Когда я проснулась, ты был рядом.

– Готова увидеть Отдельности? – спросил ты. – Сегодня я возьму тебя с собой.

Я нахмурилась:

– Я уже видела их.

Перекатилась на другую сторону матраса и старалась не думать о неудачном побеге. Ты обошел вокруг кровати и опять встал передо мной. Улыбался, глядя на меня.

– Ты же их толком так и не рассмотрела, – возразил ты. – Вместе со мной – нет.

И вышел. Когда спустя довольно долгое время я встала, ты всё еще ждал в кухне. Увидел меня и распахнул дверь.

– Идем, – позвал ты.

И я последовала за тобой. Сама не знаю почему. Я могла бы сказать, что мне всё равно больше нечем было заняться, кроме как таращиться на четыре стены, или что я хотела снова попытаться сбежать, но дело не только в этом. Когда я торчала одна дома, мне казалось, что я умерла. А когда была с тобой, возникало хотя бы ощущение, будто моя жизнь что-то да значит… Нет, не совсем так: как будто моя жизнь не проходит незамеченной. Понимаю, звучит дико, но я же видела – тебе нравится, когда я рядом. А это гораздо лучше другой альтернативы: тягостного чувства опустошенности, в котором я всё сильнее тонула с каждым часом, проведенным в этом доме.

Ты шел первым, прокладывая путь по песку. У ограды ты остановился, чтобы отогнуть край сетки. И придержать ее, пока пролезала я. Молча мы добрались до начала тропы. Ты остановился, положив ладонь на ствол ближайшего дерева. Я попятилась, не желая подходить к тебе ближе чем на пару метров.

– Не страшно? – спросил ты. – Входить сюда?

– А должно быть? – Я отвела глаза. – Ты что-то задумал?

– Ничего, просто… – Ты поспешно помотал головой. – Просто вспомнил, что слышал как-то раз от одного из отцовских пастухов… Там поблизости тоже были камни, и он рассказал мне, что в них живут духи и что эти камни не просто так существуют, у них есть миссия… Рассказал, что, если я не проявлю к ним уважения, они рухнут и раздавят меня. До смерти напугал этими байками. – Ты сделал пару шагов по тропе. Запрокинул голову и посмотрел на валуны, возвышавшиеся над тобой. – Так что я всегда сначала здороваюсь с камнями, прежде чем войти… Задерживаюсь ненадолго, чтобы они поняли, что я здесь.

Ты провел по камню пальцем, соскреб с него немного пыли. Потом растер ее между большим и указательным пальцами и приложил их к губе. И оглянулся на меня, прежде чем зашагать по тропе.

Через пару секунд я последовала за тобой. Я старалась держаться на расстоянии. Ноги дрожали, когда я оступалась на камнях. Снова пришлось вести ладонями по огромным каменным стенам и переставлять ноги по обе стороны от трубы. Мне не нравился низкий, постанывающий свист ветра в расщелине. Неприятно было думать, что эта тропа – единственный путь наружу. Казалось, я иду прямиком в ловушку.

Ты шагал быстро, и к тому времени, как я добралась до поляны, уже стоял, прислонившись к дереву с шершавой корой. На ладони ты катал какой-то комочек.

– Туртуйарти. Пустынный орех, – объяснил ты.

И протянул его мне. На ощупь он был твердым, как камушек, и выглядел так же. Я постучала ногтем по жесткой скорлупе.

– Когда их готовят, они говорят, – сказал ты. – Скорлупа в огне лопается, вот тогда-то их и слышно… Так люди рассказывают. В первый раз, когда я готовил эти орехи, я уж думал, духи камней пророчат мне смерть.

Ты криво усмехнулся. Забрал у меня орех и положил к себе в карман. Похлопал ладонью по стволу дерева, проходя мимо.

– Туртуйарти… Оно дает сладости, соль, орехи… и укрытие тоже. Если здесь у нас и есть друг, то вот он.

Ты пересек поляну, направляясь к курам. Сдвинул в сторону крышку большой клетки, высыпал в угол горсть семян и ягод, проверил, есть ли в поилке вода. Куры дружно кинулись к еде. Ты поискал яйца, не нашел и сокрушенно поцокал языком.

– Еще не окрепли, – пробормотал ты. – Не отошли после перевозки.

Ты гладил кур, тихонько разговаривая с ними. Я смотрела, как ты осторожно ощупываешь их. Стоило тебе только посильнее сжать пальцы на шее птицы – и ты задушил бы ее. Ты закрыл крышку клетки. Я просунула палец через сетку и погладила по перышкам оранжевую, как апельсин, курицу.

Затем ты обошел растения, убеждаясь, что им хватает воды из подведенных трубок.名

– Минирли, юпуна, помидоры буша… – Ты как будто знакомил меня с друзьями, называя их имена. Заглядывал под листья, осматривал плоды, проверял, нет ли насекомых и признаков болезни.

Выпрямившись, ты последовал вдоль трубы к пруду. Шагал по высокой кустистой траве уверенно и шумно.

– Здесь есть змеи? – спросила я.

Ты кивнул:

– Но если шуметь погромче, они уползают. На самом деле они трусливы.

Я направилась за тобой, хоть мне и не хотелось, и старалась не отставать. Каждая ветка на земле казалась змеей – до тех пор, пока ты не наступал на нее и не ломал с хрустом.

У пруда ты прислонился к дереву, за которое я держалась в прошлый раз. Провел ладонью по его гладкому стволу.

– Рыжий здоровяк, – объявил ты, как будто опять знакомил с друзьями. – Этот малый помогает вымывать всю дрянь из нашей воды.

Ты присел на колени у пруда, окунул руку в воду, провел вдоль трубы. А потом одним быстрым движением стащил с себя футболку.

– Искупнуться не хочешь? Надо проверить родник.

Я поспешно помотала головой, отводя взгляд от твоего торса. Твердого и загорелого. Никогда прежде я не видела такого подтянутого, идеального тела, сильного тела. Но чувствовала недоброе, в этой твоей силе, и у меня колотилось сердце при мысли о том, как ты способен распорядиться ею. Я перевела взгляд на землю. Крупные черные муравьи ползали повсюду, и по моим ботинкам тоже. Я стряхнула одного, который успел добраться до щиколотки.

– Посиди там, – сказал ты. И кивнул в сторону муравьев: – Надеюсь, не укусят.

Ты вошел в воду. Я взглянула на тебя еще раз, прежде чем ты нырнул и скрылся под водой. На твоей прямой загорелой спине при каждом твоем движении перекатывались мышцы.

Один муравей забрался мне на ногу, я сбила его щелчком пальцев. Какая-то птица над головой разразилась скрипучим ведьминским смехом. А в остальном здесь царила мертвая тишина.

На обратном пути я слышала только хруст песка под нашими ногами. Хотелось хоть чем-нибудь развеять тишину, безмолвие этого места.

– Можно мне кормить кур? – спросила я. – Хоть иногда?

Ты не сразу, но посмотрел на меня, вроде как усмехнулся и коротко кивнул:

– Почему бы и нет? Может, ты уговоришь их нестись.

Футболку ты накинул на плечи, твое тело было еще мокрым после купания. Капли воды дрожали на коже. Почти всю дорогу до дома я шла первой, не желая, чтобы ты заметил моих взглядов.

День восемнадцатый. Ты не дождался, когда я проснусь. Я открыла дверь кухни и села на ящик-ступеньку. Оглядела песок, песок и снова песок. Я ждала, а чего – не знаю. Жара усиливалась. Зудели и жужжали мухи над головой. На фоне неба дрожало знойное марево.

А потом вдруг мимо пролетела стайка крошечных щебечущих пичуг. Они свистели и попискивали, как детские резиновые игрушки, если на них наступить. Я попыталась рассмотреть в этом мельтешении птиц, которые составляли стайку. Каждая была размером со сжатый кулак, с серой спинкой и кроваво-красным клювом. Некоторое время они кружили над домом, а потом унеслись в сторону Отдельностей. После этого я еще несколько часов ждала в надежде, что они вернутся.

На следующий день ты дождался меня.

– Идем.

Я поплелась следом. Тишина в этом доме начинала вызывать у меня ненависть, как и апатичное уныние, в которое я погружалась. Но к Отдельностям мы не пошли. Вместо этого ты свернул к постройкам возле дома. Я притормозила.

– Не хочу туда, – сказала я, увидев, что ты остановился возле той двери, в которую однажды уже втолкнул меня.

– Заходи, – сказал ты. – Мне надо показать тебе кое-что.

Ты открыл дверь и вошел. Я остановилась на пороге и заглянула внутрь. Пройдя в дальний конец помещения, ты раздвинул занавески. Солнечный свет хлынул в окна, осветил многоцветье комнаты – песок, лепестки, листья и краски. Поначалу всё это казалось беспорядочной мешаниной, мусором, разбросанным повсюду. Я сразу же принялась высматривать то, что могло причинить вред. Но из опасных предметов заметила лишь кучку камней в одном углу. Ты направился к ним, и я напряглась, приготовившись к бегству.

Но ты не стал брать камни в руки. Только откупорил бутылку с водой и обрызгал их. Потом поскреб их мокрую поверхность каким-то маленьким блюдечком, добавил в него воды и замешал темно-бурую пасту.

– Что ты делаешь? – спросила я.

– Краску.

В плетенной из травы корзинке я увидела листья, ягоды и цветы. Ты старательно выбрал из нее несколько мелких красных ягодок. Растер их и замешал в пасту. Ты работал быстро и методично, выбирал кусочки окрашенных в разные цвета природных материалов и превращал их в краску. Солнце припекало мне спину, поэтому я вошла в постройку и прислонилась к стене у двери.

Ты сел, вытянув перед собой голые ноги. Вынул кисточку из-за камней, окунул ее в пасту цвета ржавчины и принялся расписывать свою ступню. Рисовал длинные тонкие линии. Получалось что-то вроде шероховатой древесной коры. Ты сосредоточенно хмурился. И пока сидел, опустив голову, поглощенный своим занятием, я не боялась, но все-таки не спускала с тебя глаз. В эту минуту я почти верила твоим словам – о том, что ты ничего мне не сделаешь.

– Долго ты собираешься держать меня здесь? – тихонько спросила я.

Ты продолжал рисовать, не поднимая головы.

– Я же сказал, – ответил ты. – Я привез тебя навсегда.

Я тебе не верила. А как иначе? Если разрешить себе поверить в такое, тогда хоть сразу умирай. Я вздохнула. Приближался полдень, в такое время жара становилась невыносимой, и даже несколько метров, пройденных пешком, ощущались как олимпийский забег. Я продолжала наблюдать за тобой.

Вскоре были расписаны не только твои ступни, но и щиколотки, и ноги до колена. На голенях ты нарисовал листья, по икрам протянулись красные травинки с колючими колосками. Ты улыбался, замечая, что я по-прежнему слежу за тобой.

– Не помнишь первую встречу со мной, да? – спросил ты.

– С чего вдруг? – отозвалась я. – Не было такого.

Ты закончил рисовать колоски и закрасил промежутки между ними черным углем.

– Это было на Пасху. Весна, солнце проглядывает сквозь ветки. Не холодно, среди живых изгородей появились примулы. Ты пришла в парк с родителями.

– В какой парк?

– В Принсес-парк. Тот, что в конце твоей улицы.

Я съехала спиной по стене, вновь потрясенная тем, что ты знаешь столько подробностей. Ты вгляделся в мои глаза, отказываясь поверить, что я ничего не помню. И продолжал свой рассказ медленно, словно вбивая эти воспоминания мне в голову.

– Твои родители устроились с газетами на скамейке, перед рододендронами. Тебе взяли на прогулку самокат, но ты бросила его на траву. И направилась к ближайшим цветочным клумбам. Я слышал, как ты разговаривала с нарциссами и тюльпанами, шепталась с эльфами, живущими в чашечках из лепестков. Каждый цветок был домом для целой семьи.

Я обхватила подтянутые к груди колени. Про цветы не знал никто. Даже Анну в эти игры я не посвящала. Ты заметил, как я ошеломлена, и продолжил, улыбаясь чуть самодовольно:

– Ты осторожно прошлась по клумбе, здороваясь с каждой «цветочной семьей» – с Мозесами, Пателями, Смитами. Позднее я узнал, что это фамилии твоих одноклассников. Так ты и шла, пока не нырнула под густые ветки рододендрона с тяжелыми бутонами и не очутилась в кустах… в моих кустах. И нашла там меня, приютившегося вместе с пожитками и недопитой бутылкой, наверное, слегка навеселе. Но я наблюдал за тобой и слушал внимательно. Мне понравились твои сказки. – Ты улыбнулся, вспоминая об этом. – Ты спросила меня, может, я ищу пасхальные яйца. Мы разговорились, ты рассказала про эльфов и их цветочные домики. А я тебе – про мин-мин: это духи, которые живут здесь среди деревьев и стараются украсть заблудившихся детей. В отличие от большинства людей, ты меня не испугалась… просто смотрела, как на обычного человека. Это мне понравилось.

Ты умолк, рисуя контуры яйца на бедре, а затем поставил коричневые точки внутри этого воображаемого яйца.

– Это яйцо зарянки, которое я тебе подарил, – объяснил ты, указывая на рисунок. – Я нашел его под дубом. Сверху в нем была дырочка, через которую я раньше в тот день высосал желток. Не знаю, зачем я сохранил это яйцо… Наверное, для тебя. – Под моим взглядом ты закрасил яйцо светло-песчаным цветом. – Злющие птицы, эти зарянки, – добавил ты. – Готовы до смерти защищать свое гнездо.

Я слышала, как бешено колотится мое сердце. Всё это я помнила. Ну конечно же. Но откуда об этом знал ты?

– В тех кустах прятался бездомный, – возразила я. – Тощий, старый, волосатый и, кажется, чокнутый. Это был не ты.

Ты улыбнулся:

– Ты тогда сказала, что розовые цветы у меня над головой – самый красивый потолок, какой ты видела в жизни.

– Нет! Я просто наткнулась на бродягу. Не на тебя. Ты всё не так понял.

Ты погрыз ноготь на большом пальце.

– Удивительно, что способна сделать с человеком жизнь на улицах большого города. – Ты отгрыз кусочек ногтя и сплюнул в сторону. – Правда, ты же была тогда еще ребенком, вот я и показался тебе старым, хоть сам едва считался взрослым.

Я вытерла ладони о футболку. Всё тело вдруг стало липким и влажным. Ты заметил это, но всё равно продолжал, радуясь моей растерянности.

– Ты сказала, что пасхального яйца лучше этого никогда не находила. И держала его на ладошке как самое ценное, что у тебя есть. Это напомнило мне, каким я был раньше, когда жил здесь… Напомнило, как я находил что-нибудь на природе и понимал: это важно и нужно для чего-нибудь. – Ты нарисовал еще один круг у себя на колене, потом заполнил его крапинками. – Так я осознал, где мое место… Не в городском парке с дешевым бухлом, а здесь, на земле, которую я знаю, здесь, где всё настоящее. – Ты продолжал рисовать вокруг коленной чашечки круги, по-прежнему не глядя на меня. – На следующий день я нашел гнездо, откуда выпало то яйцо зарянки. Гнездо выглядело заброшенным, невзрачным. Мои находки, гнездо и ты… это был знак.

– Какой еще «знак»?

Дыхание перехватило, я едва смогла выговорить свой вопрос. Потому что и гнездо зарянки я помнила. Однажды рано утром я нашла его на подоконнике в моей комнате. И не представляла, откуда оно взялось. Я попыталась сглотнуть. Ты наблюдал за мной и почти незаметно кивнул, уловив мысли.

– Знак, что человек может действовать иначе. – Ты продолжал: – Что может подсесть на наркотик гораздо крепче спиртного. Тогда я задумался о том, чего по-настоящему хочу от жизни. А вот чего: рисовать землю, жить здесь, быть свободным… – Ты широким жестом обвел все вокруг. Комочек из краски и песка сорвался с кисточки, отлетел в сторону. – Так что встреча с тобой… видимо, стала первым шагом к тому, чтобы свершилось всё это: я нашел работу, научился строительному делу, вел поиски…

Сдавленный, негромкий крик вырвался из моего горла, остановив тебя на полуслове. Я сжала руку в кулак.

– Ты больной, – прошипела я. – Зациклился на десятилетней девчонке и через шесть лет похитил ее? Это каким же надо быть долбанутым?..

– Нет. – Ты скривил губы. – Всё было не так. Я не зациклился… – Твое лицо стало неподвижным и жестким – лицом убийцы? – Ты не знаешь всей правды.

– И не хочу знать.

Ты уронил кисточку на пол и в три широких шага пересек комнату. Я попыталась отползти к двери. Но ты наклонился и схватил меня за ногу.

– Пусти!

Ты подтащил меня к себе.

– Я тебя не отпускаю, и ты кое-что узнаешь обо мне. – Твой голос звучал ровно и спокойно, но желваки напряглись. Я ощущала кисловатый землистый запах твоего дыхания и прикосновение пальцев, сжимавших мою ногу. – Я не чудовище, – рявкнул ты. – В то время ты была ребенком. Как только я понял это, мне захотелось, чтобы ты пришла, но позже. – Ты заморгал и отвернулся, вдруг смутившись.

Я снова попыталась высвободиться. Пнула тебя в колено. Но ты прижал мои руки к бокам, как крылья птицы, и не дал упорхнуть.

– Я смотрел, как ты растешь.

Подвигав плечами, я убедилась, что ты держишь меня так крепко, что я едва могу пошевелиться.

– Каждый день родители побуждали тебя стать такой же, как они, – продолжал ты, – подталкивали к бессмысленной жизни. Ты не хотела этого, я знаю, что не хотела.

– Да что ты знаешь о моих родителях! – выкрикнула я.

Ты снова заморгал.

– Знаю всё.

Я набрала полный рот слюны. И плюнула в тебя.

– Врешь!

Ты прищурился, чувствуя, как плевок стекает по щеке. Сильнее сжал пальцы. Они так впились в меня, что мне показалось, ребра сейчас хрустнут. Дыхание стало хриплым. Но ты по-прежнему удерживал меня в железных объятиях и сверлил взглядом.

– Я не вру, – ответил ты. – Просто всё так и есть.

Плевок соскользнул на подбородок, и ты отпустил меня, чтобы стереть его. Я мгновенно вскочила и спиной отступила к двери. Но ты отвернулся, будто забыл обо мне. Подобрал кисточку и нанес быстрые сердитые мазки на тыльную сторону руки. В этот момент твои голубые глаза казались нечеловеческими. Во взгляде появилась такая сила, что я невольно сделала шаг к двери. Но разговор был не закончен. Требовалось выяснить еще кое-что. Усилием воли я прекратила дрожь в ногах. Стиснула пальцы в кулак, и разжала их, чтобы подчинить себе страх.

– Как ты узнал всё это? – Я уставилась на тебя так свирепо, словно хотела прикончить на месте силой взгляда. Не выдержав напряжения, я вмазала кулаком по стене. – Ты просто не можешь этого знать!

Слезы навернулись на глаза. Молчание повисло между нами, как удушливый зной. Помедлив, ты поднялся и направился ко мне.

– Я долго наблюдал за тобой, – объяснил ты. – Из любопытства, вот и всё. Просто ты была совсем как я в детстве… Казалось, вечно не вписываешься. – Ты вздохнул и провел ладонью по лбу. – Неужели ты так и не вспомнила меня?

– Нет, конечно! Всё это глупое вранье. – Я снова ударила кулаком по стене и вздрогнула, увидев ободранные костяшки.

– Джем, – спокойно произнес ты, – я знаю тебя, я видел раньше… каждый день.

Я стиснула зубы, не в силах смотреть на тебя. Вспомнилось, сколько раз я разгуливала по дому голышом, думая, что осталась одна. Вспомнилось, как мы с Мэтью Ригони напились в парке и завалились ко мне домой.

– Что ты видел? – пробормотала я. – Как?

Ты пожал плечами:

– С дуба возле твоей спальни, из окна в гараже, из соседского дома, когда его хозяева уезжали в Грецию, а они часто туда ездили. И в парке, конечно. Это проще, чем тебе кажется.

Твое лицо было совсем рядом. Настолько, что появилась возможность вдарить по нему наотмашь. Господи, как же мне этого хотелось. Хлестать тебя по щекам, пинать, дубасить кулаками, пока ты не затихнешь на полу безжизненной кучей дерьма. Хотелось, чтобы ты почувствовал себя так же, как я. Но ты подступил еще ближе. Дотянулся до меня и отвел мою руку от стены. Коснулся большим пальцем ободранной кожи. Моя рука сразу задрожала, я сильнее стиснула пальцы.

– Не трогай меня, – зарычала я.

И ты отступил.

– Я знаю, кто ты, Джем.

Вот тогда я и завизжала, и впечатала кулак тебе в живот. Со всей силы. Размахнулась и ударила опять. Я бросалась на тебя, снова и снова, билась о твою грудь. Плевать, что теперь со мной будет. Мне просто хотелось сделать тебе больно. Но ты как будто даже не замечал моих ударов. Просто поймал руку и, выкрутив, заломил ее за спину. Приблизил губы к моему уху так, чтобы я задела их, если бы захотела шевельнуться.

– Я знаю, каково это, – шепнул ты. – Все эти вечера, когда ты оставалась одна в большом доме, а родители работали допоздна… твои друзья отрывались в парке по полной, а ты не знала даже, можно ли тебе к ним. Джош Холмс стучал тебе в окно в час ночи… – Ты отпустил мою руку, она безвольно повисла. – Неужели ты правда была счастлива в городе?

– Умолкни!

Ты отступил.

– Я ведь просто спросил, – объяснил ты. – Твоя жизнь действительно была идеальной? Ты правда скучаешь по ней… по родителям, по друзьям, хоть по кому-нибудь из них?

Ты смотрел на меня в упор. Я кивнула.

– Ну конечно. – Но слова эти прозвучали как кашель.

Ты вернулся к тому месту в комнате, где рисовал. Я обхватила левой рукой разбитые костяшки правой руки и попыталась успокоиться. Только теперь я заметила, как сильно меня трясет. Ты окунул чистую кисточку в блюдце с зеленой краской и начал расписывать узорами пальцы ног.

– Ты же понимаешь, я дело говорю. Твои родители кретины. Им лишь бы сделать денег побольше, обставить дом как на картинке и попасть в воскресные газеты. И тебя лепили по тому же образцу, чтобы ты стала их уменьшенной копией. А я спас тебя от этой участи.

– Нет! – Я стиснула зубы так сильно, что они могли раскрошиться.

Когда ты увидел, как это задело меня, то пожал плечами:

– А что такого? Я слышал, как ты сама это постоянно им твердила.

– Я их дочь.

– И что?

– Мне можно.

Ты провел по шортам кисточкой, вытирая ее.

– Давай начистоту, Джем: работу, дорогие вещи и влиятельных друзей они любили больше, чем тебя. А тебя замечали, только когда ты вела себя как они хотели.

– Чушь собачья.

Ты вскинул бровь.

– Вместо того чтобы прийти к тебе в школу на церемонию награждения, они ездили забирать новую машину.

– Меня ничем не награждали.

– Но присутствовать тебе всё равно пришлось, и остальные родители были там.

– И судя по всему, ты тоже.

– Само собой. – Ты пожал плечами. На основание большого пальца ноги ты нанес крошечные зеленые точки. – Но я понимаю, почему они так себя вели, – продолжал ты. – Они просто жаждали признания, хотели, чтобы всё у них было как у людей… Этого хотят многие.

– Кроме чокнутых вроде тебя, – огрызнулась я.

Твои глаза ярко блеснули.

– Я хочу свободы, – просто сказал ты. – Будешь вести такую жизнь, как твои родители, – свободы не дождешься, только затухнешь. – У тебя на шее вздувались вены. Ты медленно сглотнул, глядя на меня. – Я видел то, чего не видела ты, – забыла? – Ты произнес это тихо, сжимая в пальцах кисточку. – И слышал разговоры, которых не слышала ты.

Я зажала ладонями уши.

– Ты нарочно травишь меня, – шепотом возразила я. – Хочешь, чтобы я поверила, будто ты знаешь мою жизнь лучше, чем я сама.

– Может, и правда знаю. Рассказать тебе о ней? – Ты поднялся, морщины на твоем лице разгладились, оно словно закаменело. – Прежде всего, мне известно, что родители хотели уехать без тебя… Об этом твоя мать говорила твоему отцу. Сказала, что тебя можно перевести в какую-нибудь закрытую школу.

– Это неправда, – прошептала я.

– Ладно, а как же Бен?

– А что с ним?

– Анна узнала, как ты к нему относишься, ей это не понравилось… И потому она тебе не доверяла.

– Нет.

– А Джош Холмс?

От неожиданности у меня перехватило дыхание.

– Я точно знаю, что он хотел сделать, как далеко хотел зайти… Я видел, как он таскался за тобой, видел его гнусные сообщения.

– Врешь.

Ты впился в меня взглядом.

– Разве до сих пор я был не прав?

Я сделала пару шагов назад и уперлась спиной в стену. Прислонилась к ней, чтобы не упасть. Джоша ты упомянул уже во второй раз.

– Знаешь, ты ведь ему нравилась – то есть нравилась по-настоящему. Он говорил Анне, как хочет тебя.

– Ты и за ним следил?

– Я следил за всеми. – Ты отвернулся, снова начал рисовать. – Но насчет Джоша тебе не стоило беспокоиться. Вообще. Я вышиб бы ему мозги еще до того, как он успел бы расстегнуть ширинку.

Я помотала головой, словно желая, чтобы мысли разлетелись во все стороны. Как жаль, что ты не вышиб Джошу мозги… Тогда ты попал бы за решетку, Джош – в больницу, а я была бы сейчас дома. Замечательно. Я съехала спиной по стене, стараясь осмыслить услышанное. Мне по-прежнему хотелось считать, что ты сам не понимаешь, какой бред несешь. Но всё это, всё, что ты знал, складывалось воедино. Я закрыла глаза, мечтая отгородиться от тебя навсегда.

Тут в голову пришла мысль: интересно, заподозрил ли кто-нибудь Джоша, когда я исчезла. Он мог стать очевидным подозреваемым, хотя вряд ли кто-нибудь подумал бы, что он расстарался так, как ты, чтобы украсть меня. Возможно, его допросили, и полицейские решили, что он мой друг или парень. Или его арестовали? Меня передернуло: даже теперь, когда меня отделяли от Джоша тысячи миль, при мысли о нем становилось жутко… Особенно когда я думала, как он притворяется моим обеспокоенным другом.

– Где ты жил? – спросила я.

– В Кевин-Гроув.

– В приюте?

Он метнул в мою сторону беглый взгляд.

– Ну да, какое-то время.

– Там неподалеку живет Джош.

– Знаю. – На этот раз ты не смотрел на меня. – Как думаешь, стоило ему объединить усилия со мной? – Ты хохотнул. – Может, с моей помощью он был бы удачливее в охоте на тебя.

– Так ты за ним следил?

– Конечно.

– Говорил с ним?

– Один раз.

– И?..

Я невольно замерла, с тревогой думая, что именно ты мог сказать или сделать ему.

– Я назвался твоим ангелом-хранителем.

– Ты правда говорил с ним лично?

У меня в голове стремительно завертелись мысли: если Джош видел тебя, если смог описать, значит, у полиции есть зацепка. По его описанию сделают набросок, как для преступников, и покажут твое лицо в «Криминальном дозоре». Тебя как-нибудь найдут. Отыщут нас.

Я задумалась о Джоше, пытаясь вспомнить, что он за человек. В общем-то размазня вряд ли подлый и бесчестный. Считаться подозреваемым он не захочет. Но станет ли содействовать полиции? По крайней мере, Джош мог бы сообщить твой рост, какой у тебя голос, хоть что-нибудь. В эту минуту он стал для меня единственной надеждой. Странно было думать о том, что вся моя жизнь зависит от ненавистного человека.

– Знаешь, меня всё равно найдут, – сказала я. – Рано или поздно. Навсегда ты меня не удержишь.

Ты наморщил лоб и перестал рисовать.

– А может, просто возьмешь и отпустишь меня? – продолжала я. – Неужели всё это тебе еще не надоело? – Стараясь, чтобы голос звучал почти равнодушно, испробовала другую тактику. – А ведь я могу добиться, чтобы тебе помогли, или раздобыть для тебя денег. У папы есть связи, много знакомых… врачи, юристы…

Договорить ты не дал. Вскочил с места моментально.

– Думаешь, я этого хочу? – Твой голос сорвался. Ты указал на меня кисточкой. – Займись своей рукой сейчас же, – твердо произнес ты. Это была не просьба. Ты подтолкнул ко мне блюдечко с землисто-коричневой краской. Я увидела, как бьется жилка у тебя на шее, как сжимаются челюсти. – Распиши себя. Немедленно.

Я еле заметно покачала головой.

– Нет, – шепотом отказалась я.

Ты приставил кисточку к моей руке.

– Я хочу, чтобы ты разрисовала свою руку, – медленно, подчеркивая каждое слово, произнес ты. – Точно как я.

Я не шелохнулась, тогда ты наклонился и накрыл мою правую руку своей, удерживая кисточку указательным и большим пальцами; твой захват был крепким и грубым. Ты смял мою руку, как ненужный хлам. Сдавил так сильно, словно мое тело состояло из желе. И занес кисточку над тыльной стороной моей левой руки. Капля холодной водянистой краски плюхнулась мне на кожу.

– Нет, – снова отказалась я.

Я сумела вырвать руку из тисков твоих пальцев. Ненароком опрокинула блюдечко с коричневой краской. Она выплеснулась тебе на ступню, краска залила узоры, которые ты на ней нарисовал.

– Ах ты ж…

Ты вскинул руку, но удержался и не произнес «сучка». Я сжалась, следя за поднятым кулаком. Ты пнул опрокинутое блюдце так, что оно разбилось о стену. В твоих глазах мерцало и переливалось безумие. Тебе хотелось ударить меня. Но ты вместо этого улыбался. Или силился улыбнуться. Как будто выражение глаз и улыбка сражались друг с другом. Гнев против сдержанности. Стиснутый кулак трясся.

– Завтра прокатимся? – Твой голос прозвучал неожиданно напевно, жизнерадостно и фальшиво, а взгляд оставался жестким. – Может, ты оценишь всё, что здесь есть. А если повезет, поймаем верблюда.

Ждать ответа не стал. Оставил меня одну в мастерской, в окружении пролитой краски. Я сидела среди этого бурого моря и вся дрожала. Прошло немало времени, прежде чем я вернулась в дом.

Так всегда поступают убийцы в ужастиках: увозят жертву на длинную прогулку по живописным местам, чтобы потом расчленить каким-нибудь изощренным способом. Это происходит во всех известных фильмах, во всяком случае в тех, где убийцы скрываются в глуши. Когда ты разбудил меня утром на следующий день после того, как чуть не ударил в мастерской, такими были мои первые мысли.

– Мы едем кататься, – объявил ты. – Ловить верблюда.

Было очень рано. Я определила это по розовато-белому уже бледному свету и прохладе воздуха. Одеваясь, я сунула нож в карман шортов. Ты ходил по дому, скрипя половицами. Затем вышел и завел машину. Ударил меня шумом. А я от него уже отвыкла. Собираясь, я не спешила. Я знала две вещи. Во-первых, эта поездка может подарить больше шансов на побег. Во-вторых, из нее я могу не вернуться.

Ты грузил машину, складывал в нее ящик за ящиком припасы и снаряжение. Мне не хотелось, чтобы ты снова взбесился, как вчера. И я решила заговорить.

– Куда ты едешь? – спросила я.

– В самую глушь.

– А я думала, мы и так в глуши.

– Не-а. – Ты покачал головой. – Мы с краю.

Я смотрела, как ты сворачиваешь веревку тугими кольцами и кладешь ее на сумку-холодильник. Потом ты взял вторую веревку и начал так же сворачивать.

– Знаешь, я тебя одну не оставлю.

Ты втиснул в багажник три огромные канистры с водой, крякнув, когда поднимал их.

– Надолго ты туда?

– Всего на день, но здесь никогда не угадаешь заранее… Мало ли – песчаная буря, пожар, что угодно. – Ты похлопал по последней канистре. – В любом случае, верблюду понадобится вода.

– А я думала, они носят ее на спине.

Ты покачал головой:

– Жир.

– Что?

– На спине они носят жир… запасы энергии. А вода им нужна так же, как любым другим животным.

Ты попробовал уместить в багажник ведро, но оно не влезало. Я представила, как лежала здесь на самом дне – искореженная, раздавленная, задыхающаяся. Меня слегка передернуло. Я прошла вдоль машины к дверце. Ты выглянул из-за багажника, внимательно посмотрел на меня.

– На этот раз всё переднее сиденье в твоем распоряжении, – крикнул ты мне вслед.

Я открыла дверцу, но в салон не села. Там пахло затхлостью и плесенью – грязный, застоялый, старый запах. Всё покрывала мелкая рыжая пыль. Как будто машиной не пользовались лет пятьдесят. Я ужаснулась: неужели здесь, в этом доме вместе с тобой, я нахожусь гораздо дольше, чем думала? Пыль осела даже на скомканных обертках от шоколадок, валявшихся на полу. Все мои шорты будут в пыли, когда я выйду из машины… если выйду вообще.

Ключа в замке зажигания не оказалось. Мне подумалось, что он, возможно, спрятан где-то внутри, засыпанный пылью так, что не разглядишь. Я сунулась в машину, пошарила руками в смутной надежде найти его. Повернула зеркало заднего вида так, чтобы следить за тобой. Ты суетливо грузил вещи, потом вытаскивал их и начинал грузить снова, укладывая по-другому. Я слышала, как ты что-то напеваешь себе под нос. Ты выглядел довольным, даже возбужденным.

Закончив, ты подошел ко мне. С улыбкой на губах и морщинками в уголках глаз ты выглядел так же, как в аэропорту три недели назад, – почти красавцем. Я отвела глаза и уставилась на землю. От подобных мыслей о тебе меня мутило.

– Не хочу я никуда, – сказала я.

– Но почему? Думал, ты хочешь побывать еще где-нибудь.

– Не с тобой. И не с таким грузом в багажнике.

Ты прислонился к машине.

– Ну, мы могли бы пойти пешком, если хочешь, но идти пришлось бы несколько недель. И жить на подножном корму – то есть питаться ящерицами, а вместо воды есть лягушек. Ты готова к такому?

Я покачала головой: никаких шансов сбежать. И вообще, думать о том, как я иду с тобой где-то в глуши, было еще страшнее, чем находиться рядом с тобой в доме. Мне вспомнилось, как в школьном лагере учителя объясняли нам: если заблудились, оставайтесь на месте, кто-нибудь вас обязательно найдет. Возможно, у меня будет больше шансов на спасение, если я останусь там же, где и сейчас.

– Я думал, ты хочешь поймать верблюда, – предпринял ты очередную попытку.

– Нет.

– А я хочу.

– Вот ты и поезжай.

Ты рассмеялся:

– Хочу, чтобы твое прекрасное лицо было там, где я могу его видеть. Едем.

Я не сдвинулась с места. Ты вздохнул и побарабанил по крылу машины, решая, как меня уговорить.

– До сих пор боишься, что я тебя обижу?

Я молчала, не сводя глаз с песка. Ты обошел вокруг машины и остановился возле меня.

– Послушай, я думал, ты уже поняла… Я ничего тебе не сделаю, ничего такого. – Ты присел на корточки, чтобы снизу заглянуть мне в лицо. – Что бы ты там ни думала, твое тело – оно… ну, твое, и только тебе решать, что с ним делать.

– Ты же не дал мне убить себя.

– Это совсем другое. Ты ничего не соображала.

– Потому что ты напичкал меня чем-то!

– Мне пришлось. – Ты посмотрел вверх, на солнце, и твое лицо сморщилось. – Послушай, извини. Я не думал, что всё это будет так тяжко.

Ты нахмурился, глядя на горизонт. Хотелось спросить, что ты имел в виду, говоря обо «всем этом». Уточнить, неужели ты считал, что похитить меня будет так же легко, как прогуляться по парку. Но ты обернулся и вгляделся в мои глаза.

– Обещаю, я тебя не обижу, – сказал ты.

– Откуда мне знать, что ты не врешь?

– Думаю, тебе придется довериться мне. Ты ведь теперь со мной, так что вроде как должна сделать это.

Я отвела глаза.

– Ничего я не должна, – шепотом возразила я.

– Это я знаю, – угрюмо подтвердил ты. – Но когда-нибудь могла бы и захотеть. – Ты набрал пригоршню песка. – Особенно если перспективы заманчивые. – Ты разжал кулак и показал песок на ладони. – Смотри, вот этим я клянусь, что ничего тебе не сделаю. Ну, как?

– Бред какой-то – клясться на горстке пыли.

– Этот песок надежный и старый, как ничто другое… на чем еще клясться, если не на нем?

Я фыркнула.

– Он надежнее нас, – тихо добавил ты, ссыпал песок и отряхнул руку об руку. Потом оперся ладонями о землю и поднялся. – Едем, – снова сказал ты. – Найдем верблюда. – Ты задрал край своей майки и вытер пыль со лба. На майке остался красный след.

– Ты подъедешь к городу?

– Там до него будет не ближе, чем отсюда.

Я отмахнулась от мухи, жужжавшей у самого лица.

– Но рядом есть кое-что другое. – Ты прислонился к машине. – Получше.

Еще одна муха ползла по моему колену, под ее лапками зудела кожа.

– И ты ничего мне не сделаешь, – тихо произнесла я.

– Успокойся. Обещаю.

Ты придержал дверцу машины. Благодарно усмехнулся, когда я подобрала ноги. Захлопнул дверцу за мной. У меня закружилась голова. Я принялась опускать стекло в окне, и на меня обрушилась лавина пыли. Ты сел за руль и тоже открыл свое окно. Я отодвинулась так далеко от тебя, как только могла, но старалась не вывалиться при этом из машины.

– Мне, наверное, пристегнуть ремень? Или ты лучше просто привяжешь меня к сиденью?

Ты пожал плечами:

– Без разницы. Если хочешь, в багажнике есть веревки, их там полно.

И ты засмеялся, как смеются обычные люди. Такое случалось с тобой нечасто, и смех тебе не шел. Он получился слишком уж безудержным. Ты и сам, похоже, смутился, потому что резко перестал смеяться. И уставился вперед через ветровое стекло.

Ты завел двигатель, и мы начали удаляться от дома, оставляя за собой следы на земле. У меня почти сразу взмокли ладони, я чувствовала, как пот выступает на шее. Прислонившись головой к раме окна, я глубоко вдохнула сухой ветер, проносившийся мимо. Рот наполнился пылью.

Дорога была ухабистой, меня растрясло. Ты не прибавлял скорость – наверное, по этой поросшей кустарником мягкой земле было невозможно ехать быстрее. На песчаных участках машина буксовала, ты поддавал газу, чтобы поскорее проехать их. Пару раз ты останавливался, чтобы выдернуть траву из решетки радиатора. Скоро у меня разболелась голова. В глаза и уши набилась пыль. Во рту образовалась маленькая пустыня. Я потянулась к ручке радио.

– Не работает, – сразу же предупредил ты.

Но я всё равно включила его. Слышалось только слабое шипение.

– Сказал же. Придется петь самим. Умеешь петь? – Ты взглянул на меня с неподдельным интересом.

– Я полгода ходила в хор в седьмом классе. Неужели этого не знаешь?

Ты пожал плечами:

– Я же не всю твою жизнь проводил рядом. Мне надо было еще и зарабатывать. И иногда уезжать, подготавливать тут все.

Ты махнул рукой, указывая назад, на горстку строений, едва заметных в клубах поднятой пыли и песка.

– Ты правда построил их все? – спросила я.

– А как же, – гордо ответил ты.

– Я тебе не верю. Здесь с самого начала наверняка что-то было.

– Ничего подобного. – Ты нахмурился. – Всё построил я.

Не удержавшись, я взглянула на тебя с издевкой.

– Ну хорошо, была старая ферма или что-то в этом роде… а я сделал остальное.

– Но как?

– Медленно.

– А как добыл деньги на материалы?

Ты загадочно улыбнулся:

– Быстро.

– Расскажи.

Ты пожал плечами:

– В другой раз.

Ты обвел землю впереди изучающим взглядом.

– Знаешь, сколько я уже пробыла здесь? – спросила я.

– Примерно представляю.

Машина снова затормозила, наткнувшись на еще один пятачок рыхлого песка. Я крепко ударилась затылком о спинку сиденья и вдруг разозлилась.

– Кажется, сегодня мой двадцать первый день здесь, и даже в этом я не уверена…

Я прикусила язык, заметив на твоем лице широкую улыбку, и сразу пожалела, что наговорила лишнего.

– Значит, есть повод отметить, – воскликнул ты.

Я сглотнула и сжалась.

– О чем ты?

Машина соскочила на край участка с твердой почвой. Почувствовав это, ты притопил педаль газа и крутанул руль. И заднюю часть машины сразу же занесло вбок, двигатель взвыл, колеса не находили опоры. Ты рассмеялся, когда меня отбросило к тебе на плечо. Я видела, как мимо проносятся размытые пятна – песок и спинифекс. И лихорадочно пыталась уцепиться хоть за что-нибудь.

– Юх-ху! – завопил ты.

Машину снова занесло на песке, ты завертел руль в другую сторону. На этот раз меня швырнуло на дверцу. Я высунула руку в открытое окно и схватилась за его край. Тучи песка и пыли сыпались мне в лицо, я слышала, как ты хохочешь, дергая ручной тормоз и яростным рывком останавливаешь машину. Ты улегся щекой на руль, твои глаза сияли.

– Ты что творишь?! – закричала я.

– Ну что, весело? Отмечаем? – Ты с усмешкой оглядел равнину, открывающуюся перед нами. – Ну, нас же некому остановить, верно?

Я тоже огляделась и заметила гигантский след торможения, который взрыл землю позади нас.

– Это еще не значит, что надо угробить меня, – отозвалась я и сразу пожалела о неудачно выбранных словах. Когда я решилась снова взглянуть на тебя, твое лицо было задумчивым, глаза грустными.

– Да я только хотел тебя немного повеселить.

Я фыркнула:

– Тогда надо было оставить меня в Англии.

Когда ты тронулся с места, на этот раз мягче, я понаблюдала за тем, как ты действуешь. Левую ногу ты поставил на сцепление и первым делом взялся за ближайший к тебе рычаг. До другого рычага не дотрагивался. Отпуская сцепление, ты нажал на газ. Однажды папа пытался научить меня водить на заброшенной сортировочной станции железной дороги за «Сейнсберис», но после того, как я оцарапала его «мерс» о живую изгородь, наши попытки были прекращены. Ты заметил, что я слежу за тобой.

– Хочешь научиться?

Ты засмеялся, покачал головой и снова вдавил педаль в пол. Моя голова дернулась, ударилась о подголовник, песок взметнулся, через открытое окно обрушился на мои колени. Разогнавшись до сорока, ты крикнул, чтобы я дернула ручник. На твоем лице играла ухмылка безумца, а шины вихляли и буксовали в песке. Я закричала, требуя, чтобы ты остановился.

– Так дерни ручник!

Я взялась за рычаг ручного тормоза и дернула. Машина немедленно сделала крутой разворот. Я даже уверена, что на пару секунд она встала на два колеса. Меня бросило на тебя с такой силой, что я не смогла уклониться. Твое теплое плечо врезалось мне в лоб, от смеха ты трясся всем телом.

Мы ехали два с лишним часа. Я высматривала признаки населенных пунктов, признаки хоть чего-нибудь. Но за всё это время не увидела ничего. Бред какой-то – ехать на машине так долго и по-прежнему остаться в глуши. Но за время поездки местность за окном немного изменилась и теперь была не просто поросшей кустарником, ровной, как стол, и каменистой: песка стало больше, его красный оттенок – ярче. Вместо кустов спинифекса высотой до колена теперь попадались деревья с хилыми и узловатыми черными ветками. Кое-где виднелись зеленые кляксы эвкалиптов, какие-то острые камни торчали, как наконечники копий. Попадались и другие возвышения, похожие на кривые красные пальцы.

– Термитники, – пояснил ты.

Совсем не то что в Англии: когда папа прошлым летом вез нас на запад, через два часа мы были уже в Уэльсе. А в этой пустыне за два часа езды мы будто углубились дальше в пекло. Чем дольше мы ехали, тем жарче и краснее становилась пустыня и тем сильнее я боялась, что мне никогда не выбраться отсюда.

Ты медленно затормозил неподалеку от чахлой рощицы.

– Видишь их? – спросил ты.

– Что вижу?

– Их! Вон там! – Ты указал на деревья. – Дождись, когда они шевельнут ушами, и увидишь.

Я присмотрелась к деревьям. И вдруг что-то дрогнуло. Ухо. Я перевела взгляд ниже и различила голову и длинный нос. И большие карие глаза, прикрытые на жаре.

– Кенгуру, – сказала я.

Ты кивнул и усмехнулся:

– Вкусные дамочки.

– Что?

Ты выставил указательный и средний палец, как стволы ружья, и, опираясь рукой на руль, изобразил, как целишься и стреляешь.

– Ты будешь стрелять в них?

– Рагу станет вкуснее, если добавить в него одну из этих самок, тебе не кажется?

Я сглотнула. Понятия не имела, что у тебя в машине есть ружье. Стало страшно. Ты поерзал на своем сиденье, придвигаясь ко мне, – наверное, решил, что я расстроилась из-за кенгуру.

– Да ладно, – сказал ты. – Не буду я стрелять в них, ты же понимаешь. Еды у нас полно.

Я снова посмотрела на трех кенгуру. Ближняя к нам самка вылизывала шерсть.

– Это чтобы стало прохладнее, – объяснил ты. – У нее кровеносные сосуды расположены близко к поверхности кожи, и, когда она лижется, температура ее тела снижается. Неплохо, да?

Ты лизнул тыльную сторону ладони, словно тоже решил попробовать, и поморщился. Потом криво улыбнулся. Как раз в эту минуту одна из кенгуру дотянулась до низко свисавшего листа и принялась жевать его.

– Неужели им не хочется пить? – спросила я, чувствуя, как пересохло у меня во рту.

Ты покачал головой:

– Им не нужна вода – по крайней мере, много: жидкость они получают из растений.

Ты улыбался, наблюдая за кенгуру с выражением, которое мне было уже знакомо. Оно появлялось на твоем лице, когда ты чего-то очень хотел.

– Пока, красотки, – сказал ты и потихоньку тронул машину с места.

Мы ехали молча. Время от времени я поглядывала на тебя. Ты непрерывно сканировал взглядом всё, что видел вокруг, не довольствуясь видом песка через ветровое стекло.

– Как ты узнаёшь, куда ехать? – спросила я.

– Я следую туда же, куда наносит песок, ищу ориентиры.

– А ты знаешь, как вернуться обратно?

Ты с отсутствующим видом кивнул:

– Конечно.

– Откуда?

– Она рассказывает, эта земля, она поет.

– По мне, так лучше радио.

– Не-а, Джем, я серьезно. Все эти песни здесь, вокруг, в воздухе. Кореши знают их, и я кое-какие знаю… Они как карты, они помогают находить путь. Их поёшь, а они показывают тебе ориентиры на местности. Всё, что есть здесь, – безмолвная музыка, музыка земли.

Не слушая тебя, я засмотрелась на горизонт. Ты умолк. С такой же легкостью, как о пении земли, ты мог бы думать о чем-нибудь более зловещем: твое лицо ничего не выражало. Никогда раньше мне и в голову не приходило, что там у тебя в мыслях. А кому до них вообще есть дело, до мыслей похитителей? О чем ты размышлял – о своих родных? О местах, где бывал? Что конкретно ты думал обо мне?

У меня свело желудок, когда я предположила наихудшее. Чем дольше мы ехали, чем больше я пыталась представить, о чем думаешь ты, тем быстрее росла моя тревога. Если ты убьешь меня здесь, то есть неизвестно где, никто об этом никогда не узнает. Никто и не подумает искать труп в этой бесконечности. Я песчинка в пустыне.

Ты остановил машину так резко, что ее занесло.

– Верблюды, – сказал ты. И указал на то, что было похоже на пятнышки на ветровом стекле, а не на стадо крупных животных. Я прищурилась. Ты потянулся через меня к бардачку, достал оттуда бинокль и положил мне на колени. – Так будет лучше видно.

Я поднесла бинокль к глазам.

– Всё размыто.

Ты протянул руку и повертел рукоятку сверху. Отшатываться было некуда. От твоей груди слабо пахло потом.

– Сама справлюсь. – Я отвела бинокль в сторону и покрутила, пока изображение не стало отчетливым.

Пять верблюдов, четыре больших и один чуть меньше, медленно шагали на фоне горизонта. Знойное марево, дрожащее за ними, придавало им сходство с движущимися струйками песка, закрученными ветром.

– А я не поверила, когда ты сказал, что здесь есть верблюды.

– Одичавшие, – пояснил ты. – Привозные, как ты. Они понадобились для строительства железной дороги.

– Железной дороги?

– Ага, еще давным-давно. – Ты кивнул. – Да и долго она не проработала. Больше отсюда почти нечего возить.

– Почему?

– Вывезли всё: рудники выработали, животных истребили, даже кореши ушли. И поэтому стало тихо, слишком тихо. Неужели не слышишь?

– Что?

Ты заглушил двигатель.

– Тишину.

Ты приставил ладонь ко лбу и наблюдал за верблюдами.

– Ты ведь собирался поймать одного? – спросила я.

– Они слишком далеко, чтобы пускаться в погоню. Знаешь, как они бегают? Будем надеяться, что им станет любопытно и они подойдут к нам. А если нет, понадобится песок потверже, иначе за ними не угнаться. Подождем, посмотрим, что они будут делать.

– Долго?

Ты пожал плечами.

– Сколько понадобится. Может, несколько часов. – Ты открыл дверцу со своей стороны. – Есть хочешь?

Я помотала головой: меньше всего я сейчас думала о еде.

– Тогда я приготовлю веревки.

Ты вышел, направился к багажнику и чем-то зашуршал там. Я повернулась и стала наблюдать, как ты вытаскиваешь свернутую веревку. И застыла, представив, как она обвивается вокруг моего тела.

Ключи остались в замке.

Я могла бы рискнуть. Могла бы добраться до них потихоньку. Скользнуть через рычаг ручного тормоза на водительское место – легко. А потом – набрать скорость до того, как ты меня остановишь, даже раньше, чем ты сообразишь, что случилось. Наверняка это проще простого, вести машину. Я уже пробовала, я знаю, как переключать передачи. А тебя я могла бы оставить здесь или даже сбить машиной, а потом уехать.

Я наблюдала за тобой в зеркало заднего вида. Наклонившись, ты рылся в багажнике. Я передвинула ногу так, чтобы колено легло на сиденье рядом с ручником. Теперь требовалось только вытянуть ногу, положить ее на водительское сиденье, а потом передвинуться туда же всем телом. Я начала поднимать ногу над ручником. Медленно-медленно, по сантиметру, стала перемещаться на твое место. Ухитрилась не издать ни звука, даже сиденье не скрипнуло. Я слышала только гулкий стук сердца. Наконец я перебралась на твое место. Положила руки на руль. Даже вытянув ноги, я не доставала до педалей. Поэтому сдвинулась на самый край сиденья. Дотянулась до ключей. Тишина. Только теперь я поняла, что не слышу твоей возни. И взглянула в зеркало.

Что-то мелькнуло справа от машины. У меня перехватило дыхание, как только я поняла, что это такое. Серебристая головка лежала на опущенном стекле открытого окна с твоей стороны, на расстоянии ширины ладони от меня. Янтарные глаза-бусинки смотрели в упор, язык высовывался и снова прятался. Она нюхала воздух и меня.

Я убрала руку с ключей, вжалась в спинку сиденья, постаравшись отодвинуться от змеи как можно дальше. Змея замерла. Повернула голову вбок. Она готовилась броситься на меня. Я не смогла взглянуть на нее. И поспешно стала переползать обратно через ручник. Но зацепилась ногой и упала на свое сиденье, больно ударившись головой и плечом о дверь. Ощупала себя. Нигде не болело. Неужели она укусила меня, а я даже не заметила? Серебристо-коричневая головка была на прежнем месте – змея лежала на краю окна и смотрела на меня.

Лишь в эту минуту я заметила твои руки. Они тоже лежали на окне и придерживали змею чуть ниже головы. В раме окна возникло твое лицо – в считаных сантиметрах от змеиной морды.

– Симпатичная змейка, правда? Нашел под колесами. Мы ее чуть не переехали… Хорошо, что не успели.

Не знаю, заметил ли ты ужас в моих глазах. И понял ли, что еще недавно я сидела за рулем, готовясь удрать. Откуда мне знать, может, таким извращенным способом ты наказывал меня?

– Она безобидная, – продолжал ты. – Почти. Если ты их боишься… Другие здесь практически не встречаются.

– Зачем ты ее поймал?

– Чтобы показать тебе.

– Напугать меня?

– Не-а. – Ты ласково разглядывал эту тварь. – Я подумал, что нам стоило бы взять ее домой. Как питомца. Можешь придумать ей имя.

– С ней в машине я никуда не поеду, – единым духом выпалила я.

– Тогда навьючим ее на верблюда. – Ты усмехнулся и убрал змею.

Я услышала, как ты опять чем-то громыхаешь в багажнике. Не хватало еще, чтобы ты засунул туда змею. Мне то и дело приходилось сглатывать, чтобы не дать рвоте подкатить к горлу. Я сделала три размеренных вдоха, втянула воздух так глубоко, как только позволило бешено бьющееся сердце. Потом зажмурилась и представила, что я снова дома, сижу в нашем жарком сушильном шкафу. И не открыла глаза, даже когда услышала, что ты сел в машину.

– Извини, если я напугал тебя, – тихо сказал ты. – Я просто хотел, чтобы ты ее увидела. Совсем забыл, что змеи тебе пока не нравятся. – Ты завел машину. – Ладно, я постараюсь загладить вину.

Ты повел машину вперед. Некоторое время мы оба молчали. Меня пошатывало, голову вдавливало в подголовник, ревел двигатель, а машина боролась с вязким песком.

После долгой и тряской езды ты остановил машину. Я услышала, как стукнула твоя дверца и открылся багажник. Только тогда я наконец открыла глаза и не увидела впереди ничего, кроме неба: ярко-голубого, безоблачного, и большой птицы, парящей в нем кругами. Я выпрямилась. Мы остановились на какой-то возвышенности. Из машины я видела, что пустыня простирается передо мной, как на карте, напоминая бесконечное ровное коричнево-оранжевое одеяло. Кое-где на нем попадались зеленые штрихи – спинифекс, и ржаво-бурые бугры – камни, а еще – длинные и темные черви пересохших речных русел.

Машину окружали деревья с красно-черными стволами, по которым ползали муравьи. Я слышала где-то над головой птичьи трели – мелкие пичужки щебетали взбудораженно, как младшие школьники на экскурсии. Камни виднелись и неподалеку от нас, их неровности складывались в причудливые узоры, из трещин выглядывали мелкие цветы. Легкий ветер срывал и уносил их лепестки. По сравнению с бесплодной землей вокруг это место могло считаться оазисом.

Ты устроил пикник слева от машины, под одним из деревьев побольше размером. Сидел с краю на выцветшем клетчатом одеяле и резал какой-то фрукт. С ножа стекал сок вперемешку с семенами. Мухи садились на зольники. Ты не отгонял их.

Была здесь и бутылка игристого вина. И показалась мне настолько неуместной посреди песка, что я вытаращилась на нее. Из душной машины я выбралась только ради свежего воздуха. Ты наполнил стакан для меня, потом еще один, поменьше, – для себя.

– Хорошо, что я его захватил.

– Почему?

– Твой двадцать первый день! Это не шутки. Ты наверняка тоже так считаешь, иначе не завела бы об этом разговор.

Я снова пожалела о том, что не сумела промолчать. Перевела взгляд на стакан в своей руке.

– А наркоту уже подсыпал?

В раздражении ты поднес свой стакан к губам и одним махом опустошил его.

– Больше я так не сделаю, я же говорил.

Я покачала стакан в руке, разглядывая его. Часть содержимого выплеснулась через край мне на руку. Жидкость была теплой. Дома родители хранили спиртное в запертом стеклянном шкафу. Так что я напивалась с друзьями в парке за чужой счет. Но здесь не хотелось пить. Я выплеснула жидкость на землю. Ты сразу же налил нам обоим еще по стакану.

И протянул мне хлеб собственного приготовления. Зольник был каменно твердым, ломтик помидора в нем казался растаявшим. Ты перехватил мой взгляд и пожал плечами:

– Чем богаты.

– Если ты рассчитывал поразить меня пикником – ничего не вышло.

– Сам знаю, – серьезно отозвался ты. – Я забыл про клубнику.

Ты стащил с себя футболку и вытер ею лоб. Потом опрокинул второй стакан, улегся, подложив под голову свернутую футболку, и засмотрелся вверх, на ветки дерева. Иногда листья на них вздрагивали, а ты хмурился, будто стараясь понять, что происходит. Бусины пота выступили у тебя на груди, угнездились во впадинах между мышцами. Я отпила глоточек из своего стакана. На вкус жидкость была как горячий газированный чай. Я сняла с себя джемпер и положила его на голову. Солнце пекло сквозь ветки и листья, смягчало очертания всего вокруг.

– Слушай, – велел ты.

– Что? Ничего же нет.

– Есть. Не торговые центры и не транспорт – кое-что другое. Жужжащие насекомые, суетливые муравьи, ветер, от которого поскрипывает дерево, а вверху – медосос, который сейчас упорхнет. И верблюды – они уже приближаются.

– Что?

Ты кивнул в сторону равнины, на твоем лице мелькнула самодовольная улыбка.

– Иди и посмотри.

Я встала и посмотрела вниз, на равнину. И действительно, по ней двигалось несколько размытых черных точек, постепенно увеличиваясь и направляясь к нашему холму. Теперь я и без бинокля видела, что это верблюды.

– Ты их не слышал… для этого тебе понадобился бы слух Супермена, – съязвила я.

– А кто говорит, что я не Супермен? – Ты смотрел на меня одним глазом, прищурив другой от солнца.

Я пожала плечами.

– Будь ты Суперменом, давно бы уже спас меня, – тихо возразила я.

– А кто говорит, что я не спас?

– Всякий скажет, что нет.

– Значит, этот всякий всё не так понял. – Ты приподнялся на локтях. – В любом случае не могу же я одновременно и похищать тебя, и спасать. Так и раздвоение личности заработать недолго.

– Можно подумать, у тебя его еще нет, – пробормотала я.

Я съела хлеб и заставила себя выпить игристого вина. Когда ты снова закрыл глаза, чтобы не слепило солнце, и мне стало некуда больше смотреть, я бросила быстрый и по-настоящему заинтересованный взгляд на твой голый торс. Такие фигуры я видела только в журналах. Интересно, может, так ты и добыл деньги – работая фотомоделью? Я перевела взгляд на собственный живот. Зажала его в пальцах, чтобы посмотреть, насколько жирной получится складка.

– Не волнуйся, – подал голос ты, приоткрывая один глаз и наблюдая за мной, словно крокодил. – Ты прекрасна. – Ты запрокинул голову, продолжая бормотать: – Прекрасна. Совершенна.

– Хорошо тебе говорить. Ты-то сложен как супермодель. – Я прикусила губу, жалея, что у меня вырвался комплимент. – Или стриптизер, – добавила я. – Проститут.

– Мне бы не хотелось вызывать у тебя отвращение, – чуть улыбаясь, заметил ты.

– Поздно.

Ты открыл другой глаз и прищурился, глядя на меня.

– Ты хоть когда-нибудь перестанешь ко всему цепляться?

– Да, как только дашь мне ключи от машины – я буду о тебе самого высокого мнения.

– Исключено. – Ты снова закрыл глаза и положил голову обратно на футболку. – Ты только заблудишься и погибнешь.

– А ты проверь.

– Может, на следующей неделе.

Еще несколько ленивых минут ты лежал неподвижно. И выглядел почти умиротворенным с закрытыми глазами и слегка приоткрывшимися губами. Муха села тебе на щеку, доползла до нижней губы. Остановилась возле нее и принялась умываться твоей слюной.

Немного погодя ты закончил наш пикник, и мы покатили вниз с холма. Кое-где на спуске машина вставала почти вертикально, несколько раз мы натыкались на камни, отчего руль начинал вертеться. По мере снижения обзор становился все уже, и к тому времени, как мы съехали к подножию холма, я почти забыла бескрайний простор, который открывался с его вершины.

Ты остановился под прикрытием холма. Ждать в машине было слишком жарко, поэтому ты велел мне выйти и встать в тени. Верблюды наконец приблизились. Несколько минут они медленно брели под нашими пристальными взглядами, потом ускорили шаг, увеличиваясь в размерах по мере того, как между нами сокращалось расстояние. Должно быть, они передвигались и впрямь быстро. Ты направил на них бинокль.

Потом повернулся и крикнул:

– Живо в машину! Они нас разглядели. И теперь поворачивают.

Издалека слышался глухой топот копыт по твердому песку.

– Давай! – Ты замахал руками. – Скорее, или я брошу тебя здесь!

Предложение было заманчивым. Но я разволновалась, хоть и делала вид, что мне всё равно. Хотелось посмотреть, как ты будешь ловить таких огромных животных. С визгом машина сорвалась с места еще до того, как я успела захлопнуть дверцу, и ты бросил краткий взгляд на меня, убеждаясь, что я в машине.

– Сиди и держись за что-нибудь!

Стрелка спидометра показала резкое увеличение скорости, мы неслись за верблюдами, на твердом песке машина разогналась сильнее, чем раньше. В багажнике что-то брякало и громыхало. Я надеялась только, что змеи там нет и что она не ударится обо что-нибудь и не отлетит прямо на меня. Чувствовалось, как скользят шины. Машину несколько раз сильно занесло. Твое лицо было свирепо-сосредоточенным.

– Это опасно! – крикнула я. Мы подпрыгнули на песчаной насыпи, я ударилась головой о потолок.

Ты обернулся, услышав, как бинокль, мотавшийся туда-сюда на заднем сиденье, стукнулся о дверь.

– А может, и нет.

Рассмеявшись, ты вдавил педаль в пол. Я цеплялась за дверную ручку так, что сводило пальцы. Стрелка спидометра задержалась на отметке чуть выше сорока. Мы почти поравнялись с верблюдами. Ты был прав: они повернули обратно, не дойдя до нас. И теперь во весь опор удирали в сторону горизонта. Шеи вытянуты и низко опущены, ноги совершают немыслимо длинные прыжки. Раньше я никогда не видела диких верблюдов. Жутко было смотреть, как они возвышаются над машиной. Один точно рассчитанный пинок – и нога попадет прямо в мое окно.

– Достань шест с заднего сиденья! – рявкнул ты. – Живо!

Развернувшись на сиденье, я дотянулась до длинного деревянного шеста с веревочной петлей на одном конце. Но передать его тебе в тесноте машины оказалось непросто. Шест заклинило возле дверцы, просунуть его между спинками сидений не удавалось. Ты бросил быстрый взгляд на шест, затем снова на верблюдов, стараясь вести машину прямо и вровень с ними.

– Он нужен мне сейчас!

– Я же стараюсь.

Ты схватился за шест и дернул к себе. Он ударил тебя в лицо. Машина опасно вильнула вправо, к верблюдам. Я взвизгнула.

Ты хлопнул меня по плечу.

– Заткнись! Ты их напугаешь.

Ты рывком переложил шест к себе на колени, выставив его конец в окно со своей стороны, ближней к верблюдам. На этом конце болталась петля. Ты внимательно следил за верблюдами. Пот струился по твоему лицу. И по моему тоже, хоть внутри машины и гулял ветер.

– Я за молодой верблюдицей, – крикнул ты. – Которая ближе всех к нам. Порулишь минутку?

И ты полез в открытое окно.

– Что ты делаешь?

– Держи руль! – велел ты.

Ты не оставил мне выбора. Выкрикнул свой приказ и исчез за окном, рискованно свесился из машины, которая уже начинала сворачивать в сторону верблюдов. Двигаясь дальше тем же курсом, ты наверняка уткнулся бы головой в зад кому-нибудь из них. Меня так и подмывало это устроить.

– Держи руль, говорю!

Я придвинулась ближе к рулю. Было слышно, как тяжело дышат верблюды на бегу. Я слышала и твое хриплое дыхание. Руль был горячим и липким от твоих рук. Левую ступню ты переместил на педаль газа, вместо того чтобы держать поближе к тормозу. Правой ногой уперся в дверную раму. Теперь ты не смог бы остановить машину в случае необходимости.

– Веди машину прямо!

Я старалась не смотреть на тебя и верблюдов: стоило мне взглянуть в эту сторону, и машина начинала сворачивать туда же. И я уставилась на песок впереди. Объезжая куст спинифекса, я повернула так резко, что ты чуть не вывалился из окна.

– Господи, ты водишь еще хуже меня! – засмеялся ты, перекрикивая ветер.

Зацепив правую ступню крючком за левую ногу, стоявшую на педали, ты высунулся чуть дальше. И сильнее выдвинул шест, подобрав болтавшуюся на нем веревку. Бедром ты упирался мне в руку – наверное, чтобы сохранить равновесие.

– Когда петля окажется у нее над головой, не мешай. Конец веревки будет мотаться по всей машине. Если получится – пригнись. Запутаешься в веревке – она перережет тебя пополам. Без шуток.

Я окинула взглядом свое тело, вытянувшееся между моим сиденьем и над рычагами передач, руки, вцепившиеся в руль, и поняла, что понятия не имею, каким образом смогу пригнуться и не мешать. Машина тряслась и дергалась, ты давил на газ. И уже собирался бросить петлю. Всё твое тело подобралось и напряглось, нога сильнее давила мне на руку.

Я забыла даже, что надо дышать. Ты вскинул руку, готовясь к броску. Высунулся еще дальше, до предела вытянулся длинным торсом с тугими мышцами. Если сейчас толкнуть тебя, ты вывалишься сразу? Ты кругами размахивал шестом над головой, наращивая темп и силу.

А потом сделал бросок.

Я заметила, как мелькнула петля, наброшенная на голову верблюда, как рванулась за петлей веревка. Конец ее со свистом рассек воздух внутри машины, задел мою руку, обжег кожу. Он и тебя хлестнул по голому животу, оставив на нем ярко-красную полосу. А потом машина вдруг начала сдавать в сторону, поворачивать словно сама собой. Я почувствовала, как багажник заносит влево. И в отчаянии попыталась вертеть руль в другую сторону.

– Оставь! – рявкнул ты и упал обратно на водительское место, чуть не придавив меня. Одной рукой ты схватился за руль и завертел его, направляя машину в сторону верблюда.

– Держись!

Ты убрал левую ногу с педали газа и ударил по тормозам. И машина завертелась. Я увидела, как перед ветровым стеклом промелькнул верблюд, повалилась на свое сиденье, пытаясь схватиться хоть за что-нибудь, и зажмурилась.

Ты вылетел из машины. Верблюдица издавала жуткие звуки, похожие на стоны отчаяния. Они эхом разносились по пустыне.

Я вышла посмотреть.

– Она ранена? – спросила я.

– Только ее гордость.

Верблюдица вертела головой, описывая круги длинной шеей и закатывая глаза от страха. Я протянула руку и коснулась шерсти на ее бедре.

– Бедняжка.

Ты быстро обвил веревку вокруг ее ног. Потом достал из багажника ведро и большую канистру с водой. Негромко крякнул, поднял канистру, прислонив к ноге, и бережно налил воды в ведро.

Ты попытался уговорить верблюдицу попить, бормоча: «Ну-ну, тише, детка». Поглаживал ей шею, старался успокоить. Но верблюдица только смотрела через плечо на удалявшихся сородичей. И непрерывно стонала. Рванулась было за ними, но ты затянул веревку на ее передних ногах. Она лягнула задними, чудом не задев меня.

– Осторожнее, – предостерег ты, подскочил ко мне и обвил веревку вокруг ног верблюдицы выше колен. – Зайди с другой стороны.

Перебросил веревку через горб.

– Тяни, – велел ты. Я стала тянуть. – Сильнее.

Я тянула, ненавидя каждую секунду происходящего. От этих рывков верблюдица кряхтела, постанывала и в отчаянии оглядывалась на меня. Ты тоже тянул со своей стороны. Наконец передние ноги верблюдицы подогнулись, и она встала на колени.

– Хватит! – крикнул ты.

Ты запрыгнул на ее горб, всем своим весом придавливая животное к земле. И цеплялся за него, пока задние ноги тоже не подогнулись и ты не убедился, что ей уже не встать. Тогда ты стянул веревку вокруг коленей верблюдицы так туго, что распрямить ноги она бы не смогла.

– Это жестоко, – сказала я.

– Хочешь кровоизлияние в мозг от удара копытом в голову? – Ты почесал кожу над коленом верблюдицы. – Есть и гораздо более жестокие способы умереть, можешь мне поверить.

Я поверила. Ты наверняка знал более жестокие способы для чего угодно. Стоны верблюдицы становились всё громче и отчаяннее. Казалось, такие гулкие звуки не может издавать она одна – ей вторит вся пустыня. Я задумалась, слышит ли ее кто-нибудь еще. Остальные верблюды вновь превратились в едва различимые точки на горизонте. А она по-прежнему всем телом рвалась за ними.

– Если думаешь, что сможешь убежать, – напрасно, детка, – пробормотал ты.

Верблюдица была стреножена и привязана к машине. Вряд ли она смогла бы убежать. А жаль. Хорошо бы она разорвала путы и галопом умчалась вслед за остальными, громко окликая их на бегу.

– Ты бы взяла меня с собой? – прошептала я, склонившись над ее теплым, высоко вздымавшимся от дыхания боком.

Я обошла вокруг верблюдицы, чтобы заглянуть ей в глаза. Они были прекрасны, несмотря на испуг: темные, карие, с мягкими ресницами. Наконец она взглянула на меня.

– Ты теперь тоже попалась, – сказала я ей. – Не трудись строить планы побега. Он тебя догонит.

Она опустила голову. Но не сводила глаз с меня, наблюдала. Как будто всё поняла. Я кивнула и шепнула ей:

– Ты и я. Ты и я, детка.

В эту минуту затишья к ней подошел ты. Протянул руку, чтобы схватить ее за голову. В другой руке ты держал что-то вроде уздечки. Едва заметив тебя, верблюдица отдернула голову от тебя. И заревела. Это был чудовищный, гортанный звук. Ты положил ладонь ей на шею, заставляя наклонить голову.

– Ну-ну, детка, – бормотал ты. – Ну, красотка, не надо так.

Это вызвало у верблюдицы приступ паники. Она ревела, бешено мотала головой. Но ты упрямо наклонял ее к себе, твоя сила превосходила верблюжью. Она коротко взглянула на меня из-под длинных прелестных ресниц. А потом, повернувшись, плюнула тебе на голову.

Нет в мире другой такой гадости, как верблюжья блевотина. Это зеленовато-бурое комковатое месиво воняет собачьим дерьмом, стоками и мочой – всем вперемешку. Гадости хуже этой мне не случалось нюхать за всю жизнь. Она хуже, чем пердит папа. Хуже детского поноса. Хуже чего угодно. И эта дрянь облепила тебе всю голову. У меня на виду ты сплюнул то, что попало в рот. Обтер щеку тыльной стороной ладони. Пальцами обобрал с глаз всё, что смог. Потом наклонился, и тебя тоже вывернуло.

Если я и отстала от тебя, то ненамного. Как только до меня долетела вонь твоей рвоты, я тут же избавилась от содержимого желудка. С этим я ничего не могу поделать: когда кто-то блюет, меня тоже начинает рвать. Пришлось сесть на песок и уткнуть голову между коленями, настолько мне было плохо. И от звуков, которые ты издавал, пока тебя рвало, становилось только хуже. Меня выворачивало невыносимо долго, даже дольше, чем тебя. Где-то в разгар этого представления верблюдица перестала стонать. Наверное, потому, что осталась довольна собой и насмехалась над нами. И я ее не виню. А может, как раз в этот момент она лишилась последней надежды, поняла, что навсегда рассталась с остальными и что стонать уже нет смысла.

Я откатилась в сторону и прислонилась к дереву. Рвотой пахло повсюду. На вонь слетались мухи, они неутомимо жужжали, садились на блевотину, потом лезли мне в лицо. От жары кружилась голова. Я смотрела на песок, простиравшийся на мили вокруг, и не могла сосредоточиться.

Обратный путь стал худшим в моей жизни. Даже хуже, чем когда меня притащили сюда в багажнике, тем более что этого я не помнила. Несмотря на то что все окна остались открытыми, машина провоняла насквозь, вонью несло из каждого угла. Подсыхая на нас, рвота смердела еще сильнее. Как заношенные носки в протухшем молоке. Вдобавок за время твоей бешеной погони остатки фруктов от пикника размазались по всему заднему сиденью и тоже попахивали. Мы ехали, высунувшись в окна.

Верблюдица, теперь уже покладистая, рысила за нами. Как будто сведя с нами счеты и воспряла духом. Меня вырвало еще несколько раз в окно – тонкими белыми струйками желчи.

На следующий день ты обучал верблюдицу в загоне из столбов и веревок, который, должно быть, соорудил накануне ночью. Загон соединялся с другим, более просторным, который получился, когда ты обнес сетчатой оградой Отдельности.

Я вышла посмотреть. Ты уже надел на голову верблюдицы узду, привязал к ней веревку, и теперь она следовала за тобой. Она как будто успокоилась, почти смирилась. Перестала стонать. Ты говорил с ней тихо и ласково, но ни единого слова мне не удавалось ни расслышать, ни понять. А ей, похоже, нравилось.

– Как хочешь назвать ее? – спросил ты, заметив меня.

– Добыча, – ответила я. Первое, что пришло в голову.

– Так себе имя.

– Но она ведь правда твоя добыча, так? – Мне было стыдно за соучастие в этом преступлении.

– Она полюбит нас, – спокойно сказал ты. – Ведь так случилось с тем котом, которого ты взяла из приюта?

– Это другое дело.

Ты подвел верблюдицу ко мне и потянул за веревку. Она опустила голову, чтобы я смогла погладить ее. Ты положил руку ей на живот и задумался.

– Надо бы назвать ее Тошнотик, – заявил ты.

– Дурацкое имя.

– Но точное. Столько времени провозился, отмывая машину. – Твой взгляд смягчился, задержался на моих глазах дольше, чем требовалось. Ты подал веревку. – Вот. Хочешь поводить ее?

Я нерешительно вошла в загон и взяла веревку так, чтобы не коснуться тебя. Похлопала верблюдицу по горбу, стараясь подбодрить. Мысленно повторяла успокаивающие слова, чтобы дать ей понять: я ее не обижу. Она возвышалась надо мной и словно состояла из одних только ног и мышц. От нее до сих пор слабо пахло рвотой и еще чем-то как от земли и пустыни. Пахло песком.

– Просто иди прямо, она пойдет следом.

Я сделала несколько шагов, и верблюдица вместе со мной. Она опустила голову и осторожно понюхала мое плечо. Я почувствовала, как ее губы трогают футболку, как теплое дыхание касается моей шеи. Копыта тяжело ступали рядом с моими ногами.

– Ты прелесть, – прошептала я ей.

Ее нижняя челюсть двигалась туда-сюда, будто что-то пережевывая. Я удивилась ее покорности, готовности сдаться. Даже не верилось, что еще вчера она была дикой.

– Теперь надо научить ее плюху.

– Чему?

– Ложиться. Выйди-ка обратно.

Ты забрал веревку и подтолкнул меня к ограде. Я нырнула под нее, ты опять подал мне конец веревки.

– Просто держи ее, только покрепче. Если будешь стоять за оградой, она не сможет лягнуть тебя.

Другую веревку ты привязал к одной из передних ног верблюдицы и перекинул через горб.

– Надо тянуть обе веревки вниз, – сказал ты. – И скоро до нее дойдет.

Как только мы начали тянуть веревки, верблюдица опять застонала. Я покачала головой, глядя на тебя.

– Это мне не нравится.

– Верблюды просто слишком часто упрямятся. – Ты провел ладонью по ее шее и снова что-то ласково сказал ей. Верблюдица дернула ухом, слушая тебя. – Как только она поймет, что нам надо, то подчинится. Верблюды так устроены.

Я задумалась, неужели то же самое ты думаешь и обо мне.

Голову начало припекать. Я вернулась на веранду и прилегла на диван. Наблюдала, как ты снова и снова заставляешь верблюдицу ложиться и вставать. Сквозь крышу веранды солнце грело, но не жгло, от приятного тепла веки отяжелели. В полусне явились воспоминания: лицо Анны, когда она впервые сказала, что встречается с Беном; мама входит в дверь с пакетом купленной навынос еды; Джош приглашает меня на свидание.

Я услышала твое монотонное посвистывание. Разом открыла глаза и заставила себя сесть. Ты направлялся ко мне.

Вздохнув, ты прислонился к столбу веранды. Твои щеки слегка покраснели, прядь волос прилипла ко лбу. Ты достал папиросную бумагу и свернул себе сигарету. Быстро лизнул край. В тот день я не спеша изучала твое лицо, задерживаясь взглядом на выступающих скулах и подбородке, на маленьком шраме и отросших волосах.

– Я ведь правда видела тебя раньше, да? – спросила я. – Уже после встречи в мои десять лет.

Ты затянулся самокруткой. В эту минуту в моей голове закружились неясные воспоминания о том, как я видела тебя неподалеку от нашего дома, где-то в парке, а иногда… иногда и в других местах. Я хорошо помнила, каким знакомым показалось мне твое лицо в аэропорту.

– Почему я узнала тебя?

– Я же объяснил: я ходил за тобой следом.

– Жуть какая.

Ты пожал плечами.

Я подалась вперед на диване.

– Но я-то ведь тоже узнала тебя. И это еще жутче. Почему?

Ты улыбнулся:

– Я жил неподалеку.

– Да, но есть кое-что… В тот же момент, как я увидела тебя в аэропорту, я поняла… поняла, что встречала тебя раньше.

От усиленной работы мысли у меня заныла голова. Я стерла пот. Отлепила прилипшую к дивану ногу и передвинула ее на то место, где было попрохладнее. Твои широкие плечи заслоняли солнце, футболка болталась у тебя на талии. Ты сделал еще затяжку.

– Я встречался с тобой в парке, помнишь?

– И часто ты бывал там?

– Постоянно. Как ты уже знаешь, некоторое время я жил неподалеку… в доме номер один по Рододендрон-гарденс. – Ты улыбнулся. – А позднее – работал.

– Работал?

– Да, после того как встретил тебя, я решил заняться делом, потому и нашел подработку на территории парка – копал, поддерживал порядок. И видел тебя там с твоими дружками.

– Давно это было?

– Года три назад, а продолжалось пару лет… с перерывами. Мне нравилось.

Мысленно я вернулась в парк. Я помнила, где находились деревья и клумбы, где стояли скамейки… и где в густых кустах было удобно оставаться незамеченными. Порой казалось, что парк я знаю лучше, чем собственный дом.

Но тебя в парке я не могла припомнить. Или?..

– У тебя тогда были длинные волосы?

Ты кивнул, чуть улыбнувшись. И тут в памяти всплыла картинка: тихий худющий парнишка, всегда чуть в стороне, волосы закрывают лицо, вечно копается в клумбах, поглощенный своим делом.

– Так это был ты?

– В какой-то момент – может быть.

– Мы часто говорили о тебе. Анна считала, что ты симпатичный.

Ты засмеялся:

– А что считала ты? Я ведь за тобой следил.

Я ощутила, как загорелись щеки. Терпеть не могу эту свою способность легко краснеть. Ноги прилипли к дивану, я отклеила их и подтянула колени к груди. И положила на них голову, чтобы спрятать от тебя лицо.

– Дикость какая-то – вот так за мной следить.

– Не всегда. Иногда бывало неплохо.

Румянец исчез. Но меня опять замутило: с тошнотой приходилось бороться всякий раз, когда я думала, как ты обошелся со мной. Мне хотелось знать, чего ты успел насмотреться в парке за эти годы – я ведь натворила немало глупостей, – и вместе с тем знать об этом совсем не хотелось. А тем более спрашивать.

И я вместо этого задумалась о парке, о том, как бывала там раньше. Сначала – вместе с родителями. Мы ходили туда по воскресеньям целый год или еще дольше, во всяком случае, в хорошую погоду. Мама с папой усаживались на скамейку с газетами, я играла рядом. Мама брала для меня игрушки, но мне больше нравилось бродить вокруг цветочных клумб и сочинять сказки о королевстве эльфов. Это были хорошие воспоминания, одни из самых счастливых, какие я сохранила о родителях. В то время мама была еще не так занята работой, папа вел себя как-то спокойнее. Я считала нашу семью нормальной и счастливой. Должно быть, в том году, тем летом я и встретилась с тобой в первый раз.

А ты всё это видел? И тебя притянули ко мне в том числе и редкие моменты блаженства семейной жизни? Я повернулась к тебе. Ты ухватился за гвоздь, торчавший в одном из столбов веранды, и пытался вытащить его из дерева. Я смотрела, как ты расшатываешь его, пытаешься поддеть ногтем. На этом занятии ты сосредоточился полностью. Ссутуленный, ты казался ниже ростом. Я откинулась на спинку дивана и перевела взгляд на небо. На это голубое-голубое небо, такое бескрайнее и пустое. Правда, в тот день на нем виднелись несколько облаков – клочки сахарной ваты на голубом фоне. Я попыталась разглядеть в них лица.

Сколько раз я занималась тем же, валяясь в парке с Анной! Бена мы находили практически сразу же – он был большим облаком с изогнутым, как улыбка, краем. Анна говорила, что однажды видела в небе Джоша, который смотрел на меня.

После этого я стала наблюдать за Джошем. Даже заговаривала с ним, пытаясь решить, действительно ли он такой противный, как я думала. Этим я его только раззадорила. Он начал ходить за мной по пятам, околачивался возле нашей компании. Анна не возражала, и это выглядело странно, потому что всем же было ясно, что Джош помешался на мне. Но она, возможно, хотела, чтобы я встречалась с ним. Тогда Бен достался бы ей одной.

Меня передернуло. Там, в облаках, витала мысль, которую совсем не хотелось развивать. Я опустила взгляд и попыталась сосредоточиться на тебе. Но мысль не уходила. Теплая летняя ночь. Почти два года назад. В том парке. Та самая ночь.

Ты подсунул палец под гвоздь и дернул его.

Джош был там в ту ночь, мельтешил поблизости, как летучая мышь. В тот раз нам досталось бухло, притом крепкое. Каждый принес понемногу, всё смешали в двухлитровой бутыли. Анна смеялась, Бен тискал ее прямо там, в парке, у всех на виду. Я слышала, как вжикнула расстегнутая молния. Слышала, как щелкнула резинка трусиков. Джей и Бет прикалывались, что эта парочка сейчас лишится девственности прямо здесь, прямо при нас, но на самом деле все мы им завидовали. Мы пропускали Анну и Бена, когда передавали бутылку по кругу, а сами продолжали пить. Спустя некоторое время наш разговор оборвался. Затем Джей и Бет скрылись в кустах. И я осталась рядом со своими лучшими друзьями, которые меня и не замечали из-за своей прелюдии.

Но Джош по-прежнему был там, в тени за моей спиной. Я выпила еще. По глупости я считала, что Анна и Бен скоро остановятся и мы вернемся домой все вместе. Анна взглянула на меня поверх плеча Бена, и я поняла, чего она от меня хочет. И я свалила. Спотыкаясь, брела по темному парку к выходу. Не знаю, куда ушли Джей и Бет, я их не видела. В воздухе висел густой запах, землистый и тяжелый. Какие-то крохотные мошки плясали перед глазами.

Джош шел следом.

Поначалу я не видела его, но услышала шаги, когда была на полпути к выходу. Шаги нерешительные, поспешные. Слышно было, как шуршит ткань его джинсов при ходьбе. Я обернулась. И увидела его на расстоянии трех метров, надвигающегося на меня. Он выглядел… мерзким. Будто последние месяцы ждал, когда я достанусь ему одному, да еще пьяная. Всё это время он преследовал единственную цель. Пока я смотрела на него, у меня закружилась голова. Пришлось схватиться за дерево, чтобы не упасть.

Вот тогда-то я и запуталась. Свернула не на ту тропу и не сразу это заметила, потому что Джош заговорил со мной. Я думала лишь об одном: как бы еще прибавить шагу. Он низко и приглушенно хохотнул.

– Джемма, подожди, – повторял он. – Я хочу только поговорить.

Я очутилась в той части парка, где бывала редко, – в самой глубине, среди папоротников. Где-то впереди есть пруд – вот и всё, что я помнила. Для того чтобы вернуться к выходу, надо было идти туда, откуда я пришла. Но этот путь преграждал Джош. Он продолжал приближаться. Стало так темно, что я не могла разглядеть даже, насколько он близко.

– Отстань, Джош, – сказала я. – В другой раз. А сейчас иди домой.

– Но ведь еще рано.

Я огляделась в поисках какой-нибудь ветки или другого предмета, который могла бы выставить перед собой. Пыталась вспомнить, где именно он находится, этот пруд. Тропа ведет вокруг него? А куда потом?

– Слушай, Джош, – предприняла я еще попытку, – ну чего ты? Ты же знаешь, я не хочу с тобой встречаться. – У меня дрожал голос, дыхание перехватило, я едва выдавливала из себя слова. – Просто оставь меня в покое.

– Не хочу.

Джош был всего в нескольких шагах позади меня. А прямо перед собой, чуть поодаль, я видела пруд. Растения окружали его, как строй призрачных копий. Воздух вдруг стал сырым, как и смягчившаяся земля под ногами. Я слышала, как шуршат о траву джинсы Джоша, идущего за мной. Видела тропу, уводящую влево, в обход пруда.

Я как раз свернула на эту тропу, когда всё произошло.

Вспомнив это, я разом открыла глаза. Ты по-прежнему возился с гвоздем, но уже почти выдернул его. Я посмотрела, как ты склонился над ним. Прислушалась к твоему сопению.

– Ты был там той ночью? – тихо спросила я. – Той ночью в парке с Джошем?

У тебя дрогнули губы, ты будто еще дальше ушел в себя, поднял плечи, втянул грудь. Я опять закрыла глаза, всего на секунду.

Я помню этот звук: резкое, быстрое шарканье, как будто Джош поскользнулся на траве. А потом появились тени. Их было две, кроме моей, обе упали на тропу: одна длинная, другая короткая. Я порывисто оглянулась. Рядом появился кто-то. Некто в темно-серой куртке с капюшоном. Этот некто кинулся на Джоша и оттолкнул от меня. Я слышала, как Джош закричал было, но его голос почти сразу заглушил чей-то чужой – низкий, гулкий, звучавший торопливо и настойчиво. Я думала, это кто-то из стремных приятелей Джоша хватал, толкал, тащил его в кусты – курнуть травки или еще за чем-нибудь. А может, это просто Бен или Джей.

Выяснять, кто это, я не стала. Я пронеслась мимо кустов, в которых скрылся Джош. Всю дорогу домой я проделала бегом. И остановилась, только чтобы вставить ключ в замок, отпереть дверь и захлопнуть ее за собой.

Пошатывая гвоздь, ты вытаскивал его из дерева, пока наконец не вытащил полностью. Минуту-другую ты подкидывал его на ладони. Взглянул на меня, и я как-то ухитрилась выдержать твой взгляд.

– Так Джош поэтому исчез? – спросила я. – Тот парень в капюшоне – это был ты, да?

Ты перевел взгляд на гвоздь у себя на ладони, потом поднял голову и посмотрел вдаль. Солнце уже клонилось к горизонту. В его свете камни Отдельностей будто превратились в золото.

– Что ты с ним сделал? После того как затащил в кусты?

На этот раз ты посмотрел на меня. Блеск в твоих глазах сказал мне: ты прекрасно понимаешь, о чем я спрашиваю.

– Ничего, – сказал ты. – Ничего не сделал.

– После этого он оставил меня в покое.

– Знаю.

Я съехала на самый край дивана. Увидела капли пота на твоей шее, но сама не чувствовала жары – меня знобило. Не веря своим ушам, я спросила:

– Ты считаешь, что спас меня тогда?

– А ты? – Ты шагнул ко мне и присел на корточки. Вгляделся в мое лицо, пытаясь прочесть выражение на нем. – Неужели ты не рада, что я оказался там? – Ты положил руку на сиденье дивана, задев мое бедро. Я растерялась и нахмурилась.

– Если что, – добавил ты тихо, – это и был тот самый момент.

– Какой момент?

– Когда я впервые понял, что ты нужна мне… понял, что должен привезти тебя сюда. Не когда тебе было десять, а в ту ночь. С тех пор всё сводилось к тебе. Я работал упорнее, чтобы закончить начатое и спасти тебя как можно быстрее.

На следующий день я устроилась на песке возле загона. С верблюдицей ты обращался ласково и не спешил. Всякий раз, когда она делала то, что ты хотел, ты давал ей в награду полную пригоршню сушеных листьев, которые она брала упругими губами. Ты постоянно говорил с ней, бормотал нежности, наклонившись к ее шее. А когда она упрямилась, ты просто поднимал руки и шел к ней, словно собираясь ударить. Ты использовал ее страх. Она сразу же уклонялась, шарахалась в сторону. Но вскоре возвращалась к тебе, склонив голову и медленно двигая челюстью, будто пережевывая что-то. Казалось, в этой битве верблюдица уже признала поражение.

Я сидела, откинувшись назад и опираясь на локти. Мои руки загорели, как никогда прежде. Я клала их на землю, они почти сливались с ней по цвету. Мизинец защекотало: большой муравей заполз на него. Я даже не удосужилась его смахнуть. Странно, еще пару недель назад я, скорее всего, растоптала бы его. Муравей прополз через три следующих пальца и скрылся где-то под моей спиной. Я не шевелилась, чтобы ненароком не раздавить его.

Я смотрела, как ты подманиваешь верблюдицу к себе ветками, как, дождавшись, когда она приблизится, накидываешь веревку ей поперек спины. Сперва она в испуге отпрянула, и ты дал веревке соскользнуть с нее. Но не отступился, и вскоре она привыкла.

– Я приучаю ее ходить под седлом, – крикнул ты мне.

Я приподнялась на локтях. Верблюдица заметила мое движение и на этот раз шарахнулась вбок. Веревка глухо стукнулась о песок.

– Хочешь ездить на ней верхом? – спросила я.

– А как же. – Ты отвернулся от верблюдицы, прервал зрительный контакт, и вскоре она сама направилась к тебе. – Когда кончится бензин, нам может понадобиться съездить куда-нибудь.

– И когда он кончится?

– Еще не скоро, его хватит надолго, но надо подготовиться. В любом случае эта детка пригодится нам не только как транспортное средство, но и для многого другого.

Я обвела взглядом постройки возле дома, задержалась на той, что соседствовала с сараем, в котором хранились краски, – в ней я пока не бывала. Может, там бензин? Мне представилось, как я запираю тебя в доме, обливаю его со всех сторон бензином, поджигаю веранду и смотрю, как ты сгораешь внутри. Уже в миллионный раз я внимательно осмотрела твою одежду. Если я не узнаю, где ты держишь ключи, мои шансы на побег или хотя бы твое сожжение равны нулю. Вторая постройка была заперта – я видела на двери висячий замок. Задумавшись, я посмотрела на высокую спину верблюдицы. Выглядела она не слишком удобной.

– А когда ты сможешь ездить на ней верхом? – спросила я. – Сегодня?

– Не-а! – Ты почесал верблюдице шею. – Без шансов. Но с верблюдами всегда так… мало-помалу. Постепенно, понемногу, пока она не научится подчиняться.

Ты пытался удержать веревку поперек ее спины – с каждым разом всё дольше. Верблюдица легко сбрасывала поводья. Но иногда не шевелилась, и веревка оставалась на месте.

– Ты заставляешь ее делать то, чего хочешь? Чтобы сломить ее дух?

– Не совсем так. – Ты пощелкал языком и двинулся прямо на верблюдицу. На этот раз, когда ты забросил веревку ей через спину, она не попятилась. Только повернула голову на длинной шее и понюхала веревку. – Я вселяю в нее доверие, – объяснил ты. – Как только она примет меня и станет доверять, ей же будет лучше. Знаешь, верблюды ведь живут табунами. Она почувствует себя увереннее, если у нее появится вожак, тот, за кем она будет следовать. Тогда ей больше не придется беспокоиться и бояться.

Объясняя всё это, ты не сводил глаз с верблюдицы. Ты приложил ладони к ее боку, прильнул к ней телом, побуждая признать тебя. Она не шевелилась. Только жевала листья, которые ты ей дал.

– Умница, – сказал ты. – Умница и красотка. Вот это нам и нужно.

Ты перестал давить ей на бок. Потом убрал веревку с ее спины, взял еще одну ветку с листьями и повторил урок. Пройдя тем же путем несколько раз, ты огладил верблюдицу, начиная с шеи и скользя ладонями по ее ногам. Она тихонько бурчала, ты что-то бормотал в ответ.

– На сегодня достаточно, детка, – заключил ты. – Завтра сделаем побольше.

Пока верблюдица жевала очередную ветку, ты увеличил отверстие в ограде из сетки между загоном и Отдельностями, сделал его шире, в самый раз для крупного животного. Потом указал верблюдице на прорезь в сетке, побуждая идти к валунам.

– Ты же ее потом не поймаешь… – начала была я.

Но она побрела за тобой, доставая головой тебе до плеча. Ты нырнул под веревки, ограждавшие загон, подошел ко мне, плюхнулся рядом и растянулся на песке, жмурясь от солнца. Ты лежал совсем рядом, но на этот раз я не отодвинулась. Я всё еще помнила, что где-то подо мной ползает муравей, и не хотела, чтобы он меня укусил или я его раздавила. И потом, было слишком жарко. Ты украдкой приоткрыл один глаз и взглянул на меня.

– Вот так и добиваемся своего. – Ты вздохнул. – Мало-помалу.

Немного погодя ты сел и вытер лоб ладонью.

– Пойдем попьем, – сказал ты. – Здесь слишком жарко.

Я последовала за тобой на веранду, но в дом не вошла. Хотелось подумать немного о нашем вчерашнем разговоре, о том, действительно ли ты был в парке той ночью. Иногда это казалось мне вполне вероятным, иногда – нет.

Ты оставил дверь открытой, и я слышала, как ты в кухне жадно глотаешь воду прямо из-под крана. Ты вернулся с двумя полными стаканами. Один протянул мне. Я взяла, но пить не стала. Смотрела, как напряжены твои плечи, пока ставила стакан на пол. Я присела на край дивана. Ростом ты был примерно с того парня в капюшоне. Но этот твой рассказ, объяснение, как ты узнал обо мне… это уж слишком, чересчур бредово. Вдобавок оставалось еще много деталей, которые никак не складывались. Почему именно тогда? Зачем понадобилось следить за мной все эти годы? Почему за мной?

– Почему ты покинул Австралию? – спросила я. – Зачем вообще приехал в Британию?

Ты не ответил. Медленно подошел к столбу веранды и прислонился к нему. Закрыл было глаза. Но я не унималась, желая разоблачить твою ложь.

– Зачем?

Ты покачал головой, крепче обхватывая пальцами стакан. Потом быстро обернулся ко мне.

– Я получил письмо, – сказал ты. – Ясно?

– Какое письмо? – Я увидела, как кончики твоих пальцев побелели от напряжения. – Что в нем говорилось?

Ты открыл рот, словно для того, чтобы ответить, но вместо этого сделал резкий вдох.

– Не знаю… – Ты сжимал стакан так крепко, что я думала, он сейчас треснет. Заметив, куда я смотрю, ты тоже перевел взгляд на пальцы. – Не знаю, как она нашла меня.

Вдруг заинтересовавшись, я поерзала на диване.

– Кто тебя нашел?

Ты стукнул стаканом по перилам так сильно, что он разбился у тебя в кулаке. При виде зазубренных осколков на ладони ты широко раскрыл глаза.

– Моя мать, ясно? – шепотом ответил ты. – Она нашла меня.

Струйка крови побежала по запястью. Ты посмотрел на нее, уронил осколки стакана на пол, и они глухо звякнули. Я ошарашенно поглядела на четыре куска стекла одинакового размера, потом на твою руку. Ты сжал пальцы, но кровь просачивалась между ними. Ты по-прежнему растерянно смотрел во все глаза. Наклонившись за осколками, ты заметил, что я наблюдаю за тобой, отдернул руку и быстро убрал ее так, чтобы я не видела. И отвернулся, спрятал от меня лицо, напряженно подняв плечи. Еще слово – и ты мог взорваться. Я выждала время, а потом нерешительно произнесла:

– Ты ведь, кажется, говорил, что твоя мама исчезла вскоре после твоего рождения?

– Так и было. – Ты ссутулился над порезанной ладонью, разжал пальцы, осмотрел рану. – Но она нашла меня, – продолжал ты шепотом. – Не знаю как. И вскоре после того, как мне исполнилось семнадцать, она прислала письмо.

– Зачем?

Этот вопрос прозвучал тише вздоха. И повис между нами. Твоя спина казалась твердой, как столб, к которому ты прислонился. Ты застыл.

– Она писала, что хочет увидеть меня. Дала свой адрес – Лондон, Элфингтон-стрит, 31а.

– Это неподалеку от меня.

– Знаю.

– И ты приехал, чтобы увидеться с ней.

– Я попытался. Приемные родители одолжили мне денег.

– И что дальше?

– Они были только рады отделаться от меня.

– Я про твою маму.

Ты обернулся. Твое лицо исказилось от чувств, с которыми ты боролся.

– Ты правда хочешь знать?

Я кивнула. В три шага ты пересек веранду и хлопнул за собой дверью. Я услышала, как ты тяжело шагаешь по дому, выдвигаешь ящики. И напряженно ждала. Дверь снова распахнулась, с грохотом ударившись о стену дома. Ты что-то сунул мне в руки. Конверт.

– Прочти ее письмо, – бросил ты.

Я завозилась с конвертом, руки вдруг задрожали, пока я извлекала из него тонкие листы бумаги. Вместе с ними выпала фотография, спорхнула мне на колени. Я подняла ее.

Снимок был выцветшим и старым, слегка помятым и потрепанным по краям. На нем девочка примерно моих лет крепко прижимала к груди младенца. И смело смотрела в объектив, будто бросала фотографу вызов. Разглядывая ее длинные темные волосы и зеленые глаза, я невольно затаила дыхание: она немного походила на меня. Крошечный младенец был туго завернут в больничное одеяло. Его глаза голубели, как вода в океане, а единственная прядь волос была золотистой.

Я бросила на тебя взгляд, задержав его на светлой челке, падающей на лоб.

– …Ты?

Ты хлопнул ладонью по столбу веранды с такой силой, что содрогнулось всё строение.

– Я хотел, чтобы ты прочитала его! – Ты схватил страницы с моих колен. – Не хочешь – отдавай обратно.

Ты забрал и снимок, но осторожно, чтобы не помять его. Бережно положил в карман рубашки, туда же отправил письмо. И заговорил тихо, словно сам с собой.

– Она предлагала мне пожить с ней, – объяснил ты. – Сказала, что слишком долго была одна.

– И что же? – еле слышно шепнула я.

Ты наклонился, осторожно разжал пальцы, протянул руку к моему лицу. Я увидела на ладони темную, уже запекшуюся кровь. И отвернулась было, но ты заставил смотреть на тебя. Провел кончиками пальцев по моим волосам.

– В доме 31а по Элфингтон-стрит был сквот, – вздохнул ты. – Стены в говне, дохлые воробьи в камине. Какой-то наркодилер чуть не убил меня, когда я постучался.

– А твоя мама?

Ты держал мой подбородок так крепко, что трудно было говорить.

– Ее там не было. Видимо, ушла за неделю до моего приезда. – Ты задумался, припоминая тот день, твой взгляд стал отсутствующим. – Я пытался разузнать новый адрес, но никто мне его не дал… Говорили, она по уши влипла во всякое дерьмо, никто ее больше знать не хотел.

Я попыталась высвободиться. Ты не отпустил меня. Только сжал пальцы сильнее, приблизил губы к моему лицу, обдавая его кислым запахом самокруток.

– В конце концов я добыл номер, по которому мог связаться с ней. Несколько дней я носил этот клочок бумаги в кармане, прежде чем собрался с духом и позвонил, и к тому времени выучил номер наизусть. Ответила какая-то старуха, спросила, есть ли у меня деньги, я сказал, что нет, и она заявила, что понятия не имеет, кто мне нужен. Но ее голос… – ты перевел дыхание, – …он звучал жутко, будто она была пьяна в хлам, обкурена или еще что… иногда отец говорил так же. – Ты помолчал. – Знаешь, я часто гадал, на самом ли деле это была она, ее голос.

Я смотрела на тебя в упор. Потом медленно попыталась отстраниться, высвободить голову.

– Но искать мать я не перестал, – продолжал ты, не замечая моего движения. – Обходил один за другим сквоты и приюты. Пипец! До приезда туда я ни разу не видел снега и в первый же день возненавидел его до отвращения. У меня не было ни денег, чтобы вернуться домой, ни других дел, никого, так что…

Ты осекся и наконец отпустил меня. Я подвигала туда-сюда челюстью, проверяя, цела ли она. А когда подняла глаза, твое лицо выглядело озабоченным. Ты потянулся пальцем к моей щеке, словно хотел опять дотронуться до нее.

Я покачала головой. Нет. Ты скорчил гримасу. Я отодвинулась к спинке дивана. Ты с силой хлопнул ладонью по месту рядом со мной. Мы оба уставились на твою руку. Она лежала сантиметрах в тридцати от меня и дрожала. Немного погодя ты отдернул ее и сунул в карман. И отошел обратно к своему столбу, глядя вдаль.

– Тогда ты и нашел меня? – тихо спросила я. – В Лондоне, когда не смог найти маму?

Ты не ответил. Протопал по веранде, спрыгнул на песок. Ударил боксерскую грушу, пригнулся, ударил еще несколько раз. Зарычал, задев порезанную руку. Затем вмазал по груше обоими кулаками и бросился в сторону Отдельностей. Я прислушивалась к ритму, с которым груша качалась из стороны в сторону, постепенно замедляя движения, пока наконец не остановилась. Чуть позже откуда-то из валунов донеслось эхо, которое могло быть твоим воем.

День клонился к вечеру, пришло время, когда ты обычно кормил кур, а ты всё не возвращался. Я взяла на веранде коробку с семенами и орехами и отправилась кормить их сама. До Отдельностей пришлось идти через верблюжий загон. Я впервые вошла туда в твое отсутствие. Верблюдица лежала, подогнув под себя ноги. Когда я вошла, она подняла голову.

– Ну-ну, тихо, детка, – сказала я, пытаясь подражать тебе.

Рядом с ней, такой огромной, трудно было не побаиваться. Я осторожно ступила на тропу, которая вела по расщелине среди камней. Там ли ты еще? И если да, то где? Меня не покидало ощущение, что ты за мной следишь.

Я вышла на поляну. Там оказалось шумно, дикие птицы уже начали предвечернюю перекличку. Ящерица, которая грелась на камне, поспешно юркнула в тень, когда я приблизилась, направляясь к клеткам. Сначала я подошла к курам, оставив петуха напоследок. Он вышагивал по клетке так, словно разминался перед боем. Я сдернула крышку с клетки кур и насыпала им корма. Они теснились вокруг моей руки, касались ее мягкими и теплыми перьями. Мне нравилось слушать, как они квохчут. Почти как две старушки, с которыми я иногда встречалась в автобусе по пути из школы: они тоже щебетали и кудахтали, обсуждая любимые телепередачи. Я скучала по этим попутчицам. Интересно, заметили ли они, что больше не встречаются со мной в автобусе.

Я решила дать курам имена. Двух толстых сереньких назвала Этель и Гвен – в честь автобусных старушек. Худенькую рыжую – Мамуля. Рыжую потолще – Анна. Крупную оранжевую – Бен (ага, хоть это и мальчишечье имя!), а хилую грязно-белую – Элисон, бабушкиным именем. Петуха я окрестила Хреном в твою честь.

Некоторое время я гладила кур, потом вернула на место крышку их клетки и перешла к петуху. Он совал клюв в ячейки сетки, пытаясь клюнуть меня. Я бросила комочек земли в его сторону, чтобы отвлечь, и попыталась открыть засов. Он отвлекся лишь на миг, но тут же подскочил и вонзил клюв мне в пальцы. Я бросила засов и отскочила.

И услышала со стороны деревьев твой смех. Ты прислонился к камню и, упираясь ногами в ствол ближайшего дерева, наблюдал за мной. Ты казался неподвижным, как каменные глыбы за твоей спиной.

– Когда он вытворяет такое, надо его схватить, – сказал ты. – И держать на руках, пока не угомонится. Или взять за ноги и поднять в воздух.

– Ну попробуй, я бы поглядела.

Ты пожал плечами и подошел. Когда ты присел на колени, Хрен попытался клюнуть и тебя. И подпрыгнул, стараясь ударить острыми шпорами в сетку рядом с засовом.

– Курониндзя, да? – Ты усмехнулся, взглянув на меня и засучивая рукава. – Сейчас проверим.

Ты полез в клетку. Хрен сразу же налетел на твою руку, раздирая ее когтями и клювом.

– Ах ты, скотина!

Ты попытался отмахнуться от него, но Хрен не отставал. Я отвернулась, пряча ехидную усмешку. Несмотря на все твои попытки стряхнуть его, петух впивался когтями в твою руку, словно ради спасения собственной жизни. И оставил глубокую рваную рану у тебя на пальцах. Твои попытки снять его другой рукой ничего не дали: Хрен продолжал отбиваться. Упоенный схваткой, он пронзительно вопил и клекотал. Ты орал в ответ. Это была настоящая битва – как показывают по телевизору в передачах о дикой природе, когда сходятся в поединке альфа-самцы. Я болела за петуха и радовалась каждой царапине, которую он на тебе оставлял.

Наконец ты сумел обхватить другой рукой крылья Хрена и отодрал его от себя. Я ждала, гадая, сожмешь ли ты его сильнее, будешь ли брать реванш. Но ты только бросил его в клетку, швырнул туда же корм и быстро захлопнул крышку. И пнул ботинком сетчатую стенку. Хрен взлетел под потолок клетки, ударился об него и рухнул на пол, не переставая истошно голосить.

Все руки у тебя были в крови и распухли от царапин, ты ошеломленно таращил глаза.

– Ты права, он бандит, – сказал ты. – Проблемный петух.

Ты покачал головой, наверное, удивляясь тому, что птица так тебя отделала. Израненные руки ты держал перед собой на весу, как ребенок. Кровь сочилась из ран у тебя на пальцах, стекала на запястья. К царапинам прилипли мелкие перышки. Ты попытался стереть кровь руками, но только растревожил царапину на тыльной стороне одной ладони.

– Ох. – Ты поднял на меня большие голубые глаза. – Похоже, без твоей помощи мне их не промыть.

Я налила воды, специально погорячее. Ты сидел на пыльном полу гостиной и ждал, когда я принесу таз. Окунув в него руки, ты скривился от боли. Я улыбнулась. Простая радость, мелкое возмездие. Я прихватила с раковины старую царапающую губку, которой ты драил посуду.

– Эта подойдет? – невинным тоном спросила я.

– Хочешь, чтобы я остался вообще без кожи? – Ты закатил глаза. – Нет, отвечать не обязательно.

Но я всё равно принесла губку. И присела на корточки по другую сторону от таза. Ты полоскал в нем руки, вода постепенно становилась красной.

– Больно, да? – спросила я.

– Ага.

– Как же ты терпишь?

– А я упертый. – Ты усмехнулся. – Как пустынная акация. И потом, боль означает исцеление.

– Не всегда.

Кровь не останавливалась, закручиваясь в спирали и расплываясь вокруг твоих пальцев.

– Сволочной петух, – пробурчал ты.

Руками выше запястий ты пока не занимался. На них тоже имелись царапины, некоторые доходили до локтей. Ты вздохнул, вынул ладони из таза и положил их на его бортики. Руки были розовые и пухлые, как зефирки.

– Тебе придется помочь, – сказал ты. – Пожалуйста, а?

Я ответила тебе холодным взглядом.

– С чего вдруг?

Ты нахмурил лоб.

– Потому что если я останусь без рук, мы оба будем в заднице. – Ты быстро и раздраженно выдохнул. – А я не могу промыть их как следует. – Уголок твоего рта растянулся в улыбке, глаза снова стали умоляющими. – Это больно, Джем.

Ты неловким жестом показал руки так, как раньше. Розовые капли срывались с них на пол. Одна упала мне на колено, сбежала с него, оставляя тускло-коричневый след.

– А что сделаешь для меня ты? – спокойно спросила я.

Ты тоже смотрел, как капля соскальзывает с моего колена, и молчал.

– А чего ты хочешь?

– Ты знаешь чего.

– Никуда ты не уедешь. – Ты перевернул правую руку и стал смотреть, как струится по ней водянистая кровь. – Я спрашиваю, чего ты хочешь прямо здесь и прямо сейчас?

Ты перевел взгляд на меня. Твои волосы упали на лоб. Выбеленные солнцем пряди отросли и доставали почти до рта. Ты сдул их, они прилипли к губам.

– Пожалуйста, – продолжал ты, – что угодно, но не побег отсюда. Ну, давай, только попроси. Я охотно соглашусь. – С кошачьим любопытством ты подался вперед. Я отстранилась. – Но сначала, – шепотом сказал ты, – не принесешь мне полотенце? Оно в ящике, в ванной.

– Знаю.

Я открыла побитый жестяной ящик у двери ванной и вынула полотенце. На обратном пути я думала обо всем, что хотела узнать о тебе… сотни подробностей. Но расспрашивать о них было бы всё равно что предать себя. В задумчивости я присела, положив полотенце на колени. Я была готова подать его тебе по просьбе, но ты положил ладони на полотенце прямо на моих коленях. Я ощутила, как ткань становится влажной и теплой от смешанной с кровью воды. Твое лицо оказалось совсем близко, но я смотрела не на него, а на твои руки. Ноги мои напряглись, как у животного, готового броситься наутек.

– Я хочу знать, как ты всё это построил, – наконец произнесла я. – Где взял деньги. Если, как ты говоришь, много лет назад в тех кустах был ты… Как же тогда ты справился?

Я обвела взглядом комнату, заметив паутину под крышей. Она тянулась к занавескам тонкими нитями, непрочными жизненными тропками. Ты покатал руки по полотенцу и кивнул на губку.

– Вымоешь? Ну пожалуйста! А я тогда расскажу.

Я окунула губку в воду и провела ею по царапинам. Они открылись, стали шире, кожа разошлась. Ты вздрагивал, когда коричневые края кожи загибались, обнажая розовый нежный слой под ней. Я стала сильнее нажимать на губку. Ее клочки прилипали к ранам. Ты кусал нижнюю губу, пересиливая боль.

– Деньги я добывал разными способами, – сказал ты. – Поначалу воровал: я научился здорово таскать сумочки из пабов. Но однажды попался, и мне пригрозили тюрьмой.

Ты перехватил мой взгляд. И понял: будь моя воля, ты уже сейчас сидел бы в тюрьме. Ты сделал вид, будто ничего не заметил.

– Я даже побирался какое-то время, – продолжал ты. – Ставил стаканчик из «Макдональдса» на пол, как все остальные, и мне становилось дерьмово.

Я перестала тереть тебе руки.

– Но попрошайничеством столько не насобираешь. – Я снова оглядела комнату. Всё в ней было простым, но наверняка стоило дороже той мелочи, которую бросают побирушкам… гораздо дороже. – Чем-то еще?

Ты кивнул:

– Продажами.

– Продажами чего?

– Что у меня было. – Ты сильно поморщился, но не от боли в руках – в тот момент я даже не прикасалась к ним. – Ради этого дома я продавал себя.

– То есть… как проститутки?

– Как тот, кто продает душу. – Вспоминая об этом, ты скривился. Потряс головой, отгоняя видения прошлого. – Я просто делал то же самое, что и все в том городе. – Твой взгляд стал отрешенным. – Я гонялся за деньгами и ради них выдавал себя за того, кем не был. Чем дольше я этим занимался, тем проще становилось… Но в том-то и ловушка. Когда эта мерзость дается тебе легко, понимаешь, что погружаешься всё глубже и глубже, сам становишься мертвецом. – Ты начал промакивать руки полотенцем, прижимая его к царапинам, чтобы остановить кровь. – А потом я урвал жирный кусок.

– Стал элитным проститутом? – съязвила я.

– Почти. Работал в «Стране фантазий».

– Кем – изображал персонажей Диснея?

– Мог и кого-нибудь из них, если требовалось. – Ты невесело улыбнулся. – Я был фэнтези-эскортом. Профи, который ходит на свидания. Выходил куда-нибудь с теми, кто выбирал меня, и сам притворялся тем, кем меня хотели видеть: Джеймсом Бондом, Брэдом Питтом, Суперменом… – Ты сделал паузу, оценивая мою реакцию. – Видишь, я же говорил тебе: могу быть и Суперменом.

– Бред какой-то.

– Да, но таков большой город – там все обожают притворяться. Особенно богачи. В любом случае быть тем, кем хотят тебя видеть эти люди, легко: дай им поглазеть, кивай и улыбайся, восхищайся ими. – Ты изобразил свою самую обаятельную улыбку и продолжил: – Три ступеньки к деньгам.

И снова улыбнулся. Но на этот раз уже не обаятельно. Не так широко, грустно.

– А деньги? Они до сих пор у тебя?

Ты широким жестом обвел комнату.

– Всё вложено в это дерево, в этот дом… А на что еще их здесь тратить?

– Значит… – начала я, – когда ты покинешь это место, у тебя не будет ничего? Ни денег, ни семьи, ни будущего?..

Твоя улыбка исчезла.

– Это место я не покину. Никогда.

Ты встал. Исцеление завершилось.

В ту ночь я опять не спала. Мешали вопросы, с которыми было слишком тесно в одной постели. Незадолго до рассвета я услышала, как ты что-то бормочешь. На цыпочках прокралась в коридор, прижалась к твоей двери и прислушалась. Но больше ты не издал ни звука. Может, просто увидел сон.

Я застала тебя в кухне, при свете утреннего солнца, льющегося в окно. Ты окунал тряпки в таз с каким-то темно-бурым месивом, от которого пахло эвкалиптом и землей. Твои руки распухли и покрылись коростой. Вынув из таза тряпку, ты попросил меня помочь. Пока я бинтовала ею твое запястье, ты посматривал в окно, тебе не терпелось чем-то заняться.

– Жарко будет, – сказал ты. – Может, даже пойдет дождь – в такие дни это случается, если повезет… если продолжит расти… как сейчас.

– Что продолжит расти?

– Давление. Когда воздух становится тяжелым, как сейчас, всё и меняется. Это неизбежно. Без этого никак.

Я тоже ощущала давление. Последние пару дней воздух, казалось, ожил: льнул к ушам, пытаясь забраться внутрь, обрушивался на меня зноем. Иногда мелькала мысль: если я просто выйду наружу и встану с широко распахнутыми руками, может, воздух так и будет гнать меня до самого дома?

Ты притянул к себе перевязанную руку, проверил, как туго я наложила повязку.

– Хорошо, – пробормотал ты. Потом выдвинул ящик и принялся рыться в нем.

– Как ты сюда доставил всё это? – спросила я. – И доски, и инструменты?

Ты вынул маленький металлический зажим.

– У меня был грузовик.

– И только?

– И время. – Ты жестом велел скрепить свежую повязку зажимом, чтобы она держалась надежнее.

– И больше ничего?

Натянув резинку зажима, я захватила повязку его металлическими наконечниками. И продолжала держать тебя за запястье, пока ты не взглянул на меня.

– Ну ладно. – Ты вздохнул. – Было еще кое-что… по сути, перевалочная база неподалеку отсюда, старый рудник. Там я держал вещи до того, как они мне понадобились. А потом просто начал строить. Несколько лет назад, когда у меня впервые возникла такая мысль, задолго до того, как я понял, что хочу привезти сюда и тебя.

– А можно нам туда? – быстро спросила я. – На этот рудник?

– Там ничего нет.

– Наверняка есть больше, чем здесь.

Ты покачал головой:

– Там вся местность истерзана и расхищена, мертва.

От твоих слов сердце сжалось.

– Я серьезно, Джем. Это просто дыра в земле, которая всё съела. Омерзительно. – Ты открыл дверь. – Идешь?

Я покачала головой. От того, что я сейчас услышала, у меня участилось сердцебиение. Добыть бы только ключи, и я разыскала бы ту «перевалочную базу», о которой ты упомянул. Если там и правда рудник, значит, должны быть и люди… хоть что-нибудь. Уже неизвестно сколько раз я обыскала кухню. С каждой попыткой я всё больше убеждалась, что ключи от машины ты держишь при себе.

Я прошла в твою комнату. Провела пальцем по корешкам книг, вытащила несколько. В них не было ни карт, ни других подсказок, где я нахожусь. Заметив книгу под названием «История Песчаной пустыни», я пролистала ее и нашла несколько фотографий: пейзажи, снимки аборигенов, которые, по твоим словам, когда-то жили здесь. Я обвела пальцем смуглые лица, жалея, что теперь их здесь нет.

Вытащила следующую книгу – энциклопедию австралийских растений. Потом меня вдруг осенило. Может, удастся выяснить, где я, определив, какая растительность нас окружает. Я пропустила под большим пальцем несколько страниц. Некоторые растения выглядели знакомо – например, в главе про спинифекс. Я прочла строчку: «Spinifex triodia преобладает среди растительности на более чем 20 % территории Австралии и встречается во всех штатах, кроме Тасмании». Блеск, я могу находиться в самом деле где угодно… только не в Тасмании.

Я открыла шкаф. На нижней полке – гитара без струн и сдутый футбольный мяч. Я отодвинула их, и что-то черное и многоногое метнулось в сторону и скрылось в темных глубинах шкафа. Тонкая ниточка паучьей жизни тянулась из угла. Смотреть дальше я не стала.

Грязная швейная машинка на средней полке была, судя по виду, старше меня. Покрутив рукоятку сбоку, я увидела, как игла медленно движется вверх и вниз. Жаль, что она не вышила, как по волшебству, какую-нибудь карту, чтобы подсказать мне, как добраться до дома. Я попробовала кончик иглы пальцем. Он был ржавый, но всё еще острый – удивительно для такого древнего агрегата. Я сгибала иглу, пока она не обломилась у меня в пальцах, потом провела ею по ладони, по линии жизни. Остановилась точно в центре, проверяя себя. Смогла бы я проткнуть руку насквозь? Насколько было бы больно? Можно ли серьезно навредить себе таким способом?

Я услышала, как хлопнула дверь кухни и по коридору загрохотали шаги. Зажала иголку в кулаке, сунула ее в карман шортов, поспешно захлопнула дверцы шкафа и вернулась к книжным полкам. Вытащив «Приключения Гекльберри Финна», я ждала. Ты вошел в комнату. С недавних пор ты перестал спрашивать меня, чем я занимаюсь всё время, и этот день не стал исключением. Ты лишь взглянул на меня и начал вышагивать по комнате, как по клетке. И вскидывал перевязанные руки в воздух, будто призывая какое-то божество.

– Я не в состоянии делать хоть что-нибудь такими руками, – мрачно сообщил ты. – Хочешь, сходим погулять? Или еще чего-нибудь?

Я кивнула, думая про тот рудник. Иголку я взяла с собой.

Ты прихватил корзину. Старую красную пластиковую корзину из супермаркета, с поблекшей надписью «Собственность Коулз». Шагая, ты размахивал корзиной. Когда мы проходили через загон, ты поздоровался с верблюдицей. В тени валунов ты остановился и присмотрелся к растительности у самых камней. Дотронулся до листьев кустика, похожего на спинифекс. Я вспомнила про справочник, который листала, и задумалась, не подскажут ли мне что-нибудь эти серо-зеленые листья. И спросила у тебя, как называется это растение.

– Соляной куст, – ответил ты. – Он растет повсюду.

– Жаль. – Я дотронулась до ромбовидных листьев. – А я думала, он какой-нибудь особенный.

– Он и есть особенный. – Ты прищурился. – Об этом приятеле можно написать несколько книг: если правильно приготовить его, он хорош на вкус, помогает при отеках, зубной боли, несварении… – Ты взялся за тонкие чешуйчатые листья, оборвал несколько веточек, сложил их в свою корзину. – Это одно из немногих растений, которое не только терпит всю соль, какая есть в этой почве, но и пышно разрастается на ней, – добавил ты. – Поэтому он очень полезен.

– А для чего он тебе? – Я провела пальцем по листу.

– Вот для чего! – Ты поднял перевязанные руки. – И мы, пожалуй, могли бы приготовить его на ужин.

Я попыталась сорвать лист, но он раскрошился в моих пальцах.

– С виду он какой-то мертвый.

– Слышишь, соляной куст? – Ты обращался к растению. – Ты мертвый. Как асфальт. А ну-ка, быстро воскресни! – Ты рассмеялся, поворачиваясь лицом ко мне. – Здесь растения только прикидываются мертвыми, Джем. Это их тактика выживания, под маской они сочатся жизнью. Почти всё в пустыне растет под слоем почвы. – Ты забрал у меня крошки листа и коснулся одной из них языком. – Видимо, почти так же, как мы существуем в большом городе или как существует он сам… Снаружи посмотришь – мертвый, а чуть копнешь – двигается, живет. Вот, гляди. – Ты остановился, чтобы указать на какой-то корень, торчащий из трещины в камне. – На первый взгляд и смотреть-то не на что, да?

– Мертвый, как всё остальное.

– А он просто спит, готовый вновь ожить. – Ты провел пальцем по корню. – Когда у нас в следующий раз пойдет дождь, этот корень разрастется и зацветет. И через несколько недель даст плоды – это разновидность пустынного изюма[3]. Удивительно, да? Для корешка, который так долго лежал себе втихомолку?..

Вглубь Отдельностей ты не пошел, просто продолжал обходить их по краю. Собрав еще несколько листьев в свою корзину, ты сел и прислонился к матово-черному стволу довольно большого дерева. Протянул руку за спину и погладил его.

– А этот – пустынный дуб[4], – пробормотал ты, – самый большой и трагичный из всех тут.

Соляной куст, пустынный изюм, пустынный дуб… в этих простых названиях наверняка скрыты подсказки. Я мысленно повторила их, стараясь получше запомнить. Подняла упавший лист, иссушенный солнцем, затолкала его в карман, где лежала иголка. Присела напротив тебя. Иголка уколола мне бедро, когда я согнула ноги в коленях. Я сунула руку в карман и снова попробовала на пальце ее ржавый кончик. Пока ты гладил ствол дуба, я катала в пальцах иголку. И смотрела на твое горло. Когда ты сглатывал, твой кадык казался мишенью. Протянув руку, ты собрал несколько шуршащих листьев дерева.

– Кое-кто считает, что это дерево наделено духом динго, – продолжал ты. – Или что на самом деле это дерево – древнее существо со струящимися белыми волосами… А некоторые верят, что при подходящем ветре он выпрастывает корни из земли и передвигается по ней. Но для того, чтобы дать потомство, оно вынуждено сначала умереть само. – Ты раскрошил листья, погонял их на ладони, как ведущий телепередачи, рассказывающий о злаках или семенах. – Понимаешь, его плоды раскрываются только в огне. После пожара находящиеся внутри плодов семена с тонкими крылышками разносит ветер, и площадь распространения дерева увеличивается. – Ты ссыпал листья на землю и похлопал дерево по стволу. Улыбнулся, довольный тем, что я слушаю, думал, что мне интересно. – Я видел, как горят такие деревья, – тихо продолжал ты. – Горят, как факелы, в хаосе уничтожая всё, что есть вокруг, и вместе с тем рождая новую жизнь. – Ты прислонился к коре, чернота которой осталась на твоей шее и волосах. Жучок упал тебе на плечо.

Иголка была такой крохотной, что я едва находила ее на ощупь в кармане. Я сжимала ее в кулаке, пока не убедилась, что она хоть и тонкая, но прочная, стальная. Снова взглянула на твое лицо, на злые и одновременно прекрасные глаза. Я знала, что хочу сделать. Наклонилась в твою сторону, прикидывая расстояние до тебя. Метр? Два? Мое движение ты расценил как интерес к твоим словам, поэтому продолжал говорить, по-мальчишески усмехаясь:

– Когда при пожаре в буше почти всё живое погибает, дуб выживает… на свой лад. Пройдя сквозь пламя, он выигрывает – вернее, его дети.

– А остальные растения? – спросила я, чтобы выиграть время на раздумья.

– Огонь губит их все, чтобы дубы могли жить. Это умно и в каком-то смысле гуманно… дождаться, когда пламенем будет истреблено всё остальное, и занять территорию.

Ты крепко зажмурился, завел руки назад и обхватил ствол дерева за собой, прижался к нему спиной. Я разжала кулак и посмотрела на ладонь. Игла блеснула на солнце. Я смотрела, как лучи играют на твоем лице, нагоняя на тебя дремоту. Этот момент я и выбрала для того, чтобы метнуться к тебе. Мое колено громко хрустнуло. Я замерла, припала к земле, как зверь. Но ты не шелохнулся.

– Может, когда всё кончится, мы и пустынные дубы… – бормотал ты, – …вступим в битву.

До тебя осталось всего несколько сантиметров. Ты наверняка слышал меня, но глаз не открывал. Может, решил, что я наконец изменила мнение о тебе. Или фантазировал, что сейчас откроешь глаза и увидишь меня рядом, готовую дотронуться тебя поцелуем. Ты даже облизнул губы, увлажнил пересохшие складки и впадинки, чтобы они были наготове.

Я перекатывала иглу между указательным и большим пальцам. Острие я направляла вниз, на тебя, и моя рука дрожала. Но я донесла ее до твоего века. Затаила дыхание, чтобы игла не тряслась. Выровняла руку. И стала опускать острие иглы до тех пор, пока она не коснулась твоей тонкой кожи.

Ты сразу замер.

– Одно движение – и я ее воткну, – предупредила я. – Она вонзится через глаз прямо тебе в мозг.

– Что это? – Ты нахмурился. – От швейной машинки, да? – Уголки твоих губ дрогнули, ты засмеялся. – Ты что, пришить меня задумала?

Я ткнула иглой тебе в глаз – не сильно, но так, чтобы ты понял: я не шучу. Этого хватило, чтобы оборвать твой смех. Ты дернул головой и ударился затылком о дерево.

– Мне нужны ключи от машины, – сказала я. – Дай их сейчас же, и больше я не стану тебя колоть.

– Ну конечно, ты же хочешь сбежать. А я думал, это для нас уже в прошлом. – Ты вздохнул. – Разреши поехать с тобой.

– Нет.

Ты осторожно открыл другой глаз. Встретился со мной взглядом.

– Ты погибнешь, Джем. Разреши поехать.

– С какой стати мне брать тебя с собой? Я хочу уехать от тебя.

Ты все еще наблюдал за мной одним глазом. Думал напугать меня, пригрозить расправой, если я не подчинюсь? Я продолжала давить острием иголки на твое веко.

– Говори, где находится рудник.

– Поверь мне, – прошептал ты. – Туда нельзя.

– Можно. Говори, где он, где люди?

Свободной рукой я ощупала твою рубашку, проверила нагрудные карманы. Потом перешла к шортам. Ты не сопротивлялся. Может, тебе нравилось, что я дотрагивалась до тебя, а может, в тот день у тебя не было сил на споры. Я нашла единственный ключ от машины, прижатый к левому бедру в нижнем углу кармана. Выхватила его, крепко зажала в кулаке, а что делать дальше, не знала. Держать иголку возле глаза и заставить тебя идти к машине? Ткнуть иголкой посильнее? Или просто броситься бежать?

В конце концов решение за меня принял ты. Ты снова рассмеялся. Схватил меня за руку, и я опомниться не успела, как ты отвел иголку от своего глаза. Теперь ты смотрел на меня обоими глазами, крепко стиснув мое запястье.

– Не делай такое несчастное лицо, – сказал ты невозмутимо. – Если и вправду настолько отчаялась, Джем, – поезжай. Посмотрим, далеко ли ты доберешься.

Я сорвалась с места еще до того, как ты договорил. Изо всех сил сжимая в кулаке ключ, я думала, что ты в любую секунду бросишься за мной, толкнешь, придавишь к земле сильными руками. Я не оглядывалась. Бежала прямо через соляные кусты, колючие листья которых царапали мне ноги. Веточка зацепилась за мои шорты, и я унесла ее с собой. Даже не заметила. Через маленький термитник я перепрыгнула. Я видела твою машину, припаркованную рядом с постройкой, где ты рисовал, – капотом в сторону пустыни. И надеялась, что ты оставил в багажнике хоть что-нибудь – воду, еду, бензин. Через дыру в сетке я вылетела в загон с верблюдицей. Она встала и рысью двинулась ко мне. Но я пронеслась мимо.

– Пока, детка, – задыхаясь, выпалила я. – Прости, что не беру тебя с собой.

Она пробежала рядом, делая один длинный скачок на каждые три моих шага. Хотелось выпустить ее, но тратить на это время я не рискнула.

Подбежав к машине, я вставила ключ в скважину замка на дверце. Он не поворачивался. Был слишком тугим. Или мне достался не тот ключ. Я дергала его из стороны в сторону, чуть не сломала в замке. А потом обнаружила, что дверь не заперта. Я распахнула ее, и она громко скрипнула тугими петлями.

Я оглянулась. Напрасно. Ты шел от Отдельностей в мою сторону, размахивая руками и красной корзиной. Не спешил. Наверное, думал, что я не умею водить, и был убежден, что я никуда не денусь. Но я знала, что уеду. Я рывком села за руль. Захлопнула дверь. Воткнула ключ в замок зажигания. Ноги едва доставали до педалей, рычаг под сиденьем забился песком и не работал. Я сдвинулась на самый край. Руль так нагрелся, что невозможно стало держаться за него. В этой машине воздуха не было. Только жара. Я пыталась вспомнить, что говорил папа: поверни ключ, ногу на сцепление, передача на нейтралке. Или на первой? Я оглянулась на тебя. Ты зашагал быстрее, что-то кричал мне, но я не различала слов. Ты был уже в верблюжьем загоне.

Я повернула ключ. Машина разом ожила и двинулась вперед. В тот момент, когда она рванулась с места, у меня мелькнула мысль: получилось. Я уезжаю! А потом нога соскользнула, и машина остановилась. Заглохла. Я ударилась грудью о руль.

– Давай, давай! – закричала я, стуча по нему. Ты был уже в десяти метрах или даже ближе. – Да поезжай же!

Ты тоже что-то кричал. Я давила ступней на педали без разбору, налегала на них телом, чуть ли не усилием воли посылала машину вперед. Какая-то влага стекала по щекам – возможно, пот, слезы или кровь. Ты протягивал ко мне руки, словно в мольбе.

– Почему, Джемма? – повторял ты. – Почему ты так поступаешь?

Но я знала почему. Потому что это мой единственный шанс, потому что я не представляла, когда мне снова представится случай сбежать отсюда. Я перевела рычаг обратно на нейтральную передачу. Повернула ключ. Не знаю, как я вспомнила всё это. Может, просто одержала верх другая моя сторона – взрослая, прагматичная, запоминающая такие вещи. Я выжала газ, но не слишком сильно. И машина не заглохла, двигатель выжидательно заурчал. Когда я наблюдала за тобой в тот раз, ты отпускал сцепление медленно. Я попыталась сделать то же самое, одновременно сильнее нажимая на газ другой ногой. Машина взревела. Я вцепилась в руль, балансируя на краю сиденья. Ты приближался.

Внезапно ты понял, что я могу справиться. И ринулся ко мне, твое лицо исказилось от сердитого крика. Ты швырнул в машину красную корзину, она загрохотала по крыше. Листья и ветки высыпались на ветровое стекло. Но машина всё равно ревела, как пес на поводке, в ожидании побега. Я отпустила сцепление. Хоть я и старалась сделать это осторожно, в точности как ты, у меня не вышло. От испуга я завизжала на все пески, обжигаясь о руль, так пронзительно, что мной загордились бы все друзья. Завопила так, что удивительно, как меня не услышали поисковые группы.

Зато услышал ты. Твое лицо появилось за окном, ладони прижались к стеклу, пальцы царапали дверь, взгляд стал жестким. Я надавила газ сильнее, и машина по-кроличьи прыгнула по песку. Я чувствовала, как вертятся колеса. Ты метнулся вдоль машины, дотянулся до бокового зеркала, уцепился за него.

– Джемма, не делай этого! – решительно приказал ты. – Так нельзя.

Я вильнула в сторону, но ты удержался. Рванул ручку, дверца приоткрылась. Я захлопнула ее и защелкнула замок. В досаде ты ударил ладонью по окну. Я снова нажала газ, и ты побежал рядом с машиной, держась за зеркало. Тянул за него, будто надеялся силой остановить машину. Я вдавила педаль в пол. Этого было достаточно. С криком ты покатился по земле, боковое зеркало осталось болтаться на каких-то проводах и биться о бок машины. Я слышала, как ты вопишь вслед мне хриплым и отчаянным голосом.

А передо мной вдруг открылось огромное, широкое пространство. Я повернула руль и повела машину к холмам на горизонте, при повороте машина слегка забуксовала. Двигатель взревел от натуги, ехать по рыхлому песку стало труднее.

– Не надо! – шепотом взмолилась я. – Только не застрянь, пожалуйста!

Я поддала газу, чтобы поскорее выбраться на твердую почву, и взглянула в зеркало заднего вида. Ты уже поднялся, но продолжал кричать и протягивать ко мне руки. Потом помчался за машиной, молотя кулаками воздух как сумасшедший.

– Нет! – орал ты. – Ты об этом пожалеешь, Джемма!

Ты сорвал с себя шляпу, швырнул ее вслед машине, потом стал наклоняться, подбирать камни, палки – всё, что попадалось под руку, и тоже кидать в меня. Я слышала, как камни глухо ударялись о багажник. Твои вопли были свирепыми, как у дикого зверя… будто ты потерял всякую власть над собой. Стиснув зубы, я давила на педаль. Потом камень отскочил от шины, и машина вильнула на ходу. Я взглянула в зеркало. Склонившись к земле, ты бросал камни, целясь в колеса, будто надеялся пробить их. Но я упрямо вдавливала педаль в пол, и машина, вихляясь, удалялась все дальше от тебя.

Я ни за что бы не позволила меня остановить.

Машину трясло, под колеса попадали камни и кусты спинифекса. Мне как-то удавалось вести ее по прямой к далеким теням, которые я считала заброшенным рудником. Следовало бы переключить передачу, но я не решалась. Сначала надо дождаться, когда ты и твои постройки останутся далеко-далеко позади, а уж потом рисковать. Машина надрывно стонала. Ты тоже наверняка слышал эти звуки, и от каждого отчаянного стона сцепления твое сердце обливалось кровью.

Строения удалялись, становились всё меньше, наконец я перестала видеть тебя в зеркало. Тогда-то я и расплакалась, но, Бог свидетель, я повторяла: у меня получилось! Я уехала далеко, одна… без тебя. Совсем одна. Я свободна. Я вопила, визжала на всю пустыню. И рулила в никуда… где был остальной мир.

Несколько раз колеса так взрывали песок, что машина начинала буксовать. Я газовала что есть мочи, как делал ты, и снова набирала скорость. Всякий раз машине хватало сил выбираться из рыхлого песка. Передачу я переключила, когда из-за запаха подумала, что двигатель горит. Получился самый стремительный в мире экспресс-курс вождения. Если бы со мной в машине сидел папа, его хватил бы инфаркт. Я взглянула на датчик топлива: бак наполовину полный, точка посередине; и вместе с тем наполовину пустой. Датчик температуры не внушал оптимизма, показания мало-помалу приближались к красной секции. Я догадывалась, что это означает: машина перегрелась. Одно я знала наверняка: твою машину я точно раздолбаю.

Стараясь не обращать внимания на приборную доску, я ехала дальше. Смотрела вперед, сосредоточив взгляд на тенях в мареве на горизонте. Пустыня всё тянулась и тянулась, ей не было конца. Ни следов шин. Ни столбов с проводами. Никаких признаков того, что когда-то здесь побывали люди. Только я.

В конце концов я добралась до тех теней. Только они, вопреки моим надеждам, оказались не заброшенным рудником и даже не грядой заросших холмов. А длинными высокими песчаными насыпями. Дюнами, созданными ветром и скрепленными скудной растительностью. Я разглядела это задолго до того, как машина приблизилась к ним, но всё равно продолжала ехать вперед. Не знаю почему; наверное, решила, что это лучше плоской, как стол, равнины везде, куда ни глянь. Думала, что по другую сторону дюн найдется хоть что-нибудь. По мере приближения дюны становились выше, нависали надо мной. Проехать по ним на машине не представлялось возможным. Машина и без того уже буксовала, она могла увязнуть в любой момент. Надо было двигать в объезд. Я отерла рукой лицо, но лишь размазала по нему пот. Каждый дюйм тела горел и был липким, несмотря на открытое окно. Футболка на спине стала мокрой насквозь, будто я нырнула в ней в бассейн.

Высунув голову в окно, я сосредоточенно продолжала рулить. Песок под колесами становился всё мягче. Я газовала, и шины швырялись песком мне в лицо. Машина двигалась с трудом, колеса оседали в песке слишком глубоко. Я попыталась повернуть руль, надеясь, что по соседству песок окажется не таким рыхлым, но просчиталась. В свежем песке на краю образовавшейся колеи шины завязли окончательно, машина намертво встала. Я вернула руль в прежнее положение и повторила попытку. Безуспешно. Сколько я ни давила на газ, машина не двигалась с места. Только уходила глубже в песок. Газовать я продолжала, пока вновь не уловила запах гари. Тогда я вышла и попробовала вытолкнуть машину. Но она оказалась тяжелее слона. Я застряла.

Всё вокруг стало размытым, словно я смотрела сквозь воду. Спинифекс клубился, будто водоросли. Я закрыла глаза. Голова кружилась. Я прислонилась к горячей машине и съехала по дверце на песок. В голове пульсировала боль, язык распух и высох. Я скорчилась у шины, руки покалывало от прикосновения разогретой черной резины к коже. Солнце жгло меня, выжимало досуха. Капли пота стекали по лицу на колеса. Я протянула руку под машину, в самую густую тень. Подумала, не заползти ли под нее. Я хотела бы стать сейчас мелким насекомым, чтобы зарыться в горячий песок и докопаться до прохлады. Мне нужна была вода.

В этот момент меня вырвало – тонкой струйкой, сбоку на шину. Тошнить продолжало, но рвота не повторялась. Перед глазами всё кружилось и кружилось.

Когда я открыла глаза, положение солнца слегка изменилось. Всё вокруг уже не казалось таким размытым. Я присмотрелась к деревьям неподалеку – их было три. Слышался шорох сухих листьев и зудение мух.

Я дотащилась до багажника. Прежде чем открыть его, сложила руки и помолилась. Вообще-то я никогда не верила в Бога, но в тот момент была готова пообещать ему что угодно. Я была готова возлюбить Бога как никто другой в целом мире, только бы в багажнике нашлась вода и еда и что-нибудь еще, что поможет мне вытащить машину из песка.

– Пожалуйста, – прошептала я. – Пожалуйста.

Я нащупала замок и открыла его. Вода внутри была. Двухлитровая пластиковая бутылка лежала посреди багажника на боку. Я схватила ее, кое-как скрутила крышку и стала лить жидкость себе в рот, запрокинув голову. Вода оказалась горячей, но я жадно глотала ее. Часть пролилась мне на лицо и шею. Я впитывала ее, как губка, всем телом. Пришлось взять себя в руки, чтобы остановиться, несмотря на то что хотелось еще. Я и так выпила почти половину.

Кроме воды, в багажнике почти ничего не было. Полотенце. Жестяная канистра – судя по запаху, полная бензина. Какие-то инструменты для починки машины. Но никакой еды. И ничего, что помогло бы мне вытащить машину из песка. Я поняла, что Бога все-таки нет.

Вернувшись за руль, я снова завела двигатель. Но колеса уходили глубже в песок, тонули в нем. Я ударила кулаками по рулю. Потом вспомнила про деревья: может, удастся подложить под шины ветки. Если у машины появится твердая опора, этого хватит, чтобы выбраться. Но деревья были высокими, ветки росли далеко от земли. Я попыталась оборвать с них кору, но она отходила мелкими клочками.

Я увидела кровь. Или, по крайней мере, то, что поначалу показалось мне кровью – загустевшая, рубиново-красная, она каплями стекала по коре ближайшего дерева. Я торопливо огляделась по сторонам, но рядом ничего и никого не было. Неужели кровью истекает само дерево? Я поковыряла эту кровь ногтями, и она стала отваливаться, крошиться, пачкать мне пальцы. Я принюхалась. Эвкалипт. Просто древесный сок.

Я полезла на гребень дюны. Ноги вязли в рыхлом песке, напрягались мышцы. Какая-то живность шуршала в кустах спинифекса, когда я проходила мимо. Остановившись на вершине, я приставила ладонь ко лбу и огляделась. С другой стороны было всё то же самое. Ни рудника, ни людей. Только опять песок, опять камни, опять деревья, а в отдалении – опять дюны, похожие на тени. Насколько я видела, здесь был только один человек – я. Обхватив себя обеими руками, я подула на них. Если я умру прямо здесь, на этой дюне, об этом никто не узнает. Даже ты. Я вернулась к машине. Решила поспать немного. Было слишком жарко, чтобы думать.

Когда я проснулась, уже вышла луна. Лежа на заднем сиденье, я глазела на нее в окно. Она была пухлая и желтая, как те большие круглые головы сыра, которые папа приносил с работы каждое Рождество. Я мысленно нарисовала на ней мужское лицо: два глаза, под ними – ленивую ухмылку, а кратеры немного напоминали щетину. Луна была дружелюбная, но бесконечно далекая. Небо окружало ее глубоким чистым озером; будь сейчас на луне какой-нибудь астронавт, я наверняка разглядела бы его. А может, и он посмотрел бы сверху вниз и тоже увидел меня… единственный из всех людей.

Я укрылась полотенцем, найденным в багажнике, но всё равно мерзла. Зябко потирала руки. Они были розовыми, обгоревшими на солнце, выше локтя шелушились. От холода мне больше не спалось, и я пролезла между передними сиденьями и села за руль. Дотянулась до полотенца и укрыла им ноги.

Я повернула ключ зажигания – так, чтобы включить фары. Пески простирались передо мной серые, призрачные, столб света уводил вперед. Он чем-то напоминал предсмертные видения, туннель на небеса. Я заметила какое-то шевеление. Маленький длинноухий зверек рылся под корнями дерева. Он уставился на свет, на миг ослепленный им, затем ускакал в темноту.

Я поворачивала ключ до отказа, пока машина не закашлялась. Давила газ, пока кашель не сменился ревом. Таким гулким в ночной тишине. Наверняка его слышал еще кто-нибудь, кроме меня, – или нет? Я отпустила сцепление, чуть ли не усилием воли посылая машину вперед. И она сдвинулась с места – слегка. Секунду или две колеса, погруженные в песок, цеплялись за призрачную опору, а потом машина снова съехала в развороченную ими яму. Я ударила по педалям.

– Тупая железяка!

Мой голос прозвучал так громко, что я вздрогнула. Положив голову на руль, я без слов запела какой-то церковный гимн, который мы учили в школе. Но некому было поддержать мое пение. Тишина настороженно притаилась вокруг, опасная, как волк. Я задумалась, что там, в этой черноте. Меня затрясло, всё поплыло перед глазами. Только немного погодя я поняла, что плачу.

Я собрала всю растительность, какую только смогла найти и оборвать, не повредив руки, подсунула ее под шины, но так и не сумела сдвинуть машину с места. Колеса лишь перемешивали ветки и листья с песком, но зацепиться им было не за что. Я повторила попытку, на этот раз с мелкими камнями, но стало только хуже, колеса глубже ушли в песок. Если бы кто-нибудь толкал машину, пока я газую, я могла бы вывести ее из ямы, но рядом не было никого, и мои попытки оказались безнадежными. Я выскочила из кабины и пнула шину, хотя понимала, что это дохлый номер.

К тому времени, как я бросила машину, уже начинало светать. Я взяла с собой бутылку с водой и нахлобучила на голову твою шапку. Она была великовата и то и дело съезжала на глаза. Я понимала, что по жаре идти будет трудно, но у меня не оставалось выбора. Сидеть в машине было бессмысленно – так меня никто не найдет. И потом, час еще довольно ранний. Пока прохладно.

Я тащилась по песку, держась левее дюны. Вскоре у меня заныли мышцы бедер. Поначалу я шла быстро, стараясь пройти как можно больше до того, как начнется жара. Но жара уже началась. Я заметила это, когда стало трудно делать глубокие вдохи и когда с каждым шагом ноги словно наливались свинцом. Опустив голову, я сосредоточенно смотрела на них… переставляла вперед сначала одну, потом другую ногу. От меня начинало пованивать, свежий пот смешивался с засохшим, вчерашним. Я глотнула воды. С каждым глотком казалось, что его одного слишком мало, но выпить сразу много я не могла себе позволить.

Так я шла некоторое время, как вдруг поняла, что не вижу деревьев. Ни единого. Самым высоким ориентиром на этой ржаво-красной равнине был кустик спинифекса. Я остановилась, обернулась и оглядела бесконечность, окружающую меня. Ничего, кроме песка. Как здесь найти хоть что-нибудь? Я села на теплый песок. Сжалась в комочек, стала такой маленькой, какой только смогла, и закачалась из стороны в сторону. Расплакалась, потом возненавидела себя за это… за то, что зря потратила столько жидкости на слезы. Песчинки липли к щекам и царапали их. В отдалении слышался свист ветра, он разносил песчинки, закручивал их вихрем. Пыль оседала у меня во рту, облепляя зубы и язык. Эта земля словно выветривала меня, как камни. Мне предстояло умереть. Глупо было даже надеяться, что я куда-нибудь доберусь.

Но что-то не давало мне сдаться. Еще нет. Не теперь. Я заставила себя встать. Продолжала идти. Старалась думать о доме. Представляла, как Анна идет рядом, подгоняя меня. Но всякий раз, когда я поворачивалась посмотреть на нее, она исчезала. А ее голос – нет, он вился вокруг меня, как легкий ветерок.

Я допила жалкие остатки воды. Потом облизала верх бутылки, ныряя языком в бороздки для крышки. И бросила пустую бутылку на песок. Снова переставляла одну ногу за другой. Продолжала идти. Какое-то время шла довольно бодро. Но потом солнце поднялось выше, и весь его жар обрушился с небес прямо на меня. Я начала спотыкаться. Падать. С трудом заставляла себя снова встать. И продолжала идти вперед, волоча ноги по песку. Руки я вытянула перед собой, хваталась за воздух, пыталась хоть как-нибудь двигаться дальше. Земля хотела меня себе, ее руки уже были наготове для захвата. Я не смогла бы держаться на ногах вечно. Опять споткнувшись, на этот раз я уже не сумела встать. И поползла дальше на четвереньках.

Я разорвала на себе футболку, сбросила ее, пытаясь охладиться хоть как-нибудь. Следующей пришла очередь ботинок. Я оставила их позади на песке. Потом шорты. Ползти в одном белье было удобнее. Я даже умудрилась встать и сделать несколько шагов, но снова упала. Потом лежала на песке лицом вверх, к солнцу, и пыталась дышать. Всё вокруг было таким слепящим и белым. Я перевернулась. Надо двигаться дальше. Просунув пальцы под резинку трусов, я спустила их по ногам. Еще через несколько метров расстегнула лифчик.

Я ползла вперед. Песок царапал кожу, но терпимо. Без одежды стало прохладнее. Я снова уговаривала себя встать, и наконец мне это удалось. Но я едва держалась на ногах. Я качалась, голова описывала круги в воздухе. Муха залетела мне в ноздрю, отчаянно разыскивая хоть какую-нибудь влагу. Я почувствовала, как она заползает всё дальше. Затем налетели другие мухи. Они роились вокруг, садились на меня, словно я уже стала трупом. Лезли и в уши, и в рот, и между ног. Отмахиваться от них означало бы тратить слишком много сил. И я вместо этого сделала еще один шаг. Мир завертелся. На миг небо стало красным, песок – синим. Я зажмурилась. Сделала очередной шаг. Сосредоточилась на ощущении от песчинок под ногами, горячих, но не жгучих. Так я и шла, голая, ослепшая, облепленная мухами, ориентируясь только по ощущениям. Я не знала, куда направляюсь. И вообще мало знала. Только то, что я еще двигаюсь.

Спустя какое-то время я снова рухнула. На этот раз я поняла, что не смогу подняться, как бы ни старалась. Я перекатилась по песку, уткнулась в него лицом. Мне хотелось быть зверем, зарыться глубоко-глубоко. Я рыла песок, стараясь втащить себя в нору, добраться до прохлады. Но все мои силы покинули меня вместе с потом. Иссякли. Песок впитал всё. Я лежала, наполовину зарывшись в кучу песчинок. Отгородившись закрытыми глазами от солнца, я провалилась вниз.

Сначала – пальцы ног, потом ноги, тело и, наконец, голова… вниз, вниз, я погружалась глубоко в песок. Проваливалась между песчинками. Прошла сквозь землю и камни, мимо звериных нор, древесных корней, крохотных роющих землю насекомых, и так до тех пор, пока не вышла наружу с другой стороны.

Я лежала в постели у нас дома. Глаз я не открывала, но слышала голоса. Телевизор был включен. Я узнала голос одного из дикторов новостей.

– Сегодня на Лондон обрушилась невероятная погодная аномалия, – говорил он. – Еще одна волна экстремальной жары.

Я оказалась укрыта пуховым одеялом до самого подбородка. И не могла сбросить его. Как будто оно было пришито к подушке и укутывало меня, душило жаром. Я чувствовала, как пот струйками стекает по спине, как пропитываются им волосы.

Чем-то запахло. Кофе. Мама дома. Я прислушалась. Она гремела посудой на кухне и мурлыкала себе под нос глупую песенку. Мне хотелось к ней, но я не могла выпростать ноги из-под одеяла. Только беспомощно пинала его, чувствуя себя под ним как в ловушке. Глаза по-прежнему оставались закрытыми, будто их заклеили. Я закричала:

– Мама! Подойди сюда!

Она не отзывалась. Только мурлыкала громче. Но я знала, что она меня слышит. Кухня находилась по соседству, стены были тонкие. Я позвала еще раз:

– Мама, помоги!

Она перестала греметь посудой, словно услышала меня. Потом включила по радио классику, заглушив любой шум. Я заметалась, пытаясь выбраться из постели. Но ни за что не могла уцепиться. Тумбочки на привычном месте не оказалось. Рядом с кроватью не было ничего. Я продолжала звать маму на помощь. Но она только прибавляла громкость радио. А потом я вдруг поняла, почему она не идет ко мне. Это она зашила мои глаза, и она же зашила меня в одеяло. Она хотела держать меня в плену.

А потом я ощутила, как ко мне тянутся руки. Они появились с обеих сторон, обхватили меня поперек живота, сцепились пальцами. Это были сильные, до черноты загорелые руки, сплошь в царапинах. Они потащили меня из зашитых простыней сквозь матрас, поволокли дальше, сквозь набивку матраса, а затем – сквозь половицы комнаты, бетонный фундамент дома и мягкую темную землю под ним. И там они просто обнимали меня и убаюкивали.

Когда я проснулась, было прохладно. Почти холодно. Я лежала, укрытая мокрой тканью. По обе стороны от меня гудели вентиляторы. На лбу – компресс, вода с него стекала на щеки. Я слегка повернулась. От этого движения заныло всё тело, одна из тряпок упала с руки, и я увидела, как сильно обожжена кожа на ней. Она была ярко-красной, пятнистой, кое-где в волдырях. Без мокрой тряпки кожа мгновенно запылала, как в огне. Твоя рука дотянулась до тряпки, подняла ее и снова накрыла мою руку, слегка прижимая, чтобы выжать воду на кожу.

– Спасибо, – шепнула я, еле вытолкнув это слово из распухшего горла. Ты даже представить себе не мог, с какой болью оно мне далось.

Ты кивнул и положил голову на кровать, на расстоянии нескольких дюймов от моей руки.

И я снова уснула.

Когда я проснулась в следующий раз, ты поднес к моим губам чашку.

– Пей, – велел ты. – Так надо твоему телу.

Я отодвинулась от тебя и закашлялась. Боль пронзила конечности. Казалось, кожа лопается при каждом движении, на ней открываются бесчисленные язвы. Я оглядела себя: меня укрывала тонкая простыня. Под ней я была голой, или так мне показалось. Кожа потеряла чувствительность, и я не могла определить, одета я или нет. Но прохладных мокрых тряпок на мне уже не было. Я попыталась пошевелить ногами и обнаружила, что они подняты и привязаны к кровати мягкой тканью. Я попыталась подтянуть их к себе.

– Ты же сказал, что не будешь меня связывать, – прошептала я.

Ты выжал сложенную тряпку над моим лбом, вода закапала на него.

– У тебя сильные ожоги, – объяснил ты. – Мне пришлось поднять тебе ноги, чтобы отеки спали. – Ты подошел к моим ногам, приподнял простыню на них и присмотрелся. – Если хочешь, могу развязать. Ты быстро поправляешься.

Я кивнула. Ты бережно положил ладонь на мою правую ступню. Отвязал ее, потом опустил на матрас. То же самое ты проделал с другой ногой и укрыл их обе простыней.

– Хочешь, снова принесу холодные тряпки? – спросил ты. – Тебе больно?

Я кивнула. Ты прошлепал к двери, твои босые ступни липли к доскам пола. Глядя в потолок, я проверила одну за другой разные части моего тела, выясняя, где больнее. Попыталась собраться с мыслями. Я убежала. Провалилась в песок. А потом?

Ты был там. Я чувствовала, как ты обнимал меня, подхватывал на руки, прижимал к себе. Ты что-то шептал, твое дыхание касалось моей шеи, ладонь лежала на лбу. Ты поднял меня – осторожно, как листок, который не хотел повредить. Куда-то понес. Я свернулась у тебя на руках, крошечная, как камушек. Ты брызгал на меня водой. А потом, после этого, – ничего. Чернота. Сплошная чернота.

Ты вернулся с тряпками и тазиком воды.

– Хочешь сделать это сама или лучше я? – Ты выжал тряпку и приподнял простыню.

– Сама.

И я отняла у тебя простыню, подняла ее и оглядела свое тело. Почти вся кожа была красной и лоснящейся, кое-где сильно облезла. Я дотронулась до волдыря на груди. Вокруг него кожа выглядела сморщенной. Я положила мокрую тряпку, которую ты выжал, на те места, которые были особенно сильно обожжены, и мне сразу стало легче. Как будто кожа начинала дышать, едва ее касалась тряпка, и дышала прямо сквозь нее, впитывая воду. Трудно было добраться до ожогов внизу на теле, не показывая тебе наготу, но ты, видимо, к этому времени уже и сам всё увидел. Я передернулась, вспоминая, как ты нес меня на руках. Как ты прикасался ко мне, когда я была в таком виде? Хватит ли мне смелости спросить об этом?

Наконец я разложила все тряпки. И откинулась на подушку.

– Долго я здесь? – спросила я. – В таком состоянии?

– Сутки или чуть больше. Через несколько дней ты полностью поправишься. Хорошо, что я вовремя тебя нашел.

– Как ты сумел?

– Шел по твоим следам. Легко. – Ты уперся локтями в матрас. Вплотную ко мне. Но отодвигаться было мучительно. Ты держал в руках чашку с водой. – Я взял Добычу.

– Как?

– Поехал на ней. – Ты еле заметно улыбнулся. – Она быстро бегает.

Что-то прилипло к уголкам моих губ. Я облизнула их. Разрешила тебе налить воды мне в рот.

– Скоро тебе полегчает, – спокойно пообещал ты. – Если повезет, даже следов не останется.

Вода покалывала горло. Я глотнула еще. Сейчас эта вода была для меня не коричневатой жидкостью, а изысканным шампанским. Последнему глотку я дала пролиться мне на шею. Внезапно вспомнилась машина, застрявшая глубоко в песке.

– Как мы вернулись?

– Сначала я нес тебя на руках, потом посадил на верблюдицу. Мы шли ночью. – Ты кивнул на чашку. – Хочешь еще?

Я покачала головой.

– А что с машиной?

– Я до нее не добрался. Ты направлялась обратно ко мне, когда я отыскал тебя.

– Обратно?..

Ты кивнул.

– Как я понял, машина где-то застряла или сломалась, и ты просто возвращалась домой.

– Домой?

– Ага. – У тебя дрогнули губы. – Обратно ко мне.

Как ты и обещал, очень скоро мне стало легче. На следующий день ты дал мне горсточку орехов и ягод. Ягоды были горьковатыми, орехи – мучнистыми и сладкими и ничем не напоминали обычные, которые я ела раньше. Но я всё равно сжевала их. Потом пошарила между матрасом и каркасом кровати. Нож был на месте. Я сосчитала зарубки на дереве. Двадцать пять. Но сколько дней прошло с тех пор? Сделала еще четыре зарубки.

На следующий день, нанеся тридцатую зарубку, я задумалась о месячных… о том, почему они до сих пор не начались. Может, я просто высохла, как земля вокруг, и моему организму для месячных нужна влага.

Я встала и оделась, но ткань жалила обгоревшую кожу. Скрипя зубами, я доковыляла до веранды. Даже половицы ранили ступни, и мне приходилось на ходу оттягивать футболку от груди.

– Надо было идти голышом, – сказал ты, увидев меня. – Это не так больно.

Я отпустила перед футболки.

– Да ничего.

– Держи. – Ты протянул мне полупустой стакан воды.

– Я принесу себе другой, – сказала я.

Вернувшись, я налила воды и через дверь кухни вышла из дома с противоположной стороны от тебя. Я прислонилась к стене, держась в тени. Со своего места я видела Добычу, лежавшую в углу загона. Она опустила голову, узда свободно охватывала ее голову ниже ушей. Верблюдица выглядела такой смирной, словно ты высосал из нее всю дикость. Я приставила ладонь ко лбу, обозревая горизонт, пока не нашла тенистые дюны – те самые, которые приняла за рудник. Они казались страшно далекими.

Я опустилась на ящик у двери, ко мне пришло осознание. До сих пор я берегла крохотное зернышко надежды. Надеялась сбежать. Но теперь вдруг кое-что поняла. Вот эта панорама бесконечности из песка… это и есть она, моя жизнь. Если только ты не отвезешь меня обратно в город, больше я ничего и никогда не увижу. Ни родителей, ни друзей, ни школы. Никакого Лондона. Только тебя. Только пустыню.

Я приложила стакан ко лбу, покатала его, слизнула каплю воды с его стенки. Оставила на мгновение язык прижатым к стакану, впитывая прохладу. Может, я в конце концов возьму тебя измором. И ты отвезешь меня обратно. Я же слышала – случается, что похищенных девчонок отпускают спустя много лет. А спасения – разве их не бывает? Но на сколько всё это затянется?

Слева от меня что-то зашевелилось.

Ты присел возле дома, под окном моей спальни. Протянул куда-то вперед и вниз руки, потом отскочил назад и вбок. Я присмотрелась. Там была змея. Ты тянулся к ней, пытался схватить, но она кидалась на тебя, и ты отпрыгивал. Она поднимала голову, бросая тебе вызов. Всё это чем-то напоминало брачный ритуал.

Но ты оказался проворнее. Метнувшись к змее, ты застал ее врасплох. Схватил и быстро повернул ей голову. Она извивалась, пыталась обратить широко разинутую розовую пасть к тебе. Но ты вцепился в нее крепко. Подняв с песка, ты держал ее перед собой. Шевелил губами, что-то говорил в зубастый рот, разинутый на расстоянии считаных сантиметров от твоего лица. Потом куда-то направился, унося змею.

Ты прошел мимо меня прямо ко второй постройке. У двери ты повернулся и, когда змея попыталась обвить хвостом твое запястье, шагнул внутрь спиной вперед.

Я задремала на диване в гостиной и проснулась, только когда слепящий белый свет сменился приглушенным золотистым. В скользящем по полу солнечном луче половицы темного дерева меняли цвет на медный, а я смотрела на них. Потом побрела по дому. Тебя нигде не было. Я переоделась, отыскав в шкафу скомканную мешковатую футболку с надписью «Спасай Землю, а не себя». Она была настолько свободной, что почти не задевала ожоги. Затем я вышла, села на ящик возле кухонной двери и стала ждать.

Муравьи проложили путь по моим щиколоткам, сверху слышались пронзительные крики какой-то птицы. От жары обожженную кожу слегка покалывало. Я подтянула повыше ворот футболки, пытаясь прикрыть шею сзади. Выпрямила перед собой ноги. Посидела еще немного и побрела к постройке, возле которой видела тебя в последний раз. Приближаясь, я заметила, что ты оставил дверь приоткрытой, а не запертой на висячий замок. Я попыталась вглядеться в темноту за дверью, но различила только тусклые тени. И ничего не услышала. Я толкнула дверь, впуская солнечный свет. Комната была заставлена аккуратными штабелями коробок. Между ними посередине остался проход.

– Тай? – позвала я.

Ответа не последовало. Я прислушалась. Мне показалось, я уловила тихий шорох откуда-то из-за коробок.

– Тай, это ты?

Я шагнула внутрь. Прохладная темнота была приятна коже. Я сделала еще шаг и смогла различить надписи на некоторых коробках: «еда (банки)», «еда (сушенная)», «интструмменты», «электраправада»… Надписи были сделаны карандашом, нетвердым почерком, похожим на паутину. Видимо, твоим. Ты писал со множеством ошибок. Я огляделась. Всё здесь казалось таким неподвижным, походило скорее на театральные декорации, чем на реальность. Я провела пальцем по другим коробкам, стирая с них пыль и продолжая читать: «Мидикоменты, одияла, пирчатки…» Я следовала по проходу между коробками. Любопытно было читать надписи и узнавать, что ты приготовил, считая необходимым для нашей жизни здесь. «Виревки, интструмменты, садовый инвинтарь, шитье, женская гегеена…» – ты всё предусмотрел. Чем дальше я шла, тем отчетливее слышался шорох. Он был нерешительным, напоминал животного.

– Эй! – снова позвала я. – Тай?

Проход между коробками вел в открытое пространство. Встав боком, я протиснулась в узкую щель. Шорох усилился, он будто окружал меня со всех сторон. Я огляделась. От пола до головы стояли шкафы. И застекленные, и сетчатые. Внутри что-то шевелилось, издавая тихие звуки. Какие-то живые существа? Я наклонилась посмотреть на них.

И встретилась взглядом с крохотными глазками. Свернувшаяся кольцами черная змея лениво подняла головку, паук размером с мою руку отполз в угол своей клетки. Я попятилась обратно к проходу между коробками. Тяжело дыша, заметила, что все шкафы заперты, и стала разглядывать их издалека. Скорпион предостерегающе поднял хвост. У меня вдруг ослабели и затряслись ноги. Вокруг насчитывалось самое меньшее двадцать клеток и прозрачных ящиков, а в них – в основном змеи, пауки, несколько скорпионов. Некоторые клетки на первый взгляд казались пустыми. Зачем все они здесь? Почему ты не предупредил меня? Я остановила взгляд на серебристо-коричневой змее – совсем как пойманная тобой тем утром. Она наблюдала за мной и сердито дергала хвостом, ее язык вылетал из пасти, как кинжал, и снова прятался.

Я не сразу вспомнила о том, что надо дышать. Дверцы клеток заперты. Все эти твари до меня не доберутся. Но я всё равно слышала, как они скреблись, скользили, пощелкивали хвостами. От этих звуков замирало сердце. Придерживаясь рукой за коробки, я побрела по проходу, нащупывала обратный путь. «Садовый инвинтарь, одияла, спертное…»

У этой коробки я помедлила. Встала на цыпочки, заглянула. Липкая лента еле держалась, была приклеена небрежно, едва скрепляла картонные боковины. Я оглянулась на открытую дверь, готовая выскочить на солнце, если понадобится… если какая-нибудь тварь поползет ко мне. В коробке, которую я притянула к себе, тяжело качнулись и звякнули бутылки. Я потянула за боковину, и она отклеилась. С замиранием сердца я сунула внутрь руку. Пальцы дрожали. Было страшно, что в коробке окажется что-то еще, кроме бутылок. Каждую секунду я ждала, что сейчас по моим пальцам побегут маленькие лапки. Схватив первую попавшуюся бутылку, я вытащила ее и чихнула от взметнувшейся пыли.

Ром «Бандаберг». Литровая стеклянная бутылка. Ею можно ударить. Так или иначе вывести из строя одного из нас. Я прихватила ее с собой и вышла наружу, вздохнув с облегчением. Дверь я аккуратно прикрыла, замок остался незапертым. На полпути к дому я свернула к верблюдице. Ее не оказалось ни в загоне, ни возле Отдельностей. Наверное, зашла за камни. Солнце уже садилось, закат окрасил всё вокруг в персиковые тона. Совсем скоро должно было стемнеть.

Я прошла прямиком к себе в комнату и спрятала бутылку под подушку. Потом некоторое время сидела и прислушивалась. Но различала только скрип дерева, отдававшего накопленное за день тепло. Я еще раз обошла комнаты в поисках тебя, затем вышла на веранду. Солнце уже скрылось за горизонтом, темнеть стало быстро, как всегда. В угасавшем свете я прищурилась, глядя, как песок медленно меняет цвет с лилового на серый и черный. Очертания вблизи дома были по-прежнему различимы: постройки, трейлер, Отдельности. Но нигде я не увидела ни тебя, ни Добычу.

Как включать генератор, я не знала, поэтому вышла на крытую террасу за фонарем. Я сняла стеклянную колбу, как делал при мне ты, понюхала ватный фитиль. Он пах так, словно недавно был вымочен в чем-то горючем, поэтому я зажгла его и вернула колбу на место. Свет! Я даже немного загордилась победой. Покрутив ручку сбоку, чтобы пламя усилилось, я понесла фонарь в гостиную.

Сидя на диване, я ковыряла его обивку через дыру в чехле. Тихо, напрягаясь всем телом и прислушиваясь к малейшим шорохам. И в глубине души продолжала гадать, неужели к этому моменту всё и шло, неужели ты наконец решил осуществить главную из своих фантазий и убить меня. Может, ты просто ждешь, когда полностью стемнеет, чтобы начать действовать. Я прислушивалась, рассчитывая различить шаги на веранде, покашливание в темноте. Будь я в фильме ужасов, прямо сейчас зазвонил бы телефон, и я узнала бы, что ты снаружи и следишь за мной.

Но вместе с тем я беспокоилась по иному поводу. И задавалась вопросом, не случилось ли что-нибудь с тобой вдали от дома.

– Не дури, – сказала я себе вслух.

Я ждала – казалось, целую вечность, – прежде чем ушла к себе в спальню, забрав мерцающий фонарь. Закрыла дверь и забаррикадировала ее комодом. Занавески я не закрывала, чтобы наблюдать за тенями снаружи. Но луна еще висела низко, вокруг было темнее, чем обычно по ночам. Я подсунула подушку под спину, полулегла, опираясь на нее. И стала разглядывать тени, которые свет фонаря отбрасывал на стену, – они напоминали бугристые, кривые лица. Достала бутылку рома, взвесила в руках. Потом взяла ее за горлышко, прикинула, как замахнусь, если понадобится. Прикоснулась бутылкой ко лбу, представляя, каким получится удар. Ощутила ее тяжесть. Немного времени я убила, свинчивая и снова завинчивая крышку и нюхая ром. Затем сделала глоток.

Ром оказался горьким, проглотить его было трудно. Но я привыкла к крепкой выпивке, когда проводила ночи в парке с друзьями. И так наловчилась притворяться, будто мне нравится вкус спиртного, что захотела сделать еще глоток.

Глотнула снова. Горло словно обожгло солнцем, только на этот раз не снаружи, а изнутри. Я скорчила рожу, как в кино, и сделала очередной глоток. Выглянула в окно. Пустыня была неподвижной и тихой, как всегда. Убийственно тихой. Поразительно, какой пугающей способна быть полная тишина, как она давит на психику, стоит только ей позволить. В Лондоне я привыкла к шумным ночам, к сигналам автомобилей, крикам, гулу большого города. Ночью Лондон болтлив, как мартышка. А пустыня, в отличие от него, обвивалась вокруг меня змеей. Плавно, безмолвно и опасно… и так тихо, что глаза приходилось держать широко открытыми.

Зубы стукнули о горлышко бутылки. Я продолжала пить, пока комната не закружилась перед глазами, а я не перестала думать, станет ли эта ночь последней для меня на этой Земле и увижу ли я еще хоть что-нибудь, кроме этого дома. Вскоре я уже перестала следить за тенями, выглядывая в окно. И вспоминать о темноте. И о тишине.

Тогда-то я и поняла, почему мои друзья так любили напиваться… Чтобы забыть. Ради сладостного незнания.

Меня разбудил скрежет. Я открыла глаза. Комод отъезжал в сторону вместе с дверью. Кто-то рвался в комнату. Я попыталась сесть и обнаружила, что почти съехала с кровати, а бутылка по-прежнему лежала у меня в руке. Ром еще не кончился, но, судя по мокрым простыням и застоялому запаху спиртного, почти весь он пролился на постель. Я завозилась, выбираясь со своего места. Схватила бутылку за горлышко, готовясь замахнуться.

Комод наконец отодвинулся в сторону, за край двери ухватилась твоя рука. Я опустила бутылку, ты протиснулся в щель. Слишком ослабевшая от выпитого, я только и смогла что застыть на месте. Свет был серым, как ранним утром. Ты окинул меня взглядом, задержал его на бутылке, поморщился от запаха, нахмурился. Я отвернулась.

– Мне надо было съездить кое за чем, – объяснил ты. – Времени понадобилось больше, чем я думал.

Потом ты пытался подхватить меня на руки, но я завизжала, велела отпустить, стукнула бутылкой тебя в грудь. И ты остался стоять у постели. Подождав немного, ты вынул бутылку из моих пальцев и укрыл меня простыней.

– Я приготовлю тебе завтрак, – наконец произнес ты.

И я уснула.

– Он на веранде, – сообщил ты.

Я покачала головой, и боль пронзила виски. Пройти расстояние до веранды тем утром казалось мне такой же невыполнимой задачей, как побег. Но поесть все-таки следовало.

– Давай я тебя отнесу.

Я снова покачала головой, но ты уже обнял меня и поднял, прежде чем я успела вырваться. Я закрыла глаза, голова кружилась, из желудка поднималась тошнота. Ты нес меня так, как собранные ветки – бережно, широко обхватив руками. И мне показалось, что я такая же легкая, как эти ветки.

Ты уложил меня на диван, стоявший на веранде. При этом я заметила, что глаза у тебя красные и усталые, под ними – темные круги. Но в сиянии раннего утра твоя кожа светилась. Тем утром свет сделал сияющим всё вокруг. Он озарял пейзаж, каждая песчинка от него искрилась, как леденцы, пузырящиеся газом во рту.

Только я от него не сияла. Казалось, что я скорее выцветаю и мир уже забывает обо мне. Уставившись на мерцающий песок, я задумалась, попало ли мое исчезновение в газеты. Интересно ли оно кому-нибудь до сих пор? Я знала, что газеты перестают публиковать подобные истории, когда не могут сообщить ничего нового. А что может быть нового в моей истории, если за всё это время менялось лишь направление ветра?

Я пробыла в твоем доме больше месяца. Неужели кто-нибудь продолжает искать меня? Насколько усердно вели поиски мои родители? Они всегда отличались практичностью. «Экономическая целесообразность» – два самых употребительных слова в папином лексиконе. И он, возможно, задался вопросом: целесообразно ли с экономической точки зрения продолжать искать меня? Хорошее ли я вложение? В эту минуту лично я не стала бы вкладывать деньги в мои поиски.

Ты подал мне тарелку с мелкими желтыми плодами. Взял один и показал, как разорвать его ногтями и съесть, высасывая мякоть. Я попробовала. Плод был сначала кислым, но стал слаще, когда я пожевала его. Семечки прилипли к зубам и деснам. Ты высосал еще один, потом заговорил:

– Значит, ты видела тех приятелей в сарае?

Я вспомнила уставившиеся на меня глаза, чешую и множество ног. Меня передернуло.

– Зачем ты их там держишь? – спросила я.

– Чтобы помочь нам выжить.

Ты потянулся за следующим желтым плодом. Я отдала тебе всю тарелку. Мой желудок был слишком слаб для такой еды, хоть есть и хотелось. Ты чмокал губами, въедаясь в кислую часть плода, потом облизнул семена с зубов.

– Они помогут приготовить противоядие.

Я покачала головой:

– От змеи ты противоядие не получишь – только яд.

Уголки твоих губ приподнялись.

– А ты правда соображаешь, не просто прикидываешься, – сказал ты. – Так я и думал. – Ты смотрел на меня чуть ли не с гордостью. – Да, правда твоя. – Ты сплюнул семечки на пол. – Эти ребята все до единого ядовиты. А противоядие получается, если вызвать иммунную реакцию на яд… Вот еще одна причина, по которой нам понадобится верблюд. Скоро я использую этих тварей, сделаю верблюдице инъекцию яда и соберу антитела – ее иммунную реакцию. Всё это я профильтрую, и получится противоядие… По крайней мере, так задумано. Понадобится время, я до сих пор не знаю, выйдет ли у меня что-нибудь, но попытаюсь. Так у нас всегда будет свежий запас.

Я нахмурилась:

– А верблюдица умрет?

– Не-а, у нее иммунитет, как у многих живых существ в этих местах. А мы, люди, слабаки. – Ты разорвал кожуру еще одного плода и принялся выгрызать мякоть. – Но что нам надо сделать прежде всего, так это понизить твою чувствительность. Если мы впрыснем тебе немного яда, то сможем укрепить твой иммунитет.

– Ничего ты мне не впрыснешь.

Ты пожал плечами:

– Тогда давай сама, это несложно. Просто проколоть кожу и ввести немного яда. Я постоянно так делаю.

– А если я не хочу?

– Значит, рискуешь.

– Чем?

– Умереть, остаться парализованной… Знаешь, яд – это ведь не шутки. – Ты оглядел меня и криво усмехнулся. – Но ты, видимо, уже понимаешь это – еще бы, выпила вчера ночью столько рома. Этой бутылки должно было хватить на год.

Я смутилась. Ром ты упомянул впервые. Я собралась с силами, ожидая строгого внушения за напрасную трату запасов. Но ты заговорил о другом.

– Наверное, в любом месте есть опасности, – бормотал ты. – По сути дела, все они одинаковы – отравления, травмы, болезни… Только причины разные. Вся разница в том, что в городе их чаще вызывают люди, а здесь – сама земля. Я знаю, что бы я предпочел.

У меня снова закружилась голова. Перед глазами стояли твари в клетках, ждущие случая, чтобы убить меня своим ядом… или спасти.

– Давно они там сидят? – спросила я. – В этих клетках?

Ты отложил плод и вытер руки о колени.

– Я ловлю их с тех пор, как мы прибыли сюда. Уже нашел почти всех, вот только некоторые паршивцы никак не попадаются… а нам бы еще парочку.

– И все они ядовиты?

Ты кивнул:

– Конечно. Иначе я не держал бы их здесь. Далеко не все смертельно опасны, но их укусов лучше избегать.

– А почему тебя не покусали?

– Кусали, но обошлось. Видимо, я просто наловчился обращаться с ними, знаю, как себя вести. Живые существа не настолько опасны, если их понимаешь. – И ты снова пододвинул мне тарелку с плодами. – Ну, давай, поешь. – Ты усмехнулся. – Полечи похмелье.

После этого ты внимательно заботился обо мне, в самом деле заботился вовсю. Следил, чтобы тряпки оставались холодными, хлопотал вокруг меня, как маме и в голову бы не пришло. Даже приготовил еду, которая, как ты думал, мне понравится… точнее, попытался (понимаю, это непросто – сварганить мороженое, когда до ближайшего морозильника несколько сотен миль). И вместе с тем ты не спускал с меня глаз. Как будто непрестанно выяснял, что приемлемо, а что нет, что можно сказать или сделать, а что нет, при этом не рассердить меня. Скоро я заметила это. И начала выяснять, как далеко могу зайти, оказывая на тебя давление. И ты позволял мне это.

На следующий день я отправилась кормить кур. Ты сопровождал меня, объяснив, что надо проверить родник. Когда мы дошли до загона верблюдицы, я сбавила шаг, чтобы ты нагнал меня. Дождалась, когда мы пойдем рядом. Ты убедился, что я не против твоей компании.

– Ты, наверное, по-настоящему ненавидишь меня, – сказала я.

– Ты о чем?

– Ненавидишь так сильно, что тебе нет дела, умру я или нет… Иначе ты просто отпустил бы меня.

Ты повернулся так быстро и порывисто, что споткнулся о камень.

– Мои чувства прямо противоположны.

– Так почему бы тебе не отпустить меня? Ты же знаешь, что я этого хочу.

Ты молчал, пока мы не прошли четыре или пять шагов.

– Но я же тебя отпускал, – спокойно возразил ты. – Ты чуть не погибла.

– Только потому, что твоя машина – барахло и я не знаю, как выбраться отсюда. А ты знаешь. Если бы ты не ненавидел меня, то отвез бы в город. И отпустил.

– Пожалуйста, не начинай опять.

– Но ведь это правда, разве нет? Ты мог бы отпустить меня, если бы хотел, – просто ты не хочешь. Значит, ты меня ненавидишь.

Я врезалась в какой-то кустик, продралась сквозь него, сминая листья ботинками. Ты остановился, чтобы расправить их.

– Всё не так просто.

– Куда уж проще.

Я тоже остановилась. Ты закончил возню с растением и обошел вокруг него. Нерешительно шагнул ко мне.

– Просто подожди немного, Джемма, прошу тебя. Несколько месяцев – и ты научишься ценить эту жизнь, и тогда…

– Что тогда? Ты меня отпустишь? Не верю.

– Поверь, пожалуйста. Хотя бы раз. – Ты почти умоляюще вскинул руки.

– И что тогда сделаешь ты? – Я подбоченилась, пытаясь казаться выше ростом, чем на самом деле. Но моя голова всё равно не доставала до твоего плеча. Ты вздохнул.

– Ладно, – наконец зашептал ты. – Подожди шесть месяцев. Всего шесть. Больше не понадобится. Если и после этого тебе будет ненавистно это место, тогда я отвезу тебя обратно. Обещаю. Я сам доставлю тебя в город.

– И все-таки я тебе не верю.

– А ты попробуй.

Я сверлила тебя взглядом. Ты не выдержал и потупился, сунув руки в карманы.

– Я серьезно, – сказал ты дрогнувшим голосом. – В любом случае что для тебя сейчас значат полгода? Что ты теряешь?

Ты пнул ком земли. Глухой стук ботинка стал единственным звуком в тишине. Я вытерла пот со лба, по-прежнему сомневаясь в том, что тебе можно доверять. Ну кому придет в голову поверить похитителю? Чем ты заслужил мое доверие к тебе?

– Даже если ты говоришь серьезно, – продолжала провоцировать я, – даже если ты в самом деле отвезешь меня обратно, что помешает тебе поступить с какой-нибудь другой девчонкой так же, как со мной?

Ты пригладил ладонью волосы.

– Нет никаких других девчонок. Без тебя я буду жить здесь один.

– Ну ты и дрянь.

От этих слов ты вздрогнул. Я шагнула к тебе.

– Ты просто пытаешься меня умаслить, чтобы я поступила так, как тебе хочется. Ничего не можешь с собой поделать. Какая-нибудь другая девчонка найдется всегда. Как это говорят про собак?.. Как только они узнают, каково это – убивать…

– Я не убийца.

– Но всё равно пес.

Ты смотрел на меня широко раскрытыми глазами. И вправду как пес, который ждет, что я брошу кость… Ждет то, чего я никогда тебе не дам.

– Я люблю тебя, – просто сказал ты. И продолжал смотреть, не моргая. Ждал, когда до меня дойдет смысл твоих слов.

Он не дошел. Просто отскочил от меня. Я не желала даже думать о них.

– Мразь, – выпалила я.

И зашагала дальше. Ты сказал мне в спину, повысив голос, пока я продолжала идти:

– Эта земля хочет, чтобы ты была здесь. Я хочу, чтобы ты была здесь. – Ты почти кричал. – Неужели тебе всё равно?

Не веря своим ушам, я обернулась.

– Думаешь, мне есть до тебя хоть какое-нибудь дело после того, что ты натворил? Ты в своем уме?

– Ты нужна нам.

– Ничего тебе не нужно, кроме помощи врача.

Ты уставился на меня. Твои глаза увлажнились, налились слезами. Я встряхнула головой, отказываясь поддаваться.

– Всё это лажа, – сказала я негромко, скорее себе, чем тебе. Ты пытался заговорить, но я продолжала, уже не чувствуя страха: – Ты серьезно влип, ясно тебе? Мне самой отсюда не выбраться. Пока ты не отвезешь меня в город.

– Я не хочу.

– Зато я хочу.

От моих слов ты вздрогнул, как от удара. Спрятал глаза, явно стыдясь своей реакции.

– Значит, не такой уж ты крутой, – спокойно заключила я.

Повернувшись, я быстрым шагом направилась к Отдельностям. Меня начинало трясти. В тот момент я чувствовала себя хрупкой, еле держалась, как и ты. И не хотела, чтобы ты видел это. За мной ты не пошел, застыл на месте, уставившись в землю. Я спотыкалась на камнях и радовалась, что тебя нет рядом. Пока ты был крутым и сильным, ты казался мне почти нормальным, я представляла, чего ждать. Но в таком состоянии?.. Я не знала, что и думать.

Тем вечером ты был тише и задумчивее, чем обычно. Мочил тряпки для компрессов в настое каких-то растений, пахнущем больницей. После ужина застыл у кухонной раковины, глядя в темноту за окном. Твое тело подобралось, как у охотника в засаде. Фонарь бросал тени на твою кожу. Я собрала посуду со стола и отнесла ее тебе. Ты обернулся и схватил меня за запястье, отчего я чуть не выронила свою ношу.

– Знаешь, я ведь не шутил, – сказал ты. – То, что я говорил сегодня, – это правда. Прошу, дай этому месту шесть месяцев. Ты сможешь продержаться такой срок?

Я отступила, вырвав руку из твоих пальцев. Поставила посуду на кухонный стол. Глубокая морщина пролегла у тебя по лбу, пересекая его, как узкое ущелье. Под ним ярко блестели твои голубые глаза.

– Так ты сможешь?

В тебе опять появились знакомая настойчивость и серьезность. Будь ты кем-нибудь другим, я бы не колебалась. Я слегка дернула головой. Не согласилась и не отказалась.

– Три месяца, – поправила я.

– Четыре, – у тебя дрогнуло лицо. – Только, пожалуйста, больше не пытайся сбежать, – продолжал ты. – В одиночку, пока я не отвезу тебя. Ты еще не знаешь здешние места. – Ты перенес тарелки поближе к раковине, сделал паузу, чтобы развязать повязку, которую до сих пор носил на правой кисти, и открыл воду. – Просто… чтобы выжить на этой земле, надо любить ее. А для этого требуется время. Пока что тебе нужен я.

– Знаю.

Ты уставился на меня, удивленный этим ответом не меньше моего. Но мне ведь и вправду нужен был ты, разве нет? Я уже пыталась сбежать одна, и ничего не вышло.

Ты вздохнул, отворачиваясь к темному окну.

– Если за четыре месяца не передумаешь уезжать, я сам довезу тебя до окраины города. Только не заставляй меня провожать тебя дальше.

– Я и не собиралась, – ответила я и нахмурилась. Можно подумать, в моих силах заставить тебя сделать хоть что-нибудь.

Ты начал мыть посуду, твои плечи поникли. Пальцы мелькали в воде. Я видела, как быстро бьется венка на твоей шее – крошечная частица жизни под упругой загорелой кожей. На ней вокруг ключицы рассыпались веснушки.

– Знаешь, мне ведь незачем сдавать тебя. – Я сама не ожидала, что заведу такой разговор. – Если ты об этом беспокоишься. Можешь просто довезти меня до города, высадить и исчезнуть, вернуться в пустыню. Я скажу, что ничего не помню, что у меня был тепловой удар, или амнезия, или еще что-нибудь. И я не помню даже твоего имени.

Ты метнул в меня взгляд, но твои глаза были полны печали, готовой пролиться наружу.

Той ночью поднялся ветер. Лежа в постели, я слушала, как он подхватывает песок, швыряет его в доски и оконные стекла, словно стреляет им в меня. Или обрушивается ливнем. Я закрыла глаза, и мне почти удалось представить себе, что это звуки английского дождя и он льет, как среди зимы, утоляет жажду садов и полей, наполняет Темзу и водосточные желоба моего дома. Я и забыла, как уютно стучатся в окно дождевые капли, какое чувство защищенности они вызывают.

Тем вечером ты ушел к себе раньше. И был таким тихим – разочаровавшимся во мне, как я думала. Вся эта твоя авантюра складывалась совсем не так, как ты рассчитывал. Может, ты уже раскаивался? И думал, что выбрал не ту девчонку? Или же впервые за всё время понял, что я самая обычная, нисколько не особенная, и я стала для тебя таким же разочарованием, как и для всех остальных. Я перевернулась и взбила подушку, раздосадованная, что до сих пор не сплю, и раздраженная своими мыслями.

И тут я услышала твой крик. Он рассек тишину, заставив меня подскочить на постели. Это был отчаянный, звериный вопль, он исходил откуда-то из глубины. Такого громкого звука я не слышала уже давно.

Сперва я подумала, что в доме есть кто-то чужой. Что кто-то пришел спасти меня, но сначала решил избавиться от тебя. Тебе всадили в спину нож и повернули его. Но мысль была дурацкой. Так никого не спасают, разве что в кино. И уж конечно, не в пустыне. Сюда спасатели прилетят на самолете, окружат нас, ослепят прожекторами. Мы услышим их приближение еще на расстоянии нескольких миль.

И всё же я прислушивалась к звукам снаружи, подождала, не раздадутся ли шаги на веранде. Но не было ни стука, ни грохота, ничто не указывало на присутствие людей. Кроме меня. И тебя. Единственным, что я слышала, был твой крик.

Ты выкрикивал и слова, и отдельные бессвязные звуки, но я не могла ничего разобрать. В промежутках между криками, кажется, ты всхлипывал. Я вскочила с постели. Схватила нож. На цыпочках, медленно и беззвучно, подкралась к двери. Когда ты снова закричал, нажала дверную ручку, чтобы крик заглушил ее скрип. Выскользнула в коридор. Там не оказалось ни теней, ни людей. Только крики слышались громче, эхо разносило их по дому. Твоя дверь была приоткрыта. Я прижалась ухом к щели и прислушалась.

Молчание длилось несколько секунд, а может, даже минуту или две. Оно звенело у меня в ушах. Потом раздались всхлипы. Они стремительно нарастали и вскоре стали отчаянными и неудержимыми – так иногда плачут дети. Я заглянула в приоткрытую дверь, в темноту. Что-то тряслось на твоей кровати. Ты. Больше ничто не двигалось. Я открыла дверь.

– Тай?..

Ты продолжал всхлипывать. Я шагнула к тебе. Узкая полоска света из окна падала на твое лицо. На щеках блестела влага. Глаза были закрыты и крепко зажмурены. Я сделала еще шаг.

– Тай, ты не спишь?

Кулаками ты месил свернутый джемпер, который служил тебе подушкой. Простыня сбилась, открыла твою спину на фоне голого матраса. Ты казался слишком большим для этой кровати. Спина у тебя была длинной и прямой, мощной, как древесный ствол. Но в эту минуту она дрожала, как тростинка.

Оставив дверь широко распахнутой, я оглядела комнату. Окно было закрыто, ничто не указывало, что здесь появлялся кто-то еще. Вероятно, ты кричал во сне.

Твои всхлипы стали тише, ты уткнулся лицом в джемпер. Я стояла, глядя на тебя. Ты всхлипывал так, как я сразу после приезда сюда, тихо и отчаянно, и казалось, что не успокоишься никогда. Это выглядело странно, я чуть не разрыдалась сама, но только тряхнула головой. Ты сильный, упрямый и опасный. Может, ты просто притворяешься.

У меня на глазах ты подтянул колени к груди. И начал раскачиваться из стороны в сторону. Потом снова закричал. Крик был пронзительным, пришлось зажать уши ладонями. Я бросилась к тебе. Это требовалось прекратить. Не думая, что делаю, я схватила тебя за плечи. Встряхнула. Твоя кожа была липкой. Горячей.

Ты разом открыл глаза, но увидел не меня. Кого-то другого. Оттолкнул меня, шарахнулся на кровати, ударился спиной о стену. Твой дикий взгляд метался из стороны в сторону, ты пытался сосредоточиться. Потом начал выкрикивать слова вперемешку с невнятными звуками.

– Не забирай меня, – повторял ты. – Пожалуйста, оставь меня.

Я попыталась поймать твой взгляд, заставить успокоиться.

– Это я, Джемма, – сказала я. – Я никуда тебя не забираю. Тише.

– Джемма?

Ты произнес мое имя так, словно едва помнил его. Схватился за простыню и стал теребить ее.

– Ты видел сон, Тай, – сказала я.

Но ты не слушал. Подполз ближе и вцепился в мою футболку. Я отступила на шаг.

– Прекрати, Тай!

Я шлепнула тебя по рукам, оттолкнула их. Но на твоем лице отразилось отчаяние.

– Не забирай меня, – всхлипнул ты, голос прозвучал по-детски. – Мама здесь, деревья, мои звезды… я не хочу уезжать.

Ты кинулся на меня, распахнув руки, обнял за талию. Продолжал всхлипывать, уткнувшись мне в живот. Твои глаза были открыты, но не видели ничего. Ты мял мне спину пальцами, натягивал на ней футболку. Я погладила тебя по голове, и плач немного утих.

– Это Джемма, – сказала я. – Просыпайся.

Мой живот стал мокрым от слез, твои пальцы крепко сжались у меня на талии, ты не желал разжимать объятия. Я не стала настаивать и дождалась, когда плач прекратится совсем.

– Не знаю, где я, – прошептал ты.

– Ты здесь, – объяснила я, – в пустыне. Больше вокруг никого нет.

Ты вытер лицо о мою футболку, поднял глаза. На этот раз ты меня узнал. Твое лицо посветлело.

– Джемма, – сказал ты.

Я кивнула.

– Спасибо.

– Тебе что-то приснилось, я просто разбудила тебя.

– Спасибо.

Подождав еще немного, я отстранилась. Ты сел по-турецки на матрасе и уставился в пол. И крутил один вокруг другого большие пальцы – как мне показалось, смущенно.

– Что тебе снилось? – спросила я.

Ты покачал головой, не собираясь отвечать. Я стояла и ждала. Вокруг скрипели доски, ветер бился о железную крышу. Ты взглянул в окно, словно проверяя, что ты на самом деле здесь.

– Детский приют, – тихо сказал ты. – Поездка в фургоне, расставание с землей. – Ты засмотрелся на ночное небо и звезды. Я тоже на них взглянула. И подумала, что, может быть, смогу различить прямую линию горизонта, отделяющую черную землю от светлеющего неба. Ты вздохнул, провел ладонью по лицу. – Теперь, наверное, ты считаешь меня психом?

Я видела, как ты замыкаешься в себе.

– Все мы видим сны.

Твои глаза блестели в темноте, как у ночного хищника.

– А твои о чем? – шепнул ты.

– В основном о доме.

– О Лондоне? – Ты задумался, что означает для меня это слово, «дом». – Как можно видеть такое место во сне? – спросил ты и снова посмотрел в окно. – Как тебе удается так любить его?

– Люди любят то, к чему привыкли.

– Нет. – Ты покачал головой. – Люди должны любить то, что нуждается в любви. Чтобы тем самым спасти его.

Долгое время после этого ты молчал, смотрел в окно и думал. Я тихо направилась к двери.

– Прости, – наконец прошептал ты.

Когда я встала, в твоей спальне было пусто. Я сходила покормить кур. На обратном пути ко мне подошла верблюдица и перегородила дорогу. Я почесала ей уши, подергала мягкие волоски внутри них, как показывал ты, объясняя, что верблюдам такое нравится. Она ткнулась носом в мою руку.

– Знаешь, ты ведь останешься с ним, – пробормотала я. – Когда через несколько месяцев я уеду, тебя всё равно не отпустят. – И я погладила меховую щеку, мягкую, как плюшевый мишка. Верблюдица жевала, вращая челюстью, ее резиновые губы касались моей руки. – Как вышло, что ты стала такой покладистой? – спросила я. – Ты же должна быть дикой.

Я коснулась кончиками пальцев ее длинных прелестных ресниц. Она моргнула.

Я отошла от нее, но она двинулась следом. Пришлось обойти дом, и всё это время меня сопровождало глухое постукивание копыт. Я остановилась и обернулась, мне захотелось кое-что попробовать.

– Плюх, – скомандовала я.

Я подняла руку так, как делал ты, и верблюдица, покряхтывая, наклонилась вперед, подогнув под себя ноги. Из-под ее тяжелого тела, коснувшегося земли, взметнулось облачко пыли.

– Умница, – похвалила я.

Я встала на колени перед ней. Так мы были почти одного роста, я и верблюдица – с огромным носом и больными зубами. Я отчетливо ощущала острый, чуть затхлый запах. Она повернула голову в сторону построек у дома и зажмурилась от солнца. Я придвинулась ближе и положила руку на ее широкое мускулистое тело. Она прижалась шеей к моему боку. Можно было бы забраться ей на спину, сесть на горб и поехать верхом. И мы умчались бы галопом в сторону солнца.

Я положила голову на ее пушистую шерстку и тоже закрыла глаза. Под моими веками плясали огненные шары. Прямо сейчас, в этот момент мне хватало просто возможности сидеть здесь.

Ты весь день провел в своей постройке с красками. Лишь ближе к полудню я набралась смелости проведать тебя. Накануне ночью ты был совсем другим, почти беспомощным… И мне хотелось посмотреть, как ты поведешь себя со мной сегодня.

Дверь осталась приоткрытой. Я толкнула ее.

В комнате было светло и жарко, мне понадобилось время, чтобы привыкнуть к слепящему свету. Занавески сорвало, и они ворохом ткани валялись под окнами. Солнечный свет вливался в комнату: я заметила, что поблекшие стены заново расписаны яркими точками и завитками, с ними соседствовали красные, черные и коричневые мазки. Кое-где к краске были прилеплены листья, песок и ветки, придающие стенам текстуру. Немного отступив, чтобы увидеть картину в целом, я различила узоры. Волна желтых точек растянулась по полу, как песок, синие круги на дальней стене стали лужицами. Комната выглядела дико и напомнила сказку, которую давным-давно читала мне мама: в ней детская спальня превратилась в глухие дебри.

Ты находился в центре комнаты, стоял на деревянном табурете, запрокинув голову, и расписывал потолок. На тебе были только тонкие шорты, рваные и задиравшиеся на бедрах. Твоя кожа почти в точности совпадала по оттенку с землисто-бурой краской на стене. Ты наносил на участок потолка над своей головой тысячи крошечных оранжевых точек. Немного погодя ты вынул другую кисточку из-за уха и принялся заполнять промежутки между точками белыми завитками. И остановился, только когда у тебя кончилась краска.

Ты обернулся. Грудь блестела от пота и была перепачкана всё той же краской цвета земли. Я вгляделась в твое лицо, проверяя, свежи ли еще в твоей памяти мучения предыдущей ночи. Но ты выглядел спокойным и довольным. Ты спустился с табурета и направился ко мне.

– Нравится картина? – спросил ты.

– А что это?

– Всё, что нас окружает, земля. – И ты усмехнулся. – Она не закончена. Еще всю стену доделывать.

– Зачем?

– Хочу передать всю эту красоту, найти общий язык… Хочу, чтобы ты увидела всё таким, какое оно есть на самом деле, до того как… как уедешь.

У тебя сияли глаза. Я повернулась на месте, охватывая взглядом все краски, линии и текстуры. Задержалась на группе ярко-белых точек на черном фоне в одном из углов потолка. Они выглядели почти как звезды – крошечные комочки ослепительного света. Так ты и задумал? Ты сделал еще шаг ко мне, и я увидела, что твои плечи и грудь до половины облеплены песком. Я протянула руку, чтобы коснуться их. Твоя кожа была шероховатой и теплой, как земля снаружи этой комнаты.

– Неужели не чешется?

– Это только нижний слой, – объяснил ты. – Когда он высохнет полностью, я нанесу узоры.

– Какие такие узоры?

Ты улыбнулся моей растерянности. Взял мою ладонь, прижал к своей груди и удержал в этом положении.

– Узоры земли. – Ты кивнул на рисунки вокруг нас. – Подожди, вот начнется закат, и тогда вся эта комната оживет.

– То есть?

– Увидишь.

Моя ладонь, накрытая твоей, ощущала гулкий стук твоего сердца. Я поспешно отдернула пальцы. Ты тоже убрал руку с груди и поправил волосы. Песок лавиной посыпался на пол. Ты потряс головой, и песка ссыпалось еще больше.

– Песчаная буря, – сказал ты. Ты вертел головой, мотая золотистыми волосами, и вокруг тебя разлетался песок.

Я направилась за тобой к двери, от увиденного у меня слегка кружилась голова. Ты приложил мою руку к своей спине. Кожа на ней была теплой и влажной, позвоночник тянулся под ней, как корень.

– Разрисовать себя спереди я смогу, но до спины мне не дотянуться, – сказал ты.

Я торопливо убрала руку.

– Не хочу я рисовать на тебе.

– Тебе и не придется. – Ты обернулся. – В Отдельностях возле пруда есть листья, длинные такие. Ты не принесешь мне один? И заодно прихвати мха.

Ты отступил, оставив меня в дверях. Я постояла на ящике за дверью, качая его ступнями туда-сюда.

– Возвращайся, когда начнется закат, – сказал ты мне вслед. – К тому времени я буду готов.

Ты закрыл дверь. Я побрела к Отдельностям, притворяясь сама перед собой, что не собираюсь выполнять твою просьбу. Шла медленно, останавливаясь, чтобы поглядеть по сторонам, делая вид, что крошечный лиловый цветочек, который я приметила среди песка, и есть истинная цель моей прогулки. Высокую траву я шевелила палкой, как делал ты, чтобы вспугнуть змей.

У пруда я нырнула под ветку эвкалипта и ползком добралась до воды. Окунула в нее пальцы, наслаждаясь внезапной прохладой. Дошла по берегу пруда до нависающего над ним камня, где в тонкой темной щели рос мох. Вокруг меня каких только существ не было, но я не шарахалась от них. Мной овладело странное спокойствие, я просто радовалась полуденной неге, заставшей меня в этом уголке. Камень в тени оставался прохладным, некоторое время я сидела, положив на него голые икры. Потом нащупала в щели мох, потянулась глубже в темноту и вырвала клочок. И дождалась, когда крохотный паучок переползет через мои пальцы.

Пригнувшись, я двинулась в обратный путь вдоль пруда, нашла листья, о которых ты говорил, – крупные и сочные, они выглядели слегка неуместными здесь, в окружении других растений, как будто иссушенных солнцем. Я сорвала один лист, и на стебле выступил млечный сок. Чтобы он больше не вытекал, я вытерла стебель.

Перед уходом я задержалась возле кур. Хрен сидел в дальнем углу своей клетки, но, когда я заговорила с ним, подошел поближе. Он просунул клюв в ячейку сетки и проделал треугольную дыру в листе, который я только что сорвала.

– Тай будет недоволен, – упрекнула я.

Но Хрен только горделиво нахохлился и выплюнул кусочек листа. Я посидела возле его клетки, слушая, как осуждающе квохчут куры. Вскоре заквакали лягушки – вразнобой, хриплыми, будто заржавевшими голосами, и их хор стремительно набирал силу.

А потом начало садиться солнце. Пора идти. Извилистым путем я двинулась обратно к постройке с красками.

Я толкнула дверь. Оранжевые и розовые лучи заходящего солнца вливались в окна, задерживались на расписанных тобой стенах. Крошечные песчинки пыли отражали эти лучи, переливались и мерцали в них. Меня повсюду окружали яркие краски, их, пожалуй, было чересчур много. Ты работал быстро, преображая окружающее пространство. Стоял в самой середине комнаты, и твое разрисованное тело тоже отражало свет. Нераскрашенной осталась только твоя спина. Пахло травами, почти как от твоих самокруток. Аромат был сильным и дурманящим.

Ты подошел ко мне за собранными растениями. Одежды на тебе не было, но тело твое сплошь покрывали краска и песок, цветы и листья, и я не сразу заметила, что ты голый. Они стали твоей одеждой. Твое лицо было светло-красным с оранжевыми и желтыми точками и завитками по всему фону. Губы ты выкрасил в темно-коричневый цвет. Ноги стали серыми, приобрели сходство с гранитом. Твой пенис, выкрашенный в темный цвет, окружали лиловые и зеленые пятна и серые веточки с листьями. Я быстро попятилась, перевела взгляд на твои ступни. Они были охристо-коричневыми с белыми линиями, похожими на вены. Я отступала к двери, не зная, стоит ли оставаться здесь. В таком виде ты казался безумцем и вместе с тем был прекрасен.

– Вот это я и хотел показать тебе, – объяснил ты. – Красоту нашей природы. Тебе надо увидеть, что ты вписываешься в нее.

По сравнению с оранжевым лицом твои голубые глаза выглядели особенно яркими. И неуместными, слишком похожими на море.

Ты встал на колени рядом с блюдом красных лепестков. Истолок их, добавил воды, чтобы сделать краску. Окунул в нее клочок мха, завел руку за спину и стал прижимать мох к спине, как губку, оставляя отпечатки везде, куда только мог дотянуться. Часть краски стекала на пол длинными тонкими струйками.

Я оглядела комнату. Здесь не было ни веревки, чтобы связать меня, ни чего-нибудь похожего на оружие. За моей спиной дверь осталась открытой. Я легко могла бы уйти. Но мне почему-то уже не хотелось.

– Свет быстро уходит, – сказал ты.

Затем схватил лист, обмакнул толстый черенок в какое-то крошащееся черное вещество, полностью облепившее его. Этим листом ты начал оставлять отпечатки на коже спины. Вздохнул, не сумев дотянуться туда, куда хотел, и протянул лист мне.

– Нарисуешь узоры? – спросил ты. – Вот этим?

– Не хочу. – Я оттолкнула твою руку.

– Но свет уже угасает. Я хочу закончить до захода солнца, чтобы ты увидела, как всё это выглядит. – Твой голос звучал нетерпеливо и твердо.

Ты взял меня за руку. Подержал ее в сухом тепле своей ладони, оставляя следы размазанной краски. Мои пальцы, испачканные красным и черным, казались ободранными на костяшках.

– Пожалуйста, – тихо попросил ты. – Просто сделай это для меня. Ты же знаешь, я отвезу тебя обратно. Я обещал.

Твои глаза поблескивали на свету, пальцы сжимались на моей руке. Я высвободила ее и взяла лист. Встала на колени за твоей спиной и окунула черенок листа в черную пасту.

– Что надо нарисовать?

– Что угодно, всё, что ты думаешь о здешних местах.

У меня дрожала рука, и капелька краски сорвалась с листа и упала на колено. Конец черенка был острым и неровным. Я приставила его к твоей коже, надавила и оставила точку. Ты чуть вздрогнул. Луч света, заглянувший в окно, упал прямо на твою спину. Я прищурилась, перед глазами всё расплылось.

– Ничего не вижу.

– Значит, рисуй вслепую.

Я снова окунула черенок листа в черную краску. Нарисовала длинную прямую линию поперек твоих лопаток, черенок оцарапал кожу при попытках сделать линию пожирнее. От нее в беспорядке отходили короткие иголки – спинифекс. Потом я нарисовала человечка из палочек, с неровным кругом вместо головы. Обозначила на лице глаза и закрасила их. Пририсовала к голове похожие на пламя волосы. Посередине туловища поместила маленькое темное сердце. Ты дотянулся до моего колена, коснулся его.

– Закончила?

– Почти.

Я нарисовала птицу, летящую по твоей лопатке. Потом – черное солнце у основания шеи, с лучами поверх всех остальных рисунков. Ты повернулся ко мне, наши колени соприкоснулись, твое лицо очутилось на расстоянии меньше полуметра от моего.

– А сама не хочешь? – Ты окунул палец в лужицу кроваво-красной глины и провел линию по моему лбу. – Я мог бы разрисовать тебя. – Ты оставил красный мазок и на моей щеке. – Красная охра, – шепотом добавил ты. – Она всё усиливает.

Ты забрал у меня лист, потянулся к моей шее, но я отстранилась.

– Нет, – сказала я.

Ты пожал плечами, глаза опечалились. Потом ты взял меня за руку и рывком поставил на ноги. Я почти не сопротивлялась. Мы вышли на середину комнаты.

– А теперь ждем, – приказал ты.

– Чего?

– Солнца.

Ты усадил меня на кучу песка и листьев прямо в центре всего этого буйства красок. Солнце светило в окна так ярко, что трудно было держать глаза хоть немного приоткрытыми. Здесь и запах стоял сильный – запах листьев, трав, земли и плоти.

– Повернись вон в ту сторону, – сказал ты.

И повернулся лицом к дальней стене, а я сделала то же самое. Теперь, когда солнце светило нам в спину, я смогла разглядеть, как его лучи оттеняют светлые завитки и точки росписи, придавая ей объемность. Ты потянулся за горсткой сушеных листьев, раскрошил их в кулаке, затем достал из-под камня папиросную бумагу. Из другой кучки ты взял немного пепла, смешал с листьями, высыпал полоской на бумажку. Туго свернул и быстро провел по ее краю языком. А когда прикурил, я унюхала тот же сильный травянистый запах горящих пустынных листьев, которым в тот день пропиталось всё в этой постройке. Ты сделал длинную, глубокую затяжку и передал самокрутку мне.

Она была чем-то похожа на крохотное дерево, сгорающее у меня в пальцах. Я повертела ее, разглядывая светящийся красный кончик. И на этот раз попробовала затянуться – не знаю почему. Может, в тот день я чувствовала себя спокойнее обычного, питала больше надежд на то, что ты меня отпустишь. Горящие листья не были резкими на вкус, как обычный табак, но и не имели пряного запаха травки. Изысканный травянистый привкус вскоре расплылся у меня во рту, я почти не заметила, как понемногу выдохнула дым и расслабила плечи.

Ты откинулся назад, оперся на локти. Чем сильнее снижалось солнце, тем сочнее становились краски. Красный цвет оттенял остальные, придавал яркость темным участкам росписи. Широкие столбы света озаряли пол и миллионы разноцветных точек и цветочных лепестков на нем. Оттенки красного, оранжевого и розового подчеркивали цвета всего, что нас окружало, до такой степени, что казалось, будто мы сидим в самом центре ямы, полной огня… или посреди самого заката.

– Как будто мы в центре земли, да? – шепотом спросил ты. – Прямо среди углей.

Я чувствовала жар спиной, к которой прилипла футболка. Чтобы краски не расплывались, я часто моргала, но черные линии и фигуры всё равно танцевали перед глазами, как языки пламени. Потом солнце опустилось еще ниже. Его лучи дотянулись до твоего разрисованного тела, позолотили кожу… сделали ее сияющей. Заблестели песчинки на твоих руках. Я чувствовала солнце и на своей коже, которая становилась от него персиково-оранжевой, нежной и мягкой. Вся комната купалась в солнечном свете.

Ты не сводил с меня голубых глаз, окруженных золотом света. Я заметила черные отметины на левой щеке – крошечные следы какого-то насекомого, проложившего путь к твоим волосам прямо через шрамик на лице. Протянув руку, ты дотронулся до моей руки, твои пальцы цвета песка легко скользнули по ней. Именно там меня касалось солнце, там моя кожа была теплее всего. Ты провел по ней кончиками пальцев.

– От тебя тоже исходит свет, – сказал ты. – Ты сияешь.

Я попыталась охватить взглядом всю роспись сразу. У меня кружилась голова, не знаю от чего – от красок, света, твоей самокрутки. Эта комната так отличалась от всех других картин, которые я видела благодаря маме, выглядела такой настоящей. И да, соглашусь: она была прекрасна. Дико прекрасна. Ты рисовал пальцами узоры на моей руке – круги и точки. Их прикосновения больше не пугали меня.

А потом солнце быстро-быстро спустилось ниже окна, и краски погасли. Ты снова передал мне самокрутку, по стенам поползли тени. Мы посидели еще немного, пока цвета не поблекли совсем. Я заморгала, отдавая самокрутку тебе. В комнате стало мрачно, было не разглядеть то, что находилось на полу. Я встала и, оступаясь, побрела к двери.

– Сейчас, я тебя проведу к выходу, – сказал ты.

Взял меня за руку и зашагал уверенно, как будто видел в темноте. Уже в дверях тело стала пощипывать вечерняя свежесть. Я обхватила себя руками, ты вернулся за своей одеждой. И протянул мне дырявый шерстяной джемпер, который надевал утром.

– Надень его, – сказал ты. – Будет теплее.

Надевая джемпер через голову, я вдохнула запах твоего пота, эвкалипта и мокрой земли, шерсть заколола мне руки. Когда я обернулась, ты был уже в шортах. Ты снова взял меня за руку повыше локтя и повел дальше.

Звезды ярко сверкали на темнеющем сером небе. Луна напоминала кривую усмешку. Я разрешила тебе вести меня за руку. Мы молчали. Слышался только глухой стук и шорох моих ботинок и твоих голых подошв по песку. Где-то далеко-далеко раздался жуткий вой, точно вопль банши[5] в потемках.

– Динго, – шепнул ты.

В голове теснилось столько мыслей, столько чувств. Твоя рука, крепко обхватив мой локоть, вела и направляла меня. Где-то в глубине души мне это почти нравилось. Я заморгала и встряхнула головой, не желая признавать очевидное. Но ведь это правда, разве нет? Отчасти я уже начинала примиряться с тобой. Интересно, если я поддамся, если отвечу тебе взаимностью, к чему это приведет?

– Есть хочешь? – спросил ты.

Я покачала головой. Остановилась и посмотрела на небо. Прямо сейчас здорово было бы посмотреть на эту черноту. После недавнего буйства красок она успокаивала.

– Просто хочу посидеть немного, – сказала я. – Здесь, снаружи.

– Одна?

– Ага.

– Я принесу одеяло.

Ты босиком зашлепал к дому. Я смотрела, как скрывается в темноте твоя спина. И потирала локти, чувствуя, что вдруг озябла. Потом побрела от построек дальше в пески. Нашла гладкий пятачок без растений и камней, уселась там. Песок был теплый. Я зарылась в него пальцами, ощутила, как жар, сохраненный песчинками, проникает в меня. Прижала к песку запястья. Еще один вой разнесся по округе, и на этот раз не одинокий – ему ответил другой скорбный вопль в темноте. Я смотрела вверх, на звезды. Их становилось больше, они теснились на черном фоне, будто там, на небе, начался час пик. Наверное, так и было – для звезд. Казалось, их так же много, как песчинок вокруг меня. Я погрузила пальцы глубже в песок, сверчки завели за моей спиной нестройный хор.

Я поняла, что ты возвращаешься. Услышала шаги. Ты кутался в серое одеяло и нес второе, перекинув через руку. Песок и краску с тела ты не смыл. Она слегка размазалась вокруг твоих рта и глаз и на руках…

Ты закутал меня в одеяло и подал чашку.

– Что это?

– Просто травы и вода. Они тебя согреют.

– Мне не холодно.

– Скоро будет.

Чистый и свежий запах чайного дерева витал над чашкой вместе с паром. Чай оказался слишком горячим, чтобы пить его сразу, но держать чашку в ладонях было приятно. Я наклонила голову и сделала вдох. Втянула аромат буша в себя, когда запрокинула голову к звездам. Ты тоже смотрел вверх, водил взглядом по небу, словно читал карту. И слегка кивал, но почему, я не поняла.

– У тебя есть всё что нужно? – спросил ты.

Ты повернулся к дому, но помедлил, прежде чем сделать шаг. Задержался на мгновение, ждал, что я скажу что-нибудь… и хотел этого. Сцепил руки и нервно крутил большими пальцами. Я не выдержала.

– Что ты видишь там, вверху? – спросила я и указала на небо.

Ты благодарно улыбнулся.

– Я могу увидеть что угодно.

– А рисунки знаешь?

– Ты про созвездия? – Ты пожал плечами. – Я знаю свои рисунки.

– О чем ты?

Ты быстро присел рядом.

– Знаю только те изображения, которые я там вижу. Могу разглядеть там человеческие лица, рельеф местности… да в самом деле всё. Если подолгу смотреть на звезды, они расскажут тебе всё, что ты хочешь узнать: направление, погоду, время, истории…

Ты не ушел обратно в дом. А сел рядом со мной и погрузил руки в песок. Усмехнулся, увидев, что я закопала в него ботинки. И тоже зарылся в него ступнями. Это напомнило мне, как мы с Анной ложились в одну постель и укрывались одним и тем же ватным одеялом. Казалось, с тех пор прошли миллионы лет.

Мы сидели тихо, а ночные мотыльки порхали вокруг нас. Протянув руку, я поймала одного; он затрепетал у меня в кулаке. Я разжала пальцы, и он, слегка помятый, не улетел сразу, а некоторое время сидел у меня на ладони. Мотылек был под цвет моей кожи, загорелой, оттенка персика. В лунном свете стал виден изящный узор на его крылышках, извилистый и неброский. Усики покрывал нежный пушок. Мотылек подергивал лапками, щекотал меня. Как выживают здесь эти создания? Они же такие хрупкие. Я подбросила мотылька на ладони, он затрепыхался и упал на песок, а когда я подтолкнула его – улетел, чуть неуклюже, готовый снова виться вокруг нас.

– Это ранний мотылек, – сказал ты. – Обычно они появляются через несколько недель. Тебе повезло.

Ты улыбался, в уголках глаз разбегались морщинки. Я быстро отвернулась: встречаться с тобой взглядом не следовало, как бы мне ни хотелось. Одни звезды словно подмигивали, другие сияли ровно. Я услышала тоненький свист, который издавали летучие мыши, темными силуэтами на беззвучных крыльях рассекающие бархатное небо. В этот момент мне казалось, что мы – единственные люди, какие только остались во всем мире. Не хочу, чтобы это прозвучало шаблонно, но именно об этом я и думала. Слышалось только пение сверчков, посвистывание летучих мышей, далекий шорох ветра в песках и порой – вой динго. Ни сигналов машин. Ни шума поездов. Ни биперов на пешеходных переходах. Ни газонокосилок. Ни самолетов. Ни сирен. Ни сигнализаций. Ничего человеческого. Если бы ты сообщил мне, что спас меня от холокоста, я бы тебе поверила.

Ты лег на песок, лицом к звездам. И был таким тихим и неподвижным, словно уснул или умер. Я толкнула тебя.

– Что? – Ты почти улыбался. – Я думал о звездах.

– Что именно?

– Какое всё вечное и преходящее.

– О чем ты вообще?

Ты говорил, не сводя глаз с ночного неба:

– Я о том, что вот она, звезда далеко вверху, справа от меня, сейчас мигает мне изо всех сил, но сколько это продлится? Час, два или следующий миллион лет? И долго ли мы просидим здесь вот так? Еще минуту или всю оставшуюся жизнь? Я бы предпочел…

Пропустив последние слова мимо ушей, я сама засмотрелась на звезды.

– Если помнишь, это я пришла посидеть здесь, а ты просто присоединился ко мне.

Ты приподнялся на локтях.

– Хочешь, чтобы я ушел?

Твое лицо оказалось на расстоянии ладони от моего. Я могла бы наклониться к тебе или ты – ко мне. Мы могли бы поцеловаться. Ты смотрел на меня, я ощущала кожей твое горячее дыхание с запахом листьев. Твои губы были слегка приоткрыты, они пересохли и потрескались. Им требовалось немного влаги, чтобы смягчиться. Я протянула руку и стерла пятнышко краски с твоей щетины. Ты удержал мою руку на своем лице. Я замерла, чувствовала тепло твоей руки ладонью и колкость бороды – кончиками пальцев. О чем я только думала? Я перевела взгляд на звезды. Вскоре ты дал моим пальцам выскользнуть из твоих.

– Я просто хочу посидеть здесь, – дрогнувшим голосом выговорила я. – А ты – как знаешь.

– Я хочу остаться.

Я по-прежнему смотрела на небо, не решаясь взглянуть на тебя. Скопление особенно ярких звезд редело к горизонту. Они походили на маленький город из мерцающих огней. К ним уводило шоссе из сияющих звезд. Ты увидел, куда я смотрю.

– Сестры[6], – сказал ты. – Так называют их в народе.

– Почему?

Ты выпрямился, удивленный моей готовностью поддержать разговор.

– Эти звезды когда-то были прекрасными женщинами, – объяснил ты. – Первыми женщинами на этой земле. Они проходили здесь, и за ними вырастали деревья и цветы… появлялись камни. Их следы наливались водой рек. А потом, когда эти женщины купались в реке, их увидел дух-мужчина. И решил взять в жены. Он погнался за ними, женщины бросились наутек, в единственное убежище, которое считали надежным, – на небо. Они превратились в звезды. Но он последовал за ними и туда, и сам стал звездой, и с тех пор всегда гонится за ними. – Ты поднял руку и указал на одну из самых ярких звезд. – Видишь? Вон там. – Ты провел линию от этой звезды до скопления, которое назвал сестрами. – Видишь их? Он всегда преследует сестер, вечно гонится за ними… но никак не настигнет.

Меня вдруг передернуло.

– Значит, сестрам никогда от него не убежать?

– Верно. – Ты плотнее укутал одеялом мои плечи. – Но они никогда и не достанутся ему. Он просто всегда рядом, всегда следит за ними… жаждет их. Бежит вслед за ними вокруг всей Земли. Если бы ты знала, куда смотреть, то заметила бы его и в Лондоне.

– Знаешь, в Лондоне вообще-то звезд не видно, – сказала я.

Ты снова улегся на песок.

– Может быть. Но он всё равно там. За тучами, за светом… следит.

Мы еще долго сидели; я пила чай, который ты принес, слушала твои рассказы о звездах. Насчет чая ты оказался прав. Он словно растекался у меня под кожей и согревал изнутри. Ты спросил, не хочу ли я развести костер, но я только покачала головой, не желая, чтобы хоть что-нибудь испортило световое шоу у нас над головами. Ты показывал мне рисунки, которые видел в небе: несколько звезд, которые казались тебе похожими на валуны Отдельностей, затем две звезды поярче – постройки возле дома, еще одна – сам дом и, наконец, две голубоватые звезды, про которые ты сказал, что это мы. Я прищурилась, тоже пытаясь увидеть всё это. Но видела только звезды.

– А Лондон ты видишь? – спросил ты. – Там, вверху?

– То есть?

– Ты видишь большой город? Панораму на фоне неба? Мосты? Можешь нарисовать их, соединив линиями звезды?

Я вгляделась в небо. Сколько звезд, и с каждой секундой их всё больше. Слишком много, чтобы отчетливо увидеть хоть что-нибудь. Я соединила несколько звезд прямой линией, попыталась нарисовать Биг-Бен так, как ты рисовал Отдельности. Ты перевернулся и уставился на меня.

– Забавно, правда? – тихо заговорил ты. – Как ты смотришь в небо и находишь большой город, а я смотрю на Лондон и вижу бесплодную местность.

Я нахмурилась, переведя взгляд на тебя.

– Какую еще местность? Что это значит? – Иногда тебя было сложно понять.

– Да просто всё, что там, под этим городом, скрыто. – Ты задумчиво поскреб бороду. – Всю землю, всю жизнь, которая заперта под бетоном, готовая пробиться сквозь тротуар и в любой момент отвоевать город. Всё живое, скрытое под мертвым.

– Лондон – это не просто нагромождение бетона, – сказала я.

– Может быть. – Ты прищурился в темноте. – Но без людей он снова одичает. Понадобится лет сто, чтобы природа опять победила. Мы ведь не вечны.

– Но мы всё равно есть, – возразила я. – Нельзя пренебрегать людьми, зданиями, искусством и всем остальным, что есть в большом городе. Этого у него отнять нельзя. Иначе действительно не останется ничего…

Я осеклась, вспомнив, что оставила там; задумалась о поездках в школу на двухэтажном автобусе, мимо музеев и чугунных ворот парков. О двух старушках, которые садились передо мной и обсуждали «Жителей Ист-Энда». Крепче обхватила обеими руками колени, представляя, что происходит дома. Начались занятия в школе, Анна и Бен вернулись с каникул, лето кончилось. Зеленые листья пожелтели, опали, усыпали школьную площадку. В школьных коридорах еще не включили отопление, в гулком, похожем на пещеру спортивном зале по утрам стоит холод. Скучает по мне кто-нибудь или нет? Продолжает ли интересоваться мной? Или меня уже забыли? Я уткнулась подбородком в колени, слезы заструились по щекам. Не желая, чтобы ты заметил их, я спрятала лицо. Но ты всё равно заметил, сел и придвинулся ближе.

Ты положил ладонь на мою вздрагивающую от рыданий спину. Ладонь была теплой и твердой.

– Ты права. – Твое дыхание согрело мою шею. – Может, и в большом городе иногда находится что-то хорошее… прекрасное.

И ты притянул меня к себе. И сделал это так ласково и мягко, сначала обняв меня за плечи, а потом опрокинув назад. Я упала к тебе на руки, и это было падение как в замедленной съемке. Ты укрыл меня теплыми руками и одеялами, свил вокруг кокон уютной темноты. Мне вспомнился мотылек, которого я поймала, – невредимый, но плененный в темнице моих пальцев.

– Прости, – сказал ты. – Я не хотел тебя напугать.

Я почувствовала, что ты тоже дрожишь. Ты обнял меня крепче, прижал к своему вздрагивающему телу, к песку, земле и краске на нем. Я прильнула к тебе, на этот раз с готовностью ответить. Твой землистый запах оставил на мне след. Ты склонился, прижался к моим щекам, стер влажную краску, скользнув лицом по моим волосам. Я не шевелилась, свернувшись в тепле твоего тела, под одеялами, точно мягкая сердцевина раковины. Твои руки, обнимавшие меня, были твердыми, как камень. Я чувствовала, как ты касался губами моих волос. Ощущала твое теплое дыхание на кончиках ушей. И замерла, но не отстранилась. Я тщательно обдумала слова, которые мне захотелось произнести.

– Если бы мы сейчас были в Лондоне, – начала я, – и ты знал бы меня, как знаешь сейчас… то всё равно украл бы?

Ты долго молчал, окружая меня теплом своего неподвижного тела.

– Да, – наконец прошептал ты. И отвел мои волосы за уши. – Я просто не могу тебя отпустить.

Ты плотнее укутал меня одеялами. Я чувствовала твои теплые сухие ладони на плечах, твои пальцы охватывали их. Немного погодя ты откинулся на песок, увлекая за собой и меня. У меня больше не осталось сил с тобой бороться. И ты был теплым, таким теплым. Ты лежал на песке, а я – положив на тебя голову, прижавшись скулой к твоей груди. Я чувствовала, как расслабляется и становится мягче твое тело. И сама вдавливалась боком в песок, все еще теплый даже теперь. Ты обнимал меня одной рукой и гладил по голове другой. И говорил. Нашептывал истории о том, как пением духов земли была сотворена пустыня. Объяснял, что всё взаимосвязано и что весь мир вокруг меня держится на крылышке мотылька. Я закрыла глаза, не мешая твоему голосу убаюкивать меня. Я словно слышала журчание ручья. Я чувствовала, как шевелятся твои губы, трепещут, касаясь моего лба. Они были мягкими, а не сухими. А твои руки увлекали меня к тебе, глубоко в землю.

Так мы и уснули.

Меня разбудила розовая прохлада. Рассвет. Еще до того, как я открыла глаза и увидела, что тебя нет, я ощутила пустоту рядом – тепло куда-то исчезло. Мне недоставало его. Я потрогала песок: место, где ты лежал, было теплым на ощупь. Наверное, ты ушел недавно, вот песок и хранил твое тепло. В нем остался отпечаток твоего тела. Я обвела пальцами впадины, где помещались голова, широкие плечи, спина и ноги. Там, где спал ты, песок стал твердым, уплотненным. На некоторых песчинках остались следы краски.

Я завернулась в одеяла, преграждая путь утренней свежести. Но свет уже был слишком ярким. Даже когда я закрывала глаза, под веками разгоралось оранжевое зарево. Я села. И оказалось, что я вся в песке. Видимо, за ночь его нанесло ветром. Забавно, а я даже не почувствовала. Я стряхнула песок. Ряд камушков вел к разглаженному участку песка в нескольких метрах от меня. Я прошла по указателю.

На песке было написано несколько слов. Я встала рядом и прочла:

«Ушел ловить змею. До встречи. Тай х».

Я встала рядом на колени и провела пальцами по крестику. Стерла его, потом нарисовала заново. Ты не производил впечатления парня, способного написать на песке «х» – поцелуй. При этой мысли у меня екнуло в животе, но страшно уже не было.

Я поднялась. Стало зябко, требовалось подвигаться. Я оглянулась на дощатый дом, но идти туда не захотела. Пока еще нет. Чего мне по-настоящему хотелось, так это прикосновения твоих крепких горячих рук. Я жаждала твоего тепла. Обняв себя обеими руками, я попыталась растереться пальцами. Наверное, порой людей так же, как насекомых, тянет к теплу. Назовем это инфракрасным влечением. Мой взгляд блуждал в поисках человеческого тепла. Одного конкретного человека.

Я заморгала и потерла глаза. Глупо, но я ничего не могла с собой поделать. Мне хотелось и вместе с тем не хотелось быть рядом с тобой. Какая-то бессмыслица. Недолго думая, я зашагала в сторону Отдельностей.

Возле верблюдицы я задержалась. Она лежала, вид у нее был сонный. Протянув руку, я почесала ее между глаз. Она заморгала, щекоча ресницами мое запястье. Я села рядом с ней, зарылась лицом в теплую пыльную шерсть и поглядывала на розово-серый рассвет. Утро выдалось идеально тихим. Издалека доносился щебет птичьих стаек, слетавшихся в Отдельности на утреннее купание. Я стащила ботинки, погрузила пальцы ног в песок. Потерла ступнями о него, чувствуя покалывание песчинок. Попыталась посидеть неподвижно, расслабиться наедине с верблюдицей и утренней тишиной. Но мне не терпелось разыскать тебя.

Дальше я направилась босиком. На цыпочках осторожно пробиралась между колючих растений, переступала с одного камня на другой, огибая Отдельности. Потом заметила свежие следы на песке. Твои. Поставила ступню в один из них: в отпечатке твоей ноги с запасом хватало места для моей.

Я проводила пальцами по камням и деревьям, медленно пробираясь вглубь Отдельностей. Поверхность валунов на моем пути меняла текстуру от гладкой до шершавой. Я коснулась волнистых линий на камне, оставленных древними ручьями. Черная птица каркнула на меня с высоты дерева – в тишине ее крик прозвучал резко, предостерегающе. Может, птица сообщала своим сородичам о том, что я, неуклюжее человеческое существо, вторглась на их территорию.

А я всё шла и шла. На пути попалась зазубренная глыба, отвалившаяся от основания одного из валунов. Что за ней, я не видела. Зато заметила путь в обход – несколько крупных плоских камней, по которым легко пройти. Приложив ладонь к валуну для равновесия, я стала переступать с камня на камень. Их прохлада была приятна ступням. Между камнями росли мелкие белые цветочки, похожие на растрепанные ромашки.

Уже собираясь выйти из-за отвалившейся глыбы, я услышала шорохи с другой стороны от нее. Кто-то хмыкнул – раз, другой. Потом стало тихо. Это мог быть только ты. Я помедлила, держась за валун, вдруг участилось дыхание. Выйти сразу и показаться? Или подождать и послушать? Я напрягала слух, пытаясь уловить новые звуки. Различила тихий шорох листвы. Приглушенную брань. И снова тишина. Держась за камень, я потихоньку выглянула из-за него.

– Джемма?

Ты окликнул меня так неожиданно, что я чуть не свалилась с камня. Но удержалась и вышла из-за глыбы. Ты стоял лицом ко мне, раскинув руки. На секунду показалось, что так ты ждешь меня – с распростертыми объятиями, чтобы сразу прижать к себе, как прошлой ночью. Солнце било тебе прямо в грудь, от него светилась кожа. На тебе всё еще сохранились следы краски, в волосах и на теле. Мне хотелось броситься к тебе, но что-то в твоих глазах меня остановило.

– Где твои ботинки? – шепотом спросил ты.

Я нахмурилась. Потом вспомнила:

– Змея!

Ты кивнул.

– Я чуть не поймал ее, но услышал, что ты идешь. Не думал, что ты пойдешь за мной. – Твой взгляд смягчился, ты с любопытством смотрел мне в глаза. И улыбался. – Все хорошо, – продолжал ты шепотом. – Эта змея не из агрессивных. Ей незачем тебя кусать. Просто стой тихо… там, где стоишь, и не наступай на песок, ладно?

– Да? – У меня вдруг дрогнул голос. Я кашлянула, не желая выдавать нервозность. – Может, мне вернуться домой?

– Нет, лучше постой смирно. Она где-то рядом; не хочу, чтобы ее отвлекли твои движения. – Ты выглянул из-за меня. – Просто посиди вон там, на камне, не двигайся и смотри в оба. А я буду дальше высматривать ее. – Ты откинул прядь волос со лба. – Не волнуйся, Джем, я их достаточно переловил.

Я сделала как ты велел – осторожно опустилась на колени на камень. Ты медленно сошел с места, боком, как краб. Выставил вперед одну ногу, осторожно ощупал песок и перенес на нее вес тела.

– Что ты делаешь?

– Эта змея прячется. Зарывается в песок, чтобы ее никто не увидел. Она пугливая и умная. Добыча сама приходит к ней – ей вообще незачем охотиться.

Пока ты подступал ко мне, черный кончик хвоста высунулся из кучи сухих листьев рядом с моим камнем. Я отшатнулась от змеи.

– Она здесь, – шепнула я.

– Не двигайся.

Я напряглась всем телом, больше всего на свете желая броситься к дому. И не сводила глаз с того места, где показался хвост. Рядом с листьями была гладкая кучка песка. Змея пряталась в нем. Ты присел, подкрадываясь ко мне, как ниндзя, и не сводя глаз с песчаного пятачка передо мной.

– Все хорошо, она смотрит на меня, – сказал ты. – Знает, что я опасен.

Ты подобрался к кучке песка, замер меньше чем в полуметре от нее. Змея подняла голову, сбросив маскировку. У меня сбилось дыхание. Длиной она была с мою руку, под цвет песка, с тонкими желтыми полосками вдоль всего тела. Застыла, глядя на тебя. И ты замер, глядя на нее… И каждый из вас ждал, чтобы посмотреть, что станет делать другой.

– Осторожнее, – шепнула я.

Услышав это, ты взглянул на меня. Змея всё заметила. И воспользовалась случаем, чтобы уползти. Увы, путь к бегству лежал через камень, на котором сидела я, и змея быстро заскользила в мою сторону. Я увидела ее плоскую морду, крупный треугольник головы, мечущийся язык. Когда она повернулась ко мне, ты улучил момент и приблизился к ней на два шага. Но змея почувствовала дрожь земли под твоими шагами и остановилась. Ее язык высовывался и прятался непрестанно, она высматривала угрозу. И когда обнаружила тебя, то приподнялась всем телом, готовая к броску. Ты выставил вперед раскинутые руки. От змеи тебя отделял всего один шаг. Одно движение – всё что требовалось. Змея слегка покачивалась, наблюдая за тобой. Ты был готов сорваться с места. Но змея застала врасплох нас обоих. Отвернувшись от тебя, она опять быстро заскользила ко мне. Ты ринулся на нее, схватил за черный кончик хвоста. Но она легко просочилась у тебя между пальцами. И набрала скорость, делая рывки из стороны в сторону по песку.

– Пытается удрать, – крикнул ты, пока змея приближалась. – Не двигайся. Оставайся, где сейчас. Она просто испугалась.

Но я ничего не могла поделать. Змея была уже в считаных сантиметрах от меня. Ее голова слегка подрагивала, розовый язык показывался и исчезал в пасти. Я отскочила назад и бросилась к валуну, пытаясь уцепиться за него ногтями и влезть повыше. Мне удалось найти опору для правой ноги.

Но и змея ползла в том же направлении. Я почувствовала, как ее толстое тяжелое тело скользит по моей ноге, взглянула вниз, взвизгнула и потеряла равновесие. Нога съехала по поверхности камня. Я попыталась подтянуться, избежать падения. Змея в это же время устремлялась к трещине снизу на камне. Но недостаточно быстро. Мгновение спустя моя нога тяжело опустилась на хвост змеи, она извернулась. Я увидела ее огромные треугольные клыки в широко разинутой пасти, угрожающей мне, отклонилась, пытаясь увернуться, но змее это не понравилось. Она сделала бросок и вонзила клыки в мою ногу.

А потом скрылась в трещине под камнем.

Ты мгновенно очутился рядом.

– Цапнула? – Ты взялся за мою ногу, повернул ее. – Я видел, как змея бросилась на тебя.

Ты бережно держал мою ногу и ощупывал ее, слегка нажимая на кожу. Прощупал кожу до колена и обратно. А потом нашел то, что искал: маленькие царапинки выше щиколотки, словно я поранилась острым шипом. Ты провел большим пальцем по ним, затем по коже вокруг них. Посмотрел на меня.

– Мне нужна твоя футболка, – сказал ты.

– Что?.. Зачем?

– Или твоя футболка, или мои шорты – выбирай. Надо остановить яд, чтобы он не распространился вверх по ноге.

Я посмотрела в твои серьезные голубые глаза.

– Бери футболку.

– Не волнуйся, – прошептал ты. – Я знаю, что делать. У меня есть противоядие. – И попытался улыбнуться, но вышло натянуто.

Я только смотрела на тебя – наверное, была все еще в шоке. Ты придвинулся ближе, сел так, чтобы я могла прислониться к тебе.

– Ну же. – Ты потянул за край футболки.

Я скрестила руки, снимая футболку через голову. Ты сразу же забрал ее. Я обхватила себя руками поверх лифчика, но ты ни разу не взглянул на меня, только нашел длинную прямую палку и приложил ее снизу к моей икре.

– Придержи вот здесь, – велел ты.

Я прижала палку к ноге, ты разорвал мою футболку посередине. Потом быстро обернул ею ногу, привязывая к ней палку и туго натягивая ткань.

– Я ничего не чувствую, – сказала я. – Ты уверен, что змея меня укусила?

– Укусила. – Ты нахмурился. – Но, возможно, яд не выпустила. Будем надеяться, хорошо? Но если бы на меня наступили с такой силой… – Ты снова вымученно улыбнулся и не договорил. Протянул обе руки и сжал ладонями мою голову, вдруг стал серьезным. Провел большим пальцем по моей щеке. – С этого момента обязательно рассказывай мне обо всем, что чувствуешь… про головные боли, тошноту, онемение, какие-нибудь странности – про всё. Это важно.

У тебя на лбу высыпали бусины пота. Я дотянулась и стерла их.

– Ладно, – согласилась я. – Но сейчас со мной всё в порядке.

– Хорошо. – Ты взял меня за руку. – Но тебе надо сохранять спокойствие и неподвижность, шевелись как можно меньше. Независимо от того, попал в рану яд или нет, нам надо, чтобы ты расслабилась.

Я кивнула. Серьезность твоего тона мне не нравилась. Я взглянула на перевязанную ногу: мне показалось, что щиколотка начинает неметь. Закрыв глаза, я попыталась удержаться от паники.

– Держи ногу прямо и поменьше шевели ею, – сказал ты.

Ты бережно подвел руку под мои колени, другую закинул мне за спину ниже плеч. Медленно поднялся вместе со мной. Ты держал меня на весу, чуть в стороне от своего тела, стараясь, чтобы я лежала ровно и так прямо, как только могла. Я видела, как подрагивают от усилий мышцы твоих рук.

– Я отнесу тебя в дом, – сказал ты.

Ты шагал быстро, осмотрительно выбирая путь между камнями и спинифексом. Поморщился, наступив на кучу веток.

– Я не допущу, чтобы с тобой что-нибудь случилось, – шептал ты.

Ты быстро прошел мимо верблюдицы, твое дыхание становилось всё тяжелее. Я чувствовала, как напряжены твои мышцы, как ты устал держать меня на весу. Прикрыла глаза от солнца. Его лучи были такими яркими и пронзительными. Я повернулась к твоей груди, уткнулась в нее лбом.

– Что-то не так? – спросил ты вполголоса. Я услышала, как слова отзываются рокотом в твоей груди. И шепнула в ответ:

– Голова болит.

Ты судорожно вздохнул, продолжая идти вперед.

– Я всё улажу. Обещаю, я всё улажу. Только не паникуй.

Я промолчала. Тупая боль в щиколотке постепенно поднималась выше по ноге. Я думала только о ней.

Ты вошел в дверь спиной вперед и быстро внес меня на кухню. Осторожно положил на стол. На миг исчез, и я услышала, как ты открываешь шкаф в коридоре. Вливающийся в дверь свет так слепил глаза, что на блестящую кухонную утварь я не могла смотреть и отвернулась. Ты вернулся с парой полотенец. Скатал одно и положил мне под голову.

– Как себя чувствуешь?

– Немного странно.

– Странно – как именно?

– Просто странно. Не знаю. Будто у меня начинается простуда или что-то вроде.

Ты сглотнул.

– Больше ничего? Щиколотка болит? Онемела?

Я кивнула:

– Немного.

Ты пощупал пульс на моем запястье, коснулся лба тыльной стороной ладони. Слегка надавил на кожу вокруг щиколотки. Встряхнул второе полотенце и нахмурился, накрывая им мою грудь.

– Может, принести тебе футболку, а?

– Что?..

Ты кивнул на мой лифчик, слегка покраснев.

– Не хочу, чтобы ты чувствовала себя неловко. – Ты поднял бровь, потом неловко улыбнулся. – Да и мне вообще-то лучше не отвлекаться.

Ты ушел за футболкой. В открытую дверь доносились пронзительные вскрики хищной птицы, видимо, летающей кругами высоко над домом – где-то там. Я ощупала свое бедро. Насколько опасен змеиный укус? Я так и не поняла, чем вызван твой шутливый тон – то ли тем, что беспокоиться незачем, то ли твоей попыткой замаскировать страх.

Вскоре ты вернулся, протянул мне футболку, поддержал меня, пока я ее надевала, чтобы не пришлось слишком сильно двигать ногой. Потом ушел и вернулся с металлическим ящиком. Рывком открыл его, достал бинт и начал обматывать им ногу поверх футболки. Забинтовал ее от ступни до самого бедра, закатав повыше мои шорты. Твои прикосновения приятно волновали. Ты туго затянул повязку.

– Вот дурак, самому не верится, – бормотал ты.

– Ты о чем?

– Я ведь допустил, чтобы тебя укусила змея, так? – Ты поставил металлический ящик на пол и шумно рылся в нем. Из него выпадали пластыри, бинты и резиновые перчатки. – Надо было поймать эту змею несколько дней назад, – продолжал ты. – Или хотя бы выработать у тебя иммунитет. Но… меня же никогда не кусали змеи, и я, видно, надеялся, что обойдется… думал, нам еще хватит времени…

Ты умолк, наконец найдя то, что искал. Вынул руку из ящика, разжал пальцы, и я увидела, что они дрожат. На ладони лежал ключ. Когда ты поднялся, я увидела, как ты бледен. Мне вспомнилось, как ты выглядел, когда тебе приснился страшный сон. Нестерпимо захотелось дотронуться до твоего лица. Я протянула к тебе руку.

– Я украл противоядия из исследовательской лаборатории, – объяснил ты. – С тобой всё будет в порядке.

Ты прошел к запертому ящику под раковиной и вставил ключ в замочную скважину. Выдвинул ящик, долго рылся в нем, загораживая его спиной и не давая мне увидеть, что там, внутри. Вынул несколько маленьких стеклянных пузырьков и пластиковый пакет, полный прозрачной жидкости, положил их на кухонный стол, достал жгут и что-то вроде иглы. Не задвигая ящик, повернулся ко мне. Взял меня за руку, похлопал по коже, чтобы выступили вены. Я смотрела на пузырьки. Те же самые, которые я уже однажды видела перед тобой на кухонном столе.

– Ты знаешь, что надо делать? – шепотом спросила я.

– Конечно. – Ты потер лоб. – С тобой всё будет хорошо. И вообще, эта змея не настолько опасна…

– А насколько?

– Я справлюсь. – Ты обвязал мою руку жгутом, затянул его выше того места, где проступили вены. – Отвернись, – настойчиво попросил ты.

Я посмотрела в сторону открытого ящика. Услышала треск: ты что-то вскрыл. Почувствовала, как проникает сквозь кожу острие иглы, потом толчок – ты закрепил тот пластиковый пакет… И наконец, как ты распустил жгут на моей руке. А потом жидкость хлынула прямо мне в вену.

– Что это? – спросила я, не сводя глаз с ящика.

– Физраствор, тоже из лаборатории. Я смешал его с противоядием от укуса смертельного аспида. Он сразу же начнет впитываться в кровь, и тебе станет легче.

Я повернулась к тебе, осознав смысл твоих слов.

– Смертельного аспида?..

Ты погладил меня по щеке.

– Не так страшен укус, как название змеи.

Я перевела взгляд на пакет с жидкостью, медленно вливающейся в меня по трубке, торчащей из моей руки.

– Откуда ты знаешь, как это делается?

Ты отвел глаза.

– Тренировался на себе. – Ты постучал сбоку по пакету, проверяя, насколько быстро утекает жидкость.

– И что теперь?

– Теперь – только ждать.

– Долго?

– Минут двадцать… кто знает. Пока не опустеет пакет.

– А потом?

– Потом посмотрим.

Ты выдвинул стул из-под стола, скрипнув ножками по полу, и уселся рядом со мной. Легко провел пальцем поверх иглы в моей руке.

– После этого мне полегчает? – спросила я, кивнув на пакет.

– Более-менее.

Я снова увидела пот на твоем лбу. И быстро бьющуюся жилку на виске.

– Ты тревожишься, – прошептала я. – Ведь правда же?

Ты покачал головой.

– Не-а. – Твой голос срывался, улыбка на губах казалась приклеенной. – С тобой всё будет в порядке. Если понадобится, у меня есть еще лекарство. Скоро ты поправишься. Просто расслабься и жди.

Но взгляд, обращенный на меня, был беспокойным, уголки твоих глаз дергались. Ты сделал преувеличенно медленный выдох и прижал пальцы к глазам, сдерживая тик.

– Что со мной будет? – спросила я шепотом. – Что ты скрываешь?

Я чувствовала, как ускорилось мое дыхание и сжалось горло.

– Ничего, – поспешил ответить ты. – Только не паникуй, сейчас это нам совсем ни к чему. В случае паники кровь бежит быстрее, разнося яд по всему телу. – Ты помассировал мою затекшую шею. – Расслабься, – велел ты.

Но успокоиться по-настоящему я не могла. Как и отогнать мысли, что умру здесь, на кухонном столе, в окружении миллиардов песчинок. Я дышала всё чаще, ты приложил руку к моим губам, чтобы утихомирить меня. И погладил по голове.

– Не волнуйся, всё хорошо, – то и дело повторял ты. – Я тебя уберегу.

Я закрыла глаза. Под веками было темно. Может, скоро я уже не увижу ничего другого. Может, онемение, расползающееся по ноге, завладеет всем моим телом, потом разумом, этим всё и кончится. Сердце остановится, онемеет навсегда. И я окажусь глубоко под песком, и снизу, сверху и со всех сторон от меня будет только песок. Я схватилась за край стола, вдавливая ногти в мягкое дерево.

– Успокойся, – бормотал ты.

Я столько раз думала о смерти. Но она представлялась мне другой – насильственной, мучительной, связанной с тобой, а не укусом змеи, онемением…

– Ты не умрешь, – говорил ты. – Надо просто подождать. Я здесь, я знаю, как тебе помочь. Только не паникуй. – Ты гладил меня по лицу. – Джем, я не допущу, чтобы что-нибудь случилось, только не с тобой.

Ты отвел с моего лба прилипшие пряди.

– Ты горячая. Слишком горячая.

В меня уже влилось полпакета прозрачной жидкости, а в ноге возле укуса по-прежнему ощущалась тупая боль. От змеиного яда или слишком тугой повязки? Ты снова проверил мой пульс.

– Не тошнит? – спросил ты.

– Вообще-то нет.

– Живот не болит?

– Нет.

Ты приложил пальцы к губам и задумался. Внимательно посмотрел на мою перевязанную ногу.

– Всё еще больно?

– Да.

Мне казалось, теперь я чувствую ту же тупую боль возле колена и она медленно подползает к бедру. Я протянула руку и коснулась того места, где ощущала ее особенно сильно.

– Здесь, – сказала я. – Здесь больно.

На секунду ты зажмурился. Возле одного глаза снова задергалась венка. Ты приложил ладонь к моей ноге, затем провел пальцами вниз до щиколотки.

– Яд быстро распространяется, – прошептал ты – как мне показалось, говорил сам с собой. – Всё отекло. – Ты посмотрел на пакет с жидкостью, наклонил его, проверяя, сколько там осталось. – Ввожу еще дозу.

Я смотрела, как ты набираешь в шприц противоядие. Ты влил его в пакет и поболтал жидкость в нем.

– Будет тебе кайф, – пообещал ты и попытался усмехнуться, но вышла только кривая гримаса.

– Это ведь последняя, да? – спросила я.

Ты кивнул с застывшим лицом.

– Ее должно хватить.

Ты снова принялся вытирать мой лоб, но я остановила твою руку. Наверное, в ту минуту мне не хотелось быть одной. И не хотелось одиночества для тебя. Ты широко раскрыл глаза, почувствовав прикосновение моих пальцев. Обвел взглядом лицо, щеки и рот, скользнул вниз по шее. Как будто в жизни не видел ничего прекраснее меня. Он так порадовал меня – твой внимательный взгляд в ту минуту.

– Голова кружится? – спросил ты.

– Чуточку. Немного похоже, будто я плыву.

Я крепко вцепилась в твою руку, желая, чтобы в меня перетекла часть твоей силы. Ты не сводил с меня глаз. В них читались вопросы и вызванные ими беспокойные мысли.

– Противоядие уже должно было подействовать, – сказал ты. – Не понимаю, почему этого не случилось.

– Может, нужно время.

– Может быть.

Я ощутила напряжение в твоих пальцах. Ты посмотрел на пакет с жидкостью. Потом быстро встал и отошел к открытой двери. Моим пальцам сразу стало холодно. Я моргнула. Контуры кухонных шкафов расплывались перед глазами. Всё стало размытым. Я плыла в какой-то дымке. Ты вышагивал из угла в угол.

Потом собрал пустые пузырьки, прищурился, читая этикетки.

– Что это?

Ты вздохнул и раздавил пузырек в ладони.

– Могу предположить лишь одно: они не действуют как должны были. Там, где я хранил их… так я и думал, что там слишком тепло.

– И что это значит?

Ты подошел ко мне, споткнувшись по пути о табурет. Положил влажную ладонь на мое плечо и серьезно произнес:

– Это значит, что перед нами стоит выбор.

– Какой?

– Или остаться здесь и выкарабкаться – у меня есть другие, натуральные средства, которые могут помочь тебе, – или…

– Или что?

Ты отер свой лоб ладонью.

– Или вернуться.

– Вернуться – куда? Ты о чем?

Ты прерывисто вздохнул. Заговорил медленно, глядя поверх меня на кухонные шкафы и явно не желая вдумываться в смысл своих слов.

– Есть один рудник недалеко отсюда. Я однажды рассказывал тебе о нем. Там у них амбулатория, они смогут стабилизировать твое состояние. Я мог бы доставить тебя туда прежде, чем ты…

– Но с какой стати? – перебила я. – Я думала, ты не хочешь меня отпускать.

– Не хочу. – Твой голос дрогнул.

Я смотрела, как ты глядишь на меня. Видела в твоих глазах отражение своего лица.

– Ты же говорил – четыре месяца?

Прежде чем ты смог ответить, тебе пришлось побороть в себе эмоции.

– Не мне решать. Я сделаю так, как ты захочешь.

– Ты говорил, до ближайшего города сотни миль?

– Так и есть… до ближайшего города.

– А как же?..

– Я повезу тебя на рудник – там только мужчины и большая яма. Но у них есть амбулатория и маленький аэродром. Там тебе помогут.

– Далеко это?

– Далеко. – Ты улыбнулся мне, улыбка получилась грустной. – Но я знаю короткую дорогу.

Твое лицо вновь исказилось, отразив страдания.

– Ты правда отвезешь меня обратно? – прошептала я. И застонала, почувствовав резкий укол боли где-то в животе.

Ты кивнул и провел ладонью по моей щеке.

– Пойду готовить верблюдицу.

В ожидании, когда ты вернешься, я приложила ладони к гладкому прохладному столу. Покосилась на пакет с жидкостью, уже пустой, сдувшийся и отцепленный от моей руки. Еще недавно я шагала по песку, горя желанием найти тебя. А теперь глазела в потолок кухни, а внутри по венам расплывался яд. Мне хотелось закрыть глаза. И я почти позволила им закрыться. Было бы так легко взять и провалиться в туман, который угрожал окутать меня. Я сосредоточила внимание на боли в животе, краем уха слушая, как ты разговариваешь снаружи с верблюдицей. Я не знала, как ты увезешь меня отсюда, до сих пор не знала, увезешь ли вообще. Комната начала медленно вращаться, к горлу подступала тошнота. Я повернулась набок и сплюнула. Прижала ладонь к груди. Ощутила, как бьется сердце. Бум, бу-бум, бу-бум. Оно колотилось прямо о ребра, ломая их. Я попыталась дышать помедленнее. Но сначала определить, где именно у меня сердце. Слева или справа? Когда-то мы проходили это в школе. Я ощупала себя, пытаясь определить наверняка, но казалось, что вся моя грудь занята сердцем. И всё тело колотится. Быстрее и быстрее. Как будто я вот-вот взорвусь.

Я посмотрела на шкафы, желая сосредоточиться на чем-нибудь другом… на чем угодно, кроме смерти. Зацепилась взглядом за выдвинутый ящик. Роясь в нем, ты высыпал какие-то бумаги. Я заморгала, чтобы разглядеть их. Там была та самая фотография. Которую я уже видела, с девушкой и ее малышом. Она выглядывала между бумагами.

– Джем?

Твой голос рывком вернул меня в реальность. Ты вошел в дверь с какой-то ношей в руках. Бросил на пол то, что нес, и вокруг меня разнесся грохот. Ты подошел ко мне, понял, на что я смотрю, и поднял снимок. Прежде чем ты сунул его в задний карман шортов, я успела в последний раз мельком увидеть длинные волосы твоей матери и крохотного тебя.

Помедлив, прежде чем задвинуть ящик, ты вытащил оттуда что-то еще.

– Я сделал его, – угрюмо сказал ты, – для тебя.

И ты надел его мне на палец – кольцо, грубо вырезанное из холодного переливчатого материала… целиком из цветного камня. Оно было прекрасно. Сверкало на фоне моей кожи изумрудно-зелеными и кроваво-алыми сполохами, а на свету в нем мерцали золотистые искры. Я не могла наглядеться на него.

– Зачем? – спросила я.

Ты не ответил. Только нежно коснулся кольца, испытующе глядя на меня, словно не решаясь задать важный вопрос. Потом повернул мою кисть, проверил пульс, прижав пальцы к запястью. Твоя кожа была влажной от пота, а мне стало раза в два жарче, чем еще минуту назад.

– А теперь послушай, – сказал ты твердым голосом, уже овладев собой. – У меня есть план.

Я попыталась сосредоточиться, но твое лицо быстро становилось размытым. Ты что-то подобрал с пола. Я заморгала, увидев, что это – длинная железная пила. С ржавыми и острыми с виду зубьями.

– Зачем она тебе? – спросила я и встревожилась за свою перевязанную ногу.

Ты заметил это.

– Не беспокойся, твоя нога будет цела. – Ты кивнул в сторону стола. Уголки твоих губ приподнялись в полуулыбке.

Вынув из железного ящика еще несколько бинтов, ты начал накладывать их поверх прежних. И перевязал мне живот. Потом отступил, глядя на меня так, будто измерял в ширину и длину.

– Что теперь? – спросила я.

– Привяжу тебя к столу, – сказал ты. – А стол привяжу к верблюдице. Потом мы дойдем туда, где ты бросила машину, и заведем ее.

Возражений у меня нашлось слишком много, поэтому я остановила свой выбор на пункте о машине.

– Ты ни за что ее не найдешь.

– Найду.

Мне вспомнилось, как я в последний раз видела машину, глубоко увязшую в песке.

– Ты ее не заведешь, – не унималась я. – Она застряла.

Ты пожал плечами:

– Так я и думал.

– Не хочу умереть прямо там, – прошептала я.

Но ты, кажется, не слышал меня. Ты быстро ходил по комнате, собирал в ящик разные стеклянные пузырьки, бутылки с водой и еду. Потом быстрым движением подхватил меня на руки и бережно положил на пол.

– Полежи так, но только пока буду отпиливать ножки, – виновато улыбнулся ты.

В щелях между половицами гулял сквозняк, от него взвивалась пыль и щекотала мне ноздри. Ты взялся за пилу и начал отпиливать первую ножку. Вибрация от нее передавалась моему телу через пол, пила превратилась в размытое пятно оттенка меди. Одна ножка отвалилась. Ты взялся за следующую. Работал быстро. Но мне хотелось, чтобы получалось еще быстрее.

Вскоре рядом со мной на полу уже лежал безногий стол. Ты поднял меня и положил на него. Крепко привязал к нему бинтами, приготовленными заранее.

– Слишком жарко и туго, – пожаловалась я.

Ты промокнул мне лицо, потом положил полотенце поперек моего тела. Подал стакан воды и заставил попить.

– Будет жарче, – предупредил ты.

Я расплакалась, пока ты тащил меня на импровизированных носилках наружу, – живот сводило от тряски. От солнца я зажмурилась, потянула полотенце на лицо. Под тканью мое дыхание стало тяжелым и горячим, щеки налились жаром, как угли.

Пока ты ставил стол на песок, я напрягалась всем телом. Верблюдица лежала рядом. Я слышала, как она жует, ощущала жар, исходящий от нее. Протянула руку и коснулась шерсти на ее животе кончиками пальцев. Ты находился по другую сторону от верблюдицы. Я слышала, как ты что-то привязываешь – наверное, ящик, в который недавно складывал припасы. Потом ты перекинул веревку через горб на мою сторону. Провел ее над и под столом, привязывая меня и импровизированные носилки к боку верблюдицы. Ты с силой потянул за веревку, и стол поехал по песку к верблюжьему животу, так что теперь я лежала вплотную к ней. Так близко, что чувствовала затхлый запах пыли от шерсти и слышала, как урчит у нее в животе. Я прижала руку к ее боку, и какое-то насекомое переползло на меня.

Потом ты приказал верблюдице встать. Я услышала ее жалобный стон, окутавший меня. Откуда-то издалека доносились твои слова – ты подбадривал и торопил ее. И вдруг она выпрямила передние ноги, и меня резко качнуло назад. Я вскрикнула, хватаясь за ее шерсть. Боль усилилась, когда верблюдица выпрямила и задние ноги. Но каким-то образом стол остался в горизонтальном положении вместе со мной, лежащей на спине и крепко привязанной к верблюдице, как тяжелая седельная сумка.

– Ты держись, Джем, – сказал ты, кладя руку мне на плечо. – Будет немного больно.

Верблюдица сделала несколько нерешительных шагов. Я сжалась, вцепилась в край стола. Меня мотало туда-сюда, по телу разбегались вспышки боли. И мы двинулись в путь. Верблюдица сразу как будто забыла о тяжести, которую несла, и легко шагала вперед. Я выглядывала из-под полотенца. Ты держал в одной руке повод, тянущийся к уздечке верблюдицы, в другой – длинную палку. И быстро шел рядом с нами, почти бежал трусцой, подстраиваясь к широким верблюжьим шагам. Пот струился по твоему голому торсу, смывая последние следы краски.

– Давай, детка, давай, – торопил ты, – быстрее…

Твои слова напоминали пение, верблюдица глухо отбивала копытами ритм. Звуки сливались у меня в ушах, слышались все тише, тише…

Я старалась дышать медленно, прислушиваясь к спазмам в животе. Свет ослеплял, выжигал глаза. Я накрыла их полотенцем. Ты положил бутылки с водой по обе стороны от моей головы, и я прижалась щекой к одной из них, она слегка холодила кожу. Но вскоре бутылки стали горячими, как я, громкий плеск воды в них бил по ушам. Всё мое тело вздрагивало и ныло с каждым шагом животного. Голова раскалывалась.

Один раз ты придержал верблюдицу, чтобы сунуть что-то мне в рот.

– Пожуй, – сказал ты. – Это поможет от боли.

То, что ты дал, было мягким, как жвачка, но на вкус горьким, как листья. Землистый запах забивал ноздри. По губам и вокруг них распространилось онемение. Я слушала, как плещется вода, топает верблюдица и тяжело дышишь ты. Где-то рядом летала муха, зудела над полотенцем. Жара душила меня, заставляла дышать часто и неглубоко. Кажется, я задремала.

Я снова была дома, шла по улице. Стоял теплый весенний день. На газоне у соседского дома какие-то дети брызгались в бассейне-лягушатнике. Я обошла дом сбоку, перебралась через ограду и направилась к окну спальни. Если встряхнуть оконную задвижку особым способом, она откроется. Но она не открылась. На этот раз нет. Я продолжала дергать окно, стараясь открыть его силой. Ударила по нему кулаком. По стеклу побежала тонкая трещина. Я поднесла руку ко рту, высосала из ранки кровь, проверила, нет ли в ней осколков стекла. Потом заглянула через окно в комнату.

В моей постели лежал ребенок. Девочка лет десяти, с рыжевато-каштановыми волосами и зелеными глазами. Она прижимала к себе моего розового кролика. Крепко цепляясь пальцами за край одеяла, она широко раскрыла глаза. И посмотрела на меня. Потом девочка взглянула на дверь спальни – прикидывала, далеко ли бежать до нее. Она могла успеть. До двери было всего пять шагов, и еще десять – до кухни. Она потянулась к радионяне, и я заранее поняла, что сейчас произойдет. Детская рука задела стакан с водой на тумбочке у постели, сбила его на пол. Девочка уже открывала рот, чтобы завизжать, когда я прижала палец к ее губам. И покачала головой.

– Нет, – почти беззвучно выговорила я. – Всё хорошо. Это же я.

Девочка замерла с приоткрытым ртом, уставилась на меня, как на инопланетянина. Я улыбнулась ей. Потом вынула что-то из кармана – птичье гнездо – и положила на подоконник снаружи спальни.

И тут я поняла. Я была тобой, когда клала на подоконник птичье гнездо. И я же видела это из комнаты. Я была нами обоими.

На лоб упали капли воды, придавили полотенце, оно прилипло к коже. Я заставила себя открыть глаза. Выпростала руку из-под полотенца, и на нее тоже упала капля. Мне подумалось, что я всё еще сплю. Схватившись за полотенце, я сдернула его с лица. Вода закапала на щеки и в рот, холодная и свежая. Почти шипела, ударяясь об меня. Я высунула язык, подставила его каплям. Небо надо мной было серым, не таким обжигающим, как раньше. Я смогла дышать.

Меня трясло и мотало сильнее, чем прежде. Верблюдица ускорила шаг. Повернув голову, я вскрикнула от боли, пронзившей шею. Ты бежал трусцой рядом с нами, вытягивая ноги, чтобы угнаться за верблюдицей, то и дело поглядывая на меня. Увидел, что я на тебя смотрю. Мне хотелось спросить, долго ли нам еще идти, но горло отекло, голос стал никчемным.

– Уже недолго, – ответил ты, задыхаясь от бега.

Я посмотрела вверх, на капли, падающие всё чаще. Ты усмехнулся, раскинув руки и крутанувшись на бегу.

– Дождь, – сказал ты. – Небо плачет для тебя.

Ты прищелкнул языком, легонько ударил палкой по задним ногам верблюдицы, и она ускорила бег. Я заездила вперед-назад по столу еще сильнее и поморщилась. Больно стало впервые с тех пор, как ты дал мне пожевать те мягкие листья. Ты заметил это и придержал верблюдицу. Повернув голову, я посмотрела в ту сторону, куда мы направлялись. Мы были уже недалеко от камней с деревьями. Дождь припустил быстрее. Прибил и приклеил полотенце к моему телу. Вода стекала с тебя ручьями, от нее потемнели волосы. Ты отряхивался, при этом на меня попадало еще больше капель.

– Придется ждать, когда он закончится, – задыхаясь, выговорил ты.

Стук дождя по песку напоминал аплодисменты крошечных ладошек или легкую барабанную дробь. Я старалась вслушиваться в этот звук, а не в боль, усиливающуюся в ноге. Живот опять сильно скрутило. Но мы наконец добрались до деревьев. Ты быстро заставил верблюдицу лечь и разгрузил ее. Наскоро соорудил укрытие из накинутого на ветки брезента и веревки. Потом осторожно перенес меня туда. Положил на расстеленное одеяло. Снял мокрое полотенце, укрыл вместо него чем-то теплым и сухим, присел рядом.

– Ты вся горишь, – сказал ты.

И подтянул закрепленный между деревьями брезент, пытаясь отгородиться от косо хлещущего дождя. Я ощутила на себе вес еще одного одеяла. Веки стали тяжелыми. Мне показалось, что я слышу гром, низкий рокот с неба. Ты приподнял мою голову и положил к себе на колени.

– Открой глаза, – сказал ты. – Будь со мной.

Я пыталась. Но казалось, что требуются усилия всех мышц, чтобы держать глаза хотя бы приоткрытыми. И все-таки я справлялась. Я видела над собой твое перевернутое лицо – твои губы над моими глазами, твои глаза над моими губами.

– Поговори со мной, – попросил ты.

Горло словно сдавили, как будто кожа распухла, превратив его в твердый комок плоти. Я вцепилась в твою руку.

– Тогда продолжай смотреть на меня, – сказал ты. – И слушать. – Ты взглянул на небо, проверяя, не меняется ли погода. – Это не настоящая гроза, а всего лишь результат другой грозы, которая идет ближе к побережью. Надеюсь, скоро она закончится.

Я нахмурилась, думая о том, что дождей в пустыне вообще не бывает. Ты разгадал выражение моего лица.

– Обычно не бывает, – подтвердил ты невнятно. – Только когда они нужны.

Ты всё говорил, а твое лицо расплывалось передо мной. Глаза будто плавали в круглом коричневом пруду. Я хватала воздух ртом, и в него попала еще одна капля дождя. Ты отвел мокрые волосы от моего лица.

– Я расскажу тебе одну историю. Расскажу тебе про дождь. – И ты влил мне в рот немного воды. Почти вся она выплеснулась обратно вместе с кашлем. Ты сам сделал глоток и продолжил. – Здесь дождь священный, – начал ты. – Гораздо желаннее денег или драгоценных камней. Дождь – это жизнь.

Ты прижал пальцы к моим вискам. Стало легче смотреть на тебя, легче держать глаза открытыми.

– Когда в здешних местах идет дождь, – продолжал ты, – он смешивается с песком, и появляются красные реки. Речные русла, которые месяцами оставались сухими, наполняются, по ним стремительно бежит кроваво-красная вода, оставляя прожилки в песке… творя новую жизнь. Как будто эти места снова оживают, и их жизнь, как кровь, вливается во всё, что здесь есть.

Ты высунул руку из-под брезента, подставил под дождь, потом приложил к земле. А когда снова показал мне, она была вся в красной глине. Ты погладил меня по лбу, по щекам, провел пальцами по губам. Я чувствовала, как песчинки липнут к моей коже, как от них пахнет железом, землей и дождевой водой. Почему-то это помогало мне оставаться в сознании.

– Когда здесь идет дождь, – снова заговорил ты, – животные, которых никто не видел месяцами, а иногда и годами, выползают из-под земли. Растения пробиваются сквозь песок. Корни разрастаются.

Твои пальцы касались моих горячих щек. Я чувствовала, как ты задеваешь кожу короткими ногтями, постукиваешь по ней, как дождь, не даешь мне провалиться в забытье. В следующий раз ты заговорил шепотом. Мне пришлось напрячь слух, чтобы различить твои слова, прежде чем их заглушит барабанный бой ливня.

– Есть один обычай, связанный с дождем, – сказал ты. – Женщины танцуют, плещутся у берегов красных рек. И в танце кровь струится по их ногам… и дождевая кровь, и их собственная. Не только земля истекает здесь кровью… но и мы тоже.

Твои пальцы скользнули ниже, задели мои губы. У них был соленый привкус. Песчинка попала мне в рот. Ты разровнял мазки красной глины на моей шее и ключице, втирая ее в кожу. Капля упала мне на лоб, и вдруг почудилось, что она принесла с собой красную глину, скатившись по щеке. Самой себе я казалась тем истекающим кровью деревом, которое увидела, заблудившись в дюнах, – деревом с потеками рубинового сока на моей коже.

Опять вдалеке послышался рокот, словно где-то разверзлась земля. Ты быстро повернулся на звук. Бросил взгляд на брезент, убедился, что он надежно закреплен.

– Так что, как видишь, – продолжал ты вполголоса, – дождь для пустыни – способ измениться. Для всего, что есть вокруг нас: растения разрастаются, насекомые спариваются… всё снова живет.

Твое лицо расплывалось, кружило в водовороте. Ты рассказывал что-то еще, но я уже не разбирала слов. Твои губы шевелились, как гусеницы. А я ускользала, кожа моя стала тяжелой и распухшей, как у личинки, тупая боль блуждала по мышцам. Мне нужен был дождь, чтобы он оживил и меня.

Потом ты снова переложил меня на стол, привязал бинтами и веревкой. Боль скручивала внутренности, словно кто-то сгреб в кулак мой желудок и теперь выворачивал его.

– Открой глаза, – повторял ты. – Открой.

Твои волосы свисали надо мной. Пряди роняли дождевую воду мне на нос. Ты приказал верблюдице встать. Она протестующе зарокотала, как гром. Ты шлепнул ее палкой, и я почувствовала, как она подается вперед, выпрямляет сначала передние ноги, затем задние.

– Ну, давай же, дамочка, – подгонял ты.

Дождь продолжался, но заметно утих; капли искрились, будто кто-то включил летнюю поливалку на газоне. Я открыла рот, почувствовала воду на языке. Наверное, только он один и не дал мне уйти, этот дождь. Каждая капля была как лекарство, исцеляющее меня… поддерживающее во мне сознание. Верблюдица бежала.

Спустя некоторое время – не знаю, насколько долгое, – мы добрались до машины. Ты велел верблюдице лечь под соседними деревьями и отвязал меня. Потом увел верблюдицу. Я слышала вой и рев двигателя – ты пытался сдвинуть машину с места, – слышала стоны верблюдицы. И в отчаянии пыталась держать глаза открытыми. Смотрела в небо – снова голубовато-серое, смотрела на деревья. Кровавые потеки всё еще были видны на коре, как прежде. Насекомые кормились здесь, пили красный сок. На меня тоже садились мухи, жужжали, разгуливали по мне. Я чувствовала сырой запах свежей после дождя земли. Машина ревела, взбивая колесами песок. Ты кричал на верблюдицу. Щелкала палка.

Ты вернулся ко мне с одеялами и водой. Заставил попить. Постоянно говорил что-то, но слова были как белый шум, как ветер в песках, как статические помехи по радио. Потом ты схватил меня за руку и уколол ее чем-то острым. После этого я немного пришла в себя.

– Нам надо спешить, – повторял ты.

Ты поднял меня на руки и понес к машине. Весь в машинном масле, в поту и грязи. От тебя несло бензином. Машина, словно в ожидании, урчала. Ты помедлил, прежде чем уложить меня на сиденье.

– Хочешь попрощаться? – спросил ты.

Ты поцокал языком, и верблюдица подошла к нам. Ее огромная голова всплыла надо мной, она понюхала мою щеку. Узды на ней уже не было. Я протянула руку и погладила ее бархатистый нос, но почти не почувствовала этого, поняла только, когда всё закончилось.

– Вот и конец, – пробормотал ты.

– Как же ты снова найдешь ее? – попыталась выговорить я. – Как она найдет тебя?

Ты не ответил. Наверное, не понял, что я сказала. Ты долго смотрел на верблюдицу, и твои глаза блестели.

– Пока, детка, – тихо произнес ты.

Потом снова цокнул языком, и верблюдица забурчала в ответ. И попятилась от машины. Ты усадил меня на заднее сиденье, спиной к окну, чтобы мне не пришлось сгибать ногу. Захлопнул дверь. Я увидела, как ты в последний раз потрепал верблюдицу по шее, проходя мимо.

Ты поддал газу, чтобы тронуть машину с места, понажимал на педаль. Шины крутанулись на песке. Я смотрела в окно на верблюдицу. Машина повернула, верблюдица перешла на рысь. Ты прибавил скорость, и она помчалась галопом. Бежала вровень с нами. Прислонившись щекой к стеклу, я мысленно обращалась к ней. Мне не хотелось, чтобы она осталась здесь, снова жила сама по себе. Найдет ли она свой табун? И как ей теперь искать тебя?

Наконец ты вырвался вперед. Верблюдица оступилась на песке, попыталась догнать нас, бежала всё медленнее, отставала сильнее. Наклонив голову, она застонала нам вслед. И мне тоже хотелось застонать. Будь у меня силы, я бы так и сделала. Я смотрела на нее, пока она не превратилась в крошечную точку вдалеке. А она всё стояла и глядела на нас.

– Пока, – шепнула я.

Машину трясло и заносило на песке. Камни разлетались из-под колес, ударяли в стекло. Я крепко цеплялась за сиденье. С каждым поворотом, на каждом ухабе мои мышцы пронзала острая боль.

– Держись там, – сказал ты.

Но это было трудно. Немного погодя мои глаза снова закрылись. Я почувствовала, как сползаю на сиденье. Яд распространялся вверх по моему телу, бесшумно отравлял меня. От него конечности стали неуклюжими, неповоротливыми. Яд навевал мне сны о том, как мои ступни прорастают сквозь дверь машины и уходят в песок. Как кожа превращается в сухую кору, руки становятся ветками. А пальцы – нежными шелестящими листьями.

Я смутно отметила неприятную тряску. Тело двигалось туда-сюда, но я сама не понимала как. Тряска продолжалась. Что-то обращалось ко мне. Ветер, или песок, или еще что-то звало меня по имени.

– Джемма… Джем, – говорило оно, – мы почти приехали.

Но мое тело не реагировало. Я пыталась открыть глаза. Не получалось. Кожа была жесткой, пальцы подрагивали. Потом я ощутила прикосновение твоей прохладной сухой ладони к моей щеке.

– Очнись, Джем, – говорил ты. – Очнись, пожалуйста.

Я снова попробовала напрячься, заставить работать мышцы лица. На этот раз мне удалось. Я приоткрыла глаза. Совсем чуть-чуть. Но больше и не понадобилось. Я увидела тебя. Ты обернулся на переднем сиденье, одной рукой держал руль, другой касался меня. Сквозь ветровое стекло видна была огромная земляная гора.

– Рудник, – сказал ты.

Ты снова сунул мне в рот комочек мягких листьев, на этот раз они горчили гораздо сильнее, чем в прошлый.

– Жуй, – велел ты. – И не засыпай.

Ты отвернулся, и машину вдруг перестало так сильно трясти. Мы выехали на грунтовую дорогу. Твердую, хорошо укатанную. Я ударилась затылком о стекло, едва ты вдавил педаль в пол, а за нами столбом поднималась пыль. По сравнению с пересеченной местностью, к езде по которой я уже привыкла, сейчас машина словно летела. Мы подъезжали ближе, я различала гигантские грузовики вверху на горе и какие-то башни, желоба и огромные металлические цистерны рядом с ней. У подножия горы виднелось несколько строений, в воздухе висела белая пыль. И красная пыль тоже была повсюду, и остальные краски… бурые и белые, оранжевые и черные. И груды камня. Ни единого дерева.

Я жевала, ощущая горечь листьев. Моргала, старалась не закрывать глаза. Этот момент позже снился мне неделями – первый проблеск жизни за пределами твоего пустынного обиталища. Но сейчас всё вокруг казалось нереальным. Строения, столбы, грузовики и камни сливались в единое целое, оно вертелось и расплывалось красным пятном за окном машины. Всё выглядело горячим и опаленным.

Ты круто свернул к строениям у подножия горы. Я ахнула, когда от резкого поворота боль подобралась к плечам. Будто колючая проволока под кожей. Ты пронесся по улице с небольшими квадратными строениями по обе ее стороны. Жилые дома? Мне становилось трудно дышать. Жара здесь была сильнее, воздух – плотнее и тяжелее от рудничной пыли. У меня снова начали закрываться глаза.

Мы влетели на подъездную дорожку. Еще одно квадратное, какое-то непрочное с виду здание. Я снова охнула от боли. Закрыла глаза и прижалась щекой к прохладному стеклу. Каждый вдох давался труднее предыдущего. Ты выскочил из машины, не удосужившись заглушить двигатель. Завопил что-то, повернувшись к строению, но слов я не разобрала. Мой слух тоже угасал. Жизнь вокруг меня замедлялась и утихала. Организм прекращал работу. Перед глазами всё виделось размытым, как во сне. И совершенно нереальным.

Я услышала другой голос – опять крик. Дверца, к которой я прислонялась, открылась, я повалилась из салона. Твои руки подхватили меня. Что-то прижали к моему рту и носу. Запахло чем-то медицинским. А потом вдруг дышать стало чуть легче. Ты склонился надо мной, подхватил меня на руки. Но я почти ничего не чувствовала. Только как твоя рука трется о кончики моих пальцев. В них чувствительность еще сохранилась.

Ты внес меня в какую-то комнату. Положил на стол. Надо мной нагнулся незнакомый мужчина. Я видела его, когда он оттягивал мне веки. Он что-то сказал. Потом приставил какой-то предмет к моей руке. Откуда-то издалека до меня докатился слабый укол боли. На мое лицо легла маска. И я снова смогла дышать.

Потом мы ехали очень быстро. В окно я видела небо – голубое, с только начинающими появляться оранжевыми закатными полосами. Ты резко затормозил. Дверца открылась. Ты снова поднял меня на руки. Ты бежал, мое тело тряслось у тебя на руках. Но боли не было. Как издалека, я слышала топот твоих ног по асфальту. И еще один звук. Ритмичный, рокочущий. Как механический гром. Нас ждал человек во всем белом.

– Имя? Возраст? – услышала я женский голос, доносящийся издалека, будто из другого мира.

Ты внес меня в самолет, положил на что-то мягкое. Хотел было отстраниться. Я дотянулась и схватила тебя за руку, сомкнула на ней пальцы. Я не хотела уезжать. Не хотела оставаться одна среди чужих людей. Я подняла взгляд, нашла твои глаза. Ты медлил, выглянул наружу на асфальт, на ровную дорогу и красную пустыню за ней… и снова посмотрел на меня. Еле заметно кивнул и сел. Заговорил со мной. Не знаю о чем. Но в глазах у тебя стояли слезы.

У меня заложило уши, кабина, в которой я находилась, задвигалась. Вернулся человек в белом. На мое лицо снова легла маска. Воздух. Опять какие-то уколы в руку. Я не сводила глаз с тебя. Только ты был способен удержать мои глаза открытыми. Но я уже проваливалась вниз – сквозь мягкий матрас, сквозь днище самолета… Лавина погребла меня под собой. Небо вокруг нас стало оранжевым, земля под нами покраснела. Мы летели на солнце.

Потом самолет нырнул вниз, запрыгал, меня вытащили из него. Покатили по асфальту. Было темно, но вдалеке мерцали огни. Маску сняли с моего лица. Ты бежал рядом. Бежал, как по песку рядом с верблюдицей. На этот раз ты держал меня за руку, крепко сжимая пальцы. И не сводил с меня глаз. Появилось какое-то здание. Меня провезли в раздвижную дверь.

Потом мы остановились. Незнакомый мужчина в костюме о чем-то расспрашивал тебя, не давая пройти. Ты закричал, показывая пальцем в мою сторону. И смотрел на меня… смотрел по-настоящему. Твой взгляд был отчаянным, жаждущим… ищущим. Наверное. Глаза твои увлажнились слезами, ты скользил взглядом по мне. Я пыталась заговорить, но не могла. Ты повернулся к мужчине в костюме и что-то закричал ему. Потом шагнул к моим носилкам. Наклонился надо мной. Коснулся моего лица.

– Пока, Джем, – прошептал ты. – С тобой всё будет хорошо.

Ты дотронулся до кольца на моем пальце и начал отступать.

Нет. Я замотала головой. Нет.

Я схватилась за тебя. Вцепилась в локоть. Вонзила пальцы в кожу. Со всей силой, какая у меня осталась, потянулась к тебе. Потянула тебя к себе. Ты не сопротивлялся. Поддался легко. А потом вдруг очутился совсем рядом. Я провела пальцами вверх по твоей руке до обнаженной груди, ощутила твое тепло. Обхватила тебя за шею.

И в последнем порыве притянула к себе твое лицо. Приподнялась с подушки – чуть-чуть, чтобы достать до тебя. Оставалось несколько сантиметров. Наши губы были совсем близко. Мои губы дотронулись до твоей щеки. Я ощутила твой вкус – вкус земли, соли и пота. Почувствовала колкость щетины. Уловила тепло дыхания, кисловатый эвкалиптовый запах. Твои губы так нежно коснулись моей кожи.

А потом тебя оттащили от меня. Схватили и не отпускали. А я упала на подушку. Пока меня увозили, я смотрела на тебя, искала взглядом твои глаза. И все еще чувствовала твой соленый привкус на губах.

Ты не плакал. Не шевелился. Только стоял как скала и смотрел на меня, а больничная охрана смыкала вокруг тебя кольцо. Теперь ты пойман. Мне хотелось поднять руку, сказать тебе спасибо. Но я могла лишь смотреть на тебя, пока меня увозили по хлопающим плиткам пола. Пластиковые расходящиеся шторки ходили ходуном возле моих рук, пока меня провозили через них. Я приподнялась, не желая упускать тебя из виду. Ты поднес ладонь ко рту. Раскрыл пальцы и сдул что-то в мою сторону. Похоже на поцелуй. Но я увидела, как в воздух взметнулся песок – прежде чем упасть на пол.

А потом пластиковые шторки сомкнулись, и другие, холодные пальцы коснулись моего лица. Еще одна маска закрыла рот. Пластиковые ремешки врезались в щеки. Дышать стало легче. Но это уже не имело значения. Мир вокруг всё равно почернел.

Я проваливалась вниз. Всё вокруг было холодным, и темным, и страшно далеким. Меня окутывало приглушенное гудение машин и далекий гул голосов…

– Да кто она такая, эта девушка?

– Угасает на глазах…

– В реанимацию ее…

А потом – ничего.

Острая химическая вонь. Царапающие кожу простыни, тяжким грузом лежащие на груди. Провода, подключенные к моим рукам. Что-то попискивает. При попытке выяснить, что именно, оно запищало быстрее. Мне было холодно. Тело не столько онемело, сколько изнывало от боли. И какой-то опустошенности. Вокруг меня – четыре размытые стены. Ни одного окна. Когда я смотрела на одну стену, казалось, что остальные смыкаются вокруг меня.

Такая крохотная комната. И тебя в ней нет.

Только я.

В следующий раз я ощутила, как чужие холодные пальцы чем-то укрывают меня.

– Где Тай? – спросила я.

– Кто? – Женский голос, немолодой.

– Где Тай?

Пальцы замерли. Вздох.

– Тебе больше незачем беспокоиться о нем, – успокоил голос. – Он уехал.

– Уехал – куда?

Пальцы скользнули к моему запястью, сжали его холодными, как лед, подушечками.

– Твои родители уже в пути.

Я спала.

Кровь между ног: наконец-то пришли месячные. С запозданием на несколько недель. Говорят, от страха они иногда пропадают. Я лежала, слишком оцепеневшая, чтобы стесняться случившегося, и смотрела, как сестра перестилает простыни.

Я снова спала и ждала снов.

Сначала я услышала мамин голос – высокий, пронзительный, эхом отдающийся в коридоре и приближающийся ко мне.

– Мы выехали сразу же, как только смогли, – говорила она. – Где Джемма?

Ее каблуки быстро цокали – всё ближе… громче.

Тихий папин голос на этом фоне и третий, незнакомый.

– Она была в коме, вызванной ядом, – говорил этот голос. – На некоторое время у нее сохранятся дискомфортные ощущения.

И вдруг все они очутились в моей комнате: мама, папа и врач в белом халате. В дверях стоял полицейский. Мама вцепилась в меня, задушила своим мягким шерстяным кардиганом и дорогим парфюмом. Она всхлипывала, уткнувшись мне в плечо. Папа стоял за ее спиной и что-то приговаривал. И улыбался, отчего всё его лицо пошло морщинами, и это на мгновение озадачило меня, ведь папа никогда не улыбался вот так. По крайней мере, мне. А потом все они говорили, задавали вопросы, глазели… Я переводила взгляд с мамы на папу и врача. Слишком много шума. Я смотрела, как открываются и закрываются их рты, но слов не понимала. Потрясла головой.

А потом почти одновременно все умолкли. И уставились на меня – в ожидании реакции.

Мама отстранилась и вгляделась в мое лицо. Я открыла рот. Хотела поговорить с ними. Всё рассказать. В самом деле хотела. Какая-то часть меня, и немаленькая часть, так радовалась им, что так и подмывало разрыдаться. Но я не смогла ни заплакать, ни заговорить. Ничего не вышло. Не получилось даже поднять руки, чтобы их обнять. В тот раз – нет. Не сразу.

Зато мама старалась за двоих, лила слезы ручьем, от них вся моя шея стала мокрой и липкой.

– Ох, Джемма, какой же это был ужас для тебя! – всхлипывала она. – Но теперь мы здесь, и всё будет хорошо, я обещаю. Больше ни о чем не волнуйся. Ты в безопасности.

В ее словах сквозила какая-то неуверенность, будто она убеждала в сказанном саму себя. Я силилась улыбнуться в ответ. Честно старалась. До мучительных спазмов во всех мышцах лица. Во лбу отдавалась пульсирующая боль. Свет в комнате казался слишком ярким.

Пришлось закрыть глаза.

Позднее мама вернулась одна. Ее глаза стали красными, лицо – усталым. Она переоделась в персиковую рубашку, свежевыглаженную и сладко пахнущую.

– Не надо было нам являться всем сразу, – сказала она. – Наверное, тяжко тебе пришлось… так долго не видеть никого, ни одной души, кроме…

Она не могла выговорить твое имя, ее лицо болезненно кривилось при одной только мысли о тебе. Я кивнула, показывая, что всё поняла, и она продолжила:

– Врачи рассказали мне, как порой бывает трудно людям вновь адаптироваться к нормальной жизни. Понимаю, нельзя ожидать, что ты…

На ее лице отразился целый спектр эмоций, которые я не смогла прочитать. Я нахмурилась.

– Не знаю даже, что он сделал с тобой, – шепотом продолжала она. – Ты какая-то другая. – Она отвернулась, прикусила губу. Глубоко дышала, пока не взяла себя в руки. – Мы так беспокоились, Джемма, – вновь зашептала она. – Думали, что мы уже никогда… что ты никогда…

По ее лицу снова потекли слезы, смывая тушь с ресниц. Раньше, в прежней жизни, она терпеть этого не могла. Я смотрела, как по ее щекам сбегают черные полосы. Она потянулась ко мне, я позволила взять себя за руку. Пальцы мамы были холодными и тонкими, ногти длинными. Под руку ей попалось кольцо, которое дал мне ты. Я застыла, глядя, как она вертит его у меня на пальце, любуясь переливами цветов.

– Давно оно у тебя? – спросила она.

Я кивнула.

– На улице купила, – соврала я. – Это подделка.

– Не помню такого.

Между нами повисло молчание. Мама покусала губу. Наконец выпрямилась, переплела пальцы на коленях. Я убрала руку под простыню. Другой рукой стащила с пальца кольцо. Мама внимательно следила за мной и озабоченно хмурилась.

– Сестра говорила, ты спрашивала о нем, – сказала она.

– Я просто хотела узнать…

– Да, это вполне понятно. – Она наклонилась и провела ладонью по моей щеке. – Но тебе об этом больше незачем беспокоиться, дорогая, ни к чему даже вспоминать о нем.

– То есть?

– Его забрали, Джемма, – шепотом объяснила она. – Он сам явился в больницу. Вскоре полиции понадобятся твои показания.

– А если я не захочу?..

– Ты обязана. Так будет лучше всего. – Она плотнее укрыла меня. – Как только ты дашь показания, полиция предъявит ему обвинения. И мы окажемся на шаг ближе к тому, чтобы упрятать это чудовище за решетку. Ведь ты этого хочешь, правда? – Ее вопрос прозвучал нерешительно.

Я покачала головой.

– Он не чудовище, – тихо возразила я.

Мамины руки замерли на простынях, она резко вскинула глаза на меня.

– Этот человек – злодей, – прошипела она. – Иначе зачем он отнял тебя у нас?

– Не знаю, – шепнула я. – Но он… не такой. – Я не смогла подобрать верные слова.

Вглядываясь в меня, мама побледнела, ее губы сжались, стали тонкими.

– Что он с тобой сделал? – спросила она. – Что он сделал, чтобы заставить тебя так считать?

На следующий день пришли двое полицейских: худой мужчина и довольно молодая женщина. Оба несли свои головные уборы в руках. Их бейсболки выглядели не так официально, как фуражки британских полицейских. Рубашки на них были с коротким рукавом. Мои родители держались у двери. Врач тоже был здесь. Собравшиеся смотрели на меня оценивающе. Мне казалось, я играю в пьесе и все только и ждут, когда я произнесу свои реплики. Худой полицейский вынул блокнот и придвинулся так близко, что я разглядела прыщ у него на подбородке.

– Мы понимаем, как вам трудно, мисс Тумс, – начал он. Голос его был тонкий и гнусавый, и я мгновенно невзлюбила этого человека. – Те, кто побывал в плену, часто проходят стадию молчания и отрицания. Ваши родители говорят, что вы почти ничего не рассказываете о пережитом испытании. Не хотелось бы настаивать, но…

Я молчала. Он сделал паузу и оглянулся на маму. Она кивнула, призывая его продолжать.

– Просто видите ли, мисс Тумс… Джемма… – снова заговорил он. – Мы содержим под стражей одного человека. У нас есть основания полагать, что это ваш похититель. Нам нужны ваши показания, чтобы подтвердить свои догадки.

– Кто он? – спросила я. Моя голова затряслась сама собой.

Худой полицейский сверился со своими записями.

– Обвиняемый Тайлер Макфарлан, рост шесть футов и два дюйма, блондин, голубые глаза, шрамик с краю на…

Мой желудок вывернулся. Буквально. Пришлось схватиться за судно, и меня вырвало.

Полицейские продолжали донимать меня. Каждый день они приходили с вопросами, каждый раз формулировали их немного иначе.

– Расскажите мне о человеке, с которым вы познакомились в аэропорту.

– Он удерживал вас против вашей воли?

– Он применял силу?

– Наркотики?

Я держалась, сколько могла. В конце концов пришлось заговорить. Мама всегда была рядом, уговаривая и упрашивая меня продолжать. Спустя какое-то время мне стали показывать фотографии. И твои, и других мужчин.

– Вот этот – он? – спрашивали они раз за разом, переворачивая снимки. Они не унимались.

Узнать тебя оказалось проще простого – единственный мужчина с огнем в глазах. Единственный, на кого я могла смотреть. Как будто ты глядел в объектив только для меня, как будто знал, что позднее я буду разглядывать эти фотографии, искать тебя. На этих снимках ты выглядел гордо. Так гордо, как только можно выглядеть на фоне грязной стены в полиции. Под глазом у тебя я заметила рану, которой раньше не было. Мне хотелось оставить эту фотографию себе. Но полицейские, само собой, сунули ее в коричневый пакет вместе с остальными.

Дело затягивалось. Как минимум еще на пару дней. Но в конце концов я дала им показания. Мне пришлось.

Моя жизнь превратилась в череду уколов и допросов. Я будто стала общественной собственностью. Любой мог расспрашивать меня о чем угодно. Запретов не существовало. Женщина-полицейский даже допытывалась, был ли у нас секс.

– Он заставлял вас трогать его? – спросила она.

Я помотала головой:

– Никогда.

– Вы уверены?

Я беседовала с психологами, психотерапевтами, консультантами, врачами такими и сякими. Какая-то медсестра каждый день приходила брать кровь. Какой-то врач проверял, нет ли у меня сбоев в работе сердца. Меня лечили от шока. Ни один из этих людей не оставлял меня в покое. Особенно психологи.

Однажды днем к моей кровати подсела женщина с коротким каре, в темно-синем костюме. Близился вечер, я прислушивалась к дребезжанию колес тележки, на которой развозили еду.

– Я доктор Донован, – сообщила женщина. – Психиатр-клиницист.

– Еще один мозгоправ мне не нужен.

– Логично, – ответила она, но не ушла. Только дотянулась до планшета с зажимом, который лежал на моей кровати, и принялась листать страницы. – Вы знаете, что такое стокгольмский синдром? – спросила она.

Я не ответила. Она бросила на меня короткий взгляд и сделала в планшете запись.

– Это когда у жертвы возникает эмоциональная связь с мучителем, – объяснила она, продолжая писать. – Эта связь проявляется как механизм защиты: вы ощущаете себя рядом с мучителем в большей безопасности, если ладите с ним, к примеру, или может случиться так, что вы начинаете сочувствовать ему… Может, в какой-то период ему пришлось нелегко в жизни, и вы хотите возместить этот ущерб… входите в его положение. Возможны и другие причины: например, если вы очутились вместе с ним в изоляции; вам пришлось налаживать отношения, чтобы не известись от скуки… Или же он сделал так, что вы почувствовали себя особенной, любимой…

– Не понимаю, к чему вы клоните, – перебила я. – Но ко мне всё это не относится.

– А я и не говорила, что относится. Просто интересовалась, известно ли вам об этом.

Она внимательно посмотрела на меня, вскинув бровь. Заинтересовавшись ее рассказом, я ждала продолжения.

– Но что бы он ни сделал, – мягко заговорила она, – что бы ни делал мистер Макфарлан и ни обещал вам, вы ведь понимаете, что он поступил неправильно, – так, Джемма?

– Вы прямо как моя мама, – сказала я.

– А это плохо?

Я не ответила, она тяжело вздохнула и вынула из портфеля тонкую книжицу.

– Скоро вас выпишут, – сообщила она. – Но врачи будут наблюдать за вами, пока вы не поймете, пока не осознаете, что совершил мистер Макфарлан…

– Я знаю, что Тай поступил неправильно, – тихо прервала я. Ведь и правда знала, да? Но что-то во мне как будто не желало верить ей. Эта часть меня понимала, почему ты так поступил. Как только поймешь кого-то, ненавидеть его уже трудно. Мне казалось, я совсем запуталась.

Доктор Донован помолчала; в ее взгляде, обращенном на меня, не читалось недовольства.

– Может быть, вам нужна помощь, чтобы разобраться в своих мыслях?

Я молчала, уставившись в бледно-серую стену. Доктор Донован положила книжицу на тумбочку у кровати. На обложке было что-то про стокгольмский синдром. Я не вчитывалась.

– В какой-то момент вам понадобится с кем-нибудь поговорить, Джемма, – убеждала меня доктор Донован. – Вскоре вам предстоит разобраться в своих истинных чувствах… понять, в чем правда.

Она оставила на тумбочке свою визитку. Я взяла ее и сунула в ящик, к твоему кольцу. А когда она ушла, засмотрелась в потолок. Подтянула выше одеяло – мне вдруг стало зябко. Я чувствовала себя голой… будто в пустыне я сбросила с себя кожу, как делают змеи. И оставила где-то позади часть себя.

Я задумалась, допрашивают ли и тебя. Передернулась и укрылась одеялом с головой, радуясь темноте.

Журналистов взяли на себя мама с папой. Они часто появлялись в новостях и в газетах. За это я была им благодарна. В то время от одной только мысли о камере, нацеленной мне в лицо, начинался приступ гипервентиляции.

Когда оба они уехали на пресс-конференцию, я выбралась из постели. Ходила по комнате, в которой меня держали, вышагивала из угла в угол, пока постепенно не заставила работать конечности. Укушенная нога по-прежнему плохо сгибалась и болела. Но ходить было приятно.

Я попыталась пройти по коридору, выяснить, как далеко сможет унести меня нога, прежде чем боль станет невыносимой. Смогу ли я покинуть больницу? Два пожилых пациента вытаращились на меня, пока я проходила мимо. Они знали, кто я такая. Под их взглядами я чуть не убежала обратно в палату. Казалось, я вдруг прославилась. Судорожно сглотнув, я заставила себя переставлять ноги и идти дальше.

Я дошла до вестибюля, до расходящихся пластиковых шторок, через которые в последний раз видела тебя. Потрогала их твердые края, прошла через них. В вестибюле ждала беременная женщина. Она тоже уставилась на меня, но я сделала вид, что не заметила этого. Направилась к раздвижным застекленным дверям на выходе из больницы. Постояла перед ними, двери с механическим жужжанием разъехались. Снаружи было жарко и солнечно. От яркого света я заморгала. Увидела и машины, и уличные фонари, и людей, и птиц, щебечущих в листве деревьев. Прямо передо мной расстилался асфальт парковки. А за ним – ровная красная пыль.

Я сделала шажок вперед. Но почти сразу же рядом очутилась медсестра, взяла меня за руки и не отпустила.

– Вас еще не выписали, – шепотом напомнила она.

Потом развернула меня обратно и повела в палату. В эту маленькую-маленькую комнату… как клетка с толстыми стенами и почти без света. Она уложила меня под одеяло и плотно укутала им.

Позже пришла мама с пластиковым пакетом. В нем были сотни статей, аккуратно вырезанных из газет.

– Не знаю, отдаешь ли ты себе отчет, какой поднялся шум, – сказала она. – О тебе знает весь мир. – Она положила пакет на кровать и провела большим пальцам по страницам, полным слов. – Здесь только вырезки, которые я собрала с момента отъезда из Великобритании. Дома есть еще. Я просто подумала… – Она помедлила, подбирая слова. – Подумала, что ты захочешь войти в курс дела, убедиться, что людям не всё равно.

Я придвинула к себе пакет, чувствуя ногами вес бумаги. Вытащила пачку вырезок. И сразу же увидела свою фотографию. Последнюю из школьных, крупным планом, – огромную, на первой полосе The Australian. Волосы, собранные в хвост, наглухо застегнутый воротник школьной рубашки. Я терпеть не могла этот снимок. Перебрала несколько вырезок. Эта фотография попадалась почти везде.

– Зачем ты дала им эту фотку? – недовольно спросила я.

Мама нахмурилась, придвигая ее к себе.

– Ты на ней симпатичная.

– Я на ней как ребенок.

– Милая, полиции понадобился недавний снимок.

– А обязательно было давать школьный?

В ту минуту я думала о тебе, сидящем в камере. Ты тоже видел все эти статьи? И фотографию?

Я выхватывала взглядом обрывки статей.