Я слушал шипение приводов, открывающих створки десантной капсулы, и боялся дышать. Не хотел терять последний глоток по-настоящему родного воздуха перед тем, как в легкие ворвется чужая планета. Зеленый класс опасности под вопросом, исследование только дистанционное спутниками-зондами и снимками из космоса. Уровень развития докосмический. Цзы’дарийская аппаратура давно крутилась на орбите, а засечь ее с поверхности планеты было некому. Разве что какой-нибудь мечтатель разглядел в домашний телескоп странный круглый объект, похожий не то на метеорит, не то на комету. Удивился и забыл, а мы все-таки прилетели.

Земля встретила запахом хвои и тишиной, что давила на уши не хуже перегрузок в момент приземления. Двенадцать цзы’дарийцев вышли из десантной капсулы и, ощетинившись стволами бластеров, внимательно осматривали окрестности. Мы очень похожи на местных, разве что ниже ростом и уже в плечах. Голубоглазые, светловолосые подростки. Маскировка не нужна, достаточно сменить черные военные комбинезоны на гражданскую одежду. Позже, сначала разбить лагерь. Дозорные из моей звезды по очереди подняли руки. Чисто.

— Чисто, — повторил я вслух и повернулся к генералу.

— Разбить лагерь, — скомандовал Наилий Орхитус Лар.

Приземлились не очень мягко — прямо в гущу высоченных хвойных деревьев. Их кроны смыкались над нашими головами дырявый пологом. Сквозь него едва виднелось местное бледное светило. Солнце. Кора деревьев покрыта не то медью, не то ржавчиной. Под ногами сухая, рыжая трава. Странный лес. Мертвый.

Бойцы разгружали капсулу, чтобы закрыть ее створки и замаскировать до окончания операции. На землю выгружали не только вещмешки и походные модули, но и массивные черные ящики с эмблемой медицинской службы. Капитан Публий Назо руководил научной частью экспедиции. Полевой хирург и наш единственный медик. Еще на космодроме перед отлетом дергался и следил, как грузят его ящики. Теперь тоже не спускал глаз с моих дозорных. Зубы свело, как хотелось заявить: «Косоруких в звезду не брал, ничего с оборудованием не случится, капитан Назо», но я молчал. Не по званию лейтенанту шипеть на капитана. Даже если я — сын генерала.

Едва развернули походные модули и выставили посты, как звезда разведки ушла на восток. Три бойца, сержант Тит и лейтенант Тезон Тур. В лагере остались трое моих дозорных с сержантом Бозом, я — лейтенант Дарион Лар, капитан Назо и генерал пятой армии. На восемь бойцов четыре офицера. Увлекательная будет командировка с сугубо научными целями. В первичном задании все настолько туманно, что разведчиков за информацией «в поля» отправили, а руководит нами генерал. Лично. Несуществующие боги, да что же здесь спрятано, чего не разглядеть со спутников?

До вечера я монотонно обходил посты дозорных и ждал возвращения разведчиков, оборачиваясь на каждый шорох. То крупный жук проползет мимо, то мелкий зверек мелькнет меж толстых корней деревьев. Говорили, что разведчики иногда потехи ради подкрадывались со спины и приставляли к горлу нож. Шутники, в плен их к гнарошам!

Из-под полога штабной палатки вынырнул военврач и целенаправленно пошел ко мне. Не по уставу длинные кудри капитан нервно зачесывал пальцами назад и думал о чем-то своем. Говорили, отец не летал в командировки без него. С самого первого дня тридцать циклов назад, когда стал генералом. Я родился позже и за всю жизнь видел отца десяток раз: еще ребенком до училища и на выпускном. Зато нилот, первенец, почти точная генетическая копия Его Превосходства, похожая на него, как отражение в зеркале. Причуда наследственности, уникальный случай. Да я бы с удовольствием отдал все это за нормальное детство. Променял усмешки и нападки других кадетов на отца-рядового. Демоны с ней, с генетической картой! В бездну привилегии нилота! Двадцать с лишним циклов мне отец был нужен, а не хозяин сектора с портрета в спальне.

— Дарион, — тихо позвал военврач и, когда я не ответил, повторил громче: — Лейтенант Лар!

Я машинально вытянулся, подняв подбородок и сжав пятки военных ботинок.

— Капитан Назо.

— Пойдем в штаб. Разведчики возвращаются. Посмотрим, что они наснимали на местности.

Дрожь волной прокатилась по позвоночнику, и я икнул от удивления.

— В штаб?

Публий заложил руки за спину и шагнул ближе.

— Тебя же поздравили с повышением? Теперь ты офицер, если вдруг забыл. А мы чаще в штабе разговариваем, чем с бластерами по холмам скачем. Привыкай, лейтенант.

Может, и привыкну позже, а сейчас от слабости ноги покосились, и ладони вспотели. Первая операция сразу же на глазах у генерала. Я мог как угодно на него обижаться, но разочаровать не имел права. Хозяин сектора, один из двенадцати правителей планеты, лучший воин — только от перечисления голова шла кругом. И я его сын. Легче носить вещмешок, нагруженный камнями под самые завязки, чем это.

Я вызвал по рации сержанта Боза, оставил его за старшего, и отправился за Публием. В центральном отсеке штабной палатки стоял низкий стол и четыре табурета. За столом уже сидел генерал и рассматривал на планшете снимки со спутника. Качество изображения прекрасное, да, но любой населенный пункт выглядел, как схема с прямоугольниками крыш и лентами дорог. Заглядывать в окна и двери домов спутник не умел.

— Ваше Превосходство, — громко поприветствовал я генерала, но отец только молча указал глазами на табурет слева от себя.

— Лейтенант, не стой столбом, — шепнул Публий и сел напротив.

Рубашка потом пропиталась, хоть выжимай. Тяжелые капли катились за шиворот, и все время хотелось вытянуться еще сильнее. Таким деревянным я и плюхнулся на табурет, незаметно вытирая ладони о штаны. Где ж ты бродишь мое спокойствие? Я без тебя до конца совещания не дотерплю.

— Ваше Превосходство, — сказал уже Тезон Тур. Так бесшумно просочился под пологом, что я мгновенно поверил в байки про нож у горла. Дождавшись от генерала кивка, разведчик выложил на стол планшет и вывел на экран первый снимок. — Данные со спутника подтвердились. В трех обследованных квадратах на востоке сгоревшие деревни.

Тезон докладывал, а я слушал его высокий и немного женственный голос. Тощий разведчик со своей родинкой над верхней губой действительно напоминал дариссу. Тоже, наверное, доставалось в училище, но едва ли его это беспокоило. Разведчики держались особняком и редко ввязывались в поединки на посохах с другими подразделениями. А если брались за оружие, то не признавали правил. Не стыдясь, били в пах, по глазам и ведь дотягивались.

Лейтенант Тур бубнил про сгоревшую технику, а генерал, пролистав фотографии, передал планшет Публию.

— Я вижу белье на веревке, нашли выживших?

— Так точно, Ваше Превосходство, — ответил Тезон и, усевшись на свободный табурет, придвинулся ближе к столу. — В одной деревне на окраине осталась пара домов. Там старики живут. Скотины не держат, но кур разводят. Из транспорта один мотоцикл на всех.

Капитан Назо вернул планшет на стол, и я машинально за ним потянулся. Сначала показалось, что у разведчиков сломалась аппаратура, и все фотографии стали черно-белыми. Лишь потом я осознал масштаб отснятых пожарищ. Сотни строений, десятки единиц техники, обгоревшие трупы людей и животных. По земле прошелся огненный вихрь, а смерть собрала богатый урожай. Не хотел бы я писать рапорт по таким разведданным.

— Что видишь, Дарион? — спросил генерал, а у меня руки задрожали. Все, что успел заметить, мгновенно стерлось из памяти, и я молчал как дурак, бестолково листая фотографии.

— Здесь, — неуверенно начал я, остановившись на снимках из другой деревни, — техники мало. Поселение домов в пятьдесят, а обгорела одна гражданская малолитражка. Остальные машины, скорее всего, угнали. Тут строения явно складского назначения вообще огнем не тронуты. В деревянных остовах нет пуль, на земле не видно воронок от взрывов. Нападали небольшим числом, зато унесли всю добычу. Мародеры?

Генерал кивнул:

— Да. Еще?

Дыхание никак не восстанавливалось, а ворот рубашки впился в шею. На экзамене легче, чем под пристальным взглядом отца. Я пролистал фотографии до снимка с отпечатками ног в грязи. Что здесь могло привлечь разведчиков?

— Они используют летательные аппараты с вертикальным взлетом и посадкой, — уверенно заявил я.

— Как понял? — спросил генерал, и мне показалось, что я услышал заинтересованность в его обычно бесстрастном голосе.

— Нет следов разгона и торможения техники. Ни колесной, ни на гусеничном или ином ходу. Только длинные широкие борозды равномерной глубины. Не знаю что это, не видел ни разу.

— Вертолеты, — сказал Наилий и достал из кармана планшет. Несколько раз нажал на экран и на девайсе разведчика появилось изображение машины с двумя огромными четырехлопастными винтами. Вытянутое каплевидное тело стояло на двух массивных полозьях как на подставке. — Местные выглядят, конечно, по-другому, но суть та же.

Публий и Тезон синхронно придвинулись к планшету, жадно разглядывая экзотический летательный аппарат.

— Чтобы вертолет взлетал и садился, ему нужна посадочная площадка, — заговорил Тезон. — А на снимках со спутника на месте предполагаемых баз интересующих нас васпов ничего подобного нет.

— Значит, завтра у меня должны быть разведснимки мест предполагаемых баз интересующих нас васпов, — приказал генерал.

— Есть, — коротко ответил Тезон.

— А я пообщаюсь с выжившими. Дарион, ты со мной, выходим на рассвете, форма одежды гражданская. Из оружия только боевой посох и карманный бластер. Публий, за старшего в лагере.

«Есть» синхронно ответили мы с Публием и я успел заметить гримасу ярости на лице Тезона, прежде, чем он справился с мимикой. Не понравилось лейтенанту-разведчику решение генерала. Наверняка сам хотел пойти к выжившим и покрасоваться перед Его Превосходством. Еще бы, такой опыт, местность разведана, а вместо него берут сопливого кадета, вчерашнего выпускника. Мои соболезнования, лейтенант Тур, с настырными сынками генералов всегда так.

— Все свободны, — сказал Наилий и встал из-за стола.

Торопливо со всеми попрощавшись, я выскочил на воздух. Сердце громыхало и подпрыгивало в груди не хуже внедорожника на ухабах. Надо же, как быстро стемнело, пора обходить посты.

С гражданской одеждой у меня еще в училище не заладилось. Пока рос пацаном у матери и по горам лазил, не думал, что на мне за кофты и штаны. А в увольнительных как начали в город отпускать, так на первой же вечеринке и вызвал взрыв смеха в баре. Обидно, что хихикали не только дариссы, но и свои же сокурсники. К демонам моду! Волосы машинкой «под кадета» до колкого ежика, повседневный комбинезон — и хватит с меня.

Маскировку для похода к людям подбирал специальный отдел в разведслужбе. Под лупой разглядывали снимки из космоса, изучали СМИ и шили одежду, как у местных. Тоже ведь мода, но совсем дикая. Из-за разницы в росте и весе с людьми я выглядел, как сопляк, нарядившийся в куртку отца. Рукава до кончиков пальцев, штаны подворачивать нужно. К комплекту инструкция прилагалась. Я долго соображал, почему майку назвали алкоголичкой, зачем одну полу у рубашки нужно обязательно оставить не заправленной, и как я буду дышать в тяжеленом бушлате?

Из палатки я выбрался, когда просветы в кронах сосен стали окрашиваться золотым. И чуть было не налетел в темноте на Его Превосходство. Генерал, одетый в такую же куртку и штаны, как у меня, молча стоял возле палатки.

Теперь мы действительно походили на близнецов. Мать рассказывала, что даже веснушки на носу и щеках рассыпаны одинаково, только шрама под бровью у меня нет. Я психовал раньше, разглядывая себя в зеркало и сравнивая с фотографией хозяина сектора. Ненавидел острые скулы и широкий подбородок, на спор искал десять отличий, а потом успокоился. Не важно насколько я на него похож, жизнь моя. И проживу я ее так, как хочется. Не оглядываясь на чужие погоны. Только щемило до боли в груди, что некого назвать папой.

Я вдохнул глубоко и громко поприветствовал:

— Ваше Превосходство!

— Тихо, — оборвал генерал, — весь лагерь разбудишь. Запоминай. По легенде ты — мой младший брат. Мы ходим по деревням, разыскивая тех, кто убил наших родных.

— Мародеров?

— Верно. Поэтому никаких обращений, званий, военной выправки. Сутулься, Дарион, ты обычный подросток.

— Так точно, Ваше Превосходство.

Тело привычно вытянулось струной, и я едва успел прикусить язык. Дурацкий рефлекс.

— Наилий, — поправил отец и нахмурился. — Повтори.

Язык мгновенно онемел и присох к небу. Сколько я мечтал о нормальной семье? Представлял, как запросто буду разговаривать с отцом. А теперь не мог выговорить его имя. Плечи сами опустились вслед за головой, а генерал, не дождавшись от меня ни звука, развернулся и пошел в лес.

Светило поднималось над горизонтом. Из прорех в кронах деревьев падали тугие, плотные лучи света, наполняя мертвый лес жизнью. Мы с отцом плыли сквозь утренний туман двумя одинокими черными точками. Чем дальше уходили на юго-восток, тем ниже становились сосны и тем шире они расступались. Под ногами появилась трава, все еще зеленая, несмотря на приближающиеся холода. И никак не верилось, что я так далеко от дома на чужой планете. Генерал молчал, шагая впереди с уверенностью стрелки на компасе, а мне хотелось, чтобы хоть раз обернулся и посмотрел. Дурацкий рефлекс, да.

Вскоре ветер принес едкий запах гари и еще чего-то, что я никак не мог определить. Не мог, потому что аромат медовой сладости казался неуместным, а слышался именно он. Сосны расступились, выпуская нас на широкую поляну, а на горизонте из земли поднимались черные остовы сожженных домов. Туман давно рассеялся, оставшись лишь там, где мутное белое полотно порвалось об острые макушки молодых деревьев и осело во впадинах и низинах.

— Огибаем деревню справа, — тихо сказал Наилий. — Нам нужен первый встретившийся на пути жилой дом.

Вблизи запах гари стал невыносимым. Отчетливо слышался смрад паленой плоти. Я начал узнавать ракурсы с фотографий разведчиков. Черно-белое царство смерти.

Тишина утра наполнялась звуками. Пронзительно закричала пестрая птица, залаяла собака.

— Цыц, поганец! Ух, я тебя!

Из-за угла обгоревшего дома показалась деревянная ограда, а за ней сгорбленная старуха в цветастых тряпках и черном платке. Она погрозила прутом тощему псу и с кряхтением разогнулась.

— Мир дому вашему, — громко сказал генерал и я ждал, что он улыбнется, демонстрируя расположение и добрые намерения, но Наилий, даже играя роль, оставался верен себе.

— Обернись, вот он мир. И счастье, и достаток, — проворчала старуха, но к ограде подошла, подслеповато щурясь на нас.

Ростом я доставал ей до носа. Нет, читая задание к операции, я запомнил средний рост людей, но цифры цифрами, а на деле я снова почувствовал себя сопливым кадетом, впервые оказавшемся на плацу перед инструктором. И взгляд у старой женщины был такой же цепкий и внимательный. Смотрела, будто дырку во мне высверливала.

— Откель явились, паны? — спросила старуха.

— Издалека, — ответил Наилий.

— Вижу, что не от соседей за горстью соли.

Теперь старуха изучала генерала. Отец встретил тяжелый взгляд хладнокровно, умудряясь уверенно смотреть снизу вверх. А я все думал, сколько циклов отсчитала с рождения старая женщина? Шестьдесят, семьдесят? Наилий шестьдесят три. Но то, что называли старостью, не коснулось его сединой и морщинами. Не коснется и меня. Конечно, если не убьют в бою раньше, чем я сравняюсь возрастом с ним, сегодняшним.

— Мы ищем тех, кто жжет деревни, — глухо сказал генерал.

Вот так сразу без вступлений и предисловий. Смело, ничего не скажешь. Но отец знал, что делал, глупо было даже пытаться влезть в разговор. Поэтому, когда старуха снова обернулась ко мне, я только сильнее ссутулился и отвернулся.

— Пошто вам навь? — проскрипела она. — Молодые еще, жить да жить. Ступайте с миром, откуда пришли.

— Откуда пришли, уже ничего нет. Одни мы с братом остались, отомстить хотим.

Старуха качнулась к отцу, перебирая морщинистыми пальцами верхушки штакетника. Тощий пес снова залаял, и ветер принес тяжелый запах гари. Он сажей оседал на небе и катался мерзким привкусом на языке. Мертвый ветер, мертвый лес.

— А тяму хватит? — строго спросила старуха.

— Хватит, — глухо ответил отец, роняя слово, как камень на обожженную землю. Мог притвориться кем угодно, но я по-прежнему чувствовал под маскировкой генерала. Ощущение давило на плечи, пробиралось под кожу, покалывало в кончиках пальцев. С ним никогда не было легко, но сейчас становилось жутко.

— Ну, коли так, тогда пожалуйте в дом, паны, — сказала старуха, без особого радушия в голосе. — Негоже про навь у ограды говорить.

Она открыла калитку и пошла к дому, с трудом переставляя ноги. Я дернулся следом, но отец взял за локоть, разворачивая к себе и показывая из кармана куртки рукоять бластера. Я кивнул, что оружие с собой. Негласная инструкция запрещала цзы’дарийцам убивать гражданских, но если в доме засада мародеров, то придется отстреливаться.

На крыльце старая женщина заставила нас снять ботинки, постучав по ним прутом и проворчав что-то про грязь и непрошеных гостей. Миновав крошечную, неосвещенную прихожую, мы вошли в жилую комнату. На меня обрушился аромат теплого молока и пряных трав. Мебели в доме, как в казарме — необходимый минимум. Кухонной утвари и того меньше.

— Уж не обессудьте, потчевать нечем.

Старуха загремела посудой, выставляя на стол два стакана и странный пузатый сосуд. Мне одного взгляда хватило, чтобы понять — молоко.

— Но не приглашать же гостей за пустой стол, — сказала хозяйка, разливая молоко по стаканам.

Наш врожденный иммунитет к ядам, конечно, многое нам позволял, но употреблять что-то в пищу на враждебной территории без лабораторных анализов запрещали инструкции. Разве что для маскировки.

— Благодарствуем, — сказал генерал, сел за стол и сделал два крупных глотка молока. — Садись, малой, в ногах правды нет.

Я плюхнулся на длинную скамью перед столом все тем же деревянным манекеном и негнущимися пальцами взял стакан.

— Братец твой меньшой нешто хворый? — спросила у отца старуха, усаживаясь напротив и складывая руки на столе.

— Навь боится.

— Не мудрено. Столько душ погубила навь, столько жизней отняла. Целыми семьями народ косит. Вот и к нам пришла, когда не ждали. Уж как надеялись, что пронесет, а все одно.

Старуха вздохнула, а отец придвинулся ближе, разглядывая каждую морщинку на осунувшемся лице.

— Что ж отпор не дали? Мужиков в деревне не было?

— Да разве можно победить навь? Что мертвецу сделается? Ты ему нож в грудь, а он ухмыляется.

Я надеялся, что про мертвецов она не буквально. Может, зверями считают или извергами, мертвыми душой? Но отец кивнул довольно и тут же спрятал мимику за глотком молока.

— Зачем приходили-то?

— За припасами, — ответила старуха. — Курей, коров угнали. Что приглянулось, то и взяли.

— Женщин… обижали?

Корректное слово он подобрал для насилия, но тут как не смягчай, суть одна.

— Обижали, — сказала хозяйка и заморгала часто-часто, — лиходеи проклятые. Девчонок едва округлившихся ссильничали. А потом выпотрошили, как цыплят, и на дорогу выбросили. Вон они голубушки все на кладбище. Спят красавицы в земле сырой…

Старуха утерла слезы концом платка и задумалась, глядя в пустоту перед собой. Мы тоже молчали. Я от шока, а отец ждал, что дальше скажет.

— Как мстить-то надумали? — прошелестела старуха надтреснутым голосом. — Уж не собрался ли ты, белобрысый, навь на живца ловить?

— А подойду, как живец-то? — осторожно спросил генерал.

— Ты нет, а он да, — ответила старуха, тыча в меня узловатым пальцем. — Вроде похожи зело, а брат помладше, да почище будет. Не по нраву ты нави придешься, перестарок уже. Лицо мальчика, а глаза мужика зрелого, самогону отведавшего, да всех баб перепортившего.

Я чуть не икнул от такого точного попадания. Кто здесь кого изучал? Казалось, еще пару взглядов на отца, и старуха раскусит всю нашу затею. Не выдержал я, встрял в разговор:

— И что навь с мальчиками делает?

— Никто не знает, — вздохнула старуха. — Забирают они мальчиков с собой. Всех от десяти до тринадцати годков. Уж мы их по погребам прятали, да в лес отводили. Нюх у нави, что у собаки. Везде отыщут.

В голове крутилось всякое и на языке тоже. То гнароши вспоминались с их пристрастиями, то офицеры старой Империи. Но я посмотрел на напряженное лицо генерала и промолчал.

— Находите потом мальчиков? Потрошенных?

— Нет. Никто их больше ни разу не видел, — старуха вдруг сама придвинулась к Наилию, чуть не схватив его за руку. — Не ходил бы ты на север, касатик, не искал навь. И братца не таскал с собой. Пожалей кровинушку. Уж не знаю, что за пазухой носишь против нави, да не совладать с ней.

— Нет мне обратной дороги и брату тоже, — генерал не вздрогнул, не отпрянул, так и смотрел в глаза старухи. — Только бы навь найти. Скажите, как.

— Никак, — хозяйка отодвинулась, встала и убрала стаканы со стола. — Сама найдет, коли захочет.

Генерал тоже встал и кивнул мне на выход. И тут снова зазвучал голос старухи:

— Ты сам как навь, нешто не чувствуешь? Тьма в тебе…

Отец до этого спокойный, вдруг побледнел. Снова в цель попала? Но о чем говорила? Много боев отец пережил, смерть видел и сам убивал. Захочешь — чистым не останешься.

— Возвращаемся, — голос Наилия стал холодным, злым. — Я услышал достаточно.

Всю дорогу до лагеря шли молча, не останавливаясь. Дважды генерал доставал портативный спутниковый приемник, чтобы проверить, не отклонились ли мы от маршрута, и менял курс.

Вечерело. Просветы между деревьями окрасились багряным светом заходящего светила, отчего даже воздух казался зловеще красным и удушливым. У разума есть свойство преувеличивать опасность и раздувать мелкие страхи до Вселенских масштабов. Особенно у разума женского, да после трагедии. Но если все сказанное про неуязвимость и бессмертие васпов, или навь, как их назвала старуха, было правдой, то я понимал, почему научной операцией руководил генерал.

Наилий передал по рации, что мы приближаемся. Интересно, успели ли вернуться разведчики? Будет ли у меня время, чтобы привести себя в порядок перед очередным совещанием? Время сжималось, ускоряя бег. Слишком много мыслей разом обрушились на мою голову.

— Наилий, почему они мародерствуют, раз такие неуязвимые? Нет более достойного занятия?

От раздумий я забылся и назвал отца по имени. Молодец, конечно, легенду выучил, вот только мы уже ушли из деревни.

— Хороший вопрос, — генерал остановился и обернулся. — Представь, что пятая армия застряла на чужой планете без шанса вернуться домой. Без связи с Дарией, без поддержки и финансирования — вообще в полной изоляции. Насколько бы хватило нашей провизии? А что бы мы потом делали?

— Выживали… — пробормотал я, расстраиваясь, что ответ оказался таким простым и очевидным. Нет смысла в технической мощи армии, когда солдатам нечего есть. — А мальчики им зачем?

— Не знаю, — пожал плечами генерал. — Давай дойдем до штаба, посмотрим на разведданные с северо-запада и вместе подумаем.

Все-таки получилось без званий и обращений. Хотя бы на задании. Верить было еще страшно, но крылья уже раскрывались за спиной. До первого поста дозорного я не шел — летел.

Тянуть со вторым совещанием генерал не стал. Разведчики вернулись в лагерь быстрее нас и уже гудели в палатке, делясь впечатлениями. Я едва успел переодеться в комбинезон, выслушать доклад сержанта Боза, как дозорный по рации передал приказ явиться в штаб.

Я почти бежал, но на месте все равно оказался последним. Лейтенант-разведчик сидел слева от генерала и светился от удовольствия. Откопал в непроходимых болотах космический корабль древней цивилизации, нашпигованный будущими научными открытиями? В одиночку перебил всех мародеров? Успел захватить планету?

— Ваше Превосходство. Капитан Назо, — поприветствовал я старших по званию.

— Садись, — кивнул генерал. — Начинай, лейтенант Тур.

Тезон только этого и ждал, взлетев с табурета на ноги не хуже десантной капсулы в космос.

— Ваше Превосходство, то, что на снимках со спутника выглядело, как округлое блюдце, на деле оказалось масштабным сооружением.

Планшет с разведданными снова пошел по рукам. Лейтенант Тур раздражающе писклявым голосом называл параметры: высоту постройки, наибольший диаметр, предполагаемую глубину подземной части. Наизусть выучил? Я бы с таким рвением из училища капитаном выпустился. Однако когда планшет добрался до меня, язвительный настрой пропал. Пока я шел до деревни, хорошо запомнил макушки сосен, уходящих в небо. Так вот, постройка оказалась еще выше. Гигантское веретено, наматывающее облака, как пряжу. Фантазия сумасшедшего архитектора или причуда природы?

— Мы засекли две группы мародеров, — продолжал доклад Тезон. — В одной шестеро бойцов в военной форме и при знаках отличия. Вооружены огнестрельным оружием неизвестной системы.

На новость о форме я удивленно моргнул. Военные части действующей армии людей со спутника тоже отсняли, но дислоцировались они заметно южнее, в густонаселенных районах. Север выглядел пустынным. Вокруг предполагаемых баз васпов кольцом стояли сгоревшие деревни. Бездна, какие демоны забросили людей так далеко от своих? И почему их до сих пор не эвакуировали? Тьер, все время забываю, что междоусобицы у других рас — обычное дело. Оставшиеся в глубоком тылу, войска противника вполне могли мародерствовать, но почему не пытались уйти дальше на север? За пустынной местностью спутники отсняли крупные населенные пункты, гораздо более развитые, чем деревни. Чего ждали мародеры? Копили силы для марш-броска? Возможно. С транспортом беда, провизии не хватало, а лес мертвый, не прокормит в дороге.

Планшет попросил Публий и долго рассматривал снимки обнаруженной группы под бубнеж разведчика про маршрут их движения.

— Тезон, мародеры выглядят, как люди?

Лейтенант Тур запнулся и от неожиданности беззвучно шлепнул губами, как выброшенная на берег рыба. Да и глаза так же вытаращил.

— Так точно, капитан Назо. Конкретно эти снимки не очень четкие. Черты лица, нашивки и детали одежды почти не разглядеть.

Да там шесть пятен горчичного цвета, как разведчики вообще увидели военную форму? Может, гражданские выдали спецодежду лесникам или ученым, а мы их впустую на совещании рассматривали?

— Мародеры шли по открытой местности, — продолжал оправдываться Тезон. — Я не рискнул подпускать дрон-разведчик слишком близко. Инструкция пять-три о ведении удаленного наблюдения.

Услышав про инструкцию, генерал недовольно поморщился. Или мне показалось? Но Тезон не сиял бы ярче дневного светила, не будь у него нормальных разведданных.

— Зато вторую группу удалось подробно рассмотреть. В соседнем квадрате мы нашли три трупа в такой же форме.

Разведчик забрал планшет и открыл вторую папку с фотографиями. Генерал жестом приказал отдать их капитану Назо. Согласен, медик в трупах понимал больше. Двигать стул я не решился, но шею вытянул, заглядывая в планшет. Мародеры действительно выглядели, как люди. На глаз я время смерти определять не умел, но расстреляли их явно не за мгновение до фотоснимка. Лица серого оттенка, скрюченные пальцы, а горчичная форма продырявлена не хуже, чем на тренировочном манекене. Не один магазин разрядили. И у каждого мародера отрезана голова. Значит, не бессмертные, и в деревнях есть те, кто мог дать им отпор.

— При себе у них были только ножи, огнестрельное оружие, мешочки с сушеной травой и нарезанная квадратами тонкая бумага. У того, кто выше по званию, нашли карту местности. Эмблему на рукаве сфотографировали. Символ, возможно, взят из местного алфавита.

Тезон все пытался подтолкнуть планшет ближе к генералу, но Наилий сидел, отвернувшись к стене палатки.

— Тело где?

Лицо разведчика вытянулось от удивления, и он сдуру переспросил:

— Какое тело?

— Ну не мое же, — пожал плечами генерал и обернулся. — Ты доставил одного из убитых в лагерь?

Тезон побледнел и вытянул спину, как на построении. Я готов был поклясться, что у лейтенанта задрожали колени и болезненно сжался анус.

— Ваше Превосходство, инструкция пять-три в параграфе «Удаленное наблюдение» запрещает изымать личные вещи, а также переносить тела убитых, чтобы не обнаружить присутствие наблюдателя. Моя звезда сделала все необходимые фотоснимки…

— И внутренних органов тоже? — перебил генерал, а Тезон захлопнул рот, клацнув зубами. — Как прикажешь капитану Назо проводить вскрытие? По фотоснимкам?

Разведчик поднял подбородок и очень четко проговорил:

— Виноват, Ваше Превосходство.

На аккуратно подстриженных висках блеснули капли пота. Зубами Тезон не скрипел, но я почти слышал, как колотится его сердце.

— Ты мог на месте принять решение, вспомнив о цели операции, — сказал Наилий. — Мы прилетели не за фотоснимками, а за ответами. И у меня нет желания бегать по лесу дольше запланированной недели. Доставь тело в медотсек к капитану Назо. Срок у тебя — утро.

— Есть!

Лейтенант Тур достал рацию и короткими злыми командами поставил своей звезде задачу, не забыв про номер квадрата и ориентиры. А я зажал рот рукой, чтобы спрятать улыбку. Отдалялась милость генерала и капитанские погоны, правда, лейтенант Тур?

— Все свободны, — закончил совещание генерал.

Мало взяли с собой бойцов. Чтобы дозорные на падали с ног от недосыпа, одну из ночных вахт я отстоял сам. Да, лейтенант, но куда деваться? Тезон уже получил устный выговор за недостаточное служебное рвение, я не хотел стать следующим. Командование никогда не волновало, как именно ты будешь выполнять поставленную задачу. Нет техники, боеприпасов и некомплект личного состава? Плевать. Хоть всю ночь с голым задом на посту стой, а чтобы весь периметр лагеря был как на ладони.

Пригодился маскировочный бушлат. Я накинул его поверх формы и до утра благодарил цзы’дарийских портных за то, что не замерз насмерть. Сменился на рассвете, успев поймать тепловизором вернувшихся разведчиков с массивной ношей. Проклятье, неужели васпы еще выше, чем люди? Гиганты вроде четырехруких гнарошей? Или разведчики так густо обмотали труп брезентом? Проверять я не пошел, забрался в палатку и упал на койку прямо в бушлате. Пока Публий будет вскрывать васпу, я лучше пару часов посплю.

Получилось дольше. Автономный модуль отопления нагнал в палатку горячего воздуха, заодно высушив его. Поэтому я проснулся разомлевший от жары и с такой жаждой, что искал бутылку воды, не обращая внимания на трескучий голос из рации.

— Говорит начальник дозора сержант Боз. Общий сбор офицеров в медотсеке. Повторяю. Общий сбор офицеров в медотсеке.

— Лейтенант Лар, — хрипло ответил я в рацию. Двух глотков воды не хватило, чтобы смочить высохшее горло. — Вас понял.

Долго военврач возился со вскрытием. Хотя квалификации у Публия Назо на десять таких желторотиков, как мы с Тезоном, хватит. Значит, половину тайны бессмертия васпов нашел сразу, а остальное вдумчиво расковыряют генетики на Дарии. Сейчас нам объявят, что цель операции достигнута и прикажут сворачивать лагерь. Бездна, ну, зачем? Первая совместная операция с отцом, и сразу домой. Кхантор бэй!

Кажется, я выругался вслух, потому что дозорный у штабной палатки рывком вытянулся и поджал губы. Вольно, боец, командир сам на себя дергается, как дарисса перед важным свиданием. Еще бы не забыть, что вход в медотсек правее центрального. Стандартная штабная палатка делилась на три отсека. В первом жил генерал, во втором проводились совещания, а в третьем располагались связисты со своими станциями. Но мы прибыли налегке. Связь обеспечивалась по радиоканалу через портативные рации, а вместо отдельно стоящего полевого госпиталя, Публия Назо со всем медицинским оборудованием поселили в третьем отсеке.

Внутри, конечно, не протолкнуться. Капитан хаотично нагромоздил в углах ящики. Часть из них оставил открытыми, с вывернутым наизнанку высокотехнологичным нутром. Мобильные лаборатории для анализов крови, хранилища образцов ткани и нечто невообразимое, чьих функций я не хотел знать.

В центр поставили раскладную кровать с трупом васпы, стыдливо прикрыв его синтетической тканью. Я не сразу уловил сладковатый привкус разложения, отвлекшись на острый запах медикаментов.

— Все в сборе? — уточнил капитан, протягивая мне респиратор вместо ответа на приветствие. В таких же белых масках чуть в стороне стояли генерал и разведчик. Самого медика вонь в отсеке не напрягала.

— Да, начинай, Публий, — глухо сказал генерал.

Военврач после вскрытия стоял в идеально чистой медицинской форме и монотонно бубнил по памяти строчки протокола. А может, на ходу выдавал стандартные формулировки:

— Труп мужчины правильного телосложения, удовлетворительного питания. Кожные покровы землистого оттенка. Трупное окоченение выражено во всех группах мышц. Голова отделена от туловища предположительно электроинструментом с вращающейся режущей частью. На теле следы множественных ножевых и огнестрельных ранений. Я извлек семнадцать пуль, но умер он только после того, как ему отрезали голову.

Генерал и разведчик мрачно кивнули, а я пригляделся к силуэту под полупрозрачной тканью. Убивали тщательно и чтобы наверняка больше не встал. Удивительно, что руки, ноги на месте, а труп в итоге просто бросили, а не сожгли.

— Кроме ранений на теле шесть швов от разных хирургических операций, — продолжил военврач. — Последнюю сделали совсем недавно. Края раны отечны и покрыты небольшими гнойными наложениями. На левой груди клеймо с цифрами и буквами местного алфавита. Я думаю, что это — личный номер бойца.

Медик взялся за край синтетической ткани и медленно открыл труп до середины груди. Глаза у мертвеца были закрыты. Голову Публий пришил крупными стежками, и точно такой же шов тянулся по грудной клетке. Будто тряпичную куклу выпотрошили и заново набили. Я был счастлив, что не чувствую запаха, но и без него впечатлений хватало. Тошнота накатывала волнами, я старался медленно дышать через нос, а потом сдался и отвел взгляд. В училище нас водили в морг на вскрытие, чтобы не падали в обморок при виде мертвых, но на васпу моей выдержки не хватило. Я чувствовал, как кровь отливает от головы. Наверняка стоял белее, чем форма Публия, и прислушивался, не хихикает ли Тезон Тур?

— У двух других тоже были номера? — спросил из-под маски генерал.

— Так точно, — отозвался разведчик. — Бойцы сфотографировали. Судя по повторяющимся элементам, эта троица из одного подразделения.

— Как давно умерли?

— Сложно сказать, — поджал губы военврач. — Процесс разложения замедлен даже с учетом погодных условий. Трое, может быть, четверо суток.

— Я понял. Давай ближе к сути. Где обещанные мутации?

Публий накрыл труп тканью и шумно снял латексные перчатки. Затем медленно положил их в контейнер для отходов. В белой шапочке и длинном резиновом фартуке он больше напоминал мясника, чем ученого-генетика. Но не был никогда ни тем, ни другим.

— По строению тела, расположению внутренних органов васпы практически не отличаются от людей. Видимых мутаций я не нашел. Копнуть глубже могут генетики на Дарии, но им нужны образцы живых тканей, а лучше живая особь. И может оказаться, что генная инженерия применялась в ограниченных пределах. Например, еще более быстрая регенерация, чем у нас, и заполучите легендарное бессмертное существо.

В определенных моментах и эти ограниченные пределы — серьезное преимущество. Если бы все наши бойцы доживали до медицинской помощи, то потерь стало бы меньше. Но генерал явно ждал другого ответа. Наилий стоял, сложив руки на груди, и сверлил взглядом мертвеца. Наш полет сюда стоил денег, генерал тратил личное время — и все ради выполнения задачи уровня одной звезды разведки? Достали труп, вскрыли, посмотрели и домой? Не верю!

— Лингвисты расшифровали понятие «васпа», как человек-оса, — заговорил генерал, сняв лямку респиратора с одного уха. — Я допускаю, что это не более чем символическое определение. Когда-то так назвали военное подразделение, отличившееся особой жестокостью, и слово стало нарицательным. Возможно, был тщательный отбор бойцов с определенными физическими данными. Активно применялись медикаменты, снижающие болевой порог, замедляющие кровотечение и, по сути, создающие иллюзию непобедимости. Если все так, то нам нечего здесь искать.

Разочарованным теперь выглядел не только я. Размечтавшийся о погонах капитана, Тезон Тур нервно вращал на ладони планшет с фотографиями. Заслуги не тянули даже на благодарность, а другого шанса покрасоваться перед генералом больше не будет. Наилий умел забывать тех, с кем был рядом. Уж я знал точно.

— По разведданным часть баз уже заброшена, — беспомощно бубнил сквозь маску лейтенант-разведчик. — Сжигая деревни, цикл за циклом мародеры будут вынуждены летать за топливом и провизией все дальше и дальше. Военной промышленности нет. Ремонт техники осуществляется кустарно из имеющихся запчастей. Наступит момент, когда от недостатка ресурсов выжившие васпы оставят базы и рассеются по местности. Или регулярная армия при поддержке гражданского населения, наконец, соберет силы и организует зачистку.

— Вопрос в том, почему они до сих пор этого не сделали?

Наилий облокотился об один из ящиков с эмблемой медицинской службы и задумался. По сектору ходили легенды о том, как генерал замирал с закрытыми глазами, не слыша, что происходит вокруг. Шептались, будто мысленно переносился в параллельную реальность, где время течет медленнее смолы по стволу дерева. И за те несколько мгновений, что генерал отсутствовал, он успевал продумать до мелочей по-настоящему гениальные планы операций.

В медицинском отсеке никто не дышал. От напряжения казалось, что воздух прогрелся на несколько градусов. У меня снова вспотели ладони.

— Я не верю, что регулярная армия не в состоянии справиться с кучкой мародеров, — наконец, заговорил, генерал. — Гораздо вероятнее то, что не хотят. Чего-то ждут. А значит, васпы — не просто красивое название. И смысла в нем гораздо больше, чем кажется. Осы — общественные насекомые с жесткой иерархией подчинения роя Королеве. Высочайшей мотивацией, феноменальным боевым духом и без единого сомнения. Мне не важно, как они этого добиваются. Генетической модификацией биологических процессов, принципиально новыми средствами связи или особой программой подготовки — я хочу увидеть результат. А не три обезображенных трупа на болоте.

Мы с Тезоном молчали, через фильтры маски втягивая тяжелый воздух медостека. Версия генерала объясняла многое. Обстановку чрезвычайной секретности, подкрепленную страшными легендами. Удаленность района, где действовали васпы, от крупных городов людей. Отсутствие информации в официальных СМИ планеты. Проклятье, да они намеренно спрятались так, чтобы их никто не нашел и сами не могли сбежать. Но оставались мелочи, выбивающиеся из общей картины. Пропадающие из деревень мальчики, упадок на базах васпов, само мародерство, в конце концов. Как-то не похоже на успешный эксперимент.

— Ты хочешь разворошить осиное гнездо? — вдруг спросил военврач, забыв, что к генералу на официальных совещаниях запрещено обращаться на «ты» даже ближнему кругу. — Если ты прав, то они бросятся на нас всем роем. Как будем отбиваться с одной звездой дозорных?

— Никак, — пожал плечами Наилий, — даже с транспортником на орбите у нас не хватит сил на открытое противостояние. Поэтому мы вспомним девиз разведки: «Тихо пришли, посмотрели…»

— И тихо ушли, — шепотом добавил Тезон Тур. Лейтенант разведки и действующий внедренец. Его десяток циклов натаскивали на незаметное проникновение к врагу. Теперь я понимал, почему у нашей группы именно такой состав.

— Так точно, — впервые за совещание в голосе генерала послышалось одобрение. — В Улей к васпам отправятся лейтенанты Лар и Тур. На подготовку внедрения два дня. Приступайте.

— Есть, — синхронно ответили мы с Тезоном.

Обсуждать детали внедрения мы перебрались в штаб. Будь у нас полноценный разведкорпус, с этого момента командование от генерала негласно перешло бы к старшему офицеру разведки. Он бы спокойно строил и ровнял все подразделения вплоть до рядовых хозобеспечения. Но с таким куцым отрядом, как наш, Тезон, кроме своей звезды, мог только моих бойцов озадачить. И то не стал. Дозорные стояли на постах. Поэтому стирать горчичную форму васпов по приказу лейтенанта Тура отправились те, кто снимал ее с трупов.

Я как-то резко перестал завидовать разведчикам и расстроился, что самому придется влезть в их шкуру. Не хватало мне подготовки. Не знал я премудростей маскировки и ходил по лесу чуть тише идущего напролом бронетранспортера. Отец знал это, но все равно отправил в Улей. Меня проверить? Другим доказать, что его нилот что-то стоит?

Все вместе и еще десяток причин. Я был старшим из двадцати сыновей Наилия Орхитуса Лара. Его негласным преемником. И как бы я не относился к отцу, этого не изменить.

Тезон нервничал от каждого пристального взгляда генерала, а я всю жизнь стоял перед ним без права на слабость и ошибки. Без возможности отказаться от заведомо провальной операции по внедрению к васпам. Так бывает, да. Сдохни, но сделай.

Пока я мысленно философствовал, из соседнего отсека к нам вышел Публий Назо уже в повседневном комбинезоне вместо медицинской формы. Значит, никого вскрывать или лечить сегодня больше не собирался. Интересно, куда труп васпы дел? Своих погибших мы забирали на Дарию или сжигали прямо на чужой планете, если были проблемы с подъемом на орбиту. А как с местными поступать в инструкциях никто не писал.

— Лейтенант Тур, забирай находку, — распорядился военврач, усаживаясь за стол. — В вакуумный мешок я его упаковал, дальше сам.

— Хорошо, скажу бойцам, чтобы отнесли на болото к боевым товарищам, — кивнул разведчик. — Двух других мы в трясине утопили.

— И слепок с их лиц успели сделать, чтобы изготовить силиконовые маски? — уточнил генерал, а Тезон захлопнул рот, клацнув зубами на всю штабную палатку. Опять прокол? Да ладно. Я думал, снаряд дважды в одну воронку не падает. Хотя на этот раз лейтенант Тур не так уж виноват. Когда его звезда добывала первый труп, никто не знал, что будет внедрение.

— Никак нет, Ваше Превосходство, — через паузу ответил разведчик. — Головы других васп были сильно повреждены. Портретного сходства при изготовлении масок не добиться. Прошу разрешения отправить запрос лингвистам на расшифровку личных номеров убитых. Пусть установят алгоритм. А мы по нему сгенерируем номера для меня и лейтенанта Лара.

— А потом выжжем их вам каленым железом на груди, как у васпов? — подал голос медик и Тезон убийственно спокойно ответил:

— Так точно.

Тьер, он с ума сошел?! Я понимаю, что разведчики помешены на достоверности и ради точного сходства готовы на все. Превратить себя в силиконовую куклу, освоить профессию объекта и вшить в голосовые связки чип, изменяющий голос. Но выжигать клеймо — это слишком. Я схватился за голову и склонился над планшетом, притворяясь, что разглядываю разведснимки. Несуществующие боги, пусть кто-нибудь остановит Тезона! Иначе он заставит Публия что-нибудь мне отрезать или пришить, дабы я сыграл роль васпы как следует.

— А ты не подумал, что свежий шрам будет заживать дольше, чем за два дня подготовки? — нахмурился медик.

Не успел я порадоваться и расслабиться, как Тезон уперся рогом. Свербело ему изуродовать себя.

— С ранозаживляющей мазью в срок уложимся. Как раз добьемся состояния старого рубца. А после завершения операции его можно свести машинкой.

Последнюю фразу разведчик договаривал, выразительно поглядывая на меня. Да, конечно, я — главная неженка в группе и думаю только о том, как потом разденусь перед женщиной. Не оскорблю ли ее эстетических чувств несовершенством своего тела? Помешались все на сведении шрамов. Поколение отца носило их с гордостью, а их сыновьям и внукам теперь стыдно.

— Отставить клеймо, — вмешался генерал. — Сделайте силиконовую накладку. Закрыли вопрос. Что с легендой?

Тезон расстроился, будто его в увольнительную не отпустили. Успокойся, разведка, раз не вышло с внешним видом, значит, нужно делать упор на содержание.

Под легендой я никогда не работал. И тем более, впервые участвовал в ее создании. Помог мало. В основном пересказывал диалог со старой женщиной в деревне. Из него и разведснимков выжали все, что можно, но много вопросов осталось без ответов. Васпы редко покидали базы и передвигались на автотранспорте или вертолетах. Ни того, ни другого у нас не было. А для пешей прогулки через мертвый лес нужны основания.

— Васпы регулярно патрулируют территорию, — докладывал Тезон Тур, открыв на планшете карту с пометками. — Дроны-разведчики засекли маршруты движения. С высокой вероятностью наши покойники служили на базе номер два, расположенной на севере, а мы внедримся на базу номер три. Она западнее и гораздо дальше. Придем и заявим, что после мародерского налета нас ошибочно сочли погибшими. А мы, отделавшись легкой контузией, пешком добрались до базы. Почему так долго шли? Заблудились. Карту потеряли. Разглядели чужой Улей и пошли на ориентир.

— Можно, — одобрительно кивнул генерал. — При условии, что сгенерированные личные номера будут долго искать в учетных данных и не найдут. Если они случайно совпадут с реальными васпами, то вам быстро предъявят двойников. Живых или мертвых. И потащат на допрос с пристрастием. Другие варианты есть?

Тезон задумался, пустым взглядом уставившись на экран планшета. Личные номера — серьезная проблема. Незнакомцами прикинуться сложно, а убитыми васпами, которых мы нашли — опасно. Скопировать их внешность мы уже не сможем. А если наши лица сравнят с их фотографиями в личных делах, то операция провалится. Жаль. Мы радовались, что люди не используют повсеместно сканеры отпечатков пальцев, но даже банальный учет по номерам обойти не можем. Стоп. От внезапно прилетевшей догадки я аж заерзал на табурете. Стоило, конечно, обдумать ее со всех сторон, но меня распирало от нетерпения. Да логично все!

— А если в личных делах васпов нет фотографий? — неуверенно начал я. — Ваше Превосходство, мы привыкли к нашим системам учета, но мародеры номера на груди выжигают. Я представить не могу, какая это древность. Мы сегодня говорили, что у них старая техника, разруха, примитивные средства связи. Ремонт кустарный, запчастей не хватает. Их аналоги планшетов и фотоаппаратов должны были первыми выйти из строя окончательно. Вот и нет личных дел. Только рукописные журналы учета со списками живых и погибших по номерам.

Наверное, у меня глаза блестели, как у больного лихорадкой, потому что Публий сначала с подозрением приглядывался, а потом заулыбался. Я ждал реакции отца. Возможно, его одобрения или чего уж мелочиться, гордости за сообразительного сына. Но генерал, отвечая, хмуро смотрел мимо меня на тент палатки:

— Дарион, ты насильно притягиваешь выводы из наблюдений к тому, что тебе нужно. Учет по выжженным на груди номерам не исключает личных дел с фотографиями. Не забывай, что для местных жителей васпы — страшная легенда. Возможно, им ритуально отрезают головы после каждого убийства. Вот и делают клеймо, чтобы не мучиться с опознанием.

Я пристыжено опустил взгляд, успев заметить торжествующую улыбку Тезона. Злорадствовал разведчик. Да, ляпнул глупость, но я хотя бы попытался. Встала легенда. Не придумывалась никак. Мы коллективно прострадали над ней до темноты. Дежурный по кухне дважды приносил тарелки с едой, я свою вахту отдал сержанту Бозу, а совещание все не кончалось. Лейтенант-разведчик почти уговорил генерала продлить операцию, чтобы взять языка и как следует допросить, но не срослось. Отец, просидевший все это время на табурете с идеально прямой спиной, вдруг опустил плечи и выдохнул:

— Закругляемся. Тезон, забирай мой спутниковый телефон и долби лингвистов, чтобы искали общие закономерности в личных номерах васпов. На ночь все свободны. Утром у лейтенантов Лара и Тура будет особое задание. К Улью вы в любом случае пойдете пешком. И раз уж мы за наибольшую достоверность, то я хочу видеть неподдельную усталость на ваших сытых и довольных лицах. Капитан Назо, погоняешь молодняк?

— Есть, Ваше Превосходство, — с энтузиазмом отозвался военврач и крайне нехорошо улыбнулся. — Будут выглядеть, как кадеты-новобранцы в учебке.

И почему-то я ему сразу поверил.

Погода на Земле была такой же капризной, как на Дарии. Проснувшись утром в палатке и выдохнув над спальником облачко пара, я вспомнил полевые учения на равнине. Днем в летней форме нормально, а ночью хоть в обнимку с отопителем спи. И нам с Тезоном на таком морозе в одном исподнем скакать. Спасибо, капитан Назо! Надеюсь, полевой хирург будет лечить обморожение наших ног консервативными методами, а не отправит на ампутацию.

Умывшись, побрившись и собравшись, я перекинул вещмешок через плечо и пошел к палатке Тезона. Можно было его по рации вызвать, но мне хотелось поднять разведчика на ноги в лучших традициях утренней побудки.

Под ботинками хрустел серебристый иней, паутиной опутавший жухлую траву. Горизонт едва занимался рассветом и очертания палаток цзы’дарийского военного лагеря казались фигурами театра теней, вырезанными из черного картона. Декорациям. Вот только к чему? Надеюсь не к вступительной части моей будущей похоронной церемонии. Хотя я пышные проводы в саркофаге на огонь еще не заслужил. Максимум вакуумный мешок и пару строчек некролога в разделе «боевые потери».

— Дарион? — позвал Тезон, выныривая из-под полога палатки. — Долго спишь и медленно ходишь. Да еще и ломишься по лагерю, как медведь через бурелом.

Ну, не порхаю, как бабочка, придется смириться. Тьер, он за мной следил? Радиомаяк втихаря повесил, пока в штабе сидели? Гнарошева задница, может, хватит демонстрировать, кто тут настоящий разведчик, а кого генерал на шею навязал?

— Координаты от Публия получил? — зло прошипел я. — Топай тогда в заданный квадрат.

Развернулся и пошел на первый ориентир из сломанного дерева. Место для тренировки специально выбрали вне зоны видимости моих дозорных. Свою звезду лейтенант-разведчик оставил в лагере заниматься дырявой и грязной формой васпов. Не нужно бойцам видеть, как истязают их командиров.

Предрассветная тишина давила на уши. Ночные птицы и грызуны уже спали, а дневные еще не проснулись. Единственным шорохом в лесу были наши с Тезоном шаги. Я вцепился в портативный навигатор и старался не сбиться с маршрута, а разведчик красовался умением ориентироваться в темноте. Бездна с ним, пусть ведет! Я сдался, убрал навигатор и до самой поляны молча топал за Тезоном. Рассвело, наконец-то.

Интересно, во сколько проснулся Публий Назо, если уже ждал нас, пристроив на пеньке медицинский кейс? Все-таки боялся за наше здоровье и на том спасибо.

— Что стоим? — вместо приветствия крикнул военврач. — Тренировочный полигон вам никто не построит. Готовимся.

Тезон демонстративно отошел в сторону от меня и вытряхнул содержимое вещмешка на землю. Собрался, будто в зал. Прорезиненный коврик, спортивная обувь, походная бутылка с водой, браслет-шагомер, считающий пульс. Все новое, блестящее. Прямиком из элитного довольствия разведслужбы. Мне даже стыдно стало доставать свою тренировочную форму.

Пока мы возились, капитан подошел к нам вплотную, соперничая строгим видом с монументальностью местных сосен. На лабораторных мышей перед препарированием ласковее смотрят.

— Я не понял бойцы, — прищурился военврач, — разделись до исподнего, построились в колонну по одному. По внешнему кругу поляны бегом марш!

Однако про новобранцев в учебке капитан не шутил. Я едва успел снять форму и бросился за Тезоном, уже сверкающим голым торсом в осеннем лесу. В полевых условиях способов загонять нас до обморока было не так уж и много. Публий чередовал бег с отжиманиями, и уже на десятом круге упражнений я почувствовал, что доставшаяся в наследство от отца генетически улучшенная выносливость не такая уж феноменальная. Не знаю, может, в горном интернате ее по-особому развивали, но я начал задыхаться всего лишь на мгновение позже разведчика.

Пот ручьями тек по голой спине и груди, мышцы жаловались на непомерную физическую нагрузку, а военврач с безразличием дрона повторял: «Еще круг. Еще круг». И все-таки Тезон не выдержал и проблевался первым, чем я был несказанно горд.

Публий объявил перерыв, измерил нам пульс, давление и разрешил связаться по рации с лагерем. Я долго не мог отдышаться, чтобы выдавить из себя хотя бы слово. В итоге захлебнулся после позывного, и сержант Боз докладывал, что все спокойно, не дождавшись приказа. Разговор Тезона с разведчиками был и того короче. У всех без происшествий и только мы продолжали вживаться в образ васп, изможденных долгим плутанием по лесу.

К вечеру я понял, что инструкторы в училище были правы, когда фыркали на показатели моей генетической карты. Да, я копия отца не только внешне. Будущего Наилия Орхитуса Лара создали в лаборатории, чтобы он стал идеальным солдатом. Ученые бились за каждую мелочь, настраивали баланс в организме, экспериментировали с максимальным уровнем адреналина в крови. Я унаследовал почти все полезные мутации от отца. А в итоге, чтобы меня сломать, пришлось всего лишь дольше и сильнее давить. И все. Никак преимуществ. Я лежал на ледяной земле таким же трупом, как не тронутый генетическими экспериментами Тезон.

— Отбой, бойцы, — откуда-то из темноты сказал Публий Назо, — на сегодня хватит. Возвращаемся.

Из обратной дороги я запомнил только финальный аккорд — когда повалился лицом в разложенный спальник и счастливо отключился.

Утром я вспомнил, каково просыпаться после изнуряющей физической тренировки. Забитые молочной кислотой мышцы не позволили даже нормально встать на ноги. Я свалился со спальника и барахтался, как перевернутый кверху лапами жук. Сейчас бы в горную терму прогреть мышцы или под горячий душ, но кто ж мне разрешит портить результат усилий капитана Назо? Я обязан вонять потом, носить грязную форму и едва волочить ноги от усталости. Сказал бы я матом про любовь разведчиков к достоверности. Надеюсь, Тезону хотя бы вполовину так же плохо.

Пока я дрых сном новобранца, бойцы из звезды лейтенанта Тура принесли в палатку мой комплект горчичной формы васпов. Кровь с нее отстирали, простреленные пулями дырки аккуратно залатали. Если не приглядываться специально — заметить сложно. Даже жаль снова пачкать ее в грязи. А придется. По легенде мы шатались по болотам пять местных суток. Должны выглядеть соответствующе.

Примерять маскировку я не стал. Хлебнул воды и, в чем был вчера, вывалился через полог наружу. Бездна, прямо в ноги Тезону!

— Живой? — с наигранным участием поинтересовался разведчик.

— Не дождешься.

Я, стараясь не стонать, расправил плечи и поставил вместе пятки ботинок. Цзы’дарийские военные не сутулятся. Стоять, вытянув спину, мы привыкаем с раннего детства, едва попав в училище. И если по команде «вольно» рядовые еще позволяют себе расслабиться, то офицеры никогда. Шутки ходят по секторам, что получая на складе погоны с золотыми полосками, мы проглатываем боевые посохи и до саркофага не сгибаемся пополам. Вот и Тезон не смотря на боль, стоял передо мной, как на построении. Демонстрируя, что плевать он хотел на физические нагрузки. Целый разведчик, а не какой-то дозорный. Пусть и сын генерала. Ну-ну. Носогубный треугольник синий, пальцы дрожат. Паршиво тебе, лейтенант Тур, не выделывайся.

— Лингвисты прислали ответ на запрос по личным номерам васпов, — доложил разведчик. — Ни к одной из известных нам системам учета у людей они отношения не имеют. Алгоритм генерации не выявлен. Вся расшифровка уместилась в предположение, что первое число — номер базы или идентификатор подразделения. Остальные два будто бы сгенерированы случайно. Нам вежливо посоветовали взять номера убитых. — Тезон сделал паузу и со свистом вдохнул стылый воздух инопланетного леса. — У нас проблемы, Дарион. Придется копировать личности васпов.

Да уж. От чего всеми силами уходили, к тому и вернулись. Я сразу вспомнил разрисованное шрамами тело на столе у Публия. Сколько он там говорил у трупа при жизни было операций? Шесть? И это не считая ранений.

— Как быть с лицами? — хмуро спросил я Тезона. — Вытаскивать отрезанные головы из болота, чтобы сделать слепок для силиконовой маски?

— Нет, — разведчика аж перекосило. — Я решил придерживаться твоей версии об отсутствии в личных делах васпов фотографий.

Звезды на небе друг на друга наскочили, не иначе. Хотя другого выхода у нас нет. Или так, или ждать, когда бойцам Тезона на вылазке попадутся другие трупы. Свежее и приятнее наружностью. Чтобы потом долго их обмазывать жидким силиконом, повторяя каждый изгиб физиономии с восторгом скульптора. А лучше взять живьем и допросить. Тогда не придется мучиться с легендой. Одна беда — генералу нужно быстрее и вот прям сейчас. Транспортник на орбите не будет ждать нас вечно, и каждый день подготовки обходится слишком дорого.

— Хорошо, тогда приклеиваем силиконовые накладки с номером, надеваем форму и вперед?

— Нет, — с каждым отрицательным ответом Тезон становился все мрачнее и мрачнее. — Одной накладкой не обойдемся. Пошли, нас Публий ждет в медотсеке.

Я поджал губы и молча пошел за разведчиком. Фантазировать не хотелось, зачем мы понадобились полевому хирургу. В палатке слишком мало места, чтобы бегать или отжиматься. Он решил уступить настойчивости Тезона и все-таки выжечь клеймо на коже? Или наделать настоящих операционных разрезов?

В правый отсек штабной палатки я нырнул, зажмурившись. Специфический запах мертвого тела так и остался, хотя я был уверен, что принудительная вентиляция работала исправно. Слышал, как она тихо жужжала где-то слева. Военврач прибрался, спрятав половину оборудования, и сейчас сидел за небольшим столом, заряжая инъекционный пистолет ампулами с лекарством.

— Капитан Назо, — хором поприветствовали мы с разведчиком старшего по званию.

— Дарион. Тезон. На табурет по очереди присаживайтесь и рукава закатывайте. Сегодня у вас вместо завтрака медикаментозная поддержка.

Я стоял ближе и плюхнулся на табурет первым, подавив мальчишечье желание показать разведчику язык. Раздражала необходимость соревноваться, но уже втянулся. Мне капитанские погоны после первой операции не светили. Можно было не рвать жилы. Так, поддеть лишний раз пыхтящего от усердия лейтенанта.

Публий пустил лекарство по моим венам, но облегчение не пришло. Значит, поддержал по минимуму. Лишь бы не сдохли. Следующим на инъекцию сел Тезон и сразу заговорил о маскировке:

— Что будем делать со шрамами у васпов? Обматываться силиконом с ног до головы? Мой сержант перед тем, как утопить тела, тщательно их сфотографировал. Участки чистой кожи — не шире ладони, остальное в рубцах. Силикон не пропускает воздух. Мы не дойдем до Улья, свалимся с тепловым ударом. Может, как-то сымитировать? Сделать неглубокие надрезы, чтобы успели зажить?

Публий положил инъекционный пистолет обратно в кейс и задумался. Не выпадал из реальности, как генерал, но трогать его тоже не хотелось. Наша скорость регенерации была намного выше, чем у живущих на планете людей. Утром поцарапаешься, вечером уже следа нет. Наверное, можно искусственно повлиять на процесс, чтобы остался рубец. Медики иногда не хуже фокусников доставали из кейсов препараты с невероятным действием. Таблетки меняли голос, уколы развязывали язык, и на допросах пленные разбалтывали военные секреты без дополнительного давления. Но все это предусматривалось Инструкциями, входило в набор стандартный укладок и без проблем попадало на другие планеты. А как быть с чем-то редкими? Может, нужный нам препарат есть на Дарии, но отсюда до него не дотянуться?

— Можно попробовать машинку для сведения шрамов, — вдруг сказал военврач. — Не вытягивайте лица, бойцы. Немного перенастрою, и она не будет разглаживать лоскут пересаженной кожи на шраме, а наоборот формировать новый. Просто собирать верхний слой в складку и фиксировать.

— Лихо, — причмокнул губами от удовольствия Тезон. — И долго провозимся?

— Долго. Скажи спасибо тяжелой жизни васпов. Ранений насобирали, как дарлибы блох. А по операционным швам я могу оценить уровень их медицины. И он невысок, в том, что касается доступа к оперируемому органу. Никаких проколов и эндоскопов. Широкий разрез и вперед.

У капитана глаза блестели, как недавно у Тезона, когда он докладывал на совещании результаты проведенной разведки. Повезло мне попасть в одну группу с фанатиками своего дела. Кажется, я начинал понимать, почему более опытным разведчикам генерал предпочел молодого лейтенанта.

— Тогда давайте приступим, — улыбнулся он, — нам еще по поляне бегать.

Пока машинка бесшумно разрисовывала нас шрамами, я учил наизусть личные номера васпов. Свой, Тезона и нашего командира. Погоны у людей были другие, но принцип тот же. Чем больше полос, тем выше звание. И не нужно отправлять запросы лингвистам. Шестизначные номера начинались с цифры три, потом шла буква Е из местного алфавита, затем через дробь еще два числа и на конце черточки с плюсами. У Тезона две вертикальные, ограниченные сверху и снизу горизонтальными, а у меня три. Надеюсь, это не очередь на раздачу еды в столовой? Опять я оказался позади разведчика.

Когда Публий закончил со шрамами, мы оделись в горчичную форму васпов. Из-за разницы в росте и весе она болталась на мне мешком. Если бы не ремень с широкой бляхой, я бы потерял штаны по дороге. Рубашка смешная. Длинная, как женское платье. Для чего? Утренний стояк прятать от сослуживцев?

— На спине складка должна быть, — подсказал Тезон. — Внимательнее смотри на фотографии.

Тьер, он думал, что я бы без него не догадался? Как же. Рубашку сшили так, что в ней два рядовых поместятся, вот она и собиралась складками. Даже на васпе. Снабженцы не заморачивались с размерным рядом. Упрощали комплектование и сокращали складские остатки? Нет, зря я так глубоко копал. Мародеры грабанули военные склады и раздали бойцам то, что там было. В условиях жесткого дефицита любая новая форма — счастье. И какого она размера, уже совершенно не важно.

— Я готов.

— Орден за это хочешь? — покривился Тезон. — Жди. Сержант Тит доложил, что засек патруль васпов. Когда они пойдут назад к Улью, мы выйдем к ним навстречу.

Разведчик распихал личные вещи по карманам и отдал мою часть реквизита. Сушеную траву и полоски бумаги мы оставили умершему командиру. Публий прочел маленькую лекцию о том, для чего они нужны. Оказывается, бумагу закручивали трубочкой и внутрь набивали траву. Потом она поджигалась, боец вдыхал дым, пропускал через легкие и выдыхал обратно. Зачем? Вместо Шуи. Вещества, оседающие в легких, дурманили разум. Эридане так развлекались. И васпы, оказывается, тоже.

— А если нас заставят курить? — встрепенулся Тезон. — Я к эриданам близко не подходил, понятия не имею, как это делается. Потренироваться бы.

— Бесполезно, — цокнул языком Публий. — Табак тебя не возьмет, а опьянение там иное, чем от Шуи. Я не знаю, как объяснить. Если никогда не чувствовал, не сможешь правильно сыграть. Если предложат, лучше откажись. Или не кури много.

— Понял, — кивнул разведчик, и тут включилась рация.

— Второй вызывает первого. Прием.

— Первый слушает, — ответил Тезон. — Прием.

— Командир, говорит сержант Тит. Васпы возвращаются, через час будут в заданном квадрате. Поспешите. Прием.

— Понял тебя, сержант. Выходим. Объявляю режим радиомолчания. Возвращаетесь в лагерь. Как понял меня? Прием.

— Вас понял, — ответил Тит, и рация замолчала.

Наша с Тезоном операция по внедрению начиналась прямо сейчас.

Мы шли на запад в самую непроглядную гущу медных стволов деревьев. Травы под ногами почти не осталось, одна голая, присыпанная ржавой хвоей и белым пеплом земля. Мне казалось, что я вдыхаю пепел, и он оседает у меня на языке медным привкусом. Или это я до крови прикусил губу, пытаясь не стонать от каждого шага? Мышцы болели нестерпимо. Еще полчаса такого марш-броска без передышки, и я упаду замертво. А Тезон ломился вперед, не оглядываясь. Отомстить мне решил за тренировку? Показать, насколько генеральский сынок бесполезен в реальных боевых условиях? Да понял я уже. Можно не бежать так, словно за нами гонятся.

— Тезон, — позвал я, чувствуя, что дыхание все-таки сбилось. — Тезон.

— Не ори, — дернулся он и остановился. — Рупор еще возьми, сообщить всем, что мы здесь. Специальной подготовки нет, но элементарные вещи должен знать. Мозги тебе на что? Какой я тебе Тезон? Я — васпа. Личный номер: «Три, Е, сто пятьдесят…».

— Я помню, — ответил я, но разведчика уже было не остановить. Он тупо срывал на мне злость за все свои ошибки и просчеты перед генералом.

— Легенду для чего учили? Чтобы перед патрулем ты назвал меня настоящим именем, и все полетело в бездну? Я давно понял, чего ты добиваешься своими ухмылочками, подколочками, смешочками. Бесит, что кто-то умнее и талантливее тебя? Что меня взяли в операцию за профессионализм, а тебя просто так? Посмотреть, как взрослые дяди работают. Поучиться. Так учись, я здесь при чем? Что я тебе плохого сделал? Я пять циклов по чужим планетам на брюхе ползал. Я в таких выгребных ямах был, какие тебе, чистенькому генеральскому сынку, даже не снились. Я заслужил свое повышение, ты понял? Заслужил! И ни одна нилотская задница не сломает мне карьеру!

Эхо от злых слов еще долго скакало между стволов деревьев, как мячик в детской игре, пока не растворилось в тишине. Тезон тяжело дышал и смотрел на меня блестящими от безумия глазами. Карьерист. Таких очень много в пятой армии. Семьи нет, личной жизни нет. Только служба и жгучее желание растолкать всех локтями по пути наверх. Чтобы не мешали. Как будто, если из армии исчезнут все нилоты, сыновья высших офицеров и друзья командиров, подниматься по карьерной лестнице станет проще. Да, конечно. И воздух вокруг чище. А то мы не достойны им дышать. Загрязняем армию своим присутствием.

— Выговорился? — тихо спросил я. — Полегчало?

Тезон промолчал, опустив голову. Стыдно стало? Или испугался, что ляпнул лишнего, и я пожалуюсь отцу? Все так думали. Поэтому в Училище у меня почти не было друзей.

— Нет, — ответил Тезон. — Легче еще долго не будет. Извини, я сорвался. Мы в одном отряде. Одно дело делаем. Так нельзя. Что ты хотел спросить?

— Дорогу. Мы не заблудились? Без спутникового навигатора идем.

— Нет, — повторил он и продолжил уже мягче: — В лесу невозможно заблудиться. Одинаковых деревьев нет, все разные. В каждом какая-то изюминка, отличительная черта. Я здесь уже проходил и многое запомнил. Вон «близнецы тройняшки», вон обгоревший пенек, корни пересекаются треугольником. Все нормально, мы правильно идем.

Он показывал рукой, а я замечал, наконец, то, что раньше пролетало мимо глаз. Еще бы нет. Я разнылся от боли, как девчонка, и не подумал, что дорогу стоит запомнить. Сам же подтвердил свою бесполезность.

— Хорошо. Что патрулю говорить?

— Ничего. Постарайся молчать. Спрашивать будут того, кто первый ответит. Главное для нас — попасть в Улей. А там ничего сложного. Делаем, что говорят, и как можно чаще смотрим по сторонам. Запоминаем. Ничего не записываем, ни с кем не откровенничаем. В идеале нужно взять живого языка, но, если не получится, то хотя бы выяснить, как устроен Улей изнутри. Это понятно?

— Да.

— Не дрейфь, лейтенант. Задание максимально стандартное. Мы справимся.

«Хотелось бы», — подумал я, а вслух повторил, расправив плечи:

— Да.

— Тогда идем. Отдохнул? Вперед.

Еще полчаса мы шли строго по графику и в строго заданном направлении. Я восхищался, как четко Публий отмерил дозу препарата. Моих сил хватило ровно до момента, когда с холма потянуло запахом гари и медовой сладости, как у сожженной деревни. Но здесь по карте пустынная местность. Откуда гарь?

Земля качнулась под ногами. Я едва удержался, чтобы не упасть. Разведчик тоже выдохся и, наконец, оглянулся на меня.

«Дарион» — прошептал он беззвучно, и земля содрогнулась еще раз. От деревьев отделились и поползли по земле черные тени. Запах сладости стал до того навязчивым, что меня затошнило. Небо качалось над головой. Светило померкло, а тени остались.

Их было четверо в горчичной форме. Длинные, худые фигуры, странно горбившиеся при ходьбе. Не живые, и не мертвые. От них пахло сладостью и тленом. А голоса звучали так, словно васпы набрали в рот земли.

— Кто … такие? — спросил тот, что стоял ближе к нам.

Сейчас вылезут наружу все недоработки легенды. Как назвать погибших бойцов? Рядовыми? Кадетами? Ни род войск, ни характер службы мы так и не определили. А ошибаться сейчас нельзя.

— Заблудились мы, — ответил Тезон, умело проигнорировав неудобный вопрос. Тьер, разведчик действительно знал, что делает.

— Командир … где?

— Погиб.

Васпа подошел к нему вплотную и принюхался. От нас воняло потом и болотной жижей, а чем нужно? Голову Тезон не поднимал. Смотрел вниз, на носки начищенных до блеска сапог патрульного. Мы в грязи по уши, а васпы, словно на построение вышли после команды «подъем».

— Мы сами едва ноги унесли… — продолжил разведчик, едва ворочая языком от усталости. — Вертолет… двигатели загорелись… не смогли посадить, рухнули на деревья…

Огромный, в половину лица Тезона, кулак с размаху врезался ему в переносицу.

— Четче докладывай.

— Пилот сообщил о неполадках в двигателе, — разведчик заговорил громче, шмыгнув окровавленным носом. — Командир пошел в кабину. Машину мотало, быстро теряли высоту. Затем удар, и нас выбросило в окна.

Еще один хлесткий удар, и к струйке крови из носа добавились капли на разбитой губе.

— Где «Слава Королеве, мы выжили»?

Тезон осторожно выдохнул и вытер кровь тыльной стороной ладони.

— Слава Королеве, мы выжили!

— Личный номер?

— Мой? Три, Е, Сто пятьдесят…

Снова удар. Теперь уже под дых.

— Командира!

Разведчик захрипел, согнувшись пополам. Меня уже дергать начинало, но я молчал. Тезон, наконец, отдышался и назвал номер командира.

— Не наши, — глухо ответил васпа.

Ин дэв ма тоссант, мы все-таки не угадали с Ульем! И что теперь делать? Бежать? Я ждал знак от разведчика. Любой. Но Тезон сосредоточенно вытирал кровь под носом. Лишь бы не вздумал геройствовать ради капитанских погон. Затащит нас обоих в ловушку и все. Конец. Мы в автономке, никто не поможет. Просто не узнают вовремя, что нужно спасать. Ну, же, лейтенант, решай!

Тезон молчал. К нам подошел второй васпа. Знаки отличия у патрульных одинаковые, нашивки и эмблемы тоже. Все рядовые? Командира нет. Второй заговорил так же глухо, как первый, тяжелыми камнями роняя слова:

— В Улье разберутся.

Первый не ответил, не кивнул, а просто взял Тезона за шиворот и швырнул себе за спину.

— Пшли, щенки.

Похожим способом в Улей отравили и меня. Но я запутался в ногах и получил еще и пинок под зад.

— Пшли!

Да понял я, понял. Не глухой. Жалко, конечно, нос разведчика, но по короткой встрече уже можно многое понять. Например, наш статус. Раз патруль позволил себе рукоприкладство, то он крайне не высок. Вариант у меня только один. Арестанты. Погибший командир был тюремщиком? Перевозил заключенных из одного Улья в другой, в дороге они устроили бунт и все погибли? Но кто им тогда головы отрезал? Нет, не сходилось. И «Слава Королеве». Что это? Рудимент, оставшийся от прошлых поколений и до сих пор обязательный к произношению после каждой фразы? Или васпами действительно правила королева? Однако. Вот это уже интересно.

Мы забрались на холм, и на горизонте появилось исполинское веретено Улья. Голову я почти не поднимал, насладиться его красотой не получилось. Ничего, я по снимкам с дронов разведчиков хорошо его запомнил. Бойцы Тезона засняли Улей со всех ракурсов, даже с самых неожиданных. Но ничего похожего на входную дверь в нижней части так и не нашли.

Кровь у Тезона остановилась. Вытереть он ее не смог, только размазал по лицу. Характерные бурые пятна украшали нос, щеки и подбородок. Таким он мне нравился больше, но признаваться вслух я бы ни за что не стал. Ну его в бездну. Карьеристы всегда думают только о себе. «Стандартная операция. Мы справимся» — чушь. Он справится. А про меня в рапорте в лучшем случае напишет, что просто не мешал. Ладно. Хотя бы посмотрю на Улей.

Патруль дошел до его стены и остановился. Я еще в лагере думал, из чего он сделан? В лесу логично строить из дерева. Срубить несколько десятков сосен и сделать из них гигантский шалаш. Сверху обить доской, обмотать слоями утеплителя и густо залить «жидким фасадом». Но выдержит ли конструкция из бревен такой вес? Может, васпы знали какой-то секрет?

С материалом стен я почти угадал. Вблизи он напоминал бетон, небрежно размазанный шпателем. И если в верхней части Улья оставался чистым, то снизу покрылся ржавчиной и пеплом, как все в мертвом лесу.

Патрульный васпа провел рукой по округлому выступу, и он плавно сместился в сторону, открывая панель с двумя кнопками. Не знаешь — не найдешь. Генерал оказался прав, не сунься мы сюда, так и улетели бы ни с чем. Васпа нажал на кнопку, и дверь под шипение пневмопривода отъехала в бок. Из Улья хлынул яркий свет, удлиняя тени от фигур патрульных. Неудачный оттенок для ламп выбрали хозяйственники. Синий. Теперь васпы как никогда походили на зловещих мертвецов из рассказов старой женщины. Разоряющих деревни и убивающих детей. Я не мог оправдать это даже жаждой выжить. Да, с гражданским населением тяжело договориться, но устраивать террор — не выход. Однако слишком рано я начал делать выводы. Быть может, то, что я увижу в Улье, заставит меня изменить мнение.

Нас с Тезоном по очереди втолкнули внутрь. Коридор был опутан кабелями технических систем и обмазан чем-то вроде воска, отчего воображение рисовало картину вздувшихся вен под тонкой, почти прозрачной кожей. Тезон старался не слишком часто вертеть головой, но я видел, как бегали его глаза, профессионально подмечая мелкие детали. Будет потом длинный и красочный рапорт.

Далеко мы, впрочем, не ушли. Втолкнули нас в первую же боковую дверь. Белизной и стерильностью помещение напомнило медотсек космического транспортника. Вдоль стен стояли высокие бочки, прикрытые материей. А возле них еще один васпа. Я машинально сосчитал нашивки на поперечных погонах. На одну больше, чем у патрульных.

— Сержант. Принимай.

Васпа скривился, словно ему дерьмо под нос подсунули. Вся раса красотой не отличалась, но тот, кто стоял перед нами, легко мог стать главным страшилищем детских сказок. Неровный и абсолютно лысый череп. То ли травмы головы были, то ли акушерка, принимая роды, несколько раз уронила младенца. Маленькие, глубоко посаженные глаза, крючковатый нос и рот с настолько тонкими губами, что я едва заметил их на лице.

За спиной закрылась дверь, патруль ушел. Но от того, что с нами остался всего один васпа, а не четыре, легче не стало. Недоступны мне шпионско-внедренческие тонкости, это Тезон специалист. Я и так слишком часто на него поглядывал, как птенец-желторотик на мамку в ожидании подачки. Информационной в моем случае. Самому противно. Хотя эмоции страха и неуверенности сейчас вроде бы к месту.

— Свиньи из лужи чище вылезают, — негромко, но очень четко произнес сержант. — Не ждем приказ. Раздеваемся.

Где-то я это уже слышал. «Бойцы, я не понял. Разделись до исподнего», — в исполнении Публия. Как будто не уходил из лагеря.

Я расстегнул ремень и стащил через голову сырую от пота рубашку. Забитые мышцы плохо слушались, а от слабости я чуть не упал. Сейчас бы в терму, а потом нырнуть в прохладный бассейн. Я сложил грязные вещи комом и собрался бросить его на пол.

— Куда?! — гаркнул сержант. — Пол загадить хочешь? Для кого бочки поставлены?

Бочки. Те самые вдоль стен. Я открыл первую попавшуюся и положил туда форму. Запоздало вспомнил, что исподнее мое. Побрезговал надеть то, что было на трупе. Заметит сержант или нет? Проклятье. Клянусь, выберемся отсюда — больше никогда не буду хихикать над разведчиками.

— В душ! Бегом.

Я снял с себя последнее, швырнул в бочку и успел сделать только два шага за Тезоном.

— Стоять! — васпа затормозил разведчика, выставив вперед руку на уровне клейма на груди, но немытого тела не коснулся. — Улей не наш. Как так?

— Мы летели на вертолете… — начал повторять легенду Тезон.

— Не сейчас. Потом расскажешь, — ответил сержант и широко улыбнулся. — Ты мне все расскажешь. Пошел!

С ремонтом в душевой не стали изобретать ничего нового. Выложили стены ровными рядами керамических плиток, как бойцов в строй поставили. Каждая плитка видела грудь четвертой, считая себя первой. Швы между плиток сверкали чистотой. О, да, цзы’дарийские кадеты знали в этом толк. Любимое наказание от инструктора — заставить оттирать швы от грязи и мыльных отложений собственной зубной щеткой. А вот отсутствие самого душа в душевой удивляло. Мыльницы есть, мыло в них есть, а душа нет.

Разгадка ударила в спину струей ледяной воды. Воздух вышибло из легких, я засипел, хватаясь руками за стены. Тело вмиг оледенело, а когда сержант перекрыл шланг, пришел жар и острая боль.

— Намыливаемся в темпе! — скомандовал васпа все тем же ровным и спокойным тоном.

Лишний раз подгонять меня не имело смысла. Я и так с остервенением растирал мышцы куском мыла, пытаясь хоть как-то уменьшить боль. Но сержант снова открыл шланг, и пытка возобновилась. Рядом сипел и отфыркивался от воды Тезон, разведчику тоже досталось. Полотенца нам не выдали. Мы так и стояли: голые, замерзшие, скрюченные от озноба. Клацали зубами и обтекали, пока васпа сворачивал шланг. Вместо полотенец он протянул нам черные очки на резиновой ленте. Я взял их замерзшими пальцами и с трудом натянул на голову. Если я правильно понял суть процедур, то сейчас будет антибактериальная обработка.

Роль камеры для дезинфекции выполняла тесная комната, залитая ровным фиолетовым светом. Сержант загнал туда нас с Тезоном и плотно закрыл дверь. Меня по-прежнему знобило, но хоть зубы не стучали. Разведчик вопросительно вскинул подбородок. Как мне тут? Лучше всех. Я в таком восторге, что подумываю сменить специализацию. Нет лучшей службы, чем разведка. Но настроение шутить пропадало с каждым мгновением. Я кивнул, что нормально и молчал дальше.

То, что в нашу легенду не поверили, совсем не удивляло. Но я ждал карантина, клетки, запросов на главную базу, чтобы разобраться. Разговора по душам с вежливым безопасником, в конце концов. Но сержант повел себя так, будто мы на войне, а я вернулся из глубокого тыла противника. Уже перевербованным, ага. И чтобы исключить вероятность шпионажа, меня решили допросить.

— Сюда, — коротко сказал сержант, открыв дверь.

Странное было помещение. С потолка свисали ремни, железные крюки, как в холодильнике для хранения мяса. Коровьих туш целиком. В одном углу стоял рабочий письменный стол, маленькая тумбочка. В другом жаровня с тлеющими углями. А в третьем, словно в насмешку над всем остальным, лоток с хирургическими инструментами. Добавить к интерьеру ведра с водой, швабру, куски железной арматуры и можно начинать сходить с ума.

Пыточная для хирурга с функцией завхоза? Кладовка для хранения того, что не пригодилось другим? Кто здесь служил? Что делал?

— Руки давай, — приказал сержант, снимая петлю ремня с потолочной балки.

И тут я понял. Все-все с самого начала и почти до конца. Васпам было лень возиться с долгими разговорами и перекрестными допросами. Они решили ускориться. Правильно. Быстрее, чем под пытками информацию никак не добыть.

Меня в жар бросило. Одеться сержант не разрешил, я стоял совершенно голый посреди ледяной допросной и потел. У мастеров пыток говорят все. Умирают молча только те, на кого не хватило терпения или времени. Сейчас меня начнут резать на куски, и я заговорю. Буду кричать, плакать от боли, вспомню маму и отца-генерала. Васпа не успокоится, пока не вытянет из меня все, вплоть до точных координат лагеря. Я их не помню. Но когда железный прут начнет перемешивать в моем животе кишки, координаты появятся.

— Я спрашиваю, ты отвечаешь, — заговорил сержант, связывая мои руки за спиной ремнем. Его свободный конец васпа перекинул через балку и намотал на ворот. — Если я тебе не верю или мне не нравятся твои ответы, я кручу ворот и твои руки поднимаются выше.

Я промолчал. Только опустил голову, чтобы было удобнее стоять. Мир надолго перевернулся перед глазами. Мы называли такую пытку «виской». Тело свободно висело на вывернутых в плечевых суставах руках. Да, это больно, но вытерпеть можно. Стало легче. Появилась надежда.

— Как ты попал в руки патруля из чужого Улья? — сержант монотонно пробубнил вопрос, несколько раз повернув ворот.

Я все еще стоял на ногах.

— Летел на вертолете. Пилот сообщил о неполадках в двигателе, — повторил я легенду слово в слово, как ее озвучил Тезон. — Командир пошел в кабину. Машину мотало, быстро теряли высоту. Затем был удар, и меня выбросило в окно. Слава Королеве, я выжил.

За последнюю фразу спасибо патрулю. Запомнил. А сержант снова прокрутил ворот. Еще два оборота и мои руки поднимутся вертикально.

— Бродил по лесу, — продолжил я. — Не знаю, как долго. Потом увидел патруль.

Все. Легенда закончилась. Я стиснул зубы, стараясь дышать носом. Еще и минуты не прошло, а тело горело от плеч и шеи до ладоней.

— Труп командира видел? Он действительно был мертв? — в бесстрастном тоне сержанта появились первые оттенки. Нажим на словах «труп» и «действительно».

— Командир мертв, — упрямо заявил я, и васпа дважды прокрутил ворот, поднимая меня над полом.

Суставы в запястьях перекрутились так, что почти выскочили. Локти громко хрустнули. Проклятье, я это слышал!

— Характер ран, степень повреждений?

Мне показалось, что сержант оживился. Речь ускорилась, стала громче. Остальные признаки я оценить не мог. Подбородком касался груди и сержанта не видел. Зацепился за детали? Плохо. Это место в легенде самое слабое.

— Командир мертв, — ответил я, не повышая голоса.

В ушах зазвенело, но хруст остался. Противный такой, навязчивый. Я еще не бредил, значит, хрустели плечевые суставы. Сержант повторил вопрос дважды, каждый раз поднимая меня выше. Скоро к статичному подвешиванию начнут добавляться встряски, и станет по-настоящему плохо. Но пока я отвечал, как робот в телефонной линии. Механически повторяя одни и те же слова.

— Почему не вернулся в свой Улей?

— Заблудился. Думал, что иду в свой Улей.

Примерно через полчаса плечевые суставы выскочат, и напряжение чуть-чуть ослабнет. Это я так себя утешал, да.

— Тебе, щенку, не положено думать, — медленно выцедил сквозь зубы сержант. — Куда делась карта?

— Не знаю, — я старался говорить четко. — У меня не было карты, у второго не было карты. Командир мертв.

Крик еще можно сдержать, а слезы скоро сами потекут, не спрашивая у меня разрешения. Главное, не кусать губы. Стоит только начать, и разорву зубами в мясо.

— Куда летели? — сержант снова заговорил медленно. Пусть это будет хороший признак!

— Не знаю. Командир не сказал.

Слишком много «не знаю», это должно раздражать. Но у меня просто нет правдоподобной информации. Нельзя отступать от легенды. Тезон будет говорить то же самое.

Движение ворота остановилось, и я слегка перевел дух, настраиваясь на долгую муку. Боковым зрением уловил, что сержант пошел к жаровне. Игры кончились, сейчас он возьмется за меня всерьез. Васпа ворошил раскаленные угли. Дул на них, чтобы разгорались ярче. Я слышал их тихое потрескивание, похожее на шепот. «Ты не выдержишь, Дарион. Зря стараешься. Кишка тонка. Отец не простит».

Тьер, в бездну! Катитесь все в бездну! Почему сержант медлил? Чего ждал?

Мне каждая минута казалось вечностью. Угли в жаровне трескуче засмеялись, и я отчетливо понял, что не выдержу. Закричу. Да, станет легче, но ненадолго. Зато своим криком я признаюсь, что силы мои не бесконечны. И у васпы появится стимул дожать, расколоть. Нужно молчать. Изо всех сил и на пределе терпения. Молчать.

Угли похихикали и затихли, а сержант подошел ко мне и сунул под нос раскаленный прут.

— Я даю тебе последний шанс рассказать правду, щенок. Потом начну порку.

Говорил васпа тихо и ласково заглядывал мне в глаза. Старался вразумить глупого строптивца.

Беда, сержант, не поверишь ты в мою правду. Давай уже. Бей.

Порка — это не страшно, это можно вынести. Но если лежишь на кушетке или стоишь у столба. Когда тело давит всем весом на вывернутые руки, каждый удар будет не только рвать кожу, но и доворачивать суставы до победного. Однако и это еще не все. Сержант нагрел прут.

Не дождавшись от меня ответа, васпа распрямился и сделал два шага назад.

«Кричи, Дарион, не стесняйся», — расхохотались угли в жаровне.

Я сломался. Все, на что меня хватило — мысленно считать удары, каждый раз изливая боль криком все дольше и дольше. Черпая себя до донышка. На одной высокой, длинной ноте. Я слышал, как шипит кожа, чувствовал запах паленой плоти. На пятом ударе тело провисло. Плечевые суставы, наконец, выскочили. Мышцы звенели натянутыми струнами, а сержант выбивал из меня крики.

Допрос пошел по кругу. В перерывах между ударами васпа задавал одни и те же вопросы. Я то отмалчивался, то повторял, как робот: «Не знаю, не знаю, не знаю». Наконец, сержант отложил прут и прокрутил ворот, поставив меня на пол. Боль ударила в голову и стала еще пронзительнее. Кричать я уже не мог, не хватало воздуха. Сломанные ребра противно хрустели от любого движения. Если осколки проткнут легкие, я не доживу до утра.

Шансов стало еще меньше, когда сержант отвязал веревку, роняя меня на пол. Из легких вышибло весь воздух. Перед глазами поплыли черные и красные пятна. Я лежал в жаровне и сгорал заживо.

— Допрос закончен, — сказал сержант. — Встанешь в строй.

Что было потом я не запомнил. Кажется, васпа вправил плечи и долго постукивал пальцами по ребрам, присматриваясь и прислушиваясь. Невероятно, но он заставил меня встать. Или все же тащил волоком? Едва почувствовав под собой ровную поверхность, я отключился.

Открыв глаза, я пожалел, что проснулся. Мгновение не понимал, где я, но, стоило пошевелиться, как все вспомнил. Допрос в пыточной, сломанные ребра и сожженную спину. Кожи на ней почти не осталось. Я лежал на твердом матраце лицом вниз и пытался облизнуть сухие губы.

Укол бы. Что-нибудь настолько сильное, чтобы вообще ничего не чувствовать. Валяться в медкапсуле на внутривенном питании и спать, пока все не заживет. Но что там сказал васпа перед тем, как оставить меня в покое? «Встанешь в строй?» Чудесно. Я должен быть благодарен, что прошел проверку и меня не посадили в местную клетку. Фанерная загородка, где я лежал, оставалась открытой. Я видел через дверной проем пустой коридор. Значит, был шанс выполнить задание и уйти. Сломанные ребра ведь не мешали ходить? Нужно найти Тезона. Но сначала встать.

Я дернулся, чтобы лечь на бок и зашипел от боли. Кровь хлынула в замерзшие и онемевшие конечности. Суставы на руках опухли и покраснели, но скоро я приду в норму. Хвала цзы’дарийским генетикам, восстанавливалась наша раса быстро. Даже ожоги — не проблема. Главное, инфекцию не подхватить.

На второй рывок я не решился. Сначала медленно сел, а потом встал, держась за стену. От слабости все вокруг казалось вязким, как кисель. Я касался стены, но почти не чувствовал ее. Воды. И поесть бы. Но будем двигаться по списку. Встал? Молодец. Теперь можно одеться.

Кто-то оставил мне стопку горчичной формы в изголовье матраца. Я надевал рубашку и старался не думать, что ткань присохнет к ожогам и ее придется отдирать вместе с кожей. Зато с размером одежды на этот раз повезло больше. Штаны не болтались, на ремне хватало пробитых дырок, и ноги не болтались в сапогах. Уже неплохо. Служба-то налаживалась. Я расчесал пальцами волосы и осторожно выглянул в коридор.

Фанерные перегородки превращали огромное жилое помещение в лабиринт. Тускло горели лампы дежурного освещения, слышался храп, и пахло казармой. Я искал Тезона, петляя по закуткам и закоулкам, но видел только спящих васп. Бойцы Улья выглядели, как я после пытки. Худые, изможденные избитые. Все в белесых шрамах и красных росчерках свежих ран. Странное все-таки место. Для тюрьмы слишком много свободы — вставай и уходи, а для казармы слишком много раненных. Наконец, среди васп я нашел единственного цзы’дарийца.

Тезон лежал на матраце, раскинув руки. Судя по опухшим плечам и локтям, разведчик тоже висел под потолком. Ярких синяков и ссадин не было, только маленькие и очень характерные ранки. Длинные иглы, возможно, шильца с зазубренными краями. Мастера пыток, прекрасно знающие расположение нервных узлов в теле, попадали иглами прямо в нерв, рождая боль, которую невозможно описать словами.

Я тронул лейтенанта за плечо и не успел отстраниться, как он, проснувшись, ударил меня в грудь.

— Э-э-э, — прохрипел я, силясь вдохнуть. Тело обдало жаром, в глазах потемнело. Тьер, что ж он бросается, не глядя, на кого?

— Это ты? — сонно пробормотал разведчик.

— Кто ж… еще?

Тезон морщился, потирая запястье. Больно, я не спорю. А нечего руками махать.

— Сколько времени прошло? День сейчас? Ночь?

— Не знаю. Я тоже не бодрствовал. А сколько тебе нужно?

— До победного, — процедил разведчик. — Мы еще ничего не видели. Или ты успел весь Улей обойти? Домой захотелось? К папочке?

— Я вижу, ты прекрасно себя чувствуешь, — хмуро сказал я. — Язвительность не пострадала.

В ответ Тезон поджал потрескавшиеся губы и долго смотрел на пятна крови, проступившие у меня на рубашке.

— Ладно, допрос пережили. Право влиться в стройные ряды нам выдали. Главное сейчас — решить проблему свободного или относительно свободного передвижения. Тогда закончим быстро.

— Прогулки после отбоя, пока все спят? — предложил я.

— Было бы идеально.

— А что если…, — продолжил я, но лейтенант приложил палец к губам, требуя тишины. Вовремя. Теперь и я услышал шум приближающихся шагов. Отпрянул к стене так быстро, как только мог, и увидел своего мучителя-сержанта.

— Болтаешься без дела, щенок? — холодно спросил васпа и, не дождавшись ответа, смачно, с оттяжкой врезал в челюсть.

А я уже почти успел соскучиться. От удара завалился спиной на перегородку, но на ногах удержался. Лысый, крючконосый васпа, отвернувшись от меня, сделал два шага вперед и наглонился к Тезону.

— Кончай бока отлеживать! Встань, когда господин сержант говорит!

Тезон глухо застонал, пытаясь встать и натянуть штаны одновременно. Но в норматив все равно не уложился. Тренироваться нужно чаще, господин разведчик. Вы же по таким выгребным ямам на брюхе ползали. Неужели не приходилось раньше одеваться после пыток?

— Значит так, слизняки, — васпа дождался, пока Тезон застегнет пряжку ремня и жестом подозвал меня ближе. — Меня зовут сержант Грут. С этого момента я ваш тренер, царь и бог одновременно. Выше меня только небо и Королева. Жрать, спать и дрочить будете, если я разрешу. Скажу убить, и вы убьете не задумываясь, скажу сдохнуть — вы сдохните. Понятно?

— Да, господин сержант! — синхронно ответили мы с Тезоном, пытаясь, насколько позволяло больное тело, вытянуться струной.

— Размялись на дыбе неплохо, мне понравилось, — тонкие губы васпы тронуло слабое подобие ухмылки и тут же исчезло. — Скоро продолжим. Бегом на кухню посуду мыть.

Я эхом повторил за Тезоном «да, господин сержант» и с готовностью развернулся. Куда нужно было бежать мы, естественно, не знали. За что получили по пинку и резкий окрик: «Прямо и направо»!

Уже на бегу, аккуратно тянув носом воздух, я думал над обещанием скоро продолжить. Неужели допросы станут бесконечными? Или нас с Тезоном угораздило попасть в рабство к садисту?

Семь металлических котлов высотой в половину моего роста занимали все пространство у западной стены кухни. Разведчики говорили, что по количеству и размеру котлов для приготовления пищи можно оценить численность гарнизона. Не с точностью до боевой единицы, конечно, но хотя бы порядок. Тезон, наверное, уже произвел в голове необходимые расчеты, а все, что мог сделать я — вспомнить кухню в училище. На две тысячи кадетов и инструкторов трех подобных котлов вполне хватало. Значит, в Улье васп около пяти тысяч. Прав был отец — осиное гнездо. И мы с лейтенантом Туром залезли в него без оружия, средств связи и надежды на помощь извне.

Молодняк васп трудился на кухне под присмотром сержанта. Не такого лысого и злобного, как Грут, но я не возражал. Мой царь, бог и тренер сдал меня в распоряжение нового господина, на прощание наградив тяжелым взглядом. А Тезона повел дальше.

Дышать и двигаться было по-прежнему больно, но приходилось терпеть. Оплеухи от еще одного сержанта впрок не пойдут. Вместе с тряпкой и куском мыла я получил наряд на мытье котла. Таких агрегатов я раньше не видел. Сваренный, будто на коленке, из листов разного размера и снабженный механизмом опрокидывания самой простой конструкции. Штучный экземпляр, работа ремесленника. Не удивлюсь, если котел изготовили в той же мастерской, где ремонтировали вертолеты.

Отмывая чудо инженерной мысли от остатков пищи, я намеренно делал широкие махи тряпкой во все стороны, чтобы на законных основаниях вертеть головой и рассматривать васп.

Мальчишки, избитые и перемотанные окровавленными бинтами. С такими же, как у рядовых, серыми лицами и потухшими взглядами. Некоторые слишком маленькие для новобранцев. Я мало понимал в скорости взросления людей, но у цзы’дарийцев вон те два мальчика отсчитали бы с рождения не больше одиннадцати циклов. Кажется, теперь я знал, где оказывались похищенные из деревней дети. Принудительная мобилизация в очень жестком варианте.

Рядом со мной молодой васпа с рукой на перевязи прилежно чистил котел, водя по стенкам крохотным обмылком. Я никак не мог понять, почему личный состав в таком плачевном состоянии? Боец со сломанной рукой, с повязкой на ноге, а машет тряпкой бодрее меня. Я посмотрел на него один раз, второй и только на третий заметил, что волосы у него темные и кудрявые, когда у других светлые. Но даже не это отличие привлекло внимание. Движения у васпы были активными, категоричными. Словно он не котел чистил, а пытался кому-то что-то доказать. Против сонной обреченности других бойцов это выглядело слишком ярким контрастом. Шпион, как мы?

Я исподтишка следил за ним и едва не пропустил момент, когда долговязый васпа сунул себе в карман оставшийся обмылок. Я застыл, глядя на него в упор. Васпа поднял голову и встретил мой взгляд. Молча встретил, напряженно сжав губы. В голову не приходило ни одной достойной идеи, зачем ему могло понадобиться мыло. Не веревку же намыливать, чтоб повеситься?

Несколько мгновений мы буравили друг друга глазами. Проклятье, как не вовремя сержант увел Тезона! Ну, не умею я вытягивать информацию задушевными беседами. Я обыкновенный дозорный. Моя главная задача — на посту не уснуть. И тут мне снова стало стыдно. Разведчику, наверное, уже кишки на кочергу в допросной намотали, а я здесь играл в гляделки с противником.

— У тебя рука сломана, — ляпнул я первое, что пришло в голову. — Сержант Грут постарался?

— Нет, — васпа удивленно сдвинул брови. — Зорг. Кувалдой приласкал.

Потом прикрыл глаза и беззвучно зашевелил губами, будто репетируя сложное слово.

— В вос-пи-та-тель-ных целях, — выдал, наконец, васпа и шмыгнул носом. — Ты у Грута? Сочувствую. Хотя лучше Грут, чем Харт. Настоящий зверь. Был.

— И часто тебя Зорг так воспитывает? — я никак не мог поверить в услышанное. Забывал думать, что можно спрашивать, а что нет. Ни в одной программе тренировок цзы’дарийские инструкторы не ломали кадетам руки.

— Нет. Кости не каждый день ломает, — мотнул головой васпа, снова занявшись котлом. — Бывает, на спине что-нибудь вырежет. А потом «угадай» говорит. Что вырезал? А так обычно все: дыба, иглы, порка.

Я уронил тряпку. В голове болезненно стучало: «Тезон. Где сейчас Тезон?» Многодневных непрерывных допросов не выдержит даже самый стойкий разведчик. Уходить нужно, пока живы.

— Ты говорливый. Сильно, — хитро прищурился васпа. — Не видел тебя раньше. Откуда взялся?

Проклятье, так можно и операцию завалить. Не слежу за языком совсем.

— С другого Улья, — на автомате выдал я. — На вертолете разбились, патруль нас подобрал.

— А-а-а, — понимающе кивнул васпа, а потом фыркнул: — Распустились там. На пе-ри-фе-ри-и. То ли дело у нас. В головном Улье. Сказано не болтать — все молчат.

— А ну, заткнулись оба! — раздался окрик от дежурного сержанта.

Понял, молчу. Головной Улей — большая удача. Во всех мирах главными, головными, первыми, ведущими назывались одни и те же организации. Высшее командование. И раз уж васпы постоянно вспоминали Королеву, то, вполне возможно, что она здесь. У меня от волнения вспотели ладони. Я еще раз посмотрел на васпу, а он взял новый кусок мыла и, как ни в чем не бывало, продолжил драить котел.

Мне стало нестерпимо жаль и его, и всех новобранцев. Не мне осуждать командование васп, но так ли уж нужны подобные методы воспитания? Я стиснул зубы и сосредоточился на уборке, уже не стараясь что-то рассмотреть. Сахар они, что ли, варили в котле? Присохло намертво. А мелкие кристаллы превращали тряпку в мочалку.

Тезона я увидел только на построении перед пробежкой. Выглядел он не хуже, чем утром, значит, допросов больше не было. Пока, по крайней мере. Кричать через толпу васп мы не стали. Коротко кивнули друг другу, и Тезон поплыл сквозь море горчичной формы, чтобы оказаться ко мне поближе. Не успел.

— Стройся! — рявкнул дежурный сержант, и мы вытянулись в шеренгу.

Между мной и разведчиком оказалось пять новобранцев. Проклятье. А я надеялся поговорить. Зато долговязый васпа рядом. Я касался его правым плечом. Сержант набрал в грудь воздух и снова крикнул:

— Вывернули карманы!

По шеренге сквозняком прокатилось напряжение. Новобранцы засуетились, толкая друг друга локтями. Я был готов поспорить на флягу Шуи, что сейчас все запрещенное к хранению передается по рукам. И, судя по легкой панике, проверка внеплановая. Каждого васпу по очереди сержант похлопывал по рукавам, бокам, животу, спине, карманам, подмышкам, штанинам. Все найденное тут же выбрасывалось, а провинившийся получал порцию затрещин. Иногда серию чувствительных ударов по лицу и под дых вместе с коротким устным внушением.

Запрещенным было все. Без исключения. Мы с Тезоном ничего в карманах не хранили. Волноваться стоило только о том, чтобы стоящие рядом ничего не подбросили незаметно. Я с тревогой поглядывал на васпу со сломанной рукой. Он застыл, вытянувшись струной, и кусал губы. Бледный, сосредоточенный. Не успел скинуть обмылок? Или не захотел? Бред. Это какой-то бред. Быть избитым за кусок мыла! Да зачем он ему понадобился?

Все что я мог придумать, кроме намыливания веревки для суицида, было связано с антисептическими свойствами мыла. По Училищу байки ходили о том, как мылом лечили заражение. Больше всего мы боялись оказаться в походе на дикой планете без медицинской помощи. Неужели долговязый болен? Почему в душевой мыло не возьмет? Болен тем, в чем стыдно признаться?

Трижды проклятое место! Ради какой высокой цели нужно так издеваться над детьми?

Я решительно ткнул локтем долговязого и показал открытую ладонь. Предельно понятный жест. В любых мирах. Васпа обернулся и удивленно вытаращил на меня глаза. Кхантор бэй. Я нетерпеливо качнул рукой. Давай уже!

Втянув воздух сквозь зубы, васпа достал из рукава обмылок и отдал мне. В карманах цзы’дарийского форменного комбинезона я бы спрятал его гарантированно. А в этой нелепой рубашке и приткнуть-то некуда. Не глотать же. Я торопливо заложил обмылок за воротник и вытянул руки по швам. Найдет сержант, обязательно найдет.

— Это что?

Сержант достал обмылок через несколько секунд после начала обыска и ткнул мне в лицо.

— Мыло, господин сержант, — бодро ответил я, представляя выражение ужаса на лице Тезона. Ждет меня желчный абзац на эту тему в рапорте разведчика.

— Я не слепой, — выдохнул васпа. — Зачем тебе мыло, слизняк?

— Обработать ожоги после допроса, господин сержант. Чтобы не было заражения.

Сержант застыл, уставившись на меня. Беззвучно пошевелил губами, а потом зло сплюнул. Что я ж такого сказал?

— Запрещено иметь личные вещи, — повторил сержант то, что говорил другим васпам и от души заехал мне кулаком в челюсть. Я отступил назад, чтобы удержаться на ногах.

— Как зовут тренера? — спросил васпа, убирая обмылок в мешок с другими запрещенными предметами.

— Грут, господин сержант.

— Фил, бегом за сержантом Грутом, — сержант вызвал из строя новобранца. — Скажи, что я зову. Его неофит про заражение рассказывает.

Фил убежал, а дежурный сержант продолжил обыск. Тезон покачал головой и выразительно постучал пальцем по виску, а обернулся на долговязого. Васпа прятал в кулаке усмешку и поглядывал на меня с явным интересом.

Грут пришел быстро и без лишний вступлений сразу же схватил меня за шиворот.

— Что ты несешь, щенок? Какое заражение?

— Ожоги, господин сержант. Мне кажется, они покраснели и опухли еще сильнее.

На крючковатом носе Грута блестели капельки пота, а в глазах я впервые заметил тень настоящей ярости. Дежурный сержант прекратил обыск, повернулся в нашу сторону и тихо спросил:

— Твои неофиты уже сами себя лечат?

— Я смотрел ожоги, — с нажимом произнес Грут. — Там. Все. Нормально.

Удивлению моему не было предела. Сержанты еще и за медпомощь отвечают? Забавно. Сам разрезал — сам заштопал.

— Уверен? — спросил дежурный, высверливая Грута взглядом.

— Да, уверен. Щенок три дня по лесу болтался. Должно быть, умом повредился. Вот ему и мерещится.

Дежурный ничего не ответил, а меня сержант толкнул в плечо:

— Кончай страдать ерундой. Встать в строй!

Чувствую, скоро буду выглядеть хуже, чем долговязый. А я ведь сам почти поверил, что ожоги воспалились.

Обыск дежурный заканчивал уже в полной тишине, открыв рот только для того, чтобы погнать нас на пробежку.

Бег — не такая уж серьезная физическая нагрузка. Я бы сказал, что неспешный, расслабленный бег вообще не нагрузка. Но не со сломанными ребрами. Воздуха категорически не хватало, а каждое сотрясение корпуса причиняло боль. Я сдался, не пробежав и четверти круга по тренировочному залу. Шел, еле-еле передвигая ноги. В глазах потемнело, меня мучил настоящий приступ удушья. Сделав еще десяток шагов, я совсем остановился.

— Задыхаешься, сопляк? — послышался за спиной голос Грута. Когда он успел прийти я так и не заметил. — Задрал гимнастерку! Живо!

Задрать я мог только рубашку. Видимо, ее в Улье и называли гимнастеркой. К спине она присохла. Но того, что я оголил грудь и живот, Груту хватило. Он молча постукивал пальцами по ребрам, задевая еще и ожоги от прута. Как я не пытался сдержать стоны, а все равно тихо скулил, как щенок. Постоянная боль изматывала и лишала годами наработанной выдержки.

— Ты трус и слабак, — сказал Грут. — Заражения нет. Ты опозорил тренера идиотским попытками лечиться. За это будешь бегать, пока мне не надоест на тебя смотреть. Пошел!

— Да, господин сержант.

Время снова растянулось в одну бесконечно долгую пытку, где меня волновали только две вещи. Вдох. Выдох. Сутулые фигуры васп в горчичной форме изломанными тенями мелькали рядом. Кто-то бежал быстрее меня, кто-то так же еле переставляя ноги. Один раз мне удалось увидеть Тезона и даже услышать его ободряющий шепот. Держусь я. Хотя должен упасть. Мне казалось, что именно этого так упорно добивался сержант. Видел я и долговязого васпу, легкой трусцой наворачивающего круги. Если Публий прав и они действительно генно-модифицированы, то явно намного крепче и выносливее нас. Осознание того, зачем мы на самом деле прибыли на планету стало последней отчетливой мыслью перед бессознательной связкой «вдох — выдох». Я больше не цзы’дариец, я боевой механоид, по команде переставляющий ноги-опоры. Вдох. Выдох. Воздуха не осталось, а я все бежал и бежал вперед. Последние два шага я сделал прямо в черную пропасть.

Передо мной качалось серое лицо сержанта. Он хлестал меня по щекам и орал что-то в ухо. Потом свет померк, а когда снова вспыхнул, над головой яркими метеорами в бездонном космосе проносились потолочные светильники. Я запомнил холод допросной и порадовался, как он приятен горящей огнем спине. Сон или нет, уже не мог различить, а спасительное забытье все никак не шло. Я видел Тезона, молчаливой глыбой стоящего у входа. Нет, это был не Тезон, а отец в горчичной форме, с рукавами, заляпанными чем-то темным. Он смеялся надо мной и говорил, как сильно разочарован сыном. А потом повернулся спиной. Стойкий, несгибаемый. С той самой генеральской осанкой, которую мы, кадеты, сравнивали с боевым посохом. А я все рассказывал и рассказывал отцу, как ждал его в детстве дома. Как бегал каждый день встречать к заброшенному аэродрому. Посадочная площадка все время зарастала травой, я рвал ее руками. Пальцы потом болели и мама ругалась. Я ждал отца, а он ни разу не прилетел. И теперь нас обоих проглотила тьма.

***

Сдохнуть мне дали. Не знаю, постарался ли сержант или организм нашел скрытые резервы, но я очнулся. Такой же уставший, голодный и замерзший. Словно не закрывал глаза. Зато не в тренировочном зале, а в одной из ячеек жилого помещения. Госпиталя в Улье не было вообще?

— Живой? — спросил долговязый васпа, склонившись надо мной. — На!

Я с трудом сфокусировал взгляд на узкой ладошке. Долговязый протягивал мне белый кубик не то соли, не то сахара.

— Спасибо, — прошептал я, отодрав от неба прилипший язык.

Мне показалось, что васпа смутился, а потом, насупившись, пробормотал:

— Я Дин.

Я давно заметил, что имена васп состояли из одного слога: Грут, Зорг, Фил, Харт, Дин. Значит, трехслоговое имя Да-ри-он покажется слишком непривычным. Тогда я назвал фамилию:

— Лар.

Подарок оказался кусочком сахара. Должен был таять на языке, но без слюны только крошился и царапался кристаллами. Интересно, как Дин умудрился его стащить и пронести мимо проверки? Для меня старался? Тьер, приятно. Я со вчерашнего дня ничего не ел и не пил. Кусочек глюкозы — настоящее спасение.

— Ты странный, — задумчиво проговорил Дин. — Ведешь себя не правильно. Мыло. Зачем забрал?

— Не хотел, чтобы тебя били. Из-за мыла, — ответил я, стараясь перенять отрывистую манеру речи васпов. — Это слишком. Думал, сам спрячу.

— Сержант везде найдет, — усмехнулся Дин. — Даже в заднице.

Смеяться со сломанными ребрами противопоказано, поэтому я молча давился улыбкой. Васпа задумался. Смотрел мимо меня в стену и беззвучно шевелил губами. Или прямо сейчас делал вывод из эпизода с мылом, или обдумывал то, что решил раньше. Он мне нравился. Среди ходячих мертвецов с серыми лицами, рядом с жестокими сержантами он один был живым и настоящим. Его били, как всех, но не сломали. Что-то большое и светлое осталось внутри.

— Ты, — сказал Дин и склонил голову на бок, вспоминая сложное слово, — бла-го-род-ный. Мне нравится. Опасно только. Думай чаще.

Я осторожно выдохнул и улыбнулся:

— Буду чаще. А зачем тебе мыло?

Васпа пожал плечами и опустил глаза. А потом медленно, будто нараспев, произнес:

— Будем стирать форму. По-ка-жу.

Я удивленно заморгал. Васпы форму чем-то особенным стирают? Зачем воровать мыло с кухни? Спросить я не успел. Дин резко встал:

— Рядом. Кто-то есть.

Отменный у него слух. Я ничего не заметил. Васпа отшатнулся к стене и побледнел. У меня сердце трепыхалось и подпрыгивало. Если это Грут, нам конец. Но в дверном проеме ячейке появился Тезон. И прежде, чем сжавшийся в пружину васпа на него набросился, я быстро прошептал:

— Это Тур. Он свой. Мы из одного Улья.

— Забыл чего? — недобро прищурился Дин.

В ответ разведчик показал на меня глазами и тихо спросил:

— Живой?

Я кивнул, а Дин шагнул назад, вытаращив глаза. Словно у нас с Тезоном росли рога и за спиной открывались исполинские крылья. Я в первый раз видел, чтобы бойцам в подразделениях запрещали дружить. Даже разговаривать друг с другом. Этот нонсенс заслуживал отдельного упоминания в рапорте. Так же, как реакция Дина:

— Оборзели, пе-ри-фе-рия. Дружбу водите?

— Нет, — мотнул головой разведчик.

Я видел, как он напрягся. Знал уже о местных запретах.

— Зачем пришел тогда?

— Присматриваю за ним, — осторожно ответил Тезон. — Дурной.

— Есть мальца, — усмехнулся васпа. — Так себе у вас сержанты. В головном крепче бьют. И толку больше.

Последние слова он произнес с гордостью и высоко задрал подбородок. Потом снова прислушался и юркнул в коридор, оставив нас с Тезоном.

— Как нашел меня? — спросил я разведчика.

— За твоим знакомым проследил. С дисциплиной тут строго. Я лег в ячейку неподалеку. Смотрю — метнулась тень. Удивился, пошел за ним. Что это было с мылом? Я, по-моему, четко и конкретно приказал тебе не лезть туда, куда не просят.

— Сымпровизировал, — ответил я, не вдаваясь в подробности. Время дорого. — Уходить нужно, Тезон. Я не ною и не жалуюсь, но мертвые мы вообще ничего не расскажем.

— Это головной Улей, — твердо сказал разведчик. — Ты хоть представляешь, какая это удача? Я не уйду, пока не увижу Королеву.

Проклятый карьерист. Со злости я сжал челюсти так, что зубы скрипнули.

— Терпи, Дарион. Завтра легче будет

— Лар, — кисло улыбнулся я. — Зови меня Лар. Как васпу.

Тезон кивнул и тоже ушел.

Неофитов в Улье будили точно такой же командой, как кадетов в Училище. Я услышал «подъем», и тело против воли дернулось встать. Безусловный рефлекс, привитый инструкторами. Если замешкаться, то можно получить ведро холодной воды на голову. Но я не дома. И встать не получилось. Я зашипел от боли, открыл глаза и увидел Грута.

Господин тренер лично пришел, чтобы разбудить меня. Раньше срока. Я не слышал возни одевающихся васп и грохота сапог. Тьер, почетно.

— Почему не разделся? «Отбой» не слышал?

Конечно, нет. Но Груту мой ответ был не нужен.

— Рукав закатай, — приказал васпа, открывая маленький ящик с медицинскими инструментами. — Встань сначала! Кусок дерьма.

В том, чтобы сначала покалечить, а потом тренировать, ожидая выполнения нормативов, было какое-то особое извращение. Но я не замечал удовольствия на лице сержанта, когда вставал, с трудом заставляя измученное тело повиноваться. Васпа смотрел сквозь меня в пустоту. Холодно и отстраненно.

Кровь сержант брал молча. Не обработав место прокола, не наложив повязку с антисептиком на руку после. И он еще оскорблялся на подозрения в антисанитарии и возможности заражения крови?

— Посмотрим. Что с тобой не так. Слизняк, — пробормотал под нос Грут, убирая пробирку в ящичек, а потом добавил уже четко и громко: — Команда «подъем» уже была. Бегом!

Утро началось, да. Я уже запомнил расположение тренировочного зала, душевой и только в столовую пришлось идти, увязавшись вслед за Дином. Долговязый старательно избегал встречаться со мной взглядом. Один раз коротко кивнул и все. Хорошо, не будем торопиться.

В столовой ради экономии пространства плотными рядами стояли длинные столы почти от стены до стены. Так что рассевшиеся неофиты не только толкались локтями, но и, отклонившись назад, могли стукнуться затылком с соседом за другим столом.

Предвкушая завтрак, я был согласен на что угодно: разваренное в кашу пшено, овощи на пару и даже пересушенные галеты. Не в моем положении зверски голодного цзы’дарийца морщить нос за столом. Но содержимое тарелки повергло меня в ужас. Белесая, тягучая, переслащенная баланда. Что? Из всех припасов остался один сахар?

Я нерешительно взял ложку и посмотрел по сторонам. Васпы наворачивали баланду без лишних эмоций. Ни тени неудовольствия, ни слова возмущения. Чувствуя себя медоносной пчелой, я зачерпнул нектар. После третьей ложки ощутимо затошнило, после четвертой начал давиться. Через три васпы от меня ухмылялся Тезон. Смейся, разведка. Избалованный генеральский сынок не может есть всякую гадость. Ну уж нет, я слишком голоден, чтобы оставить в тарелке хотя бы каплю.

Пользуясь тем, что Тезон следит за мной, я показал пальцем на сгиб локтя и изобразил в воздухе возвратно-поступательные движения поршня шприца. Разведчик недоуменно сдвинул брови. Я ткнул в него пальцем и вопросительно вскинул подбородок. Он отрицательно качнул головой и стал еще мрачнее.

Так. Значит, кровь взяли только у меня. Чем это грозит? Что могут найти в анализе лаборанты, и какие сделают из выводы?

Тревожной сиреной зазвучал сигнал к общему сбору. У нас это называлось утренним разводом, а в Улье построением. Сержанты оживились как никогда. Щедро раздавала оплеухи направо и налево. Зря. Перед смертью не надышишься. Если личный состав настолько в плачевном состоянии, то за минуту до явления начальства ни бодрее, ни прилежнее неофиты выглядеть не станут.

Все что мне удалось сделать во всеобщей суматохе — приклеиться к Тезону и следовать за потоком. Лавина горчичных гимнастерок вынесла нас строевым шагом в огромный зал двумя ярусами выше казарм неофитов. Построение грозило стать незабываемым зрелищем. Наша скромная коробочка в двести неофитов стыдливо подпирала огромные коробки с рядовыми Улья. Не считая патруля, я впервые видел такое количество взрослых васп. От несчастных и задерганных неофитов их отличало не только отсутствие травм и переломов, но и пустой, ничего не выражающий взгляд. Колонна восставших мертвецов. Стояли, правда, красиво. Наши любители парадов непременно бы оценили. Но с особым трепетом я ожидал появления обязательных на построении офицеров. Тезон, наверное, бился в истерике, что под рукой нет видеозаписывающей аппаратуры. Описать словами в рапорте столь масштабное событие, возможно, только с талантом литератора.

Я робко надеялся увидеть Королеву. Тогда можно было бы спокойно планировать побег. Я представлял прекрасную дариссу в изысканных одеждах и со свитой верных телохранителей, но не срослось.

Волнение зародилось у западного выхода и прокатилось по коробкам, нахлынув на ряды неофитов страхом и оцепенением. Васпы все как один притихли, низко опустив головы. И тут я увидел кучерявую макушку Дина, так же склоненную. Пришлось и мне опустить взгляд, пока не получил от сержанта по затылку. В абсолютной тишине раздался гулкий звук шагов. Неофиты сжались пружинками, примерзнув к своему месту в строю. Иногда я видел, как в приступе жгучего любопытства дергались светлые макушки, поднимаясь на мгновение и снова опускаясь. Чудовищное коллективное напряжение передалось и мне, рождая благоговейный ужас перед тяжелой поступью офицеров.

Их было двое в ярко-красной форме, начищенных до блеска сапогах и с тонкой тростью у бедра. Они шли, и море васпов вздрагивало от каждого шага. Красный — цвет хищников. Они и есть хищники. Ни тени безразличия, только холодная ярость.

Первый взошел на постамент в центре зала, второй чуть задержался, а поднявшись, встал за правым плечом. Мне показалось, я чувствовал дрожь стоящего рядом неофита. Или это моя рука дернулась?

— Слава Королеве! — выкрикнул офицер.

Небывалое напряжение дало разрядку хором тысячи глоток:

— Слава Королеве! Слава Королеве! Слава Королеве!

Меня прошиб холодный пот. Быстро утерев лицо, я поднял глаза.

— Королева ждет пищу. Близится день кладки. Запасы на исходе, — отрывисто заговорил старший офицер, обводя ненавидящим взглядом ряды васп, как луч радара обводит сектор. Второй офицер смотрел в другую сторону зала. Левую половину его лица перечеркнула черная повязка на глазу с расходящимися от нее трещинами шрамов. Я снова уткнулся в пол. Из речи стало ясно, что готовится массовый рейд за провиантом. Судя по гранитному спокойствию сержантов, неофитов эта новость не касалась. А жаль. У нас с Тезоном появилась бы неплохая возможность тихо уйти.

— Милостью Королевы преторианец Ян! — объявил старший офицер, и одноглазый вышел из-за его спины.

Вместе они смотрелись, как кадет с инструктором. Старший офицер подавлял исполинским ростом, размахом плеч и развитой мускулатурой. И щупленький одноглазый васпа с копной спутанных соломенных волос непременно затерялся бы на фоне лысого гиганта, если бы не дикая, первобытная харизма зверя. Едва ему дали слово, как искра пламени вспыхнула в глазах, рождая в рядах неофитов еще одну волну ужаса.

— Экзамен неофитов назначен, — объявил офицер. — Срок неделя. Выпускники пойдут под мое начало.

Теперь васпа смотрел прямо на нас, и я снова опустил голову, макушкой ощущая свирепый взгляд преторианца.

— Завалите экзамен, — васпа понизил голос, отчего в зале стало прохладно и крайне неуютно. — Печень вырву.

Сотня неофитов одновременно выдохнула и пришла в движение. Раздался чей-то шепоток: «Этот может». Ростки паники с корнем вырвали сержанты, раздавая короткие тычки под сдавленный хрип: «Смирно». Я обернулся на Тезона. Бледный разведчик хмуро кусал губы. Похоже, только что утвердился крайний срок нашей операции.

— Разведка обнаружила объект, — снова зазвучал голос старшего преторианца. А я успел заметить, что одноглазый вернулся на прежнее место за правым плечом лысого гиганта. — На востоке. Объект опасен. Готовим рейд.

Я замер на полувдохе, ощущая, как холод разливается по телу, и немеют пальцы. На востоке от Улья стоял лагерь цзы’дарийцев. Трое дозорных, трое разведчиков, два сержанта, капитан и генерал. Не соображая, что делаю, я вцепился в плечо Тезона. В ушах шумело, и к горлу подкатывала тошнота.

— Тихо, — шепнул лейтенант.

— Встал ровно! — рыкнул сержант, огрев меня по руке дубиной.

Они уйдут. Инструкция. «При опасности полного уничтожения лагерь эвакуируется». Бойцы загрузят капсулу и взлетят. Оставят нас здесь. Обязаны оставить. Что делать? Что делать?

Едва господа преторианы покинули зал, неофитов поделили на группы и разогнали по Улью. Кого на занятия, кого в наряды. Я так увлекся тяжкими думами о рейде васпов на восток, что не сразу обрадовался, попав в прачечную. А ведь Дин обещал показать, зачем воровал обмылок. Почему именно показать я понял, когда в прачечной включились центрифуги. Шесть мощных агрегатов создавали шум, сравнимый со звуком взлетающего катера. Даже команды сержанта слышались еле-еле. Поэтому дежурный следил только за тем, чтобы неофиты работали, да и то в полглаза.

Хвала несуществующим богам, процесс стирки был не столь оригинален, как меню на завтрак. В чанах с растворенным мыльным порошком откисала замоченная накануне форма. Неофиты шоркали ее о рифленые металлические доски, отстирывая кровь, пот и грязь, а отжимала чистое белье центрифуга. Я понимал, что со сломанными ребрами ничего не отстираю, поэтому пришлось немного потолкаться, чтобы отвоевать тележку. Дин стирал, Тезон загружал центрифугу, а я курсировал между ними с мокрой формой.

Я попытался поговорить сначала с Тезоном, но он пребывал в глубокой задумчивости и нагло меня игнорировал. Тогда я отправился с пустой тележкой к Дину. Не передумал ли долговязый? Захочет ли открыть секрет ворованного обмылка? Васпа ловко выудил горчичную гимнастерку из воды и плюхнул ее на доску. Работал по-прежнему одной рукой, вторая болталась на перевязи. Посмотрев по сторонам и убедившись, что мы никому не интересны, Дин расправил гимнастерку на доске и достал из кармана обмылок. Несколько долгих секунд смотрел на меня, должно быть, еще раз обдумывая, не выйдет ли ему боком такая откровенность. Я терпеливо молчал, ждал. Но если васпа не решится прямо сейчас, мне придется уйти к другому чану. Наконец, Дин тряхнул кудряшками и склонился над формой. Обмылок стал кистью. По мокрой ткани за ним тянулись тонкие белые линии. В душной прачечной посреди огромного Улья, скрытый от глаз сотен и тысяч васп, расцвел белый цветок.

Дин замер, подняв на меня огромные глаза, а я лишился дара речи. Болотная лилия. Хрупкая и прозрачная. Я, сидя в казарме за столом, никогда так не нарисую. Облизнув вмиг пересохшие губы и наклонившись к уху Дина, я сказал по слогам:

— Кра-со-та.

Васпа выдохнул и широко улыбнулся, но тут же закусил губу, убирая холст с доски. Мокрая гимнастерка упала в воду. Лилия растаяла, будто ее и не было. Дин взял другую гимнастерку и плюхнул мне в тележку, глазами показывая «уходи».

Тележка скрипнула, увлекая меня за собой, а перед глазами все еще таял белый цветок. Я убил бы всех сержантов, офицеров, господ преторианцев и саму Королеву за то, что они запрещали детям рисовать. Уму непостижимо, что пришлось изобретать Дину. Сколько страха натерпеться просто ради того, чтобы нарисовать цветок.

Следующие несколько кругов по прачечной я намотал в полусне. Дин, жмурясь от удовольствия, нарисовал птицу и дерево. Рисунки ожили и пропали так же, как лилия. Больше я не стал докучать васпе, чтобы не привлекать лишнего внимания. Зато очнулся Тезон и теперь разве что руками не махал, подзывая меня ближе.

Слова разведчика тонули в шуме центрифуг. Мне пришлось перекладывать с ним белье в тележку, почти соприкоснувшись лбами. Только тогда я хоть что-то услышал.

— Лар, в каких ты отношениях с отцом?

Странно. С чего бы вот так вдруг?

— Да ни в каких. Ваше Превосходство и все, — зло и немного обиженно ответил я. — Почему спрашиваешь?

— Надеялся, что отец не бросит тебя.

Надо же. Едва приперло, как самодовольный лейтенант-разведчик тут же пожелал выбраться из пекла на горбу генеральского сынка.

— Я всего лишь рядовой. Один из тридцати трех миллионов в пятой армии, — раздраженно заговорил я, незаметно перекладывая белье обратно в чан, чтобы потом снова выкладывать его в тележку. — Плевать, что сын. Как только твои разведчики засекут рейд, то все, что успеет сделать наша крошечная группа — загрузить капсулу и встретить васп огнем, прикрывая взлет. И что решат капитан с генералом, сидя в капсуле? Что мы с тобой раскололись на допросе и выдали местонахождение лагеря. Никто за нами не вернется. Это конец, Тезон.

Разведчик нервно кусал губы и морщил лоб.

— Хоть бери Королеву в заложники и требуй отменить рейд.

Я скривился от неуместной шутки и покатил тележку дальше по кругу. Если даже у Тезона толковых идей нет, то пора сочинять эпитафию. Что-нибудь вроде: «Жил мало, сдох быстро». Войду я в Улей, как в гробницу…

— А если послать нашим весточку? — спросил я, остановившись возле разведчика.

— Как? Написать на спине у патрульных: «Идет рейд, меняйте дислокацию?»

Ага, мылом. Но сначала нужно найти конкретного патрульного и конкретную форму. Не писать же на всех подряд. И тут я замер с мокрой гимнастеркой в руках. Всех подряд. Шальная идея собиралась, как мозаика из рассыпанных фрагментов. И чем бредовей казалась, тем сильнее нравилась.

— А если написать на днище вертолета? — с надеждой в голосе предложил я. — Твои же мониторят все вылеты?

Тезон уставился на меня, как на умалишенного. Разве что пальцем у виска не покрутил.

— Допустим, — с издевкой заговорил разведчик. — Просто допустим, что мы проберемся в ангар, раздобудем краску и намалюем послание на днище вертолета. Так первыми его прочитают васпы при взлете.

— А если написать по-цзы’дарийски?

Тезон фыркнул и нервно швырнул ком мокрой гимнастерки в тележку.

— Как? Ты, может быть не в курсе, раз операция первая, но биопереводчик не только речь переводит. Он еще и текст заставляет читать, а, главное, писать на местном наречии. Любая надпись будет на языке васп.

О, это приятное чувство. Словно триумфальный марш играли за спиной.

— Цзы’дарийские маты биопереводчик переварить не в состоянии. Он выдает их в неизменном виде. Не веришь мне? Попробуй.

Он не верил. Мне весело стало от того, что правильный и созданный четко по Инструкции, Тезон ни разу не матерился по цзы’дарийски во время операции. Но он решился, напрягся и проговорил слова так осторожно, словно собирался лизнуть противотанковый еж:

— Кхантор бэй!

Я довольно кивнул и расплылся в улыбке.

— А ты реально дурной, — восхищенно выдохнул разведчик. — И мне это нравится.

До конца наряда на стирку мы развлекались тем, что сочиняли надпись, перебирая варианты и пополняя словарный запас друг друга. Горка отжатого белья все увеличивалась, и мне стало интересно: развешивать форму сушиться тоже будем мы или других неофитов заставят? Ничего странного в том, что молодняк занят грязной работой, нет. Но Улей не Училище, а, скорее, гарнизон. Неофитов здесь существенно меньше, чем рядовых. Настолько, что если молодняк будет делать всю хозяйственную работу, то спать, есть и тренироваться времени не останется. А по факту это не так. Заподозрить васп в нечистоплотности невозможно, значит, рядовые в наряды тоже ходили. Вот только я ни разу не видел их на кухне или в прачечной.

Наконец, центрифуги выключили, форму достали, а в ушах шум взлетающего катера, кажется, так и остался. Уже в строю на выходе из прачечной я заметил две сгорбленные фигуры с уродливыми лицами. У одного непропорционально длинные руки свисали до пола. Глаза второго полностью скрывали бугристые наросты, а с уголка губ стекала струйка слюны. Из одежды только лохмотья, а обуви нет вовсе. Как только из прачечной вышел последний неофит, уродцы тяжело заковыляли вовнутрь.

Мне стало не по себе. Неужели это тоже васпы, только доведенные до такого состояния стараниями сержантов? И Дину вопрос не задашь, поскольку я не знаю, есть ли такие уроды в периферийном Улье. Может, они обитают только в Головном?

И вот я дождался боевой тренировки у васпов. Оценить потенциал противника весьма полезно, даже если речь только о рукопашном бое. Тезон, конечно, оценит, а мне как бы опять маму не начать вспоминать от болевого шока. Дин приблизился с самодовольной улыбкой.

— Что, залетные? Увидим, чего стоите. — Шепнул васпа и гордо приподнял подбородок.

Конечно, Головной Улей. И баланда слаще и сержанты злее. Планета другая, а соревнования между подразделениями те же. «Кто круче». И «кто тут элита?»

— Драться умеем, — веско сказал я. — Не хуже вас.

— Куда вам? Слабаки, — не унимался наглый васпа. — Дисциплины нет. Порядка нет. Пе-ри-фе-ри-я.

Мне даже стало обидно за Улей, из которого мы якобы прибыли.

— Не боишься, что задницу надеру? — неожиданно вклинился в разговор Тезон. Следит и подслушивает, как положено разведчику.

Дин покосился сначала на него, потом на меня. Как бы Тезон не спугнул васпу. Запрет на общение намертво вколочен в неофитские головы. А мы его постоянно нарушаем.

— Ты? — покривился васпа на Тезона.

— Я. Спорим, ляжешь после трех ударов?

Я не мог понять, что творит разведчик? У Дина рука сломана. Какие могут быть драки? Кровь взыграла, мозг отключился?

— Ляжешь ты. После двух, — ответил васпа. — Спорим. На что?

— На желание, — тихо сказал Тезон. — Проиграешь — сделаешь то, что скажу. Выиграешь, я сделаю. Что захочешь.

— Договор, — кивнул васпа и протянул руку.

— Договор, — разведчик руку пожал.

— Трус, — презрительно сказал я, смотря на Тезона, — только против калек и можешь драться?

Цзы’дариец и васпа одновременно сверкнули на меня глазами.

— Ты кого трусом назвал, слизняк? — злобно пропыхтел Тезон. — Забыл, как зубы собирал сломанными руками?

Не было такого, но я уже включился в игру:

— Твои зубы твоими руками. И снова соберу. Спорим?

— Договор?

— Договор.

Наша оживленная беседа справедливо вызвала гнев сержанта и, получив телесное наказание, мы умолкли до самой тренировки.

Учитывая методы подготовки васп ожидать стоило чего угодно. Как бы Тезон не просчитался и действительно не проиграл в поединке. Пусть ты великий воин и не выпускаешь боевой посох из рук с седьмого цикла даже для того, чтобы отлить, но нельзя недооценивать противника.

— Построились для осмотра! — скомандовал Грут и пошел вдоль шеренги, ощупывая сломанные руки, ноги и ребра. Забракованные калеки отправлялись разминаться и бегать в сторонку. Остальные выстраивались вдоль стены, куда сержант не глядя толкнул Тезона, а после и меня. Дина он осматривал чуть дольше, но к моему изумлению снял лангетку и послал к нам. Долговязый шельмец знал, что рука здоровая, потому и вел себя так нагло.

Годные к бою разделись по пояс, и я впервые поймал на себе несколько заинтересованных взглядов. Нет, ожогами и синяками удивить неофитов невозможно. Смотрели на мой личный номер, выбитый на груди. Вернее, на первую цифру три, в то время как у остальных номер начинался с нуля.

— При-гра-нич-ные, — почти пропел сержант. — Сто пятьдесят шесть и двести тридцать. На центр!

Похоже, не одному Дину было интересно, чего мы стоим. Как бы мне не хотелось отомстить лейтенанту за каждого «генеральского сынка», но нужно быть реалистом. Сегодня я — тренировочный манекен.

Мы вышли на центр, и по знаку сержанта приняли боевую стойку. Поединки — наше все. Цзы’дарийцами командуют двенадцать генералов по числу несуществующих богов. Звание пожизненное. Чтобы стать новым генералом нужно убить действующего в поединке. Правят только лучшие воины, а остальные всю жизнь об этом мечтают.

От первого маха ногой я увернулся. Тезон еще не бил. Всего лишь прощупывал дистанцию. Разведчиков недолюбливали в том числе за то, что они не придерживались правил. Вообще никаких. Активно пользовались подлыми приемами и запрещенными ударами в глаза, горло и пах. Девиз «тихо пришли, посмотрели и тихо ушли» не всегда получалось оправдать. А вырываясь с боем из окружения, не до благородства и нежностей с противником.

Два прямых в голову я встретил на блок и тут же ответил махом ногой. Нормального темпа я бы не выдержал, поэтому Тезон отошел и дал мне время продышаться. Один крюк, один обманный и ударом снизу в подбородок разведчик пробил мою защиту. А вот тычок по ребрам я тебе не забуду, лейтенант Тур. И снова мне не вдохнуть, не выдохнуть. Тезон воспользовался этим, повалив на пол и придавив в захвате. А мне много не надо. Достаточно одной позы, чтобы перед глазами от приступа сильнейшей боли пошли красные и черные круги. Разведчик отпустил за мгновение до наступления тьмы.

— Встать! — скомандовал сержант.

Я хочу, честно. Сейчас, подожди.

— Встать, — повторил сержант и рывком за шиворот выдернул меня на ноги. Дышал я в полглотка. — Ребра не срастаются. Это ненормально.

Я ощущал удушливый запах гари и сладости. А от ледяного взгляда сержанта было не лучше, чем от кулаков Тезона.

— Анализы придут завтра. Посмотрим, что ты за дерьмо.

Грут швырнул меня на пол и пинком отправил в сторону разминающихся калек. Я успел увидеть скривившегося, как от зубной боли, разведчика и ухмыляющегося Дина. Обидно стало. Ну, не люблю проигрывать. Даже по объективным причинам.

— Четыреста восемьдесят третий, — громко сказал сержант, и в центр к Тезону вышел крупный и рослый даже для васп неофит. Макушкой разведчик доставал ему до носа. Про соотношение мышечной массы и вовсе стоило промолчать.

Тезон сосредоточенно сдвинул брови и поднял кулаки. Васпа не приглядывался к сопернику, не выверял дистанцию, не ждал удобного случая, он просто кинулся в атаку с низким утробным рыком. Разведчик легко вынырнул из-под прямого сверху и в прыжке ударил здоровяка в затылок. Следящие за поединком васпы зашевелились, разгоняя по толпе шепоток. Здоровяк развернулся и с удвоенной яростью бросился на Тезона.

Цзы’дарийцы не комплексовали по поводу маленького роста и веса. Наша боевая техника учитывала эти особенности. Нельзя пропускать удары, нельзя идти в захват с более крупным противником. Поэтому бой больше напоминал танец. Легкий, быстрый, пластичный. Ни одного лишнего движения.

После болезненного удара в челюсть здоровяк пошатнулся и упал, а Тезон даже не запыхался. Такой азартный блеск в глазах Грута я видел только в допросной. Когда мерзавец стегал меня раскаленным прутом. И вот сейчас.

— Разбились на пары, — крикнул сержант и вызвал лейтенанту следующего противника.

Он тоже осторожничать не стал. Обрушил на Тезона град быстрых и точных ударов, как уколов жалом осы. Но разведчик недолго отсиживался в обороне. Следующим ударом в переносицу он повалил соперника на пол.

Я заметил, как Дин смотрел на лейтенанта со смесью удивления и восхищения на лице. Сложно сказать, что вызывало больше подозрений. Моя маленькая по сравнению с васпами живучесть или боевое искусство Тезона?

Разведчик сдерживал себя и пытался подстроиться под стиль васпов ровно до тех пор, пока от усталости не начал пропускать удары. Вот тогда я и увидел знаменитые финты, подножки и тычки по глазам. И все равно это было красиво. Тезон напоминал то змею, то кошку. Досталось и Дину, когда пришла его очередь. Разведчик, как и обещал, уложил его с трех ударов. Васпы уже не таясь, таращились на странного чужака с периферии. И отвлеклись только, когда сержант скомандовал строиться.

Разгоряченные и покрасневшие, в свежих ссадинах и брызгах крови неофиты спешно надели гимнастерки, выстроились в шеренгу по двое и отправились в столовую.

В тарелке обнаружилась та же самая гадкая, переслащенная баланда. Опять придется после нее глотать воду из-под крана в туалете как не в себя. Давясь, икая и стараясь есть баланду мелкими порциями, я поглядывал то на возбужденного Дина, то на уставшего разведчика с разбитыми в кровь кулаками. Демонстрация удалась, теперь долговязый васпа не шарахался от Тезона, как от проклятого.

— Дерешься красиво, — шепнул Дин. — Что за техника?

— Новая, — ответил лейтенант и, подражая васпам, произнес по слогам: — Экс-пе-ри-мен-таль-на-я.

— Люто, — кивнул долговязый.

— Желание, — напомнил Тезон, не поднимая глаз от тарелки.

— Что хочешь?

— Разрисуй днище вертолета.

Я уронил ложку. Стратег проклятый, мог хотя бы намекнуть, ради чего затевал спектакль со спором. Я бы не сидел сейчас с открытым ртом, как последний дурак.

Дин расстроился и как-то сразу сдулся.

— А ему что придумаешь? — васпа мотнул головой на меня.

— Не придумал, — ответил Тезон. — Вертолет хочу. Можешь один красить, можешь с ним вместе. Все равно.

Васпа задумчиво взъерошил волосы. Если сейчас откажется, то плакала наша затея с посланием.

— Договор, — немного рассеяно буркнул долговязый. — Пойду. Вместе.

Я счастливо уткнулся в тарелку с остатками баланды. Кажется, это я совершил ошибку, когда недооценил Тезона.

Остаток дня прошел в тренировках и нарядах на уборку. И все это время я переживал, как мы с Дином залезем в ангар. Мой маленький мирок внутри Улья ограничивался допросной, казармой неофитов, хозяйственными помещениями и тренировочным залом. Больше никуда попасть я даже не пытался. Долговязый же все время молчал и делиться дерзким планом похода в ангар не спешил. Еще и Тезон постоянно напоминал, что чем быстрее мы отправим послание на вертолете, тем лучше. В итоге, после команды отбой я возился на матраце в самом скверном расположении духа. Потолочные светильники потушили, оставив только тусклые лампы дежурного освещения. Дин возник из полумрака на пороге моей ячейки и выразительно мотнул головой за плечо.

Что? Вот так сразу? Он в своем уме? Не известно уснул ли дежурный, не сымитировано спящее тело на койке. Да и где взять одеяло или комплект формы на такую куклу? Не сделано вообще ничего, а уже «идем». Меня затрясло от раздражения. Васпы. Головной Улей. В первый раз, что ли, бродят по ночам, когда это строжайше запрещено? Ладно, Дин. Его дальше допросной у сержанта не запрут. А я в случае провала вылазки рисковал всем. Какого долбанного в зад гнароша Дин такой спокойный? Ладно. Может быть, я чего-то не знаю. Веди, долговязый, ты здесь хозяин.

Я встал на ноги, а Дин вынул из-за спины и протянул мне комок из одеял. Пришлось устыдиться, благодарно кивнуть и сложить тряпичный манекен на матраце. Накрывая его одеялом, я шутливо пожелал своей копии не спалиться без меня. Скоро вернусь.

Васпа снова мотнул головой, и мы ушли, скользя бесшумными вдоль перегородок перегородкам.

— Нужно вниз. К шудрам, — шепнул Дин. — Там грузовой лифт. Прямо в ангары. Скоро смена. Быстрее.

— Веди, — коротко ответил я.

Отчаянно хотелось задавать глупые вопросы. «Кто такие шудры? Какая смена? А ты меня не кинешь?» Никто не мешал Дину сдать меня сержанту с подробным рассказом обо всех подвигах. Но, во-первых, я тоже знал один секрет долговязого и мог, в свою очередь, его сдать. А, во-вторых, я наивный дурак. Я верил, что васпа, рисующий белые цветы мылом на мокрых гимнастерках, не может предать.

По коридорам мы дошли до тупика в конце казарменного блока. Дин надавил плечом на дверь, и она со скрежетом отворилась. Из земляной норы тянуло затхлым воздухом и сыростью. Темноту внутри едва разгоняли крошечные светильники на потолке круглого коридора. Чем-то он напоминал кишечник гигантского животного.

— Морщишься? — шепотом спросил васпа. — В твоем Улье другие ка-та-ком-бы?

— Такие же, — буркнул я в ответ и шагнул через порог.

Земляные стены на поворотах и развилках укрепили камнем. Я едва разглядел его под белесым налетом. Думать, не хотелось, чем покрыты стены в катакомбах, и почему это никого не волнует. Коридор шел вниз, воздух становился холоднее. Я был готов спорить на еще одно желание, что мы спускались в подземную часть Улья.

— Ищи шудру. Двух, — сказал Дин. — Нужно переодеться.

Найду, если пойму, что искать. Шудра — это шкаф? Или манекен, отпугивающий крыс? Но точно не живое существо. Жить в таком месте невозможно.

В коридоре встречались углубления, залитые грязью. Под ногами иногда что-то хрустело или хлюпало. Мы шли уже долго, а шудр на пути по-прежнему не попадалось. За очередным поворотом Дин встрепенулся и приложил палец к губам. Я замер, оглядываясь, куда можно спрятаться, и тут справа выползла уже знакомая сгорбленная фигура в лохмотьях. Издалека я не мог понять, тот ли это уродец, что встретился мне у прачечной. Я ткнул в него пальцем и вопросительно поднял брови. Дин согласно кивнул.

Шудра, значит.

Уродец не бросился на нас с диким криком, и не сбежал, испугавшись. Он вообще никак не отреагировал. Постоял немного и пошел дальше. Нужно как-то «снимать часового». И переодеваться, как я понял, в его лохмотья. Если уродец здесь на черных работах, то я начинал догадываться, что задумал Дин. Ладно, других вариантов все равно нет. Я вытащил из стены камень и бросил его в голову шудры.

— А ты меткий, — шепнул васпа, когда сгорбленный уродец повалился на пол.

— Надеюсь, не убил.

Дин фыркнул и пошел вперед. Смотреть на шудру без приступа острой жалости было сложно. Длинные узловатые руки, крупная голова, обезображенное лицо. Сколько циклов нужно провести на допросах у сержанта, чтобы превратится в нечто подобное? Хотя я напрасно представлял себя в вонючих лохмотьях шудры. Судя по скелету, он таким родился. Жертва генетического эксперимента? Биомусор, непригодный к службе в Улье? Поэтому васпы похищали мальчишек? Сами не могли себя воспроизводить? Тогда Дин — не васпа. Он человек. Или я чего-то не понимал? Нет, кучерявый и долговязый хоть и отличался от васп, но и на людей похож не был. Одна выносливость и скорость регенерации чего стоили. В чем же дело? Откуда брались новые васпы и куда исчезали похищенные мальчишки?

— Лар, — зашипел Дин, надевая лохмотья. — Уснул? Шевелись.

Я так же, как он, не стал раздеваться догола. Лохмотья закрывали нас с ног до головы, прекрасно маскируя форму. Если придется убегать, просто снимем вонючие тряпки и не будем тратить время на обратное переодевание. А для пущей достоверности, я зачерпнул немного грязи и измазал лицо.

Вот так, Дарион. Кто-то с погонами лейтенанта разведки спал в казарме на чистой простыне, а кто-то ползал по каменному кишечнику в чужих лохмотьях. Воистину инициатива любила в попу инициатора. Сам придумал послание на вертолете — сам нарисовал.

Порвав часть ткани на веревки, я связал шудру и перетащил его в одно из углублений. Камуфляж для Дина мы раздобыли тем же способом. Второго шудру отволокли к первому. Жаль, не было времени их получше спрятать.

— Где лифт? — спросил я васпу.

— Спешишь. Нужно к стаду прибиться. Потом в наряд влезть. Пошли.

Значит, уборщиками прикидываемся. Хорошо. Есть в этом смысл. Я заковылял по коридору, сгорбившись и подволакивая ногу. Дин за спиной издал короткий гортанный смешок. Ага, достоверность с недавних пор мой девиз. Мы спешили, поэтому актерство пришлось оставить вплоть до комнаты с лифтом. Там Дин велел ждать.

— Что рисовать будем? — тихо спросил я васпу.

— Птицу. Вертолет же. Или осу.

Тьер. Абстрактная живопись в планы не входила. Я поежился под смердящими лохмотьями и долго подбирал слова, долговязый истолковал мое молчание по-своему.

— Что хочешь? — неуверенно спросил Дин. Потом облизнул губы и повторил: — Что хочешь нарисовать?

Мне показалось, что сейчас произошло нечто очень важное. Васпа уступил. Отказался от своей идеи и спросил мое мнение. Фактически пустил меня в свой маленький мирок. Но недодуманная мысль пропала, уступив место первостепенной задаче.

— Узор, — осторожно ответил я. — Чтоб красиво. И непонятно.

Васпа задумался, сбив широкий колпак с головы и взъерошив волосы.

— Не понимаю.

Впервые я обрадовался, что вокруг так много грязи. Кивнул себе под ноги и, встав на колени, принялся пальцем выводить на полу цзы’дарийские глифы. Фраза не очень длинная, но глифов все равно получилось семь штук.

— Красиво, — прошептал Дин.

— Повторить сможешь? — хитро прищурился я.

— А то.

Васпа присел рядом и обмакнул палец в грязь. Невероятно, но у него получилось даже точнее. Мои углы и росчерки были местами не такими правильными.

— А теперь? — спросил я и ладонью смахнул обе надписи.

— Не дурней тебя, пе-ри-фе-ри-я.

Васпа хмыкнул и медленно, но по-прежнему четко и красиво, вывел всю надпись, задумавшись лишь единожды в середине. Я восхищенно выдохнул и прошептал:

— По-тря-са-ю-ще.

— Как? — удивился Дин.

— Хорошо, — объяснил я. — Очень.

Лифт загудел и заскрежетал, как больной старик, разгибающий спину. Кого принесла к нам кабина? Я быстро стер надпись, сгорбился и тихо замычал, входя в образ. Дин куда-то потерялся. Тьер, обзор из-под капюшона никакой. Я не увидел, а услышал, как двери пшикнули пневмоприводом и открылись.

— Два есть. Найду еще одного, — сказал васпа и прошел мимо нас. Второй вышел вслед за ним. Дин задумчиво скреб ногтем налет на камнях, а я, не зная, куда себя деть, качался из стороны в сторону. Бесполезная, в целом, клоунада. Рядовые обращали на нас внимания не больше, чем на грязь под ногами.

— Эй, урод! Иди сюда, — вдруг позвал васпа.

Это он мне или Дину? Я же не просто урод. Я еще и тупой, судя по всему. Нужно стоять и молчать.

— Руку дай, — приказал васпа. — Когда запомните?

Он рванул на мне лохмотья и, оголив запястье, штампанул на кожу «6М».

— Дежурному покажешь! Понял?

— Ы-ы-ы-ы, — радостно ответил я.

А вот и пропуск. Это мы удачно пришли. А Дин, оказывается, такой же, как Тезон. Весь продуманный. Либо же просто не в первый раз таким образом в ангары ходил.

Вернулся другой рядовой, волоча за загривок шудру. Его и Дина так же обеспечили пропуском, и всех троих затолкали в лифт. Грузовую кабину сделали просторной, но господа рядовые жались к стенам, избегая прикасаться к грязным оборванцам.

Ехали долго. Возможно, под самую крышу Улья. И чем дальше, тем сильнее меня охватывало беспокойство. Там же вертолеты. Да, я не умею их пилотировать, но можно взять в заложники пилота и удрать в лагерь. Увидеть королеву — это чересчур. По мне так уже раздобытых сведений хватит с головой. А если еще и Дина с собой уговорить сбежать, то можно и про остальное узнать, как говорится, из первых рук.

Я горбился насколько позволяли помятые ребра, и старался дышать медленно. Чего только не придумается со страху? Как я оставлю здесь Тезона? И Дин может не согласиться.

Лифт остановился, двери открылись, и на меня обрушился бесконечно знакомый запах техники. Горючее, масло, нагретый металл. Ангары васпов благоухали своим собственным неповторимым букетом, но общие нотки с цзы’дарийскими мастерскими угадывались. Особенно с музеем в Училище, где хранились образцы военной техники, давно снятой с вооружения. Я любил проходить там практику. Гораздо интереснее, чем в стерильных отсеках космических кораблей. Процесс разборки, чистки и сборки автомата роднил с оружием сильнее, чем унылая автоматика бластера.

— Смена! — крикнул рядовой и вытолкал меня из лифта.

Как было велено, я проковылял к одиноко стоящему васпе и протянул запястье со штампом. Дежурный кивнул, даже не посмотрев, и меня передали дальше по цепочке.

Сначала нас с Дином заставили мыть и чистить все, кроме вертолетов. Поэтому на наш будущий холст я смотрел издалека. Подмечая, что машины налетали ни одну тысячу часов и неоднократно подвергались капитальному ремонту. Выражаясь проще, были зашиты через край, как старый мешок с запчастями. Только на один вертолет с облупившейся краской и свежей металлической заплаткой на боку я поглядывал с надеждой. Мечтая, чтобы механики васпов, как рачительные хозяева, пожелали его покрасить. Работала вся смена тихо и сосредоточенно, изредка обмениваясь просьбами и командами. Я уже начал впадать в отчаянье, как чудо произошло.

— Эй, вы, двое! — крикнул рядовой.

Я старательно терся возле Дина, чтобы нас не разделили, поэтому обратиться он мог только к нам.

— Покрасьте семьдесят третий.

Васпа протянул нам ведро с краской и две кисти. Издав радостное «Ы-ы-ы-а-а-а», я цапнул у него ведро заковылял к тому самому вертолету. Должно же мне в этом проклятом Улье хоть когда-нибудь повезти?

Пока механик проверял, как тупые шудры поняли задачу, мы с Дином честно красили вертолет, не отвлекаясь на надписи. Маляр из меня еще тот. Получалось криво, но никто высокого профессионализма и не ждал. Убедившись, что мы справляемся, механик, наконец, вернулся к своим делам. Я сел на пол, изображая покраску в труднодоступном месте, а Дин за моей спиной нырнул под днище. Глифы он выводил самозабвенно, наслаждаясь каждым движением кисти. Если бы я не знал про спор, то решил бы, что васпа пошел сюда только ради того, чтобы лишний раз порисовать.

Механики что-то забормотали, и я сначала не обратил внимания, сосредоточившись на надписи, но разговор явно вышел из плоскости рабочего.

— Рейд готовят. Скоро кладка, — сказал один из них. — Прошлая неудачная была. Говорят, Королева голодала, вот и переродилось мало. Одни шудры.

— Преторианцы обнаглели. Должны ведь следить, — подхватил второй.

— Ага. Только пьют и курят. Особенно этот. Новый. Одноглазый. Вечно под ядом. Хартов выкормыш.

— Тяжелые времена. Инвалидов в строю оставляют.

Одноглазого я запомнил. Ян. В кроваво-красной форме, худой, нескладный и белобрысый. Думается мне ничего из того, что я сейчас услышал, господа рядовые не смогли бы сказать, стоя перед ним. Головы бы поднять не посмели.

— Где неофитов брать? Деревня — договор, деревня — договор. Преторианцы все. Охраняют они коконы. А кого оттуда достают? Перерожденные и те дохляки. Посмотри на молодняк Грута.

За молодняк Грута мне стало обидно. И тут некстати вспомнилось про мои анализы. Нет, не может быть. Совпадение.

Васпы умолкли и застучали инструментами. Больше ничего интересного услышать не удалось. Хотя пищи для размышления теперь хватит надолго. Я узнал происхождение шудр. Они выходили из коконов и считались неудачным результатом перерождения. Я впервые слышал, чтобы генетические мутации искусственно вызывали уже у взрослых особей. Да и Публий после вскрытия говорил, что ничего особенного у васп не заметил. О чем же тогда речь? Если я расскажу об этом Тезону, то он захочет увидеть не только королеву, но и коконы. Мне самому было интересно, но как пройти мимо преторианцев? Боюсь, таких охранников не обмануть маскарадом с лохмотьями.

Работали мы с Дином до конца смены, то есть почти до утра. Я так увлекся, что забыл про сон, больную спину и несчастные ребра. Доставшийся в наследство от отца высокий уровень адреналина притупил ощущения и подарил небывалую бодрость. Зря я косо смотрел на генетиков. Не всегда они занимались опасной ерундой в своих лабораториях. Много полезного тоже делали. Конечно, у всего есть цена. Организм работает на износ и, когда наступит неизбежный «адреналиновый откат», я упаду спать часов на тринадцать или пятнадцать. И ни один сержант даже самым громким криком «подъем» меня не разбудит.

В ангаре зазвенела сирена. Дисциплинированные васпы собрали инструменты, расписались в бумажных журналом и вытолкнули лишнюю рабочую силу в лифт. Никто нас с Дином не сопровождал. Мы просто вышли на нижнем уровне и скрылись в катакомбах. Я все прокручивал в голове загадку коконов и подслушанный диалог о преторианцах. Не вязались концы с концами. Слишком нагло себя вели рядовые васпы. Цзы’дарийцы такого демонстративного неуважения к командованию себе никогда не позволяли. Я представить не мог, чтобы кадеты обсуждали, как генерал пьет Шуи. Даже между собой. Даже с уверенностью, что никто не услышит и не сдаст. Не только для меня Наилий Орхитус Лар был кумиром. Я часто видел его портреты в казарме. А у васп столько злобы и ненависти. Ко всем без исключения. Причем на пустом месте. Просто так, потому что нужно на кого-то излить желчь.

— Нашли дохляков, — недовольно буркнул Дин. — Пусть приходят на тренировку. Проверим, кто дохляк.

Он как масла в огонь подлил. На адреналине я закипал мгновенно. В голове все перепуталось, и выговаривал я долговязому, как один оскорбленный кадет другому.

— Ушлепки. Из учебки вылезли, так сразу «я, не я и морда кирпичем»? Неофиты какие-то дохлые, офицеры — бездельники. Только пьют и курят. Откуда эти рядовые вообще взялись такие борзые? Элита недоделанная. Да в нашем У…, — я запнулся, чуть было не сказав Училище. — Улье за такие слова про офицеров…

— В нашем тоже, — перебил Дин. — Господ преторианцев уважают. Милостью Королевы назначены. Лучшие из лучших. Одноглазый Ян узнает — накажет. Жестоко накажет. Он уже знает. Господа преторианцы все видят и слышат. Ты в своем Улье еще не подумал — они уже знают.

Говорил васпа тихо, но твердо и с такой убежденностью, что в неотвратимость наказания верилось без сомнений. После явления офицеров на утреннем разводе даже самые жуткие истории о них я был готов принять за истину. Настоящее командование. И незачем на них клеветать.

Засохшую грязь с лица я кое-как отскреб, а форма смрадом от лохмотьев особо-то и не успела пропитаться. Раздетые нами шудры нашлись там же, где их оставили. Вернув лохмотья и развязав уродцев, мы с Дином вышли из катакомб.

Вовремя, потому что в казарме еще горело дежурное освещение и неофиты спали. Кивнув на прощанье Дину, я заскользил вдоль стены. Нужно срочно убрать тряпичный манекен и занять его место. Только бы дежурный не заметил. Адреналин поднялся еще выше, и сердце забилось в припадке тахикардии. Я почти на месте, еще немного.

Из темноты на меня напала тень. Чьи-то руки зажали рот и утащили за собой в ячейку.

— Тихо, — шепнула тень голосом Тезона. — Пятками по полу колотишь, как манекен на плацу избиваешь.

— Ин дэв ма тоссант, — зашипел я, вырываясь из хватки. — Нормально не мог позвать? Катись в бездну с такими шутками! Отойди, я сказал. В сторону!

Разведчик отступил на шаг и демонстративно загородил телом выход из ячейки. Руки чесались разбить ему рожу в кровь. Я понимал, что перебрал адреналина, но контролировать себя в таком состоянии не мог. Ярость требовала выхода.

— Времени нет, — прохрипел я. — Мне нужно обманку из койки убрать.

— У дежурных пересменка, — уперся Тезон. — Окно в пятнадцать-двадцать минут тишины.

— Они тебе расписание показали?

— Копию прислали в трех экземплярах, — разведчик тоже завелся и зачастил: — Вторую ночь за дежурными хвостом таскаюсь, пока ты спишь или шляешься неизвестно где. Чем занимался все это время?

Ох, зря он полез меня отчитывать. Мы оба лейтенанты. Даже номинальное лидерство в нашем микро-отряде не давало ему права метелить меня, как молокососа, ссаными тряпками по лицу.

— В ангаре писал сообщение на днище вертолета, — зло ответил я. — Вы уж извините, господин разведчик, но раньше тупого и уродливого шудру, в чьих грязных лохмотьях я там ошивался, из наряда не отпустили. Пришлось всю смену работать.

— Я уже бросился тебя искать. Какого х-х-холостого выстрела ты ничего не сказал? Собрались с васпой и ушли, я только тени успел засечь. Взяли вас или не взяли? Может, уже пора труп забирать и подарочек папе в черный полиэтилен упаковывать?!

— А ты за моего папу не переживай! За своего беспокойся! — сорвался я.

Вся ярость, что во мне была, поднималась черным облаком и мешала дышать. Я наступал на разведчика, представляя, как сломаю ему нос и выдавлю глаза. А потом выбью все зубы, чтобы больше никогда не слышать: «Нилот. Папенькин сынок. Генеральский выкормыш».

— За свою задницу боишься? Да не будет ничего, хоть по кускам меня в лагерь принеси. Генералу плевать. Я двадцатый сын, понимаешь? Двадцатый! Одним больше, одним меньше, какая разница? Будет еще двадцать первый, двадцать третий, тридцатый. А я никому не нужен. Ни отцу, ни матери, ни мужику ее новому. Она двух дочерей ему родила, а про меня все забыли. Хоть сегодня я сдохну, хоть завтра, никому нет дела!

Мой голос опасно звенел в тишине казармы, но даже дежурным сержантам и спящим неофитам было наплевать. Разведчик давно освободил выход. Вжался в стену и смотрел на меня широко распахнутыми глазами. В них блестели все лампы Улья, а где-то на дне отражалась такая же тьма, как во мне. Глубокая. Черная. Невыносимая. За мгновение до того, как моя адреналиновая ярость погасла, Тезон выдохнул и скатился спиной по стене.

— Извини, — тихо прошептал он. — Я не знал. Мой отец не жил с нами. Приедет иногда на денек другой, сунет матери подарки, а меня к тетке на всю ночь. Я так погано себя чувствовал. Думал, как хорошо нилотам. Отец генерал. Огромный особняк, толпа нянек, поваров, охранников. Всего вдоволь и делай, что хочешь хоть целый день. Отец, конечно, часто занят, но он хотя бы рядом.

Я устало выдохнул, прогоняя холод, грозящийся забраться под гимнастерку. Не научусь справляться со своими демонами, стану зверем среди зверей. Зачем набросился на Тезона? Мог просто спросить. Или догадаться.

— Какой там особняк, скажешь тоже, — пробормотал я, усаживаясь рядом с разведчиком. — Я жил в горах девятого сектора. В маленьком доме возле заброшенного аэродрома. До ближайшего поселка два часа на мотоцикле. Все лето босиком бегал и в рваных штанах. Жили впроголодь. Когда на восьмом цикле в училище забрали, я с матерью попрощался и больше ее не видел. Отец захотел, чтобы его старший нилот учился на равнине. Военный транспортник перевез через океан, сопровождающий капитан сдал меня в училище, и все. Мать без денег, с двумя детьми на руках, а билет туда и обратно страшно представить, сколько стоил. Зато отец в том же городе, ага. Я радовался примерно два цикла, ждал его. Потом понял, что генерал — всегда генерал. Ты отца хотя бы изредка видел, а меня воспитывала фотография на стене в казарме. Если бы не моя хулиганская выходка на девятнадцатом цикле, когда я всю ночь просидел в закрытом клубе, чтобы утром встретить отца до его выступления, так бы и не знал, как Наилий Орхитус Лар вживую выглядит.

Тезон вздохнул и, болезненно морщась, потер лоб.

— Да уж. Вот и думай о собственных детях, если даже у генералов… В общем прости меня. Клянусь, больше ты про «генеральского сынка» не услышишь.

— Забыли, — мотнул я головой. — И ты меня прости. В следующий раз никуда не уйду, не предупредив.

— Получилось хоть? — все еще тихо и подавлено спросил Тезон.

— Да, Дин нарисовал глифы. Красиво и точно, будто всю жизнь по-цзы’дарийски писал.

— Вопросов не задавал о надписи? Что, зачем? — разведчик включился в работу.

— Нет. Дин толковый.

— Мне он тоже показался адекватным, но осторожнее с ним. Не в нашей ситуации верить кому-то без оглядки. Рассказывай, что видел.

Я отчитался перед ним, как рапорт составил. Коротко и по существу. Тезон тоже заинтересовался коконами и перерожденными.

— Расспроси Дина о преторианцах, — поручил мне лейтенант. — Скорее всего, это личная гвардия Королевы. В других Ульях их нет, поэтому можешь не стесняясь выспрашивать подробности. Интересует распорядок дня, привычки, мелкие слабости. Думаю, рядовые утрировали про пьянки и гулянки, но общее впечатление некоторой неадекватности преторианцев нельзя игнорировать. Они могут употреблять наркотики. А любой наркоман — легкая добыча.

— Сомневаюсь, — скептически покривился я. — Не станут офицеры на службе употреблять. Не вяжется с образом. Понимаешь?

— А что вяжется с образом?

— Не знаю. Заглядывать в душу на расстоянии я пока не научился.

Хвала несуществующим богам в казарме по-прежнему было тихо. Но мы все равно между фразами прислушивались. С дисциплиной у васпов все в порядке, дежурный должен выйти на обход четко по графику.

— Преторианцы, коконы, королева, — бормотал Тезон. — Я чувствую, разгадка где-то близко. Не хватает одной детали. Найти бы ее.

— Как думаешь, мы успеем? — спросил я.

— Да, еще минут пять есть.

— Я про Королеву. Успеем мы увидеть ее до экзамена?

Разведчик нахмурился, будто я оторвал его от решения важной задачи какой-то незначительной глупостью.

— Если не успеем, то будем сдавать экзамен.

— А сдадим?

— Придется сдать, — искоса посмотрел на меня разведчик. — Теоретических занятий со сверхсложным техническим материалом у неофитов нет. А общая физическая подготовка, нормативы, парные и групповые поединки — не проблема.

— Хотелось бы и мне так думать, — усмехнулся я.

— Тебе пора, — кивнул за спину Тезон. — Имитацию свою не ищи. Я убрал.

«Какая забота, нет, ну какая забота».

Мысленно позволив себе последнюю колкость, я кивнул разведчику на прощание и вышел в коридор.

До ячейки я добрался без приключений. Нырнул внутрь, сел на матрац и услышал знакомую тяжелую поступь по коридору. Тьер, Грут! Пришел сообщить результаты анализов? Морщась от боли, я содрал гимнастерку с заживающей спины и оставил на руках. Вроде как только что проснулся. Одеваюсь.

— Двести тридцать, подъем! — гаркнул сержант и застыл в дверях, глядя на то, как я картинно натягиваю гимнастерку обратно. Похвалы за скорость можно не ждать, бить меня не за что. Сочувствую сержанту. Что делать будет?

— Бегом в тренировочную, слизняк.

Вот тебе и не за что. Опять допросная. Хотя, если бы васпа нашел за мной серьезный косяк, уже убил бы. Дорогу до тренировочной-допросной я знал наизусть и, поправляя ремень, спешил за сержантом. Не хотелось думать, что могли найти местные лаборанты в крови цзы’дарийцев. Мы хоть и похожи на людей, но генетически разные. А от васп тем более отличались. Но я продолжал надеяться, что серьезные генетические исследования лаборантам Улья недоступны.

Тьер, неужели нет? На рабочем столе Грута в допросной лежали шприц, жгут и несколько пробирок. Дополнительные анализы — это бездна как плохо. У меня ноги стали ватными и руки опустились.

— На стул, — скомандовал сержант, забирая со стола жгут. — Рукав закатывай. Быстрее. Все делаешь так медленно, словно на дыбу постоянно нарываешься. Вот скажи мне. У вас со сто пятьдесят третьим один сержант был, тренировал вас одинаково. Из одного неофита боец вырос, а из другого дохляк. Как так? Не знаешь?

Дохляк, значит. «А ты дай моим ребрам срастись, я и тебя грудью по полу в тренировочном зале покатаю», — хотел сказать я, но подобную дурь, как огрызание в ответ на риторические вопросы, из меня еще в Училище выбили.

— Не могу знать, — смиренно ответил я.

Забыл! Забыл приставку-обращение.

— Не могу знать, господин тренер, — поправил меня сержант и с размаха заехал в челюсть. Ладно, это было за дело. А впечатлил его Тезон. Боец. Надо же.

— Группа крови у тебя какая? — спросил Грут, повязав жгут и рассматривая надувающуюся кровью вену.

Проклятье, какая еще группа? Компоненты крови не солдаты, чтобы группами ходить. В животе от страха заныло так, словно сержант уже наматывал мои внутренности на прут. Лучше промолчать и еще раз получить в морду, чем дать заведомо неверный ответ.

Грут взял кровь, убрал шприц и с любопытством, несвойственным его грубому, как топором рубленому, лицу посмотрел на меня. Я постарался изобразить заспанный взгляд с легкой придурью.

— Группа крови у тебя какая? — повторил вопрос сержант.

Я молчал.

— Личный номер!

— Три, Е, двести тридцать, пятнадцать, три плюс, — живо оттараторил я.

Грут замер и уставился на меня с еще большим любопытством. Что-то нехорошее сейчас происходило. Я почувствовал, как по спине между лопатками стекла капля пота, хотя теплее в допросной не стало.

— Ты еще и тупой, слизняк, — вздохнул Грут. — У тебя третья положительная группа крови. На клейме. А в анализах пусто. «Не определяется». Гемоглобин ненормальный, остальное тоже. Ребус.

А решали ребусы сержанты васпов единственным способом. Выколачивали верные ответы из неофитов. Но сегодня Грут удовлетворился анализами. Врезал мне всего дважды, услышал в ответ «не знаю» и отпустил. Очередной день в Улье начался как всегда прекрасно.

Третья положительная, значит. А я, дурак, думал, что три плюс — это очередь в столовой или любой другой не слишком важный показатель. Хотя, раз его поместили в номер на клейме, то смысл он имел. Догадаться бы еще какой. И желательно до того, как сержант поднимет шум из-за анализов.

Потревоженные командой подъем, васпы спешно одевались и бежали в душевую. Я заметил лейтенанта-разведчика, выходящего из ячейки, хотел привлечь его внимание, но остановился, услышав окрик Грута:

— Сто пятьдесят шестой! Ко мне!

Проклятье, это номер Тезона. Разведчик развернулся и прошел мимо меня, как мимо пустого места, мельком взглянув на следы свежих побоев. Если Грут собрался и у него анализы взять, а потом сравнить с моими, то подозрения только усилятся. А кроме того появятся зацепки и первые косвенные доказательства того, что мы — неправильные васпы. Жаль, что подслушивать под дверью допросной никто не даст. Любой проходящий мимо дежурный тут же вытолкает меня взашей. Я был вынужден оставить Тезона и следовать распорядку Улья.

К Дину сегодня никак не удавалось подойти, то васпа отвлекался, то сержанты рядом терлись. Время тратилось впустую. Я так и не узнал нечего о преторианцах. Тезон не пришел на завтрак в столовую, не заступил в наряд на мытье посуды. Грут тоже не объявлялся, и я начал тихо паниковать. Если брошусь искать разведчика, то могу натворить еще больших бед. Спокойно, Дарион, может быть, Тезона отправили чистить душ? День в Улье шел, как по нотам, ничего сверхъестественного не происходило. Следующее гарантированное место встречи — тренировочный зал.

Туда сегодня согнали чуть ли не всех неофитов и заставили бегать по кругу легкой трусцой. Сержанты периодически забирали своих воспитанников из круга бегущих и отводили в сторону, чтобы погонять по индивидуальной программе. Наконец, я смог незаметно приблизиться к Дину.

— Тура нет, — прошептал он.

— Да, — кивнул я, еще раз оглядывая зал. — Сержант забрал и не вернул.

— Готовь сахар, — усмехнулся Дин, не оборачиваясь ко мне. — Туру понадобится.

— Зачем?

— Чтоб кости быстрее срастались. Не знал? Мне сержант сказал.

Я вспомнил, как васпа принес мне в подарок кусочек сахара после первого допроса у Грута, и стало сильно не по себе. Что этот садист сейчас делал с Тезоном? Кости ломал? Разведчик жив или уже нет?

От шока я сбился с ритма бега и чуть не упал в ноги другим неофитам. Дин поймал за шиворот.

— Испугался? — шепнул он. По бесстрастному тону васпы было невозможно понять, веселится он или переживает. — Зря. Наши сержанты еще ничего. Слышал про другие Ульи. Что любят сержанты своих. Не только бить.

— Любят? — переспросил я, а Дин в ответ как-то странно поиграл бровями и посмотрел на мои брюки.

— Не знаю. Может, брехня. Как про господ преторианцев.

Только этого не хватало. Улей слухами полнился, и я не знал, чему верить и чего бояться сильнее. Дополнительные анализы еще сделать нужно, проверить несколько раз. А сержант Тезону кости прямо сейчас ломал. Если покалечит так, что разведчик встать не сможет, то как мы сбежим? С тяжелой ношей на плечах я далеко не уйду, нас догонят. Кхантор бэй! Я все больше чувствовал себя не осой в Улье, а мухой в паутине.

— Рядовые трепали языками в ангаре. Забыл? — Дин толкнул меня локтем.

— Помню. Конечно, брехня. Забудь. Господа преторианцы лучше нас живут, вот им и завидуют.

— Да, — мечтательно зажмурился Дин. — Выше казарм живут. Над ангарами. Рядом с коконами и королевой. В претории.

— А ты был там? — с надеждой спросил я. — Наверняка пробирался, с твоими — то талантами. Вон как с грузовым лифтом хорошо придумал.

— Нет, — смутился васпа. — В преторию не зайдешь просто так. Нужно, чтобы господин офицер позвал.

Я скривился и цокнул языком. Классическая зона ограниченного доступа. Только в присутствии члена подразделения. Фокус с дерзким ночным проникновением не пройдет.

— А неофитов когда-нибудь туда звали? — удивился я. Дин посмотрел настороженно через плечо и промолчал. Пришлось уговаривать. — Ну, расскажи. Интересно же. Не было в моем Улье преторианцев. А вам везет здесь, в головном. Королева.

Васпа просиял улыбкой.

— Да. Нам хорошо. А господам офицерам еще лучше. Стать преторианцем — большая честь. Королева милостью своей выбирает достойного. Он перерождается еще раз. Говорят, это долго и тяжело. Много яда. Не каждый выдержит. Болеют офицеры. Тогда берут неофита и переливают кровь. Чтоб легче стало. Иначе как служить?

Дикость какая. Прямое донорство! У нас давно во время сложных операций собирали кровь пациента, очищали ее специальным аппаратом и вливали потом обратно. На крайний случай, пользовались препаратами искусственной крови. А в Улье ерундой страдали. Чужая кровь не лечит. Она еще и навредить может.

— Я видел, как забирали троих, — продолжил Дин. — Вернулся один. Самый крепкий. Хвастался, что самому советнику кровь отдал.

— Советнику?

Информация сыпалась, как наряды вне очереди за залет. Я не успевал вникать.

— Совет десяти, — пояснил васпа. — Лучшие из лучших. Всегда десять. Ближе них к Королеве никого нет. Тому неофиту повезло, что группа крови совпала. Я бы тоже хотел.

У меня в голове словно тумблер щелкнул. Группа крови! Я мечтал вцепиться в Дина, утащить его в ячейку казармы и не выпускать, пока он все не расскажет. Все дороги к тайнам вели в преторию. Донорство — шикарная зацепка. Прямой доступ к преторианцам. Но мне категорически не нравилось замечание Дина, что из трех неофитов вернулся только один. Слухи или не слухи, а исключать вероятность смерти донора от потери крови нельзя. У васп с их уровнем медицины вообще ни одного худшего варианта исключать нельзя. За здоровьем личного состава никто не следил. Неофитов били, ломали, доводили голодом и тренировками до полного истощения, а потом кровь брали. Сразу много. Вот и умирали неофиты.

Но не только из-за этого я не спешил уговаривать Тезона записаться в доноры. Проклятые странности в анализах заставляли шарахаться от шприцов с пробирками, как от огня. Каждый лишний анализ перед переливанием — шаг к провалу. Должен быть другой способ попасть к преторианцам. Нутром чую — крайне непростые в Улье офицеры. Я одно перерождение представить не мог, а Дин про второе рассказывал.

Остаток дня я провел в раздумьях, поставив тело в режим автопилота и откликаясь только на прямые команды. Выглядывал в толпе Тезона, пока не стало когда казалось, что каждый светлый и худой неофит вот-вот обернется и позовет по имени. Но лейтенант-разведчик сгинул в допросной у сержанта, как в цзы’дарийской бездне. И я не знал, как его оттуда спасти.

Тишина и неизвестность пытали жестче, чем сержанты Улья. Пустое, холодное ничто издевалось надо мной. Я пересчитал все лампочки дежурного освещения по часовой стрелке, потом против часовой, по диагонали, по вертикали и спиральной разверткой. Я узнавал в скоплениях огоньков на темном потолке любимые созвездия, я мысленно бороздил просторы маленькой галактики. Мне казалось, я сошел с ума, но все-таки услышал тяжелую поступь шагов по коридору и еще один звук. Тихий, шаркающий. Вообразить можно было, что угодно, но в Улье, в казарме неофитов по полу могли волочить только чье-то бездыханное тело. Я подскочил, но снова рухнул на лежанку. Нужно дождаться, пока сержант уйдет. Куда он бросил Тезона? Там вообще разведчик или другой неофит? Так, спокойно, сейчас должен появиться дежурный. Прошел. Вперед!

Лейтенант Тур лежал ничком, а его голое, разрисованное синяками, ранами и ожогами тело, будто специально выставили на всеобщее обозрение. Смертельно бледный, неподвижный цзы’дариец. Разбитая фарфоровая кукла.

— Тур, — позвал я и не узнал собственный голос. — Тур?

Разведчик не услышал, не вздохнул, не пошевелился. Я встал рядом с ним на колени, не в силах протянуть руку к шее, чтобы прощупать пульс. Проснись, Тезон! Я не уйду без тебя в лагерь. Мы еще Королеву не видели! Проснись. Пожалуйста.

Был один способ. Старый, как все цзы’дарийские училища. Я наклонился к уху Тезона и четко сказал:

— Встать, кадет!

Его тело скрутило судорогой на вдохе, а на выдохе я услышал короткое «Тьер». Жив, проклятый! Жив! Что ж ты матом меня цзы’дарийским кроешь, разведка? Я же к тебе со всей душой.

Тезон открыл глаза и еще раз выругался. Длинно, смачно, витиевато. Я уселся рядом и обнял руками колени. Я должен сказать эту фразу. Причем тем же тоном. Иначе прямо сейчас от избытка чувств обниматься полезу.

— Ну и где ты был все это время?

— В допросной, — хрипло ответил Тезон и закашлялся. Что ж я, дурак, не догадался воды ему принести? Хотя один глоток в углублении барельефа на пряжке ремня.

— Наш садист совсем разум потерял? Что он от тебя хотел? — спросил я, имея в виду сержанта Грута.

— Погоди, — Тезон застонал, приподнимаясь на локтях.

— Лежи!

— Нормально все, не суетись. Кости целы. Меня спас экзамен, представляешь? Грут даже расстроился, что не получилось полноценной тренировки. Не знаю, что бы было в другой день.

На искусанных губах разведчика коркой запеклась кровь. Выглядел он гораздо хуже, чем после допроса. Я никак не мог понять, зачем сейчас понадобились такие зверства? Нас приняли в Улье, поставили на довольствие, готовили к экзамену. Зачем?

— Грут тебя физподготовкой мучил?

— Нет. Пытал. Натурально пытал. Только это такое занятие. Что-то вроде духовной практики. Но вместо изучения внутреннего я, познаешь физические пределы организма. — Я ничего не понял, а разведчик скривился от боли и все-таки сел на лежанке. — Ему было интересно, насколько гибкие у меня кости, пластичны ли мышцы, до какой степени выворачиваются суставы. Грут измерял порог ощущений, болевой порог и так далее. Затем потащил в тренировочный зал и требовал показать приемы боя. Потом снова вернул в допросную. Дарион, это не просто часть курса подготовки васпов, это самая его суть. Их пытают ежедневно без жалости и сострадания. Мы ненавидели своих инструкторов в Училище? Да инструкторы ласковые и заботливые родители по сравнению с сержантами Улья. Я видел в другой допросной ребенка с колото-резаными ранами. Ребенка. Это не исключительное событие. Здесь так каждый день.

— Не может быть, — выдохнул я.

— Может, — тихо ответил он.

Я замолчал, откинувшись спиной на перегородку. Измученный и бледный Тезон выглядел не просто подавленным, а уничтоженным. Разведчиков специально отбирали по физическим данным. Болевому порогу, в частности. Учили терпеть пытки, не терять голову, никогда не сдаваться. Что такого сделал Грут, чтобы сломать Тезона?

Лейтенант смотрел в стену, ероша волосы рукой. Впервые я увидел в его взгляде пустоту. Черную беспросветную бездну. Он так и сидел голый, не спешил одеваться. А я некстати вспомнил, что в допросной они с сержантом все время были вдвоем. Потом намек Дина про любовь и взгляд на штаны. Завертелись в голове кусочки мозаики, складываясь в пугающую картину.

Я слышал о таком в Училище. Все наши поговорки о гнарошах так или иначе касались щекотливой темы. Синекожие и четырехрукие наемники поклонялись богу войны Драму, обожали пытки и считали, что истинный воин может любить только другого воина. Женщины — тупые самки с совершенно чуждыми и нелепыми проблемами. Боги их создали, чтобы воины могли продолжаться в своем потомстве. И больше ни для чего. Гнароши держали своих женщин отдельно от мужчин. В загонах, как племенное стадо. И относились так же. А весь жар нерастраченной любви дарили друг другу.

Мне в принципе было все равно, чем они занимались по ночам в закрытых шатрах, но гнароши имели дурную привычку насиловать военнопленных. Они верили, что так забирают силу поверженного врага и уничтожают его окончательно.

Я смотрел на Тезона и представлял, как Грут часами разглядывал его обнаженное тело, прикасался к мышцам, гладил белесые рубцы. Восхищался, какой сильный боец ему достался. Совсем, как гнарош. Вот только цзы’дарийцы не разделяли убеждений синекожих. Попасть в плен — позор. Быть изнасилованным в плену толпой гнарошей на жертвенном алтаре бога Драма — еще больший позор. Лучше смерть. Не доживали цзы’дарийские пленники до жертвоприношения. Вешались, прокусывали себе языки, чтобы захлебнуться кровью, вены перегрызали. Тезон был связан в допросной у Грута. Что если не смог или просто не успел? А сейчас думал об этом.

— Тур, — позвал я, не понимая, с чего начать. — Грут тебя голого рассматривал?

Разведчик обернулся ко мне, пустота во взгляде сменилась недоумением. Я облизнул пересохшие губы и продолжил:

— Трогал тебя? Там где не нужно… Гладил?

— Ты сейчас на повадки гнарошей намекаешь? — спросил Тезон.

— Да.

— Нет, — разведчик шумно выдохнул и прикрыл глаза. — Ни-че-го не было. Выбрось эти мысли из головы. Да, насилие — хороший способ сломать пленника на допросе, но Грут меня не допрашивал. Тренировал. Я же только что рассказал, как все было. Ты чем слушал? — Тезон заводился с каждой фразой и от раздражения уже начал повышать голос. — Дозорные, тьер. Понасочиняют баек в Училище, потом ходят слухи по Дарии один хуже другого. Учти, распустишь сплетни про нетрадиционную любовь Грута ко мне, я тебя из любой дыры достану и сам в плен к гнарошам сдам. Понял?

— Хорошо, хорошо, — я примирительно поднял руки. — Понял. Молчу.

— Вот и молчи, — огрызнулся Тезон и потянулся за формой, но вытащил из стопки только исподнее. Я отодвинулся в сторону и отвернулся, пока лейтенант одевался.

— Утром Грут у меня кровь взял на анализ, — заговорил я.

Понимал, что разведчику сейчас не до этого, но если лаборатория сработает так же быстро, то после команды «подъем» у сержанта будут на руках точно такие же неправильные анализы. И их уже нельзя будет списать на ошибку лаборанта.

— Ты говорил уже. И что?

Не говорил, а показывал пантомимой. И показывал вчера после первого забора крови, но неважно уже.

— Кровь у нас не такая, как у васп. Сильно не такая.

— И пахнем мы не правильно, — кивнул разведчик. — Сержант тоже заметил. Я думал раньше, что запах сладости от васп исходит из-за крайне специфического питания, но тут что-то другое.

Тезон лег обратно на матрац и вытянул ноги. Ему бы поспать, а тут я со своими проблемами. Хотя проблемы общие, конечно. Мы все-таки на задании.

— Лар, — от усталости разведчик едва ворочал языком. — Ты ведь не можешь изменить состав своей крови. Значит, нужно принять как данность, что анализы будут подозрительными, и думать, как выкрутиться из ситуации.

Последние слова Тезон произносил, уже засыпая.

— Я подумаю, — шепнул я. — А ты спи.

Кажется, он меня не услышал. Пока дежурный не двинулся с обходом в нашу сторону, нужно успеть добраться в свою ячейку. Теперь, когда разведчик вернулся, мне тоже сильно захотелось спать.

Мне снилась Королева. Высокая, строгая, прекрасная. Она сидела нагая на троне и поглаживала рукой по белобрысой макушке коленопреклоненного Яна. Шептала что-то одноглазому, улыбалась, а потом вцепилась в волосы и, достав из-за спины широкий нож, наотмашь полосонула по горлу. Преторианец захрипел, пытаясь зажать рану, но кровь хлестала фонтаном, заливая и трон, и белое тело Королевы, и форму Яна. Теперь я понял, почему у офицеров красная форма.

Проснулся я на мокрой от пота подушке. Голые женщины во сне — это не хорошо. Мне хватало напряжения и без них. Не давала покоя мысль, как пробраться в преторию. Я не успел вчера рассказать Тезону о Совете десяти и о затрудненном доступе на верхние этажи. Ни одной достойной идеи не было, как можно туда попасть, только глупые фантазии. Уходить нужно. Ничего важного мы больше не узнаем. Если останемся еще на день или два, то либо Грут замучает пытками, либо меня закроют в лаборатории, как подопытного. Надеюсь, после вчерашнего пыл Тезона утихнет. Будут у него еще операции, получит свои капитанские погоны. У меня до сих пор холод пробегал по позвоночнику, когда я вспоминал рассказ лейтенанта. Я-то, дурак, переживал, что детям запрещают рисовать, а их ломают, пережевывают и выплевывают. Разнести бы точечными авиаударами верхушку Улья вместе со всеми офицерами и Королевой, а неофитов с нижних ярусов эвакуировать. Жаль, что цзы’дарийское командование меня не поддержит. Мы здесь с научной экспедицией, а не для того, чтобы революцию устраивать. Но если я не могу спасти всех неофитов, то можно попытаться вытащить отсюда хотя бы Дина. Только бы уговорить его бежать с нами.

Проклятый Улей с его порядками и запретами. Пересечься с Дином так, чтобы не вызвать подозрений и не испугать зазря васпу я смог только на утренней пробежке.

— Тура отпустили? — вместо приветствия спросил Дин.

— Да, ночью.

— Сержант мог и на сессию оставить. На неделю. Повезло.

Меня передернуло. В своем кошмаре васпы считали везением уменьшение срока пыток.

— Экзамен скоро, — я старался говорить спокойно. — Со сломанными костями там делать нечего.

Услышав слово «экзамен», Дин ощутимо напрягся и поджал губы. Зная, какие у васпов занятия на развитие тела в допросной, теперь я всерьез опасался финального испытания для выпускников.

— Как думаешь, в этом году будет сложнее или как всегда? — спросил я.

Обычно скупой на эмоции васпа сегодня выглядел перепуганным и каким-то взъерошенным. Он раздумывал над фразами дольше обычного и говорил, нехотя выталкивая из себя слова:

— Не знаю. А ты боишься?

— Боюсь, — признался я. Причем совершенно искренне.

— Я тоже. А если не смогу убить? Нельзя бояться. Страх — слабость. Сомнения. Нельзя.

Опасения подтверждались. Услышав про убийства, я подумал о поединках между неофитам до смерти. Жестоко и глупо. Зачем тратить время на обучение будущих солдат, а потом убивать их? У цзы’дарийцев до смерти сражаются только в поединке за звание генерала. И то мне всегда этот обычай казался дикостью. Умирали лучшие офицеры. За что? За то, что не смогли сравниться по силе с генералом? Васпы не лучше со своим экзаменом. Я с ужасом представлял, как пойду туда, и меня поставят в пару с Дином или Тезоном. Что тогда? Бежать? Прорываться с боем? Дело даже не в риске самому погибнуть. Я боялся так же, как Дин. Не приходилось убивать еще. Смогу ли я, если понадобится, ударить какого-нибудь васпу ножом? Выстрелить? Сломать шею?

— А если не убивать?

— Нельзя, — мотнул головой Дин. — Преторианец вырвет печень. Он обещал.

Я в ответ скептически покривился. Подобные угрозы всегда были фигуральными. Ну, сделают мне выговор с занесением в личное дело, посадят в клетку. В самом худшем случае Грут снова повесит на дыбу, делов-то. Не смертельно.

— А если не сдавать экзамен? — очень тихо спросил я.

— Это как? — Дин удивился настолько, что сбился с шага.

Я медленно втянул носом воздух и мысленно сосчитал до десяти. Только бы васпа не шарахнулся от меня, как от огня.

— Сбежать из Улья.

Дин вытаращил на меня глаза, до хруста в костяшках сжав кулаки. Открыл рот, потом снова закрыл и, дернув головой, жарко зашептал:

— Нельзя. Нельзя. Слышал про рядового Норта? Хотя куда тебе. Пе-ри-фе-ри-я. Был у нас Норт. Сбежал. Его поймали. Отдали преторианцам. Полгода от него в претории по кусочку отрезали и Королеве скармливали.

Я шумно сглотнул и поморщился. Однако какие кровожадные метафоры в страшилках о преторианцах ходили по Улью.

— Говорят еще бегали. Всех ловили. Всех убивали. Преторианцы умные. Не повторялись. Одного на части разорвали. Привязали руки и ноги к разным воротам. Крутили, тянули, пока не разорвали. А перед этим год дыба, крючья, угли. Не сбежать. Поймают и убьют. — Дин перевел дух, облизнул высохшие губы и продолжил: — Нельзя бежать. Глупо. Васпы лучшие бойцы. Сила и ярость. Милостью Королевы избраны. Без королевы никто. Червь. Слизняк. Человек. Слабый и жалкий. Ты хочешь стать человеком?

— Хочу, — ответил я, закипая. — Хочу человеком. Жил бы с родителями. Отец всегда рядом. Дом, семья. Жил бы. Форму не надевал, оружия в руки не брал, не убивал! Никогда.

Проклятье, сорвался. Дин остановился, как вкопанный, а поток бегущих по кругу васп подхватил меня и унес дальше. Гимнастерка взмокла, дышать стало тяжело. Я все испортил. Я мог спасти его и все испортил. Верно говорил Тезон в лесу на подходе к Улью, молчать нужно. Не умеешь — не берись! Теперь испуганный васпа доложит обо всем сержанту, и меня убьют раньше, чем пустят на опыты. Ну, какой же я дурак!

— Лар, — услышал я тихий голос Дина за спиной. — Лар, я бы тоже хотел. Человеком.

Я обернулся, рискуя получить от дежурного сержанта по затылку, и увидел испуганные глаза васпы. Чистые, как горные колодцы.

— Давай уйдем, — повторил я севшим голосом, — к людям. Туда, где дом.

— Нет дома, — нахмурился Дин и его взгляд потух. — Мамы нет, папы нет. Васпы забрали меня. Дом сожгли. Не помню. Маму не помню. Пела мне, когда темно. Красиво. Рисовала красиво. Весь дом в рисунках. Потом кокон. Все время кокон. Ты что помнишь?

Я стиснул зубы и закрыл глаза. Скольким детям сломали жизни? Ради чего? Может быть, я тупой и многого не понимаю, но кто-нибудь объяснит мне ради чего все? Королева, Улей, тренировки, мародерство — и так по кругу. Вырастали неофиты, становились преторианцами и уже сами собирали рейды за новыми неофитами. По кругу. Бесконечно. Васпы, цзы’дарийцы. Нет разницы. У нас в Училищах тоже самое. Я вспомнил свое детство и повторил, как робот:

— Меня тоже забрали от матери, отца не было. Я не помню его. Даже дом не помню. Но он есть. Где-то там. Я верю. Давай сбежим из Улья.

Васпа молчал, поджав губы. Не ответил ни да, ни нет. Но бежал рядом и больше не пытался затеряться в толпе. Думай, Дин. Времени мало, но оно еще есть.

— Двести тридцатый! — раздался голос сержанта Грута от дверей тренировочного зала. — На выход!

А вот и анализы пришли. Ошибся я, времени больше нет. Надеюсь, Тезон вытащит меня из лап господ экспериментаторов и любопытных исследователей. Хотя бы в виде подарка для отца в черном полиэтиленовом пакете.

Выйдя из круга и одернув гимнастерку, я пошел к сержанту. На лысине Грута в свете потолочных ламп поблескивала испарина. Некрасивое лицо с длинным крючковатым носом перекосило, а сам Грут был каким-то напряженным и подтянутым. Задрав подбородок, он проверил, застегнута ли верхняя пуговица, и тоже одернул гимнастерку. Что это? На свидание собрался? Со мной? Тезон соврал про отсутствие повадок гнарошей у доблестных сержантов головного Улья? Думаю, что все гораздо хуже. К начальству идет Грут и меня с собой тащит. Иначе плевал бы он на внешний вид.

Грут оглядел меня с ног до головы и недовольно цокнул языком. Ну, не цзы’дарийский генерал в парадной форме, да. Бледен, избит, грязен и вонюч. Однако второго странного неофита со странными анализами нет.

— За мной, — коротко приказал Грут и вышел из тренировочного зала.

Никогда в жизни я так сильно не боялся. Может, неизвестность мучила, а может, наслушался в Училище страшных историй об ученых, лишенных моральных принципов и понятий, что можно делать с живым существом, а что нельзя. Грезились сетчатые клетки, молчаливые призраки в белых халатах, шприцы, таблетки, холод и бесконечная череда тяжелых галлюцинаций. Я представил себя мутантом с жвалами вместо рта, огромными черными фасетчатыми глазами и телом, покрытым не то шерстью, не то чешуей.

Грут работал навигатором, направляя меня окриками и болезненными тычками по коридорам, а затем в лифт. Ехали высоко, мне показалось, что до ангаров не доехали, но не стоило верить таким ощущениям всерьез. Двери открылись на площадке с массивной дверью. Возле нее замер столбом васпа с нашивками рядового.

— Сержант Грут, — представился мой тренер. — Неофит номер двести тридцать. По приказу.

Дежурный снял с пояса рацию и повторил фразу слово в слово. В ответ из динамика раздался скрежет, мало похожий на голос. Я ничего не понял. Должно быть, биопереводчик не справился с уровнем помех и не сработал. Скверно, но не критично. Дежурный открыл замок и с усилием толкнул дверь. Тяжелая, толстая, не удивлюсь, что бронированная. За перегородкой показался другой дежурный. Грут снова толкнул меня в спину. Да иду я!

Еще один лабиринт, как в казарме неофитов, только все ячейки закрыты дверями. Дежурный доложил о нас кому-то по рации и всю оставшуюся дорогу вел молча. Я категорически не понимал, где нахожусь. Коридоры пусты, безлики и стерильны. Ни одной детали, за которую можно зацепиться и расшифровать назначение помещений. В какой-то момент я ошалел от обилия догадок и просто перестал думать. Дежурный довел до такой же толстой двери, как на входе, и остановился. Мы ждали. Через пять минут мне надоело рассматривать стены и я сосредоточился на Груте. Он смотрел в одну точку, нервно играл желваками и выглядел так, будто его, а не меня сейчас будут рассматривать под микроскопом. Наконец, рация дежурного что-то проскрежетала. Нам разрешили войти? Да, дверь открылась.

Если бы не Грут за спиной, я бы и шага не сделал, потому что в комнате стояли десять преторианцев в красной форме. Пятно крови на серых стенах, мой сон про Королеву в худшем воплощении. Зал пуст: ни трибуны, ни мест для зрителей. Только нарисованный на полу круг, куда встал Грут, буквально втащив меня внутрь за шиворот. На ватных ногах, с бешено колотящимся сердцем я смотрел на господ офицеров и все время их пересчитывал, не в силах поверить, что передо мной Совет Десяти. Проклятье, увидеть рассвет и умереть. Вот они, Тезон, твои капитанские погоны, а я даже рассказать никому не смогу.

— Сержант Грут, — бесцветным голосом сказал преторианец, стоящий в центре и чуть впереди остальных. — Доложить!

— Слава Королеве! Неофит «Три, Е, двести тридцать, пятнадцать, три плюс». Группа крови не определяется. Низкая регенерация тканей. Нехарактерные изменения в анализах. Разрешите прочитать рапорт?

Я поплыл в карусели бесстрастных лиц преторианцев, пустых взглядов, плотно сжатых губ. Советники смотрели сквозь меня, рождая холод и страх. Тьма клубилась за их спинами. В каждом я узнавал ледяной взгляд отца, его надменно поднятый подбородок. Ни жалости, ни сострадания, только Сила и Воля. Я подвел тебя, отец. Я не выйду из Улья.

— Нет, — сухо ответил преторианец и протянул руку.

Сержант с опаской вложил в открытую ладонь сложенные листы бумаги. Член Совета безразлично их пролистал и передал дальше по кругу. Рапорт разлетелся по рукам ворохом сухой листвы, шелестя и забивая тихие слова офицеров. Биопереводчик не читал по губам, я не мог узнать, как решается моя судьба. Только стоять и ждать. Говорить в свое оправдание нечего, а дергаться и бежать — бессмысленная истерика.

— Совет изымает неофита «Три, Е, двести тридцать, пятнадцать, три плюс» из Вашего подведомства, сержант Грут. И передает преторианцу Яну. Слава Королеве.

— Слава Королеве, — безликим эхом отозвался Грут.

Одноглазый! Кто угодно, только не он! Верните меня сержанту, посадите в катакомбы шудр!

Дальняя дверь у противоположной стены со скрипом отворилась, впуская в зал Совета одноглазое лихо в кровавом кителе. Мне казалось, что от его шагов застонали половицы. Тьма облизнулась и пристроилась за спиной, а внутри нее слабым огоньком блеснул единственный глаз Яна.

— Преторианец Ян. Принимайте неофита. Рапорт сержанта Грута. Разберитесь и доложите. Срок четыре дня. Слава Королеве!

— Слава Королеве, — повторил Ян и забрал сложенный аккуратной стопкой рапорт, а заодно и неофита. Просто взял меня за шиворот, и я поплыл за преторианцем, с трудом удерживая равновесие. Потолочные светильники меркли в глазах, форма членов совета сливалась в сплошное красное пятно. Сил не было радоваться, что приговор отложен на четыре дня. Васпа волочил меня по коридору с упрямством и безразличием танка, наматывающего на гусеницы тела врагов. Остановился только для того, чтобы открыть дверь в крошечную комнату с таким же арсеналом инструментов для допроса, как у Грута.

— Разде…вайся, — тяжело обронил Ян. — Форму в ведро.

Расстегивая гимнастерку, я осматривался. Стылый воздух стелился по выскобленным стенам, огибал заботливо разложенные на тележках крючья и щипцы. Ледяной изморозью лежала серая зола на давно остывших углях в жаровне. Жалобным стоном ей вторили свисающие с потолка цепи. Ян случайно задел их белобрысой макушкой. Его красный китель горел ярким пламенем в царстве серой стужи, но глупо было ждать тепла. Все время, пока я раздевался, одноглазый читал бумаги с застывшей маской безразличия на лице. Как посмертная статуя в усыпальнице старой империи.

— Низкая регенерация…говоришь, — тихо пробормотала статуя, шурша рапортом. — Проверим?

Одноглазый подвесил меня на вывернутых за спиной руках так, чтобы ноги еще стояли на полу. Неприятно, но терпимо. Не успевшие срастись ребра все еще причиняли страдания, однако не в моем положении приговоренного к смерти жаловаться на то, что вскоре должно показаться мелкой неприятностью.

Мир я видел перевернутым, слышал тяжелые шаги и чувствовал удушливо сладкий запах, исходящий от васпы. Господин преторианец появился у меня за спиной. Вернее, его начищенные до блеска сапоги, красные брюки выше колен и длинная трость у бедра. Я считал ее признаком статуса, наградным оружием, но трость преподнесла сюрприз. Выбросила острое металлическое жало, когда Ян нажал на кнопку. Человек-оса? Теперь верю.

Моя спина превратилась в холст для безумного художника. Или в чистый лист для будущего рапорта преторианца. Я стонал и морщился, пока Ян вырезал лоскут кожи. Теплая струйка крови покатилась по спине и ягодице, капая на чистый пол алыми кляксами. Я тоже стану художником, рисуя свое полотно боли.

Преторианец разжег жаровню и положил рядом с резаной раной красный уголек. Кожа зашипела, наполняя допросную вонью паленой плоти. Это пятно я посвящаю тебе, Грут, за мои ожоги от раскаленного прута. Белое пятно обморожения добавили кубики льда. Я едва не закричал, пока они таяли один за другим, пуская струйки воды. Я запомнил свое появление в Улье и освежающий душ. Желтую краску принесла кислота, разъедая кожу немилосердно. Я взвыл и задергался.

— Тихо, — приказал офицер, плеснув на ожог водой, но и после стало не намного легче.

Одноглазый ходил вокруг меня, наблюдая за своим шедевром. Иногда садился на табурет и делал пометки на листе бумаги. Молча, методично, сосредоточенно. Бездушный механизм, выполняющий заложенную программу.

— Как попал… в головной Улей?

Где-то я уже это слышал. Ладно, повторю ответ. Простая легенда не успела стереться из памяти. Я снова рассказал о крушении вертолета и гибели командира. Надеюсь, убедительно. Ян молчал, а я не видел его лица. Хотя, что я там надеялся разглядеть?

— На экзамен …летели?

— Не знаю.

Преторианец сидел неподвижно и явно никуда не спешил. Выдержу ли я долгий разговор с по-настоящему умным и въедливым собеседником? Таким, который и должен вести допрос. Все же Грут больше бил, чем действительно пытался меня подловить или запутать.

— Сержант не сказал?

Может, настоящий сержант и рассказал все своим неофитам, у трупов теперь не спросишь. Голова болела, наливалась свинцовой тяжестью, спина горела огнем. Тезон придумал бы как выкрутиться, а я мог ответить только:

— Нет.

— Распустилась пе-ри-фе-ри-я. Неофитов на вертолетах, — сказал Ян. Ни раздражения, ни сарказма. Пустой, выстуженный голос. — Кто там такой умный? Личный номер командира?

— Три, Е, девяносто восемь, два, два минус, — спокойно ответил я.

— Девяносто восемь, два? Вурс? Рыжий?

Проклятье! Я не помнил цвет волос убитых. Отрезанные головы — не самое приятное зрелище, чтобы разглядывать их во всех подробностях. Да, большинство васп светловолосые, но Дин темный, и рыжих я среди неофитов видел. Твердить, что не знаю я уже не имел права. Лик командира всегда должен стоять перед глазами. Все шрамы и трещинки наизусть, не то, что цвет волос. Ответить я мог либо да, либо нет. Кхантор бэй.

— Да.

— Помню. Он руку неофиту оторвал. На Совете разбирали.

А с облегчением выдохнул, а преторианец снова взял рапорт и стал перебирать листы.

— Еще раз. Номер командира, — уточнил Ян.

— Три, Е, девяносто восемь, два, два минус.

Преторианец замер. Наверное, задумался. Мне снова стало плохо и жарко. Сейчас что-то будет.

— Сержанта «три, Е, девяносто восемь, два, два минус» зовут Шин, — задумчиво проговорил офицер. — Я вспомнил. Вурса год назад убили люди.

В моих глазах черный диск тени от планеты пожрал светило. Время остановилось, мое затмение будет вечным. Офицер медленно поднялся и пошел ко мне, каждым шагом сотрясая ставшую немыслимо тесной допросную.

— Кто ты такой?

Я знал, как сильно это будет злить палача и сколько дополнительной боли принесет, но я должен молчать. Не может сын генерала сдать отца и всю группу. Тезон еще в Улье, у него есть шанс уйти. Я буду молчать, одноглазый. Кроме криков и стонов ты от меня ничего не услышишь.

Не дождавшись ответа, Ян окунул палец в свежую рану на моей спине, вдоволь его там провернул и поскреб мясо ногтем. Я до хруста стиснул зубы, но не издал ни звука. Не дождется.

— Кто ты такой? — повторил вопрос преторианец. И, послушав тишину, со всей силы заехал кулаком по схематичным цветным отметинам, сбивая меня с ног и роняя вес тела на вывернутые руки. Перед глазами поплыли красные пятна, крик прорывался через закушенную губу, но я снова промолчал. Не торопился Ян поднимать меня выше на дыбу. Не из жалости, нет. Таких слов как жалость, милосердие и сострадание в Улье никто не знал. Исключительно из практического соображения. Если я слишком быстро потеряю сознание, то тем более ничего не расскажу.

— Молчишь? Это ненадолго — услышал я сухой и трескучий голос офицера. — Я не дам тебе умереть, пока не узнаю. Кто ты такой?

Он стоял у жаровни, шурша угольками и тихо звеня чем-то тонким и металлическим. Шильца, иглы, крючья — чем еще это могло быть? Не важно. За меня пока не брались всерьез. Не ломали кости, не отрывали куски мяса от тела и не заливали в глаза расплавленное олово. Я еще жив и относительно здоров. Как быстро начну мечтать о смерти? Время здесь ощущалось по-другому. Оно то ускорялось в забытье, то останавливалось на приступе боли. Мне уже казалось, что прошла половина цикла, а я стоял со связанными руками всего несколько минут.

Ян вернулся, и в мою спину между ребрами вошло первое раскаленное шильце. Я заорал, успел подумать, что мне повезло попасть в руки к профессионалу. Нервный узел нашел с первой попытки. И второй тоже. И третий.

— Скажешь, кто ты такой… я уберу их, — пообещал Ян. — Станет легче.

Соврал господин офицер. Как бы не горел сейчас каждый нерв и не молил о пощаде, а мне не хотелось, чтобы шильца вынимали. Неровные, зазубренные, они вырвут из тела маленькие кусочки плоти. Стоило представить, какая это боль, и желание избавляться от шильцев пропадало. От постоянного наклона вниз саднили подживающие ребра, мешая нормально дышать. В голове собиралась темная муть. Я молчал, и преторианец медлил, затягивая паузу. Выбирал следующую пытку? Все-таки пошел к вороту и начал крутить, поднимая связанные руки выше. И вот уже противно заскрипели плечевые суставы, загорели огнем запястья. Да, все сначала. Все по кругу. Зафиксировав ворот, офицер пошатнулся. Мне показалось или он сбился с шага?

— Говори, — глухо и на этот раз совсем уж безжизненно приказал Ян. — Я буду ставить и вынимать шилья. Пороть прутом. Повешу на ноги грузы. Через три часа ты будешь мечтать о двух вещах: глотке воды и обмороке. Первого не получишь, а из второго я тебя вытащу. Говори.

Три часа — это почти лесть. Не выдержу я столько. Сознание уже уплывало, а голос палача звучал не громче шепота ветра. Преторианец облокотился на меня и надавил вниз, доворачивая суставы с омерзительным хрустом. И тут же вырвал из тела одно шильце. Уже сквозь взрыв невыносимой боли я понял, что он дернул два оставшихся одновременно. Свет погас.

В темноте жарко и пахнет гарью. А еще очень страшно, будто пожар устроил я. Красное зарево обступает со всех сторон. Надо бежать, а я не могу пошевелиться. Рядом топливо на складе. Взорвется. Слизнет белым пламенем, сметет ураганом, как пушинку. Отпустите меня! Отпустите!

Мир взорвался, протащив меня через бездну обратно к свету. В ушах, во рту и в носу оказалась ледяная вода. Я отфыркивался и тряс головой. Сквозь мутную пелену проступали очертания большой лужи под ногами. Боль затихла ровно настолько, чтобы я из одной сплошной и невыносимой снова начал выделять оттенки. Огонь на спине соперничал с выкрученными суставами, и вместе они играли первую партию в симфонии моих страданий.

Едва я вспомнил про палача, как случилось немыслимое. Ведро с остатками воды упало на пол, а следом за ним рухнул господин преторианец. Тело в кровавой форме выгибалось дугой и ломалось в судорогах у меня на глазах. Упал Ян не удачно, в угол помещения. Махал руками и бился головой об стены. Его рвало желто-зеленой пеной. Омерзительное зрелище. Я искал и не находил в себе радости от страданий палача. Если не вытащить запавший язык, Ян задохнется. А ведь я болтаюсь на дыбе в одной из многочисленных комнаток претории, куда нет особой нужды заглядывать кому-то постороннему. Даже если Тезон найдет меня через день или два, мышцы и сухожилия успеют порваться. Я уже никогда не смогу шевелить руками.

Преторианец затих и обмяк, оставшись в неестественной позе. Черная повязка сползла с головы, обнажив пустую изуродованную глазницу. Из нее по левой половине лица расходились длинные шрамы.

— Ян!

Крикнуть не получилось, слишком мало воздуха я смог вдохнуть за раз.

— Господин офицер!

Тело в красной форме не шевелилось. Меня охватила паника. Проклятье, никогда бы не подумал, что увижу, как вместо жертвы на пытках умирает палач. Фантасмагория, как она есть. Мне плевать, чем таким страшным болел одноглазый, мне плевать какую смерть и в каких муках он заслужил. Не здесь и не сейчас!

— Слава Королеве! — крикнул я так громко, как только мог.

Палач зашевелился и открыл глаз. А я тихо выдохнул.

Ян приходил в себя, бесцельно шаря руками по стенам, словно пытаясь уцепиться за реальность покрепче. Спутанные соломенные волосы стали темными от пота и крови. Знатно он приложился. Голова разбита, как после хорошей драки. Желто-зеленую пену со рта Ян вытер рукавом и попытался очистить от рвоты китель.

— И часто с Вами такое бывает, господин офицер?

Подрастерял я пиетет к высшему командованию васпов. Хотя в моем положении ничего удивительного в этом не было. Трудно блюсти субординацию, провисая на вывернутых из суставов руках.

— Вопросы здесь… задаю я, — ответил Ян, нашарив на полу потерянную повязку. — Для неофита-выпускника… ты слишком дерзок.

Давай, двинь мне за это в челюсть, только на ноги сначала встань.

— Человек… не выдержал бы, — сказал преторианец, усаживаясь на пол и закрывая повязкой уничтоженный когда-то глаз. — Орал, скулил и просил пощады. Ты крепкий. Но не такой, как васпы. Рано отключился.

Ян был прав. Цзы’дарийцы действительно сильнее людей, но до их генно-модифицированного варианта нам все же далеко. Не знаю, что решат наши ученые по результату операции, но мне бы не хотелось ради лишнего часа молчания на пытке превращать родную планету в один огромный Улей.

— Запаха …нет, — продолжил Ян. — Кровь странная.

Проклятый запах не давал мне покоя. Если на специфический тошнотворно-приторный аромат, исходящий от васпов, обращают так много внимания, значит, это не просто особенность вида, а нечто определяющее. Что? Думать уже не хватало сил. Слова преторианца о группе крови я прослушал. В глазах опять потемнело, и пустой желудок свело спазмом. Горела уже не только спина, но и все измученное тело. Тьма затягивала, как болото. Мягко, медленно, неотвратимо. Смыкалась над головой, воруя последний глоток воздуха. На этот раз обошлось без видений, я просто сразу очнулся.

Преторианец залил мне в рот и в нос остро пахнущую жидкость. Она привела меня в чувство и оставила пламенный след на пищеводе до самого желудка. Я задергался от боли и только тогда понял, что больше не болтаюсь над полом. Лежу со связанными за спиной руками. Плечевые суставы горели, но, кажется, Ян уже их вправил.

— Рано собрался… отдыхать, — раздался справа от меня голос преторианца. — Я с тобой не закончил.

Пока я заново учился нормально дышать обожженным горлом и глотал невесть откуда взявшиеся в огромном количестве слюни, палач молча сидел рядом. Обманчиво неподвижный и такой же замученный, как я. Не проведи я в Улье столько времени, попробовал бы ввязаться в драку и сбежать. Быть убитым при попытке к бегству все же лучше, чем быть замученным пытками и разболтать перед смертью все, что преторианец захочет услышать. Палач слаб, шанс есть. Но сил на побег давно нет.

— Я чувствую … твою ярость, — заговорил Ян, — страх и отчаянье. Ты боишься смерти. Васпа не боится ничего. Ты не васпа. Тебя будет приятно… ломать.

Чувствует? Он сказал, что чувствует? Я удивился так же, как если бы услышал, что статуя заплакала.

— Ты сопляк. Еще мог бы жить, — продолжил преторианец. — Зачем полез в Улей?

Проклятье. Прекрасный вопрос! Еще неделю назад я, не задумываясь, ответил бы, что исполнял приказ. Но Улей, пытками и запретами заставляющий неофитов эволюционировать в преторианцев, вызывал у меня другую реакцию. Теперь в голове теснилось так много сомнений и неположенных по Инструкции мыслей, что впору возвращаться обратно в Училище.

— Тот второй … из третьего Улья. Такой же, как ты? — спросил Ян.

Я замер, не в силах вздохнуть. Если преторианец действительно эмпат, то может почувствовать охвативший меня ужас, и тогда рядышком со мной на дыбе повиснет Тезон.

— Нет, — я старался, чтобы голос звучал максимально спокойно. — Я мутант. А он нет.

И ведь даже не соврал. У отца был один генетический рудимент, передавшийся мне по наследству. Настолько древний и редкий, что считался уникальным. Я сомневался, что Тезон мог похвастаться чем-то подобным. Обычный он. Нормальный.

— Кто ты? — переспросил офицер. Потом через паузу нехотя уточнил: — Что такое… мутант?

Невероятно. Генетический мутант не знал значения слова «мутант». Либо Ян меня разыгрывал, либо это крайне важный и сочный штрих к образу васпов. Я начал перебирать в уме синонимы, не зная, в каком виде их выдаст биопереводчик. Придется наугад.

— Урод. Чудовище. Выродок. Не такой, как все, — начал я и запнулся, давясь избыточной слюной. — Родился нормальным и рос нормальным, как брат. А потом в двенадцать лет стал замечать, что сильнее деревенских мужиков. Бегаю быстрее, устаю меньше. Ссадины, царапины заживают, будто и не было их. Косились на меня. На мать косились. Родила, говорили, от васпы.

Сочинял я на ходу, поэтому часто останавливался, демонстративно икал и сглатывал слюну, чтобы успевать думать между словами. Как оригинально пригодился ожог носоглотки.

— Жили мы бедно. Постоянно приходилось думать, чего бы пожрать. Залезли мы как-то с братом на склад за едой, а там нас мужики поймали. Били люто. Брата старшего ногами в живот. Я сдачи дал. Одному, другому. Всех повалил. Брата схватил и бежать. Мужики разозлились, что от пацана, сосунка, по зубам получили. В дом наш пришли. Орали, что удавят выродка, мутанта. Мать защищать бросилась.

Я вдруг так поверил в выдумку, что свою мать вспомнил. Как она стояла на пороге дома с глазами, полными слез. А хмурый капитан уводил меня на заброшенный аэродром в катер. Я ждал отца, а прилетел начальник его службы безопасности. Больше не пришлось притворяться. Голос дрогнул сам собой.

— Я и сбежал из дома. По лесам бродил, прятался. Брат нашел меня. Вернись, сказал, дурной. А куда я вернусь? Нет мне места среди людей. Потом мы васп нашли. Троих. Мертвых. С отрезанными головами. Я брату и говорю. «Уйду к васпам. Стану сильным. Никто не обидит. Никто в спину не плюнет». Форму снял, а у трупа на груди клеймо выжжено. Номер, значит. Подумали с братом, подумали. Некуда деваться. Железо нагрели и мне такое же выжгли. Брат меня все дураком звал, а потом жги, говорит, и мне тоже. Не оставлю тебя одного. Я ему другой номер и выжег.

— Странно, — впервые за весь рассказ подал голос Ян. — Клеймо старое, зажившее… Свежим должно быть.

Меня как током дернуло. Тьер! Такую историю складную слепил, аж самому понравилось, а на мелочи прокололся.

— У меня зажило быстро. А брату я мазью маминой клеймо мазал. Тоже зажило. Потом нас патруль нашел.

Я по-прежнему не видел лица палача и не мог сказать, считает он выдумку правдивой или нет. Может быть, Ян специально меня так уложил, чтобы сопляк не видел господина офицера в крови и рвотной пене.

— Зачем молчал… на допросе? — глухо спросил он.

Затем, что я не гений и не мог так быстро придумать принципиально новую легенду.

— Страшно было. Васпы не приняли. Кровь не такая. Тоже урод. Чудовище. Если отсюда выгонят, куда идти? Умереть только.

— Ну и как? Нравится? — тяжело обронил Ян.

Я замолчал надолго. Дариону-цзы’дарийцу категорически не нравилось все: методы вербовки новобранцев, воспитательные приемы сержантов, запреты с внутренними порядками, а главное, итоговый результат. Преторианцы, вершина карьеры и пример для подражания — бездушные машины для убийства. Ни страха, ни сомнения, ни жалости. Но Дариону-человеку по легенде должно было понравиться. Иначе, зачем пришел в Улей? Намучившись с внутренним конфликтом, я воззвал к здравому смыслу.

— Очень жестко, — осторожно начал я. — Не ожидал такого. Занятия не просто выдержать. С братом нельзя говорить.

— Нельзя, — подтвердил офицер. — Общение рождает привязанность. Привязанность делает слабым. Ты выдержал пытку. А если бы я брата на куски резал? А ты смотрел.

Ян склонился надо мной, разглядывая. Считал эмоцию ужаса? Уловил охватившую меня панику? Наверняка заметил и гримасу, с которой я не мог справиться, и то, как мелко затряслись губы. А я сейчас думал обо всех подряд. Представлял Тезона на дыбе и с россыпью горячих углей на спине. Видел привязанного к жаровне Дина и сержанта, молотком дробящего ему ноги. Истерзанного отца, чье героическое молчание стало бы для меня худшей пыткой. Прав Ян. Проклятье, насколько же он прав.

— Боишься? — спросил преторианец. В глубине единственного глаза зажегся хищный огонек. Жесткая линия рта надломилась, рождая ухмылку. — Зря. Брата не трону. Ему Грута хватит.

Я выдохнул сквозь сжатые зубы, а преторианец тяжело поднялся. Цепь звякнула и потащилась по полу, как змея. Я почувствовал, что руки свободны.

— В углу ведро и тряпка, — сказал Ян. — Вымоешь здесь все.

Нет большей чести и награды за стоически выдержанные испытания, чем отмывание с пола крови, разлитой воды и рвотных масс. Специфическое чувство юмора васп мне будет сниться по ночам. Офицер снял цепи с рук, но приковал меня к полу за ногу. Длина поводка ровно от угла до угла. Пока я корячился, чтобы хотя бы сесть, Ян молча ушел.

Кажется, страдать и корчиться от боли в Улье у меня уже вошло в привычку. До оставленного преторианцем ведра с водой я добрался ползком, не особо переживая за имидж стойкого цзы’дарийского бойца. Пить очень хотелось. Вода выглядела чистой, но это не значило, что ее наливали в такое же чистое ведро. Да, мой врожденный иммунитет к ядам многое позволял, но брезгливость никто не отменял. Наверное, я еще не дошел до стадии, когда все равно, что пить и откуда. Наскоро умывшись, я окунул в ведро тряпку. Ян знал, что мне поручить, чтобы не скучал и не расслаблялся. После дыбы я едва мог нормально шевелить руками, а потому легкой и быстрой уборки можно было не ждать. Допустим. Зато есть время как следует все обдумать.

Не знаю, насколько удачной получилась новая легенда, но мою казнь она отсрочила. Вернулась надежда, что я выйду из Улья, и мы с Тезоном все же завершим операцию. Разборку с моим названным братом Ян оставил Груту, не зная, насколько теплые чувства сержант испытывал к неофиту с номером сто пятьдесят три. Я мог поспорить на свой боевой посох, что Грут не потащит Тезона в преторию раньше, чем выведает все секреты цзы’дарийского рукопашного боя. А их много. Очень много. Так что за безопасность разведчика пока можно не волноваться.

Зато Дин сейчас на грани паники. Он доверил мне мечты о новой жизни, собрался бежать из Улья. А я укатил на лифте к начальству, и никто не мог гарантировать васпе, что не сдал его крамольные мысли под запись местной службе внутренней безопасности. Да любому офицеру, если на то пошло. Даже не члену Совета десяти. Но здесь, увы, я никак не мог повлиять на ситуацию. Только ждать и надеяться, что безопасность и спокойствие Дина убедят его в моей преданности. Жаль, что я не успел рассказать Тезону о планах по спасению васпы. Вдвоем они бы составили неплохой тандем. Возможно, и меня бы с собой прихватили во время побега.

Непонятно, чего ждать от Яна. Что он напишет в рапорте? Что порекомендует сделать с недочеловеком? Сослать к шудрам или убить, чтоб не мучился? Четыре дня на раздумья у него есть.

Цепь на ноге звенела от каждого движения. Я послушно мыл пол и не пытался даже выглянуть в коридор. Любая непродуманная попытка побега обречена на провал. Тезон две ночи следил за дежурными прежде, чем обнаружил пересменку и окно тишины. А мне нужно знать план претории, расписание дежурств на всех постах, пароли, коды доступа, график Яна и составить как минимум три возможных маршрута побега. Слишком много для одного покалеченного бойца на цепи и трех дней на подготовку. Надеяться можно только на чудо. Или на Тезона. Но лучше на чудо.

Я домывал четвертый угол в допросной, когда дверь открылась, и на пороге возник господин офицер в свежем кителе и с влажными волосами. Принес медицинский чемоданчик.

— Хочешь… стать васпой?

Я кивнул и замер, не сводя настороженного взгляда с рук офицера. Он достал шприц с желтой жидкостью и жгут. Я, конечно, за максимальную достоверность, но добавлять себе сомнительных генетических мутаций не хотелось. Замечательную легенду придумал, ага. Идиот.

— В васпу перерождаются, — пояснил Ян, разглядывая жидкость в шприце на просвет. — Скоро кладка. Время, когда Королева созревает и дарит эссенцию.

— Господин офицер, разрешите обратиться? — запинаясь и болезненно сглатывая слюну, спросил я. — Это эссенция?

Один плюс у легенды все же нашелся. Раз я человек, то всех нюансов жизни васп знать не могу. Имею полное право тупить.

— Нет. Яд Королевы, — ответил офицер, затягивая на моей руке жгут. — Ты уже не годишься для трансформации. Взрослый. Проверим, действительно ли ты мутант. Человек умрет. Васпе будет плохо. И только.

— Как Вам недавно?

— Как … мне, — подтвердил васпа, изобразив ухмылку жуткой гримасой.

Яд Королевы, слеза девственницы, поцелуй смерти — как только не называли наркотические вещества. Цзы’дарийцы устойчивы к ядам, а заодно и к алкоголю, табаку и почти всем наркотикам. Почти, потому что на Дарии росла темно-синяя ягода Шуи. Если съесть всего три ягоды, то любой цзы’дариец будет выглядеть не лучше Яна в припадке. Поэтому ягоду Шуи сушили, а потом заваривали кипятком и пили мелкими глотками. Не в ущерб службе, разумеется. Проклятье, а если яд королевы как Шуи? Или еще хуже?

— Н-не надо, — пискнул я, выдергивая руку из пальцев преторианца.

Ян замер, хищно ощерившись, и в допросной сразу стало прохладнее.

— Почему? Ты хотел… стать васпой. В Улей пришел. Пытки терпел.

Офицер нависал надо мной, заслоняя свет лампы. Лицо — разбитая маска. В словах яд, а в глазах огонь. Холодный, жесткий. Он придвинулся так близко, что я забился в угол, как загнанный зверек. Внутри сжималась пружина страха и боли виток за витком. Каждый круг по тренировочному залу, каждый удар сержанта, каждый пустой взгляд неофита. У металла есть предел. У меня тоже.

Я зарычал, бросившись на преторианца. Бездумно, бессмысленно. Хотел смять и разбить ухмыляющееся лицо, будто Ян — единственный, кто виноват во всех кошмарах Улье. Но офицер был выше, сильнее, тяжелее и здоровее, наконец. Да, несколько моих ударов достигли цели, но в ответ я получил несоизмеримо больше. Ян прошелся по всем болевым точкам и свежим ранам. В итоге почти раздавил меня в захвате и насильно вколол весь яд, что был в шприце.

Я тяжело дышал, сжавшись в комок, и не видел, а только слышал, как васпа ходил по комнате. Четко, размеренно. Зазвенели цепи, принимая мои руки обратно в свой плен. А я ждал, когда подействует наркотик. Прислушивался к ощущениям. Вещества разные, а суть одна.

— Живой? — спросил Ян, грубо схватив меня за волосы и подняв голову вверх. — Живой?!

Тело болело не сильнее обычного, тошнило так же. Голова плыла больше от усталости после драки и нехватки кислорода. Растревоженные ребра снова не желали раскрываться во вдохе.

— Живой.

— Чувствуешь… что-нибудь?

— Нет, — честно ответил я.

Ян облизнул губы и достал из медицинского чемоданчика еще один полный шприц. Проклятый экспериментатор. Угробить меня решил? На этот раз дернуться я не мог и принял вторую дозу яда почти безропотно.

— Сейчас… чувствуешь?

— Нет, не чувствую, — зло выцедил я сквозь зубы. Хотя на этот раз в ушах зашумело, и сердце зашлось в тахикардии. Но все прошло без следа.

— А ты крепкий, сопляк, — кивнул Ян. — Не человек, не васпа. Чудовище и есть.

Слышали бы тебя цзы’дарийские генетики, господин офицер, сочли бы за личное оскорбление. Века вдумчивой селекции со стерилизацией особей, не прошедших отбор. Не генофонд, а сокровище. У меня почти так в генетической карте и записано. А в Улье кулаками месят, как простого деревенского паренька. Обидно. И ведь бьют не только меня. В памяти всплыл рассказ Тезона про ежедневные пытки неофитов, и глухое раздражение выстрелило еще раз.

— Это вы чудовища, — зашипел я. — Выродки без совести и моральных принципов. Озверели от власти и безнаказанности? С кем воюете? С бабами и стариками? Детей истязаете! Сила? Нет силы в победе над слабым! Трусливые щенки под юбкой Королевы!

Преторианец смотрел на меня молча, словно не слышал. Лишь на последней фразе мягко щелкнуло выдвигающееся лезвие трости, и Ян легкой кровавой тенью метнулся вперед.

— Не смей… Королеву.

Лезвие вошло под ключицу и поплыло вниз по хлынувшей крови. Во взгляде Яна плескалось бешенство. Я сделал последний вдох и начал считать мгновения до смерти. Раз… Два…

Офицер резко выдохнул и убрал оружие. На рану даже не посмотрел. Встал и вышел из допросной, оставив меня в состоянии шока.

Кошка играла с мышкой. Схватит, придавит лапой, полосонет когтями — и отпустит.

Спеленал он меня цепями, конечно, как младенца. Руку не вытащить, на брюхе не уползти. Подергавшись и окончательно выбившись из сил, я закрыл глаза. Просто лежал в темноте и думал, перебирая обрывки мыслей и пытаясь сложить из них хоть какую-то картину. Проснусь и не ничего не вспомню, как всегда. Хотелось бы верить, что это от усталости и двух срывов подряд, а не от яда королевы. Иммунитет иммунитетом, а по венам текла наркотическая гадость. Спасибо хоть обезболивали немного, или это я перестал чувствовать собственное тело?

«Да…рион».

Шепчет певучий женский голос из черной пустоты.

«Иди… ко мне».

Я связан, не могу идти. Но иду, увязая в темноте, как в трясине, едва переставляя ноги. Она где-то там, впереди. Где?

«Дарион».

Голос ближе, вибрирует нежным женским сопрано. Стрекочет тонкими лапками и шелестит невесомыми крыльями.

«Мальчик… мой»

Наливаюсь тяжестью внизу живота, успев подумать, что это неуместно и бесстыдно. Я гол как младенец. Увидит.

«Иди ко мне».

Распускается медный цветок, спадая на хрупкие белые плечи рыжей завесой. Обернись, я здесь. Все жарче и тяжелее. Играет, ускользает из рук. Звенит переливистым смехом.

«Дарион».

Не вытерплю, изольюсь. Это почти больно. Нет!

Наваждение ушло. Я проснулся в холодном поту и с отдышкой. А ведь в допросной, как в морозильнике. Скоро пар изо рта пойдет. Как долго я спал? Что еще одноглазый успел придумать за это время? Вернется и застанет меня с оставшимся после грез возбуждением. Со стыда сгорю. Спокойно, Дарион, дыши ровно. Благословенен холод, сейчас все пройдет.

Я лежал, думал о боли, о раскуроченной спине, о глубокой ране под ключицей, и образ королевы растаял. Жажда мучила немилосердно, я почти пожалел, что побрезговал пить воду из ведра.

Преторианец пришел, когда я второй раз чуть не уснул. Задумчивый, сосредоточенный и еще менее живой, чем обычно. Смотрел на меня и молчал, медлил. Неужели придумал такую пакость, что самому страшно?

— Хочешь, брата отпущу? — спросил Ян, стоя в шаге от меня.

Я хотел рассмеяться, но получилось только два раза булькнуть и закашляться.

— Хочешь, — вместо меня ответил офицер. — Поэтому сделаешь то, что я скажу.

Невероятно. Его Преторианский Гнев и Трепет решил использовать меня. Но сарказм улетучился, едва я понял, что он сначала упомянул про брата и только потом про дело. Я не верил в щедрость Яна. Если на одну чашу весов он положил жизнь самого близкого мне по легенде человека, значит, на второй лежало что-то настолько тяжелое, что преторианец был готов на пособничество в дезертирстве.

— Как? — спросил я заплетающимся языком. — Как брат уйдет, господин офицер? Улей закрыт…

— С экзамена уйдет. Будет рейд… отпущу. В лес уйдет.

Экзамен выездной. Хвала несуществующим богам! Раз экзамен, значит, там и Дин будет. Вот вдвоем с Тезоном и уйдут. Нет. Не уйдут. Разведчик не знает о решение Дина, а Дин не знает, что я устраиваю разведчику побег. Тьер!

— Господин офицер, — заговорил я, стараясь чтобы голос не дрожал, хотя эмпат и так чувствовал мое волнение. — Разрешите с братом попрощаться.

Ян молча сверлил меня взглядом. Нет, с ним определенно что-то не так. Если еще с Тезоном разрешит встретиться, то я умру от любопытства.

— Нет, — тяжело обронил преторианец. — Пиши записку. Передадут.

Пошлет меня кого-нибудь убить, не иначе. Хотя какие мне убийства? Сам одной ногой на погребальном костре. Кто ему дорогу перешел из своих? Власть делят? Место в Совете десяти?

Ян оторвал клочок от рапорта Грута и протянул мне вместе с ручкой. Цепь отмотал ровно настолько, чтоб я мог писать на коленке. И началась мозголомка. Что написать Тезону, чтобы он все понял, поверил и сбежал с Дином? Все громоздкие и двусмысленные конструкции пришлось отмести. Аскетизм, минимализм и конкретика.

«Тезон, — нагло написал я имя лейтенанта, как метку «свой». Никто другой просто не знал настоящего имени разведчика. — Я жив. Со мной все в порядке. Крепись и береги обретенное — дружбу. Жаль, что я так и не нашел отца. Надеюсь, ты его увидишь. Прощай. Твой брат Дарион».

Ян вырвал у меня листок бумаги и вчитался. Кстати, с куда большим интересом, чем до этого изучал писанину Грута.

— Странные имена, — проговорил васпа, вглядываясь в листок.

— Мама придумала.

— Какая дружба? — резко спросил преторианец. — Об-ре-тен-ное? С братом?

Ну вот. Даже васпе понятно, что брат и дружба плохо сочетаются. Подозрительно.

— Мы ругались. Дрались постоянно, — снова начал сочинять я. Хотя в случае с Тезоном не такой уж это был и вымысел. — Я завидовал. Брат нормальный, а я нет. Только в Улье понял, что никого роднее и ближе у меня нет. Прощения просил. Помирились. Теперь дружим.

Ян молча сложил лист и убрал в карман. Я ждал взбучки за запрещенную неофитам теплоту отношений, но преторианцу, видимо, было не до этого. Хотел я спросить, точно ли он передаст записку, но передумал. Проконтролировать все равно не смогу. Придется верить на слово. Теперь офицер должен излагать мою часть Договора.

— Ты достанешь для меня эссенцию Королевы, — сухо, бесцветно и совсем не торжественно сказал преторианец. — Выживешь — освобожу. С братом уйдешь.

Двадцать восемь дивизий и один запасной полк. Да с Вами не соскучишься, Ваше Преторианство.

— Я должен… украсть эссенцию, господин офицер?

— Взять, — поправил Ян. — Когда Королева созреет. Один день. Потом кладка. Будет поздно.

Были бы свободны руки, схватился бы за голову. Ян говорил, что васпы перерождаются с помощью эссенции. Но зачем в этом процессе посторонний?

— Почему я, господин офицер?

— Устойчив к яду. И… ты слышишь Королеву? — вдруг спросил Ян.

Я покраснел и опустил глаза. Стоило ли говорить про мои пустые мальчишечьи грезы? Думаю, нет. Явно гвардеец Королевы не это имел в виду.

— Нет.

— Хорошо. Сможешь подойти… близко.

Голос офицера неуловимо изменился. В единственном глазу вспыхивали и гасли искорки. Я заметил, как вздрагивали руки преторианца, и сутулилась против воли спина. Было ли предательством подпустить к Королеве чужака, забрать ценную эссенцию? Я не знал. Не хотел знать. Оставлю эти вопросы Яну.

— Эссенцию не взять просто. Королева жалит неофитов. Перерождение. И преторианцев. Инициация. — На исчерченном шрамами лице появилась испарина, и гримаса не то боли, не то ярости. — Я буду там. Ты рядом. Возьмешь.

Даже не дерзость. Безумие. Даже я, цзы’дариец, понимал насколько это немыслимо. Сознание выключилось, отказываясь анализировать услышанное. В голове остался один единственный вопрос:

— Зачем?

Преторианец молчал. Я сглотнул, медленно вдохнул и повторил:

— Зачем эссенция?

— Великая Сила. Я буду равен Королеве. Создам армию. Новую. Свободную. Без Улья, без Королевы, без сержантов. Ты… ненавидишь Улей?

Я вздрогнул, осознав, насколько крепко увяз в паутине тихого голоса, холодного взгляда. Не вздохнуть, не сбежать. Ждал чего угодно. Революцию — нет. Велико искушение. Гравитация звезды слабее. Ненавижу ли я Улей?

— Да, — не сказал, а выплюнул.

— Достань эссенцию.

— Договор? — я вспомнил порядки васпов и уверенно протянул руку.

Ян ощерился, показав зубы. Должно быть, это улыбка.

— Договор.

Преторианец пожал мне руку и снял цепи, оставив только ту, что на ноге. Я уже знал по эпизоду с Дином и покраской вертолета, насколько строго васпы придерживались Договора. Но Ян, тем не менее, перестраховался.

Да не сбегу я. По-прежнему не могу, а теперь уже и не очень хочу.

Пока я разминал затекшие руки и пытался удобнее устроить у стены израненную спину, офицер исчез. Вернулся с чистой формой, одеялом, фляжкой, полной воды, и баночкой дурно пахнущей мази. Молча сунул мне подарки и ушел.

Был бы я дариссой — расплакался от умиления. За мной только что поухаживали.

Из подарков преторианца я первым делом приложился к фляжке с водой и опустошил ее наполовину, не чувствуя ни вкуса, ни температуры воды. Во-первых, все равно, а во-вторых спасибо той дряни, что влил мне в рот Ян. В сознание вернула, но побочных эффектов отсыпала щедро. Надеюсь, в баночке с мазью лекарство, а не очередной яд. Пахло мерзко. Чем-то органическим, прелым, несвежим. Я зачерпнул мази, и запах усилился многократно, напомнив вонь забытого ведра с пищевыми отходами. Протестировать действие я решил на почти заживших ожогах от первой встречи с Грутом. Вонючая дрянь приятно охлаждала и успокаивала. Воодушевившись положительным эффектом, я взялся и за другие раны. Сильнее всего болела раскуроченная преторианцем спина, но я и до дыбы едва ли мог самостоятельно до нее дотянуться. Дважды пытался завести руку за спину, и дважды в глазах темнело от боли. За этим занятием меня и застал вернувшийся Ян. Он принес тарелку с переслащенной баландой и ложку.

Щедрость, забота и сострадание. Как бы не так. Я нужен ровно до тех пор, пока нужен, и ни минутой дольше.

Ян поставил тарелку на тележку с пыточными инструментами и подошел ко мне.

— Помогу, — глухо сказал одноглазый и забрал мазь.

Следующие пять минут я старался не заурчать от удовольствия, пока целительная мерзость тонким слоем покрывала раны и ожоги. Прикосновений Яна я почти не чувствовал. Наверное, что-то наркотическое есть и в мази. Хотя я не сведущ в фармацевтике вообще.

— Заживет быстро, — пробормотал я, — испортит клиническую картину для рапорта.

Преторианец резко выдохнул у меня за спиной. Такое же подобие смеха, как оскал — улыбки.

— В рапорте напишу то, что мне надо, — ответил Ян и убрал баночку с мазью, — одевайся.

Давно бы оделся, если бы не цепь на ноге. Натянуть смогу только гимнастерку, а все остальное повиснет комком на одной ноге. Видя мое замешательство, преторианец достал из кармана ключи и отомкнул замок на ободе. Скинув цепь, я резко поднялся на ноги и тут же пожалел об этом. Кровь отхлынула от головы, лишая ориентации в пространстве и ввергая во тьму обморока. Я сам не понял, как остался в вертикальном положении, упираясь лбом в стену и держась за нее руками. Сквозь туман я почувствовал, как кто-то тянет за локоть вниз.

— Сядь, — услышал я приказ.

Отмахнулся, упрямо мотнув головой.

— Я стою.

Нужно перетерпеть. Давление выровняется. Неужели так много крови потерял? Вроде не было серьезных ран.

— Сядь, я сказал.

Ян грубо надавил рукой на плечо, заставляя опуститься на пол. Допросная плыла перед глазами. Кончилась моя батарейка. Подлежу отправке в утиль?

Васпа накрыл меня одеялом и сунул в руки тарелку с баландой. Живот тут же перекрутило спазмом и едва не стошнило только что выпитой водой.

— Ешь, — жестко сказал Ян, рывком возвращая меня в сидячее положение.

Я уже понял, что сахар — основа рациона васпов. Скорее всего, глюкоза ускоряет заживление ран и срастание костей, но я цзы’дариец и мне сахар не поможет. Я отчаянно пытался съесть хотя бы ложку, но легче было проглотить противотанковую гранату.

— Как вы этим питаетесь? — я давился, икал и не сразу понял, что задал вопрос вслух.

Преторианец молчал, и степень его омертвения соответствовала глубочайшей задумчивости.

— Едим… Что не так?

— Слишком сладко, — осторожно ответил я, борясь с рвотными позывами.

— Слад…ко, — эхом повторил офицер и ожил. — В мешке поедешь. С сахаром.

Я ничего не понял, но на всякий случай кивнул, а офицер уже вышел из допросной. Тарелка немедленно отправилась в угол. Жаль, что не в мусор сразу. Я залпом допил всю оставшуюся во фляжке воду и вздохнул. Хватит валяться. Обезболился, расслабился, поплыл. Нужно вставать.

Форму натягивал, периодически падая на стену и промахиваясь мимо штанин и рукавов. В итоге, застегнув ремень, я так и остался стоять, упираясь головой в стену и вспоминая буквенные сокращения названий вооружения со всеми модификациями и полной расшифровкой. На пятой гранате туман в голове сжалился и расступился.

Безумная затея с эссенцией. Настолько безумная, что даже для меня — перебор. В серьезности намерений преторианца я почему-то не сомневался. Достанет он эссенцию с моей помощью или без. Мне другая очевидность не давала покоя. После таких дерзких налетов свидетелей и пособников в живых не оставляли. Додумать эту важную мысль мне помешал Ян, возникший на пороге допросной.

— Готов? На выход.

Я шел по лабиринту дверей и коридоров мимо тусклых светильников и площадок, залитых светом. Я потерял счет дням и часам. Без окон и команд «подъем — отбой» о времени суток оставалось только догадываться. Должна быть ночь или поздний вечер. Заговор и предательство любят тишину.

Два поста дежурных мы миновали без проблем. Васпы, едва завидев кровавый китель офицера, молча хватали ключи и отпирали двери. А я шел следом за Яном, как мелкий баркас за ледоколом, изредка чувствуя спиной взгляды дежурных Преторианец привел нас в тесное помещение, почти целиком заставленное мешками. Приказал забраться в пустой мешок и долго сыпал сверху сахар, маскируя очертания тела. В качестве живой контрабанды я еще никогда не путешествовал.

— Восемьсот двадцатый, — громко сказал Ян. — Начать доставку!

Из сахарной темноты мешка я услышал короткое «да, господин офицер» и взлетел в воздух. Еле успел поджать ноги и сгруппироваться. Проковырять, что ли, дырочку в мешковине? Ткань старая, должны быть слабые места, грозящие превратится в прорехи. Нужная нашлась чуть ниже уровня глаз. Пока я рвал нитки ногтем, меня успели дважды перенести с места на место и в итоге поставили на ленту транспортера. Угол обзора через отверстие разочаровывал. Я больше слышал, чем видел. Грузчик укладывал рядом со мной еще что-то тяжелое. Я уловил запах сырого мяса, и оно не казалось свежим.

Равномерное движение ленты убаюкивало, в тишине слышался только скрип механизма. Я уже почти задремал, как внезапно над моим мешком взошло светило. Огромное, электрическое, жаркое. Я прилип к отверстию, разглядывая невиданную картину. На стенах висели белые ажурные коконы. Слишком большие для любого насекомого и подходящие разве что для человека. Ребенка. Я вспомнил рассказ Дина о семье. Его воспоминания обрывались на коконе. Кокон. А внутри спящие мальчики, уже получившие эссенцию Королевы. Будущие васпы. Ин дэв ма тоссант, это не кошмарный сон, а реальность!

Я зарылся в сахар по подбородок, пытаясь изменить угол обзора. Вереницу коконов венчали два преторианца. Они внимательно изучали показания приборов на стене. Охранники. Няньки для новорожденных неофитов.

— Где сахар? — спросил кто-то за моей спиной.

Ответа я не услышал, его заглушил стук сердца. Если меня снимут с ленты транспортера и унесут в другое помещение, я пропал. Достанут из мешка, отметелят до обморока, а потом вернут сержанту Груту. Не стану же я доказывать, что господин преторианец лично посадил меня в мешок? Хотя я бы посмотрел на физиономию Грута при таком неординарном поводе для встречи. Но беда прошла мимо. Унесли другой мешок. Даже не соседний со мной.

Свет померк, сменившись удушливой тьмой, я двигался дальше. Потянуло знакомым тошнотворном запахом целебной мази. Да в таком количестве, что я терялся в догадках. Транспортер остановился. Приехали. Я не понимал где я и боялся пошевелиться. Беспричинный ужас разливался по телу, выступая испариной на лбу, иссушая губы и рождая дрожь. Воздуха не хватало, хотелось то плакать, то кричать. Совсем нервы расшатались? Темно, тихо. Откуда паника, Дарион?

— С прибытием, — шепнул Ян над правым ухом. — Вылезай.

Преторианец не подавал признаков жизни, ну и ладно. Я отчаянно волочил тяжеленное тело по полу, беспокоясь только о том, чтобы Королева не бросилась вдогонку и не достала лапой или жвалами.

— Я сам. Хватит, — пробормотал офицер и уперся ногами в пол.

Пока он тяжело поднимался, я восстанавливал дыхание, схватившись за раненый бок. Онемение никак не проходило, а кожа вокруг раны обжигала даже сквозь гимнастерку. Интересно, а для меня найдется пустой кокон? Хотя Ян говорил, что я слишком старый для перерождения.

— Достал… эссенцию? — спросил он, зажимая рукой все еще кровоточащее запястье.

— Да, — кивнул я.

— Ранен?

В ответ я снова кивнул.

— Есть ветошь, — сказал преторианец, нетвердой походкой двинувшись дальше по коридору. — Перевязку сделаешь. Иди.

Обратная дорога показалась такой же бесконечной. Но теперь винить стоило не груженое мясом корыто, а наше паршивое состояние. Ян пугал бледностью. Сходство с мертвецом ощущалось как никогда. Что такого мысленно сказала Королева, что он потерял сознание? Свою перевязку преторианец закончил быстро. Обмотал грязной тряпкой запястье и завязал крошечный узелок. Асептика и антисептика? Нет, васпы такого не слышали. Они раны лечили вонючей органической дрянью. И ведь помогало. Свою дыру в боку я заткнул куском ткани и порадовался, что ничего не чувствую. Гигантский укус осы. Теперь, главное, не чесать и не мочить.

— Отдай, — приказал Ян.

Я вздрогнул, подняв глаза. Преторианец смотрел исподлобья, кривя в гримасе обезображенное лицо. Свою часть Договора я выполнил и стал не нужен. А ведь я даже не вспомнил про это, когда вытаскивал Яна из покоев Королевы. Но жалеть теперь поздно. Да и не жалел я совсем. Бросить умирать — все равно, что убить.

Я убрал большой палец с горлышка пробирки и протянул добытое сокровище Яну. Он забрал его бережно, закрыл пробкой и спрятал в карман. Я против воли посмотрел на болтающуюся у бедра офицера хищную трость с выдвигающимся жалом. Посмотрел и как-то по-мальчишечьи испуганно сглотнул.

— Легкая смерть. Быстрая, — тяжело обронил гвардеец Королевы. — Не твоя. Не сегодня. Жизнь спас мне. Я должен. Слово держу. Отпущу из Улья с братом.

Я вздохнул, приподнимая плечи. На таких отсрочках можно и всю жизнь протянуть. Хотел поблагодарить и осекся. Не слышал ни разу, чтобы васпы благодарили. И боль, и радость они принимали молча. Ян развернулся и пошел мимо ленты транспортера к неприметной двери. Спину даже не пытался держать ровно, шатался и оступался на каждом шагу.

— Сам, — недовольно сказал офицер, когда я нырнул ему под руку.

— Сам, — не стал спорить я. А на следующем шаге ослабевший Ян рухнул на меня. Тьер, неудачно. Боль в боку я даже через онемение прочувствовал. Далеко мы так не уйдем.

— Обратно другой дорогой, — сказал офицер, снова твердо встав на ноги. — Никто не увидит. Не должен.

Хотелось бы верить, потому что со стороны мы смотрелись крайне странно для васп. To я ловил Яна, то он вздергивал меня за шиворот. После второй пройденной двери я стал проваливаться в темноту чаще. Приливы нестерпимого жара замучили. Гимнастерка намокла и потяжелела, а по полу за мной стелился кровавый след. Услышав что-то, офицер остановился и оттолкнул меня.

— Тихо!

Впечатавшись плечом в стену и переждав приступ боли, я понял, что насторожило Яна. В полумраке коридора далеко впереди раздавался четкий звук шагов. Проклятье, должно быть, дежурный с вопросом, что здесь делает непонятный неофит. Но ничего, отбрешемся. Я даже не думал как. Всерьез рассчитывал на силу преторианского кителя Яна. Но из полумрака вынырнул другой преторианец. Лысый гигант со свирепым взглядом. Он представлял Яна перед строем рядовых на незабываемом утреннем разводе. Я кожей почувствовал ярость одноглазого и далекий отголосок страха. Будто королева дотянулась до нас волной инфразвука.

— Кто… это? — вкрадчиво спросил лысый, ткнув в меня пальцем.

Ян подобрался, как хищник для прыжка. Втянув голову в плечи и свирепо посмотрел на лысого исподлобья.

— Слава Королеве, приказано взять адъютанта. Милостью своей указала на него. Сдаст экзамен, возьму.

Запала ярости едва хватило до конца фразы. Ян побледнел еще сильнее. Как бы на пол не рухнул.

Лысый наклонил голову и пошел к нам. Тьма за спиной гиганта за цепляясь за носки начищенных сапог, карабкалась по штанинам вверх и старательно огибала дремлющее в трости жало. Мне казалось, что стоит старшему преторианцу открыть рот, как оттуда польется черная жижа с могильным запахом. А глаза зажгутся бледным болотным светом.

— Все у тебя… через задницу. Даже адъютант, — выдохнул он и прошел мимо.

Ян обернулся ему вслед, сжав кулаки и скрипнув зубами. В единственном глазу вспыхнул недобрый огонек. Не переносили эти двое друг друга. Совсем как мы когда-то с Тезоном. Я улыбнулся и тут же отвернулся к стене. Увидит офицер — не о том подумает.

— Пошли, — коротко бросил он.

Все так же шатаясь и обнимаясь, мы добрались до душа. Преторианская купальня отличалась от помывочной неофитов только открытыми перегородками и индивидуальными душевыми лейками. Почти роскошь. Офицерские привилегии, чтоб их. Ян быстро разделся и зашумел ледяной водой, а я еще долго корячился, стягивая гимнастерку. Дыра в боку пугала размерами, и кровь никак не хотела останавливаться. Забравшись под душ, я долго смотрел, как окрашенная алым вода утекала в слив. Измученное тело не реагировало на холод.

— Нужно… зашить.

Я вздрогнул и поднял глаза. Ян стоял передо мной, разрисованный шрамами от макушки до голых пяток. Узловатые, бугрящиеся рубцы, зашитые через край и впопыхах. Сколько боли довелось ему вытерпеть, страшно представить. В какой-то момент стало стыдно за свое нытье.

— Выходи, — сказал преторианец и выключил воду.

Форма улетела в корзину, а из душевой я выбрался в совершенно неуставном виде. С голым торсом, в исподнем и сапогах. В мыслях не было надеть, как Ян, преторианскую форму, хоть на полке в стеллаже и лежал чистый комплект. Цзы’дарийцу не нужно объяснять, что такое знаки различия, и какой ценой они достаются. Нельзя примерять чужую шкуру, не побывав в ней.

Я вышел вслед за васпой и с трудом понял, куда мы попали. Тот же лабиринт-соты, только все ячейки закрытые. Тихо и пусто. Ни шаркающих ногами дежурных, ни стонов раненных неофитов. Офицерский сон ничего не тревожило. Не знаю, надеялся ли я всерьез на отдельную комнату, но когда Ян втолкнул меня в ячейку и закрыл за собой дверь, я почти не удивился.

Личные телохранители Королевы жили не намного лучше, чем только что призванные на службу неофиты. Ровный кубик из стен, пола и потолка на длину кровати. Сама койка настолько узкая, что будь Ян шире в плечах, свисал бы с нее. Небольшая тумба в углу. Все.

— Заляпаешь кровью кровать… накажу, — тихо сказал преторианец. — Спишь на полу. Одеяло возьми. Не сейчас.

Из тумбы васпа достал мешочек с высушенной травой, пахнущей, как целебная мазь. Скрутил папиросу, прикурил и с выражением несвойственного ему умиротворения на лице медленно выдохнул облачко дыма. Потом затянулся еще раз, подумал и протянул папиросу мне.

Я жест оценил, но как объяснить, что не курю, потому что табак васп — не Шуи? Удовольствия ноль. А бесцельно гонять дым по легким нам с Тезоном еще Публий не рекомендовал.

— Тогда ложись, — сказал Ян и зажал папиросу в зубах.

В той же тумбочке обнаружился медицинский чемоданчик, а в нем игла и нитки. Не хирургическая изогнутая игла, а обычная, швейная. И нитки обычные. Операция, ага. Анестезия? О чем я? Шил преторианец быстро, зря не мучал. Но все равно когда я сполз на одеяло, засчитал себе еще один выдержанный раунд пытки. Васпа улегся, не раздеваясь. Долго курил и молчал. Я уже почти уснул, когда услышал:

— Уйду из Улья. С экзамена. Ты поможешь.

— Чем, господин офицер? — сонно пробормотал я.

— Вертолет поведешь, — ответил Ян, а я провалился в сон.

Утром в преторианской келье выдалось тихим. Ян безмятежно спал, так и не сняв форму, а кровавый китель пестрел хлопьями пепла от папиросы. Я смотрел на кривые росчерки шрамов на лице васпы и думал. Дикая, выворачивающая на изнанку, мысль с самого пробуждения не давала покоя. Генетический мутант, воплощенная сила и ярость без страха и милосердия, идеальная машина для убийства, одноглазый преторианец Ян был для меня лучшим наставником, чем родной отец. За два дня я видел от васпы больше внимания и заботы, чем от генерала Наилия Орхитуса Лара за всю жизнь. Сидел на полу, смотрел на Яна и не знал, плакать или смеяться.

Я осознавал, что симпатия к палачу иррациональна, и, тем не менее, нашел логическое объяснение. Допрос есть допрос, там нет места эмоциям. Попади Ян в руки цзы’дарийцев, с ним бы делали тоже самое. Конечно, с поправкой на современные технологии и химию специального назначения. Но все, что было дальше в рамки отношений «палач — жертва» не вписывалось. Преторианец мог не кормить меня и не обезболивать раны, а пинками и уколами жала из трости погнать к Королеве. «Сделал дело и больше не нужен». Сейчас я бы уже истек кровью на полу тронного зала. А утром мой труп положили бы в лоток и отправили по ленте транспортера на корм Ее Величеству. «Неофит? Какой неофит? Ах, тот. Слабый оказался. Сдох». И ни замечаний, ни взысканий от Совета. Ничего. Полное, абсолютное безразличие.

Я вздрогнул, вспомнив холодный взгляд отца с портрета на стене Училища. Бесконечные насмешки и подлянки от кадетов. Злобу инструкторов, стремящихся доказать всему миру, что генетическая карта и папа-генерал ничего не значат. С меня спрашивали по всей строгости и в трехкратном объеме, за малейшую провинность сажая в клетку. Никто и никогда не заботился обо мне. И тот факт, что я спал на преторианском одеяле, зашитый преторианскими нитками и вдыхал запах преторианских папирос для меня, как тарелка еды для голодного цзы’дарийца. Так ли уж важно, какое блюдо и из какой посуды?

Тишина затягивала, перекручивая и без того непростые мысли тугими узлами. Ян дышал ровно и спокойно. Он вдруг показался мне очень молодым. Не удивлюсь, если на цикл старше меня. Двадцать четыре, может быть двадцать пять, а уже преторианец. Высший командный состав. Даже отец стал генералом только к тридцать третьему циклу, и это абсолютный рекорд. А что Ян вчера говорил про вертолеты? Не помню. Приснилось, наверное.

В претории тревожно загудела сирена, и я вскочил на ноги.

— Подъем, — спокойно сказал Ян. — Из комнаты ни шагу. Или… привязать?

Я отрицательно мотнул головой. Преторианец вставал с кровати, будто собирал разбитое тело из осколков. Медленно и долго вырастал в вертикальное положение. Или еще не отошел от вчерашнего или это его обычное состояние.

— Не сиди без дела. Адъютант. Почти. Сапоги почисть и портянки заштопай. В тумбе все. Умеешь?

— Так точно, господин офицер, — звонко ответил я.

Кадеты из Училища пришли бы в восторг. Генеральский сын в звании лейтенанта чистит обувь и штопает портянки. Мечта. Да плевать. В Улье я обычный неофит и не имею права возмущаться заданиями, ссылаться на свое звание.

Ян ушел, тихо притворив дверь, а я открыл тумбочку. Личные вещи на то и личные, чтобы оставаться в неприкосновенности. В Училище для любого кадета они становятся якорями, превращающими чужую агрессивную среду в хоть какое-то подобие дома. И чем меньше личного пространства, тем сильнее цепляешься за то, что можешь назвать своим. Никого не били так сильно, как тумбочных воров.

Я осторожно вытащил нитки и иголкой, и мимоходом мазнул взглядом по баночке с целебной пакостью. Не открывал, по запаху понял. Интересно, что бы сказали наши ученые о составе чудо-средства? Публий с его маниакальной дотошностью соскреб бы с меня скальпелем мазь на стекло, да еще проворчал, что так мало втер. Для исследований не хватит.

Я улыбнулся, вспомнив лагерь и военного медика. Так все, хватит сидеть. Пора работать.

Портянки не смотря на то, что изрядно ношеные, чистые и сухие. Я зашивал на них дырки той же иглой, которой Ян вчера штопал мой бок и рану под ключицей. Нитки пришлось рвать зубами, нож преторианец не оставил. Да даже если бы оставил, ну не разведчик я. Не придумывались гениальные планы побега. Все казалось дурью. Причем, смертельно опасной. Надежда только на выездной экзамен. Лес, конечно, нафаршируют сержантами, следящими за каждым шагом неофитов, но зато там не будет стен и дверей.

Я уже заканчивал с сапогами, когда вернулся Ян со стопкой горчичной формы подмышкой.

— Почему…не обработал? — недовольно спросил он.

Я демонстративно покрутил в воздухе начищенными до блеска сапогами, но хозяин обуви стал только злее.

— Рану!

Я оглянулся на зашитый бок, смутился и промолчал. Постеснялся брать мазь без спроса. Преторианец зарычал. Грут бы в зубы двинул, а Ян просто взял мазь из тумбочки и бросил мне на колени вместе с формой.

— Быстрее!

Намазавшись и одевшись, я выскочил из кельи. В норматив уложился? Нет? Без разницы уже. Ян повел меня по претории мимо каменных лиц дежурных прямо к лифтам. Сказал, что будет учить летать. Вчерашний сон о вертолете оказался явью. Значит, Ян действительно решил бежать с эссенцией. Но теперь я не понимал, как, кроме Тезона, взять с собой еще и Дина. Преторианец мог наотрез отказаться от лишнего пассажира. И сейчас не время задавать вопросы о побеге. Позже, когда уйдем из ангаров от посторонних глаз и ушей. Да и я думал только о предстоящем полете. За штурвалом тренажера в Училище сидел, но в кресле пилота вертолета никогда не был. Радостное возбуждение растеклось по груди и ушло в руки мелкой дрожью. Я зашел в лифт и провалился этажом ниже в ангары, как в бездну в свободном падении. Только не улыбаться! Неофиты васпов не улыбаются.

Ангар встретил знакомым запахом машинного масла и топлива, обрушил волну звука и вспыхнул яркими оранжевыми бортами дремлющих вертолетов. После нескольких дней, проведенных взаперти наедине с Яном, я чувствовал себя так, будто уже сбежал из Улья.

Рядовые при виде кровавого преторианского кителя замирали или наоборот демонстративно утыкались носом в работу. Офицер же шел вперед с уверенностью танка в лобовой атаке. Мы миновали один вертолет, обошли второй, проигнорировали третий. Я всерьез рассчитывал на последний, четвертый на нашем пути, но Ян свернул к неприметной груде железа в углу. Покореженный остов без пластин корпуса, частично разобранный и абсолютно не работоспособный. Проклятье, да как так? Это все равно, что подсунуть фантик без конфеты.

— Садись, — кивнул Ян на ободранное кресло, торчащее посреди того, что осталось от кабины.

Нет, умом я понимал, что это даже не тренажер, а всего лишь учебный макет, но мне потребовалось несколько минут, чтобы забыть о несостоявшемся полете. А пока я усаживался и косился то на рычаги управления, то на полупустую приборную панель, преторианец рассказывал про автомат перекоса и систему «шаг-газ», о режимах полета и такой уникальной детали, как контрольное висение в воздухе перед разгоном и набором высоты. Я фанатично любил технику, а Ян был хорошим учителем. Нажимая на педали и плавно поворачивая рычаги, я забыл обо всем, что происходило вокруг. Слышал грохот главного винта и чувствовал крен машины, а где-то внизу плескалось зеленое море деревьев. «Рычаг на себя и носом прямо на светило». В плену наваждения я обернулся на Яна и впервые увидел на его лице искреннюю улыбку. Пустым взглядом он смотрел вперед и тоже летел куда-то вдаль. Живой, настоящий.

Я опустил глаза, рукой стирая с лица все эмоции. Морок рассеивался, вокруг по- прежнему стучали и звенели ремонтники, а рядом несчастный шудра ворочал тяжеленную запчасть. Да бодро так ворочал. Подозрительно. Я пригляделся, еще не понимая, что же именно мне показалось знакомым, а потом шудра рукавом поправил капюшон на голове, а из-под него выпал непослушный темный локон. Ин дэв ма тоссант, Дин!

Долговязый сверкнул глазами и приложил палец к губам. Предельно понятный жест. Молчу. Что он тут делал? За кем следил? Что вынюхивал? Вместе с Тезоном готовил побег, не дожидаясь экзамена? Или сам, ни на кого не надеясь?

Я нервно заерзал на кресле и только тогда понял, что молчание Яна затянулось. Обернулся я вовремя. Как раз, когда на губах преторианца выступила желто- зеленая пена, а глаз закатился. Наплевав на взгляды рядовых, я схватил офицера и потащил прочь из кабины, пока он в судорогах не разбил голову о приборную панель. Положил его на пол лицом вниз и повернул голову. На всякий случай оглянулся и заметил только напряженный взгляд Дина из-под капюшона шудры. Остальные васпы в рабочей суете даже не обратили на нас внимания. Долговязый склонил голову на бок и с ужасом уставился на дергающегося в судорогах Яна.

— П-преторианец?

Я кивнул. И, зная, что Яну не до нас, шепотом спросил Дина:

— Что ты здесь делаешь?

— А ты что делаешь? — шепнул в ответ васпа и показал пальцем на кровавый китель. — С ним?

— Летать учусь. Преторианец сказал, что устроит побег с экзамена.

Дин замер, а я запаниковал. Нельзя такие новости выдавать сразу. Я сам еще до конца не понял ничего про побег. Долговязый шумно выдохнул и тряхнул головой:

— Обманет.

— Нет, — вступился я за офицера. — Договор.

Дин открыл рот, а я подумал, что за все время нашего знакомства видел у него меньше проявлений эмоций, чем сейчас за одну минуту.

— Дурной ты, — шепнул васпа, — и дикий. Тур говорил.

— Где он? — испугался я за Тезона. — Почему ты один?

— Тур у Грута. Часто у него бывает. Долго. Твоя записка. Тур показал. Потом молчал. Долго молчал. Бежать решили.

— На вертолете? — догадался я.

— Ага.

— Убежим, — я вложил в это слово всю свою веру. — С экзамена. Скажи Туру.

Долговязый снова застыл. Не верил, боялся. Я хотел еще что-то сказать, но не находил слов, а Ян затих. Дин покосился на него не то со страхом, не то с презрением и отвернулся к своей запчасти.

Преторианец дернулся, приходя в себя. Отер рукавом кителя рот и один неимоверным усилием воли поднялся на ноги. Я боялся ловить его на глазах у рядовых, но Ян хоть и шатался, но на ногах стоял твердо.

— За… помнил?

Я молча кивнул.

— Ты… полетишь, — сказал преторианец и качнулся назад, упав спиной на стену. Удержался, замер.

До лифта дошел сам и, лишь добравшись до кельи, позволил себе упасть на кровать.

У Яна дрожали руки и он никак не мог прикурить папиросу. To спичка гасла, то бумага тлела вместо того, чтобы гореть. Наконец, он затянулся и выдохнул в келью облако едкого дыма. Бледный, слабый и уставший. Как тогда, после первого приступа. Неужели глаза лишился, неудачно упав?

— Мешают приступы, господин офицер?

Теперь я понял, зачем Ян пустил меня в кресло пилота. Одно дело упасть в судорогах на тренажере в ангаре и совсем другое в боевой машине на высоте в несколько тысяч метров. Преторианец затянулся еще раз и на выдохе ответил:

— Много яда Королевы. Весь выйдет. Не будет ничего.

Я уставился на него, приоткрыв рот. Вспомнились слова о повторной инициации и тот факт, что Яна представляли на утреннем разводе. Значит, вступил он в должность недавно. Лютая, однако, после яда интоксикация. Хотя и это он говорил, а я не сопоставил факты. Настолько приступ впечатлил, что аналитические способности отключились? Скверно. Расслабился ты, Дарион, а тебе нельзя.

— Экзамен завтра, — пробормотал Ян, прикуривая следующую папиросу. — Две группы, два сержанта. Скажу Груту то же самое, что Рихту. Ты адъютант мой будущий. Хочу следить за экзаменом.

План побега он со мной не обсуждал, просто ставил в известность. Я сам выхватывал нужные детали из отрывистой речи. Сержантов у выпускников звали Грут и Зорг. Значит, Рихт — лысый гигант, встретившийся нам по пути от Королевы в преторию. А, впрочем, бесполезная информация. Завтра меня уже не будет в Улье.

— А что за экзамен, господин офицер?

— Проверка, — ответил Ян и покривил рот в усмешке. — Есть ли у тебя яйца или зря баланду в Улье жрал.

Хорошая аллегория на первый взгляд. Но после того, как я люто ошибся, представляя королеву прекрасной женщиной, становилось неуютно. С васп станется. Проверят буквально.

— Я на экзамене, — преторианец затянулся и с дымом выдохнул, — ней-тра-ли-зую Грута. Будет второй. Зорг. Ему скажу, что двести тридцатый сдал. Сто пятьдесят шестой сдал. Один адъютант и второй под мое начало. А где Грут? Баллы считает.

Грута и я бы нейтрализовал с большим удовольствием. Да и Тезон бы не отказался. Нет, не насмерть. Зачем? Чтобы больно стало и неприятно. До глубокого обморока на пару часов.

— Вертолетов тоже два, — продолжил Ян, перекатывая папиросу на языке. — А пилот дежурит один. Вытащу из кабины. Сядем и взлетим. По дороге высадите меня, где скажу и свободны. Нравится?

Я кивнул. Звучало гладко. Жаль, что в плане не хватало места для долговязого Дина. Придется цеплять его по дороге к вертолету. Но смущало не только это. Слишком многое офицер брал на себя. Да, не доверял нам с Тезоном, да, не надеялся на физическую силу и сноровку двух неофитов. Но я чувствовал еще что- то, кроме жажды контролировать ситуацию. Создавалось впечатление, что Ян оставил себе место для маневра. А именно возможность кинуть нас с Тезоном в любой момент. Я-то нужен, как пилот, а разведчик не нужен совсем. Значит, васпа думал, как оставить только одного неофита.

— Завтра тоже приступ, — мрачно сказал Ян, разглядывая тлеющий окурок. — Не знаю когда. Упаду, Грут — твоя забота. — Потом до хруста в кулаке раздавил окурок и добавил: — И пилот тоже. Справишься?

Хороший вопрос. До похода в Улей я бы не задумываясь ответил, что да. Гонор выпускника командного Училища не позволял думать по-другому. А сейчас я вспоминал свои ранения, физическую форму сержанта, нашу разницу в росте и весе. Да, мастерство боя васп ниже цзы’дарийских навыков. Но сержант выше, крупнее, злее. И чему он успел научиться у Тезона? Какие сюрпризы можно ждать от Грута?

— Справлюсь, господин офицер, — тихо ответил я.

— Боишься, — безразлично сказал Ян и вдруг наклонился с кровати ко мне, заглядывая в глаза. От васпы дохнуло медовой сладостью и травяным дымом.

— Боюсь, — так же тихо ответил я, выдержав взгляд и даже придвинувшись ближе. — Из дома сбежал в Улей. Теперь и отсюда нужно уходить. А дома никто не ждет. Куда я пойду? А Вам, господин офицер, есть куда идти?

Ян наклонился еще ниже и уперся рукой в стену возле моего плеча.

— Живет одна в лесу. Далеко, тихо, — васпа шептал мне на ухо, рождая неясную дрожь своим дыханием. — Ждет-дожидается. Молодая. Покорная. Сладкая.

Я почувствовал, как наливаюсь тяжестью в паху. Но не смог дернуться или оттолкнуть одноглазого. А он будто знал, чего добивается.

— Тело белое, податливое, — шептал преторианец. — Кричит так звонко. Протяжно. Знаешь ведь как? Был уже с женщиной?

Не был. Не успел. В клетке часто сидел за провинности, не отпускали в увольнение. Не смогу соврать, почувствует Ян. Знал уже наверняка.

— Нет, — ответил я, сминая в кулаке одеяло на полу и вжимаясь затылком в стену.

— Обидно будет сдохнуть, не попробовав, — облизнулся преторианец, ставя рядом со мной вторую руку. — Предашь, найду. И буду убивать. Долго. Мучительно. Пытка раем покажется. Понял?

— Да, господин офицер, — процедил я сквозь зубы.

— Хорошо, — усмехнулся Ян и отодвинулся.

Так и подмывало спросить: «А вы, господин офицер, не предадите?», но сознание не хотело уходить с больной темы. Не было в Училище женщин. Вообще. Да и в Улье их нет.

— Откуда женщина? — перешел я в наступление. — Королева должна быть единственной. Или это все ради той молодой и покорной? Эссенция, побег.

Ян резко рефлекторно выдохнул, потом еще раз.

— Ради бабы? Нет. Только дурак поведется на бабские капризы. Мне нужна армия. Моя армия.

Как же мне везет на полководцев. Чтоб непременно армия. Можно и не пятую цзы’дарийскую, а любую другую, как я понимаю.

— Армию можно найти и внутри Улья, — осторожно начал я. — Недовольные действующими порядками есть всегда. Революцию можно устроить снизу.

Я ждал вспышки гнева, фразы «не учи меня, сопляк», но преторианец лишь запустил пятерню в волосы и зажмурился.

— Здесь нельзя. Королева рядом. Слышит. И приказывает. Всегда здесь, — Ян ткнул пальцем в лоб. — Зовет, требует, наказывает. Ласку дарит, что не сдержаться, а потом бьет. Не встать. Сожрать может, — офицер качнулся на кровати, вцепившись в волосы руками. — Уйти нужно. Далеко. Чтобы не слышать. Тогда свобода, тогда воля. Жизнь. Переболеть, как после яда. Отпустит.

Я не мог на это смотреть. Перед глазами поплыли медные блики на гладком панцире, уши заложило от стрекота миллионов крыльев. И где-то рядом в землю с грохотом вонзилась черная смертоносная лапа. Я взял Яна за запястье, пытаясь отцепить руку от волос, и погладил по плечу. Порыв, всего лишь порыв. Но преторианец вскинулся, толкая меня назад. Искаженный мукой рот разверзся оскалом лютого хищника, а в единственном глазу бушевало пламя ярости.

— Не… прикасайся, — выдохнул Ян и отпустил. Шатаясь, поднялся на ноги. — Еду. Принесу.

Обогнул меня и вышел из кельи.

Я восстанавливал дыхание, потирая ушибленный затылок. Нельзя дразнить зверя. Ментальная связь, значит. Конечно же, как иначе мутант и божество могло общаться со своими сторонниками? Но Дин ведь ничего такого не чувствовал. Привилегия преторианцев? Инструмент контроля, поощрения и наказания?

Я вдруг представил отца, закованного в броню медного панциря, способного нести свою волю всей армии. Огромного, дремлющего в черной, вонючей пещере и поедающего трупы провинившихся офицеров. Чтоб я на мину наступил! Никогда такого не будет!

Ян вернулся из кухни, молча сунул мне тарелку с ложкой и улегся на кровать.

Я глотал переслащенную гадость и мечтал, что это будет последняя порция баланды в моей жизни. Уже завтра я окажусь на свободе. И Тезон, и Дин, и Ян. За васп мне было особенно волнительно. Сохранить в себе свет в мясорубке Улья дорогого стоит. Не знал я, осуществит ли преторианец задуманное, но очень хотел пожелать удачи.

— Повтори, что нужно делать при взлете, — сухо сказал офицер.

Я поставил тарелку на тумбочку и зашевелил в воздухе руками, нажимая кнопки и дергая за рычаги. Рассказывал, что делаю и зачем. Преторианец молчал, не исправлял и не комментировал. Дослушав до конца, пробормотал, чтобы завтра так же и повернулся на бок. Прав, Ян. Отбой. Завтра экзамен.

Утро экзамена началось задолго до сигнала «Подъем». Ян растолкал меня. Вернее, несколько раз пнул носком сапога под ребра. Пока я сгребал тело в кучу, заодно натягивая форму, преторианец устроил мне маленький тест по всем премудростям управления вертолетом. Один раз я ошибся, получил затрещину и повторил все во второй раз, пока мы шли к лифту. Ремень пришлось застегнуть на последнюю дырку. На сахарной баланде растолстеть никак не получалось. С утра шатало от слабости и без мази заныли старые раны. Ничего не скажешь, подготовился к экзамену.

На лифте мы спустились до казармы неофитов, и впервые за несколько дней офицер выпустил меня из поля зрения, оставив в ячейке. Я уселся на матрац, растирая дрожащие руки. Сколько я не видел Тезона? Что с ним стало?

— Подъем! Стройся! — раскатистый бас пролетел по лабиринту казармы. Коридоры мгновенно наполнились топотом ног и мельтешением тел в горчичной форме. Я тоже выскочил из ячейки, в суматохе чуть не налетев на Грута. Крючконосый сержант посмотрел на меня, как на приведение. Мне показалось, что даже отшатнулся. Да, я жив. Почти здоров и совершенно дееспособен. Теперь у меня другой бог, король и тренер в одном лице. Хотите пересчитать ребра, господин сержант? В очередь!

Своих неофитов Грут построил отдельно. Семнадцать васп и мы с Тезоном. Лейтенант-разведчик был так же бледен, худ и избит, как я, но вид имел, если не бодрый, то хотя бы сосредоточенный. Не знаю, чего я ждал. Например, радости в глазах от моего возвращения из претории. Но передо мной словно васпа стоял, а не цзы’дариец.

— Экзамен сдаем быстро и четко, — начал речь сержант Грут. — Я всех вижу. За всеми слежу. Каждый дезертир получит пулю в затылок. Каждого труса буду резать на месте.

Омертвевшие васпы боялись пошевелиться. Я хотел, но не мог списать их реакцию на обычное волнение перед экзаменом. Даже Тезон выглядел так, будто шел в последний бой.

— Васпы головного Улья, — продолжил Грут. — На вас смотрит претория и сама Королева! Я никому не дам опозорить тренера. Усекли, щенки?

— Да, господин сержант, — хором ответил строй.

Волна дрожи прокатилась по ряду и осела в кончиках моих пальцев. Я старался не пускать в себя стылый ужас. Я только зритель. Меня это не касается.

— Слава Королеве! — крикнул Грут.

— Слава Королеве! — подхватил строй.

Лифт доставил нас в ангары, где уже построилась вторая группа неофитов под командованием сержанта Зорга. Я нашел глазами долговязого Дина и, успокоившись, выдохнул. Торжественность момента не омрачалась шумом работающих механиков. Рядовые ушли, оставив нас наедине с сержантами, двумя пилотами, сидящими в кабинах вертолетов, двумя дежурными и одним одноглазым преторианцем. Ян как никогда напоминал зверя, выслеживающего добычу. Сходство многократно усиливалось реакцией васп на него. Неофиты буквально тряслись в лихорадке и боялись поднять глаза. Я на своей шкуре знал, что не зря.

Тот, кто слышал голос Королевы, вершил суд от ее имени, карал, уничтожал и растаптывал чужие жизни прошел между рядами неофитов и остановился в начале строя так, что мог видеть и молодняк, и застывших сержантов.

— И это вы называете васпами? — голос Яна в тишине звучал чисто и звонко. Все частоты, оттенки и полутона различались, как в наушниках с шумоподавлением. Ни дыхания, ни стука сердца. — Слабые, дохлые, трусливые. Сброд, недостойный носить клеймо головного Улья. Кого ты должен был подготовить, Грут?

— Солдат, господин офицер, — тихо, но четко ответил он.

Ян смерил его уничижающим взглядом и чуть повернул голову.

— Зорг?

— Бойцов, господин преторианец, — сказал второй сержант, ссутулившись и втянув голову в плечи.

— Плохо подготовили, — веско сказал Ян. — Дерьмово. Это не васпы.

Лысина Грута вспотела. Влага собиралась в крупные капли пота и капала с висков и затылка. Мне казалось, что я слышал, как скрипнул зубами Зорг. Неофитов и вовсе не стало.

— Это люди, — продолжил преторианец. — Жалкие ничтожные человечки. Но Королева милостива и дает последний шанс. Экзамен сделает из них васп. Если сдадут. А они сдадут?

— Сдадут, господин офицер, — синхронно ответили Грут и Зорг.

— Я посмотрю. По машинам.

— По машинам! — одновременно взревели сержанты и погнали неофитов.

Оранжевая туша вертолета проглатывала нас по одному. В душной утробе мы рассаживались по скамьям, хватаясь за все что можно, чтобы удержаться. Бледные неофиты кусали губы и растерянно озирались. Первый полет на вертолете для меня и первый полет в жизни для большинства молодых васп. Боевая машина — не гражданский катер. Иллюминаторы маленькие, закопченные, обзора ноль. Тезон уже посмотрел и покривился. Лететь будем вслепую. Хорошо, если попадем в разведанные квадраты. Плохо, если цзы’дарийцы получили послание на днище другого вертолета и передислоцировались. Ну, что, лейтенант-разведчик, выпал тебе шанс показать свои навыки ориентирования на местности во всей красе? Последними в вертолет поднялись Грут и Ян. Сержант, как курица-наседка, пересчитал по головам свой выводок. Все на месте.

— Грут, — окликнул его преторианец, — двести тридцатого и сто пятьдесят шестого под особый контроль.

Сержант покосился на меня с нескрываемой злостью, но процедил ответ сквозь зубы достаточно ровно:

— Залетные же. С пе-ри-фе-рии. Неделю всего у меня, господин офицер.

— Неделю, — эхом повторил Ян, — но твои. Есть возражения?

— Нет, господин офицер.

А я знал, что возражения у него были. По крайней мере, на мой счет. Они буквально застыли маской брезгливости на неприятном лице сержанта. Грут молчал, но столь редкая для васпы мимика не могла не привлечь внимание Яна. Я ждал вспышки гнева, но преторианец лишь скривился в ухмылке:

— Сдадут экзамен, оба пойдут под мое начало. Один адъютантом.

Брезгливость Грута перетекла в удивление, а потом в задумчивость. Теперь он с едва заметной тоской посмотрел на Тезона. Что, жалко стало отдавать любимую игрушку? До каких откровений они там договорились наедине в допросной? Разведчик опять мрачнее тучи.

Пилот открыл ангар, сел в кабину и махнул рукой.

— Взлетаем, — скомандовал Ян.

Шум вертолета я не забуду никогда. Децибелы грохота, близкого к болевому порогу. Вибрация, как в десантной капсуле при взлете. Неофиты затыкали уши и пытались спрятать голову в коленях, за что получали тычки от Грута или удары прикладом автомата от дежурного. Но к середине полета все притерпелись. Офицеры, что называется, бровью не повели, а я думал о том, как буду справляться с пилотированием в таких условиях. Неприятный сюрприз.

Перед посадкой вертолет вошел в вираж и ощутимо завалился на бок, рождая новую волну паники среди неофитов. Они цеплялись за все, что можно и друг за друга в том числе. Посадка особой мягкостью не отличалась, но я сомневался, что смогу хотя бы так же. Грут открыл дверь и спрыгнул первым, командуя построение. Плотный поток васп вынес меня из вертолета прямо в стылый воздух ранней осени. Все тот же лес с медными стволами деревьев, мертвой травой под ногами и налетом серого пепла. Я дышал полной грудью, наслаждаясь запахами, отличными от приторной сладости васп, стойкого казарменного духа и пустоты стерильных помещений. Свобода здесь. Хватай ее крепко и беги, куда глаза глядят. Но за спиной блестел в лучах светила ствол автомата дежурного сержанта. Грут и Ян тоже достали пистолеты из кобуры. Ни на один экзамен меня еще не вели под конвоем, как на казнь.

— Деревня Одинокая, — в тишине снова зазвучал голос Яна. — Шестьдесят дворов. Зачищена неделю назад. Не полностью. Время хода двадцать минут. Направление северо-восток. В деревне Грут направо, Зорг налево. Каждый неофит не более десяти минут. Дежурный пилот на месте, остальные… пошли!

Две многоногие гусеницы поползли по холму вверх, перебирая лапами-ногами неофитов и таща следом ядовитое жало из преторианца, двух сержантов и одного дежурного.

Деревня чернела на горизонте, протягивая в небо обугленные остовы домов. Пепелище остыло, но запах гари будет жить здесь еще долго. Ветер бросал горсти пепла в лицо и жалобно выл облезлой собакой у сгоревшей будки. Васпы уже сделали здесь все, что могли, зачем пришли снова?

У ворот наша «Гусеница» поделилась на два отряда. Зорг увел своих налево, а Дин и Тезон на прощание переглянулись. Договорились, значит, о чем-то, а меня предупредить забыли. Или не захотели. Хотя мне ли жаловаться? Я о плане Яна на побег тоже никому ничего не успел рассказать. Проклятье, план становился дырявей с каждой новой упущенной из вида деталью. Слишком многое оставлено на волю случая и веру в везение. Ян-то знал, что делал, а я идиот. Так побеги не планируются, так вообще ничего путного не делается.

Грут привел свою группу неофитов к уцелевшему дому и выстроил вдоль ограды. Васпы, словно во сне ходили. Пустые взгляды, замедленные движения. Встали в строй, сутулясь и морщась, как от зубной боли. Войско деморализовано, можно брать голыми руками. Ощущение, что это не экзамен, а очередная пытка только усиливалось. Дин спрашивал, боюсь ли я убивать, и теперь я мучительно сожалел, что не уточнил, кого именно.

— Добровольцы есть? — громко спросил Грут. — Шаг из строя!

Васпы вздрогнули и заозирались. Пауза затягивалась, сержант высматривал жертву. Я слишком часто видел подобное. Не будет добровольцев.

— Разрешите, господин сержант, — громко сказал Тезон и шагнул вперед.

Твою разведку, что он делает? Грут просветлел лицом. Любимчик оправдал возложенные надежды. Мало мне того, что Ян использовал втемную, так и Тезон туда же. Теперь и я дрожал, как неофит, но не от страха, а от ярости.

— А говоришь пе-ри-фе-рия, — ядовито сказал преторианец, сверля взглядом лейтенанта-разведчика. — Тогда и второго бери, Грут. Посмотрим, на что способны приграничные.

— Двести тридцатый, — гаркнул сержант. — Вышел из строя!

Я шагнул вперед, наслаждаясь выражением паники на лице Тезона. Что бы разведчик с Дином не задумали, а первую скрипку в этом концерте играл кровавый китель с золотыми погонами.

— За мной, — коротко скомандовал Грут и развернулся к дому.

Глаза лейтенанта Тура стали еще больше, когда следом за ним пошел Ян. Да посмотри же на меня, Тезон, подмигнуть пытаюсь, что все в порядке. Не увидел, побледнел, зубами скрипнул.

Васпы взяли нас под конвой до порога дома. Грут поднял пистолет и ногой выбил дверь. Истошный женский крик резанул воздух, а я вспомнил точно такой же дом в точно такой же деревне. Старуху, угощавшую молоком нас с отцом. Ее глухой, выцветший голос. «Женщин обижали. Девчонок едва округлившихся выпотрошили, как цыплят, и на дорогу выбросили».

Но сейчас вопрос выживания не стоял. Васпы не за провизией пришли, не за рекрутами и не за деталями к вертолетам. Экзамен неофитов — всего лишь развлечение правящей верхушки. Показательные выступления перед ничего не подозревающими зрителями. Меня ударило в озноб.

Это все не со мной, это не правда.

Из дома слышался аромат свежей выпечки, теплого молока и пряных трав. Я переступил через порог вслед за Грутом. На вымытом до блеска полу пестрели домотканые коврики. На широком столе хозяева оставили небогатую кухонную утварь, а по полу катился керамический стакан, расплескивая молоко.

— Не губите, паны, не губите, — причитала забившаяся в угол женщина. За столом сидел старик с массивной тростью в руках и угрюмо смотрел на нас из-под кустистых бровей.

Я с надеждой оглянулся на Яна. Экзамен ведь фарс? Сейчас преторианец нейтрализует Грута, и мы уйдем. Ведь так? почему Ян молчал? Встал в стороне и руки за спину заложил.

— Сто пятьдесят шестой, — сказал Грут, вкладывая в руку Тезона пистолет. — Убей одного человека на выбор. Две минуты.

Сказал почти ласково, на мгновение задержав пальцы на ладони разведчика.

Тезон молча переводил взгляд с пистолета на замершего у двери Яна, а потом обратно на пистолет. Если в голову лейтенанта пришла гениальная идея вырубить сержанта и сбежать с экзамена, то сейчас она разбилась вдребезги о внимательный взгляд господина офицера. Тезон цзы’дариец. Нам с Училища вдалбливали три главных правила: «Не мародерствовать, не убивать гражданское население и не насиловать женщин». Но у разведчиков на этот счет были особые

Инструкции. В исключительных случаях ради сохранения жизни и достоверности легенды разрешалось все.

В особых случаях. Наш побег из Улья именно такой. Тезон обязан выстрелить, но я не хотел на это смотреть. Как безумный мысленно повторял: «Не убивать, не мародерствовать, не убивать». Простые истины, высокие идеалы. To, за что я держался в Училище столько циклов. To, ради чего всем цзы’дарийским мальчишкам с рождения загубили жизнь. Превратили в солдат, послали воевать на других планетах. Нас сломали так же, как васп. Никакой разницы.

Завывания женщины становились истерикой. Она закрыла голову руками, как будто могла защититься. На моих глазах лейтенант Тезон Тур выполнял сразу все приказы. Как его учили четырнадцать циклов в Училище и несколько дней в Улье. Не было больше лейтенанта. Он превратился в васпу. Неофита под номером сто пятьдесят шесть. Сержант привел его на экзамен и приказал убить человека. Тур развернулся к женщине и медленно навел пистолет.

Ян кривил рот в усмешке и поглядывал на меня. «Брату-то твоему нравится в Улье. А ты сбежать хочешь, наивный дурак». Нет, Тезон. Два шага и я выбью у тебя из рук пистолет. Не позволю! Слышишь? Нет!

Я качнулся вперед, но ничего не успел сделать. Лейтенант разжал пальцы и уронил оружие на пол. Наплевал на чужие преступные и идиотские приказы. Остался собой. Все детство в Училище, всю жизнь в строю. Господин цзы’дарийский офицер.

Женщина затихла, отползая в сторону, а Грут с низким утробным рыком набросился на лейтенанта. Сбил его с ног и принялся бить, с наслаждением впечатывая кулаки в красивое лицо Тезона. И тут раздался выстрел. Хозяйка дома взвизгнула и вздрогнул, наконец-то, невозмутимый старик. Его трость упала и покатилась по полу. Тихо, неспешно. На спине Грута растекалось кровавое пятно.

— Раз, — сказал преторианец, подошел ближе и пинком спихнул тело сержанта с Тезона. Потом наставил пистолет на голову Грута и выстрелил еще раз. — Два. И никакого мордобоя. Сложно было сделать?

Тезон забыл, как дышать, в глубоком шоке сидя на полу. Я махнул ему рукой, но разведчик не увидел. Он беззвучно шевелил разбитыми в кровь губами, выговаривая слова, с которыми не справлялся биопереводчик. Клянусь, я тоже совершенно не так понимал нейтрализацию. Наконец, разведчик справился с собой, поднял на меня глаза и вопросительно вскинул подбородок. Я кивнул. Знал. Все по плану. Тезон зажмурился, запустил руку в волосы и с резким выдохом встал.

— Уходим? — спросил я преторианца.

Ян не двигался, следя взглядом за хмурым стариком, к которому по полу текла красная дорожка из крови Грута. Быстро текла, приближаясь к носкам поношенных ботинок. Старик переставил стул и отодвинулся от крови с выражением крайней брезгливости на лице.

— Нет… не уходим, — отчеканил преторианец. — У кого экзамен? Поднимай пистолет, стреляй.

Кошмарный сон, не иначе. Я смотрел на Яна и не узнавал его. Хотя знал ли я его вообще хоть чуть-чуть? Чего-нибудь стоили все его слова и откровения?

— Я не буду стрелять, — твердо сказал я, решив обойтись без спектакля с поднятым и выброшенным пистолетом.

— Не… будешь? — прошелестел Ян, низко наклонив голову. Зачем я дразнил хищника? Он вооружен, а мы с Тезон даже если вдвоем набросимся и скрутим, две- три пули поймать успеем.

— Васпой хотел стать, — сказал преторианец, наводя на меня пистолет. — Сержанта терпел, пытки терпел, Королевой ужален. Ты такой же, как я. Почти. Остался последний шаг. Стреляй. И мы уйдем. Все уйдем.

Инструкции разведчиков. Особый случай. Не о чем здесь думать. Тезон свой выбор сегодня уже сделал. Настала моя очередь.

— Нет.

Ян хищно облизнулся и медленно перевел ствол пистолета на Тезона.

— А теперь?

Разведчик следил за офицером пристально, внимательно. Готовился к прыжку? Пожалуйста, Тезон, не нужно жертв. Худоба, увечность и замученный вид преторианца обманчивы. Я знаю, на что он способен.

— Мы можем просто уйти, господин офицер, — торопливо заговорил я. — Больше никакого Улья, экзаменов, убийств. Начнем с чистого листа.

— Улей не отпустит, — ответил Ян, — просто так. Уходить нужно, сжигая мосты.

Дернул руку и, не целясь, выстрелил в старика. Мы с Тезоном бросились на преторианца одновременно, но он успел выстрелить еще раз. Женщина вскрикнула и затихла. Ян увернулся от захвата, остановив Тезона тычком оголенного жала трости в горло, а меня стволом пистолета в живот.

— Тихо, щенки, — процедил васпа, — на выход, оба.

Я тенью качнулся в дверной проем. На языке катался привкус крови и в голове стояла белесая муть. В бездну эмоции! Я знал, что вместе со мной на свободу рвется чудовище в кровавом кителе. Что-то изменилось? Нет. Он меня обманул и сделал так, как нужно ему. Я учел и осознал. Молодец. Нужно думать, что делать дальше.

Мы пробыли в доме слишком долго по меркам экзамена васпов. Когда Ян вытолкал нас с Тезоном во двор, там, кроме неофитов Грута, и дежурного с автоматом, уже стоял злой Зорг и держал за шиворот Дина. Последнего я никак не ожидал здесь увидеть. Должно быть, придуманный разведчиком план сработал хотя бы отчасти. Но все остальное сломал, извратил и переиграл одноглазый преторианец. Кошка вцепилась зубами в мышку и собиралась откусить ей голову.

— Зорг, — обратился Ян к сержанту. — Заканчивай с группой Грута сам. Сто пятьдесят шестой провалил экзамен и убил тренера.

Тезон дернулся и чуть не улетел вперед. Мне показалось, что споткнулся, но потом я увидел лезвие трости у него между лопаток. Васпы отреагировали на известие абсолютной тишиной. Лейтенант-разведчик сильнее переживал о смерти сержанта, чем все неофиты вместе взятые. А я понял, зачем Яну понадобилось убивать людей. Убирал свидетелей. И никаких мостов, чистых листов и братства ужаленных Королевой.

— Я забираю неофита сто пятьдесят шесть на суд в преторию, — продолжил Ян. — Слава Королеве!

— Слава Королеве, — отозвался Зорг, не выпуская Дина из рук.

— Неофит двести тридцать экзамен сдал. Беру адъютантом.

Я слышал, как скрипнул зубами Тезон. Все это выглядело как одно большое, циничное предательство. Мое предательство. Генеральскому сынку настолько понравилось в Улье, что он захотел остаться. Подружился с преторианцем и, чтобы никто не искал, решил отправить на казнь своего напарники по операции. А все мои ободряющие кивки и намеки, что так и надо, только усугубляли впечатление. Тезон уже дважды обвел взглядом двор, высматривая позицию стрелков, выискивая бреши в строю неофитов и мысленно считая патроны в обоймах. Нет, это самоубийство. Его расстреляют, как только он сделает хотя бы шаг. Или он этого и ждет? Тьер, нет!

Пока васпы переваривали новости, услышанные от Яна, я шагнул за спину преторианца и схватил Тезона за запястье. Разведчик обернулся, и я выразительно замотал головой: «Нет, нет». Лейтенант руку вырвал и отвернулся. Кхантор бэй, Тезон! Давай оставим все разборки на потом! Сейчас вокруг слишком много васп.

— Господин офицер, — подал голос Зорг. — Неофит пятьсот пятьдесят экзамен не сдал.

Сержант встряхнул Дина за шиворот. Долговязый выглядел раздавленным. Морщился и порывисто вздыхал, словно сдерживая рвущуюся истерику. Не мог он сдать такой экзамен. Я даже не сомневался.

— Еще один? Тоже на Совет, — нехотя сказал Ян. — Доставить преступника нужно немедленно. Забираю вертолет.

Сердце у меня замерло на мгновение и снова пошло. Все-таки вертолет. Если у Яна начнется приступ в воздухе, у нас троих появится шанс уйти.

На распоряжение преторианца Зорг мог ответить только: «Слава Королеве!» и уйти с дороги. Долговязого Дина офицер схватил за шиворот и пихнул к нам. Один надзиратель и трое подконвойных, а лезть в драку по-прежнему рано.

Через пять минут быстрого шага, когда деревня скрылась за нашими спинами, офицер притормозил и опустил пистолет.

— Я чту Договор. Ты и брат на свободе. Как условились. Без вертолета не уйдем. За рычаги сядешь. Расслабляться рано.

Я и не думал расслабляться, но все же выдохнул. Тезон снова сверлил меня непонимающим взглядом, но благоразумно молчал. А вот Дин так и не пришел в себя. Васпу колотила крупная дрожь, по щекам катились слезы. На красный китель Яна он смотрел, как на пылающий огонь, и старался держаться как можно дальше.

— А ты, — офицер шагнул к Дину и взял его за горло. — Опозорил васп. Подвел тренера. Как был человеческим дерьмом, так и остался.

Долговязый зажмурился и заскулил побитым щенком. Голос Яна завибрировал, разрастаясь до громовых раскатов:

— Совет? Суд? Я твой суд! Приговариваю к смерти!

Тезона пришлось хватать за руки и крепко держать.

— Нет! — крикнул я, уставившись на жало трости у живота Дина. — Я без него не полечу!

— Не лезь, слизняк! Это дело васпов!

— Убьешь его, убивай меня, — сказал я, вкладывая в голос все свое упрямство от чаянную дурость. — В кресло пилота не сяду. А ты с приступом разобьешься вдребезги, и хваленая живучесть не спасет!

Ян убрал лезвие, но Дина не отпустил.

— Торгуешься? — преторианец наклонил голову и с гримасой отвращения посмотрел на меня. — Забыл, с кем говоришь? Забыл, кто я?

— Преторианец под ядом Королевы, — нагло ответил я, отпустив успокоившегося Тезона. — И скоро излишек яда попросится наружу. Я без неофита под номером пятьсот пятьдесят никуда не полечу.

Проклятье, как меня колотило от страха. В глазах темнело. Сейчас Ян взбесится и всех нас на куски порежет. Приступ не такой уж козырь. Его может и не быть. Зато если будет, то ни побега, ни свободы, ни эссенции, ни новой армии. У меня на кону стояла жизнь, а у преторианца нечто большее.

— Иди… к вертолету, — с ненавистью выдавил из себя Ян и швырнул Дина на землю.

— Бегом!

Долговязый с безумным взглядом метнулся ко мне, и мы действительно побежали.

Оранжевый бок вертолета показался среди медных стволов деревьев. Мы вышли на поляну по-прежнему под прицелом у Яна. Пилот, увидев странную группу, сделал несколько шагов вперед и достал из кобуры пистолет.

— Господин офицер, — приветствовал он Яна.

— Два неофита завалили экзамен. Один убил сержанта. Приказываю немедленно доставить нас в преторию на суд.

— Слава Королеве, — безразлично отозвался пилот и полез в кабину.

Дисциплина васп не переставала меня удивлять. Ни одного вопроса, ни одного косого взгляда. Стоило ли вообще при таком раскладе сочинять легенду с Тезоном-убийцей, когда достаточно приказа офицера? Ян собирался вырубить пилота, почему же приказал лететь? Я вопросительно посмотрел на одноглазого, но он лишь отрицательно мотнул головой.

Тезона, как преступника, Ян лично затолкал в вертолет. За ним Дина. Я забрался внутрь последним и тут же бросился в кабину. Мне кровь из носу нужно было посмотреть, как взлетает пилот. Одно дело макет, а другое вот так. Вживую. Ян зашел следом за мной и представил неофита двести тридцать адъютантом. Пилот все так же безразлично кивнул на фразу «постоит, поучится», надел наушники и защелкал тумблерами.

Шум работающего винта давил на уши, напоминая о сверхсложных условиях полета. Ян стоял рядом и даже не морщился. Привычный. Еще одно его преимущество перед тремя подконвойными.

Огромная машина качнулась и взлетела. Я смотрел только на руки пилота, поймав себя на мысли, что наслаждаюсь зрелищем. Вертолет завис в воздухе на несколько мгновений и полетел вперед, высоко задрав нос прямо в облака.

Курс на Улей. Стоило ли сбегать, проваливать экзамен, отбивать у разъяренного преторианца Дина, чтобы оказаться в вертолете, который летит обратно в Улей? Пилот даже на высоте увлеченно держался за рычаги и не спускал глаз с приборов. Из чего я сделал вывод, что система автопилотирования либо отсутствует, либо повреждена. Хот. я чему удивляться? Была бы она исправна, Ян даже с приступом не нуждался бы в пилоте. Я с надеждой поглядывал на офицера, стараясь разглядеть признаки приближающихся судорог, но одноглазый был хмур, сосредоточен и абсолютно здоров.

— Достаточно, — сказал Ян, и я едва расслышал это слово в грохоте винтов.

Преторианец навел пистолет на пилота и выстрелил в голову. Убитый васпа завалился вперед, и машина тут же нырнула вниз. Я рванул к рычагам, отдирая пальцы мертвеца и пытаясь перехватить управление. В тесной кабине получилась куча-мала из тел. Я бестактно пинал труп ногами, выдавливал его из кресла, а преторианец тянул вмиг отяжелевшее тело на себя. Кое-как выровняв машину, я что есть мочи заорал:

— Куда летим?

— Квадрат семь-восемь, — проорал мне в ответ преторианец. Труп он передал Тезону и махнул рукой. Выбросить его? Прямо в воздухе? — Правее бери, — снова закричал Ян. — Так. Жди. Хватит. Держи ровно.

Потом молча развернулся и вышел из кабины. А я все никак не мог расслабиться и хотя бы посмотреть по сторонам на медное море верхушек деревьев, на золотой диск светила, ставшего ближе, на словно вычерченную по линейке линию горизонта. Она, как назло, все время гнулась и куда-то отклонялась. Мне казалось, что я слышу из хвостовой части подозрительные звуки. Будто бы там драка. А я не могу бросить управление и прийти на выручку. Пейзаж внизу изменился. В лесном массиве показались просеки и витые ленты дорог. В кабину вернулся Ян. Взмыленный, надсадно дышащий. И сразу же начал на меня орать:

— Какой курс? Я сказал держать прямо! Ты вывел нас на базу ополченцев! Заметят…

Договорить преторианец не успел. С противным свистом, ощущаемым кожей, в вертолет ударила с земли ракета. Машина взревела раненным зверем, дернулась и ушла из моих рук. Яна швырнуло в бок. Я бессмысленно дергал за все рычаги подряд, но вертолет несло по инерции. Главный винт все еще крутился. Преторианец исчез из кабины, и я снова услышал звуки борьбы, стоны а потом три выстрела. Я заорал, со злости замолотив кулаками по приборной панели. В шаге от свободы разбиться вдребезги, потерять Тезона и Дина. Бил и орал, пока кровавые отпечатки на металле не увидел.

— Лар!

Кто-то прокричал из хвостовой части. Из-за шума я не мог понять кто.

— Лар! — Дин влетел в кабину и схватил меня за плечо. — Там парашют. Уходи. Тур ждет. Преторианца скрутили. Уходи. Я посажу.

Я чуть обниматься не полез, увидев живого васпу. Лишь потом сообразил, что Тур ждет, значит, жив.

— Погоди, Дин, а ты? — прокричал я, не выпуская рычагов. — Ты не посадишь, разобьешься!

— Парашюта всего два! Быстрее! Падаем!

Я замер, не веря услышанному. Дин нависал надо мной, тяжело дыша и держась за окровавленный бок. Пожертвовал собой. Почему? Из-за ранения? Решил, что не выживет?

— Иди уже! Падаем! — заорал васпа в самое ухо и вытолкнул меня с сидения. Красное пятно на боку становилось шире. Дин взялся за рычаги, а я стоял столбом и не мог пошевелиться.

— Ну! — заорал васпа, толкнул меня и отвернулся к приборам.

Прощай, Дин. Спасибо тебе за все. Я буду молить несуществующих богов, чтобы живучести васпов хватило. Чтобы ты увидел дом и маму. Удачи, пятьсот пятидесятый. Я со стоном закрыл глаза и спиной вывалился в хвостовую часть прямо на Тезона. Ветер со свистом вырывался через распахнутую дверь. Скрученный припадком Ян лежал на полу, а разведчик надел мне на плечи парашют, проорал в ухо про кольцо и буквально выкинул из вертолета.

Один…

Вестибулярный аппарат сошел с ума, не чувствуя, где верх, а где низ.

Два…

Ураган сметал меня пушинкой.

Три…

Я ладал в медное море, зная, что разобьюсь. Дернул за кольцо и парашют рванул вверх. А море разверзлось под ногами пастью древнего свирепого чудовища с тысячей зубов-стволов, пронзающих меня насквозь. Я упал в деревья, пробороздив телом по веткам. До земли так и не добрался. Сознание ушло в темноту намного раньше.

***

Боль не давала забыть, что жив. Я выбирался из темноты медленно, каждой частицей разбитого тела ощущая, как неудачно упал. Закричал бы, но вдох казался пытка. Густой полог из крон деревьев сомкнулся над головой, холодный осенний воздух осел привкусом меди на языке. Боль выкручивала, мучила видениями, выливалась слезами.

— Дарион, — тихо позвал Тезон, наклоняясь ко мне и вытирая пальцем дорожку слезы, — так больно? Где? Не молчи.

— Дин, — с трудом протолкнул я сквозь зубы имя васпы. — Это я убил его. Завел машину на базу под ракету. Это я убил! Это я!

Я кричал сквозь боль и упивался ее. Я заслужил. Еще больше. Еще.

— Тише, — шептал Тезон, — успокойся, я расскажу. Я все расскажу. Только успокойся.

Я затих, вспотев от слабости. Тезон не трогал меня. Просто смотрел в глаза. Половину лица лейтенанта залила кровь из рассеченной брови. Форма пестрела прорехами, и на животе темнело угрожающих размеров пятно.

— Постарайся не шевелиться лишний раз, пожалуйста, — едва слышно проговорил разведчик. — У тебя сломаны рука и нога, помяты ребра, возможно, есть внутреннее кровотечение. Тупая травма живота. Я не Публий, наощупь диагностировать не умею. Мы упали в незнакомый квадрат, я не знаю, в какой стороне лагерь. Ополченцы видели наши парашюты в небе. Могли отследить, куда мы приземлились, и послать кого-нибудь добить.

Я почти не слушал Тезона. Вспоминал, как Дин рисовал обмылком цветок на мокрой гимнастерке. Как долговязый и кудрявый васпа улыбался. В ушах звучало его «Мама пела мне, когда темно. Красиво пела». И робкое «давай сбежим».

— Вертолет еще летел какое-то время по инерции, — сказал разведчик. — У Дина был шанс посадить машину. Он может. Умеет. Вернемся, я отправлю свою звезду прочесать лес. Я какой угодно рапорт напишу, я все обосную. Только сейчас, пожалуйста, помоги мне.

Дин может. Не зря терся у вертолетов в лохмотьях шудры в ангаре. Я хотел верить, что он выжил. А за себя стало стыдно. Повис обузой на шее разведчика, еще и истерики закатывал. Я закрыл глаза и сосредоточенно кивнул.

— Полежи спокойно, — продолжил Тезон. — Мне нужно зафиксировать твои переломы и соорудить волокушу. И давай без упрямства. Сам ты не дойдешь.

Я снова кивнул, разведчик поднялся и ушел за ветками. Ножи, тонкие бечевки, фиксаторы остались в лагере в карманах комбинезонов. Поэтому шины к сломанным конечностям Тезон приматывал подручными средствами, а волокушу соорудил из трех тонких деревцев и парашюта. Нормально получилось. Хорошо. Разведчик уложил меня ногами в узел из купола, спеленал и прикрутил стропами к волокуше, чтоб не выпадал по дороге. Работал молча и сосредоточено, периодически оттирая засохшую кровь с лица.

— Тезон, — позвал я, — ты же сам ранен. Тоже упал на деревья?

— Нет. Прыгнул я нормально. Долетел, ногами земли коснулся. В вертолете офицер попытался убить нас с Дином. Как васпа увернулся от удара, не понимаю. Одноглазый тростью орудовал — мое почтение. Грозное оружие в умелых руках. Я кое-как ее сломал во всеобщей свалке. Преторианец как хруст услышал, рассудка лишился. Не просто оружие, не просто символ статуса — нечто большее. Мне кажется, это все равно, что генералу сломать посох. Офицер бросался на нас разъяренным зверем. Если бы не приступ, не отбились бы.

Я хорошо помнил любимое оружие преторианца. Рана под ключицей не давала забыть. Глупо было надеяться, что побег пройдет гладко. Тигру клыков не вырвать. Ян такой, какой есть.

— Как ты вообще с ним Договор заключил? — спросил разведчик, а я слабо улыбнулся:

— О, это долгая история.

— Времени хватает, — сказал Тезон, наматывая на руки стропы парашюта. — Я буду тебя тащить, а ты рассказывай. Дорога не близкая, я должен знать, что ты жив и дышишь.

Волокуша дернулась и поехала, а я облизнул сухие губы и попытался справиться с хаосом в мыслях.

— Грут забрал меня утром с тренировки, — начал я рассказ, — и повез на лифте в преторию…

К вечеру Тезон устал. Я хоть и не лысый гигант Рихт, но и не легкая, как пушинка дарисса. Парашютные стропы натирали разведчику запястья, гимнастерка на спине промокла от пота, я давно молчал, а он не просил больше ничего не рассказывать. Волочил меня по лесу, монотонно переставляя ноги, как боевой механоид на марше. Деревья обходил стороной, а все мелкие шероховатости и неровности я чувствовал телом. Стонал тахо. Вернее, противно мяукал и сам себя хотел удавить, чтоб заткнулся.

Раздражало все. Холод, ветер, громкий шорох сухой травы под волокушей. Я почти оглох от него и все чаще видел, как двоились деревья, обступая меня непроходимой чащей. А еще я, наверное, так сильно хотел домой, что местность начала казаться знакомой. Вроде здесь мы шли с Тезоном к патрулю васпов, или возвращались с отцом из деревни. Или я брел, едва переставляя ноги, с тренировки у Публия. Да, помню я это двойное дерево. Кажется.

Тезон остановился и отпустил волокушу. Но не сел рядом со мной, как делал до этого, а прошел вперед, осторожно и бесшумно ступая по сухой траве. Я попытался отвернуться. Пусть идет по своим делам, что я слежу за ним? Но разведчик никуда не ушел. Застыл возле дерева, прислонившись к нему лбом.

— Тезон, тебе бы поспать, — тихо сказал я. — Хотя бы час. Второй купол есть. Расстели его и ложись. Я никуда не убегу.

Заблудились мы. Ходили по кругу. Оттого и деревья казались знакомыми. Бесполезно все. Нас или васпы найдут и прикончат, как дезертиров. Или люди. Ополченцы. У них мы тоже долго не проживем. Забавно, но в болотах мертвого леса останутся еще два трупа с отрезанными головами и номерами сто пятьдесят шесть и двести тридцать, выжженных клеймом на груди. А говорили, судьба ничего не повторяет дважды.

— Ты прав, давай отдохнем, — глухо ответил Тезон. — Ты не замерз? Я поищу для тебя воды, но я не уверен, можно ли тебе пить. Как ты себя чувствуешь? Покажи живот.

Разведчик подошел ко мне, размотал парусину с живота и задрал гимнастерку. Смотрел долго, хмурился и вздыхал совсем, как военврач. Я не знал, насколько все плохо, мог только предполагать. Давно перестал различать оттенки боли, и вместо живота был один огромный тяжеленный камень.

— Нормально все, — соврал я. — Сейчас отдохнем, ты поспишь, и пойдем дальше. Мне кажется, мы уже близко.

— Верно кажется, — ответил Тезон, зажмурившись и запустив руку в волосы. — Мы в лагере. Ты лежишь чуть левее входа в штабную палатку.

Над головой качнулись деревья. Грудь охватило спазмом, но засмеяться я так и не смог. Дурак слепошарый. Полдня стоял здесь на посту, пересчитывая хвоинки на ветках, и не узнал местность. Да если потрудиться, то можно найти отметины от креплений палаток и собственные следы. И в воздухе тянуло отработанным ракетным топливом. Его привкус вяз на зубах густой смолой. Я же не мог его забыть.

— Они улетели, — сказал я, чувствуя, как рот кривится в усмешке. Неуместной и дикой, но других чувств не нашлось. — Зря мы с Дином разрисовали днище вертолета. Твои разведчики его не увидели. Зато рейд васп засекли. А дальше все, как по нотам. Инструкция, Тезон. Из нее не бывает исключений. Даже ради сына генерала. Тем более, ради такого, как я.

Никчемного, бесполезного, ненужного. Зачем родился? Затем, чтобы мать не стала преступницей? Не сделала аборт? Она один раз поддалась страсти, а я двадцать циклов мучился. И вот, когда меня почти сломали, когда на теле не осталось живого места, я наконец-то добрался до отца. Нашел лагерь. И что увидел? Ничего. Отец собрал вещи и улетел. Бросил меня. Снова.

Пустота росла в груди, вытесняя даже боль. Я чувствовал, как мысли в голове звенят натянутыми струнами. Такой чистый звук от них. Красивый.

Сейчас я должен отречься от отца. Осознать, наконец, что не нужен ему. Забыть, вычеркнуть из себя, как досадную ошибку из рапорта, и жить дальше. Но я не мог. Пусть я умру с этой мыслью, но я люблю его. И это такая же черта, через которую невозможно переступить.

— Дарион, — разведчик коснулся моего лба. — Давай я поищу воды. Хотя бы оботрем тебя от жара, станет легче.

— Не нужно. Мне ничего не нужно, правда, все хорошо. Разве что. Скажи. Ты сохранил мою записку из претории?

— Да. Спрятал за дверным косяком, потом забрал перед экзаменом.

— Уничтожь ее, пожалуйста, — попросил я. — Не знаю, чем думал, когда писал. Как-то глупо звучит, что я так и не нашел отца, — пересохший язык прилипал к небу, мешая говорить четко, но лейтенант ждал, не торопил. — Я не терял его. Отец всегда был рядом. Как мог, как умел. Он признал меня, не запрещал матери рассказывать о себе. Она даже не требовала, чтобы я второго ее мужчину звал папой. Никогда. У меня был один отец. Настоящий. Да, генерал, но ведь это не плохо, правда? Знаешь, он мне свой посох подарил. Тот самый. С поединка за звание. Отца назвали генералом и торжественно вручили ему посох. Символ признания. Высшую честь. А он привез его в горы и подарил мне. Представляешь?

Тезон молча кивнул, зажимая рот рукой. Сумерки сгущались, окутывая холодом. Он забирался под парусину и тянулся к сердцу. Я хотел еще что-то рассказать, о чем- то попросить, даже хотя бы просто посмотреть на разведчика, но не успел. Тезон звал по имени, тормошил, что-то кричал в ухо. Не помню.

В темноте мерцали рыжие всполохи на гладком панцире. Ее Величество ворочалось и стрекотало во сне огромными крыльями. Тянулось жвалами, чтобы укусить или поцеловать, обнимало лапами.

Публий разрешил улетать через два дня. Я мысленно попрощался с планетой, и катер поднял на тросах огромный медицинский модуль для тяжелораненых прямо в брюхо транспортника. Не знаю, почему его называли гондолой. Из-за формы, наверное. Были когда-то такие лодки во времена Старой Империи. Больше мне в тот день двигаться не разрешили. На руках переложили в медицинскую капсулу и наглухо закрыли створки.

Тот еще стеклянный саркофаг, на самом деле. Только для живых, а не для мертвых. Вершина достижений цзы’дарийской медицины. Почти как мазь васпов. Тоже заживляла раны, помогала переломам срастаться и облегчала состояние всеми возможными способами. Я проспал весь полет. В первый раз перед телепортацией трясся, икал и потел от страха, а сейчас тупо проспал. Ну, и хорошо. Закрыл глаза, открыл, и уже дома. На орбите родной планеты.

Дария дремала, подставив правый бок под лучи светила. Жаль, я не видел, к иллюминаторам не пускали. Она красивая из космоса. Как сотни миллионов дарисс одновременно. Меня переполняла нежность, я светился от счастья и мурлыкал под нос одну веселую песенку за другой. Санитары улыбались. В шутку предлагали провериться у психиатра. Весь в ожогах, ссадинах, переломах, резаных ранах, а жизнью доволен, как никто другой. Моя сказка сбылась. Я медленно проплывал в космосе над Равэнной и ждал, что через полтора месяца буду служить в личной охране отца. Самый красивый город пятого сектора, монументальное здание генерального штаба. Его шпиль протыкал облака, как макушка Улья. Но внутри вместо васп и их королевы генерал собирал совещания, участвовал в заседаниях Совета по видеосвязи, обедал и ужинал в офицерской столовой, больше напоминающей ресторан. А, главное, каждое утро приезжал туда из особняка, и я мог его видеть. Вытягивать спину, когда проходит мимо, и приветствовать таким привычным «Ваше Превосходство».

У нас не получалось поговорить. Все время что-то мешало. To санитары не спускали с меня глаз, то отца вызывали в рубку связи, как только он переступал порог медицинского отсека. Транспортник есть транспортник. Здесь все не так, как на планете. Благо, что лететь не долго. Уже через два дня меня спустили в медицинской гондоле на космодром Равэнны. Я прибыл домой. Пусть не целый и не совсем здоровый, но все можно пережить. Единственное, чего я боялся, что отец снова про меня забудет. Навестит еще пару раз, пока я болен, успокоит проснувшийся родительский инстинкт и улетит на следующую планету. А я останусь на Дарии. Уже ка расстоянии вытянутой руки, но снова без права подойти и обнять. Генерал — всегда генерал. И ничто не способно это изменить.

Публий приказал переложить меня в красную машину медицинской службы и везти в госпиталь. Я устал чувствовать себя овощем, но возмущаться не посмел. Военврач собирал данные с капсулы, выписывал назначения и видел меня один раз в сутки. В стационаре главного медицинского центра ничего не изменилось. Капитан Назо был занят не меньше генерала. Меня поручили заботам лейтенанта Сервия, старшего санитара, положили в одну из пяти палат офицерского блока и жизнь снова пошла по установленному распорядку дня: подъем, анализы, завтрак, процедуры, обед, отдых, процедуры, ужин, отбой. Я выздоравливал и покрывался плесенью одновременно. За две недели эйфория угасла, мир ушел в серую гамму. Еще и в Равэнне, как назло, зарядили осенние дожди. Я сидел в кресле напротив окна и смотрел, как капли воды блестящими червяками ползут по стеклу. Кто-то долго прогрызается сквозь пыль, теряя часть себя, а кто-то катится следом по уже проторенной дорожке, за мгновения оказываясь внизу. Я не мог себя причислить ни к первым, ни ко вторым. Все у меня было, как сказал лысый Рихт одноглазому преторианцу. Через жопу. Прорвался к Королеве, получил от нее порцию благодати и сбежал. Вернее, Ян сбежал, а я застрял где-то в тронном зале, окутанный не то ужасом, не то восхищением. Не понимая, проткнут ли меня жалом или просто положат в лоток с телами васп-неудачников.

— Дарион, — раздался тихий голос от двери. Я обернулся и увидел отца на пороге палаты. Он с ног до головы закутался в синюю синтетическую ткань и говорил через маску. — Ты не спишь? Можно войти?

— Да, — занервничал я. Вскочить не мог, костыли далеко, еще и бардак в палате. Обед принесли, я его долго ел, разбросал обертку по столу и не прибрался. — Прошу, Ваше Превосходство.

Отец уже не исправлял. Отчаялся услышать от меня неофициальное обращение. Да, я упрям не там, где нужно, но устал объяснять даже самому себе, почему не мог переступить черту в общении и перейти на «ты». Двадцать циклов общения с портретом на стене просто так не перечеркнуть. Ну, не привык я, что живой и настоящий генерал сидел передо мной. У меня в голове любовь спокойно совмещалась с обращением «Ваше Превосходство». Они не мешали друг другу. А отца дергало. И с каждым разом все сильнее. Я не видел под маской, поджал ли он губы, но взгляд на мгновение стал жестким, а потом задумчивым и словно больным. Я причинял отцу боль. Пора завязывать. Неужели так сложно заставить язык произносить другие окончания у глаголов?

— Проходи, садись, — промямлил я. Бездна, сложно! Внутри все сводило спазмом, и кровь стучала в ушах. У анальгетика закончилось действие? Нет. Просто кто-то трусил, а потом ныл, что с отцом нет контакта. Сам виноват. — Располагайся, в общем. Я сейчас уберу мусор со стола.

— Сиди, — жестом остановил генерал. — Санитары уберут. Или тебе костыли подать? Встать хочешь?

Ему тоже было тяжело, я только сейчас заметил. Хмурая складка на переносице в два раза глубже обычного и темные круги под глазами.

— Нет, все нормально, — сглотнув вязкую слюну, ответил я. — Наилий, а у тебя… все хорошо?

Отец вздохнул. Маска надулась пузырем и опала.

— Да. Я просто так пришел. Поговорить. Как ты себя чувствуешь, узнал у Публия, но захотел сам… Дарион, а ты звонил матери? Рассказывал, что в госпитале лежишь?

Планшет мне из личных вещей давно выдали. Он лежал в ящике стола. После командировки туда пришел приказ о переводе в другое подразделение и несколько писем от Тезона. Он спрашивал, как мне выздоравливается, и уточнял пару мелочей по операции в Улье. Ученые взяли рапорт в разработку и задавали вопросы капитану Туру.

— Нет, не звонил, — признался я. — Не хотел пугать. Она всегда очень сильно за меня переживает. Каждая царапина, как вселенская трагедия, а тут такая красота.

Я кивнул за спину на заклеенные повязкой ожоги. Переломы беспокоили меньше, чем бесконечные и болезненные перевязки.

— Куна ждала, что ты вернешься в горы после Училища, — медленно проговорил отец. — Переведешься в девятую армию, чтобы быть поближе к дому. Она может решить, что это я сбил тебя. Соблазнил высоким жалованием или привилегиями. В общем, поступил назло ей. Но все было не так. Я надеялся, что вы поговорите об этом.

«А ты сам не можешь?» — застрял вопрос в горле.

При мне родители не перезванивались. Мать говорила, что расстались хорошо, без скандала, но общаться с ним лишний раз не хотела. А я просил. Со слезами умолял позвонить отцу. «Нет. Он занят. Улетел в космос. Туда нельзя позвонить по обычному телефону». Я мог бы сам, но не знал личного номера, а в приемной вежливый либрарий спросил, что передать Его Превосходству. Мне было шесть циклов. Я испугался и бросил планшет на пол.

— Мама не будет против, — наугад сказал я. — Она никогда не возражала, чтобы мы виделись. А перевод из армии в армию — это сложно. Я ведь твой нилот. Мое место здесь, в пятой армии. Я всегда этого хотел. — Слова вязли на языке густой баландой. Нет, я не сомневался в том, что говорил. Думал о другом. Изводил себя всю жизнь и больше не мог терпеть. — Отец, разреши спросить. Я с ума сойду, если не узнаю. Почему вы расстались?

Неужели из-за меня? Мать клялась, что нет. «Что ты, Дарион, мы оба тебя очень любим. Так случается иногда, что папа и мама не могут жить вместе. У тебя есть сестренки и Амадей. Мы твоя семья. Я знаю, ты скучаешь по папе. Он очень занят, но обязательно приедет». Она солгала. Она семь циклов кормила меня пустыми надеждами. Из-за нее мне до сих пор больно.

— Наши судьбы разошлись, — ответил Наилий. — Куна встретила того, кого любила по-настоящему.

— А тебя нет?

Генерал сжал руки в кулаки и долго молчал. Я слышал, как щелкал инфузомат, подавая лекарство мне в капельницу, санитар катил тележку по коридору. Не задают такие вопросы мужчинам. Мы не обсуждаем отношения. Сегодня одна женщина, завтра другая, а послезавтра убьют, и не будет ни первой, ни второй. Какая разница, почему расстались? Не сошлись характерами. Надоели друг другу.

— У меня есть объяснение, — признался отец. — Двадцать с лишним циклов назад оно казалось очень серьезным и единственно верным. Но сейчас я понимаю, что оно не стоило ничего. Я мог бы жить с тобой. Найти способ, как-то договориться с Куной. Засунуть свое уязвленное мужское самолюбие поглубже и постараться сгладить углы. Но я решил поиграть в благородство. Отпустить твою мать к Амадею. Я думал, что так сделаю лучше для всех, а в итоге навредил тебе. Все сломалось, все пошло наперекосяк. Меня в такую бездну засосало, что рассказывать не хочется. Много там было ошибок. Попыток начать жить заново. Неудачных попыток. Тридцать шесть детей теперь, и я виноват перед каждым. Особенно перед тобой. Прости меня, Дарион.

Отец снял маску и шапочку с головы. Сидел передо мной уставший, расстроенный, весь в шрамах под военным комбинезоном. Скольких могло бы не быть, не окажись на его плечах генеральских погон? Ему дорого обошлась власть над сектором, и он сполна за нее рассчитался. «Ошибок было много, попыток неудачных». Он не о детях так говорил, а о том, что у генерала пятого сектора не было семьи. Он жалел и просил прощения.

Я оперся на стол и отец встал навстречу, чтобы обнять.

— Я никогда не обижался, папа. Разве что чуть-чуть. Мне не хватало тебя. Очень. Пожалуйста, не исчезай больше из моей жизни.

— Хорошо, — ответил он. — Я буду рядом.

После встречи с отцом я считал дни до выздоровления. Старался больше двигаться, маниакально исполнял все рекомендации Публия и переживал, когда специалист по реабилитации продлил мне курс процедур. На мне все заживало, как на васпе, зачем без толку занимать палату? С Тезона давно сняли медотвод, он уже принял один из территориальных отделов управления разведкой и влился в работу. Писал мне, что оставленный на планете людей аварийный маяк сработал. Может, его случайно раскопали, а может, кто-то из местных все-таки подглядывал за лагерем и решил поживиться инопланетной техникой. Маяк наводил на планету наши транспортники и служил кнопкой экстренного вызова помощи, если пропавшие без вести бойцы все-таки выходили на лагерь уже после отлета основных сил. Мы с Тезоном могли на него рассчитывать, если бы наша группа поднялась в космос. Теперь по Инструкции нужно выяснить, в чем дело. Обязательно. Собрать еще одну экспедицию уже в экстренном порядке и лететь к васпам. Тезон вызвался сам. Мог отсидеться дома, послать звезду разведки и ждать рапорт, но, должно быть, наши ученые озадачили его сбором дополнительных материалов. И капитан Тур, как самый опытный в вопросах проникновения в Ульи, решил взять все на себя. Рисковый. Я в Улей точно больше ни ногой. Пожелал Тезону удачи и написал, что хочу встретиться, когда он вернется. Погуляем по Равэнне, посидим в баре.

Всем офицерам после космических командировок положен день увольнительной. Своим я не воспользовался, потому что сразу поехал в госпиталь. И пока лежал, заработал еще по одной увольнительной за каждую неделю. Гуляй, не хочу. Можно слетать к матери. Я давно копил на билеты, сейчас с жалованием лейтенанта должно хватить. Уже открыл на планшете расписание гражданских транспортников, как пришло письмо с красным приоритетом.

Служба безопасности. Тьер. Я всегда напрягался, когда попадал в поле зрения этих ребят. Те еще профессиональные параноики и любители докопаться до личной переписки. Мы с Тезоном вроде бы ничего такого не обсуждали. Разведчики крайне осторожные ребята. Что же случилось?

Я выдохнул, открыл письмо, и из вложений на меня посыпались электронные формы о неразглашении. Пять штук. Высший допуск. Особый статус. Не слабо охранников в особняке генерала секретностью упаковали. Я давно подозревал, что там все не просто так. Отец под матрасом военные тайны хранил? Или в туалете за бачком унитаза, как какой-нибудь кадет из Училища? Не было давно бачков. Сливные системы, как и все остальные коммуникации, в стены убрали. Только кнопки слива оставили. Но особо ловкие все равно находили, куда заначку засунуть. Но я не дурак. Мне зачем? Личных вещей, как у васпы — утвержденный минимум. Да и прятали, в основном, консервы из сухпайка на «черный день» и гражданскую одежду, чтобы в город сбежать. Но патруль все равно легко находил кадета с военной выправкой и уставной прической на фоне прилизанных и расфуфыренных гражданских хлыщей. У меня зубы заныли, как на волю захотелось. Выписка завтра. Восемь часов осталось, я не доживу.

Полночи читал новые инструкции, подписывал формы и проходил тесты. К утру провалился в сон и, казалось, что тут же открыл глаза, а за окном уже просветлело. В Равэнне начинался новый день, а у меня целая жизнь.

Я умылся, побрился, переоделся в форменный комбинезон и сел поверх застеленной кровати ждать выписку. В одну минуту умещался целый час. Я постарел и поседел, пока, наконец-то, по коридору не загромыхали шаги. Стоп! Медики так громко не ходят. У них мягкая бесшумная обувь.

Дверь открыл сержант Грут. Я решил, что сошел с ума. Крепко зажмурился и потер пальцами лоб. Нет, не может быть. Грут не мог оказаться на Дарии. Генетические сканеры на транспортнике не допустили бы до телепортации. Кхантор бэй, да он умер! Ян прострелил ему голову! Мне померещилось на нервах, живот знакомо скрутило спазмом.

— Лейтенант Дар, — позвал хриплый голос, как стервятник прокаркал. — Дарион, с тобой все в порядке?

Я осторожно открыл глаза. Нет, не Грут, просто похож чем-то. Такой же лысый, крючконосый и взгляд у него холодный, цепкий. Майор с нашивками службы безопасности. Тьер, майор!

Я вскочил с кровати и вытянулся струной.

— Так точно! Готов к прохождению службы.

— Вольно, — сухо ответил он. Не стал цокать языком или качать головой. Вообще никак не выразил удивления или недовольства моим ступором сначала и резкой реакции после. — Меня зовут майор Рэм. С этого момента я твой командир.

«Тренер, царь и бог одновременно, — мысленно продолжил я, прикусив губу, чтобы не улыбаться. — Выше меня только небо и генерал». Я точно сошел с ума. Бездна, как все повторяется!

— В карточке перевода у тебя особняк числится местом службы, — проскрежетал майор, — но генерал попросил поставить тебя на другой пост. Поехали, покажу. С вещами на выход, лейтенант Лар.

Я чуть не застонал от обиды. Отец выгнал меня из дома. Не успел принять, как снова оттолкнул. Я знал, что у всего есть рациональное объяснение. Все, кто служил в особняке, жили там же. Возможно, нет свободной койки, чтобы меня поселить, она появится позже, а пока я послужу…

— Майор Рэм, разрешите обратиться, — догнал я лысого безопасника в коридоре. — А куда мы едем?

— Идем, — поправил он. — В генеральный штаб.

Я завис в раздумьях. Тоже неплохо, в принципе, но смотря, где поставят. В генеральном штабе официально двадцать три корпуса. Два стоят за чертой Равэнны. Но раз майор сказал «идем», значит, речь о центральных. Через дорогу от главного медицинского центра.

— Ты выписку получил? — майор остановился возле лифта и обернулся через плечо.

— Никак нет. Или да. Виноват, проверю.

— Отставить, — нахмурился он, когда я полез за планшетом. — Капитан Назо после перешлет, если не успел. Нет времени торчать здесь. Генерал скоро уедет на учения, поспешим. С тобой точно все в порядке? Походка деревянная.

Я смутился, как дарисса, которой сказали, что у нее пятно на платье. Хотел ответить, но майор отвернулся к панели с кнопками. Мы ехали на первый этаж.

Дорогу до генерального штаба я почти не запомнил. Крутил головой и все время отвлекался на архитектурные красоты Равэнны. Особняк — это хорошо, но, кажется, я понял, зачем отец перевел меня в штаб. Иначе бы я совсем не видел города. Так, первый корпус. Тот самый под шпилем. Замечательно!

— Допуски тебе еще не все сделали, — прохрипел майор, уводя меня узкими служебными коридорами куда-то в подвал. — Здесь десяток лифтов, но нам нужен единственный, который идет под самую крышу. Его закрыли почти три года назад. Скоро узнаешь, почему.

Мне как обычно представились ужасы вроде оборвавшегося троса, кабины с телами, превратившимися в фарш, пожара, наводнения, внезапного ремонта, но секретный лифт внутри оказался совершенно обыкновенным. Разве что ковер на полу лежал, а не керамогранит. Нет, не ковролин, а именно домотканый ковер с длинным ворсом. На него наступать было страшно. По болоту я в ботинках не ходил, они чистые, но, а вдруг? Кнопок на панели всего две: «вверх» и «вниз». Рэм нажал «вверх» и лифт мягко тронулся.

Я против воли смотрел на свою физиономию в огромном зеркале. Похудел за время болезни, щеки ввалились, нос заострился. Впервые был меньше похож на отца, чем обычно. Мне еще предстояло пережить неделю перешептываний и поглядываний через плечо от охранников и других офицеров. Всегда так было. На любом новом месте. Никто не мог сразу запомнить и принять, что я — другой цзы’дариец. Не генерал. Все на автомате пугались и вытягивали спины. Только майор Рэм отреагировал по-другому. Наверное, потому что хорошо знал отца. Начальник службы безопасности, как-никак. И я у него в прямом подчинении. Почетно, Тьер.

— А ты вырос, Дарион, — тихо прохрипел он. — Не узнаешь меня?

От вопроса я растерялся и втянул голову в плечи, как черепаха в панцирь. Где тут плакат с подсказкой, как в учебном классе? Нет? Ин дэв ма тоссант.

— Не узнаю, — признался я, от шока забыв добавить «никак нет». Грут бы за такое уже зубы пересчитывал, а майор терпеливо объяснил:

— Я забирал тебя в Училище из дома, не помнишь? И прилетал несколько раз, когда ты был совсем маленьким. На пятом цикле свалился в расщелину. Ушел, как обычно, днем погулять, а к вечеру не вернулся. Глория на мотоцикле все тропы объездила, не нашла. Стемнело уже, твоя мать в истерику ударилась. Нужно было в Нарт звонить, они бы с патрульными связались, а она твоему отцу на личный номер. Я потом три раза запись слушал, тоже не понял ничего. Кричит, плачет: «Дарион, Дарион пропал». Наилий позвонил генералу девятой армии и в катер, я еле уговорил пилота взять, чтобы не рвался сам за штурвал. Мы, конечно, опоздали. Тебя нашли, показали медикам, намазали ссадины зеленым антисептиком и вернули матери. Когда Наилий зашел в дом, ты уже спал. Я знаю, тебе кажется, что отца не было рядом, но это не так. Не уходи в себя. Говори с ним. Ему тоже не просто.

Я замер и не дышал, пока майор говорил. Детские воспоминания проступали сквозь мутную пелену, мешаясь с обрывками снов и фантазиями. Рэм словно папку на планшете открыл со старыми фотографиями. Склон, поплывший под ногами, колючки на дне ущелья, зеленые коленки. В нашем доме еще никогда не было так много народа. Я забыл половину лиц, а главного гостя так и не увидел. Обидно до дрожи. Мечта маленького мальчика сбылась, но ему забыли о ней рассказать.

— Я не знал, — прошептал я в пустоту и снова замолчал.

Двери лифта открылись, майор вышел на круглую площадку. Слишком маленькую, чтобы ее такой запланировали при проектировании. Под ногами еще один цветастый ковер из тонких лент, связанных огромным крючком. Аттия так умела. И чехлы на табуретах тоже будто она вязала. Странное помещение. Настолько не похожее на генеральный штаб, что я терялся.

— Разувайся, — скомандовал майор. — Дэлия мне за эти половики стабильно плешь проедает. Стирать тяжело.

Разгадка пришла запахом еды из открывшейся двери. На пороге стоял генерал в фартуке и с миской в руках.

— Вовремя, — улыбнулся он. — Я только что пирог из духовки достал. Проходи, Дарион.

Почему Наилий Орхитус Лар жил не в своем особняке, а в переделанных под квартиру комнатах генерального штаба мне никто не спешил объяснять. Я прошел в носках на кухню и сел за обеденный стол. Никакого минимализма и строгих линий технологичного стиля, жилье обставляла женщина. Стулья с плетеными спинками, льняная скатерть, салфетки, цветы в горшках. Стол накрыли на пять персон. Отец протирал полотенцем чашки и ставил их рядом с тарелками.

— Рэм, а где у нас Публий?

— На операциях, — сухо отозвался майор. — У него опять все затянулось и пошло не по графику. Не успеет он. Просил передать, что мысленно с нами.

— Хорошо, — кивнул генерал и убрал одну тарелку. — Сейчас Дэлия проснется, и будем завтракать. Дарион, ты не против, что я пригласил тебя, не предупредив?

Я был очень даже «за». Только чувствовал себя не уютно. Живи отец один, было бы проще, но я знал, какими ревнивыми бывают женщины к детям от других женщин. Мы прямые конкуренты за внимание отца. Он поступил очень смело, пригласив меня к себе.

— Нет, не против. Только я без подарка для дариссы Дэлии.

— Подожди с подарками, — улыбнулся отец, — там не все просто.

— Да, — вмешался безопасник, — я потом расскажу тебе, что можно покупать, в каких магазинах, и каким способом доставлять сюда.

— Эта квартира — военная тайна, Дарион. Имя моей женщины и само ее существование тоже. Ты восьмой цзы’дариец на планете, кто знает об этом. Для всех остальных я живу или в особняке, или в одной из резиденций. К слову, регулярно там появляюсь, но большую часть времени стараюсь проводить здесь. Со своей семьей и ближним кругом. Как видишь, он у меня маленький. Рэм и Публий. Ты теперь знаком с обоими.

«Со своей семьей, — звучало у меня в ушах. — Семьей». Отец не причислил меня к ближнему кругу. Значило ли это, что я — часть семьи? Значило, конечно, но так непривычно было. Тепло разливалось в животе и переполняло меня радостью. Завтрак — это очень мило. Не официальный обед, не чопорный ужин в ресторане, а чашка горячего отвара, аромат пирога и отец в домашней одежде. Ему безумно шел оранжевый фартук. Он был похож в нем на светило, плывущее по кухне, как по небу. А голосом с мягкими нотками я заслушался. Язык больше не поворачивался назвать отца «Ваше Превосходство». Обращение ушло на задний план и осталось только для службы.

— Пирог остынет, — вздохнул Наилий, оглянувшись на часы, — но пусть еще поспят.

— Давай разбудим, — предположил Рэм. — Учения через час.

— Нет, подождем еще. Посмотри пока, что там с камерой в коридоре. Дэлия сказала, она вчера погасла.

— Посмотрю.

Рэм ушел, а отец перебросил полотенце через плечо и сел за стол.

— Подождем, — протянул задумчиво, поглаживая угол текстильной салфетки, а потом вдруг спросил: — Дарион, что ты знаешь о мудрецах?

Я с трудом сдержался, чтобы не фыркать. О проклятии последних циклов я знал, что называется, из первых рук.

— Мой друг — мудрец. Диагностом зовут. Всю перепись прятался от офицеров с опросниками, а перед самым выпуском из Училища сдался. Сейчас он засекречен, нам нельзя общаться.

Он любил говорить, что все мудрецы психи, но не все психи — мудрецы. Цзы’дарийцы с особыми способностями, душевнобольные, снятые с учета. Шум вокруг них то поднимался, то стихал. Я застал и бурный всплеск любви в обществе, и ненависть, и полное забвение. Поговаривали, что их почти не осталось, а новых перестали искать.

— Можно будет, если хочешь, — пообещал отец. — Я о нем мало слышал, Дэлия, наверное, расскажет больше. Она ими занимается. Да, легко догадаться, что и она тоже мудрец. И я мудрец.

У меня холод пробежал по позвоночнику. Я смотрел в глаза отца и не верил. Бездна вопросов крутилась на языке. «Как? Почему? Откуда? Совсем же незаметно. И что он умел?»

— Люто, — выдавил я из себя. — Никогда бы не подумал.

— Я тоже был удивлен. Я все тебе расскажу постепенно. Тайн, секретов и нюансов еще много, но эта была последняя и самая крупная. Мне больше нечего скрывать от тебя, Дарион. Я хочу, чтобы ты меня знал таким, какой я есть. Ты мой сын. Мой первенец. С ума сойти можно, сколько времени я упустил.

Отцу и, правда, было тяжело. Он снова вздохнул и тут из-за угла появился Рэм с ребенком на руках. Сонная девочка с кудряшками светло-льняных волос терла маленькими кулачками глаза. Розовое с белым платье, кружевные колготы. Она казалась то сливочным пирожным, то легким облачком на фоне черного комбинезона майора Рэма.

— Они не спали, — прохрипел он. — Я зашел, а все уже при полном параде.

— Да, — улыбнулась женщина, выглядывая из-за широкой спины безопасника. — Доброе утро, Дарион.

У нее на руках сидел мальчик. Такой же маленький и розовощекий, как девочка.

— Очень доброе, — не растерялся я.

— Знакомься, сын. Это Дэлия, моя женщина, а брата с сестрой зовут Маркус и Аврора.

Девочка махнула рукой, а мальчик надул щеки.

— Серьезный какой, — умилился я. — На тебя похож.

— И на тебя тоже, — засмеялся отец. — Я себя маленьким не видел, а тебя хорошо помню. Полного сходства, конечно, не будет, но общие черты есть. Садитесь за стол, пирог остывает.

Дети пошли по рукам. To забирались на колени к матери, то висли на шее у отца. Меня пока боялись, но Рэма совсем нет. Часто он здесь бывал, они успели привыкнуть.

— А с чем пирог? — спросила Дэлия, и, прикрыв глаза от удовольствия, потянула носом воздух. — Не могу угадать.

— С тыквой, — ответил отец, разрезая круглое чудо на треугольники. — Сахар я не стал добавлять, и так сладко. Публий от нас сбежал, так что у всех увеличенные порции.

— Мне чуть-чуть. Я и так за детьми доедаю.

— Ты бойкот-то не устраивай, — нахмурился Рэм. — Доедает она. Видел я вчера, как ты ешь. Птицы больше зерен из кормушек склевывают.

— Майор Рэм, так не честно. Вы используете служебное положение в личных целях!

— Ага, — невозмутимо ответил безопасник. — Все верно. Ешь давай. Худеет она. Тебя скоро ветром сдувать начнет.

— С крыши-то? Конечно. Только там улетать некуда, да и бегать особо негде. Вот я и толстею.

— О, женщины, — поднял глаза к потолку Рэм и глухо зарычал.

Дэлия смеялась. Красивая у отца женщина. Хрупкая, легкая, почти невесомая. Аврора на нее похожа. Такая же озорная. И взгляд у обеих очень умный. Будет забавно, если дети двух мудрецов тоже мудрецы, хотя такое не подтверждалось, насколько я знал. Я же родился обычным. Да и другие нилоты тоже. Отец прав, загадок много. И я готов днями напролет сидеть на кухне и слушать их, поедая пироги. Неловкость давно ушла, я чувствовал себя на своем месте. Но осталась последняя тайна, одна нерешенная загадка.

Дети ломали тесто и руками доставали кусочки тыквы. Все измазались, устряпали пол и радостно переговаривались друг с другом на своем особом языке. К концу завтрака Аврора освоилась настолько, что забралась ко мне на колени. Она бы и дальше там сидела, но Рэм позвал нас на выход. Время вышло, генералу пора на учения.

Пока он переодевался в военный комбинезон, Дэлия под ворчание Рэма завернула мне с собой кусок пирога.

— Будет чем перекусить, — улыбнулась она. — Вот уж кому точно нужно поправляться. Приходи к нам, Дарион. Просто так, без всякого повода. Я готовлю чуть хуже, чем Наилий, но тоже съедобно. Посидим, поболтаем.

Я помнил, какими занимательными бывают разговоры с мудрецами. В хорошем смысле, конечно. С ними интересно.

— Спасибо, постараюсь, — ответил я на приглашение и осторожно ее обнял. — А вы играете в Шу-Арлит?

— Лучше на «ты», — поправила меня Дэлия. — Играю. Здесь уже серьезно хуже, чем Наилий, однако после пяти ходов не сливаюсь. Бой могу дать.

— Прекрасно.

— Ваше Превосходство, — Рэм нетерпеливо встретил генерала в коридоре. — Десять минут.

— Понял. Ускорился.

— Возвращайся, — шепнула ему Дэлия. — Мы будем ждать.

Отец поцеловал ее в висок и ненадолго обнял. Дети махали ему рукой на прощание. Теплый аромат домашний выпечки провожал нас до лифта и только на парковке генерального штаба я решился спросить.

— Отец, а почему ты не разбудил меня, когда прилетал в горы? Мне было четыре цикла, я упал в расщелину…

— Пойдем в машину, — прервал меня отец, оглянувшись на Рэма. Он никак не отреагировал, но я догадался, что признание шло от него лично. По собственной инициативе. Почему?

Двери внедорожника нам открыл водитель и деликатно остался снаружи. Кожаное сидение по мной характерно скрипнуло. Я сложил руки на коленях и смотрел на отца.

— Ты крепко спал, — заговорил он. — У меня до сих пор рука не поднимается будить своих детей. Ты замерз, испугался, вокруг тебя было столько посторонних цзы’дарийцев и вдруг я. Нарисовался. Три цикла не появлялся и вот.

— Я был бы счастлив. Я так тебя ждал.

— Я не знал, Дарион, — тихо признался отец. — У детей короткая память. Семья для них только те, кто рядом. Пропадешь на полцикла и уже все. Я боялся, что ты меня не узнаешь. Испугаешься, как постороннего дядьку в черном комбинезоне, пропахшем отработанным топливом. Я постоял у тебя над кроватью и ушел. Попросил твою маму написать мне утром, все ли в порядке. Она прислала фотографии. Смотри.

Отец достал из кармана планшет, разблокировал экран, и как в одном из моих снов открылась папка. Вся моя жизнь в картинках и записях. От младенца на руках у матери, до фото с выпускного. Я в строю перед командованием училища, и где-то справа не вошла в кадр трибуна. Отец выступал. Впервые приехал в истории Училища. Я тайно надеялся, что только ради меня и не ошибся. Теперь знал, что не ошибся.

Слезы собрались в уголках глаз. Я моргал и боялся, что кто-нибудь их заметит.

Отец всегда был рядом. Всегда.

«Спасибо, — мысленно сказал я Вселенной. — За Улей, за васпов, за завтрак с тыквенным пирогом. За все спасибо».

Обида ушла. Рана в груди затянулась.