хочет, ей нужно было услышать его голос, увидеть его желание, ощутить всеми фибрами и прочими, какие ни на есть, жабрами-абра-кадабрами.

— Я хочу тебя поцеловать.

Андрей сказал это просто, как единственную в мире истину. Никогда и никому Милица не позволила бы вести себя так.

Кроме Андрея.

Потом были еще слова, и…

Поцелуй.

Сон? Конечно. Но даже во сне переступать границы нельзя. «Один раз — не водолаз», — утверждала древняя поговорка, но она неправа, поэтому сгинула вместе с олицетворявшей себя моралью.

Милица отлипла от Андрея.

В его глазах бурлили те же мысли и сомнения. Выводы он сделал такие же. Но когда уходил, Милица не выдержала:

— Подожди!

Губы снова встретились.

Им было плохо друг без друга. Им требовалось быть вместе, отныне и навсегда.

Было или пригрезилось?

Конечно, пригрезилось, нет сомнений. Наяву она никогда так не поступит.

А во сне — поступила. Почему?

Знала, что это сон. Только поэтому.

Воспоминание о ночном сумасшествии навело на странные мысли. Что, если кто-то влез в сознание и теперь манипулирует теми, кто оказался в поселке? У Милицы — сны, у Андрея — привидения в окне.

Собственно, к движущимся фигурам, которых не видит техника, относятся оба явления. «Пока не выясним, что именно ты видел, пусть остается привидением», — сказала Милица. Андрея тоже смущало слово «привидение». Здравый смысл говорил, что привидений не существует, это продукт фантазии, востребованный литературой и визуальным искусством. Но что-то мистическое витало в воздухе.

Как на возможную причину, внутренний голос указывал на Вадима Геннадьевича. Мог ли Чайкин создать неких смыжей — живых существ с разумом или его зачатком по принципу птерика, заврюши или немешарика? Мог. Вадим Геннадьевич — такой человек, что он все сможет, если дать ему время и ресурсы.

Вспомнилась нашумевшая история. Недавно один «темный» — человек с несовременными взглядами — задумал незаконный опыт. Любые расчеты можно сделать в голове, на бумаге или в потоке. Первые два варианта по сравнению с третьим — как велосипед рядом с ракетой. Естественно, незадачливый экспериментатор воспользовался техникой. Алгоритмы потока вычислили его, и чрезвычайщики предотвратили нежелательные для человечества последствия еще на стадии идеи.

А можно ли довести дело до конца так, чтобы об этом не узнали?

Хороший вопрос. Будь на него положительный ответ, Милица поклялась бы, что концы истории нужно искать в работах Чайкина. Практика утверждала обратное, в результате мысли шарахались от инопланетного вторжения до веры в привидения.

Сверху донесся клекот, затем резкий каркающий вопль. Над головой птерик разевал пасть с граблями мелких зубов — это он так улыбался.

Теперь глаза глядели на модифицированное существо в опаской: а если и птерик что-нибудь отчебучит? Немешарики тоже казались безопасными, но чрезвычайный блок уверен — угроза существует. Нет причин не верить чрезвычайщикам, безопасность — их профессия.

Прибывший на птерике Мишка не стал спускаться, он приветственно махнул рукой и приземлился неподалеку, у своего бывшего дома.

Его комната беспрепятственно открылась. Признала хозяина. Открылись так же гостиная, где семья собиралась вместе, и оранжерея.

А комната родителей с исчезнувшей Раисой Прохоровной отделилась от остальной части немешарика и осталась непроницаемой.

— Мне поручили первым делом узнать, пропустит ли дом бывшего жильца, члена семьи, — объяснил Мишка.

Он пригласил Милицу и Андрея к себе и потчевал чаем с тортом по рецепту Максима Максимовича — украшенные водорослями и политые соком взбитые сладости таяли на глазах, поедать растворявшееся на воздухе яство требовалось ускоренным темпом, пока шедевр кулинарии не превратился в безумную смесь ингредиентов, ни формой, ни вкусом не напоминавших гениально сотворенное из них лакомство.

Андрей разогнал мышей новым пугачом, Милица переоделась в чистое и сухое, теперь они сидели за столом профессорского дома и ели торт.

Обстановке встречи старых знакомых настроение не соответствовало. Тусклый взгляд Андрея не отрывался от пола, Милица не знала, чем помочь, и просто ждала, пока что-то прояснится, Мишка бездумно раскачивался, его глаза то и дело косились на отделившуюся родительскую спальню.

Андрей только что поведал о причинах змеиного нашествия.

— Обычный природный дисбаланс, — рассказал он. — Живые дома создали мышам комфортные условия, а от обилия мышей, своей природной пищи, расплодились змеи. Уменьшить их поголовье можно тремя путями. Первый — кардинальный, но уничтожение давно не считается приемлемым, если нет прямой угрозы человеку. Второй — резкое снижение количества пищи, но это, опять же, уничтожение. Третий — разведение в ореоле размножившейся популяции естественных врагов этих животных. Для змей это, например, ежи. Стоит завезти сюда сотню ежиков, и вскоре природный баланс выровняется.

Все оказалось просто и неинтересно. Обидно было расставаться с щекочущими нервы версиями о привидениях и пришельцах — повелителях змей.

Сейчас Мишка тихим голосом повествовал о своей жизни за прошедшее время:

— Коммуна развалилась. С идеей колонии покончили еще раньше. Нули не брали на себя ответственность, ведь мы не организаторы; а единицы обзывали идею глупостью и смеялись. Наверное, в правительстве понимали, что идея обречена изначально, потому и разрешили по принципу «чем бы дитя ни тешилось, лишь бы не плакало». Обидно понимать, насколько был глупым.

За прошедший с последней встречи год Мишкино лицо посерьезнело, четко очерченные скулы, как у Раисы Прохоровны, стали чуть массивнее, белая кожа — бледнее, зеленые глаза — ярче. Прежняя короткая стрижка сменилась длинными волосами, собранными на затылке в хвост — на манер, как носил Максим Максимович.

Мишка покачал головой:

— Правительству сейчас не позавидуешь. Не зря на высшие должности трудно найти достойных, которые согласны нести такую ответственность. Вы следите за тем, что твориться в мире? Все на взводе. У нас, в Ликвидации, работа практически встала — какой смысл наводить красоту, если завтра придется бежать с планеты или закапываться?

Буквально только что для Милицы и Андрея с потока сняли ограничения, теперь они могли знать все, что было доступно другим. Закрытыми остались служебные линии и файлы чрезвычайщиков — опять же, как для всех.

Милица слушала Мишку и параллельно смотрела, что произошло за последнее время. Поток захлестнули разговоры на одну тему: что будет завтра? Работа и учеба периодически останавливались, а кое-где встали совсем — именно об этом говорил Мишка. Всех занимали вопросы: дойдет ли до эвакуации? если да — до какого этапа? и куда же переселятся человечеству?

Несчастья с участием живых домов произошли на поверхности, под водой и на другой планете. Под землей никто не пострадал, и тот факт, что подземных немешариков не существует (или, исходя из планов профессора Зайцева, лучше сказать «еще не создано»), часть населения решила искать убежища в недействующих метро и транспортопроводах, в зданиях с отрицательными этажами и природных пещерах. Расконсервировались древние бомбоубежища и скрытые военные объекты, срочно строились новые, по «невидимым» технологиям, часть подземных сооружений на поверхности маскировались.

Люди видели военную технику, многие — впервые в жизни: дискоиды, ощетинившиеся стволами, ракетами и установками направленного излучения, стратошаттлы, под завязку набитые оружием распада, ползучие гусеничные монстры, способные действовать в условиях взрывной волны в несколько хиросимов… Одетые в форму чрезвычайщики и волонтеры тоже привлекали внимание. Эта форма в экстраординарных условиях — средство успокоить обывателей. Вроде как ситуация под контролем.

Эффект достигался обратный. Простого человека вид военных нервировал, напоминал о неприятном. Люди стали бояться завтра.

Бояться — непродуктивно, и каждый стал думать, что может сделать на своем месте. Проведение частичной мобилизации, предусмотренной планом экстренных действий, не понадобилось; добровольцев, даже из числа подготовленных, оказалось больше, чем требовалось. После того как прием волонтеров временно прекратили, на местах началась запись в ополчение, а так называемые «группы по интересам», объединенные общими увлечениями, дружескими или родственными связями, создавали небольшие дружины. Массово распечатывалось оружие — как личное, вроде лучевых винтовок и нетехнических средств защиты (кинжалов, сабель, щитов, натяжных и пневматических арбалетов), так и крупная наземная и летающая бронетехника. Земляне и марсиане повально отправились на стрельбы и занятия боевыми искусствами — рукопашными и с оружием.

В местах компактного проживания население подготовило к использованию атомные боезаряды — если враг проявится и окажется сильнее, люди готовились пожертвовать собой ради победы. Даже ради маленького шанса победить.

Когда европейцы приплыли в Америку, они обнаружили там цивилизации, невозможные для их логики. Были ли ацтеки, майя, инки и другие хорошими и правильными с современной точки зрения? Нет. А со своей? Наверняка. Во всяком случае, каждый из них сам по себе, в глубине души, был сущим совершенством. А европейцы? Как говорится, хрен редьки не слаще. Для европейцев исчадиями ада были местные жители, для индейцев — пришельцы, и понять друг друга они не могли. Мыслили по-разному.

Если сегодняшний противник землян пришел из далекого космоса или параллельных миров, его логика и мораль тоже могут оказаться другими, более непохожими на нашу, чем европейская и канувшая в Лету американская. Потому и случилось то, что случилось.

Мишка говорил на эту же тему:

— В духовном блоке настроения разделились. Одни требуют уничтожить все показывающие агрессию и войну произведения искусства. Эти творения выставляют человечество в невыгодном свете. Если наш невидимый враг пришел извне, по тому, чем аборигены восторгаются, он составит мнение о жителях планеты. Надо показать, что мы — миролюбивая цивилизация. Ликвидация завалена советами снести памятники культуры, которые свидетельствуют о войнах прошлого. Это частные послания, у нас их просто переадресуют в соответствующий сектор духовного блока.

— Папа любил цитировать Поля Гогена, — вставил Андрей. — «Произведение искусства для того, кто умеет видеть, это зеркало, в котором отражается состояние души художника».

— Об этом и речь. — Мишка кивнул. — Но отныне мнение художника становится позицией всего вида, в нашем случае — хомо сапиенса.

— А что говорят вторые? — вяло поинтересовался Андрей. — Ты сказал, что настроения разделились.

— Другая часть духовников, наоборот, требует показать противнику, что связываться с нами не стоит — у нас древняя история отстаивания собственных ценностей, многие тысячелетия мы занимались исключительно этим, и сохранившееся наследие предков это подтверждает. Мы дружелюбны и гостеприимны, но разговаривать с собой с позиции силы не позволим.

Милица слушала и продолжала знакомиться с новостями.

Не принятая в волонтеры молодежь по всей Земле объединялась в кавалерийские бригады. Они выбирали командиров и учились действовать слаженно, в группе, с разным вооружением и на двух видах транспорта— дискарах и птериках. Техника имела больше возможностей, но была громоздкой, а птерики все же оставались под подозрением, как творения ЦПР. Их экранировали от постороннего воздействия, переключение управление ими на себя проверялось почти ежечасно. Каждого птерика в обязательном порядке снабдили устройством самоликвидации — чужакам взять их под контроль и использовать в своих целях теперь не получится.

По всей планете началось движение «отказников», жалующихся правительству на недостаточные либо, наоборот, необоснованно чрезмерные действия чрезвычайщиков. Они требуют объяснения, как выведена формула расчета эффективной зоны безопасности, а поскольку цифра конкретными фактами не подкреплена, многие не желают покидать прилегающие к немешарикам районам. Понимая опасность, каждый встал на учет в чрезвычайном блоке, обеспечил себя вооружением и под собственную ответственность остался дома, где несет вахту как внештатный сотрудник — следит за развитием событием человеческими глазами, не веря, что техника справится лучше.

Давление на чрезвычайщиков росло со всех сторон. Слухи о ведущемся расследовании народ не успокаивали, все требовали действий.

Мишка продолжал рассказывать:

— Даже не верится, что прошли всего сутки. Когда мама с папой исчезли, со мной связались чрезвычайщики и послали сюда — войти в дом как члену семьи, а затем, что бы ни случилось, мне сказано остаться рядом, на базе чрезвычайщиков у границы зоны. Если немешарики или те, кто ими воспользовался, никак не проявят себя в ближайшие часы, а загадка не раскроется и останется неясным, как, куда и почему исчезли люди, понадобится моя помощь как специалиста. Ликвидация будет убирать последствия уничтожения, а я буду консультировать на месте.

— Это решение чрезвычайщиков или было совещание координаторов? — Взгляд голубых глаз Андрея стал ледяным.

— Ликвидация не действует без полного одобрения. Экономический блок рассматривает целесообразность, духовный — необходимость, чрезвычайный — безопасность, научно-технический — возможности. — Мишка отвечал машинально, и было видно, что он чувствовал себя неуютно. — Вы знаете, вчера, в ночь трагедии, мне было видение, — вдруг сказал он. — Вроде сна, но будто наяву. Показалось, что папа с мамой меня зовут, я чувствовал их невыразимую любовь ко мне, я тоже очень любил их и хотел быть с ними. Потом выяснилось, что они исчезли. Как думаете, бывают вещие сны?

Показалось, что вопроса Андрей даже не услышал. Его лицо вытянулось, он моргнул…

Он тоже видел! Скорее всего, видел то же самое, что и она.

Может ли такое быть?

Почему нет?

Тогда…

Сон на двоих— не просто сон.

Она поднялась. Под удивленными взглядами подошла к Андрею вплотную и заговорила, стараясь держать ровную интонацию без внешних эмоций, но с безумием бушевавшего в душе чувства, о котором говорил только взгляд — так же, как ночью эти слова произносил Андрей:

— «Меня привело сюда нечто сильное, назовем это судьбой. Тогда все правильно. Я хочу тебя поцеловать, и закон „Поступай с другим так, как хочешь, чтобы он поступил с тобой“ на моей стороне: я хочу, чтобы в этом случае он исполнился».

У Мишки даже не фигурально, а вполне реально отвалилась челюсть — рот медленно, без участия сознания, открылся в недоумении и неверии в то, что наблюдали глаза.

Андрей вновь моргнул, словно убеждаясь, что происходящее — не сон.

— Значит, ты тоже… — Он покраснел.

— Да.

— И ты правда чувствовала то, что делала?

— Да.

Андрей помрачнел:

— Но твой Йенс…

— Мой?!

Милица оглянулась на Мишку. Тот прикрыл рукой расплывшийся в улыбке рот, над которым щурились виноватые и одновременно озорные глаза:

— Кажется, меня неправильно поняли.

— Если бы у меня кто-то был, ты узнал бы это из анкеты. Я ничего не скрываю. — Милица чувствовала, что сердце собирается выпрыгнуть из груди.

— Я тоже. — Андрей поднялся, шагнул, встав к ней вплотную, и посмотрел сверху вниз, прямо в глаза. — Теперь — вообще ничего.

Его руки обхватили ее и прижали.

Ее руки сошлись на его шее.

Где-то далеко, в другой реальности, раздался голос Мишки:

— Темнеет. Кажется, мне пора улетать на базу.

Дождался ли он какого-нибудь ответа, Милица не помнила.

Заложив руки за спину, он долго ходил по кабинету, затем устало опустился в кресло. Глаза привычно остановились на каменном берегу с пеной волн и бродившими по серым голышам горластыми чайками.

Никуда не деться от чаек, уже в печенках сидят. Фамилия «Сигал» тоже обозначала чайку. Отдел, занимавшийся Сигалами, отчитался о результатах.

Итак. Линда и Лайон Сигалы, художники. Ровесники, оба чуть моложе Гаврилы Ивановича. Место рождения — Детройт, центр притяжения многих художников нетрадиционных направлений. Ребенок один — Эндрю Сигал, после того, как остался в России — Андрей Лайонович или, для простоты произношения, Львович, что означает то же, а по звучанию привычнее и благозвучнее. После рождения Андрея супруги целиком погрузились в работу, сейчас вряд ли найдется человек, который о них не слышал.

За прошедший день жизнь обоих Сигалов разобрали по минутам и секундам, от первого до последнего сказанного ими слова. Парочка оказалась любопытной. Они сошлись во время учебы в Художественном, свела их и сделала счастливой парой любовь к Полю Гогену — как к стилю великого художника, которым оба восторгались, так и к его тезису, что запечатлевать на полотне преходящее мгновение — это путь в никуда. Сигалы тоже желали изображать нечто более глубокое и значительное.

Можно сказать, что Гоген стал третьим в их семейном союзе. Экзаменационная работа Лайона на свободную тему — прозрачный куб, где внутри рос куст с вкраплениями флюоресцирующих ферментов. При взгляде на куб с каждой из сторон, включая верх и низ, куст показывал разные картины Гогена.

В Северной Америке Сигалы прославились масштабными полотнами опять же Гогена, выложенными из автомобилей разного цвета. Люди давно не пользовались наземным транспортом этого типа, и ждавшие переработки огромные свалки отдали художникам вместе с огромным куском пустыни.

Такие картины можно увидеть только сверху, но люди уже второй век, как смотрели на мир сверху, поэтому идея понравилась и прижилась. У Сигалов появилось множество подражателей.

Иллюстрация к отчету показала одно из творений Линды и Лайона. С картины, хорошо просматриваемой с полета на птерике или дискаре, на Гаврилу Ивановича печально глядела девушка в строгом платье, позади нее виднелась привезенная из Африки или Полинезии деревянная статуэтка, за окном раскинулся сельский пейзаж. Судя по тому, что девушка заняла весь передний план, это портрет. В те времена художники работали на заказ. Вряд ли кому-то понадобилась абстрактная девушка с такой кислой физиономией.

Взгляд у девушки был не просто грустным. Забитый, рабский, полный жалости к себе и ненавидящий свое положение, одновременно он выражал покорность обстоятельствам и ненависть к тем, кто посмел сбросить ярмо и жить по-другому.

Жуткая картина. На месте заказчика стоило вернуть ее художнику и, если возвращателем был мужчина, по моде тех времен набить морду почитателю принципа «я творец, я так вижу».

Любопытно: Гоген, когда брался за эту работу — что он хотел сказать? Знаменитыми становились художники, в чьих картинах можно увидеть больше, чем там нарисовано. Что имел в виду Гоген? Выяснить правду, по понятным причинам, не получится, но мнение специалистов узнать интересно.

Параллельно выведенное описание сообщило, что картина называется «Молодая бретонка», написана в конце девятнадцатого века. Использованные материалы — как тогда в основном было принято — холст и масляные краски.

Итак, портрет все же обобщающий, хотя и написан, скорее всего, с конкретного человека. Картине просилось название «Взгляд прошлого». До того, как человечество сменило мораль на позитивную, большинство глядело на мир именно так.

Гаврила Иванович еще раз вгляделся в изображение. Тусклая гамма, блеклые тона. С переднего плана на зрителя понуро косится героиня сюжета, взор девушки направлен вперед, но так, будто она глядит не на вас, а в пол — устало и с осуждением, что вы, сволочи, воры и греховодники, живете лучше нее. Лицо — бледное, губы узкие, они плотно сжаты. Жизнь, удивление, волнение, счастье — ничему этому места на картине не нашлось.

А вот что рассказали специалисты: «В более поздних работах Гогена, уже не сдерживаемых никакими общественными или религиозными нормами, он раскрылся в передаче волнующих его человеческих чувств, а здесь художник без слов передал свою ненависть к условностям через покрытое глубокой бледностью лицо модели, через сплошные зоны неестественных красок в образе написанной в холодных синих тонах „цивилизованной“ бретонки, не заслуживающей вольного буйства красок, которым Гоген награждал живущих в простом и прекрасном мире таитянских натурщиц. Вертикальный силуэт позирующей девушки в сочетании с поперечной перекладиной оконного переплета напоминает тюремную решетку, за которой виднелся солнечный и прекрасный пейзаж. Вытянутое лицо девушки печально, плечи скорбно опущены, будто придавлены жизнью, воспитанием и господствующей ханжеской моралью. Волосы тщательно зачесаны назад, грудь — плоская и обвисшая, шея скрыта строгим воротничком. Внешность в целом как бы намекает на нездоровье и противопоставляется находящейся позади модели примитивной резной фигурке с задорно вздернутыми грудями и свободно ниспадающими волосами, словно бы олицетворяющей задавленное альтер-эго изображенной на переднем плане девушки— пленницы в лишенном счастья мире цивилизации. Гоген стремился писать то, что видит, но он не только отображал реальность, а наполнял действительность собственными воображением и эмоциями. Отчетливое ограничение форм и объемов, стремление к максимальной выразительности цвета, упрощение тонов — это стало визитной карточкой Поля Гогена, родоначальника таких направлений, как фовизм и символизм».

В целом смысл картины угадывался даже профаном, хотя специалисты, конечно же, увидели больше и смогли сказать об этом лучше. Каждому свое. Пусть духовники занимаются тем, что понимают. Гаврила Иванович со своей стороны будет делать то, в чем разбирается и за что несет ответственность. Сейчас он должен разобраться в Сигалах. Во всяком случае, стало понятно, почему они восторгаются Гогеном. Не являясь интуитивным ценителем живописи, после прочитанных объяснений Гаврила Иванович тоже умно кивнул бы и с важным видом заявил: «Да, Гоген — это голова».

Сейчас интересовали другие головы. После «мозаичного» периода, связанного с выкладыванием шедевров из подручных средств, Сигалы сделали следующий шаг. Открытое ими направление назвали «неожиданным искусством».

В среде духовного блока разгорелись дискуссии. «Неожиданное искусство» — искусство ли? Споры велись нешуточные. Авторы таких работ не создавали собственных творений, они пропагандировали чужие — значит, они пропагандисты, рекламисты, продюсеры… кто угодно, но не Художники с большой буквы.

— Разве нельзя быть Художником в любой сфере? — не соглашались Сигалы и их сторонники.

Идея состояла в том, чтобы известные человеку произведения попадались ему на глаза неожиданно. Сигалы, естественно, продвигали Гогена. Их первый общепризнанный шедевр — аквариум, в котором каждые пять минут рыбы на несколько секунд застывали, и с пяти сторон, включая вид сверху, в расположении рыб и сочетании их расцветки зрители узнавали знакомые картины. Рыбы в аквариуме были модифицированными, их создали специально под этот проект. Следующие картины рисовались уже огромными косяками промышленных рыб в море. Когда мимо проплывали люди или косяк проплывал мимо путешествовавших или работавших под водой людей, рыбы выстраивались определенным образом, перед глазами случайных зрителей возникало известное изображение… а через неуловимый миг видение исчезало.

Такое искусство не зря назвали неожиданным. Оно удивляло и поражало. Успех был заслуженным.

Затем Сигалы пытались работать со стаями птиц и летучих мышей, но те дрессировке не поддавались, а модифицировать их ради высокого искусства экономический и научно-технический блоки отказались.

Линда и Лайон взялись за растения. Теперь усилиями Сигалов, а также их последователей и подражателей, на полях росли цветы, а в лесах — деревья, вырабатывавшие флюоресцентные ферменты, и в темную или пасмурную погоду с птериков и другого летающего транспорта люди любовались знаменитыми полотнами. Особенно всем нравилось, что на одном и том же месте картины оказывались всегда разными.

После этого Сигалы увлеклись глобализмом — направлением, в котором картины наблюдались уже не с неба, а из космоса. Так Линда и Лайон попали в Россию — им предоставили под творчество огромный кусок тайги, требований было всего два: художественная ценность и соблюдение экологических норм.

Здесь их сын остался учиться, а затем и работать, а родители по приглашению духовного блока через некоторое время улетели в восстанавливаемую Сахару, где под Гогена местный диспетчер выделил участок размером со среднюю страну. Картину будет видно даже с Луны в хороший бинокль.

А фантазия пары художников летела дальше. Цветы и деревья их уже не устраивали, это было привычно, и это было просто декорирование. Ничего нового. Даже они сами это признали. И Сигалы загорелись новой идеей.

В следующие годы с помощью специально сконструированных установок они создавали картины из облаков, как обычных белых, так и цветных. С земли виднелась часть картины, а из космоса — масштабное полотно целиком в облачной же рамке.

Вскоре идея приказала долго жить — из-за требования «смывать за собой», то есть разгонять облака, как только изображение немного расплывалось. После небольшого ветерка или разной скорости движения воздушных масс дети пугались того, во что превращались картины. Возможно, это был лишь повод, чтобы прекратить тратить огромные средства, но он сработал.

Сигалы переключилась на другое. Следующей глобальной идеей стало совместно с научно-техническим блоком перенастроить орбитальную группировку так, чтобы несколько раз в год при взгляде, например, с Луны или со стороны Марса комические аппараты выстраивались в определенную картину. Как рыбы в аквариуме и в морском косяке.

Идею отклонили, но очереди ждала следующая: создавать гео-картины моделированием береговой линии морей и океанов или корректируемым растапливанием ледников.

Здесь у экономического блока терпение кончилось. После межблокового совещания все новые направления закрыли, а Сигалов низвели с Олимпа и поставили в разряд обычных художников — отныне выделяемые им средства не превышали того, что в среднем получали другие. Линда и Лайон обиделись, но вынуждены были согласиться с решением правительства. Известности им и так хватало, а творчество можно проявлять не только в расходовании общественных средств.

Внезапно выяснилось, что однажды с ними встречался Вадик Чайкин. Этот факт напряг сотрудников ЧБ, пришлось искать свидетелей, поднимать старые записи, дополнительно допрашивать по этому поводу самих Сигалов.

Да, сообщили Сигалы, на одной из выставок Вадик разговаривал с ними. Они выставили цилиндрическое дерево с флюоресцирующей картиной, где каждый видел свою любимую картину. Над созданием шедевра кроме Сигалов трудился целый научно-исследовательский институт.

Чайкин спросил:

— Любимую? А если зрителей много?

— Появится картина того, у кого психодинамическое излучение мозга сильнее. Грубо говоря — кто сильнее любит искусство.

Вадик Чайкин почему-то повторил «Любит!» и задумчиво улыбнулся.

Никакой связи между Чайкиным и Сигалами не выявили. Не нашли и упоминаний об их интересе к чему-либо, кроме искусства.

Как и подсказывала интуиция, версия об их причастности к трагедии оказалась ложной. Разговор Раисы Прохоровны, о котором вспомнила Милица — всего лишь прения на тему экономики. Проблемы стояли экономические. Знаменитые художники в то время просили денег и разрешения на художественное растапливание Антарктики. Им отказали. Причем, даже духовный блок проголосовал против, то есть, вопреки обыкновению, решение было единогласным.

Ниточка с Сигалами тоже оборвалась.

Зато появились дополнительные данные по Вадиму Чайкину. (И опять, опять чайки!..) Часть его исследований касалась комы — опосредованно, но откуда ноги растут было видно невооруженным глазом. Медики искали способ победить кому со своей стороны, Чайкин — со своей, как биофизик. Возможно, это направление было для него основным, а причина заниматься именно этой проблемой — движущей силой всей работы. Вадим отсылал в профильные институты идеи и расчеты новой теории, над которой специалисты либо посмеивались, либо качали головами: разве такое может быть правдой? В пользу Чайкина говорил лишь авторитет прежних открытий, иначе присланные им данные никто даже не смотрел бы.

Вадим, сумевший научить немешарики любить, доказывал, что любовь — величина физическая, ей можно оперировать в расчетах. Это при том, что никто, в том числе он сам, по-настоящему не знал, что же такое любовь. Не влечение двух душ и тел и не моральная установка нового мира, вознесшая «Возлюби ближнего» в ранг закона, утверждал Чайкин. Он видел любовь как движущую силу мира, его подоплеку, причину всех следствий. В своих работах он опирался на предпосылку, что любовь материальна, и доказывал, что применив это на практике, человечество сделает гигантский шаг вперед.

Сейчас его работы находились на стадии рассмотрения. По некоторым уже велись работы, готовились эксперименты. Через несколько лет ученые докажут правоту Чайкина либо полную несостоятельность его выкладок.

Но о результатах он, к сожалению, не узнает.

Кстати, никаких Джонов в обозримом прошлом Чайкина, включая детские прозвища, не выявлено. Этот факт тоже остался загадкой.

Решение об уничтожении Зайцевского наследия висело над головой Дамокловым мечом, и все больше ответственных лиц склонялось к решительному варианту. Пора определяться и Гавриле Ивановичу. Каждая минута промедления приближала к страшным последствиям. Их, ужасных и катастрофических, может не быть, но разве кто-то гарантирует, что ничего хуже не произойдет?

Опыт говорил, что ситуация всегда меняется от плохого к худшему.

Гаврила Иванович дернулся от странного звука и хмуро усмехнулся: это пальцы машинально барабанили по подлокотникам кресла, как недавно у стотридцатилетнего Сальера. А ведь годков-то в два раза меньше.

Нервы. Несмотря на все достижения науки и усилия поумневшего организма.

Природу не обманешь.

Мысли вернулись к необъяснимым событиям, добавившимся утром к Эвересту прежних. Едва проснувшись, Андрей и Милица, каждый втайне от другого, запросили запись о том, как прошла ночь. Странное совпадение. Гаврила Иванович связался с каждым из них. Оба рассказали один и тот же сон.

Сон, похожий на явь, толкал их друг к другу.

Если сон — дело чьих-то рук, то этот кто-то играет на руку Гавриле Ивановичу. Кто? Подсознание молодых людей? Само собой. Но оно не умеет посылать видения. Еще вариант: смыжи. То есть, неведомые пришельцы или искусственные создания, устроившие всю эту чертовщину. Сразу вопрос: зачем?

Ответа нет.

Вновь вспомнились труды Чайкина, над которыми тот работал в последнее время. Мелькнула мысль, поделиться которой с кем-то по работе значило убедить в неадекватности или начавшемся маразме. И Гаврила Иванович связался с Горбовским.

— Привет.

Павлик поднял удивленный взгляд.

— Что-то случилось?

— Нет. Пока нет. Захотелось поговорить.

— Я не лучший выбор для этого, у меня рык уже удается лучше многих слов. Но спасибо, что не забываешь. — Павлик сидел в гудящей от ветра палатке, из плохо закрытого проема задувало, ткань ходила ходуном. — Что сейчас читаешь?

Надеется, что его новую книгу?

— «Братьев Карамазовых».

Горбовский поморщился:

— Это чье?

— Не знаешь Достоевского?

Он же закончил Литературный. Или теперь Федора Михайловича не изучают? Или Павлик издевается?

— Почему я обязан всех знать? — возмутился тот с показным пылом, и стало ясно, что действительно издевается. — Я писатель, а не читатель. «Братья Карамазовы». Фу. То ли дело мои «Полночь. Средневековье», «Необитаемый континент» или «Гулливер среди лилипутов».

— «Гулливер» не твой.

— Ну чего ты придираешься к словам? Пусть «Муха в комарином рое», смысл ведь тот же? А тут: «Братья Ка-ра-ма-зо-вы». Жуть. Что за название, кто такое в руки возьмет? Где посыл, или, на худой конец, красота или дерзость звучания? Брр, сказанул же: «красота на худой конец». Вот и «Братья Карамазовы» из той же серии, сплошное «брр». В общем, где в названии интрига, где завлекающий крючок? Я же не пишу «Сестер Кочумазовых», хотя мог бы. И сюжет, кстати, давно готов. Живут-бывут три сестры. Одна мечтает накормить весь мир, вторая — одеть, третья — переспать с правителем и залететь от него. Еще там будет сватья, мудрая баба, которая в силу профессии разбирается в людях, понимает, в чем общее благо и личное счастье, и всеми силами не допускает третью, ветреную девку, до царя. Ну, дальше, как положено — скандалы, интриги, расследования, показывается все, что скрыто… Не буду пересказывать целиком, но у третьей все получается. Конец. Мораль: «Историю пишут победители».

— Если выкинуть мораль, то сказку с таким сюжетом уже написал Пушкин.

— Да хоть Атомнобомбин-Пистолетов. И ты сам хоть понимаешь, что сказал? «Выкинуть мораль»! Ее и выкидывали веками, и читали после этого люди куцые истории с перевернутым смыслом про благородных разбойников, грабителей и убийц, и про заботившихся о семье мафиози, и про хороших мстителей, пачками убивавших плохих представителей закона. Если мститель хороший, а представители закона плохие, то не мститель хорош, а закон плох. Всегда и всюду дело именно в морали. Убери ее — и получится то, что было раньше. Писатели — главные бойцы на этом фронте. Прежде, чем вызвать клавиатуру, нужно решить для себя: а я — на чьей стороне, за кого воюю? Станут ли люди лучше, когда прочтут мою книгу? — Горбовский помолчал. — А твой Пушкин — сволочь. Встречу — убью.

— А как же моральный императив «Не убий»?

— Я писатель, то есть, мастер слова, я обращаюсь с ним как хочу. Это чиновники пусть за слова отвечают, а я говорю как мыслю. К тому же, если знаю, что не встречу, почему не ляпнуть что-то мощное и для мозгов обычного человека убойно-заковыристое?

— По-твоему, ты — необычный?

— Посмотри на меня.

Гаврила Иванович посмотрел. Оранжевая шерсть. Конечности с перепонками. И что?

— Сам посмотри на себя, — сказал он. — Кому ты такой нужен? Каждый человек из миллиардов выбирает своего, единственного, который по значимости превышает и заменяет ему всех остальных. Внешняя необычность — уродство, внутренняя — красота.

Горбовский насупился:

— Хватит меня обижать. Говори, зачем позвонил.

— Какое странное слово ты употребил. Откуда это, почему именно «позвонил»? Пришло из времен колоколов?

— Я пишу не только о будущем, но и о прошлом. Раньше говорили «позвонил», а нынешнее «связаться» тогда носило другой смысл, и «связь» для меня носит пошлый оттенок.

— Как думаешь, любовь материальна?

Горбовский медленно поднял глаза и долго буравил Гаврилу Ивановича взглядом.

— Посмотри на меня. Ты видишь перед собой покинувшего людей оранжевого моржемедведя, а помнишь красавца-балагура, любимца компании, перед которым были открыты все двери, а он выбрал одиночество. Вспомни, почему это произошло. Теперь ответь сам, материальна ли любовь.

— Спасибо.

— Тебе спасибо, что позвонил.

Оказывается, горы заразны, ими можно заболеть. Боря заболел. Как только он очнулся, взгляд стал искать связывавшие небо и землю цветные громадины. Раскинувшаяся холмистая гладь, покрытая непричесанным сосновым «ежиком», казалась пустой, взгляду не хватало защиты от этой пустоты хотя бы с одной из сторон. Жизнь будто бы потеряла третье измерение. А плоская жизнь — разве жизнь?

Когда все закончится, нужно заказать дом именно в горах, чтобы вокруг — воздух и звезды, свобода и птицы. Чтобы жить на небесах в прямом смысле.

Жутко хотелось встать, но не позволяли подсоединенные трубки и провода. Вспомнилась живая, не тупо следовавшая программе, а искренне любившая пациента система жизнеобеспечения, которой Вадик подсоединил Яну к организму своего немешарика. Приходить в себя в стандартных условиях — совсем другое дело и другие ощущения, не зря закрытое ложе восстановителя прозвали гробом. Наверное, по мотивам сказки, где «гроб качается хрустальный», это больше всего напоминало внутренности медкапсулы.

Рядом почти неотлучно находилась Эля, ночью она спала в откинутом кресле, а днем разбиралась с остановленными проектами Зайчатника — ей поручили описать, над чем каждый из сотрудников работал и чем конкретно занимался в день перед трагедией. Виртуально ей помогал Сальер, в его многословных советах, если тактично подавить сон и дослушать до конца, всегда содержалось рациональное зерно.

Однажды, заметив движение, Эля не вовремя выглянула в окошко, хотя имелось конкретное распоряжение Колдуна на этот счет. И ведь знала, кого увидит. Хотела посмотреть на Андрея, которым прежде по-детски восхищалась?

Выговор ей Колдун сделал обыденным тоном, но лучше бы метал молнии и бил кулаком по столу. От бесцветного голоса мороз пробирал по коже.

Колдун связался с ними, едва Боря очнулся. Лицо координатора ничего не выражало, интонация была такой, словно тебя уже списали со счетов:

— Каков был приказ?

Вопрос поставил в тупик. Или Боря очнулся не окончательно?

— Какой именно?

— Последний.

— Спровоцировать живой дом на ответные действия путем нанесения организму человека опасных для жизни повреждений.

— Опасных, а не смертельных. Понимаю, курсант, что вы хотели как лучше. В результате вы подвели всех, сорвали планы, которые кроме вас никто не в состоянии выполнить. — В ответ на по-собачьи виноватый раскаивающийся взгляд Бори Колдун несколько смягчил тон, потому что теперь били сами слова. — На вас рассчитывали в другом, более глобальном эксперименте, а теперь человечество теряет последнюю надежду.

Из дальнейшего выяснилось, что Боря и Эля, бывшие сотрудники Зайчатника, знавшие о нем почти все, требовались на месте событий именно как пара.

— Посмотрите сами, — сказал им Колдун. — На Марсе — профессор Зайцев, шестнадцать человек в Зайчатнике и семь человек на опытной подводной станции. Всего двадцать четыре человека. Четное число. Теперь рассмотрим те же цифры внимательнее. В Баренцевом море — три супружеские пары и командированный из ЦПР инженер Бурыгин. В Зайчатнике — шесть разновозрастных пар, а также Вадим Чайкин с Яной Чайковской, Раиса Прохоровна Зайцева и Юля Потанина. Теперь соедините всех одиночек в пары.

Профессор с супругой, оказавшиеся на разных планетах, проживавшие вместе семейные пары, Юля Потанина и инженер Бурыгин — все, кто исчез, любили и были любимы. То есть, все были влюблены в кого-то, кто тоже жил в немешариках. Милица не укладывалась в схему, потому с ней ничего не случилось.

Юля с инженером должны были пожениться после его возвращения — об этом Эле по секрету сообщила сама Юля за несколько дней до трагедии. Эля рассказала об этом Боре, а он передал чрезвычайщикам. Мозаика сложилась в приемлемую картину. Другой причины, кроме прямой виновности Милицы, не нашлось, а виновность ничем не подтвердилась. И догадку о влюбленных решили использовать. Ловить «на живца».

Роль приманки предназначалась Мартыновым, но они, естественно, не подозревали об этом. Все испортил Боря чрезмерным усердием, надолго уложившим его в «гроб»-восстановитель ближайшего лабораторного корпуса. А ведь задачу ему поставили ясно: «Спровоцировать путем нанесения человеку опасных для жизни повреждений». Боря перестарался. Обиднее всего, что он сделал это намеренно. Временно лишая себя жизни, Боря чувствовал себя героем. Думал, что очнется в кругу рукоплещущих коллег… Увы, не всегда инициатива оказывается полезной. Немешарик открылся, все удалось, но цена тактической победы сломала стратегические замыслы. В момент, когда нужно было проверить главную догадку, Боря, утыканный трубками и проводами, лежал в медицинской капсуле, и до возможности переноски его в живой дом требовалось несколько дней.

Времени не было. Приглашать другую сложившуюся пару Колдун не стал — посторонние не знали специфики работы Зайчатника, они могли что-то упустить или понять неправильно. Роль наживки определили Милице и Андрею. Она — действующий сотрудник Центра, который знает тонкости последних разработок, он — бывший участник самых нашумевших проектов. Оба с момента встречи симпатизировали друг другу.

Заключение психологов гласило, что по Андрею Сигалу и Милице Дрогович противопоказаний не выявлено, психотипы совместимы, и расчеты доказали, что из них может сложиться счастливая пара. Колдун взял на себя роль Купидона. Чтобы симпатия переросла в нечто большее, требовались особые условия. Чувства — результат обстоятельств, а любые обстоятельства можно создать, их и создали: уединенность в атмосфере таинственности и опасности. Милица с Андреем должны были ощущать себя одинокими, брошенными всем миром, чтобы их тянуло именно друг к другу. Присутствие друзей не дало бы им тех настроя и степени свободы, которые требовались. О том, что Боря и Эля тоже находятся в поселке, Милице и Андрею говорить запретили: когда за тобой наблюдают присутствующие в соседнем здании твои же знакомые, возникновение новых чувств оказывается под большим вопросом.

Боря лежал в медкапсуле на верхнем этаже первого лабораторного корпуса, Эля разбиралась с чужими исследованиями, при этом оба следили за действиями друзей в потоке, а Эля (иногда, сразу прячась) еще и в окошко. К мнению Мартыновых, как специалистов по немешарикам и друзей двух других задействованных специалистов, чрезвычайщики прислушивались в первую очередь. Впрочем, на сегодня никаких мнений не было: живые дома и птерики ничем неожиданным себя не проявляли, оставалось искать и наблюдать.

Боря с Элей очень повеселились, глядя на Андрея, изгонявшего сначала змей, а за ними мышей. Эля сказала:

— Я с самого начала предполагала: проблема с гадюками та же, что на Каспийском море с осетровыми. Ничего сверхъестественного, обычный дисбаланс. Лечится просто и эффективно.

Когда в поселок прилетел Миша Зайцев, за его попытками открыть родительскую спальню и последующими посиделками с Андреем и Милицей наблюдал только Боря — Эля в этот момент под виртуальным руководством Сальера проводила запланированный, но так и не законченный опыт Юли Потаниной по расчетам Вадика Чайкина. Когда Миша сообщил о просьбе Йенса, Андрей потускнел, как бронзовый подсвечник за сто лет, взгляд стал потерянным, а мысли явно ушли в ненужную сторону. От дежурного оператора пришла рекомендация срочно вмешаться. Боря послал вызов.

— Привет.

Андрей поднял взгляд от принтера, где распечатывался пугач для мышей:

— С воскрешением. Уже восстановился?

— На полпути. Думать могу, ходить — еще нет.

— Нуль не заметил бы проблемы.

Оба улыбнулись — среди единиц вышучивать нулей было в порядке вещей. Особенно нравилось, что нулям не было обидно — для них это была просто констатация фактов.

Андрей вдруг напрягся. Выдало напряжение или опасливый взгляд по сторонам? Стены медицинского отсека изнутри были прозрачными, перед вызовом Боря заменил их видом шумящего леса. И все же Андрей спросил именно то, что хотелось скрыть:

— Ты где?

Люди разучились врать, и когда требовалась хрестоматийная «ложь во спасение», начинались проблемы. Боря сузил ответ до ничего не значащей информации:

— В излечебнике, готовлюсь продолжить службу. Меня привлекли к расследованию. Вы с Милицей исследуете поселок?

— «Исследуем» — громко сказано. Плывем по течению, как ты недавно, только живые. — Шутка вышла грубой, и Андрей добавил, уже без улыбки: — Пока.

— Милица — отличный напарник, правда?

— Правда, — медленно подтвердил Андрей.

И затаился, словно увидел хищника. В глазах стоял вопрос: откуда такой интерес к незамужним девушкам? У тебя жена есть!

Заподозрить в Боре «темного» — лучшее, на что можно рассчитывать, хотя «темный» в чрезвычайном блоке — проблема всего человечества. И все же приходилось гнуть выработанную планом линию:

— Если бы у меня не было Эли…

В глазах Андрея мелькнула догадка:

— Сватаешь?

— Почему нет? Милица умна, красива, свободна…

— Хватит об этом, — перебил Андрей сиплым глухим голосом.

Интонация сообщила, что действительно хватит.

— Как скажешь. Ну, бывай, надеюсь, скоро все кончится, и мы увидимся вживую. Например, на твоей свадьбе.

Андрей отключился первым.

Боря сделал все, что мог. Настаивать и что-то доказывать — однозначно сделать хуже, сейчас Андрей невосприимчив к намекам и нюансам. Попытку надо повторить позже, когда душевная рана переболит и вернется ясность мышления.

— Подождем, — согласился оператор, — и поищем способ вбросить информацию другим путем.

— Пусть Йенс свяжется с Милицей, когда Андрей будет рядом, — предложил Боря, — и все станет на места.

— В присутствии постороннего Андрей не будет вслушиваться в чужие разговоры, он просто уйдет. Следует дождаться, пока Михаил Зайцев уедет, и создать ситуацию, в которой Андрею придется стать свидетелем разговора.

К счастью, все разрешилось само и намного раньше.

В момент, когда Миша тактично покинул обнимавшихся Милицу и Андрея, дверь капсулы перед Борей разъехалась: в проеме стояла Эля с ошалевшими глазами. Ее поднятая рука сжимала рукописное письмо на свернутом вчетверо бумажном листе — Боря видел такие только в исторических программах и музеях.

— Это от Чайкина, он оставил послание так, чтобы Юля нашла его утром, когда приступила к новому эксперименту.

Эля развернула лист и зачитала вслух.

Да что они знают о любви? Ни-че-го. Когда с Яной случилось несчастье — что сделали окружающие? Погоревали о всеобщей любимице, принесли нужные слова сочувствия близким, убедились, что медицина сделала все возможное, и занялись своими делами. И это в обществе, где с рождения воспитывают в духе «возлюби ближнего» (другими словами — каждого), и нормой является поступать с другими так, как хочешь, чтобы поступали с тобой. Как они поступили? «Как порядочные люди». То есть, по сути, никак. Хотели бы они такого же отношения к себе, если беда случится с ними? Вряд ли. Но они не умеют по-другому, потому что любовь лишь декларируют. Красивые слова не подкрепляются действиями. Значит, они не знают любви.

Скажите такое любому, и он обидится. В чем-чем, а уж в любви каждый считает себя докой. Между тем, любовь — не чувство, как считает большинство. Не химическая реакция в мозгу, как утверждают изучавшие ее химики. Не набор импульсов, как говорят физики, чтобы хоть что-то сказать — они о любви тоже ничего не знают.

Лучше всего о ней сказал Дэвид Айк: «Бесконечная любовь — единственная истина, остальное — иллюзия». Высоцкий пел: «Я дышу — и, значит, я люблю. Я люблю — и, значит, я живу». Смысл жизни — в любви, остальное, действительно, — иллюзия. Раньше считалось, что в мире нет ничего кроме Бога, то есть, мир — это Бог, но Бог есть любовь, отсюда: мир равно любовь. Все, что за пределами любви — одновременно и за пределами мира. Иллюзия. Причем, надо сказать, очень качественная иллюзия, многие принимают ее за реальность и живут в ней до самой смерти, не понимая сути.

Можно ли приравнять любовь к счастью? В какой-то мере так и есть. Но всеобъемлющую любовь, которая заставляет дышать и делать шаг за шагом, даже когда ноги сломаны, как-то неудобно назвать счастьем, она превосходит все известнее человеческие состояния. В формулировке Роберта Браунинга любовь — энергия жизни. Это точнее всего прочего. Еще он добавил: «Уничтожьте любовь, и земля превратится в могилу». Именно. Он понял суть.

«Мы должны найти силу любви — силу, спасительную силу любви. И когда мы найдем ее, мы сможем превратить этот мир в новый. Мы сможем сделать людей лучше. Любовь — это единственный выход». Слова Мартина Лютера Кинга. Он был прав. Но обидно, что сказавший великую истину видел в своих словах другое, нечто метафорическое, социальное и моральное, а вовсе не физику. Мартин Лютер Кинг сказал верно, но сам не понял, насколько верно то, что он сказал. Придется досказать за него. Расшифровать. И сделать, чтобы работало.

Еще живший за пятьсот лет до нашей эры Эмпедокл считал любовь одним из двух активных начал Вселенной, и они, эти начала, обладали вполне определенными физическими качествами.

У Платона любовь — это связывающее земной мир с божественным стремление конечного существа к совершенной полноте бытия.

У Фомы Аквинского любовь есть не просто страсть, а первое «мотус волюнтатис» — «движение воли», так как оно подразумевает осознанность и благо.

Спиноза отождествлял любовь с абсолютным познанием.

В эпоху Возрождения решили, что поняли суть любви. Возник неоплатонизм, подкрепленный трудами Франческо Каттани, Джордано Бруно, Марсилио Фичино и других. В основу положили учение о красоте. Дескать, природа любви есть стремление к красоте. Эта концепция связала этику и эстетику. И остановилась. Неоплатонисты решили, что первая ступенька лестницы — вершина пирамиды.

Но к примеру, если двое возлюбленных долго смотрят друг другу в глаза, примерно через две-три минуты их сердцебиение синхронизируется. Неоспоримый научный факт.

Делаем вывод.

Лирики доказали, что любовь — одно из активных начал, на которых строится и с помощью которых существует мир. А что скажут физики? Только ли этика с эстетикой смешались в этом понятии (ну, в угоду «новой философии» Шопенгауэра, Фрейда, Фромма и других, добавим сюда физиологию)?

Еще раз вспомним Мартина Лютера Кинга: «Мы должны найти силу любви… и когда мы найдем ее, мы сможем превратить этот мир в новый». А еще он сказал: «Любовь — самая неиссякаемая энергия в мире».

Итак, главное произнесено: любовь — это энергия. Человеческий мозг — комплекс физиологических нейронных состояний. Если дать ему дополнительную энергию, он совершит невозможное. Ныне используется менее десяти процентов мозга, для чего нужны оставшиеся, наука пока не знает. А изучала ли наука любовь? А с позиции, что любовь — это энергия? А если вспомнить теперь о девяноста процентах неизвестных возможностей, которые простаивают без дела, и представить, что поставляемая энергия будет безмерной и бесконечной?

Человек — звучит гордо? «Если я говорю языками человеческими и ангельскими, а любви не имею, то я — медь звенящая или кимвал звучащий. Если имею дар пророчества, и знаю все тайны, и имею всякое познание и всю веру, так что могу и горы переставлять, а не имею любви, — то я ничто».

«Медь звенящая», «ничто» — звучит гордо?

Скоро все станет по-другому, и «человек» будет звучать божественно. Хватит ли воображения представить, какие границы откроются людям, если их слова и мечты о настоящей любви станут реальностью?

Что нам заповедано? Только одно: плодитесь и размножайтесь. Ничего больше, все остальное — приложение и инструкции к главной заповеди. Что для этого нужно? Это тоже сказано: «Посему оставит человек отца своего и мать и прилепится к жене своей и будут двое одна плоть».

А потом? «Возлюби ближнего». Больше ничего. Весь мир, как и смысл жизни, и счастье человека, находятся внутри сказанного.

Добавим еще одну цитатку. Пауло Коэльо: «В любви не добра и зла, нет созидания и разрушения. Есть лишь движение. И любовь изменяет законы природы». Простим писателю заумность, главное здесь — «любовь изменяет законы природы». В четырех словах — квинтэссенция философии.

Вадик рассказал об этом Яне, когда она летела на Марс. Тогда это была только гипотеза.

Яна улыбнулась, на щеках образовались так любимые ямочки:

— Моя чайка по имени Джонатан Ливингстон.

«Моя». Это слово прозвучало впервые. И жизнь начала новый отсчет.

Позже длинное прозвище сократилось до ласкового «Джонни». Лучше и приятнее имени для Чайкина не придумать. Одноименную книгу Ричарда Баха любили оба, и то, что собирался сделать для мира Вадик, было сравнимо с миссией чайки Джонатана. «Насколько полнее станет теперь жизнь! Вместо того, чтобы уныло сновать между берегом и рыболовецкими судами — знать, зачем живешь!» А еще в «Чайке по имени Джонатан Ливингстон» скользнула очень понравившаяся Яне мысль: «Чтобы летать с быстротой мысли или, говоря иначе, летать куда хочешь, нужно прежде всего понять, что ты уже прилетел».

Ныне в электронике физика сливалась с философией, и укрощение времени и пространства строилось на принципах теории относительности и категорического императива. Почему бы любви, являвшейся сегодня лишь объектом философии, тоже не стать частью физики и электроники? Дорогу осилит идущий.

Увы. Трагедия, случившаяся с любимой, надломила его. Казалось, что жизнь потеряла смысл.

Но. Его мир, его счастье, его любовь — Яна. Если не он — то кто же?

Вадик бешено взялся за работу.

Нужно подарить миру любовь. Настоящую. И научить ею пользоваться.

Если получится, счастлив будет каждый. В том числе и сам Вадик. Потому что Яна — в нынешнем виде, как тело с заблудившейся душой — тоже воспользуется. Любовь сломает препятствие-иллюзию, два человека встретятся напрямую, без посредничества материального мира и, взявшись за руки, вернутся обратно — вместе.

Иначе жизнь не имеет смысла.

Личная работа чудесно сочеталась с общей, никто не знал, что же объединяет разрозненные задания и расчеты. Направление одно, опыты одни и те же, но приложение разное. Но ведь направление — одно! Счастье людей. Общее благодаря первоначальному личному. Что может быть лучше?

Сделать что-то во вред другим не позволила бы совесть. Оттого и радовало, что все так удачно сложилось.

Когда дело застопорилось, хороший толчок, даже пинок дала Милица своей догадкой на свадьбе. Конечно, «свадебные флюиды» — глупость, но концепция в целом…

Синестетические квалии соответствовали лишь части картины. Восприятие нематериальной информации из-за иррадиации возбуждения нервных структур одних сенсорных систем на другие — нечто новое в прикладной бионике, никем не изученное. И все же синестезию, как единственное решение — убираем. Квалии, обозначавшие чувственные невыразимые явления любого рода, что не могут быть постигнуты или переданы другим путем, кроме прямого переживания — вот откуда нужно плясать, вот с чего начинать. С описания.

Критерий научности какого-нибудь положения — это возможность перевести его на язык физики. Положения, которые не поддаются такой операции, не имеют смысла, но физикализм допускает существование явлений, которые не вписываются в картину материализма. Любое физическое явление может быть объяснено физическими причинами, и «свадебные флюиды» Милицы, как частное проявление большой темы — не исключение. Остановимся пока именно на них. Эти душевные энергетические всплески нужно рассматривать со всех сторон как синтез ощущений — субъективных переживаний силы, качества, локализации и других характеристик воздействия неких стимулов во время свадебного застолья. Организмы реагируют на внешнее воздействие изменением своих физико-химических и физиологических свойств. Если изучать предмет именно в «свадебном» исполнении, то началом экспериментальной фазы должны стать замеры изменения текущих значений физиологических параметров и сравнение с «внесвадебным» состоянием покоя.

На первом этапе гипотетические «свадебные флюиды» нужно хотя бы описать, «различить». Информация о раздражителях, которые воздействуют на рецепторы, передается в центральную нервную систему, та анализирует поступивший материал и идентифицирует, возникают ощущения. Вырабатывается ответный сигнал. Он по нервам передается в соответствующие органы. Все это можно проследить, описать и замерить. А если раздражение и ответный сигнал проходят где-то на уровне интуиции? Проводящие пути от органов чувств у человека — зрительный, слуховой, обонятельный, вестибулярный, осязательный и вкусовой. Где здесь интуиция? Можно притянуть сюда иррадиацию — процесс распространения возбуждений или торможений в коре больших полушарий. Да, она может быть задействована, но…

Ни синестезия, как объяснение, ни зеркальные нейроны сами по себе здесь ни при чем. Здесь при чем всё. И каждая часть общего сама по себе, поскольку объясняет хотя бы часть проблемы.

Если люди о чем-то не знают, но чувствуют это, то оно как бы есть, даже если его как бы нет. Определение звучит ненаучно, но суть передает верно. Чувства характеризуются валентностью: могут быть приятными, неприятными или амбивалентными. «Свадебные» однозначно приятны, даже если изначально по каким-либо причинам выглядят иначе, пунктирные колебания и возможные исключения не меняют картины перманентного положительного заряда и, наверняка, могут быть объяснены в рамках выдвинутой гипотезы. В любом случае послевкусие у прикрытого наивным термином «свадебные флюиды» обнаруженного «нечто» — приятное. Также они являются стеническими — побуждают к активной деятельности, мобилизуют силы человека. Любовь, к примеру, работает так же, но любовь — чувство другого порядка, несравнимого.

И они как-то связаны, и через одно можно выйти на второе.

Можно — значит, нужно. Дни летят, годы мелькают, как видеокадры — смазано и незаметно. Остались какие-то сто с лишним лет деятельной жизни, если наука не сделает нового рывка. Когда же творить и любить? Страшно, как мало осталось.

Зайцев успел многое, но он зациклился на форме, в то время как самое важное — содержание. Профессор — человек в своей области в высшей степени компетентный. Но он сам же любил повторять:

— Человек компетентный — это тот, кто заблуждается по правилам.

Поэтому Зайцев набирал в штат молодежь — амбициозную, не обремененную пиететом перед авторитетами.

— Мы застряли, — пару лет назад сказал ему Вадик. — Срочно требуется гениальный нейропсихолог.

— Добудем, — кивнул Максим Максимович и действительно добыл.

Милица оправдала надежды. Дважды. Своей работой и догадками, которые вместе дали Вадику больше, чем кто-либо мог представить.

Что такое живой дом? Искусственный организм с зачаточным мозгом, достаточным для принесения человеку пользы и глубинным отказом от причинения вреда. Дом сам добывает необходимое из воздуха через оболочку, из постоянно пополняющегося запаса картриджей с расходниками и, главное, через корни, которые в глубине земли превращаются в щупальца — аналоги «снабженца» обычного принтера, но живые.

Дом достигает нужных размеров и возможностей и становится готовым к заселению. Он растет вместе с жильцами, наращивает новые комнаты, если в проживающей семье пополнение или новое хобби. Скажем, если мама увлеклась балетом, папа — бильярдом, а ребенок — классической музыкой, то для зала со станком, рояля и бильярдного стола требуются отдельные помещения. Как минимум, они нужны для звукоизоляции, чтобы не мешать остальным. И дом делает это сам, без подсказок, перестраивая стандартную оболочку под максимальное удобство хозяев.

Древнее освещение, которое давали специальные источники, в живых домах не используется вовсе. После внедрения в ткань немешариков ферментов светлячков, некоторых видов медуз и других флюоресцирующих созданий Мирового океана, в доме с нужной силой может светиться все, от мебели до воздуха в указанном месте.

В оранжерее и, по желанию, где угодно, ягоды, фрукты, овощи, зелень и цветы росли не из почвы, а из тела немешарика, следившего, чтобы цветы всегда были свежими, а плоды — спелыми.

Необходимая мебель выращивалась, а еще не переведенная в биотехнологии техника вроде принтеров и шкаф-рамок вживлялась. Мусор и необходимые вещества из почвы и воздуха перерабатывались в расходники, снятая одежда впитывалась и переносилась обратно в шкаф-рамки. Гелевый холодильник уже стал бионическим, совсем скоро немешарику не потребуются и другие посторонние вживления, он сам сможет все. Пройдет немного времени, и живые дома смогут передвигаться по горизонтали, а затем и по вертикали, а в просматриваемой перспективе космические корабли исчезнут как понятие, их заменят модифицированные до нужного уровня немешарики. В варианте для Марса они уже успешно противостоят любым воздействиям, от механических до радиационных. Нигде и ни с кем человек не будет чувствовать себя в большей безопасности, и ничто другое не даст ему больше возможностей.

У немешариков есть единственный минус. Минус именно для Вадика. Они могут (или смогут в ближайшем будущем, если научить или подсказать) почти все, но не умеют исправлять человеческий мозг.

Смыслом жизни для Вадика было вернуть Яну. Современная наука этого не умела, оставалось надеяться на чудо.

Надеяться? Нет. Чудо нужно сделать самому.

Смысл исследований заключался в создании этого чуда. Вадик доказал, что любовь — это энергия, значит, нужен трансформатор, преобразующий психическую энергию в материальный аналог. И такой трансформатор существует. Это живой дом.

О том, что происходит и в какую сторону двигаться дальше, Вадик стал понимать после появления Яны у него дома. Он переключил ее тело с аппаратуры медкапсулы на жизнеобеспечение немешарика, из кровати выросли необходимые щупальца и заменили провода и трубки. Данные о состоянии Яны медики видели в потоке в реальном времени, присутствие специалистов не требовалось. Телами Вадик и Яна оказались рядом. Душами — бесконечно далеко.

Так казалось. Но это было не так.

Ночами приходили видения. Яна давала знать, что она здесь. Вадик понял, что она следит за его усилиями и тоже ждет встречи. Немешарик стал посредником — он соединял две любящих души. Он помогал Вадику в работе и направлял ее. Или это делала Яна? Скоро станет известно.

Когда все было готово, Вадик оставил послание Юле Потаниной, стер файл с набросками плана, в котором сейчас ставилась последняя точка, и отправился из лаборатории домой.

День, ради которого он работал все эти годы, настал. Нервы звенели струнами, на которых играл бешеный Паганини, и струны рвались одна за другой. Оранжевый закат заставил глаза намокнуть — последний закат без Яны. Рассвет они встретят вместе.

Навстречу кто-то шел — быстрые шаги сказали, что это, скорее всего, женщина, мужчины шагают шире, а если бегут, то слышен топот, а не шуршание.

Это оказалась Юля. Задумчивая, в розовом комбинезоне и с волосами, забранными в два веселых хвостика по бокам, она торопливо шла по тропинке, глядя под ноги — как все женщины, боялась гадюк. Как все, знала, что защита организма справится с любой угрозой, но не любила змей чисто инстинктивно.

— Ты на работу? — спросил Вадик и сразу пожалел о сказанном. Куда же еще? Позади только лабораторные корпуса. Заместителю генерального не позволительно задавать настолько глупые вопросы.

Впрочем, какая разница? Сегодня можно все. Пришел великий день, и пусть хоть мир рухнет…

Стоп. Погорячился. Мир — это уже слишком. Пардон.

Юля кивнула:

— Дома скучно, и я решила закончить расчеты по вырожденному веществу, которые ты прислал утром.

Болезнь нового мира: «Понедельник начинается в субботу». Когда работа интересная, люди забывают поесть и даже поспать. Особенно это касается одиноких.

Если Юля сейчас обнаружит и прочтет послание…

— Жаль, что поблизости нет ни одного белого карлика, — продолжила она, — на практике проверить было бы проще. Я в шутку затребовала в принтере, но он предложил фигурку белого цвета. Обидно, когда умная техника настолько тупая.

— Неправда, техника у нас мудрая. Сработала «защита от дурака», а то ведь и черную дыру кто-нибудь закажет.

У Юли загорелись глаза:

— А он может?!

— Пока нет. Сможет ли в будущем — зависит от нас. Кстати… — Вадик подумал, как бы аккуратнее вырулить на послание. Увы, ничего не придумалось, и он выдал прямым текстом: — Я оставил тебе письмо между приборами. Прочти завтра. Именно завтра, не сейчас. Даешь слово?

— Даю. — Юля демонстративно вздохнула. — Может, намекнешь, в чем дело, а то ведь я не усну. Новое задание? Нейтроний? Хромоплазма? Или вернемся к конденсату Бозе-Эйнштейна?

— Завтра все узнаешь.

— Хорошо. Тайны — это здорово. Обожаю. У меня тоже есть тайна. Тоже скажу потом, причем не завтра, а… В общем, как только, так сразу. Кстати, работать вдруг как-то сразу расхотелось. Теперь до утра смогу думать только о тайне. Наверное, пойду спать.

— Правильно, утро вечера мудренее. Спокойной ночи.

Они разошлись.

Дома Вадик «закрыл шторы», как называлось глухое запечатывание немешарика, чтобы никто не беспокоил, резко выдохнул и лег в кровать.

Кровать была жесткой. Это был собственный выбор — из мягкой труднее вставать. Вадик не мог позволить себе нежиться в постели, пусть даже рядом с Яной. Время идет. А теперь оно пришло.

Яна лежала рядом. Выращенные из кровати щупальца жизнеобеспечения оплетали тело с ног до головы, отчего оно напоминало обвитого водорослями утопленника. Ужасное зрелище. Ужасное сравнение. Ничего, скоро все изменится, Яна снова станет Яной, и на ее щеках заиграют очарованием обаятельные родные ямочки.

— Запуск новой программы, — скомандовал Вадик и закрыл глаза. — Протокол «Смыжи».

Внешне ничего не изменилось. Немешарик менял настройки, это могло занять некоторое время — настолько масштабно в существование живых домов еще не вмешивались.

Мысли вновь переключились на Яну.

Вадик так настроил свой дом, чтобы ей было комфортно, но сначала ему в голову не приходило, что в немешарике можно жить не только телом, но и сознанием. Подключенная к немешарику, Яна стала его частью, вошла в него разумом и научила любить. Да, именно она, изнутри. Открытия Вадика и его вмешательство лишь направили процесс в нужную сторону, а затем систематизировали и закрепили случившееся. Живой дом в таких делах с удовольствием шел навстречу. Возможно, помимо прочего, задействовались упомянутые Милицей зеркальные нейроны. По возвращении нужно будет проверить.

— Загрузка завершена, — объявил немешарик странным задумчивым тоном.

— Запускай синхронизацию.

Осталось совсем чуть-чуть. Сердце колотилось, зубы скрипели, на лбу выступил пот. Еще немного, и Вадик с Яной встретятся на ее территории. Он пригласит ее наружу. И наступит момент «Икс». Если Яна не согласится, придется уводить ее силой. А силу даст энергия любви. Чего-чего, а любви у Вадика достаточно. Бездонной. Неохватной. Нерастраченной.

— В состоянии бодрствования полная синхронизация невозможна, — проинформировал немешарик. — Проводить частичную?

— Нет. Усыпляй.

В голове стучала самая главная, самая важная мысль: люди, которые любят друг друга, должны быть вместе. И неважно, здесь или там. Лучше, конечно, здесь. Но если не получится…

Главное — влюбленные должны быть вместе.

Ощущение полусна. Так бывает, когда проснулся, но вокруг происходят вещи, непредставимые в реальности. И понимаешь, что вновь провалился в небытие. Невозможного, как известно, нет только в любви и во сне.

Вадик почувствовал, что погружается в тело немешарика: кровать проминалась и раздвигалась, как перина, если перевести настройку с жесткости на запредельную мягкость. Так тонет в воде мокрое дерево: медленно, но неотвратимо. Пушистый мох окутывал руки, ноги, живот, грудь, голову…

Рядом так же погружалась оплетенная щупальцами Яна. Такие же присоски впивались сейчас и в Вадика, и с каждым прикосновением мир менялся, обретал новые краски, становился многомерным и бесконечным. Сон, переплетенный с явью, продолжался. Мысли оставались отчетливыми, но теперь они были тягучими и приглушенными, как звук, что прошел сквозь вату.

Так бывало при «мысленных письмах», как Вадик называл сеансы связи с Яной. Это было из области фантастики и не поддавались объяснению, поэтому Вадик никому не говорил об иногда случавшейся мистической передаче информации. Немешарик брал на себя функцию устройства связи, с его помощью Яна общалась с Вадиком через ночные видения, иносказательно, но с каждым разом все увереннее и конкретнее. Потому у Вадика получалось то, чем не мог похвастаться даже профессор. Если бы Вадик не торопился с проектом «Смыжи», общение со временем вышло бы на новый уровень и превратилось в нечто вроде ночного телефона: каждый посылал бы другому образы и мысли, затем получал ответ, и слияние душ, о котором мечталось, происходило бы само собой, день за днем все сильнее, а с годами…

Именно. На это требовались годы. Ждать так долго было невыносимо, поэтому Вадик сделал то, что сделал.

Кровать поглощала обоих вглубь себя, ближе к уходившим в землю корням живого дома, поверхность над лицом затягивалась, но дыханию это не мешало — за жизнеобеспечение отныне отвечал немешарик. Процесс напоминал погружение в «гроб» восстановителя медицинской капсулы.

Странно, Вадик не давал команды на впитывание себя и Яны целиком, рассчитывал только на взаимодействие разумов и даже не знал о такой возможности. Но если подумать, то все правильно, без соприкосновения кожи с воздухом тело, слитое с организмом немешанирика, будет функционировать эффективнее, а сознания сольются надежнее. Живой дом самостоятельно избрал лучший способ.

Психологи прошлого считали сознание приспособительным актом, созданным природой для выживания в меняющихся условиях. Немешарик приспосабливался к тому, что хотели хозяева. Его зачаточное сознание развивалось, а Яна многократно усилила его своим присутствием внутри.

— Как же долго ты шел!

Вадик почувствовал жаркие объятия.

Объятия были, но физического тела — привычного материального придатка сознания — не было. Тело осталось погруженным внутрь кровати, а нечто, назовем это душа, воспарило, встретилось с душой Яны и сейчас яростно обнималось. Вселенная была бесконечной, Вадик был ее частью и мог объять мироздание. Но смотрел он только на Яну. Он видел Яну, хотя понимал, что видит сохраненный в памяти образ. Здесь нельзя видеть глазами или чувствовать телами.

— Джонни… — ушами, которых нет, слышал он голос, который не мог существовать в нематериальном мире, — мне было так одиноко…

— Я делал все, чтобы прийти быстрее.

— Знаю. Я помогала. Теперь мы будем вместе всегда.

— Вместе. Всегда. Два главных слова. Ради них я жил и работал.

То, что он «видел», словами не передавалось. Не было верха и низа, и это не воспринималось неудобством. Вадик и Яна не были людьми в обычном понимании, они стали просто сущностями, они плавали в океане пространства, переставшего быть пространством, слова не были словами, но разговор велся, потому что мысли было не удержать: вопрос сидел на вопросе и вопросом же погонял.

— Это космос?

— В каком-то смысле. Но не тот, о котором ты думаешь.

— Я думаю только о тебе.

— А я о тебе. Поэтому мы вместе. Иначе ничего бы не получилось.

— Я в твоем сознании?

— Глупыш. Твоя теория хороша как теория, но она неверна. Ты видишь меня, я вижу тебя — как это возможно, если бы ты был во мне?

— Это немешарик изнутри?! Его сознание?!

— Это другой мир, аналог информационного потока. Здесь тоже можно хранить данные, производить расчеты, общаться, жить…

— Но этот другой поток — он же в сознании немешарика?

— Он — создание немешариков, но он сам по себе. Он — средство. Посмотри вокруг.

Вадик «посмотрел». Это получилось сделать сразу во все стороны, это было правильно, и показалось странным, что совсем недавно было иначе. Вадик, сам как бы сотканный из огненных струй, «держал в объятиях» Яну, выглядевшую, словно ее отлили из упругого света, и ощущения были, будто обнимаешь теплую воздушную струю. Пространство пронзали потоки сверкающих лучей, золотистое марево скрывало границы мироздания, от которого исходили спокойствие и некая благодать, и всюду разливалось яркое, но неослепляющее сияние. Еще бы, если глаз нет.

— Здесь всегда так?

— Здесь может быть как угодно. Так, как захочешь.

Следственный эксперимент затянулся, ни на один из вопросов ответа не получено. И Гаврила Иванович запросил Совещания координаторов.

Сейчас в каждом блоке проходит бурная дискуссия. У чрезвычайщиков такая закончилась минуту назад. Рассматривались все за и против, каждый высказывал мнение и аргументы в его пользу, либо присоединялся к уже озвученному. Выслушивали и критиков — мнений у них больше всех, но аргументация хромала. Впрочем, у них так всегда. После переформулировки специалистами некоторые мнения рассмотрели подробнее и внесли в протокол. Ничего кардинально нового предложено не было, отсутствие результатов расследования сводило дискуссию к вариантам «уничтожить немедленно» и «уничтожить позже», обсуждение свелось к величине отсрочки. Однако, отсрочка может оказаться губительной. Кому отвечать за непринятие своевременных мер? Ответ чешет нос в зеркале.

Итак, Совещание. С большой буквы, экстренное, категория «А». Такого не было со времен ухода прежнего координатора чрезвычайщиков. Тогда случилось нечто, всколыхнувшее общественное сознание: принтеры щупальцами-«снабженцами» впитали человеческие останки из древнего захоронения. Помимо этого они во исполнение людских капризов пустили на расходные материалы находившиеся в земле археологические ценности. Последнее возмутило духовный блок, а первое — всех до единого. От координатора чрезвычайщиков требовали решительных действий, и он согласился на немедленное уничтожение всех принтеров. Быстро привыкшее к сказочной жизни человечество пережило тяжелый год, пока научно-технический блок не решил задачу. Следующие принтеры стали безопасными для истории и человеческой памяти, новые настройки не позволяли им касаться человеческих останков, а об обнаружении любой поземной находки, от костей животных до следов древних цивилизаций, теперь автоматически извещались специалисты.

Принимая экстренное решение, прежний координатор перестраховался: домашние и офисные принтеры не могли причинить вреда, потому что работали исключительно на расходниках. Но было сделано то, что сделано, и со старинной фразой «Акелла промахнулся» прежний координатор ушел в отставку, а на свое место рекомендовал уже всем на тот момент известного Колдуна.

Теперь и Гавриле Ивановичу предстоит принять решение — ответственное и поистине судьбоносное. Огромная вероятность, что оно отбросит человечество далеко в прошлое, лишит будущего.

Но жизни людей дороже.

Через пять минут четыре координатора вынесут вердикт — быть или не быть.

Гаврила Иванович нервно ходил по кабинету. Мог ли он что-то упустить? Где пряталась ниточка, за которую требовалось тянуть?

Андрей и Милица надежд не оправдали. Могли оправдать, если бы позволяло время. Единственная пригодная версия — в немешариках исчезали только взаимно любящие друг друга, а неустроенные души, вроде несчастно влюбленной Милицы, опасности не подвергались. Это решили проверить.

Хотелось бы поступить иначе, но другого способа никто не видел. Взаимную симпатию молодых людей заметили, Милице и Андрею определили роль подопытных кроликов. С точки зрения чрезвычайщиков такой подход был полностью оправдан. А с точки зрения ученых? Поступай с другими, как хочешь, чтобы поступали с тобой. Рискуя собой, каждый чрезвычайщик от сетевого оператора до координатора был готов ринуться в бой, но задуманный эксперимент требовал специалистов по немешарикам.

Милица страдала по профессору, но сама понимала неуместность и конечность такого чувства. На Андрея она смотрела как на возможный вариант. Ученые подтвердили удачность выбора. Оставалось кое-что предпринять.

Клин клином вышибают. Те же ученые сообщили, что человек с большой вероятностью влюбится в другого, если познакомится в опасной ситуации. Порадовало уточнение, что особенно это касается женщин.

Да, очень жаль, что на продолжение эксперимента нет времени. В конце концов, его смысл не в соединении двух молодых людей, а в отслеженной реакции немешариков на новую пару. Фактически Андрея и Милицу кинули на растерзание. Никто не знал, к чему это приведет, и приходилось играть вслепую, и хуже всего, что главным действующим лицам нельзя рассказать об их роли. Даже пребывание в лабораторном корпусе пары Бориса и Эльвины Мартыновых скрывалось от Андрея и Милицы. Пришлось умолчать про Элю, которая однажды случайно мелькнула в окне, для этого даже ввели в заблуждение: показали старую запись вместо затребованной Андреем. Вину, за которую позже придется ответить, Гаврила Иванович брал на себя. Лишь бы остался шанс ответить, потому что иначе все теряло смысл.

Каждая секунда промедления грозила глобальной катастрофой. Человечество состоит из людей. Они делегировали ответственность принятия решений нескольким, кто доказал успешность и знания. Чрезвычайные действия оправдывались чрезвычайностью ситуации, и Гаврила Иванович поступал так, как подсказывали опыт и интуиция. Выстроенное «дерево решений» указывало на единственный вариант, остальные вели в тупик.

Если все закончится хорошо, Милица и Андрей могут не простить вмешательства в собственные судьбы.

Впрочем, если психологи правы, то могут и поблагодарить.

Теперь это неважно. Продолжать эксперимент опасно во избежание более масштабной трагедии. Гаврила Иванович посмотрел на часы, опустился в кресло и развернулся от рабочего стола к пустоте кабинета.

Совещание началось.

В комнате стояли четыре кресла, одно реальное и три го-гры. В них, лицом друг к другу, сидели четыре человека: три координатора и заместитель Зайцевой, исполняющий обязанности координатора. Еще недавно мужчины на таком собрании преобладали, теперь счет сравнялся: экономический и духовный блоки возглавляли женщины, чрезвычайный и научно-технический — мужчины.

— Сегодняшнее собрание называется совещанием, но совещаться нам не о чем, — сказал Гаврила Иванович. — Информация по расследованию у вас имеется в полном объеме, о версиях и возможных последствиях вы в курсе. С мнением, полагаю, каждый определился. Предлагаю не терять времени и перейти к голосованию по главному пункту: необходимо ли приступать к уничтожению наследия Центра Перспективных Разработок. Если большинство выскажется за уничтожение, перейдем к обсуждению сроков, способов и объектов — то есть, ограничиться живыми домами или сразу пустить под луч все глубоко модифицированные организмы.

Каждый блок имел один голос, и еще один добавлялся тому, в чьем ведении оказывалась тема совещания. При равном раскладе сил так определялось большинство. Сейчас дело касалось безопасности, и в этом случае, а так же в экстренных ситуациях, когда результат зависел от скорости решения, два голоса отдавалось чрезвычайщикам.

— Голосуем. Кто за уничтожение, прошу поднять руки.

Гаврила Иванович наблюдал за людьми, на чьих плечах лежало неподъемное бремя. Собственно, сейчас они не были людьми, каждый олицетворял свой блок и представлял интересы огромной части человечества. Каждый из них был инструментом в руках этого человечества. Организм человеческой цивилизации с их помощью решал проблему собственного существования.

Научно-технический блок. Координатор, высокий мужчина с острым взглядом, громко вздохнул, жилистая рука медленно поднялась.

«За».

Ученые и инженеры надеются, что через некоторое время придумают что-то не хуже. Оптимисты. Это хорошо. Возможно, действительно придумают. Хорошо бы, чтобы придумали. Без немешариков, а затем птериков и прочего мир станет серым, и это вгонит видевших яркие краски в долгую депрессию.

Экономический блок. Временно (или уже навсегда?) его опять возглавляла женщина, ее данные Гаврила Иванович уже просмотрел, с первым впечатлением совпало практически все. Это порадовало — интуиция не подвела.

Заместительница Зайцевой долго раздумывала. Но — немешарики виновны в смерти (если не в чем-то еще хуже) человека, чье место она заняла.

«За».

Это было предсказуемо.

Теперь духовный блок. Координатор — годившаяся Гавриле Ивановичу в бабушки блондинка в белом костюме, где черными, для соблюдения чиновнического дресс-кода, остались только обувь и аксессуары — шейный платок и пояс. Стильная женщина.

«Против».

Ну что же, эти всегда против насилия. Еще бы, по-другому поступить не дает ими же внедренный императив «к другим как к себе».

Все посмотрели на Гаврилу Ивановича. Вопрос казался решенным.

Он почесал нос.

Уничтожение. Страшное слово. Безвозвратное.

Взоры собравшихся потускнели, каждый осознавал тяжесть решения.

— Голосую «против», — вопреки тому, что собирался сказать, объявил Гаврила Иванович.

На лицах возникло краткое недоверие, оно быстро сменилось счастливым оживлением.

— Хваленая интуиция? — спросила исполняющая обязанности координатора экономистов.

— Возможно. — Гаврила Иванович подкрутил усы. — Подождем еще. Под мою ответственность.

Одна за другой го-гры гасли, но выражения лиц радовали: у людей вновь появилась надежда.

Вспыхнул сигнал вызова, перед глазами возник дежурный оператор:

— Только что сообщили с подводной станции. Успешное просвечивание!

— Как?! — выдохнул Гаврила Иванович.

В груди взбурлило.

«Хваленая интуиция». Теперь прозвище «Колдун» получит еще одно подкрепление, скажут, что в последний момент переменил мнение, потому что учуял. А на самом деле? Разве это чутье? Скорее, боязнь принять трудное решение. Готовиться надо к худшему, а надеяться на лучшее. Он надеялся, потому и отсрочил неизбежное. Да, еще минуту назад казалось, что неизбежное.

— К закрывшимся немешарикам подогнали ГУИЗН, — продолжил оператор. — «Око» не подкачало!

Гаврила Иванович слышал про ГУИЗН — глубоководную установку по исследованию земных недр. Последнее достижение науки и техники. Установка работала на новых принципах, и на первых испытаниях ее прозвали «Всевидящее око». «Око» научили видеть сквозь земную толщу дальше и четче. Испытания не закончены, в массовую распечатку установка еще не допущена, но ввиду чрезвычайной ситуации научно-технический блок согласился опробовать открывшиеся возможности там, где обычные средства просвечивания результатов не дали. Опытный образец доставили в Баренцево море, и он справился.

— На подводной станции все исчезнувшие люди находятся внутри немешариков, они погружены внутрь кроватей и как бы замурованы в них, а вокруг тел образовалось нечто вроде коконов.

Дежурный отвлекся на что-то, взгляд убежал влево, и еще одна новость одновременно высветилась и перед Гаврилой Ивановичем:

«В лабораторном корпусе ЦПР найдено рукописное послание Вадима Чайкина, оно оставлено так, чтобы Юлия Потанина, которой адресовано письмо, нашла его, когда приступила утром к новому эксперименту. Послание обнаружила Эльвина Мартынова, разбираясь, чем именно занимался каждый из сотрудников и на чем работы остановились».

Дальше отдельным файлом прилагался текст. Гаврила Иванович вывел его перед глазами белым шрифтом в черной окантовке, чтобы не терять из виду происходящее на заднем плане, но постепенно все остальное перестало существовать.

Стало понятно, что произошло и что следует сделать.

Нет, рано обрадовался. В письме не указано, каким образом вскрыть немешарик, чтобы не повредить людям. Силовое вторжение может привести к уничтожению живого дома вместе с теми, кто находится внутри.

В любом случае, настала пора вылетать на место. Интуиция колет в бок. Настало время действий.

— Посмотри, — промыслила, то есть «сказала» Яна.

Сферическое «зрение» Вадика увидело-осознало-ощутило присутствие посторонних. Много новых сущностей, разделенных на льнущие друг к другу пары.

— Это профессор с женой, это Юля с инженером, это все остальные, — объяснила Яна. — Они счастливы.

— Почему они здесь?

— Даже я услышала твой приказ: «Влюбленные должны быть вместе». Немешарики выполнили его в полном объеме. Все влюбленные, кто был в немешариках, где бы ни находились — на земле, под водой или на другой планете, одновременно обрели счастье.

— Я давал приказ только по отношению к себе…

— Ты имел в виду себя, но высказался обо всех. Другие пары тоже хотели быть вместе. Общее желание исполнилось.

— Погоди. Как ты услышала слова, которых я не произносил вслух? Это была просто мысль — важная, подытожившая прежнюю жизнь, но всего лишь мысль!

— Глупый. Здесь не имеет значения — мысль, чувство или слова…

Время шло рваными скачками. Вместо ровной линии — некая синусоида. Неравномерная. С зависаниями и ускорениями. С вознесениями и провалами. С режимами работы и покоя. Время то прыгало резиновым мячиком, то замирало, как техника, ожидающая, когда же человек ткнет в следующую кнопку.

— Сколько сейчас времени?

— Здесь оно течет по-другому. При желании его можно растягивать и сжимать. Теперь мы хозяева своего времени. Ты пока не понимаешь, но привыкнешь, научишься и вскоре не сможешь представить, как можно жить иначе.

— Недавно ты сказала, что мой мысленный приказ о воссоединении влюбленных…

— Подкрепленный их собственным желанием, — дополнила Яна, — иначе ничего не получилось бы.

— …сработал одновременно на земле, под водой или на Марсе. Это невозможно!

— Внутренний мир немешариков — мир вне обычных времени и пространства. Ты это знаешь, потому что исследовал любовь, ты понял про нее почти все, но не сделал последнего шага. Остановился перед дверью, за которой находится разгадка, думая, что прошел путь до конца.

— Я перевел ее в физические величины и научился использовать!

— Все верно. Ты успешно забиваешь гвозди микроскопом.

Вадик хотел обидеться, но не получилось, в мире без тел это оказалось сложно. Он решил не тащить сюда дурные привычки и сосредоточился на том, что «говорила» Яна:

— Все оказалось не так, как мы думали, когда создавали немешарики. Зайцев до сих пор не понимает, что создал. Он видел жилье и ничего больше. Много отдельных домов. Работа над ними делала каждый из них все лучше, многофункциональнее, добрее к человеку и полезнее.

— Ты говорила о любви и ушла в сторону.

— Не ушла, я подвожу издалека, иначе не поймешь. Когда мы работали над сетью живых помощников человека, то каждый искусственно созданный организм, естественно, считали отдельным. Это не так. Изнутри я узнала то, чего не видно снаружи. Даже Зайцев не догадывался, что немешерики — единый организм из сообщающихся между собой частиц. Потеря части ничем не грозит целому. В этом еще предстоит разобраться, но меня больше интересуют открывшиеся возможности. Немешарики усиливают связи между любящими и соединяют людей, они могут мгновенно передавать информацию через пространство, потому что воспринимают ее везде одновременно. Даже человеку вне живых домов они передадут сообщение. Искусственный информационный поток, который поддерживается с помощью техники, больше не нужен, немешарики подарили нам естественный, и это не совсем поток, это новый мир. Мы с тобой сейчас в потоке. Напрямую, без посредничества интеллектронных устройств. Я только осваиваюсь, общение с людьми вне нового потока происходит пока коряво, но это поправимо. Нам, находящимся внутри, нужно учиться и тренироваться, а тем, кто остался снаружи — поверить в реальность прямого сообщения и открыть душу. Тогда препятствий не станет, и расстояния исчезнут как понятие.

— Ты говоришь о ночных видениях?

— Это лишь кончик хвоста от слона, которого я хочу тебе показать. Те, кто спит или засыпает, более открыты для общения, с этого проще начинать. И «видения» — неправильное слово, это, как и «ночные» — временное условие. Люди не привыкли общаться мыслями, им нужны не образы и понятия, а слова. Позже действенное сообщение наладится без всяких ограничений. Немешарики в этом помогут. Некоторые видения они присылают людям сами, из любви к нам, подталкивая к нужным мыслям, чтобы мы стали счастливее.

— В твоем рассказе немешарик выступает почти разумным существом. Или мое «почти» — лишнее?

— Полноценного разума у немешариков нет, для этого нужен мозг или его аналог. Объединенная нейросеть живых домов — не мозг и не сможет им быть, это словно колеса к наземному транспорту — сколько ни прибавляй, а чтобы ехало, нужен хотя бы двигатель, не говоря о прочей механике. И такой двигатель давно существует. Это человеческий мозг. Направляемый им немешарик способен творить чудеса, менять законы физики, перекраивать реальность. В лице немешариков человек получил друга и помощника, о котором не мог мечтать. Отсюда, из нового потока, который лучше сразу называть новым миром, человек перейдет на следующий уровень, станет всемогущим. Я следила за твоей работой.

— Я это понял по твоим посланиям. В чем-то ты даже обогнала меня.

— Изнутри видно многое, больше, чем можешь представить. Понятие «изнутри» я употребляю для тебя, а для меня именно этот мир внешний. Выйти за рамки — это увидеть реальность реальной. Человечество — как ребенок, при котором от сквозняка открылась дверь: ребенок не может связать в систему незащелкнувшийся замок, открытое окно и ветер. У ребенка нет такого опыта. Взрослый человек видит просто дверь, которая распахнулась по естественной причине, мир при этом понятен и логичен. Для ребенка же произошло нечто невероятное. Нарушен здравый смысл, тяжелая вещь сама собой сдвинулась. Какой вывод сделает ребенок? Он придумает невидимых существ, которые живут за дверью, и безоговорочно поверит в них. Чтобы переубедить, придется долго рассказывать об окружающем мире, доказывать столь же неопровержимыми фактами, и все равно ребенок не разуверится до конца — ведь он своими глазами видел результат чужого присутствия!

— Человек верит только своему опыту и учится только на своих ошибках, — согласился Вадик.

— Чтобы стать взрослым, нужно выйти за рамки. И вот мы с тобой тут, вне мира, который ты считал единственным. Ты удивишься, сколько всего существует за открывшейся дверью. Люди знают четыре основных состояния вещества, три назовет каждый: твердое, жидкое, газообразное. Четвертое — плазма.

Вадик перебил:

— Спорящий между собой ученый мир множит их до девятнадцати: от квантового, когда исчезают связи, и материя рассыпается на свободные кварки, до лучевого, где вещество превращается в фотоны, а его масса переходит в энергию.

— Это все теории. Основных агрегатных состояний по-прежнему четыре. А ты сделал реальный шаг вперед. Ты вплотную подошел к открытию пятого основного. Оно постигается только через любовь. Собственно, оно и есть любовь. Пятое состояние. Нет, первое. Изначальное. Основа всего сущего — ведь с нее все началось. Ты думал, что любовь — энергия. Ты ошибся, любовь — нечто намного большее. Для немешариков любовь — это данность, это их среда обитания и смысл существования. Вообще-то, для человека тоже, но людям это еще придется растолковать. Человек в состоянии всеобъемлющей любви становится бесконечно могущественным, его возможностям нет предела. Здесь я узнала, что за рамками мира, где мы с тобой находимся, существует еще один мир, «мир за дверью», невидимый не только из материальной Вселенной, но даже отсюда. Мир людей следующего уровня. Они живут в пятом состоянии. У них другие отношения с временем и пространством, они живут в состоянии любви. Если постараемся, однажды мы попадем к ним. Мы на полпути. Уже вырвались из суеты, осталось пробиться в вечность.

— Все, что я предпринимал, делалось не чтобы остаться здесь или отправиться еще куда-нибудь, а чтобы вернуть тебя к людям.

— Назад?! Не хочу.

— Там остались наши родственники и друзья. Они переживают за нас. Они ждут нас.

— И они хотят убить нас.

— Кто?!

— Все люди. Они боятся. Чрезвычайщики готовы уничтожить немешарики вместе с нашими телам, смертоносная техника ждет приказа, и приказ, я уверена, скоро будет. Люди снаружи не понимают, что живые дома не могут причинить человеку вред, что их желание и единственный смысл существования — помогать всеми силами, даже ценой жизни. Немешарики хотят облагодетельствовать каждого и готовы погибнуть, чтобы спасти нас. Любовь, повторюсь, это их среда обитания, а теперь — и наша с тобой, и прикоснувшихся к чудесному миру любви становится все больше. Смотри, это Андрей и Милица, они тоже идут к нам, и они счастливы.

Вадик «увидел» две расплывчатые сущности, еще не проявившиеся целиком, но уже узнаваемые.

Вдруг окружающий мир колыхнулся. Появилась непонятная вибрация. Раздался треск, словно рвалась крепкая ткань.

Сознание затуманилось. Вадик ощутил, что всплывает, что у него снова есть руки и ноги — ими можно было подвигать.

Муть перед глазами рассеялась, от головы и спины отлипли живительные щупальца, и Вадик обрел прежнюю самостоятельность — вновь стал человеком в человеческом теле. Он приподнялся на кровати и сел, свесив ноги. Рядом поднялась и села Яна.

— Джонни?!

— Яна!

Их потянуло друг к другу.

У жизни в органических телах тоже есть свои плюсы.

Над головами мерцали звезды, слева над лесом висел желтый месяц — глухой купол немешарика исчез, теперь ничто не скрывало ночного неба. Рядом, у кровати, с навернувшимися на глазах слезами стояло трое чрезвычайщиков в форме, в руках остывали лучевые винтовки, испуг на лицах плавно сменялся счастливыми улыбками.

— С возвращением, — сказал один из чрезвычайщиков, сильно в возрасте, с закрученными вверх пышными усами. Судя по виду и тону — начальник. — Меня зовут Гаврила Иванович, и я рад, что все получилось — до последнего момента не было уверенности, что поступаем правильно. Мартыновы предположили, что единственный путь для вызволения людей — создать им угрозу, чтобы немешарики сделали самое логичное для их спасения — пожертвовали собой. К счастью, так и произошло, оказалось достаточным пробить первую брешь. Вадим Геннадьевич, у меня к вам несколько вопросов. Самый главный: исчезновение людей — это неучтенное следствие проведенной вами работы?

Вадик опустил голову:

— Немешарики оказались умнее и добрее, чем я думал.

— Чувствую, у нас с ними будет много хлопот.

— Все решаемо, я уже знаю, что и как изменить. Вскоре люди станут жить по-другому. Это трудно объяснить в нескольких словах. Для начала человечество получит новый способ мгновенной связи через живые дома, а после проверки и обкатки технологии, все, кто любит, сможет общаться с любимым в любой момент на любом расстоянии совершенно без посредников, через новую среду, о которой современная наука совершенно ничего не знает.

В соседних домах открывались запечатанные комнаты, из кроватей поднимались оплетенные щупальцами тела, вернувшиеся в реальность мужчины и женщины удивленно оглядывались. Должно быть, то же самое происходило сейчас во всех живых домах Земли и Марса.

Начальник чрезвычайщиков подкрутил усы.

— Скажите еще одно: что же такое «смыжи»?

— Моей работе требовалось название, а поскольку она составляла весь смысл моей жизни, проект обрел имя «Смыжи» — «смы» сл «жи» зни.

— Тогда еще несколько вопросов… — Гаврила Иванович оборвал сам себя, лоб сошелся грозными вертикальными морщинами, а голос стал строгим, как при вразумлении нашкодивших деток: — Вадим Геннадьевич, Яна Мирославовна, да перестаньте же целоваться, когда с вами разговаривают!

— Привет.

— Гаврик? Опять что-то случилось? Подожди секунду. — Павлик на миг отвернулся, его могучий горловой рык заставил толкавшуюся рядом мохнатую тушу нехотя отойти к занесенному снегом входу, где развалился еще один медведь.

В шлеме и со сложенными по-турецки ногами, Павлик сидел в центре палатки и, видимо, работал над новой книгой. Пара огромных, обнюхивавших принтер и надувную кровать, белых медведей ему не мешала.

— Чего звонишь?

Ударение на первом слоге резануло ухо.

— Если уж пользуешься архаическим выражением, — с укором выговорил Гаврила Иванович, — употребляй его правильно.

— Разве я что-то пропустил, и ввели ударятельную цензуру? Я — писатель, в тексте ударений не видно, и в прочитанном каждый ударит, как ему вздумается. А разговаривать, кроме тебя, мне не с кем, если не считать этих, — Павлик обернулся и новым ревом отогнал любопытных зверей за порог, — а ты, надеюсь, переживешь. Так что же у тебя случилось?

— У меня? Вообще-то, случилось во всем мире.

— Новостями не интересуюсь. Некогда. У меня куча новых идей, не успеваю записывать. Представь: в далекой-далекой галактике на месте Республики с помощью сверхъестественных сил возникает Империя, и храбрые повстанцы…

Гаврила Иванович поморщился. Павлик осекся.

— Банально? — спросил он убитым тоном. — Тогда вот. В магическом мире Темный лорд силой, страхом и интригами захватывает власть, но отважный герой, никогда не думавший, что ему придется стать Избранным…

Гаврила Иванович прикрыл глаза ладонью. Павлик понял.

— А если Темный Властелин захватывает не придуманный мир, а наш, но с помощью той же потусторонней магии? Тоже не нравится? А если с помощью научного открытия?

— Например?

— Какая разница? Ну, с помощью свинтильскрутного метермолета, приводимого в действие петрольпетом.

— На каком принципе действует твой свинтильскрутный метермолет?

— Ты оглох на старости лет? Говорю же: приводится в действие петрольпетом.

— Что это? Откуда он берет энергию? На сколько выстрелов, километров или часов хватает зарядки? Или у него, как в плохих экшен-вижуалах, патроны не кончаются, а лошадь не устает?

— Для повествования это абсолютно неважно.

— Допустим. Тогда меня интересует другое: как это открытие изменит общество или людей, как повлияет на человечество в целом, какие выводы заставит сделать из произошедшего?

— Оно заставит главного персонажа вырасти из задрюченного геймера-маменькина сынка в Великого Героя, который спасет мир!

Гаврила Иванович закатил глаза.

Павлик поник.

— Ладно, проехали. — Он что-то вспомнил, и глаза вновь загорелись: — А как тебе это: в элитном ученом заведении из простых мальчишек и девчонок делают настоящих волшебников, и однажды…

— Было, — не выдержал Гаврила Иванович. — Тот же Гарри Поттер.

— Но у меня главный герой — девочка! — Павлик обиженно умолк и, поняв, что к разговорам о литературе собеседник не расположен, поинтересовался: — И что же в мире случилось?

— Один влюбленный умник чуть не отправил цивилизацию в прошлое.

— В чем ты видишь проблему? По-моему, люди неплохо жили во все времена, главное — «как» жить, а не когда или где. А с правильной моралью вообще неважно, когда, где и как. Замените мой шлем на древний компьютер или гусиное перо, я освою их, и дальше мне будет все равно, какой век за стенкой палатки.

— Древняя техника на морозе не работала, а чернила замерзали.

— Писал бы грифельным карандашом. Против карандаша возражения есть? Дело не в том, что снаружи, а в том, что внутри, счастье зависит не от обстановки. Дайте мне карандаш и палатку, и я буду счастлив в любых условиях.

Гаврила Иванович не согласился:

— Ну да, в любую эпоху, независимо от общественной формации. Окажись ты рабом, холопом или не того цвета кожи…

— Сбежал бы или полез на баррикады — с карандашом в руке и абсолютно счастливым. Вообще, не о том ты говоришь, снова о внешнем вместо внутреннего. Повторяю: условия не важны, если в душе есть гармония. Первые христиане шли на арену Колизея на растерзание львам и тиграм, но они были счастливы. Не от того, естественно, что их послали на смерть, а от осознания смысла своего существования. Они знали больше, они смеялись над глупыми играми «правителей». Поверь, любой миллиардер прошлых веков никогда не ощутит такого покоя, не купит его ни за какие деньги. В общем, я понял: у тебя идиосинкразия на несходную с твоей точку зрения, поэтому вернемся к твоей истории. Ну, что там: влюбленный умник обезврежен, цивилизация спасена?

— Молодой ученый Вадим Чайкин чуть было не отправил нас в прошлое, а вместо этого быстрее ракеты запустил в будущее. Он доказал, что основополагающее понятие в мире — любовь.

У Павлика вырвался смешок:

— И ты, глава чрезвычайного блока, сообщаешь это спокойным тоном? Когда серьезные ученые с серьезными лицами тратят серьезные деньги на ерунду, это следует пресекать еще на стадии идеи, а виновников объявлять вредителями и расхитителями. Некогда была такая Игнобелевская или, по-другому, Шнобелевская премия, ее вручали за наукообразную галиматью. Поверь, «открытие» твоего Чайкина тянет на главный приз. Не приходило в голову, что сделанные выводы— не тайна для любого, кто хоть раз в жизни любил?

— Ты говоришь о влюбленности, о любви-эросе, а открытие Чайкина имеет в виду смысл жизни. Скажи, в чем, например, твой смысл жизни?

— Тоже в любви. Но — увы. Не сложилось. Была такая поговорка: не везет мне в картах, повезет в любви.

— Я слышал ее в другом варианте, где вместо карт была смерть, — сказал Гаврила Иванович.

Сначала он хотел возразить, что Павлик вновь говорит не о Великой Любви, как основе мироздания и существующего миропорядка, не о «Возлюби ближнего» и первичности сущего, но, подумав, решил не спорить. Незачем. Павлик поймет позже. Возможно, даже напишет об этом книгу. История Чайкина того стоит.

— Неважно, — отмахнулся Павлик. — Я вспомнил эту фразу, чтобы показать на обратном примере. Мне не повезло в любви, поэтому я достиг успеха как писатель.

— А я достиг успеха в карьере, хотя в любви мне повезло.

Павлик почесал когтями оранжевый мех на груди.

— Согласен, мой пример неудачный.

Обиженные на недостаток внимания медведи ушли, и теперь ничем не перегороженный вход заметало, бушевавшая снаружи пурга плевалась снежными комьями и старалась сорвать палатку, но на этот раз Павлик закрепил пластиковое обиталище по всем правилам.

— Я встал в очередь на немешарик, — вдруг сообщил он. — Живой дом, как выяснилось, может стоять и на льду. Если здесь станет комфортно, я вернусь к облику хомо типикуса, шерсть станет не нужна. Понимаешь, познакомился в потоке с одной читательницей… Она хочет приехать ко мне. Тоже любит север и фантастику. Сейчас фантастика в почете, всем хочется узнать, в каком мире мы будем жить завтра. А спрос, если ты не в курсе, рождает предложение. Чтобы поймать волну, я стал изучать, что люди читают, и уловил общественный заказ на истории о счастливом завтра. Сейчас у меня открыта подписка на новый роман о далеком будущем, сюжет предполагаю такой: лет через пятьсот на основе нынешних немешариков человечество создаст биологического помощника, который будет сразу и жильем, и транспортом, и средством мгновенной связи, не обращающей внимания на ограничения физическими законами…

— Говоришь, что этот роман — про далекое будущее? — Гаврила Иванович подавил готовый вырваться сарказм. — Ты заработался и действительно кое-что упустил. У меня для тебя две новости.

Павлик нахмурился.

— Не порть настроение, начни с хорошей.

— Почему думаешь, что есть хорошая?

— За что я тебя люблю — за искренность и непревзойденный такт.

— А я тебя — за силу воли и фантазию. Но фантазия в этот раз подвела.

— Как тебя — чувство такта.

Павлик ворчал, но было видно, что он заинтригован. Гаврила Иванович объявил:

— Новость первая: на основе немешариков ничего создавать не надо, эта идея устарела как только родилась. — Он помолчал в ожидании, пока Павлик осмыслит сказанное, и добил: — Новость вторая: твое далекое будущее — уже настоящее.

Павлик несколько секунд молчал.

— Чайкин? — вдруг осенило его. — Любовь?

Гаврила Иванович кивнул.

Павлика словно вморозило в лед, он застыл с остекленевшим взглядом, сознание унеслось и затерялось в невидимых далях, где, судя по всему, рождался сюжет новой книги. Сейчас Павлику было неважно, что из проема метет, колючий ветер забирается даже в прозрачный шлем, а оранжевая шерсть по самую макушку покрыта инеем. Заиндевевшие губы шептали:

— Основа… Из чего мы рождаемся и куда уходим… Большой Взрыв… Материя… Вселенная… Любовь!

Его глядевшие сквозь Гаврилу Ивановича глаза сфокусировались примерно на расстоянии вытянутой руки и заметались из стороны в сторону. Сами руки-лапы легли на колени, когти зашевелились, словно играли на рояле.

Павлик писал новую книгу.

К другу пришла Муза, и Гаврила Иванович стал третьим лишним. Перед прощанием он все же поинтересовался:

— Название уже придумал?

Павлик молча кивнул. Он был занят. Он был далеко. Он был везде. В каждой точке времени и пространства, кроме тех, где по прихоти судьбы находилось его тело.

— «Любовь»? — спросил Гаврила Иванович перед тем, как отключиться.

Из губ отсутствовавшего сознанием друга вылетело вместе с облачком пара:

— Да. Нет. То есть, да. «Смысл жизни».