С рассветом зашли лейтенант Манко и князь Мунзе. Загремели шпорами в коридоре, перебудили жильцов своими громкими, напористыми и задорными «Ах простите, милые леди!» выкриками. Извинялись перед соседскими девицами, манерными очкастыми заучками из той породы, что в свои восемнадцать знают о жизни все, в чью дверь стучали сапогами то ли ради шутки, то ли по ошибке.

Вместе с Вертурой и еще несколькими рыцарями сидели в седлах, ждали, пока соберется Мариса, обсуждали войну и политику. Весело рассказывали про осаду Ронтолы, про то, что их там чуть не убили, и какими во время штурма все были непреклонными и смелыми.

— А я зарубил четверых головорезов Харбибуля! — откинувшись в седле, показывал лейтенант Манко. Невысокий, широкоплечий, крепкий, с быстрыми недобрыми глазами, густой рыжей бородой, в охотничьей кожаной куртке поверх мантии, с луком и стрелами в колчане у седла, он был больше похож на налетчика с большой дороги, чем на кавалера жандармерии.

— Ага. Если посчитать что каждый из нас четверых порубил, то мы должны были две армии Мильды положить — надувая щеки, скептически кивал желчный князь Мунзе — вообще соваться не надо было. Что непонятно-то? — он кивнул на Вертуру, что делал вид, как будто он тут совсем неприем, натирал рукой свою успевшую потускнеть подвеску лейтенанта полиции Гирты — Мильда вон, двенадцать с половиной миллионов населения, только регулярной армии у них пятьдесят тысяч. Это без ополчения и дружин. Снабжение, дороги, артиллерия. У них-то деньги на все это есть. А у нас что? Собрали бездельников и пьяниц по хуторам, бандитов из леса и городских пижонов, типа вас Готфред и решили что самые модные и смелые? Куда полезли? Наудачу хотели? На авось? Чего заслуживали, то и получили!

— Дитрих, вы не патриот! — засмеялся лейтенант, прищурил глаз и, положив руку на эфес меча, откинулся в седле.

— Я патриот! — гордо и назидательно отвечал князь Мунзе, тыча себя большим пальцем в портупею — а вы еще Трамонте войну объявите. И повод найдите, самый глупый, что у них на флаге лиловый цвет и сэра Августа не спросили. Вас тут одним ипсомобилем с эмиссионным фонарем завоюют, по лесу будете от него бегать. Правильный выбор противника — основа любой войны!

По всему было видно, что с похмелья сегодня он совсем злой и невыспавшийся. Даже его свояк и двое оруженосцев, едва сдерживаясь от смеха, откинувшись в седлах, не перебивали его, потешались над его громкими сбивчивыми, но при этом вполне здравыми рассуждениями.

— И Марк вам то же самое подтвердит! — доставая из поясной сумки большую цилиндрическую, по виду стальную, флягу, передал слово детективу князь Мунзе, угадав, что пора уже заканчивать эту запальчивую, отдающую диссидентством, беседу.

— Ну это политика — разъяснил всем Вертура. Рыцари с улыбками в ожидании уставились на него — я полагаю, тут замешаны влияние, деньги и мотивы обладающими ими людей…

— Вот вам умный человек говорит! — делая глоток из своей фляги, продемонстрировал всем, так и не дав высказаться, перебил детектива князь Мунзе — и я говорю, провернули нас всех как на мельничном жернове!

— И сэр Вильмонт, стало быть, не от Бога Герцог?

— А вот это уже не моего ума вопрос. Я вассал сэра Августа, куда он прикажет, туда и поеду! — многозначительно ответил князь Мунзе с едкой самодовольной улыбкой, чем окончательно выказал себя как человека опытного в политике, при этом коварного, умного и хитрого.

Из парадной вышла Мариса. Поверх распущенных волос она накинула на голову свой платок, а сверху него капюшон. Вертура помог ей подняться в седло. Все вместе они выехали на проспект Рыцарей и, доехав до перекрестка с проспектом Булле, свернули по нему в сторону герцогского дворца, на пути к которому, пока поднимались к площади, повстречали и других, съезжающихся в центр города, участников предстоящего действа. Неторопливо следуя в потоке, кивали знакомым, то и дело отводили лошадей в сторону, пропуская мчащихся сломя голову вниз с холма вестовых.

Площадь перед герцогским парком, прилегающие улочки и аллея были плотно заполнены пешими, повозками и верховыми. Положив к ногам колчаны и ножны, на пандусе ограды дворца и Собора Последних Дней, сидели, курили, пили юво мужчины. Резко встряхивали мордами, бряцали оголовьями кони, приглядывая за хозяйскими лошадьми и сумками, весело переговаривались, задирали друг друга, пажи. Нарядные девицы в плотных шерстяных плащах с меховыми воротниками для леса и их кавалеры при мечах и луках, украшенных яркими, под гербовые цвета, лентами, весело переговаривались, трубили в рога, пробуя звук, проверяли фляги, бутылки и снаряжение, возбужденно и весело обсуждали новости и последние сплетни. Из знакомых здесь уже были и сыновья князя Мунзе с женами, и маркиз Раскет с братом и племянниками и сестра лейтенанта Манко, и многие другие персоны знакомые Вертуре и Марисе: Рейн Тинкала со своими бородатыми разбойниками, маленький, усатый капитан Троксен, Пескин со своей дамой, и сын магистра Роффе в сопровождении модных, разодетых как на выход в салон юношей и девиц. Майор Вритте с невестой, рыцари, офицеры, депутаты и дети богатых и уважаемых жителей Гирты.

Несмотря на ранний час и утреннюю свежесть, все были очень воодушевлены предстоящий поездкой, с минуты на минуту ожидали графа Прицци.

— Едет! — весело и громко крикнул кто-то из-под арки ратуши, вскинул рог и приветственно задудел.

Не прошло и полминуты, как площадь наполнилась низким тяжелым гулом. С проспекта, в сопровождении большой группы нарядных верховых, выехал блестящий зеркально начищенным металлом экипаж на двух массивных, шипованных колесах, с модно загнутыми назад, густо дымящими, расчетверенными трубами над кормой, украшенным узкими прямоугольными, как очки князя Мунзе, зеркалами рулем и широким, роскошным, под стать дивану в герцогской гостиной сиденьем.

Граф Прицци сделал на нем круг по площади и, манерно подкручивая ручку газа, взрыкивая мотором, под всеобщие приветственные восторженные окрики, въехал в ворота герцогского парка и направился ко дворцу. Через некоторое время он вернулся. Салютуя своим подданным ножнами с изогнутым мечом, придерживаясь за графа свободной рукой, позади коменданта Гирты сидела принцесса Вероника.

На ее лице играла вдохновенная счастливая улыбка, а ее темная, перевитая багровыми лентами коса, полы длинного серого платья и синий плащ летели по ветру. Глаза герцогини горели неудержимым и грозным огнем и все, кто был на площади с восхищением и радостью смотрели на нее, любуясь ее грозным и одновременно радостным видом.

Следом от дворца выдвинулась и свита герцогини. Граф Прицци дал сигнал своим сопровождающим, сделал еще один круг по периметру площади, формируя за собой колонну для движения по городу, и выехал на проспект Булле, по направлению к рыночной площади и собору Христова Пришествия.

Кто не был еще в седле, спешили к своим коням, вскакивали в седла. Кучера подгоняли коней, трогали с места повозки и кареты. И не прошло и десяти минут, как на площади не осталось и трети из тех, кто собрался сегодня перед герцогским дворцом, чтобы так или иначе поучаствовать в этом веселом выезде. Остались провожающие мужей жены с грудными детьми, пожилые, те, кто решил, что им лень ехать сегодня, капитан Форнолле со своими гвардейцами у ворот парка, начальник штаба Вольфганг Пескин, прокурор Гирты Максимилиан Курцо, и усатый старичок в огромных очках, друг консьержа из дома Вертуры, неизвестно как оказавшийся этим утром на площади в столь сиятельной компании высшего общества Гирты.

Следуя по заранее намеченному, отцепленному полицией маршруту, граф Прицци поддал скорости и они с принцессой и сопровождающими их Фарканто, рыжей Лизой, Корном, Вертурой, Марисой и остальными, оглашая улицы предупредительным ревом рогов, чтобы прохожие, кому полиция Гирты по каким-то причинам не указ, посторонились прочь, направились в сторону восточных ворот. Уже за городскими стенами, где дорога была посвободнее, граф Прицци наддал на ручку газа и его двухколесный экипаж, выдохнув из всех своих восьми украшенных лиловыми драконами труб потоки густого черного дыма, разбрасывая веерами брызги из огромных желтых луж, с ревом помчался по дороге в сторону Елового предместья. Фарканто пришпорил коня и, подзадоривая коменданта, помчался рядом с ним. Его черный конь бежал с такой небывалой скоростью, какой Вертура не видел в жизни ни у одной лошади и в какой-то момент даже обогнал графа, чей экипаж, похоже все-таки испытывал некоторые трудности с проходимостью по разъезженной грязной дороге. Сын магистра Роффе тоже пришпорил коня, который, кажется, был не хуже чем у Фарканто, выхватил из кобуры короткое ружье и, с треском стреляя из него в воздух, погнал за ними. Следом за уехавшими вперед, призывно загудев в рога, распугивая пеших и верховых, устремили своих коней в сторону леса, помчались и другие молодые мужчины и особенно бойкие из девиц.

Кто-то упал с лошади. Вертура и Мариса не стали испытывать себя, решили не принимать участия в этом веселом преследовании.

Белое пасмурное небо слепило глаза. Ветер раскачивал в полях капустную ботву. Раздувал высоко поднятые знамена и вымпелы. От его напористых прохладных порывов, от цоканья копыт и позвякивания сбруй, от ощущения начала путешествия, на душе становилось как-то по особенному легко и весело. Рыцари прикладывались к флягам, доставали из походных сумок бутерброды, делились с товарищами, со своими спутницами, женами и детьми. Весело беседовали друг с другом. В конце колонны, где ехали граф Тинкала и его разбойники, снова завывала волынка. Сам граф бил в барабан, задавая ритм. К нему присоединился какой-то пожилой пьяный рыцарь с гитарой. Заиграли бестолковый бравурный гимн.

На дороге в лесу, на склоне холма, встретили сына мэра Гирты. Тот был зол, сидел на камне, с досадой поглядывал на тяжело и печально хромающую неподалеку в лесу лошадь, ожидал, когда ему подадут новую, но, сколько его не расспрашивали, так и не сказал, что с ним случилось.

Уехавших вперед, нагнали в Еловом предместье. Граф Прицци в благородной позе восседал боком на сиденье своего экипажа, облокотившись о руль и подогнув колено. Принцесса Вероника вышла из ворот монастыря, где она заходила в храм, чтобы поставить свечи и сделать пожертвование. Перекрестилась, скинула с волос свой узкий багровый платок. Фарканто, что сопровождал ее, тоже осенил себя крестом, надел на голову свой легкий стальной шлем, пристраивая поудобнее, затянул под подбородком ремень.

Барон Кристоф Тинвег забрал у графа Прицци машину и поехал на ней обратно в город. Граф же и принцесса, пересели на заранее приготовленных лошадей, чтобы продолжить путь верхом, как и все остальные. В предместье к отряду присоединились местные землевладельцы и рыцари. В толпе приветствующих герцогиню, детектив заметил знакомых егерей и капрала Трогге с женой и детьми.

Когда отряд миновал башню барона Тсурбы и, растянувшись в длинную нестройную цепочку, следовал по полям вдоль реки, неподалеку от Белой Могилы, их нагнал знакомый синий ипсомобиль. Сбавив ход перед головой колонны, он пошел параллельно с графом Прицци и принцессой Вероникой. Герцог Ринья опустил стекло, прямо на ходу завел с ними какую-то беседу.

Ехали долго. Повозки отстали, женщины и дети успели утомиться. После небольшого привала, устроенного на живописной поляне под дубами, рядом с какой-то деревней на берегу реки, продолжили движение. Уже сильно за полдень, миновав последние хутора и поселки, выехали на старую и разбитую каменную дорогу, пролегающую через какой-то по-особенному густой, бескрайний и суровый, растущий на скалах лес.

— Тайга! — пояснил Фарканто детективу. И вправду, даже для Гирты места были совсем необжитыми и дикими. Широкая проложенная прямо через скалы, наверное, взрывными работами, залитая расколовшимся от времени бетоном каменная колея, по которой они ехали, та самая, что была построена еще во времена Осады, и о которой рассказывал детективу Фанкиль, выглядела совсем старой и разбитой. По обеим сторонам дороги белели осыпавшиеся острыми камнями гранитные склоны, заросшие кривыми черными елками и колючим вереском. Где-то в глуши тяжело ухала какая-то лесная птица. Холодные серо-рыжие оттенки неба, уже чуть тронутая увяданием осени зелень, гулкий стук копыт по камням, бряцание упряжи и продолжительные отзвуки эха перекликающихся рогов, что гулко отдавалось от этих серых гранитных скал, далеко разносились по лесу, рождали в сердце печальные и торжественные мысли о красоте и величии нетронутой человеком, первозданной, как от сотворения мира Господом Богом, глуши.

Но, похоже, за дорогой тут плохо, но все же следили, не давали деревьям окончательно разрушить толстое бетонное покрытие. По обочинам лежали кучи нарезанного подлеска. Изредка попадались возы с бревнами редких деревьев. Один раз прошел груженый слюдой и еще какими-то камнями, сопровождаемый всадниками с луками и копьями массивный воздушный лихтер. Снимая колпачки и капюшоны с голов, верховые приветствовали герцогиню и ее свиту.

— Тут с искажением беда. Ничего не работает, горит с перебоями, ни связи, ни электричества, белый шум один. Вообще непонятно, как тут все в пыль не рассыпалось, чудо Божие, одно слово — пытаясь прикурить, весело кивнул Фарканто детективу. Спичка, которой он стучал о луку седла, вспыхивала тусклым огнем, но не горела. Рыжая Лиза задорно сверкнула глазами, и его трубка сама собой задымилась.

Через некоторое время достигли лагеря. Вдоль дороги курились костры. По обочинам потянулись вереницы распряженных фургонов и телег. В лесу, у скал, паслись лошади. То там то тут, на местах где поровнее, светлели длинные серые, поставленные для прислуги и солдат, брезентовые армейские палатки, рассчитанные, наверное, сразу на тридцать или сорок человек. По указанию начальника лагеря, барона Марка Тинвега, что лично выехал встретить графа и герцогиню, свернули с дороги в чащу, последовали за ним.

Станица была уже заранее разбита у скал, на склоне каменистого холма, на берегу реки. Внизу, у спуска к воде, на просторной поляне, были установлены деревянные столы и навесы, организовано место для танцев, заготовлены бревна для кострищ. На отдалении друг от друга светлели роскошные, поставленные слугами и оруженосцами для богатых горожан и рыцарей, наверное, не менее уютные, чем самые настоящие дома, высокие, просторные шатры. По лесу стелился дым многочисленных костров, над огнем стояли треноги — заранее высланные вперед повара и оруженосцы готовили ужин, потрошили на козлах подстреленных кабанов и лосей. Запах дров, дыма и смолы смешивался с непривычными городскому жителю, пьянящими ароматами осенней тайги.

У дороги, перед въездом в лагерь, был установлен свежесрубленной, массивный, украшенный сосновым ветвями и красными светильниками поклонный крест. Лампада горела перед ним. Бородатый капеллан в черном подряснике и вытертом сером стихаре читал псалмы. Проезжая мимо, рыцари спешивались, снимали с голов шапочки, откидывали капюшоны, кланялись, крестились. Отдавали коней оруженосцам, сам шли к шатрам и навесам.

Вечерело. Бледное небо отражалось в бегущей между камней, журчащей серой воде. Здесь Керна была немного уже, чем рядом с городом ниже по течению. Зажатая между отвесных, уходящих в пучину на несоизмеримую ледяную глубину серых, поросших лесом скал, она превращалась в быстрый могучий и мутный поток, словно впитывая в себя ту реликтовую силу, что наполняла этот дикий, глухой и безлюдный таежный край, черных хвойных лесов, непролазных чащоб и нагромождений принесенных когда-то прошедшим здесь ледником обломков гранита. То там, то тут из стремнины торчали острые клыки камней. Высокие коричневые сосны, цепляясь за трещины скал, склоняли свои кривые стволы и ветви к серо-рыжей в лучах заката воде.

Вертура и Мариса перекрестились на крест и по знаку вышедшего навстречу герцогини лейтенанта Кирки, вместе с остальными, проследовали по склону холма наверх. Туда, где чуть в стороне от основного лагеря, почти на самой вершине холма, так чтобы сверху была видна вся поляна, под соснами, под высокой каменной скалой, был установлен шатер для принцессы Вероники. И огромные полосатые кошки с массивными лапами, больше похожие на маленьких рысей, расхаживали вокруг него, крались в траве, как стражники сидели на установленной у входа скамеечке, недоверчиво принюхивались, щурились, приглядывались к новоприбывшим.

Здесь, у входа в шатер уже был и предусмотрительно установлены стол и скамейки, на которые сразу же упали, бессмысленно уставились перед собой в землю, с непривычки утомленные дрогой Гармазон и Элла. Мужчины подходили к столу, снимали с плеч, принесенные от лошадей просторные седельные сумки, калил их на стол. Женщины открывали их. Раскладывали, относили в шатер вещи.

Фарканто и Корн развернули, установили знамя, проверили, хорошо ли держится. Огляделись вокруг шатра, сели с Вертурой на скамеечку рядом со входом, зачиркали огнивами, зажгли фитиль, закурили.

По всему лесу вокруг звонко стучали топоры. Внизу, на поляне, засветили большой костер. На столах появились пока еще незажженные, но уже готовые развеять мрак приближающихся сумерек, расписанные красным и зеленым стеклянные светильники. От шатров принесли многочисленные чаши и кувшины с напитками. Развлекая девиц, мерно забренчала гитара, зазвенела арфа, запела флейта. Ветер, большое открытое пространство, шум деревьев и реки глушили голоса и звуки лагеря внизу. Даже несмотря на все это веселое, восторженное многолюдье, непреклонно навевали то самое непередаваемое ощущение первобытной, царящий в этих краях уже много веков тишины. Вертура, Фарканто и Корн молча сидели на скамеечке, внимали ему, устало курили, улыбались своим мыслям. Для слов не осталось ни желания, ни сил. Только молодой барон Визра, удостоверившись, что его прозрачная пластинка не работает здесь, снял свою мантию, подпоясался ножнами, накинул поверх черной атласной рубахи свой тяжелый темный плащ, достал меч и пошел на вершину холма, на скалу, подальше от людей. Там он бродил в одиночестве между сосен, растрепав длинные черные кудри, внимательно смотрел на реку, словно пытаясь вспомнить или осознать что-то очень важное в своей жизни.

Принцессы Вероники не было видно, как и рыжей Лизы. Они ушли с графом Прицци и майором Вритте вниз, туда, где под деревянным навесом был устроен штаб лагеря, а на большом, сколоченном из свежих досок столе, под яркими, подвешенными к центральному столбу газовыми светильниками, была разложена карта и егеря обсуждали план предстоящего завтра действа. Огромный серый кот, похожий на кота Фанкиля, такой же важный, суровый и свирепый, запрыгнул на стол и смотрел в карту, словно принимая участие в обсуждении.

Молодые неугомонные оруженосцы повлекли к каменистому обрыву своих девиц, хвастаясь, стреляли из луков по сплетенным из веток и листьев мишеням, кто стоя, кто на бегу, кто проезжая на коне. Боролись друг с другом, мерялись силами на траве. Дети тоже не отставали от старших: в сторонке, в большой глинистой яме, градом метали камни из пращи по раскачивающимся на веревках тушкам побитых лесных птиц.

Когда вернулась Агнесс Булле, что некоторое время отдыхала после поездки в шатре, Корн собрал свои плащ, лук и стрелы, взял ее за руку, и они тоже пошли вниз, чтобы присоединиться к этим веселым рыцарским развлечениям.

Глядя с вершины холма на эти задорные военные игры, Фарканто и Вертура в какой-то момент тоже поддались какому-то молодецкому порыву. Поспорили, сняли мантии и портупеи, растопырив руки, закружились по траве. Детектив прыгнул вперед, но Фарканто, даром, что был худым и нескладным, ловко встретил его сильным и тяжелым ударом кулака в грудь. Но второй удар детектив не пропустил и, бросившись на рыцаря, схватил его за плечи и, утянул его на землю, но Фарканто опять оказался сильнее и ловчее и, вырвавшись, подскочил к полицейскому и несколько раз снова ударил ему в грудь и плечи.

— Я уже понял, что это было мое лицо! — весело кивнул ему Вертура, когда рыцарь помог ему подняться с земли. Они еще раз сцепились, но вышло примерно тоже самое. Но когда они взяли короткие, длинной в руку, липкие сосновые палочки, что ароматной смолой пачкали ладони и одежду, детектив, как отрабатывал на тренировках, ловко стукнул противника по руке, шагнул, захватил его запястье и больно уколол того в живот, при этом сам получил кулаком по голове и оба, снова сцепившись в рукопашную, упали на землю.

Мариса, Майя Гранне и остальные девицы засмеялись. Вернулся барон Визра, важно закивал, сказал «дайте мне», и тоже схватился с рыцарем, но, как и Вертура, тоже без особого успеха. Фарканто снисходительно улыбнулся, но насладиться победой ему не дали. Подошел князь Мунзе, с которым они, даром, что князь был старше Фарканто как минимум на двадцать лет, молотили друг друга уже почти на равных. Договорившись без лица, лупили с такой скоростью и силой, что казалось, переломают друг другу ребра, но оба остались целы. Гармазон нарисовал всех у шатра, с мечами, щитами и в доспехах. Какая-то из девиц звонко позвала лейтенанта Кирку, что держался неподалеку, расчесывал кошек, сидя на камне, на своем плаще. Он подошел, обменялся парой напряженных фраз с князем Мунзе, который показал ему пальцем на свои очки и, ловко откинув широкий рукав своей мантии, под которым белым шрамом светлел вырезанный на плече кавалера восьмиконечный крест, широко взмахнув рукой как крылом, сделал шаг вперед и в сторону, атакуя противника. Князь отшатнулся от его удара, запрыгал по траве, пытаясь сохранить равновесие, отскочил на несколько метров. Но когда они снова встали друг перед другом, и лицо князя исказила злая, желчная улыбка, а сенешаль Малого дворца сжал кулак, уже явно намереваясь разбить рыцарю его драгоценные очки, из шатра вышла Регина Тинвег громко позвала лейтенанта, сообщила, что герцогиня требует его к себе.

Последним наступила очередь Давида Гармазона, которого Элла силой вытолкнула к мужчинам.

Уже стояли сумерки, когда все веселые, растрепанные и побитые сидели на скамейках за столом у шатра, курили трубки, пили горькое вино и бодрящий сладкий напиток. Грызли принесенные от костров пересоленные сверху, но пресные внутри куски жесткой, плохо прожаренной дичи, утирались платками и полами плащей, закусывали луком и ароматным, свежевыпеченным с чесноком, черным хлебом.

Откуда-то снизу раздались брань и крики. Лязгнула сталь. Кто-то по-серьезному поссорился с кем-то. Все прислушались, что случилось.

— На понедельник леди Вероника объявила внеочередные кровавые поединки — устало кивнул Фарканто, махнул рукавом в сторону шума и обвинительных выкриков — кто поссорится сегодня или завтра на охоте, могут вызвать своих оппонентов на дуэль. Спорим, что сэр Тинкала побоится принять вызов сэра Прицци?

— Дуэль? — пьяно уточнила Элла — насмерть? Сэр Август хочет убить Рейна?

— Да — причесываясь и собирая волосы обратно в хвост, объяснил барон Визра — если человек хочет умереть, никто не сможет его спасти. У нас тоже есть такие. Но у нас по-другому. Двое спорщиков входят в лес с разных концов, чтобы выследить друг друга и убить. Обычно с огнестрельным или магнетическим, без барьеров и брони. Так убили моего двоюродного дядю. Но он сам этого очень хотел.

В его голосе проскользнула явная обида.

— Пусть меня кто попробует вызвать! — навис над всеми, начал ломаться, высунул язык, Фарканто.

— Я тебя вызову! — явился из темноты, подсел к столу, пьяно и весело кивнул ему Оскар Доццо — давай драться, малолетка!

Он выхватил кружку у Фарканто, потянул к себе, но тот резко и рассержено толкнул рукой, и вино расплескалось рыцарю на одежду. Граф Доццо в ярости вскочил, скривил рот, но Фарканто был уже рядом, и вмиг, в несколько тяжелых хрустких ударов кулака в лоб, утихомирил пьяного задиру.

— Нарвешься же ведь дурень, спать иди! — грозно пиная лежачего, крикнул ему рыцарь.

— Черт с тобой… — поднялся на локтях, лежа на земле, ответил граф Доццо — выпить хоть налей…

Ему налили вина и он, выпив залпом, пошатываясь, ушел в темноту. Фарканто весело показал ему вслед неприличный жест, приветственно махнул рукавом запоздало осклабившимся, напрягшимся от драки, женщинам.

Пришла принцесса Вероника. Позвала Марису в шатер, чтобы та помогла ей переодеться. Через некоторое время в сопровождении своих рыцарей явились женщины, принесли еду и напитки. Накрыли низкий, но просторный раскладной стол в шатре и засветили огни. Регина Тинвег, что распоряжалась приготовлением ужина, позвала всех к столу. Пришел ее дядя, барон Кристоф Тинвег с гитарой, привел за руку Эмилию Прицци. Все такую же отрешенную, в белом льняном, подпоясанном тонким полосатым шнурком платье и полукруглом бордовом плаще. Заглянул майор Лилового клуба барон Марк Тинвег, отец Регины. С ним пришла его жена, высокая, темноволосая молодая женщина с ярко-оранжевой помадой на губах и в длиннополой мантии темно-синих ночных оттенков. Низко поклонилась герцогине, села рядом с мужем, улыбнулась, крепко ухватив его за плечо, прильнув к нему боком и грудью, приняла благородный и торжественный вид. Пришли князь Мунзе с младшей дочерью и сестра лейтенанта Манко, которую брат отрядил, прислуживать за трапезой принцессы и ее гостей. Пришел майор Вритте с невестой. Явилась торопливая полненькая светловолосая девица, лет семнадцати, в нарядной, с широкими рукавами-крыльями и отложным воротом, серой мантии и толстом коротком плаще. У нее были башмаки почти как у герцогини, широкие штаны из плотного материала с просторными карманами, черная кофта и исцарапанные руки, как будто она самолично ставила шатер, или заготавливала дрова для костра. На банкете она была в компании модных друзей и подруг сына магистра Роффе, ее представили как внучку графа Дугласа Тальпасто, Эвилину. Пришли еще несколько незнакомых Вертуре девиц, рыцарей и столичных гостей, как догадался детектив, тоже близких знакомых герцогини. Все с многозначительными улыбками спрашивали, ждали и самого сына мэра, но так и не дождались. Пришел какой-то человек, коротко, по-служебному, поклонился герцогине, хотел вручить доклад, но принцесса Вероника молча выслушала его, строго ответила.

— До утра все отчеты сэру Прицци — и, когда он ушел, пояснила для тех, кто не знал — каждый вечер три часа я посвящаю чтению или отдыху в кругу друзей. По тестам у меня работоспособность ниже средней, с такими характеристиками в столичные чиновники высших рангов путь закрыт. Но мастер Динтра считает, что это несущественно — она многозначительно кивнула рыжей Лизе и, обратившись к иконам, осенила себя крестным знамением. Лейтенант Кирка прочел молитву и все сели за стол, взялись за кубки, мясо, овощи со специями, салат и хлеб. Пока ели, Эмилия Прицци, что так и не притронулась к кушаньям ни к напиткам, взяла в руки гитару, коснулась пальцами струн. Но сейчас играла не с той напористой сумбурной агрессией, как на приеме в доме депутатов, и тихо-тихо, как далекий, но стремительный, текущий по камням ручей.

Когда ужин был окончен и прочтена благодарственная молитва, принцесса сказала что скоро спать и подъем завтра в семь.

Еще не было одиннадцати вечера, но было уже совсем темно. Отсюда, с вершины холма, не было слышно звуков лагеря. Играющей музыки, веселых тостов и окриков и звона мечей, танцующих с оружием джигу, мужчин. Ветер сносил шум, дул на восток. Над шатром тяжело скрипели деревья. Громко шелестели листья так, что создавалось впечатление, что над головой нет крыши, и они находятся под открытым небом. Ночной свежий сквозняк продувал тяжелые брезентовые стены. В большом, просторном, наверное, пятнадцать на пятнадцать метров, разделенном на комнаты плотными занавесками шатре было тихо. Большинство гостей покинуло собрание. Регина Тинвег притушила газовую лампу над столом, так что та почти не давала света. Мужчины подвинули стулья, подтянули к центру большие и мягкие, почти как настоящие, надувные кровати. Женщины расселись на них кружком, тихо беседовали в полутьме. Принцесса Вероника взяла у Марисы ее трубку, потому что ее собственная не горела, осторожно, чтобы не закашляться, невзатяг вдыхала из нее горький дым. Сидела, обнимала приласкавшуюся к ней, как ребенок к матери, юную графиню Тальпасто, что вначале просто пьяно зевала, слушая малоинтересные ей взрослые разговоры, а потом и вовсе уснула, положив голову принцессе на колени. Барон Визра и лейтенант Кирка, обменявшись парой коротких сдержанных фраз на языке людей Мирны, с учтивыми поклонами спросив разрешения герцогини, подпоясавшись мечами, предупредительно положив руки на эфесы, отошли в темноту обсудить какое-то важное дело, касающееся только их двоих. Вертура, Фарканто и составившие им компанию лейтенант Манко и князь Мунзе, сидели снаружи, за столом, разговаривали о предстоящей охоте и о Лесе. С их слов детектив узнал, что герцог Ринья отказался ехать, потому что его ипсомобиль не сможет пройти по тайге, заглохнет в этих краях, хотя его тоже приглашали вместе со всеми. Что, возможно завтра прибудет министр Динтра, и что сегодня вечером пришли трое землевладельцев этой территории, чтобы засвидетельствовать свое почтение герцогине. Принесли принцессе Веронике дары: плащ из медвежьей шкуры с литой золотой заколкой, множество добытых в этих лесах мехов, сладкий мед и крепкое юво, настоянное на лесных кореньях.

— Леди Булле почти что хозяйка Гирты — как бы невзначай, но с почтением, подметил детектив.

— Да она такая, ее уважают, боятся и любят — устало согласился Фарканто.

— Все зависит от сэра Августа — тихо сказал князь Мунзе — кого он поддержит, тот и будет руководить.

Все согласились с ним. Из шатра вышла рыжая Лиза одетая в теплую шерстяную мантию и тяжелый темно-зеленый плащ для прогулки по ночному лесу. Накинула на голову капюшон, подошла к Фарканто, положила ему руки на плечи. Тот кивнул, и они вместе ушли к кострам вниз. Вертура заглянул в шатер. Мариса и принцесса Вероника лежали на широком матрасе, беседовали. Мариса увлеченно рассказывала про свою ненаписанную книгу.

— И эта Машина и Маяки… — заметив детектива, она осеклась и сказала с улыбкой — Марк спрашивал во сне, зачем они нужны. Он тоже их видел.

— Да, обратная эмпатия, я тоже так умею — устало кивнула герцогиня. Она лежала боком на накинутых поверх просторного ложа теплых мягких одеялах и меховом медвежьем плаще. Играла когтями на лапах зверя. На ней снова была бордовая рубаха с рукавами закатанными до локтей и черные рыцарские, украшенные модными вертикальными стрелками, широкие, подвернутые до середины белых лодыжек, штаны. Длинные темно-русые волосы рассыпались по подушке и плечам. Алая лента с бубенцом, в точности такая же, как и у Марисы светлела в них.

— Марк, заходите — обернулась к детективу, жестом пригласила его принцесса — обнимите Анну, ей без вас одиноко. Со мной всем скучно, но отчего-то все всегда идут ко мне. Парадокс, не правда ли?

Вертура почтительно поклонился герцогине, осторожно обошел кровать и подсел на низкий складной стул у изголовья со стороны Марисы, положил руки ей на плечи. Что-то тяжелое и напористое коснулось его сердца, словно невидимая рука провела по его груди. Он как-то внезапно почувствовал сонливость. Какое-то время, из вежливости, он сидел на рядом Марисой, потом, поняв, что в девичьей беседе на него все равно никто не обращают внимания, решился и принял лежачее положение. Уткнувшись ей лицом в шею, спрятался за нее, обнял и прижал к себе. Он слышал, как они с герцогиней говорили о звездах, потом о какой-то книге и о драконе под Собором Последних Дней, пытался вникнуть, о чем идет речь, но как-то внезапно начал терять нить беседы. Сон накатился на него, тяжелой сумрачной волной усталости, подмял его внимание и мысли.

— Вот так и происходит. Выпиваю людей как батарейки — услышал он последние печальные слова герцогини.

— Ничего, моя леди — заботливо протянула к ней руки, ответила ей Мариса — я же не человек, вы сами сказали, что я дракон с обратной стороны луны.

— Дракон драконом — поворачиваясь к ней спиной и откидываясь в ее объятия, печально ответила принцесса Вероника — но где бы мужа такого найти, чтобы одним ударом хвоста его пополам не перешибить. Ни одного дракона вокруг, одни рыцари, и те бестолочи.

Снаружи поднимался ветер. Скрипел ветвями деревьев. Ночью было очень темно и холодно. Вертура проснулся. Рукой он обнимал двух женщин. Его ладонь лежала поверх бока Марисы на груди принцессы Вероники, что, наверное так и уснув за их беседой, лежала в ее ласковых объятиях, прижавшись спиной к ней. Он подумал, что непроизвольно положил руку так во сне, вздрогнул и отвел ладонь, но тонкая необычайно холодная и властная рука поймала, вернула ее на место. Сжала его пальцы. Словно повелительный и холодный голос прозвучал в его голове.

— Это всего лишь сон.

И он снова прикрыл глаза и, с волнением ощущая своей ладонью ее дыхание и ее ледяную от холода твердую, как будто стальную, руку, прикрыл глаза. Мариса, что тоже обнимала герцогиню, заботливо держа ее обеими руками, чуть повернула ладонь и тоже коснулась пальцами его руки.

— Так надо, мы всего лишь сучья, которые годятся только на то, чтобы сгореть в огне — словно услышал он ее слова, печальные и тихие.

Ему снился сон. О холодной ночи, скрипе деревьев и множестве огней, что пронзительными белыми ледяными звездами мерцают в ветреной темноте. Он просыпался во мраке от холода и шума ветра и снова проваливался в усталый сон, а на утро не помнил, что ему снилось.

— Ты что совсем, что ли? — тихим свистящим шепотом, зло упрекала герцогиню рыжая Лиза — мозгов не осталось в отбитой голове? Как малолетка! Ты что творишь?

Они встали с рассветом, сидели за столом ни низких раскладных стульях, сгорбившись от холода, накинув на плечи плащи. Положив ногу на ногу, дымно курили Лизины папиросы, тихо шептались, чтобы никого не разбудить, пили горячий, отдающий на весь шатер запахом жженого сахара и кофейных бобов бодрящий напиток.

— Жизнь что, ничему не учит? Мало тебе что ли было? — не унималась, продолжала шепотом отчитывать подругу, рыжая Лиза — я тебе сейчас протез деактивирую, нога отвалится, будешь с костылем ходить! Сразу все поклонники отлезут! Думаешь, для чего у тебя не реплика, а гибрид?

— Иди ты к черту, Лиза! — униженно огрызнулась принцесса Вероника. Растопырив пальцы, она печально сжимала и разжимала ладонь правой руки, приглядывалась к железному кольцу, не затягиваясь, курила папиросу, выдыхала перед собой белый дым.

— И кури нормально! Одну за другой тянешь, все скурила! — отобрала у нее почти, что опустевшую пачку рыжая Лиза.

Снаружи стоял необычайно холодный и мокрый от росы рассвет. Откуда-то с поляны звонко забил колокол. Загудел рог, пробуждая утомленных вчерашней дорогой, танцами и ночным холодом людей.

— Все, семь — глядя на часы на столе, изменившись в глоссе, внезапно строго, хорошо поставленным уверенным тоном, как будто и не было всего этого случившегося между ними только что разговора, сказала своей наперснице принцесса Вероника. Отдернула занавеску и громко, на весь шатер приказала — Анна, Регина, Оливия! Все подъем! Анна, помоги мне завязать ботинки. Регина, буди всех. Марк, ленту на руку и быстро к Августу за сводкой по происшествиям.

Мариса распахнула глаза, как будто и вовсе не спала, с готовностью вскочила с постели, перекрестилась на иконы и, взяв с пола массивные, с высокими голенищами башмаки принцессы и ее чулки, занялась ими. Вертура тоже встал, пробормотал «Отче наш» и, быстро надев, завязав ботинки, набросив на плечи мантию и плащ, нахлобучив на нечесаную со сна голову шапочку, поправляя на ходу одежду и портупею с мечом, помчался под горку вниз.

В каком-то богатом шатре пронзительно, на всю округу, не унимаясь, трещал заводной механический будильник. Охотничий лагерь оживал со скоростью военной станицы. Стоя по колено в холодной реке, шумно умывались оруженосцы и рыцари. Дымно горели костры. Повара еще с темноты грели воду для кофе и женщин.

Заметив Вертуру и алую ленту на его руке, командор Лилового клуба без лишних разговоров откинулся от своего рабочего стола на высокую спинку кресла и вручил ему сводку по происшествиям.

Пробегая мимо большого костра, детектив заметил лежащее на скамье, укрытое белым похоронным покрывалом тело.

— Оскар — кивнул ему какой-то знакомый рыцарь — пристал к тому, к кому приставать не следовало.

Принцесса Вероника не глядя протянула руку, требовательным движением пальцев приняла у детектива докладную записку. Мариса сидела рядом с ней, завязывала шнурки ее ботинок. Рыжая Лиза стояла за спиной герцогини, поправляла на ее плечах мантию, расчесывала волосы, перевивала ленту.

— Как жаль. И я ошибаюсь в людях — быстро пробежав глазами донесение, с кривой презрительной улыбкой сообщила герцогиня своей наперснице и бросила записку в жаровню, на которой грелся кофейник — впрочем, не ошибаются только ангелы и демоны.

Она взяла со стола трубку Марисы, закусила длинный чубук и попыталась поддеть щипцами уголек из жаровни, но уронила его в тарелку с хлебом и сыром.

— Лиза, сделайте, чтобы мне можно было без спичек, как ты. Надоело уже! — раздраженно бросила она подруге. Рыжая Лиза прищурилась, и табак в трубке задымился.

— Тебе нельзя, ты психанешь и пожжешься, будешь как Эмилия! — весело воскликнула она, вплетая в волосы принецессы багровую ленту — Оливия, налей нам пожалуйста кофе.

Оливия Кибуцци, дочь генерала, которую назначили прислуживать за трапезой, согласно кивнула и налила всем в чашечки из кофейника. Положила на блюдца кусочки сахара и поднесла первую чашечку герцогине.

— Вы и Анна тоже участвуете в охоте. Поедете в свите леди Булле — сообщил лейтенант Кирка детективу, когда тот вышел из шатра, деликатно покинув общество девиц.

— Да — согласно ответил Вертура — но я не разбираюсь во всем этом…

— Вам и не нужно — перебил его сенешаль, у которого и без детектива было много дел — вы будете в составе сопровождения. Почистите, приведите в порядок одежду. Подойдите к капралу, возьмите у него лук, копье и щит.

Внизу, в лагере, у поклонного креста, затрубил рог. Забил барабан, призывая всех на построение и утреннюю молитву.

Пятеро людей в колодках на ногах и шеях стояли на коленях перед крестом. Капеллан читал наизусть покаянный канон, исповедовал приговоренных к смерти. Когда исповедь была завершена и все мужчины были собраны верхом на построение, помощник графа Прицци, рыцарь, имя которого Вертура забыл, выехал на коне перед строем, зачитал приговор подписанный прокурором Гирты, советником Максимилианом Адольфом Курцо и герцогом Вильмонтом Конрадом Булле лично. Осужденных вывели в круг и бросили на колени перед сидящей в седле принцессой Вероникой и ее свитой. Снова ударил колокол. Звонким голосом ему ответила какая-то громкая ранняя птица.

— Кабестан Григге — представил первого осужденного помощник графа — лейтенант бригады Келпи. Обвиняется в многочисленных нарушениях законов Конфедеративного Северного Королевства и в частности, как субъекта Конфедерации, герцогства Гирты. В неповиновении прямым приказам сэра Вильмонта Конрада Булле. Также повинен в многочисленных расправах и убийствах ради получения собственной выгоды. Во время войны не единожды, вопреки прямому распоряжению сэра Вильмонта Конрада Булле, отдавал приказы к атаке на грузовые и курьерские экипажи под юрисдикцией герцогства Гирты. В соответствии с законодательством от…

— Предатель, мародер и убийца — спокойно и без всякого интереса прервала чтение сухих статей обвинения из судебника принцесса Вероника и кивнула глашатаю, чтобы прекратил. Осужденный внимательно, искоса смотрел на герцогиню со спокойным напускным безразличием и даже с какой-то улыбкой. Умный, опасный и выдержанный, закаленный войной человек.

Двое оруженосцев запрокинули ему голову и облили яркой красной краской из ведра, подняли на ноги и повели прочь, на опушку леса.

— Моше Друлль, управляющий герцогского банка Гирты — вывели второго обвиняемого, тоже в колодках. Полненького и крепкого, еще не старого человека, настолько привычного к размеренной жизни наделенного властью, уважением и достатком, светского человека, что даже страх неминуемой скорой смерти не смог до конца избавить его от важной конторской манеры.

— Леди Булле! — возвысив голос, попытался обратиться он с таким видом, как будто вносил предложение на заседании городской комиссии, прокашлялся — я обязуюсь, я полностью возмещу нанесенный ущерб…

Принцесса Вероника бросила быстрый взгляд на сержанта, и тот ударил приговоренного плетью по голове. Банкир даже не вскрикнул от изумления и обиды, только вытаращил испуганные глаза, когда сержант замахнулся на него снова, замотал головой, призывая больше не бить. Когда зачитали приговор, его тоже облили красной краской и повели к опушке леса.

— Двинт Нолле — третьим вывели молчаливого, понурого и покорного своей судьбе квартального смотрителя. Того самого, который не доложил о нарушениях, повлекших гибель целой семьи. Пока читали приговор, кто-то сказал, что в последний момент им заменили Вига Троппа, который, как выяснилось при прокурорской проверке в последний момент, оказался не более чем жертвой низкой клеветы. Жандарм принял свою участь покорно, как обычный служилый человек, который попался на мелком мздоимстве. Он знал на что шел и был готов к этому всю свою жизнь. Вертуре в какой-то момент даже стало жалко его. На его месте мог быть он сам, или лейтенант Турко, или, возможно, даже Фанкиль. Своим видом этот мелкий и жалкий человек не пытался ни разжалобить своих палачей, не выказывал страха, не просил снисхождения. Наверное, когда ему зачитывали приговор и обливали голову краской, он просто молча молился.

— Большое беззаконие творится из мелких злодеяний подобных ему, обличенных малой властью людей — объявила всем принцесса Вероника. И его тоже отвели к лесу.

Двое других были браконьерами, которых еще с позавчерашнего дня доставили на суд местные землевладельцы. Печальные исхудалые и избитые люди, которых егеря выследили и поймали в тайге.

— Плетей обоим, отрубить указательные пальцы, чтобы не могли больше стрелять и отпустить в знак вашей милости — ознакомившись с докладными записками, посоветовал принцессе граф Прицци. Та согласно кивнула и подтвердила приговор. Обоих увели.

— А это мой подарок вам лично, моя леди — с поклоном представил граф последнего пленника. Темного, в глухом, скрывающим лицо шлеме и колодках на искалеченных кандалами руках, обнаженного по пояс человека. Что-то омерзительно-отталкивающее было в его облике и во всех его движениях. Стоя на коленях, он гордо выпрямился и провел по сторонам глухим забралом, словно принюхиваясь, как будто видел через него собравшихся вокруг людей.

— Панзонг Круми — представил граф пленника — чародей и убийца. Один из сподвижников Драбарта Зо. Мы изловили его в холмах на севере и привезли в Гирту. Я распорядился ввести ему ингибитор подавляющий его способности к сублимации пространства-времени.

И приказал сержанту.

— Снимите с него шлем.

Сержант отвернул винт на затылке приговоренного и сорвал шлем с его растрепанной седой головы. Уже совсем немолодой, но крепкий и жилистый, ростом больше и выше любого из рыцарей, с серо-белыми длинными клочковатыми волосами, свисающими с висков, он был схож видом одновременно с волком и червем, или каким иным омерзительным, вызывающим отвращение паразитом. У него не было ни бороды, ни усов, так что ничто не скрывало его неприятно очерченного, с полными губами, как будто специально предназначенными чтобы присасываться во мраке и пить кровь рта, а над плоским, как у животного лбом белела блестящая гладкая лысина. Все внимательно рассматривали его, а он рассматривал собравшуюся публику, словно стараясь запомнить каждого присутствующего здесь. Детективу показалось, что в облике этого человека есть что-то схожее с магистром Дронтом, как будто это какой-то его родственник, быть может, даже старший брат или отец, но молчаливое созерцание длилось недолго.

Сержант одернул руку и вскрикнул, захлопал по бедру затлевшим рукавом. Пленник даже не повел взглядом. Его глаза остановились на принцессе Веронике.

— Самозванка! — одними губами, но отчего-то так, что услышали все, прошептал он, прикрыв глаза, и откинул голову. Недовольный шепот побежал по толпе, словно одновременно пленник мысленно обращался к каждому присутствующему силой своей мысли. Смятение промелькнуло на лицах, тревожно зашептались женщины. Кто-то из мужчин положил руку на эфес.

— Хороший подарок — не обращая внимания на слова приговоренного, как будто это была вещь или породистая птица в клетке, улыбнулась, кивнула графу принцесса Вероника — Август, благодарю, вы действительно умеете приятно удивить. Полагаю, он опасен даже под ингибитором?

— Разумеется — согласился граф.

— Тем лучше — ответила герцогиня и, с вызывающей улыбкой оглядывая стоящих перед ней строем мужчин, громко и весело, так чтобы слышали все, объявила.

— Квартира мэтра Друлля пустует после ареста его семьи. Она будет пожалована тому, кто отрубит и принесет мне голову этого проходимца.

На лицах старших рыцарей промелькнули улыбки. Задорно зашептались оруженосцы и пажи. Оскорбленный подобным пренебрежением маг зажмурил глаза, откинул голову и с ненавистью захрипел.

— Абуль и Джебраил примут меня в свой легион… — прошептал он сам себе, но ему тут же вылили сверху ведро с краской и поволокли в сторону леса.

Весело обсуждая предстоящее действо, все поехали следом.

— Выше по реке есть бетонная башня — указывая куда-то вперед, против течения Керны, продемонстрировал пистолетом, объявил барон Марк Тинвег стоящим на коленях, лицом на восток, приговоренным к смерти — тот единственный, кто найдет ее и поднимется наверх, получит амнистию леди Булле. Тебя это касается тоже — он толкнул в колодку чародея Круми. Тот развернулся и яростно сверкнул глазами. Наверное, должно было произойти что-то плохое, но ничего не случилось. Маг обернулся и пробежал взглядом по строю всадников, словно выискивая кого-то среди них.

— Я его стабилизирую — весело кивнула принцессе рыжая Лиза.

— Я вижу — ответила та — спасибо.

Пленникам сбили колодки, воткнули в землю перед каждым из них нож. Лейтенант Григге было обернулся, но щелкнул кнут и он, едва не упав, хрипло и сдавленно вскрикнул — длинная, как у извозчиков, плеть в руках сержанта, ударила его по ногам ниже колен. Снова ударил колокол. Забил барабан, запели свистульки, взревела волынка, гулко и страшно завыли боевые рога, прямо как на настоящей войне.

— Бегом! — громко, на весь лес, скомандовал барон Тинвег, резко вскинул пистолет и несколько раз быстро и раскатисто выстрелил поверх голов приговоренных к смерти. Из строя громыхнуло ружье с оптическим прицелом, срезало выстрелом толстую сосновую ветку. Заскрипели луки, зашипели стрелы. С тупыми деревянными наконечниками на зайца и белку, они оставляли болезненные кровоподтеки и синяки, но не ранили своих жертв. Заслоняясь от их непрерывного потока руками, поджимая головы, пленники помчались под прикрытие леса. Впереди лейтенант Григге, ловко, стремительно и быстро, как умелый охотник и разведчик перепрыгивая камни, корни и кусты. Позади всех, прикрывая голову и то и дело оборачиваясь в ужасе, банкир Друлль. Никто так и не смог понять толком, куда исчез чародей Круми, затерявшись между сосен и камней.

— Вы уверены, что отпускать Волка, было верным решением? — когда они вернулись к большому столу, спросил у графа один из старших рыцарей. Тут среди чаш и охотничьих принадлежностей ожидал графа, стоял на столе массивный высокотехнологический ящик, облицованный светлым, похожим по фактуре на какую-то очень прочную блестящую ткань, железом. Над механическим кодовым замком с цифрами темнела циркониевая бирка с логотипом «Валор и Гинк».

— Защита Гирты от актуальных и перспективных угроз и вызовов — ответил, не оборачиваясь, граф Прицци — наша приоритетная цель. И если мы не сможем снова одолеть этого колдуна, грош цена таким защитникам. Выброшенные на ветер на снаряжение и тренировки деньги. Не справитесь — проще выписать автоматы из Столицы.

Он открыл ящик и начал доставать из него детали оружия, из которых собрал массивное и короткое ружье с широким стволом и прицелом.

— «Зед75-С» — услышали все дрожащий старческий голос — я не ошибся?

Все обернулись. Облаченный в свой столичный городской наряд, серый сюртук и узкие штаны со стрелками, в лакированных модных туфлях с острыми носами, по мокрой от росы траве, опираясь на трость, к столу медленно подошел министр Динтра. Его черный зловещий ипсомобиль с желтой полосой по борту и темными тонированными стеклами стоял прямо на вершине холма, рядом с шатром принцессы Вероники.

— Ручное магнетическое орудие, стабилизированное — касаясь сморщенной рукой вороненой стали, поглаживая ее, с восторгом закачал головой министр — а что это такое интересное вы тут собрались делать?

— Прошу вас, присаживайтесь, мастер Динтра! — тут же оказался какой-то бойкий депутат ратуши, что принес из своего шатра складной стул — понимаете, это охота и мы…

— Вы будете стрелять животных из этого? — прикладывая ладонь к уху и игнорируя стул, поинтересовался у него министр — топтать конями несчастных бегемотов и зайцев, а потом жарить их на костре?

— По традиции на человека охотятся только с холодным оружием — объяснял Вертуре Фарканто, продемонстрировал разложенные на столе украшенные яркими лиловыми лентами рогатины луки и колчаны со стрелами. Подошедший к ним князь Мунзе согласно кивнул в знак важности предстоящего дела, сказал сыновьям и свояку выложить на общий стол, приготовить к освящению, привезенную ими из города амуницию.

В лагере активно шла подготовка ко второму завтраку и предстоящей погоне. Молодые рыцари и оруженосцы проверяли копья и луки. Садились за столы, с гордостью клали перед собой, рядом с тарелками и кружками, ножны и колчаны, и хоть они и мешали трапезе, никто не возражал против этой доброй традиции. Для многих это был первый смертельный поединок с чудовищем и человеком, все были веселы и возбуждены, но граф Прицци прекратил этот балаган, зазвонил в колокол, призывая к тишине. Все встали. Капеллан прочел молитву. Все перекрестились и приступили к еде. На столе стояли бодрящий кофе, вино, мед и белый свежий хлеб, все, что привезли с собой в дар герцогине и ее гостям местные землевладельцы. Эти хмурые и суровые люди, по своим грубым манерам чем-то похожие на бородатых разбойников Рейна Тинкалы встали отдельным лагерем со своими кострами и столом в лесу, в стороне, но также как и люди Фолькарта, без возражений и задержек явились по первому зову, чтобы принять участие в общих построении, вкушении пищи и молитве.

Когда трапеза была почти окончена, с дальнего конца лагеря, от дороги, послышались изумленные возгласы, зов рога, треск отбивающей ритм колотушки и звуки далекой, оглашающей чащобу хриплыми голосами песни. Рыцари, оруженосцы и девицы с интересом оборачивались, приподнимались посмотреть, кто там еще приехал, а узнавая, улыбались, перешептывались, украдкой кивали в сторону сидящей во главе стола герцогини.

Оглашая берег реки нескладными куплетами про трех моряков, видимо немного заплутав на подъезде к станице, не с дороги, а из леса, с востока, на вершину глинистого обрыва, где было организовано стрельбище, выехала бравая, но по виду, сильно изможденная тяжелым ночным переходом процессия. По приказу старшины замолчав, спустившись к опушке и спешившись у поклонного креста, осенив себя крестными знамениями, закинув на плечи свои рогатины, копья и мечи, новоприбывшие цепочкой зашагали через лагерь, к общему столу, прямиком к графу Прицци. Видя их, военный комендант Гирты, как будто тоже поддавшись этому радостному предвкушению, в ожидании чего-то веселого, что воцарилось в обществе трапезничающих за столами рыцарей и их девиц, закинув ногу на ногу, бросил быстрый выразительный взгляд на принцессу Веронику, что сидела рядом с ним, во главе стола, в соседнем кресле. Приготовился встречать гостей, откинулся на спинку своего стула с мрачной и торжественной улыбкой.

— Ваше сиятельство. В качестве поддержки, которую в лице моего отряда оказывает вам владыка Дезмонд, прибыли в ваше полное распоряжение — откинул с руки полу плаща, положил ладонь на эфес, смиренно преклонил колено перед командором Лилового клуба, обратился к нему предводитель процессии. Еще ниже склонив голову, кивнул герцогине — ваша светлость. К вашим услугам, моя леди.

Высокий, узкоплечий, но с широкой грудью, уже немолодой человек в черной, потрепанной дорожной мантии, в нарядной белой рубахе с широкими длинными рукавами и темно-сером, выгоревшем на солнце тяжелом, прохудившемся на груди от заколки, плаще. Растрепавшиеся из толстой косы светло-русые, с проседью, волосы обрамляли худое благородное и сдержанное, узконосое лицо. Губы были плотно поджаты, короткая русая, без усов, борода скрывала подбородок. Холодные, пронзительные и скорбные светло-зеленые глаза человека не раз испытавшего горечь унижения и потерь, но сумевшего сохранить в себе силы и волю к борьбе, выражали угрюмое, напряженное, исполненное досады и ненависти, стремление. Спрятав свой вызывающий взгляд, он еще ниже склонил голову перед графом Прицци.

— Борис — только и ответил тот после некоторой паузы — это внезапно. Даже неожиданно.

— Мэтр Дезмонд благословил, чтобы мы приняли участие в охоте на Многоголового Волка — ответил старшина, не поднимая головы.

Люди за его спиной стояли, тоже преклонив колени, положив на плечи рогатины, ножны с мечами и пики. У каждого на плаще, как и у их командира, был пришит вырезанный из потертой серебряно-серой ткани восьмиконечный крест. На худых небритых лицах застыло напряженное, усталое выражение. Все ждали ответа графа Прицци. Тот приложил ладонь к подбородку, с видом самого Герцога, окинул взглядом отряд, словно размышляя, казнить всех на месте, или помиловать, облокотившись о ручку кресла, приподнял брови, бросил быстрый вопросительный взгляд на принцессу Веронику. Та гордо и благодушно кивнула, и он ответил.

— Борис, вы не видите? Вы отрываете всех от еды. Ступайте, ставьтесь, отдыхайте. По колоколу с оружием на общее построение.

Маркиз Борис Дорс с готовностью кивнул в ответ и без лишних расспросов, сделав жест рукой, приказал всем возвращаться к краю лагеря, где они оставили лошадей.

— А, это добровольцы епископские, гвардия владыки Дезмонда! — насмешливо пояснил детективу Фарканто, кивая вслед удаляющейся процессии, и приложив ладонь к щеке тихо, как будто по секрету сообщил Вертуре и Марисе — соизволил, наконец-то, явился. Я уже думал, сэр Август ему сходу голову расколотит, а нет. Вот смеху будет теперь.

Пока принцесса Вероника, граф Прицци и остальные старшие совещались под навесом штаба, сверялись с картой, рыжая Лиза, барон Визра и Майя Гранне развлекались с маленьким соколом. Пестрая серая птичка лежала как мертвая, или спящая, на серой подушечке в плотно закрывающейся пластиковой коробке, но как только рыжая Лиза открыла ее и коснулась зеленовато-серого крыла рукой, словно очнулась от летаргического сна, зашевелилась. Девушка достала из выдвижного отделения контейнера шприц с тонкой короткой иглой и сделала птице инъекцию. Через несколько минут сокол окончательно ожил и, выскочив из коробки, расправил крылья, растопырив острые, как ножи, когти, попытался запрыгнуть ей на руку. Вцепившись когтями в плащ, забил крыльями, закачался на плече.

— Ай! — воскликнула та и, отскочив в сторону, потянулась за перчаткой. Надела ее, нацепила на голову птицы клобучок и бубенчик, посадила сокола на кулак и, неумело вскинув руку, подбросила его в небо.

— Как неудобно! — воскликнула она раздраженно, заморгала глазами, завертела головой, как будто пытаясь сориентироваться. Птица летела неровно, заваливаясь то на одно, то на другое крыло и, если бы ее отпустили не с вершины холма в сторону открытого пространства над поляной, неминуемо разбилась бы о высокие стволы деревьев. Лиза сдернула с шеи свой шарф и, завязав глаза, намотала его себе на лицо. Расставив ладони, начала поводить ими, как крыльями.

— Ты тоже можешь научиться — указал на поднимающегося кругами все выше и выше над лагерем сокола своей спутнице юный барон Визра — хочешь?

— Еще чего! Нет! — засмеялась Майя Гранне, поджала кулачки — мне хорошо и на земле!

От лагеря в воздух взлетела стрела, пущенная неумелой рукой вдогонку, прошла далеко мимо.

— Сейчас глаз вышибу балбесу! — злорадно заявила рыжая Лиза. И чуть наклонилась, направляя птицу куда-то вбок и вниз.

Забила колотушка. У поклонного креста, начался молебен. После него продолжили приготовления к охоте, но и они вскоре были завершены. Оставалось еще много времени до одиннадцатого часа утра, на который было назначено начало преследования. Солнце поднималось над тайгой, пробиваясь через дымку. Становилось жарко. Некоторые вынесли из шатров матрасы и плащи, расселись, разлеглись на них, дремали в тени ветвей на траве. В ожидании за столами сидели люди. Проверяли снаряжение, вели свои беседы, пили юво, что в обилии захватили с собой, заедали грушами и медом, жевали хлеб. Только неугомонные дети под присмотром своих наставников и матерей, да молодежь, развлеклась на поляне в сторонке у стрельбища и на берегу реки.

Под навес штаба важной походкой вразвалочку зашел Рейн Тинкала, бросил гордый и недоверчивый взгляд на медвежий плащ, которым принцесса Вероника укрыла плечи, обратился к ней. Твердо и с достоинством объявил.

— Ради вас, сестра, я принесу голову самого опасного из этих злодеев!

— Будьте любезны, извольте зарубить своим топором Волка — не оборачиваясь, пренебрежительно бросил ему граф Прицци, листая какую-то толстую книгу — и, кстати, я вызвал вас на поединок. Завтра после обеда, но до сих пор не услышал вашего ответа.

— На подобные заявления я отвечаю своим мечом! — нахмурившись, вздернув подбородок, ответил наследник Фолькарта и, развернувшись, вышел из-под навеса.

— Вы дали ему половину расчетной дозы ингибитора? — не обратив на него больше ни малейшего внимания, уточнил у доктора Фонта, что тоже сверялся со справочником, граф Прицци.

— Да, как вы и распорядились — утвердительно ответил тот — под полной он бы не поджег рукав мэтра Брокке.

— Коэффициент абскурации двадцать семь и три — подошел, положил на стол докладную записку, майор Вритте — я проверил ноль вторые ракеты. Из пяти одна не стартовала, четыре взорвались. Бороводородные, ноль третьи, стартуют нормально, идут уверенно, но на таком ярком свету от них все равно не будет никакого смысла. С патронами также, провел показательные стрельбы и инструктаж, чтобы даже не пытались использовать заряды ниже ноль третей серии. Если потребуется, я захватил коробку ноль пятых, к ружью и карабину.

— Да, дуракам закон не писан — с жестокой улыбкой заметил барон Марк Тинвег, что сидел за столом неподалеку от графа, чистил свой пистолет — вон один уже у мэтра Фонта без пальцев лежит. Кстати, тут ходят разговоры за имущество Друлля. Застрелить Волка и сказать, что по-честному убили. Я походил тут, взял на карандаш кого следует.

— Зря вы, Симон, им этот инструктаж провели — принимая доклад, кивком поблагодарил майора, ответил граф Прицци. Похоже, с утра он бы в хорошем настроении — Марк, сходите еще раз, донесите популярно до самых умных, одаренных и с активной жизненной позицией, так, чтобы точно поняли: хотят стрелять, пусть стреляют друг в друга на северном берегу реки. И если леди-герцогине что-нибудь не понравится, разговор будет коротким прямо на месте.

— Вас понял — откинулся на скамье, убрал в кобуру пистолет, с наигранной вялостью ответил барон Тинвег и, ворочая за щекой языком, с хищной улыбкой злого волка из сказки, высматривая кого-то в лагере, прогулочной походкой направился в сторону шатров депутатов и сыновей богатых жителей Гирты.

— Симон, вас это не касается — обратился к провожающему взглядом барона майору граф Прицци — возьмете свое ружье и патроны, но не используйте без крайней необходимости. Сегодня мы проверяем не снаряжение, а наших людей — и, обернувшись к принцессе, уточнил — Вероника, ваш контактор сможет отслеживать Волка?

— Не думаю — покачала головой та в ответ — у Лизы очень маленький опыт контроля. Я попросила мастера Динтру привезти для тренировок на будущее пару гибридов…

— Ничего страшного — кивнул граф — в наших условиях наличие воздушной разведки несущественно.

— О, леди-принцесса! — приметив Марису у шатра, что чистила одеяла и плащи от хвои и прочего лесного мусора, который нанесли вчера мужчины после своих военных игрищ, отстраняла от входа кошек, чтобы не зашли внутрь, не подрали надувные кровати и кожаные поясные сумки, обратился к ней министр Динтра. В его руках был деревянный бумеранг, который ему дали дети. Мариса с видимым усилием воли улыбнулась и сделала книксен.

— Не правда ли, прелестная погодка? Солнышко светит. А я и совсем забыл, предайте это послание Веронике — наклоняясь с ней, дрожащим голосом произнес старый министр, вручил большой и плотный бумажный, подписанный нетвердой детской рукой конверт и, не глядя, зашвырнул от локтя бумеранг куда-то в сторону, в деревья.

— Да, конечно… — согласилась Мариса и, с вежливым поклоном приняв письмо, крикнув фрейлинам, чтобы последили за кошками, поспешила вниз по склону, отнести герцогине в штаб послание и ароматный, с перцем и травами, свежезаваренный кофе, который как раз приготовили Оливия Кибуцци и Сигрид Манко для мужчин.

Фарканто за ее спиной вскрикнул и схватился за ушибленный вернувшимся бумерангом бок. Министр Динтра только пожал плечами и, опираясь на трость, аккуратно начал спускаться следом за Марисой в лагерь, по склону вниз.

За полчаса до сбора затрубили рога, забил колокол, призывая всех на построение. Верховые собрались перед поклонным крестом. У каждого за спиной был колчан со стрелами, на поясе топор или меч, а в руках повязанный охранной лиловой или черной лентой лук или пика. У некоторых на специальной подушке перед седлом сидели обученные к поиску огромные мохнатые коты, что независимо от погоды и освещения своим сверхъестественным кошачьим чутьем ощущают цель и указывают дорогу к ней. Принцесса Вероника и граф Прицци со знаменосцем ехали вдоль строя, осматривали отряды приготовившихся к выдвижению в Лес людей.

В первом отряде была свита герцогини. Вертура, Мариса, Фарканто, рыжая Лиза, барон Визра, Майя Гранне, лейтенант Манко с братом, князь Мунзе с сыновьями, капитан Троксен, маркиз Раскет, Корн, Агнесс Булле, младший брат Корна, лейтенант Кирка, Регина Тинвег, Гармазон, Элла и еще около двух десятков человек. Все с алыми лентами на луках, рукавах и древках копий и стрел. Мужчины держали в руках пики и щиты. На женщинах были легкие и современные защитные жилеты. Второй, самый многочисленный отряд состоял из кавалеров жандармерии Гирты, их оруженосцев и пожелавших участвовать в охоте девиц. Все с большими клубными бантами на портупеях и с яркими лиловыми лентами на эфесах мечей, древках копий, луках и стрелах. В третьей, тоже большой группе, были депутаты, землевладельцы и дети уважаемых жителей герцогства, с зелеными опознавательными лентами. В четвертом — добровольцы маркиза Дорса, собравшиеся как на войну, с рогатинами, длинными мечами и в доспехах. У них не было ни знамен, ни лент, только пришитые на темные плащи серебряные кресты. Пятой группой был сборный отряд офицерского клуба ветеранов в кожаных куртках, как у драгун ночной стражи и почетных черных, украшенных значками с триколором и серебряным крестом Гирты, беретах. Сменив свои мечи и пистолеты на луки и копья, рыцари выступали под клубным знаменам с золотым костяным драконом на черном поле. Дружину возглавляли майор Вритте и не отстающая от него ни на шаг Эльса Гутмар, что за последние недели из плаксивой студентки как-то внезапно преобразилась в важную и строптивую командиршу. У невесты майора на ремне висела новенькая современная подзорная труба в украшенном теснением и золотым литьем кожаном чехле, а у самого командира отряда к седлу был приторочен короткоствольный огнестрельный карабин.

И в шестом, последнем и самом малочисленном подразделении, что стояло чуть в стороне, под солнечным штандартом Фолькарта, с волынкой и барабаном собрались бородатые разбойники Рейна Тинкалы.

В сумме почти три с половиной сотни человек.

Граф Прицци с галантным жестом спросил разрешения у герцогини и, получив благосклонное согласие, ударом колокола объявил начало преследования. Гулко и часто забил барабан, затрубили рога, заиграла волынка. Всадники дали коней в галоп и весело, наперегонки, помчались в сторону леса.

Граф Прицци еще раз поклонился из седла принцессе, поудобнее пристроил между колен свое ружье и, улыбнувшись ей на прощание, направил коня к своей дружине.

— Подождем — глядя, как въезжают в лес верховые, властным жестом остановила своих людей принцесса Вероника и спешилась — когда надо будет, нас позовут.

Все спешились следом за ней и, когда принцесса разрешила, расселись за опустевшим большим столом, чтобы не мешать ей и при этом оставаться невдалеке.

С отъездом основной массы охотников, когда бодрые удары барабанов, звуки рогов и свистулек затихли вдалеке, в лагере сразу же стало как-то по-особенному безлюдно и тихо, даже несмотря на то, что тут осталось еще много людей. Женщины с детьми, что последовали за решившими испытать опасное приключение мужьями в Лес. Солдаты и рыцари охранения, повара, кучера, оружейники, капеллан с дьяконом и девицы не пожелавшие скакать в красивых нарядах по лесу на коне. Похмельные, пьяные и ленивые. Последние старались держаться от герцогини и ее свиты подальше в стороне. Отдельно лежал на скамье труп Оскара Доццо, которому ночью без лишних разговоров проломили секирой череп, когда он, будучи пьяным, в очередной раз неудачно нахамил каким-то отдыхающим рыцарям.

Принцесса Вероника потребовала у рыжей Лизы журнал и, подозвав к себе неизвестно откуда явившегося к ней юриста-аудитора с черной папкой с лиловой лентой наискосок под мышкой, того самого, которого Рейн Тинкала видел на недавнем банкете, села с ним за стол в штабе на место графа Прицци. Достала химическую ручку и начала штудировать записи в журнале и документы. Остальные сидели за столом для общей трапезы, тихо переговаривались, пили бодрящий кофе, играли в шахматы. Не задавая лишних вопросов, ожидали распоряжений.

Первым вернулся курьер от депутатов. Сказал, что нашли банкира. Достопочтенный мэтр Моше Друлль, соорудив из своего пояса и рубахи петлю, повесился в нескольких километрах от лагеря на сосне.

— Да сами же они его и повесили — тихо подметил кто-то, но никто не обратил особого внимания ни на эти слова, как и на это сообщение.

Еще через некоторое время приехал посланник от ветеранов, сообщил, что они настигли квартального Двинта Нолле. Нашли его за каменной дорогой, далеко от берега Керны. Лейтенант Димет заколол его заточенным сосновым колом в поединке.

— Двести серебряных марок мэтру Димету — закрывая бухгалтерскую книгу и кивая юристу-аудитору, который с поклоном тут же исчез с бумагами с глаз долой, распорядилась принцесса Вероника — едем. Остались самые интересные. Прибудут еще курьеры, мы будем двигаться на восток по берегу реки — сообщила она старшине по лагерю барону Марку Тинвегу и приказала всем седлать коней.

Долгое время они ехали по каменистому берегу реки. Нагромождения обломков скал высились по правую руку. По левую, журчал широкий и бездонный, зеленовато-серый поток воды. Северный берег Керны здесь был высоким и каменистым, в трещинах между скал росли корявые, с выгоревшей на солнце, облупившейся корой, деревья. Мрачнее ели высились на южном берегу над бесформенными нагромождениями острых обломков гранита. Зловещий мрак стоял под их ветвями, навевая мысли о дикой чащобе из сказок, в которой людоед поджидает по глупости и нежеланию слушать родителей зашедших в лес детей. Поваленные деревья с торчащими во все стороны ветвями жуткими грудами бурелома громоздились между толстых черных стволов и торчащих то там, то тут скал, создавая непроходимую для коней естественную засеку.

Ярко светило солнце, слепило глаза, играло на журчащей в прибрежных камнях воде. По реке проплывали ладьи. Одна особенно долго шла вверх по течению почти вровень со всадниками, как будто соревнуясь с ними, но потом подгоняемые барабаном гребцы выбились из сил, и она отстала. Пару раз над рекой разносились далекие, резкие как удары хлыста, многократно отдающие эхом от скал выстрелы. Раз видели на скалах солнечный зайчик: блик бинокля или оптического прицела. Как сказал кто-то, юная графиня Тальпасто из-за строгого запрета на современное оружие, не пожелала принимать участия в общем преследовании, поехала охотился, развлекаться с друзьями, на северный берег. По пути встретили разъезд. Егеря отчитались, что никто из приговоренных не переплывал реку, и ничего интересного на вверенном им участке не происходило, но спустя два с половиной часа пути, отряду повстречался бредущий навстречу пешком усталый, бородатый, облаченный в голубую рубаху и серую кольчугу человек. Сообщил, что дружинники Рейна Тинкалы напали на след лейтенанта Григге, но у них какие-то проблемы с людьми графа Прицци.

— Это вверх, дальше на восток, вот где ручей — указал на карте с очерченными циркулем кругами расчетных областей возможного перемещения приговоренных, курьер.

Поехали дальше по реке и через некоторое время действительно оказались у быстрой, впадающей в Керну с юга, речки. Перешли ее вброд и выехали на другой берег. Тут, снизу, заметили, что кто-то сигналит зеркальцем с горы. Какой-то лохматый человек в меховом плаще размахивал знаменем на вершине, кричал что-то, но снизу было не слышно. Не дожидаясь приказа, Корн спешился и начал карабкаться по обломкам гранита и поваленным бурей стволам деревьев к нему наверх. Через несколько минут он был там и, что-то быстро обсудив с прячущимися на горе, вернулся обратно к принцессе и ее свите. За ним, придерживая на плече волынку, из чащи вышел Дональд, бард графа Тинкалы. Через некоторое время, спустившись вместе с конями по противоположному, пологому, склону, подъехали к реке, и остальные.

— Люди сэра Прицци стреляли в нас! — показывая синяки от деревянных, оглушающих стрел, с почти что детской обидой пожаловались растрепанные бородатые разбойники Рейна Тинкалы — у них луки стальные! Мы не добиваем, так бы ответили боевыми!

У самого графа было разбито лицо. Стрела попала ему в щеку, едва не выбила глаз. Принцесса Вероника без всякого сожаления покачала головой и только и спросила.

— Бандита нашли?

— Да — утвердительно ответил Рейн Тинкала — Дональд, веди.

Бард кивнул и призвал всех следовать за ним.

Кабестана Григге настигли спустя два часа у каких-то торчащих высоко над лесом обломков камней. По всей видимости, даже этот крепкий, но истощенный заключением человек выбился из сил, спеша уйти подальше пешком по каменистой, пересеченной местности.

— Он тут — кивнула рыжая Лиза и запустила своего сокола — Аксель, держи меня.

Она повязала на глаза шарф и раскинула руки в седле. Птица, набирая высоту, помчалась над деревьями.

Впереди, на квадратной каменной скале, росло несколько сосен. Кроме как карабкаться по камням, никакого пути наверх больше не было. Это была ловушка, но бегущий от преследования знал, что его все равно настигнут и азарт игрока, мошенника и афериста подсказал ему единственный венный выход: продержаться как можно дольше, подороже продать свою жизнь.

Затаившись между камней на вершине, он ожидал, когда охотники подъедут к подножию скалы и как только Рейн Тинкала и его бард Дональд оказались достаточно близко, вскочил и метнул в них камень из изготовленной из ремня и части одежды пращи. Граф Тинкала вскинул щит и отразил удар. Второй камень полетел в принцессу Веронику, но не долетел пары метров. Та презрительно улыбнулась опасности. Захрустели луки, несколько стрел впились в деревья, поломались о камни на вершине скалы. Со всеми прицелился и Вертура, но его рука дернулась и стрела ушла далеко влево: живя в Мильде, служа в тайной полиции, он никогда не имел дело с луками и стрелами. Бард надул мешок, грозно и однообразно задудел в свою волынку. Люди Фолькарта приветственно забили секирами о щиты.

— А ну! — размашисто перекрестившись, соскакивая с коня, грозно воскликнул Рейн Тинкала и, бросив остальным молодецкое — я возьму его один!

Прикрываясь своим круглым щитом, полез наверх. Лейтенант Григге метнул еще пару камней из пращи, попал в чью-то лошадь. Потом схватил какую-то корягу и, как при обороне крепости сбросил на графа вниз. Рейн Тинкала умело закрылся щитом и бревно, только разорвав рубаху на его плече, оставив на коже глубокий кровоточащий след, соскользнуло в сторону и с треском скатилось к подножью скалы. Наследник Фолькарта оступился и припал на колено, прикрывая голову щитом, прижался по камням, чтобы не опрокинуться спиной вниз. Следом за бревном ему на голову покатился булыжник, но только едва задел за щит. Еще пара пущенных наудачу стрел прошипела над головой прячущегося за камнями приговоренного к смерти. Сокол в небе резко упал вниз и, мелькнув серпом между деревьями на вершине, ударил невидимую отсюда, снизу, цель.

— Не надо — подняла руку принцесса Вероника. Рыжая Лиза кивнула и опасно наклонилась в седле. Фарканто едва успел удержать ее за плечи. Птица сделала крутой вираж и, набирая высоту, под восхищенные возгласы глядящих уже на нее, а не на снова карабкающегося на скалу графа, людей, покачиваясь в такт движеньям ее рук, помчалась над лесом.

Как раз в это время наследник Фолькарта добрался до вершины и, обогнув ее, поднялся с пологого слона. Навстречу ему выскочил лейтенант Григге. Без ремня, в подвязанных узлом рваных штанах, со сбитыми в кровь ногами, всклокоченными волосами и бородой, он грозно и страшно закричал и быстро забил копьем, сделанным из ножа и срубленного ствола молодой сосны. Но граф Тинкала не растерялся, умело прыгнул на него, не дав заколоть себя в лицо, прикрывшись щитом, как садовник мотыгу, вонзил секиру ему в бедро выше колена, Второй удар стремительным легким топором пришелся лейтенанту в плечо, отчего тот откинулся назад и, продолжая сжимать копье оставшейся рукой, попятился и оступился. Кровь заливала его одежду, камни и корни сосен, растущих на вершине. Этот сильный и опасный человек еще боролся, не тратя силы на лишние слова, проклятия и движения. По его лицу катились слезы отчаяния и боли, но он яростно, до хруста, сжимал зубы, пытаясь попасть копьем с одной руки. Рейн Тинкала ударил его щитом и, когда тот растерялся от контузии, боли и кровопотери, бросил щит и секиру, схватил его за одежду и, подтащив к краю скалы, сбросил головой на камни вниз.

— Я сказал, я сделал! — подобрав свое снаряжение, под одобрительные возгласы своих людей, он отсалютовал сверху своими щитом и секирой, воздел их к небу в гордом победном жесте.

Гармазон и Элла, зааплодировали, нарисовали графа Рейна на своих пластинках. Но остальные спутники принцессы Вероники, как и сама герцогиня, были более сдержаны, не выказали столь бурного восхищения.

Поверженный лейтенант бригады Келпи, Кабестан Григге, истекая кровью, тяжело дышал внизу. Его голова была расколота, но он был еще жив. Рейн Тинкала гордо спустился вниз и, перебив в несколько ударов своей узкой секиры его переломанную шею, попытался отделить голову от тела.

— Рейн нет! Не надо! Вы ужасны, не делайте этого! — замахал руками, едва сдерживая смех, закричал ему лейтенант Манко, призывая остановиться.

— А сэр Рейн весельчак. Только вот шутки у него не смешные — смущенно приложил руку к груди Фарканто, с извинениями поклонился принцессе Веронике.

— Действительно, простой человек — согласилась она, поджав губы и надув щеки, многозначительно закивала Марисе.

— Да, голову таким топориком проломить легко, а вот отрубить уже проблема — глядя на старания графа, с видом бывалого знатока кивнул князь Мунзе, отнимая ото рта длинный чубук трубки и выдыхая густое облако едкого горького дыма.

Рыжая Лиза вернула своего сокола, сняла с глаз повязку и надела ему на голову клобучок.

— Что вы вытворяете? — только и спросила она, увидев, что делает Рейн Тинкала.

Как раз в это время разгоряченный прошедшим поединком, трясущейся от распирающей его боевой ярости походкой, граф подошел к стремени принцессы Вероники и с гордостью подняв за волосы, продемонстрировал ей свой до неузнаваемости измазанный в пыли, хвое и гранитной крошке, изрядно расколоченный падением и секирой трофей.

— К вашим ногам, моя леди! — важно объявил он под ободрительные восклицания и смех своих клевретов.

— Мне это что, прямо так в руках везти? — скептически и раздраженно спросила принцесса, в недоумении оборачиваясь к своей свите.

— Убери к черту, чтоб никто не видел! — подъехав к графу, сделал страшные глаза, совсем не на свои восемнадцать лет зашипел Корн и взялся за меч.

Смешки закончились. Граф Рейн Тинкала со смущенным «простите», спрятал отрубленную голову в кожаный мешок и вернулся в седло.

— Лиза, где последний? — строго спросила принцесса Вероника.

— Там — ответила наперсница без промедления, махнув рукой куда-то в сторону чащи и, приметив, что Фарканто недвусмысленно показывает ей компас на цепочке, стрелка которого, повинуясь пульсациям проходящих через скалы и деревья потоков энергий, медленными рывками вращалась вокруг своей оси, указала рукой, пояснила — час тридцать по азимуту против течения реки.

— Это не на берегу. Выйдем на дорогу, по ней легче ехать, там уточним — с поклоном тихо посоветовал принцессе лейтенант Кирка. Та согласно кивнула в ответ, и они углубились в лес.

Первые следы преследования они обнаружили еще через полчаса пути. Несколько воткнутых в деревья, поломанных стрел с черными лентами и еще несколько на земле. Чуть дальше им встретилась компания идущих пешком людей.

— Кони взбесились, сбросили нас и убежали… Чертовщина… — виновато оправдывались они, демонстрируя раненых товарищей, кто пострадал при падении.

Через некоторое время отряд выехал к идущей в нескольких километрах параллельно берегу бетонной полосе. Часы показывали седьмой час вечера. Все устали. Щиты и копья в руках мужчин тяготили руки и плечи. Солнце клонилось к закату, светило в спину, до темноты оставалось не так много времени. Под сенью деревьев стояли густые черные сумерки, в которых рыжими огненными глазами горели костры.

По приказу принцессы пересели на заводных лошадей, отправили с маркизом Раскетом остальных в лагерь, и дали в галоп на восток. По пути несколько раз встречали егерей и патрулирующие дорогу, выставленные графом Прицци разъезды. Видели разложенные на обочине и в чащобе отдыхающими от погони охотниками костры. Какая-то небольшая группа депутатов разбила временный лагерь у дороги. Сказали, что тут у них двое раненых, оба от собственных стрел, со страху стреляли наугад, попали в своих, и один погибший. Какой-то разгоряченный погоней, пожилой человек упал с лошади в лесу, свернул себе шею. Сказали, что не знают где остальные из их отряда, сообщили, что ветераны майора Вритте и рыцари преследуют многоголового Волка, но больше им ничего неизвестно. Встретили еще двоих, возвращающихся в лагерь, мрачных людей. У одного была сломана рука. Те попросили прощения у герцогини, сказали, что не будут участвовать в дальнейшем преследовании. Ощущение тревоги стояло в воздухе. Всадники пришпорили коней и вскоре были перед высоким поросшим густой жесткой травой склоном, на вершине которого стояла Каменная Башня. Похожая на бетонную громаду шпиля барона Тсурбы, только поменьше, высокая и тонкая, как вбитый в вершину холма каменный кол, она поднималась в высь к необычайно яркому, горящему багрово-рыжим заревом небу. На склонах под башней на небольшом расстоянии друг от друга горели костры. Рыцари Лилового клуба, ветераны и епископские добровольцы работали топорами и цепными пилами, заготавливали дрова, окружали ее непрерывным кольцом огней.

— Она пустотелая внутри — быстро подошел к стремени герцогини, без поклонов и предисловий взволнованно отчитался маркиз Дорс, отирая руки от смолы. Он был без брони и шлема, в изляпанной сажей и смолой рубахе и мантии, повязанной рукавами под ребра, чтобы не было жарко от рубки деревьев.

— Лестница, перекрытия, все поржавело и сгнило, но он как-то залез наверх — утирая лоб от пота, разъясняя ситуацию, сообщил он — сэр Август стреляет в него, но не может попасть. Он обращается и искажает все вокруг. Похоже, ингибитор мэтра Фонта закончил действовать.

Множество людей на опушке леса работали в поте лица, обтесывали колья, которыми перекрывали выход из башни и ставили под стенами засеки. Пилили, рубили и подтаскивали бревна на костры. Лес полнился стуком топоров и хриплыми тревожными голосами перекликающихся мужчин.

К новоприбывшим явился граф Прицци. Тоже в грязной рубахе с закатанными рукавами и испачканным сажей лицом.

— Мы работаем, моя леди — сообщил он — но есть заминки.

— Что вы делаете? — нахмурилась, спросила принцесса Вероника.

— Он готовится открыть червоточину. Как тогда, у Гранитной Головы — объяснил маркиз Дорс — здесь небезопасно, интенсивность аномалии растет, вам лучше уехать.

С башни послышался дикий и страшный, словно бы слышимый не только слухом, но и разумом и сердцем крик. Казалось, с ним тут же стало темнее. Цвета приобрели какой-то необычайно резкий контраст, а закатное небо окрасилось ослепительным, больше похожим на зарево, чем на свет заходящего солнца, рыжим светом.

Словно бы качнулось стрелки часов, время толчком сдвинулось вперед, подтолкнув вот-вот уже готовый смениться ночью вечер.

Пронзительное небо пожаром стояло над черным склоном холма с рядами непривычно ярких, как будто бы химических, реющими на ветру пламенными вымпелами развевающихся во внезапно навалившемся астигматическом мраке горящих в черной траве огней. Заволакивая все вокруг, отвратительным удушливым запахом гари, скатывался в лощину черный едкий дым.

В подножье самой башни, в воротах ведущих внутрь, тоже горел огонь, вырываясь из него, как из распахнутой доменной печи. Белый дым от постоянно подбрасываемой в него сырой травы поднимался через пустотелые внутренности строения и срывался с его вершины в горящее небо, заволакивая его своим непроницаемым, густым и текучим как быстрая зловещая река, шлейфом. Какие-то невнятные тени, как будто бы множество толстых и коротких змей или червей, корчились, метались у каменного края башни наверху в его подсвеченной рыжими кровавыми лучами густой белой пелене.

— Сингулярность — пояснил маркиз Дорс — он ускоряет время. Мы тут всего три часа, но уже закат. Скоро станет совсем темно. Мы работаем, постараемся успеть.

— Лиза — приказала принцесса Вероника. Та согласно кивнула и подняла с руки сокола. Фарканто предупредительно завязал ей глаза. Сокол взмыл к башне, но как только он оказался рядом с ее вершиной, рыжая Лиза вскрикнула и сорвала с глаз повязку. Но птица не потеряла контроль, продолжая описывать над холмом все расширяющиеся концентрические круги.

— Он перехватил его! — испуганно воскликнула рыжая Лиза, когда поняла что случилось.

— Ну отлично! — покачал головой маркиз Дорс, прикладывая ко лбу руку, щурясь на нестерпимо яркое, режущее глаза небо — теперь у него еще и птица.

Но, похоже, сокол был не нужен: облетев поле и, по всей видимости, приметив новых участников действа, герцогиню и ее свиту, чародей направил птицу к ним. Сокол сделал вираж и камнем устремился прямо на принцессу Веронику. В руках Марисы сверкнул револьвер. Ствол взметнулся в небо. Грянуло два выстрела. Оба прошли мимо цели, но в руках умелых егерей хрустнуло сразу несколько луков, и пронзенный стрелой сокол упал на землю.

— Уезжайте отсюда! — давя сапогом еще бьющего в агонии крыльями сокола, грозно приказал граф Прицци — мы справимся. Выкурим его, он не может долго держаться внутри. Мы поддерживаем огонь на первом этаже. Ему надо дышать, он высовывается, я застрелю его.

— Нет — ответила принцесса — мы остаемся.

Она подняла голову к вершине башни. Там, на высоте сотни метров, в дыму, мелькнул темный бесформенный и, казалось бы многоголовый, нечеловеческий силуэт.

Снова все услышали леденящий душу, парализующий волю, крик. Гриф Прицци вскинул на плечо ружье, отошел на пару сотен шагов от башни, положил его на скалу, приготовился к стрельбе.

Принцесса приказала своей свите оставаться рядом с ней. Сидя в седле, она задумчиво смотрела на башню и горящее зловещим магическим багрово-рыжим огнем небо. Граф Прицци сделал несколько выстрелов. Ослепительные бирюзовые вспышки озаряли черные склоны холма, соединяли ствол орудия со стенами башни длинными сияющими потоками энергии. Неслышимыми человеческому уху инфразвуковыми ударами пугали лошадей, оставляли в бетонных стенах отчетливо видимые с земли огромные, сразу же начинающие сочиться белым зловещим дымом сквозные дыры. Но цель, похоже, оставалась невредима. Пробовали стрелять и Фарканто и майор Вритте, били из карабина и еще пары стволов, что имелись в распоряжении, извели множество стабилизированных патронов, но результат был всегда один. Все втроем они с графом они поочередно заглядывали в прицел, пытались понять причину.

— Да, как так! — недоуменно восклицал Фарканто.

Перекрикивая рев пламени и стук топоров, ему ответила рыжая Лиза.

— Доплеровский эффект времени! Вы проводите линию между двумя точками, где одна из координат всегда описывается уравнением четвертой степени с одним неизвестным, математически вы с нулевой вероятностью попадете туда, куда целитесь. Стреляйте туда, где его нет. Есть вероятность, в момент прохождения снаряда он окажется именно в этом месте!

— Энко исчез. И Диксен — подбежал к графу, сообщил какой-то рыцарь — …они появляются в лесу, из темноты…

Следом явились несколько добровольцев, приволокли на веревках переломанное топорами, заколотое копьями черное и омерзительное, одновременно похожее сзади на лохматого черного козла, а спереди на саранчу, тело. Сказали, что видели в лесу еще таких, и что Диксена нашли. Он прятался на дереве. С опушки вновь послышались ржание лошадей и предостерегающие крики.

— Так! — наспех затолкав еще несколько патронов в сегментированный магазин к своему ружью, вскочил в седло, помчался на помощь майор Вритте. Из темноты леса раскатистым эхом защелкали сухие одиночные выстрелы.

— Похоже он выжигает себя, искажает пространство и время — запуская по камню магнитный волчок, который постоянно падал, моментально теряя присущую вращающейся юле центробежную силу, продемонстрировал опыт маркиз Дорс, объяснил герцогине — я думаю коэффициент уже около пяти. При восьми, если он сможет, мы окажемся в гравиметрической аномалии, из которой будет уже не выйти. Мы почти в эпицентре. Он все равно умрет, после такого никто не сможет выжить, но он сделает нам как можно хуже. Леди Булле, Вероника! Август, уводите всех отсюда скорей!

— Отходите — подумав несколько секунд и, словно уже зная, что делать, ответила принцесса и коротко бросила — Лиза. Мы взорвем башню. Август, Борис, отводите своих людей по дороге, быстро. Мы следом. Вперед. И она пришпорила коня, направляя хрипящее, не желающее идти животное в сторону башни к огням, по склону вверх.

Все кто был в ее отряде без промедлений, без рогов и боевых кличей, в молчаливой грозной готовности, помчались за ней следом.

Позади затрубили отступление. Заржали лошади. Люди бросали дрова и бревна, бежали от леса, вскакивали в седла, по приказу лейтенантов мчались прочь. Темные плащи развивались в кровавых лучах колдовского заката. Только принцесса Вероника, ее свита, граф Прицци и добровольцы маркиза Дорса, что проигнорировали приказ отходить, вместе со своим командиром, спешили по склону обратно к башне и окружающему ее кольцу огней. Впереди ослепительным пламенем разверстой адской бездны горела дверь ведущая внутрь постройки. Еще днем ее плотно заложили стволами деревьев и подожгли. Лошади наотрез отказались подходить к первой цепочке костров, забрыкались, забили копытами. Рыжая Лиза спешилась, с видимым усилием достала из седельной сумки тяжелый черный блестящий цилиндр. Рядом с ней на земле, держа наготове щиты, мечи и луки оказались мужчины.

— Самозванка! — снова ударил знакомый нечеловеческий, отозвавшийся у всех в сердцах голос. Тысячи бесформенных не то извивающихся щупалец, не то голов с множеством мерцающих кровавым рыжим светом глаз взметнулись в небо, на миг яркими, как электрическими огнями, загорелись в дыму на башне в вышине. Вспышкой бесшумно ударило ружье графа Прицци.

— Десять часов! — вскинул руку, приказал он, указывая в темноту. Заскрипели луки. Сразу несколько стрел вонзились в выпрыгнувшее навстречу идущим к башне из внезапно сгустившейся астигматической темноты черное, с клешнями и жвалами, блеющее черное тело. Женщины вскрикнули. Одиноко и резко, как удар кнута, грянул револьвер Марисы.

Еще одно чудовище выскочило рядом с конями из мерцающей огнями костров мглы. Но ружье в руках графа Прицци снова сверкнуло на миг озарившей склон и лес вокруг магниевой вспышкой и тварь, разорванная выстрелом на черные склизкие куски, отлетела в темноту. Вертура, что со щитом и копьем бежал в атаку вместе со всеми содрогнулся — в безлюдной мгле, между костров и палисадов хищно рыскали черные лохматые и бесформенные тени. Страшно блеяли, лягаясь копытами, маневрировали, опасаясь кольев и огней.

— Девять часов! — указывал пальцем, командовал граф Прицци.

Быстро и ловко стреляя из луков, рыцари и егеря одну за другой поражали тварей, что копошились, пытались прорваться через костры к отряду в темноте, не давали приблизиться и к свите принцессы. Бард графа Тинкалы забил в барабан, вдохновляя всех на битву.

Рыжая Лиза поднималась вверх по склону впереди всех, прикрывая ее, следом бежали мужчины. Рядом с одним из костров она остановилась, припала над цилиндром на одно колено. Вокруг нее сформировали стену щитов, выставили вперед копья и мечи.

Совсем рядом с Вертурой один из людей графа Тинкалы взмахом секиры разрубил голову чудовищу. Еще одну прыгнувшую на них тварь сокрушающим ударом своего длинного меча поразил Корн. Детектив, что стоял рядом с ним, собрав все душевнее силы, чтобы не тряслись руки от возбуждения, со всей смелостью и яростью, сжав зубы, двинулся вперед, принял на щит тяжелый стремительный выпад черной клешни, прикрыл юного рыцаря. Его копье в одной руке непривычно тяготило плечо, но детектив, как можно ниже спрятавшись под свой щит, выставил его перед собой, отвел назад локоть, готовясь смелым ударом встретить новое нападение.

— Христос Воскрес! — сжав зубы, крикнул кто-то.

— Воистину Воскрес! — отзывались охрипшими голосами, с силой сжимая оружие, нанося удары, кричали другие. Ледяное яростное единство стоящих плечом к плечу, готовых к бою и смерти мужчин, наполнило сердце детектива неустрашимой и грозной силой. Рейн Тинкала и барон Визра, лейтенант Манко, капитан Троксен, князь Мунзе, Борис Дорс и Вальтер Кирка, рыцари, добровольцы и бородатые разбойники, все с оружием в руках, все были рядом, даже художник Гармазон со щитом и своей пластинкой, поддавшись общему порыву, оказался за их спинами.

Рыжая Лиза повернула таймер на заряде, подбежала, насколько позволял жар к двери, передала его Фарканто.

— Аксель, я не доброшу! — выпучив глаза от страха, жалобно замотала головой, затрясла растрепанной челкой, стараясь прокричать рев пламени, скрежет ударов и грохот щитов и мечей. У нее дрожали руки, от страха и возбуждения ее колотило. Фарканто с готовностью кивнул, принял из ее рук не по размерам тяжелый, в полтора десятка килограмм цилиндр, подскочил совсем близко к пышущей нестерпимым жаром двери и, раскачав, зашвырнул его далеко в огонь, крикнул отступление. Все развернулись и побежали к лошадям. Ветер срывал пламя с костров, поднимал искры и дым. Скрипели луки, над головами страшным беспрерывным потоком шелестели стрелы тех, кто прикрывал отряд, оставаясь в седле, в безмолвии ударялись о каменные стены башни и тела чудовищ, шуршали в черной траве.

— Две минуты! — продемонстрировала принцессе Веронике свои механические часы на руке рыжая Лиза и они все, повыскакивав в седла, развернув коней, прижавшись к гривам, обхватив руками могучие шеи скакунов, помчались прочь от башни, по склону вниз.

Снова качнулось время. Стало еще темней, что-то необратимо изменилось. Вертура думал, что будет ударная волна, вспышка или взрыв, но, развернувшись, увидел, что башня просто исчезла. Вернее, исчез только ее нижний кусок, а остальная часть упала как подрубленное дерево и теперь катится с вершины холма, с хрустом и грохотом переламываясь от ударов о камни, со вспышками и снопами искр подминая под себя козлоподобную саранчу и костры. Беглецы проехали еще две или три сотни метров, когда принцесса Вероника приказала остановиться. Было темно. Закатное зарево потухло. Наваждение исчезло. Над головами было чистое звездное небо. Ниже по дороге горели факелы в руках ожидающих возвращения отряда людей.

— Ращщитацца по порядку номеров! — хрипло гремел сержант Брокке на весь лес.

— Первый!

— Второй!

— Первый…

— Отставить расчет! — зарычал сержант и сам засмеялся, забил плеткой по голенищу.

Они ехали по каменной дороге в темноте. Только Элла держала на вытянутой руке матовый газовый фонарь на цепочке, который захватила его с собой, если придется гулять ночью по лесу в темноте.

— Он мертв — поводя рукой вокруг себя, констатировала Лиза — может при падении раздавило… но его больше нет.

— С вами тут, Вероника, не соскучишься! — весело и взволнованно кивнул принцессе, утирая грязный от копоти и пота лоб рукавом своей нарядной атласной рубашки, юный барон Визра.

— Это Гирта — устало и весело ответила ему герцогиня.

— Моя леди! — подъехал к ней маркиз Борис Дорс, приложил грязную от смолы и копоти руку к такой же грязной, рубахе на распахнутой, покрытой ссадинами и пылью груди. Он был все также растрепан и перемазан в смоле, с мантией повязанной рукавами под ребра и по-солдатски перекинутом через плечо под портупею плаще. Восхищенно глядя на герцогиню во все глаза, как будто бы первый раз видя ее так близко, любуясь ей, он улыбался, не зная, что и говорить. Минуту он ехал рядом с ней молча, но заметив, с каким выжидающим гордым недоумением она смотрит на него, растерял весь своей бравый боевой пыл, совсем смутился и представился — это я, ваш верный слуга, маркиз Борис Энтони Дорс. Мэтр Дезмонд мой дядя… Вы не помните меня? Простите что в таком виде. Мы тут лес валили…

— Ах, я еще должна вас не помнить! — с вызовом воскликнула, хлопнула ножнами с мечом по бедру принцесса Вероника и засмеялась в голос — а что еще я вам должна, маркиз? И нет, я не разрешаю вам быть сегодня в таком виде! Что вы себе позволяете? Немедленно переоденьтесь!

— Слушаюсь, моя леди! — Борис Дорс, бросил на нее стремительный пламенный взгляд, с досады с хрустом сжал зубы, забил ладонью по гриве своего рыжего коня, погнал вперед, чем вызвал у всех присутствующих, даже у графа Прицци и мрачного князя Мунзе, радостные усталые улыбки. Заулыбалась и принцесса. От дыма костров и езды по тайге ее волосы и одежда тоже растрепались, стали серыми и пыльными, как и у всех остальных, но в темноте было незаметно.

То там, то тут, со всех сторон загорались огни. Грозно ревели рога в темноте, призывая отстающих поторопиться. Люди графа Прицци, ветераны и добровольцы возвращались в лагерь с победой.

Вернулись к шатрам в станицу уже за полночь. Устало расходились спать.

— Лесная грязь и дорожная пыль! — горестно вздыхала Мариса, падая в бессилии на кровать, когда принцесса Вероника отпустила ее после того, как она помогла ей переодеться, причесться, умыться и застелила ее постель.

Лежа на боку, Мариса достала из сумки свой револьвер, вытряхнула из барабана на одеяло стреляные гильзы и несколько целых патронов, слабо фосфоресцирующих светлой бирюзой в темноте. Вертура лег рядом, обхватил ее руками, прижал к себе. Она поджала колени, уперлась холодными босыми ступнями в его лодыжки. Подложив руку под голову, лежала, устало улыбалась, ласкала пальцами запястье детектива. Тканевая занавеска была откинута. Газовая лампа над столом приглушена, шатер полнился мягким, калильным белым светом. По толстому темно-бордовому одеялу, валялись разбросанные без всякого порядка гребень, лента для волос, поясная сумка, трубка, кисет и жестяная коробочка с кремом. Рука Марисы лежала на мече Вертуры, ножны с которым детектив тоже положил на кровать, как будто для натюрморта, среди ее вещей.

Снаружи, на скамейке у стола рядом с шатром, тихо беседовали, пили, со смехом обсуждали сегодняшние происшествия Фарканто, барон Визра и рыжая Лиза. Где-то в другом конце шатра тревожно шептались, обсуждали, о чем-то неразборчиво спорили, какие-то девицы. Глухо бряцал броней, прохаживался по склону рядом с шатром, караульный. Ипсомобиль министра Динтры бесследно исчез, не осталось даже следов. Где-то далеко внизу кто-то попытался фальшиво заиграть на волынке, но ему хорошо поставленным командным голосом на весь лагерь гаркнули «Заткнись. Спят все уже!» и музыкант затих. Все разошлись по своим шатрам. Стало необычайно спокойно и тихо. Только у дальних столов сидели, в окружении свечей и лампад вели свои разговоры те, кто не устал и сегодня днем не участвовал в действе. Ветер все также шелестел в звездной ночной вышине, со скрипом раскачивал деревья.

Вертура настолько умаялся за день, намучался, таская по лесу копье и щит, что спал беспробудным сном всю ночь. Он даже не проснулся, когда принцесса Вероника пришла к ним, сказала что очень холодно, снова легла рядом с Марисой. Они снова о чем-то тихо говорили полночи в темноте, но детектива нисколько не беспокоило это. Он помнил только мрак и ветер. А, когда проснулся наутро, то понял, что ночной холод сменился жарой и он весь мокрый от испарины, как и вся его одежда и постель. Припекающее полуденное солнце нагрело шатер, и даже несмотря на открытые занавески и поднятый полог, внутри было душно, как будто сейчас стоял не конец августа, а жаркая середина лета. Где-то под потолком вилась оса, назойливо жужжала, пытаясь найти выход. Поводя ступнями босых ног, Мариса лежала поверх плащей и пледов рядом с детективом, держала на вытянутых руках над собой, читала какой-то глянцевый журнал с картинками. С улицы слышались веселые девичьи голоса. Со смехом обсуждали, что позавчера вечером кто-то анонимно прислал сыну магистра Роффе в подарок бутылку с дорогим столичным вином, выпив которую на вечерней прогулке по лесу, он слег, никуда вчера со всеми не ездил и до сих пор болен, пытается выяснить, кто так некрасиво над ним подшутил.

— Леди Тальпасто Младшая всех собрала, ходили узнать, как он там — весело сообщил кто-то малознакомый — а у него вестовой из шатра выходит с горшком. Развернулись, обратно пошли.

— Тяжело быть сыном мэра — рассудительно согласился князь Мунзе — большая ответственность.

— А кому там сэр Тинвег вчера ногу прострелил?

— Вилкету с Печатников — меланхолично ответил князь Мунзе — а слышали утром, скандал был? Поймали тут одного умника на воровстве. Говорят, не первый раз попадался уже. Сэр Марк ему руку на колоде топором отрубил и приказал бросить его в реку.

Он был в курсе всех происходящих в лагере дел.

К шатру поднялись Фарканто и рыжая Лиза.

— …Я из технической серии, сертифицированный инженер, а ты гуманитарий! — высказала она своему кавалеру неоспоримый аргумент.

— Зато у меня есть топор! — весело отвечал рыцарь.

Ветер по-прежнему шелестел ветвями деревьев. Мелко тряслись листы осины, что стояла недалеко от шатра. Вертура повернулся на бок, убрал с себя все одеяла, которыми укрывался ночью, обхватил руками Марису, прижал ее к себе. Никто не будил, не звал. Все устали после вчерашнего дня и отдыхали по утренней жаре. Только скрипело перо за занавеской: принцесса Вероника сидела, откинувшись на спинку низкого складного кресла, положив босые ноги на соседний стул, рассеянно глядела через открытый полог на пронзительное летнее небо, задумчиво курила. Аудитор что склонился над записями над столом, закончил текст, продемонстрировал, предоставил ей выписку, она быстро сверилась с ней, указала чубуком трубки.

— Ага, еще вот этого и этого.

Юрист кивнул, занес что-то в свой блокнот и снова углубился в чтение.

Явился граф Прицци. Без мантии, в мокрой лиловой рубахе, держа под мышкой куполообразный шлем с кожаной защитой шеи. Поклонился, спросил, не желает ли леди-герцогиня посмотреть на состязания и военные игры. Но та ответила отказом, сказала, что он очень признательна его любезности, но все же нет. Граф сказал, что оповестит ее, когда солнце опустится, станет свежее и начнутся поединки.

Из событий дня, Вертуре запомнилось еще несколько.

К шатру пришли дети. В основном мальчишки от восьми до тринадцати лет. Принесли герцогине нанизанных на веревку жирных куропаток, рябчиков и голубей, которых набили в лесу сегодня утром специально для ее обеда. Принцесса Вероника благосклонно приняла подарок, обняла и поцеловала в лоб каждого из них. Отобрала двух самых крепких юношей и двух самых красивых девочек. Юношей отправила вместе с лейтенантом Манко к графу Прицци, девочек поручила Регине Тинвег прислуживать за трапезой, помогать в шатре.

Детектив вышел на улицу и огляделся. Тяжелыми, бодрящими порывами задувал теплый сильный ветер. Шелестели листья, назойливо стрекотали кузнечики. Неподалеку своим отдельным кругом сидели огромные сторожевые кошки, недоверчиво и надменно щурились на яркое солнце и проходящих мимо людей. Одна, с забинтованными лапой и плечом, лежала отдельно от всех, под внешним пологом шатра на чьем-то свернутом, наверное, специально подложенном ей, плаще.

Наверху на вершине скалы, под соснами сидели Майя Гранне и юный барон Визра. Держа в руках блокноты, рисовали в них.

В лагерь возвращались охотники, что уезжали утром, добыть самим в лесу оставшейся после вчерашнего происшествия у башни черной козлоподобной саранчи. Таща за храпящими, недовольными таким соседством лошадьми на длинных веревках по земле, волокли свои омерзительные трофеи. Пока эти тела лежали на солнце, на траве, подметили, что они непонятным образом истаивают, отекают как снег, обращаясь зловонной зеленовато-желтой, как гной, жижей. От этого смрада за много десятков метров вокруг выли собаки, храпели лошади, таращили глаза, брезгливо трясли лапами кошки. Кто-то сказал, что после того, как из этих омерзительных туш пытались извлечь стрелы, на руках остаются ожоги. Граф Прицци вышел к охотникам, строго приказал отвезти тела убитой козлоподобной саранчи подальше в лес, а к башне выслать разъезд, чтобы сказали тем, кто еще охотился в окрестностях, чтобы не тащили в лагерь эту опасную добычу. Все, кто обжегся, касаясь этих демонических порождений, были направлены к герцогскому лейб-медику доктору Фонту, который осмотрел раны через специальные очки, промыл, перевязал их и выдал йодистую воду и таблетки.

— Пока они были живы, если их можно назвать живыми в принципе, структуру их тел поддерживали замкнутые калибровочные поля, подобные тем, которые стабилизируют организм животных и человека, позволяя ему функционировать правильно даже в областях с высоким коэффициентом искажения пространства-времени. Но со «смертью», эти флюиды потеряли свою интенсивность и, в следствии нарушения слабых взаимодействий в субатомарных структурах их тел, тяжелые элементы, которые в больших количествах образуются в их тканях при переходе из волнового в корпускулярное состояние, подвергаются альфа и бета распаду — сообщил свой вердикт доктор — разрушаясь, они становятся радиоактивными.

Граф Прицци молча кивнул и вышел из лазарета.

Когда детектив с Марисой гуляли по скалам и отошли достаточно далеко вниз по течению реки, чтобы никто посторонний не смог услышать их, Мариса внезапно схватила Вертуру за руку, развернула его к себе, заглянула в лицо и заявила.

— Возьми ее! — с горящими ненавистью и безумием глазами потребовала она, вцепилась в его одежду — сделай так, чтобы зачать ей сына, и он будет править Гиртой! Все будут шептаться за ее спиной, а она будет жить с этим до самой смерти. Я ненавижу ее, я помогу тебе!

— Тут все сложнее — постелил плащ на мох и хвою, сел на камень и уставился на бегущую воду внизу под отвесным каменным обрывом, детектив. Солнце стояло высоко, но длинные тени уже ползли по реке. Резко контрастировали с ветреным, пронзительно-синим небом.

— Что сложнее?! — возмутилась его спокойному тону Мариса. Но тут же сникла. Села рядом с ним, положила голову ему на плечо, сложила руки на коленях. Лицо ее было мрачным, злым и торжественным одновременно.

Журчание воды, тихий скрип деревьев и шум ветра навевали спокойные умиротворяющие мысли о теплой осени и уходящем лете. Вертура достал трубку и хотел закурить, но, сколько он не чиркал, спичка так и не загорелась.

— После нее я чувствую себя некчемной выпитой бутылкой — скорбно нажаловалась Мариса.

— Это еще что — ответил детектив — меня позавчера она опустошила одним мысленным прикосновением. Похоже, тоже самое происходит и с остальными. Она выжигает окружающих как спички, подавляет волю, подламывает людей. Даже сэр Прицци не противоречит ей, признает ее герцогиней. Хотя, может я и неправ насчет него, он расчетливый и сильный человек… А она постоянно пишет свои бумаги, постоянно работает, разговаривает с людьми. Помнишь, она рассказывала, что ее позвали в Гирту как маленькую принцессу, чтобы посадить на трон и говорить, что ей делать, но маленькая принцесса внезапно оказалась не безвольной наивной девочкой, а специально обученным администратором. Привезла с собой контактора с каким-то Центром, который указывает, как работать Станциям и какие заряжать боеприпасы в противовоздушные системы. Пригласила столичных советников и юристов. Начала давить местных царьков одного за другим и выросла в кровавого дракона, который не успокоится, пока не переломает всех и не станет единолично править Гиртой. Сколько было смертей за то время, пока я здесь? Солько, Друлль… Быть может она бы и сама не хотела, но она обычный человек, по каким-то причинам поставленный на должность герцогини. Быть может, даже самим мастером Динтрой. Я думаю, что она даже без каких бы то ни было специализированных возможностей, как у той же Лизы, такой же обычный человек как я и все остальные. Здесь ей все чуждо и враждебно, и она как живым щитом окружает себя людьми, которых при случае поодиночке может переломить одним мановением руки. Такими, рядом с которыми она может чувствовать себя уверенно. Мне кажется, она очень боится, но стареется не выказывать этого. Вернее у нее, как и у нас, просто нет выбора и здесь ей нужна наша поддержка. Ей было нужно, чтобы я коснулся ее, чтобы ты обняла ее, приласкала, прижала к себе, чтобы кто-то сделал это. Это неправильно, не по-христиански. Она очень сильная, но иначе и она не выдержит. Леди Вероника из тех, кто никогда не подпустит близко равного или того, кто сильней. Поэтому сэр Прицци никогда не будет ее приближенным, только вассалом и союзником, не более чем. Регина, Вальтер, Оливия, леди Эмилия, мэтр Вритте, Кристоф, Готфред, Дитрих — это все люди сэра Августа, она не выбирала их. Зато она позвала нас, сэра Визру, Гармазона, Эллу… Рядом с такими женщинами как она часто оказываются серые ничтожества и подкаблучники. Она обречена на одиночество…

— Она нравится тебе?

— Она целеустремленная, деятельная…

— Малолетка. А я старая кляча.

— Ну я тоже не молодой амбициозный змей с алмазной горы — он ласково взял ее ладонь в свои руки. Мариса улыбнулась и прижалась виском к его щеке. Так они сидели некоторое время, слушали шелест листьев, смотрели, на бегущие по серо-зеленой воде тени. Разглядывали кривые рыжие сосны, что торчали из вершины стоящей на противоположном берегу Керны гранитной горы.

— Мы всего лишь литья на штормовом ветру — кладя руку поверх ее ладоней, тихо сказал Марисе детектив — бесполезные сучья, что срубают и которые, отдавая жар в ледяную мглу ночи, сгорают в огне.

Она вздрогнула, словно слова, еще недавно беззвучно произнесенные ей самой и теперь повторенные им, поразили ее в самое сердце. Она положила руку поверх его руки и молча кивнула в ответ.

Возвращаясь обратно по берегу реки, среди других прогуливающихся по лесу вокруг станицы, Вертура и Мариса видели у спуска к воде барона Марка Тинвега и еще одного малознакомого детективу рыцаря с женами и детьми. Усадив перед собой в седло сынишку, майор жандармерии показывал ему, как перезаряжать короткоствольный огнестрельный карабин.

— Не стреляй зверей без надобности. Господь Бог не любит этого — помогая взвести тугую пружину затвора, глядя своими страшными кровожадными глазами, при этом как можно более мягко, но настойчиво, объяснял он сыну — стреляй людей. Но только если они того сами заслужили.

Кони осторожно переступали копытами по камням, склоняли головы к холодной воде. Жена майора, что по-мужски сидела в седле, аккуратно придерживала перед собой руками дочку четырех лет, чуть улыбалась, внимательно смотрела на реку и мужчин. Ветер трепал ее длинные волосы и широкие рукава легкой шелковой, темно синей, украшенной розовыми камелиями, накидки. Остроухая, длинноносая, аккуратно расчесанная собачка размахивала хвостом, весело гоняла бабочек, скакала под копытами лошадей. Юноша, в закатанных по колено штанах и повязанной на плечи мантии, наверное оруженосец, или сын малознакомого Вертуре рыцаря, аккуратно ходил по мелководью неподалеку с копьем в руке. Приметив рыбу, ткнул в воду, но промахнулся, пошел дальше, стараясь держаться по солнцу так, чтобы не спугнуть добычу своей тенью.

— У сэра Тинвега была жена, мать Регины. Он убил ее. Достала его вконец, наверное, не сумела, не сладила с ним — когда они отошли на некоторое расстояние и за шумом качающейся на ветру листвы их не могли услышать, кивнула в сторону барона и его семьи, поделилась мыслями с Вертурой Мариса — а эту, Астру, еще малолеткой подсунули ему Прицци. Она была безродной девкой, которую отобрали у отца с матерью за долги, а теперь ближайшая наперсница и ученица леди Марии — прибавила с какой-то задумчивой тоской в голосе — никто ей слова поперек сказать не смеет, сэр Тинвег ее бережет. Сколько людей он убил и покалечил, пальцем ее не тронул ни разу в жизни. Она прилежная, тихая, верная, ласковая с ним, раны любые заживлять, править спину, детей лечить лучше многих докторов умеет. И я могла бы также. Была бы женой какого-нибудь названного племянника или крестника сэра Августа. Училась бы у леди Марии, раны бы мужу зашивала, микстуры варила, цветами и листьями флаги, занавески и одежду расписывала, кошек породистых и ящериц цветных разводила, как все их женщины умеют. Все девки бы моего мнения спрашивали, за умным советом ко мне ходили, подарки дарили… Ага, если бы дурой не была по малолетству, слушала, что старшие говорят. А леди Хельга так и не научила, все книжки мне давала, спрашивала, заставляла зубрить, читать вслух, буквы рисовать красиво… Зачем мне все эти книжки тогда были? Что ума прибавилось? Если бы. Лучше бы она замуж меня нормально выдала, да хотя бы за того же сэра Тинвега. Лупила бы по юности почаще, как люди живут по-христиански, так, чтобы не было в жизни всякой дряни, научила. Были бы у меня дети, я бы на них живого места не оставила, только чтобы справедливыми и сильными выросли, по заповедям жили. А не получилось бы, стали бы тварями и безбожниками, сама бы таких и прирезала. Но леди Хельга же не знает ничего об этом, живет совсем другим, как Борис твой, как Ева, как леди Вероника, долг, книги, служение… Люди оторванные от реальной жизни. Вот я у нее и выросла идиоткой, которой только пить и веселиться, замуж за пьянь и бестолочь с красивыми глазками выскочила…

Она остановилась на большом, поросшем редкой травой и мхом, плоском камне, подошла к одиноко растущей на краю обрыва сосне, положила на нее ладонь. Задумчиво уставилась на противоположный берег реки, на высокие серые скалы и светло-зеленые, выгоревшие на жарком летнем солнце, деревья.

— А когда все спохватились, было уже поздно — обняла сосну, прильнула к ней, печально заключила Мариса — никому я такая стала не нужна.

— Теперь ты нужна мне — подошел, упрямо склонил голову, коснулся ее руки детектив.

Мариса замерла, тяжело выдохнула через нос, проморгала глазами.

— Все из-за тебя! Как теперь это отстирывать? — внезапно спохватившись, резко отошла от дерева, отдернула плечо, начала отирать смолу с рукава своей черной мантии, с вызовом предъявила, начала ругаться — ты что, не видишь, мы в лесу, и деревья пачкаются? Зубы мне тут еще заговаривает, стоит!

Днем по реке прибыла гребная ладья с мачтой. Пришла из Гирты, чтобы привезти припасы и завтра забрать в город герцогиню и ее свиту. Явился помощник магистра Роффе, с поклоном извинился, сообщил, что в виду важных дел и обязанностей, возложенных на него сэром Вильмонтом Булле, к огромному сожалению, мэр не сможет навестить охоту и отдать дань уважения ее высочеству, леди-герцогине, лично.

— Действительно, к большому сожалению — выслушав его, как будто с пониманием кивнула принцесса Вероника, но в ее глазах читались совсем другие мысли.

Проходил день. Девицы принесли венки и гирлянды из листьев, украсили шатер герцогини. Майя Гранне набрала желтых цветов, сплела венок для юного барона Визры. Тот надолго уехал далеко в лес, нашел клен, собрал с него самые красивые листья и сплел венок ей в ответ. Набрала цветов, голубых и красных и Мариса, сплела из них, прибавив ароматных сосновых ветвей, подвеску, прикрепила ее к центральному столбу в шатре. Оруженосцы принесли к столу принцессы стреляных зайцев, речных окуней и набранные в лесу женщинами дикую землянику и крепкие, с нарядными рыжими шляпками и белыми ножками грибы.

Когда детективу разрешили отойти от шатра принцессы, он тут же направился в лагерь Бориса Дорса, где и нашел своего знакомого за изготовлением самодельных лука и стрел.

— А Марк, Христос Воскрес! — откладывая острый кованый нож, приветствовал его, сурово прищурился маркиз. Его мрачное лицо переменилось. Радушная улыбка прогнала обычное напряженное и хмурое выражение. Они с детективом сцепились локтями и крепко обнялись — я как раз собираюсь на прогулку. Пойдете со мной, постреляем, посплетничаем о нашей светлейшей леди-герцогине! Вижу вы с Анной с ней на короткой ноге.

— Моей заслуги тут нет — печально ответил ему детектив. Ему стало неприятно и неловко перед другом за все то, что случилось. Он чувствовал вину и испытывал жгучее желание помочь маркизу, как-то исправить сложившееся положение. Но Борис Дорс похоже не заметил его терзаний, накинул через плечо свой плащ, внимательно пригляделся к детективу так, как будто знал что-то очень важное, забрал со стола свои меч, лук и стрелы, повлек Вертуру в сторону леса. Детективу стало страшно — ему показалось, что сейчас маркиз отведет его в сторону и заколет, как только они отойдут достаточно далеко от лагеря, но этого не случилось. Перекидываясь короткими скупыми репликами, они быстро шли по узкой тропинке по высокому глинистому склону в сторону бетонной полосы.

Вокруг стоял пронизанный солнечным светом бор. Было жарко. В длинной, пожелтевший траве стрекотали кузнечики, гудели шмели. Пахло смолой, деревом и раскаленным сухим гранитом. Вдали от лагеря, рядом с бетонной дорогой, на каменистом склоне маркиз нашел примеченные им еще с прошлого утра кусты диких синих люпинов и, достав из ножен свой меч, нарубил с них огромный, ароматный, отдающий горькой сырой травой, букет. Критически оглядев его, Вертура посоветовал добавить еще каких-нибудь цветов, что в обилии росли по склонам бетонной полосы.

— Нет, пусть будут только люпины! — нахмурился, резко ответил маркиз и тут же стал печален и хмур, бросил внимательный взгляд на детектива — знаете, Марк. А может ну ее к черту, раз она такая бешеная озверевшая стерва? — и прибавил с жгучей, неподдельной, обидой — пусть ее Август по лужам катает на своем драндулете! В клаксон ей под окном дудит. Бант купит ей в Столице от Козловского с розовой бижутерией и пластмассовые черные очки.

Он решительно протянул цветы Вертуре и заявил.

— А лучше отдайте Анне, скажите, что сами собрали, принесли ей. Не выбрасывать же. Ничего же вроде, симпатичные, лесные. Все дарят женщинам розы. Ненавижу розы. Нет, не из-за Эртвига. Просто терпеть их не могу. Омерзительные, тепличные, жеманные цветы. Ну же, не стойте, берите, иначе я их выброшу, вернетесь к Анне ни с чем.

Детектив покачал головой, не пожелал принять букет, а Борис Дорс был уже готов бросить на землю и растоптать его, но Вертура удержал его руку и сказал.

— Если вы отдадите их мне, я отнесу их леди Веронике и скажу, что это от вас. А если выбросите, я наберу новых. Как она на вас будет смотреть.

Маркиз внимательно и дико глянул на детектива, словно размышляя, ударить его или нет. Секунду думал, но потом улыбнулся и заявил.

— Да, это глупо. Мы сдаемся даже не попробовав… — рассудил он. Глаза его вспыхнули страшным непреклонным блеском — Боже, Марк, я старею, я боюсь эту женщину. Нет, не ее саму, ее отказа, ее насмешки, ее пренебрежения. Это непозволительная слабость, это отвратительно, но я ничего не могу с собой поделать, а если сделаю, все будет глупо, как вчера, шиворот на выворот. Я жалкий неудачник, которому просто повезло, что не проломили голову тогда, во время Смуты, и вот теперь… Она такая, что к ней не подойти, а если я и подойду, я буду нести ахинею, наделаю ерунды, а она сама даже не посмотрит в мою сторону. Это просто невыносимо.

— Она красивая, молодая женщина, со сложным характером конечно — ответил ему детектив — но она обязана быть герцогиней, которая правит железной рукой и вести себя соответственно.

— Я знаю — кивнул, развел руками маркиз — но…

— Просто принесите ей эти цветы. Быть может она и посмеется для протокола, но ей будет приятно. Уверен. В крайнем случае, она прикажет вас казнить.

Маркиз улыбнулся, похоже, сказанное Вертурой его развеселило.

— Ладно, пойдемте — сказал он, улыбнувшись и, поудобнее перехватив свой огромный, больше похожий на сноп сена, чем на подарок герцогине букет, зашагал к опушке леса.

До лагеря от бетонной полосы было не меньше двух километров и, идя так, чтобы не попадаться на глаза постоянно курсирующим между обозами и лагерем пешими и верховыми, свернув не на ту тропинку, детектив и маркиз заблудились на каменных склонах, вышли к реке намного ниже станицы. Оглядываясь с высокой, поднимающейся над лесом и рекой плоской, поросшей мхом и ароматным вереском вершины горы, далеко ли они промахнулись от лагеря, приметили белую фигуру, на камне между сосен, на высоком берегу реки.

— А где Кристоф? — прикладывая руку ко лбу, злорадно прищурился, оскалил зубы, скривил лицо маркиз, у которого глаза, по всей видимости, были лучше чем у детектива — похоже, она заблудилась. Пойдемте, Марк, вернем женщину ее мужчине, раз он такой балбес, и не уследил за ней.

И они начали спускаться к реке, где на скальном обрыве, в тени сосен, они обнаружили Эмилию Прицци. Без движения сидя на камне, сложив руки на коленях, она отрешенно смотрела перед собой на темную, журчащую под отвесными скалами внизу стремнину. Неподалеку пасся ее серый конь. Тыкался мордой в расселины между камней, бряцал оголовьем, гулко стучал копытами, осторожно переступая по неровному граниту. Словно почувствовав приближение маркиза и детектива, Эмилия Прицци вздрогнула и обернулась. Ее большие, выпуклые, светло-карие глаза, со страхом смотрели на Бориса Дорса, пальцы сжались, уголки губ печально и испуганно опустились, словно в мольбе, обращенной к палачу приговоренным к смерти. Как и позавчера на званом ужине, на ней были все те же длинное белое льняное платье и короткая, светло-коричневая, с бежевыми треугольниками вязаная распашная жилетка. Ветер трепал торчащую хохолком челку графини. Часть волос над правым виском была красиво заплетена в тонкую длинную косу, заботливо украшенную на конце большим нарядным зеленым бантом и перевитую тонкой черно-красной лентой. Вертура опустил глаза и смутился: настолько печальным, потусторонним и нездешним показался ему одновременно величественный и при этом трогательно-сломленный облик этой женщины.

Борис Дорс отдал букет детективу, положил руку на эфес меча, смело подошел к ней. Видя его жест, графиня опустила плечи и испуганно подалась в сторону, но маркиз чинно поклонился ей и жестом представил своего спутника.

— Это мой друг и наперсник леди Вероники. Гранд Марк Вертура, детектив.

И, видя ее недоверие, продолжил тем же спокойным рассудительным тоном, каким разговаривал с ее отцом.

— Вы заблудились, моя леди? Мы можем проводить вас в лагерь это недалеко здесь.

— Нет… — ответила она печально поджав плечи, словно кошмар какого-то давно пережитого ужаса снова проснулся в ее сердце — просто сделайте то, чего не сделали раньше. То, ради чего вы пришли.

Ее испуганный взгляд упал на меч маркиза в ножнах на его перевязи.

— Вы же шли за мной — сказала она печальным, глубоким голосом — вы пришли убить меня, как убили Андреса, Хольгера и других. Вчера вы убили Панзонга, он был одним из последних, и теперь больше некому меня защитить от таких как вы… Все кончено. Я приняла не ту сторону, мы проиграли. Я ждала, все это время я думала, что все изменится, они найдут вас и ваших подельников и убьют самой страшной смертью, но вы обманом сгубили их всех, и теперь пришел и мой черед. Сделайте то зачем вы пришли и будьте вы прокляты, маркиз.

Над рекой поднялся ветер. Тяжелый порыв ударил по верхушкам сосен, звонким шелестом заглушил шум реки и бряцание упряжи как ни в чем не бывало жующей траву лошади невдалеке. Борис Дорс подошел к графине, присел перед ней на корточки, все также держась за меч, но скорее для того, чтобы не мешал, чем от опасности, внимательно пригляделся к ней. Эмилия Прицци гордо отстранилась, но не побежала, не ударила, не подняла руки, чтобы хоть как-то оттолкнуть его или защититься.

— Это в прошлом — веско рассудил Борис Дорс — и я пришел не по вашу душу. Мне показалось, что вы заблудились. Пойдемте, мы отведем вас к Кристофу. Женщине не стоит ходить одной в глуши.

— Это вы-то пришли помочь мне? — только и спросила она, презрительно прищурившись, внимательно глядя на маркиза. Ее глаза вспыхнули. Обычная вялость и отрешенность сменилась агрессивной, нескрываемой издевкой, взгляд стал насмешливым и оскорбительным. Гордо вскинув голову, графиня скривила рот, так что ямка на ее щеке снова отлилась темной глубокой полосой, предав ее чертам сходство с грубо вырезанным из дерева нечестивым языческим идолищем.

— Это после всего того, что вы сделали? — возвысив голос, широко распахнув рот, с мрачным страшным смехом громко заявила она в лицо маркизу — я знаю обо всем! Вы сожгли Загатту! Это вы придумали бросить его на костер в дыхательной маске и несгораемом плаще, только вы способны на такую беспринципную мерзость! Жалкий, низкий трус! Это вы выследили Панзонга и передали его на смерть. Вы сожгли Хольгера, и Кари, и других — на ее губах выступила пена, лицо задергалось в судороге, руки затряслись — я знаю все… не врите мне, что вас там не было! И что это не вы зарубили топором Феликса, а потом пришли и бросили его отрубленные руки и окровавленную голову ко мне в постель! Я знаю всех, кого вы убили. И сына сэра Дугласа и мастера Киббеля… Я любила их, они были мне семьей, а вы предательством и низостью погубили их! Вы палач и убийца, вы следили за мной и пришли ко мне сейчас, когда не осталось никого, кто может меня защитить, отрубить вашу голову, отплатить вам за все ваши низкие злодейства. Я знаю, вы всегда так делаете, вы умеете найти самый подлый момент, чтобы потом оклеветать всех честных и благородных людей, сказать, что это не вы…

— Грегор Тальпасто утонул в проруби на глазах у всех, когда шел на приступ форта Доминика по льду реки — спокойно ответил ей Борис Дорс, выжидающе глядя на графиню — а Киббель пьяным выбросился из окна депутатского дома во время банкета. Вам это прекрасно известно.

— Нет, я все видела! — заявила Эмилия Прицци и закрыла лицо руками. Сквозь ее пальцы потекли слезы — вы все врете! Вы лжец! Вы пакостите, подло убиваете, а потом распространяете гадости и сплетни обо всех и обо мне, чтобы все думали что так и было… Это все ложь, вы сами виноваты во всем, в чем обвиняете других! Вы дерьмо, а не христианин! Почему никто не верит мне? Все из-за вас! Из-за вашей лицемерной лжи никто больше не верит мне. Все верят вам и таким же мразям и лжецам как вы. Даже вы сами верите в эту придуманную вами же ложь… Никто не видит, не знает, все ослеплены… А я все знаю, я все видела, как это было на самом деле, как вы убили их всех одного за другим! Я пришла сюда, потому что знала, что вы следите, вы придете и за мной, чтобы подло убить и меня, как убили остальных…

Агрессия и обвинение в ее голосе сменились страхом и отчаянием, руки тряслись. Борис Дорс снял перчатку, коснулся своей потемневшей от работы, жилистой, со вздутыми венами на тыльной стороне, ладонью, запястья графини, аккуратно сжал пальцы на ее белой необычайно тонкой руке.

— Эмилия — сказал он ей как можно более спокойно, заботливо и убедительно — пойдемте с нами, мы не причиним вам вреда. Вы заблудились, вы испугались, мы отведем вас к отцу в станицу…

— Никто не верит… — покачала головой она — вы кровавый палач и убийца… Я знаю, я все видела…

Но маркиз Дорс не дал договорить ей, начать все сызнова. Рассердившись, резко схватил ее за руку, оторвал ее ладони от лица и обратился к ней уже сурово, без всякого снисхождения.

— Вы плачете да? Боитесь меня? Боитесь гнева Божия? Я у вас палач? — выждав паузу и убедившись, что у нее нет слов, чтобы ответить на его агрессию, тряхнул ее еще раз за руку маркиз — а что сделали вы? Скольких людей вы и ваши клевреты убили и смеялись, глядя на их мучения? У кого в доме подавали человеческое мясо на обед? Бог наказал вас. Лишил вас разума и воли, которыми вы так кичились, считая себя выше, лучше и свободнее других. Деньги, власть, тайные знания, теории строения мира, прорицание будущего, силы звезд, оккультные науки, потоки энергий, формулы и числа… Вы сами задушили свою дочь, убили слуг, зарубили топором и расчленили мужа, а потом принесли его отрубленные, окровавленные руки и голову себе в постель. Вам напомнить? Вы лежали на кровати, в крови, с пеной на губах, вся в нечистотах и мерзости. Да я видел вас тогда, потому что ко мне прибежал ваш Кристоф, просил сделать что-нибудь. А ваш отец после этого плакал у алтаря в храме на коленях, не смея поднять лица, просил прощения у Бога и у людей. Что, не помните ничего этого?

Выговорившись, взмахнув рукой, он нахмурился еще больше и уставился на графиню, ожидая, что она ему ответит. Эмилия Прицци молча слушала, глядя на него неподвижными, немигающими глазами, не смея возразить.

— Я не воюю с женщинами, но вы мне были настолько омерзительны, что да, я желал вашей смерти. Но Бог рассудил иначе — едва сдерживаясь от злости, сквозь зубы продолжил маркиз — только поэтому вы до сих пор живы. Я не знаю почему, это Его воля, так случилось. Да, я хотел заколоть вас тогда, когда меня позвали посмотреть на то, что вы учинили. Я был счастлив видеть вас в пене и нечистотах на том богомерзком ложе, видеть как все то зло, что вы совершили, вернулось к вам, вашими же руками разрушив всю вашу семью и все ваши поганые жизни. Я хотел покончить и с вами и Кристофом, который плакал и не смел даже протянуть к вам руки, чтобы утереть ту мерзость, в которой бы со смехом барахтались на своей кровавой постели, но владыка Дезмонд, человек, кому открыто прозревать волю Божию, остановил мою руку, сказал оставить вас обоих в живых. И глядя на вас все эти годы, мне становилось все ясней, что казни я вас всех тогда, не было бы ни позорного напоминания вашему отцу о злодеяниях совершенных вышей семьей и им самим, ни назидательного примера всем его дружкам и клевретам. Идите, если хотите умереть, сделайте всего один шаг, прыгните в реку со скалы! Но вы же не сможете, как не смогли раньше, хотя я все ждал, когда это случится, чтобы ваша душа вместе с остальными из вашей дрянной компании ваших таких любимых и близких любовников и друзей, горела в вечном огне. Ну же, давайте, вот ваша смерть, которой вы так ищите! — он резко взмахнул рукой в сторону обрыва и, видя что она не сдвинулась с места, брезгливо прибавил — нет же, вы никогда сами не пойдете и не сделаете этого шага, потому, что до сих пор вы все жалеете себя за все то зло, которое причинили сами же себе, сами себя лишили всего, сами себя наказали так, как не смог бы ни я, ни кто еще и при этом до сих пор вините во всех своих бедах других. И сколько бы я не презирал вас, повторюсь, я не воюю с женщинами, а тем более, не стану марать руки о такую жалкую, не заслуживающую никакого снисхождения мразь, как вы.

Эмилия Прицци надменно и страшно улыбнулась в знак презрения к сказанному маркизом, хотела, наверное, возразить ему, но Борис Дорс не стал слушать ее, отошел, схватил под уздцы ее коня, рывком оторвал от куста черники и подвел к графине.

— Садитесь, мы отвезем вас к Кристофу — отрывисто и низко бросил Борис Дорс ей — он защищал вас тогда, потому что несмотря ни на что, искренне любит вас, хотя вы этого и не заслужили. А вы за эти пятнадцать лет даже не соизволили стать его женой и проявить к нему хоть каплю благодарности и уважения за все то, что он для вас сделал.

С небывалой резкой энергией Эмилия Прицци поднялась на ноги и, гордо отстранившись от маркиза, расправив худые плечи, выразительно, с издевкой, посмотрела на него. Тот подвел лошадь к камню, подал графине руку, чтобы помочь. Она с видом и готовностью, что только и ждет от него, что он отпустит или дернет ее так, что она упадет и ударится насмерть головой, поднялась на камень и с него аккуратно села боком в седло. Презрительно и недоуменно уставилась на племянника епископа.

— Марк, пойдемте — позвал Вертуру, взял лошадь под уздцы, погладил ее по щеке, почесал как кошку, чтобы не беспокоилась и не дергала маркиз.

Так, медленно, огибая камни и крутые подъемы, они шли по берегу какое-то время. Эмилия Прицци молча смотрела в затылок Борису Дорсу, что шел рядом со стременем глядя себе под ноги и вжимая голову в плечи, но больше не выказывала ни ненависти ни презрения, не предпринимала ни каких иных агрессивных действий.

Уже неподалеку от лагеря они повстречали едущего им навстречу барона Кристофа Тинвега. При виде маркиза и детектива, рыцарь и его оруженосец спешились и, взявшись за мечи, с немигающими, хищными глазами готовых к драке людей, молча, без лишних расспросов, двинулись к ним.

— Стой! — грубо и громко окрикнул, предостерегающе поднял руку Борис Дорс. Он протянул барону поводья лошади и, демонстрируя свободной ладонью, что он не собирается драться, медленно шагнул вперед и перебросил их оппоненту. Тот поймал кожаный ремень и, все еще держа руку на эфесе меча, подтянул лошадь графини к себе.

— Он обидел тебя? — с угрозой кивая на Бориса Дорса, мрачно спросил он у Эмилии Прицци.

— Нет — ответила она наивно, со своим обычным тихим видом опустив глаза и прикрыв их своими длинными светлыми ресницами — я заблудилась. Хотела набрать цветов, сделать тебе венок… Борис помог мне подняться в седло…

— Неожиданно. Благодарю — не убирая с меча руки, скупо кивнул маркизу Кристоф Тинвег. Он передал поводья оруженосцу, но сам остался стоять на тропинке, с подозрением глядя на племянника епископа и не желая уступать ему пути.

— Пойдемте, Марк — развернул за плечо Вертуру маркиз, и они с детективом, что по-прежнему нес в руках огромную охапку лесных цветов, зашагали куда-то напролом в сторону, через кусты.

С треском продравшись через густые заросли подлеска, отступив по какому-то каменистому склону, оказались в малиннике под соснами на вершине скалы. Как в засаде, припав на одно колено, для осознания собственной силы держась за оружие, настороженно уставились вниз, на тропинку, на удаляющихся оппонентов, что, наверное окончательно убедившись, что детектив и маркиз не причинят им зла, наконец развернулись и поехали обратно в сторону станицы.

— А Кристоф… — уточнил Вертура.

— Да щенок возбужденный, мальчишка — опуская свой самодельный лук, убирая в колчан стрелу, презрительно отмахнулся маркиз — даром борода до пояса, горшки такой только чистить — выговорившись, мрачно пояснил — ему тогда было пятнадцать, он был оруженосцем у ее мужа. Пудельмота нашла малолетнего, завела себе в постель… И конечно же виноваты вокруг все, кроме них самих. Омерзительная история. Вот и сходили мы с вами за цветочками для леди Вероники. Все не как у людей.

Чтобы по возвращении в станицу случайно снова не повстречать графиню со своими спутниками, сделали еще один круг по лесу. У дороги на подъезде к лагерю заметили знакомый черный дилижанс. Инга, лейтенант Турко и Фанкиль ходили, к могильнику козлоподобной саранчи, смотрели на него через свои линзы, вращали маятники, через решетки засвечивали фотоактивные пластинки, вертели волчки.

Зафиксировав наблюдения, начерпав в контейнер пропитанной зловонным гноем земли, обменявшись многозначительными кивками и короткими приветствиями с детективом и маркизом, уехали дальше на восток, к месту вчерашней битвы.

Когда Вертура и Борис Дорс поднялись к шатру принцессы Вероники. К ним вышел торжественный, облаченный в доспех, подпоясанный мечом лейтенант Кирка, молчаливо выслушав, позвал жену. Та подошла, сообщила, что принцесса Вероника отдыхает, отобрала у маркиза цветы, вокруг которых уже вовсю вился подлетевший на запах нектара огромный черно-желтый, мохнатый шмель, отнесла их в шатер. Когда вернулась, сказала маркизу, что если леди-герцогиня соизволит его видеть, она сообщит, так что он может идти. Детектива же она отправила к столу, где барон Марк Тинвег, что уже вернулся с прогулки и теперь заведовал самоваром, приказал ему наломать в лесу свежих сосновых веток. За столом в ожидании угощения, расселись приближенные и гости герцогини. Юная графиня Тальпасто в столичной кепке с козырьком на растрепанных длинных волосах, сидела на скамейке верхом, поджав колено, прильнув щекой к стволу, обнимала свое дальнобойное ружье, клацала обоймой, задорно рассказывала накрывающим стол фрейлинам какую-то веселую охотничью сплетню. Увидев Вертуру, она заулыбалась, зарумянилась, вхолостую передернула затвор, нажала на спуск, внимательно уставилась на детектива. Позавчера, на званом ужине, в сумерках, он не обратил внимания, что один глаз у нее был зеленым, второй серым. Он приложил руку к груди, учтиво поклонился ей и, взяв веревку, поспешил к лесу. Там он нарвал каких-то цветов и попытался сплести венок для Марисы, но по неумению у него ничего не получилось. Побродив между сосен, так и не найдя ничего достойного, что можно было принести в подарок девицам, он вернулся к шатру весь перемазанный в смоле, с огромной вязанкой свежего лапника, который тут же пошел на растопку самовара к чаепитию.

Оставшись без дела, детектив угостил юную графиню Тальпасто табаком. В ответ она спросила его, тот ли он самый гранд Марк Вертура из Каскаса, которого побили в замке Ринья, а потом еще и в доме Августа Прицци или нет, на что он ответил утвердительно, чем очень ее развеселил. Она не стала зажигать трубку, а сунула щепоть под язык и, многозначительно продемонстрировав жестом ладони, что с табаком во рту не разговаривают, поставила ногу на скамейку, снова прижалась щекой к своему ружью, на чем все их общение с детективом и завершилось.

Ближе к вечеру начались потешные поединки. Но никому, кроме друзей и подруг участников эти веселые танцы с затупленными мечами были особо неинтересны: все ожидали боя графа Прицци и Рейна Тинкалы, который назначили на семь часов вечера, с нетерпением смотрели то на поляну на опушке леса, то на часы.

Сизые тени ползли по траве. Солнце скрылось за верхушками деревьев на склоне горы, стало прохладно и ветрено. Люди Фолькарта явились от своего костра с дальней стороны лагеря как будто собравшейся на войну мрачной, подавленной, готовой к смерти дружиной. Растянулись цепочкой, проходя мимо креста с яростной обреченностью в глазах, останавливались, обнажали головы, с грохотом бросали к ногам щиты, втыкали мечи в землю, крестились, подбирали снаряжение, снова надевали шлемы. Завидев их отряд, к поляне потянулись заинтересованные, нетерпеливые зрители. Окружили их широким полукольцом, со стороны лагеря и реки. Майор Тинвег приехал верхом как на битву, в бригандине, с мечом и в тяжелом шерстяном плаще. Ловко спрыгнув с коня, поклонившись, усадил в седло юную графиню Тальпасто, чтобы ей с ее невысоким ростом было лучше видно, взял лошадь под уздцы.

Принцесса Вероника, что до этого не принимала никакого участия ни в веселой девичьей беседе, ни в чаепитии, вышла из своего шатра. Явилась в своей нарядной морозной мантии, алой шелковой рубахе, с цветком синего люпина в руках и накинутом на плечи, украшенным массивной золотой заколкой, медвежьем плаще. Оправила лапу зверя на груди, заняла приготовленное для нее на склоне так, чтобы пешие и верховые внизу не загораживали обзор, специально принесенное из штаба графа Прицци кресло.

За ее спиной, подняв знамя, в молчаливой готовности выстроилась ее свита.

Было еще не темно, но многие были уже с факелами. Ветер со свистом срывал почти невидимое на фоне еще светлого неба пламя. Тянуло раскаленной смолой, тонкими черными струйками вился едкий, горький дым. Почти что физически ощутимое чувство угрозы, напряженное ожидание беды, повисло над лесом во внезапно наступившей вокруг тишине.

Поединщики вышли молча. Оба в кожаных перчатках, со щитами и в шлемах. У графа Прицци в левой руке был треугольный щит-тарч с черным змеем на лиловом поле, обвивающим багровый крест, а в правой заточенный для боя меч. У Рейна Тинкалы круглый, расписанный магическим узором с крестом в середине кулачный щит и легкая узкая секира.

Никто никому не поклонился, не приветствовал. Оба без лишних слов встали друг напротив друга.

Держа ладони на оружии, замерли всадники в седлах, что смотрели поверх голов собравшихся широким полукольцом вокруг поляны людей. В отдалении, на склоне над обрывом, над ямой, где было устроено стрельбище, собрались женщины и дети. Отдельно, во главе со своим командиром, Борисом Дорсом, присевшим на камень, подогнувшим колено, положившим на плечо копье, прижавшим его древком к щеке, внимательно следящим за том, что будет происходить, стояли вооруженные и готовые к бою, добровольцы епископа Дезмонда. Кто-то, спохватившись, стремительно побежал прочь, вернулся, неся в руках длинный узкий меч и щит.

Сержант Брокке, что был назначен рефери, дунул в свой свисток, каким мушкетерам дают команду к стрельбе. Бородатые люди Фолькарта грозно заревели, забили секирами и мечами в щиты. Бард задудел в волынку. Граф Прицци поморщился и сделал шаг вперед.

Все случилось не более чем за две секунды. Рейн Тинкала только успел поднять щит, как граф Прицци прыгнул не него и ударил его щитом в налобник шлема. Наследник Фолькарта молча опрокинулся на истоптанную траву. Щит с кулачным хватом и ремнем сбился на его плече. В последний миг он попытался поудобнее перехватить его, закрыться им, но было поздно. Граф Прицци был уже над ним и тяжелыми таранными ударами острия своего щита, сверху вниз, в три приема, уложил его лопатками на землю. Бородатые разбойники Фолькарта яростно и возмущенно завыли, со злостью и обидой вскинули оружие, было бросились на помощь своему командиру, но затрубил рог. Люди Гирты не сговариваясь, сомкнули строй. Заскрежетали вылетающие из ножен мечи. Рыцари Лилового клуба без промедления, как будто бы только и ждали этого момента, страшно закричали, загикали воинственными кличами, и, как рой беспощадных воронов жаждущих кровавой наживы, яростным черно-лиловым стальным вихрем со всех сторон накатились на бойцов Рейна Тинкалы. Лейтенант Манко, Фарканто, Кристоф Тинвег и остальные мужчины, кто был рядом с принцессой Вероникой, тоже, как по мановению руки, сорвались со своих мест, кинулись в атаку с такой неудержимостью, злостью и силой, что, казалось, каждый только и желал что этой наконец-то свершившейся кровавой расправы, в которую вмиг превратилась эта неравная битва.

Рядом с герцогиней, все такой же спокойной и, казалось бы совершенно равнодушной ко всему происходящему на поляне внизу, остались только женщины, ошеломленный, вертящий во все стороны свою пластинку, не понимающий как и что рисовать в такой момент, художник Гармазон, невозмутимый лейтенант Кирка, Корн со знаменем и обнимающий за талию откинувшуюся в его объятия все также скалящуюся в улыбке Майю Гранне, взволнованный, но все же благородно-отстраненный юный барон Визра.

Подвергнувшись общему стремлению, Вертура тоже, с остервенением перехватив копье обеими руками и бросив щит, как и все, без доспехов, без шлема, тоже подался вперед, не помня себя, ринулся вниз по слону в самую гущу сражения. Казалось, всего несколько секунд гремела сталь, стоял тяжелый стук ударов длинных мечей, раскалывающих деревянные круглые щиты, летели отчаянные хриплые возгласы и крики, как строй людей Фолькарта был разбит. Оставшиеся молча, экономя дыхание, бросились на прорыв. Кто-то повалился на траву, укрылся щитом, другие падали в мольбе на колени. Один бородатый разбойник оказался неподалеку от детектива. С диким срывающимся хрипом он вертался, яростно и страшно отмахиваясь мощными ударами секиры. Безумные глаза горели отчаянной кровавой яростью загнанного в ловушку, обреченного зверя, но к нему подбежал князь Мунзе, толкнул его в лицо щитом, уколол в живот и принялся давить и бить его, пока тот, все еще не чувствуя от бешенства раны, не упал на колени. Тут же подскочили и другие, начали колотить его по плечам и голове. Трое оставшихся бойцов Фолькарта, побросав оружие, кинулись в лес, но заскрипели луки: одному стрела попала в ногу, второму в бок и спину, третьего настиг всадник и уколом меча, опрокинул на землю. Остальных раненых настигли и тоже повалили ударами копий и мечей.

— Только ты повинен в их смерти! — срывая шлем с головы Рейна Тинкалы, схватил его за длинные волосы и принялся трясти его, граф Прицци. Одного за другим к нему приволокли оставшихся в живых людей из дружины Фолькарта, нещадно заломив руки, бросили на колени. Все они были избиты и в крови.

— Тебе все игра! — рычал, избивая Рейна Тинкалу по лицу кулаком, военный комендант Гирты — ты приехал свататься к леди Веронике? К своей двоюродной сестре? Привез своих головорезов, показать какой ты сильный и смелый? Это кто? Твои советники, твои собутыльники, твоя свита? Голову тебе весело отрубить? Куражишься перед леди-герцогиней, как перед дояркой в деревне? Ты ничтожество, дурак, мальчишка! Ты что, еще не понял, что жив только потому, что она тебя жалеет и терпит? Тебе было мало предупреждения? Я прикажу бросить всех твоих дружков в костер, чтобы ты точно понял, что к чему, чтобы ты смотрел и вернулся в свое село и рассказал там всем, как вас учили уму-разуму в Гирте, раз ваши бестолочи-отцы не смогли!

Он бросил грозный взгляд на сержанта Брокке, тот с готовностью кивнул. Одного из бородатых людей схватили за плечи, несколько раз ударили по голове и, несмотря на протесты, отчаянные сопротивление и жалобные мольбы, поволокли по траве к большому костру, где на высокой треноге клокотал большой закопченный котел с горячей водой для ужина, только недавно закипевший на жарко растопленном огне.

— Нет! — застонал Рейн Тинкала, закричал громко, жалобно и хрипло, кровь текла по его разбитому лицу. Его нарядная модная рубаха из голубого льна с вышивкой по вороту была разорвана, вся в крови и грязи — оставьте его! Они неповинны! Они только солдаты! Это я… не надо их!

Граф Прицци не изменился в лице, но отпустил свою жертву. Крики обреченного стали еще печальнее и сильнее, он пытался бить ногами, но несколько увесистых пинков сломили сопротивление, его снова схватили за руки и потащили по земле, люди молча расступались, пропуская волокущих к огню, никто не помог, не вступился.

Рейн Тинкала в отчаянии вскочил, упал перед графом на колени, сложил руки на груди.

— Пощадите его! Ради Господа нашего Иисуса Христа! — и попытался перекреститься. Но граф Прицци с размаху ударил его сапогом по руке, сбил знамение.

— Простите меня! — уже в отчаянии упал ему в ноги, рыдая граф Тинкала — не надо их!

Граф сделал жест сержанту, тот коротко свистнул. Палачи остановились. До костра оставалось не больше двух десятков метров.

Молчание повисло над полем. Только трещали факелы и огни и горестно стонали, хрипели от боли, шумно втягивали воздух, шипели, раненные люди графа Тинкалы.

— Вы все трусы, бандиты, беспредельщики и мятежники! — грозно объявил им граф Прицци, прохаживаясь перед все еще стоящим на коленях Рейном Тинкалой — ты приехал надругаться, поглумиться над нами, отомстить? За что? За то, что в годы, когда у нас была смута, когда мы лишились нашего светлого, обманом убитого, герцога Конрада, вы собрали все отребье, бездельников и тунеядцев, по нерадению и лени не желающих добывать хлеб свой честным делом, пришли к нам, чтобы посадить сюда вместо наших законных правителей вашего графа-пьяницу Сигфреда? Отомстить за то, что ваш генерал Бард, беглый солдафон из Лансы, как запахло жареными и кончились пропитые, разворованные вами деньги, выделенные вам сэрами Визрой и Эмери, сбежал в самый ответственный момент, бросив вашу армию на произвол судьбы? Отомстить за то, что когда пришли к вам в ответ, вы побросали свое дреколье и попрятались в своих вонючих домишках а, когда спрашивали, ни один из вас в жизни не был под стенами Гирты? Отомстить за своего упертого деда, отказавшегося добровольно сложить оружие и присягнуть сэру Вильмонту, пожелавшего сгореть в башне вместе с сестрой сэра Конрада, светлой леди Хендрикой и всей своей родней, с женщинами и детьми? Отказался выпустить их, подстрелил в спину сэра Гафета, когда тот возвращался после переговоров с ним! Отомстить за то, что тебя и твою дурную родню простили и пощадили, несмотря на то, какой разгром вы учинили на северном берегу Керны? Тебе напомнить, как вы пожгли все деревни на холмах и заливе, сталелитейные цеха и поселки на северном берегу Керны? Напомнить скольких вы лишили крова и скольких убили? Надо было вырезать вас всех под корень, все ваше поганое лживое племя. Но я не сделал этого. Потому что я христианин и светлейшая леди Эрика, просила за вас, мразей и трусов на коленях!

Рейн Тинкала молча слушал, опустив голову, не пытаясь подняться с земли. Граф Прицци остановился перед ним.

— Ты поехал в Мильду, думал, там тебе дадут флот, армию, пулеметы, расщепительное оружие и залповую артиллерию, чтобы вы перестреляли нас тут всех? Не дали? Не вышло? Хотел продаться, но тебя не купили? Мильде вы оказались не нужны? Слишком далеко и никакой стратегической выгоды? Не мытьем, так катаньем, вы приехали петухами свататься, стать королями-конкистадорами-маркизами. Хотите, чтобы вас по-настоящему уважали? Хотите свободы, земли, славы, хотите быть баронами и герцогами? Езжайте на юг, на восток, в долину реки Эсты, к границе Мориксы, в Акору, в Басор. К сэру Алексию, к сэру Берну! Берите свои топоры и копья, завоюйте себе свою землю не на тупых мечах в потешном поединке, отберите ее у язычников, обратите их в христианскую веру. Постройте крепости, удержите их, и будет вам богатство, слава и уважение. Но вы же хотите на диване, с бутылкой, здесь, за чужой счет, малыми силами. Бороды себе отрастили, размалевались как на маскарад, щенки!

Он жирно плюнул на спину покорно склонившему перед ним голову Рейну Тинкале.

— Твой прадед воевал на юге плечом к плечу с сэром Конрадом, его величеством Эммануилом Смелым, сэром Эмери Старшим и сэром Визрой. Сосновая Ветвь Фолькарта развевалась над стенами Басора. А ты и весь твой трусливый сброд, вы все, ничтожества и позор ваших семей и земли! Ты понял это?

И он еще раз тяжелым, хорошо поставленным сержантским ударом, с силой пнул Рейна Тинкалу так, что тот откинулся на землю.

— Тебя спрашивают, ты понял это или нет? — грозно навис над ним, сжал кулаки, граф Прицци.

— Понял… — заслоняясь руками, простонал Рейн Тинкала.

— Твоих людей перевяжут и дадут телегу. Коней вы не получите. Пойдете пешком, и чтобы к темноте вас тут не было.

Граф развернулся и пошел прочь. Рыцари молча, с одобрением и согласием кивали ему, держа руки на эфесах мечей, уважительно расступались перед ним. Вертуре стало страшно. Пальцы его, что по-прежнему сжимали древко копья, похолодели. Все тоже самое, все, в чем обвинил наследника Фолькарта граф Прицци, детектив мог полностью применить и к себе. Ему стало страшно и стыдно от своего легкомысленного поведения, своих необдуманно брошенных слов и всего содеянного за эти недели, что даже осознание того, что он слишком мелкая сошка, чтобы марать об него руки даже простой казнью, нисколько не прибавляла ему успокоения. Граф Прицци, держа на плече свой обнаженный меч, сделал неторопливый круг по поляне и поднялся к трону принцессы Вероники. Молча снял шлем, скорбно, торжественно и грозно одновременно преклонил колено. Герцогиня поднялась со своего кресла, подошла к нему, также, приложив руку к груди, учтиво поклонилась и провозгласила.

— Благодарю вас Август, вы самый верный и добрый мой защитник на этой земле!

— Это мой долг, мое служение — кивнул он в ответ и, выпрямившись, без лишних слов зашагал прочь, все также держа на локте свои шлем и меч. Принцесса окинула взглядом поляну и склон со стрельбищем, собравшихся вокруг в торжественном молчании людей и растущие над обрывом деревья, обернулась к поклонному кресту, осенила себя крестным знамением, зашагала к своему шатру. За ней двинулась и вся ее свита.

Барон Марк Тинвег отпусти руку с ружья юной графини Тальпасто, которое удержал, когда она уже вскинула его в готовности бить по людям Фолькарта, как только началась стычка.

— Не марайте душу кровью — тяжелым низким голосом сказал он ей. Его руки напряглись, серые глаза горели страшным алчным огнем дикого, непримиримого, почувствовавшего вкус крови, зверя, готового разорвать любого на куски. Но, опустив глаза, майор жандармерии довез графиню до того места, где стояла компания ее юных друзей, протянув свои огромные руки легко и аккуратно, как малого ребенка ссадил ее с лошади рядом с ними, вскочил в седло и неторопливо поехал в лагерь, вниз.

Убитых спутников Рейна Тинкалы — девять укрытых шерстяными полукруглыми плащами тел, положили рядом с телом Оскара Доццо и другими, погибшими на охоте на настил из сосновых бревен рядом с поклонным крестом. Капеллан засветил кадило, приготовился читать отходную молитву.

Когда все немного успокоились, начались кровавые поединки. Двоих юнцов, которые поссорились из-за девушки, граф Прицци приказал заковать в колодки на ночь, чтобы посидели рядом друг с другом под комарами до утра на берегу реки и остыли. Еще двое спорщиков памятуя о недавней расправе, мрачно созерцая мертвые тела и кровь на траве, отказались от претензий, побратались, принесли друг другу извинения и ушли к кострам, но два боя все-таки закончились двумя травмами, тяжелой и легкой, и одной смертью. Закололи сына депутата, второго помощника мэра Гирты. Доктор Фонт приказал нести раненых в свой шатер, до темноты и всю ночь занимался ими.

Пока побитые люди Фолькарта кое-как собирали вещи, бросали их в мешки, с мрачными стонами жаловались на жизнь, ругались, решали что взять, а что бросить, чтобы донести раненых до ближайшей деревни, к ним в лагерь зашел Борис Дорс. Встал, оглядел их угрюмым неподвижным взглядом, кивком подозвал к себе озлобленно уставившегося на него Рейна Тинкалу.

— Рейн, вы мне друг, но сэр Август прав, вы хам, дурак, ухарь и балбес — начал маркиз, увлекая наследника Фолькарта за плечо в сторону от его людей. Граф Тинкала промолчал, надулся в ответ, но все же пошел за ним.

С десяток шагов они шли молча. Борис Дорс прикурил трубку от тлеющего трута, который нес в руке и заявил.

— Я хочу вам помочь. Дать совет. Очевидно, что вы абсолютно не понимаете, почему и за что вас тут отколотили. И, кстати, могли бы легко всех перебить, а еще хуже, перевешать за ребра на соснах над Керной, но благородный сэр Август не желает, ни ваших бессмысленных страданий, ни вашей еще более бессмысленной и бесполезной смерти. Надеюсь, вы меня услышите.

Рейн Тинкала промолчал, бросил на него быстрый злой взгляд, но не возразил.

— Сейчас вы придете к сэру Августу — строго продолжал маркиз Дорс — смиренно и как следует попросите у него прощения за свою омерзительную буффонаду и поклянетесь в верности Гирте. Именно Гирте. И навсегда забудете имя светлейшей леди Вероники и путь в ее дворец. Для вас она всегда будет сиятельнейшей леди-герцогиней, и вы не посмеете даже поднять глаза к ней, как ангелы на Господа Бога, не то что обратиться первым, пока она, или кто из ее приближенных, не разрешит вам говорить. Для вас и ваших людей сэр Август навсегда вашим самым умелым и славным генералом, за которым вы будете готовы пойти в бой на смерть, Гирта вашим домом. А Фолькарт — поместной резиденцией леди Булле и сэра Прицци. Это правило. Здесь так живут все. Потому что если кто живет иначе, у кого на словах свобода, а на деле как бы урвать побольше и побыстрее убежать в кусты или у кого в голове вместо мозгов дерьмо, чтобы не понимать что любовь к родной земле и нации это не знамена, не парады, и не прихоти желающих править вами людей, а вопрос выживания всего народа и государства, а также вашего собственного и всей вашей семьи в том числе, он враг и предатель. Либо в любой момент может переметнуться к врагу, и ему заранее проламывают топором череп, потому что такие нигде, никому и никогда не нужны. И, быть может, если вы осознаете это, и будете следовать тому, что я вам сказал, вы когда-нибудь тоже станете славным графом Фолькарта, достойным вассалом Гирты, честным служителем Конфедеративного Северного Королевства и уважаемым верноподданным государя Арвестина.

— Слава государю… — устало ответил Рейн Тинкала.

Они дошли до лагеря добровольцев, что как и стоянка людей Фолькарта располагался за стрельбищем, в стороне. Здесь царили тишина и порядок. За вчерашний день тут успели поставить большой стол из оструганных осиновых ветвей, укрыли его скатертью, чтобы не пачкаться в смоле. Поставили свой поклонный крест, укрепили его обломками гранита и украсили венками еловых веток. Рядом горели огни лампад. У основания креста стояла икона с изображением девы Марии с Младенцем. Граф и маркиз остановились перед ней. Маркиз перекрестился.

— Надеюсь вы меня услышали, Рейн — серьезно кивнул он наследнику Фолькарта и, не сказав больше ни слова, рывком оправив полу плаща, быстрым размашистым шагом устремился прочь, в сторону леса.

Уже в сумерках, когда зажгли многочисленные огни, в штаб, куда зашла принцесса Вероника чтобы проверить, привезенные из Гирты курьером письма, пришел граф Рейн Тинкала. Все такой же растрепанный, с горящими глазами, с ножнами с мечом в безвольно опущенной руке. Рыцари пропускали его, оборачивались, презрительно хмурились, держали руки на эфесах мечей. Но граф шагал, шаркал сапогами, шел опустив взгляд, понурая плечи, не обращал никакого внимания на них. За ним также уныло плелись те из его спутников, кто мог идти. У стола он смиренно попросил сержанта Брокке.

— Пропусти нас, пожалуйста…

Тот пропустил.

— Я же сказал тебе, чтоб вас тут не было! — грозно нахмурился командор Лилового клуба, не опуская пера, но все же не дал команду бросить на колени вошедших и бить их, уже стоящим за спинами незваных гостей оруженосцам и рыцарям, сделал вид, что готов выслушать.

— Я все понял — тихо, одними губами, сказал граф Тинкала — мы все обдумали. Вы абсолютно правы. Мы все обсудили…

— И что?

— Мы готовы служить вам, леди Булле и Гирте. Я принесу присягу… Мы все…

Упал на колени граф и, вынув из ножен меч, протянул его на вытянутых ладонях графу Прицци. Следом за ним молча повалились наземь и остальные. На распухших, с кровоподтеками лицах читались немые страдание, мольба и унижение, но дружинники графа Рейна молчали, ничего не просили, просто следовали за своим господином. Глава клуба Лиловых рыцарей окинул быстрым взглядом эту немую оборванную и побитую толпу, поморщился и взмахнул пером. Принцесса Вероника не выказала никакого участия к сцене, просто опустила письмо и бросила короткий взгляд на вошедших поверх листа, как будто это были всего лишь слуги, сообщившие, что породистая кошка фрейлины только что окотилась.

— Придете завтра утром, поговорим — бросив на нее быстрый взгляд, отверг прошение граф Прицци, и Рейн Тинкала, молча кивнув, развернулся и пошел по лагерю прочь. С ним, понурив головы, даже не пытаясь смотреть в глаза окружающим их, держащим руки на эфесах мечей людям, поплелись и остальные. Граф Прицци откинулся в кресле, взялся руками за шею и, щелкая позвонками, разминая ее, обернулся к принцессе Веронике, на его губах появилась торжественная и презрительная улыбка.

— Главное отберите у них волынку, пока не приучатся к порядку — не отрываясь от чтения, ответила герцогиня.

— Марк проведет с ними профилактическую беседу — одобрительно кивнул ей граф Прицци.

— Пусть еще проведет с тем, кто пишет вот такие письма — продемонстрировала ему текст на один разворот, написанный очень мелким бисерным почерком, принцесса Вероника — глаза с вами посадишь, будете покупать мне новые, как Эвилине. Гляньте, кто у нас по списку богатый, пусть поделится с городом, закажет еще пишущих машинок, раз писать от руки нормально не умеют.

— Закат — громко объявил название песни граф Прицци. Полковой барабанщик сыграл пальцами вступление. Гитарист, высокий усатый кавалер преклонных лет, ловко и вовремя перехватил медиатор, чтобы не уронить его и не искать под ногами в темноте, звонко забил по аккордам гитары, задавая ритм. Командор Лилового клуба побежал по струнам арфы перебитыми в тренировках и боях пальцами, заиграл, запел известную, написанную талантливым поэтом прошлого века песню.

Над рекой в небо с шипением взлетела яркая зеленая ракета.

Графиня Тальпасто вскочила со своего места, едва не оступившись, растолкала компанию собравшихся вокруг нее юнцов и девиц, подошла к принцессе. Распахнув руки, крепко обняла ее, прижалась щекой к ее щеке.

— Вероника! — воскликнула она и энергично поцеловала герцогиню, у нее был восторженный, разгоряченный, пьяный и счастливый вид. Принцесса улыбнулась, взяла ее за руки, приласкала в ответ и погладила по голове. Быстрым внимательным взглядом окинула собравшихся за длинными столами людей, словно ища кого-то в сумраке, в неверном свете колышущихся на ветру факелов и светильников, и не найдя его, повелительным жестом подозвала к себе Марису.

— Сходите с Марком за Борисом. Передай, пусть придет к моему шатру — сказала она тихо, когда та с готовностью склонилась чтобы выслушать распоряжение — предупреди Вальтера, заряди два патрона и оставь мне свой револьвер.

Множество фонариков зажгли на столах и на ветвях деревьев. Три больших, заготовленных еще днем костра поднимали высоко в небо рыжие языки пламени и снопы пронзительно горящих в поздних вечерних сумерках искр. Дослушав песню, герцогиня встала и покинула собрание. В сопровождении молодежи, направилась к своему шатру, рядом с которым, сообщила всем, что хочет немного отдохнуть в одиночестве и тишине. Удалилась в шатер, нащупала на своем ложе под аккуратно свернутым одеялом оставленный Марисой револьвер. Откинула шторку на барабане, вытряхнула на ладонь два тускло мерцающих в темноте светлой бирюзой патрона, зарядила их обратно. Сказав Фарканто и рыжей Лизе, что не принимали участия в торжественном собрании, весь вечер сидели за столом в шатре, тихо переговариваясь, как будто играя в какую-то игру, писали на бумаге химическим карандашом слова, формулы и цифры, что хочет прогуляться в одиночестве по берегу реки, накинула на плечи потертый бордовый плащ, надела на лицо маску — выпуклую пустую блестящую черную личину, и вышла в темноту.

Лейтенант Кирка и младший сын князя Мунзе несли вахту перед ее шатром. Облаченные в современные бригандины с оплечьями, с копьями в руках, тихо громыхая броней, неторопливо прогуливались, приглядывались к теням среди камней. На столе ярко горела газовая лампа. Сигрид Манко с ножом в руках перебирала ягоды и грибы. Заворачивала в листья свежую рыбу. Огромная серая кошка сидела рядом, смотрела в сторону, как будто эти жирные, блестящие окуни были ей совсем неинтересны, сыто облизывалась, чистила мордочку и усы.

Борис Дорс явился в своем темно-сером, с пришитым аппликацией светлым крестом, плаще, со стальной унтер-офицерской подвеской на портупее и затертом берете с потрепанной, застиранной черно-белой лентой — опознавательным знаком бригады Тальпасто времен войны. Белые широкие рукава его рубахи светлели в темноте. Серебряная нить отражала свет далеких костров и фонарей. Лейтенант Кирка молча выставил руку в латной перчатке, предостерегая его от приближения к шатру герцогини. Где-то в темноте предупредительно-громко лязгнул затвор. Огонь светильников отразился в многочисленных, уставленных на гостя круглых немигающих глазах, крадущихся в траве кошек зловещим бледно-зеленым светом.

— Пойдемте — подошла к склонившему перед ней голову в поклоне маркизу принцесса Вероника. Холодным, не предвещающим ничего хорошего тоном, заявила — вы искали этой встречи. Получите.

Они молча шли по темной тропе в сторону от лагеря, вниз по течению реки. Туда, где скалы возвышались над стремительно бегущей темной водой. Осторожно ступая, чтобы не споткнуться на неровных камнях, уходили все дальше и дальше от шатров и огней. Принцесса молча шла впереди. Не пытался начать разговор и следующий за ней маркиз. Так они шли некоторое время, пока дорога не стала совсем невыносимой в темноте, и принцесса не оступилась. Борис Дорс, как это всегда бывает, запоздало, подхватил ее за плечи.

— Возьмите меня за руку, моя леди — потянул он локоть ей. Герцогиня взяла его под руку и они пошли дальше. Ветви сосен над головой затмевали слабый свет ночного неба. Призрачное сияние луны за облаками, почти не давая света, отражалось в беспокойной глади реки. Черные контуры деревьев и обрыва по правую руку от тропы были едва различимы в темноте, под ногами трещали сухие ветви. То там, то тут, между камней торчали обнаженные корни деревьев в обрамлении сухой и острой, шелестящей, когда ее задевали полы плащей, травы.

— Вы дрожите — заметил, решился начать разговор маркиз.

— Мне холодно — ответила ему принцесса.

Он остановился, снял с себя свой тяжелый войлочный плащ и, встав перед герцогиней, не снимая с него заколки, молча, накинул ей, поверх ее плаща через голову на плечи. Начал наощупь оправлять так, чтобы капюшоны не топорщились один под другим. Принцесса спокойно стояла, ожидая, когда он разгладит ткань на ее плечах, не выказывая этой аляповатой заботе никакого протеста. Капюшон упал с ее головы. Маска чернела тускло сияющей в лунном свете полусферой, темные, рассыпавшиеся по плечам волосы обрамляли ее, как личину демона. Пока маркиз оправлял полы плаща герцогини, он коснулся ее пальцев, но, закончив с одеждой, не выпустил их, положил вторую ладонь поверх ее руки.

— Вам не страшно? — только и спросил он — вы меня не знаете, и мы далеко и одни.

— С чего это мне должно быть страшно? — переспросила она, сводя его пальцы со своими.

— Если бы я был злодеем, я мог бы причинить вам вред.

— Убили меня и изнасиловали? Может я хочу, чтобы вы меня убили и изнасиловали — ответила она и ему показалось, что она улыбается под маской в темноте.

— Я не занимаюсь этим — резонно ответил ей маркиз.

— Совесть не позволяет или честь? — с вызовом и насмешкой спросила его герцогиня.

— У меня нет ни совести, ни чести — все также глухо отвечал ей маркиз, его рука дрожала, держа ее за ладонь — я христианин, и у меня есть только заповеди, долг и служение.

— Это не мешает вам быть палачом, военным преступником и убийцей.

— Я не военный преступник — возразил ей маркиз — похоже, дальше подъем, можно сломать ногу в темноте. Останемся здесь. Не стоит дальше идти.

И он продемонстрировал принцессе большой покрытый мягким мхом обломок скалы. Но герцогиня указала ему сесть первым, а когда он опустился на камень, облокотившись плечом в ствол сосны, подошла к нему в упор и, толкнув ногой его ногу, чтобы он подвинул, села ему на колено. Положила руку ему на плечо, облокотилась о маркиза, отвернулась к реке. Он обнял ее, привлек к себе, чтобы ей было удобнее рядом с ним.

— Что вы сказали Эмилии? — строго спросила она, как будто бы это было единственное и самое важное, о чем она хотела с ним поговорить — не отпирайтесь, я все знаю, вы виделись сегодня с ней.

— Сказал, что они должны венчаться с Кристофом — честно ответил маркиз.

— Они приходили ко мне. Сегодня она приняла его предложение, которое он делает ей уже как пятнадцать лет.

— Не стану радоваться за них.

Они молчали еще минуту или две.

— Не хотите сказать мне что-нибудь важное? — внезапно спросила принцесса. Было похоже, что от происходящего ей становится весело.

— Нет — сжимая зубы с досады от собственного косноязычия, ответил маркиз — впрочем, вам уже и так все рассказали. Даже то, чего я не думал и не говорил.

— Я полагала все военные люди самоуверенные ловкачи — покачала головой принцесса.

— Хамы многие, да. Это есть. После меча, огня и пули людей уже не боишься… Впрочем и это проходит, когда живешь мирной жизнью… Но я не военный человек. Я доброволец с мотыгой. Я строил мост через Эветту, это речка, приток Браны у форта Доминика, копал в промерзшей земле траншеи, командовал мужиками с соседних хуторов и деревень. Раз стоял несколько часов на морозе в третьем ряду с пикой. Пару раз пережидал в канаве обстрел… Один раз ходил на приступ, помогал толкать штурмовой мантелет. Нас прижали ружейным огнем, а потом была кавалерийская. Мы побежали, прятались в лесу в сугробах до темноты. Я почти отморозил себе ноги, а все наше штурмовое снаряжение пожгли. Вот и вся война, все мои подвиги, все ранения…

Принцесса положила ему голову на плечо, прижалась виском к его щеке.

— Борис, какой вы милый! — засмеялась она, хлопнула себя рукой по колену — и это говорит такой человек как вы!

Он улыбнулся в темноте. Приподнял свободной рукой ее маску, привлек к себе и поцеловал. Ее улыбающиеся губы дрогнули, отвечая ему, язык коснулся его губ. Принцесса засмеялась в голос и, чуть отстранившись от его следующего поцелуя, словно попробовав, теперь пыталась понять, нравится ли ей, или нет. Расценив это как жест отказа, Борис Дорс опустил лицо, стал печален и молчалив.

— Я не стою вас — сокрушенно сказал он, опуская голову и сжимая с досады кулаки — зря вы позвали меня, моя леди…

Его руки дрожали, он совсем замерз. От беспрестанно журчащей внизу воды тянуло холодом и сыростью. Через облака едва пробивался свет луны. Принцесса сняла маску, положила ее в капюшон, отстранилась от маркиза.

— О вас слишком много говорили. Я хотела знать, что вы за человек — ответила она, глядя на реку. Ее правая рука, холодная и твердая, как железная, легла ему на грудь. Борис Дорс скорбно молчал. Принцесса встала с его колена, пересела на камень перед ним и, откинувшись назад, навалившись на маркиза спиной, запрокинула голову к небу. Ее лицо стало холодным и застывшим. Он обнял ее под грудь, взял за руки, сцепил ее пальцы со своими, привлек, прижал ее к себе. Так они сидели некоторое время, пока он не наклонился к ней и снова не поцеловал. Она еще больше откинулась в его объятия, прижалась к его груди всем весом, запрокинула голову, подставляя свое лицо и шею для его поцелуя, но замерев, чуть приоткрыв рот, полностью отдавшись его ласкам, не ответила ему больше ни единым движением губ, только ее тонкие нежные пальцы еще сильнее сомкнулись на его руках, задрожали, лаская его ладони, как будто этот жест мог заменить поцелуй, который она так хотела подарить ему в ответ.

— Теперь мерзните вы — сказала она ему, пытаясь согреть его замерзшие ладони — вы дрожите, маркиз.

— Немного холодно, но ничего — глядя в ее неподвижные, обращенные куда-то вверх, в небо над головой глаза, мягко ответил он ей, коснулся ее лба пальцами, снова поцеловал, сжал в объятиях, прильнул щекой к ее виску, изо всех сил прижал к себе. Она приласкалась к нему, замерла, словно ожидая от него каких дальнейших действий. Так они сидели еще некоторое непродолжительное время.

— Пойдемте обратно — отстранившись, наконец ответила принцесса своим обычным деловым тоном, как будто ничего и не было.

Она встала с камня. Поднялся, начал отряхивать полы своей мантии от листьев и хвои и маркиз. В тусклом свете блеснул упавший в мох револьвер: поправляя свои растрепанные волосы, плащи и капюшоны, герцогиня не заметила, как Борис Дорс поднял его в темноте и, наощупь проверив барабан, держа за ствол, протянул рукояткой обратно ей.

— Целых два ноль шестых патрона… Вы мне льстите, моя леди — покачал головой, сказал маркиз.

— Не вам судить, сколько стоит ваша жизнь — холодно ответила она, принимая у него револьвер и пряча его в капюшон своего плаща. Надвинула маску на лицо, упрямо склонила голову, отвернулась от маркиза, обратилась к реке. Взялась руками за дерево, прижалась к нему щекой, сказала сдавленно, внятно и тихо.

— Отведите меня обратно, и чтобы больше я вас никогда не видела.

Не доходя до станицы пары сотен метров, принцесса молча ускорила шаги и, сделав маркизу жест не идти за ней, исчезла в темноте

Завершился вечер. Закончилась общая трапеза. Веселый смех, быстрые веселые танцы, рондо, польки и джиги, буйные обсуждения недавних происшествий сменились тихими усталыми беседами, медленными балладами и вдохновенными песнями. Влюбленные, взяв фонарики, ушли в лес, на скалы на берег реки, смотреть с камней на отражение луны и звезд в бегущей воде. Мужчины, кто постарше, разошлись к своим шатрам, расселись за столами. Держа в руках кружки, покачивая ими на весу, вспоминали войну и смуту, глядели в огонь, вели свои медленные и суровые солдатские беседы. Кто помоложе, остался у больших костров с кувшинами юва и мясом на столе.

У шатра герцогини не осталось почти никого. Забрав светильники, ушли к кострам и на реку кавалеры и девицы. Под скалой стало совсем темно и тихо. Огромные кошки, безмолвные полосатые стражи, хрустели травой, подминая ее своими массивными лапами, рыскали между кустов и деревьев. Повинуясь какому-то только им ведомому сигналу, они собрались в стороне от шатра вокруг своего похожего на кота Фанкиля патриарха, завели свой немой, неведомый людям, совет.

Лейтенант Кирка, тихо громыхая бригандиной и латными перчатками, все также прохаживался по склону, не оступался на камнях, как будто видел в темноте. На скамейке сидел лейтенант Манко, нес вахту у входа в шатер герцогини. Он галантно поклонился пробежавшей мимо, возвратившейся чтобы взять забытый по девичьему легкомыслию плащ, чтобы укрыться им от ночной стужи, дочери генерала, Оливии Кибуцци. Та сделала в ответ книксен и, склонив голову, чтобы упавшие на румяные веснушчатые щеки длинные светлые волосы скрыли восторженную улыбку, поспешила дальше вниз по склону, в сторону костров, звуков волынки, голосов и огней.

В шатре тускло горела газовая лампа. Тихо шипела, щелкала на украшенном цветами, перевитом гирляндами из цветов и листьев столбе. На столе курилась свеча от комаров. Перегородки между комнатами были задернуты. Зайдя в шатер за какой-то мелочью, Мариса нашла принцессу Веронику на их с Вертурой постели, лежащей на животе, уткнувшись лицом в плащ Бориса Дорса с серебряным крестом, который она так и не вернула маркизу, когда покинула его после прогулки по берегу реки. Рядом с безвольно лежащей рукой, в складках одеяла, тускло сверкал металлическими, гравированными цветами и листьями щечками, револьвер. Мариса испугалась, растерянно подошла к герцогине, коснулась ее плеча.

— А это ты… — ответила та, устало проморгав в полутьме. Ее волосы растрепались, упали на лоб, щеки розовели от слез и жесткого войлока, на котором она лежала, обхватив руками плащ маркиза.

— Я знаю, Август запретил давать мне оружие… — проговорила она, снова горестно уткнувшись в плащ лицом — если спросит, соври.

Мариса легла рядом с ней, нежно обняла ее, как младшую сестру, приласкала, прижала к себе.

— Ничего — гладя ее волосы чтобы утешить, сказала она заботливо и тихо — это всего лишь рана и она болит. Молитесь о нем, моя леди.

Принцесса молча кивнула, заплакала еще сильней.

— Анна. Никому не говори. Даже Регине… — попросила, прошептала она сквозь слезы. Мариса прижалась к ее затылку подбородком, утвердительно закивала в ответ.

Так они лежали на кровати, вытянув усталые босые ноги некоторое время, пока ветер, тишина, мягкая постель и тихие объятия в темноте не утешили герцогиню, и та не уснула рядом с подругой, подложив под голову, обхватив руками старый и тяжелый, пахнущий походным костром и смолой войлочный плащ с крестом, пришитым аппликацией из серебряной ткани и старой медной заколкой с погнутым языком на груди. Укрыв ее и себя одеялами, Мариса лежала рядом с ней, обнимала за плечи, а когда вернулся детектив, зашипела на него.

— Леди Булле спит, уйди.

Тот согласно кивнул и молча вышел.

— Опять ты тут! — нащупала в темноте принцессу Веронику рыжая Лиза, схватила ее за плечо, начала трясти и тормошить — к себе спать иди!

— Мне там холодно — ласкаясь к Марисе, ответила та с наигранной капризностью.

— Вот ты эгоистка! Где этот Борис? Замуж тебя надо снова выдать!

— Иди ты к черту — огрызнулась спросонья принцесса — где Регина?

— Попросилась отпустить к костру.

— Ну ее, эту дуру. Проверь будильники.

На столе в ярко раскрашенных стеклянных фонариках догорали, колыхались под дуновениями прохладного ночного ветра, свечи. Вертура и Фарканто сидели, облокотившись о стол, положив перед собой мечи. Наливали себе в кружки из самовара горячий, отдающий ароматными травами чай, чуть приправляли его горьким вином, от которого немел язык, закусывали белым хлебом и земляникой.

Пришла уже совсем пьяная Эвилина Тальпасто, искала герцогиню. Узнав, что та спит, села за стол, поймала одну из сторожевых кошек, посадила к себе на колени. Выпив полную кружку вина в очередной раз нажаловалась на своего жениха, того самого сына известного городского подрядчика, что так и не навестил ее, пока она болела после недавнего падения с лошади. Что они окончательно рассорились на прошедшем накануне в доме депутатов банкете, а он так и не приехал, чтобы помириться и составить ей компанию на выезде. Окончательно расплакавшись, разлив на себя вино, пошла в шатер. Не снимая ремня и мантии, бросив к башмакам свою столичную кепку, легла на кровать рядом с принцессой Вероникой. Уткнувшись плечом в спину герцогине, молча лежала без сна, думала свои пьяные беспокойные мысли, толкалась, ворочалась в темноте. В конце концов герцогиня взяла ее за руки, приласкала ее горячие ладони, притянула, крепко прижала ее к свей спине. Та легла на бок, прильнула к ней всем телом, прижалась лбом к ее шее, крепко обхватила ее и Марису руками и, вскоре пригревшись и успокоившись, затихла.

Утром было холодно. Туман глушил звуки лагеря. Тихо звучали псалмы. Иерей отпевал умерших, со звоном раскачивал кадилом. На реке, готовили к отплытию ладью. В шесть утра все построились перед шатром, под знаменам герцогини. Следом за принцессой Вероникой молчаливой торжественной процессией спустились с холма, сделали круг по лагерю мимо шатров, столов и прогоревших за ночь кострищ. Проходя поклонный крест, мужчины обнажали головы, перекладывали оружие в левую руку, правую складывали троеперстно, осеняли себя крестными знамением, благоговейно припадали на колено. Женщины склоняли головы, накидывали поверх волос капюшоны и платки, тоже крестились.

Тихо ударял барабан. Рыцари, солдаты, депутаты, егеря, добровольцы и местные землевладельцы со своими свитами, при оружии и развернутых знаменах, по стойке «смирно», выстроились вдоль опушки леса, провожали герцогиню. За спинами мужчин стояли женщины и дети, на скамьях ладьи, подняв весла, ожидали гребцы.

По мосткам из бревен все поднялись на борт. Граф Прицци протянул руку, помог пройти на борт принцессе Веронике, проводил на корму, поклонился на прощание, поцеловал ей руку и, больше не задерживая отплытия, быстрой энергичной походкой вернулся на землю.

Над лагерем ударил колокол. Боцман засвистел в свисток. Матросы убрали трап, веслами начали отталкивать от берега с глухими ударами и толчками шаркающую о камни ладью. Как только они отошли с мелководья, стремнина подхватила их, и ладья, с бурунами рассекая холодные свинцово-серые волны, покачиваясь под ударами весел, быстро набирая ход, помчалась вниз по течению, заскользила по быстрой воде.

Мимо отвесных гранитных обрывов и стоящих на высоких камнях деревьев, мимо поросших черным ельником, заваленных буреломом склонов, мимо поросших мхом и вереском скал и торчащих у берега острых камней. Они возвращались в Гирту, уходили все дальше и дальше от лесной станицы, но еще долго в сырой и холодной утренней дымке были слышны многократно усиленные эхом удары колокола, разносящиеся далеко по холодной и туманной сонной реке.

Ближе к девяти часам выглянуло солнце. Покачиваясь под ударами гуляющего над рекой ветра, ладья весело мчалась вниз по течению, по холодной и беспокойной воде. Боцман свистел в свисток, гребцы налегали на весла, подгоняли ее бег. Мужчины сидели на носу, смотрели на мерцающие за бортами волны, играли в шахматы, скупо переговаривались охрипшими голосами, наслаждались солнечным небом и холодным влажным, развевающим волосы, освежающим разгоряченные с недосыпу лица, ветром. Курили трубки, щурились на солнце, вглядывались в высокие, круто спускающиеся к воде берега и растущий по ним густой, уже начинающий желтеть по осени, суровый и безлюдный лес.

— А чего не прислали катер? — поинтересовался кто-то от нечего делать — мигом бы доехали.

— Поломался — ответил маркиз Борис Дорс. Еще с ночи, отдав распоряжение своему сыну и дружинникам самостоятельно возвращаться в Гирту, он поднялся на борт ладьи. Показал капитану какую-то бумагу, что ему срочно надо в город по важному каноническому поручению и сел на скамью к гребцам, так что за спешными утренними приготовлениями к отплытию, никто и не подумал выгонять его на берег.

— Сэкономили на ингибиторе, испортили дизель. Без ингибитора горит нестабильно — доходчиво разъяснял маркиз — капитан с инженером в прошлом месяце к нам приходили, заказали молебен, просили благословить.

— И что совсем не помогло? — отворачиваясь от борта, с которого он задумчиво смотрел на реку, включился в беседу лейтенант Манко, уточнил у маркиза.

— Помогло — без тени улыбки ответил Борис Дорс, попытался отшутиться — но только до тех пор, пока под полной нагрузкой не запустили.

— Да Тиргофф рассказывал! — со смехом заметил, кивнул ему усатый капитан Троксен — как вы в ответ написали ему в объяснительной, что сколько денег пожертвовали, на столько и хватило. Вас вслух на совещаниях читают. «Выпороли в качестве епитимьи с личного согласия и устного благословения духовника, претензий не имеет». Ваши юридические опусы в «Скандалы» надо, а не в полицию.

— А ингибитор экономить, а потом за герцогский счет чиниться, это как называется? — возмутился Фарканто, вступился за маркиза.

— Церковь не отвечает за поломки дизеля, если в него топливо не по инструкции лить — нахмурился, начал сердиться, обвел насмехающихся над ним рыцарей злым взглядом, с вызовом ответил Борис Дорс, обеими руками прижал к себе ножны с мечом, словно заслоняясь ими — и что вы все в рай после смерти попадете, тоже не гарантирует.

— А должна! — сурово и требовательно бросил ему маркиз Раскет — что это у нас за церковь такая, раз ничего не гарантирует.

— Какую Господь вам назначил, такая и есть! — также грубо ответил ему, бросил, племянник епископа — а у пьяного лесоруба все деревья вокруг кривые!

Сбивчиво грохоча башмаками, пришла юная графиня Тальпасто, спросила есть ли у кого выпить, нажаловалась, что принцесса Вероника приказала отобрать у нее бутылку и выбросить ее в реку. Кто-то кивнул на маркиза Дорса, весело предложил ему поделиться с графиней. Та не поняла шутки, встала перед ним в позу, с готовностью протянула руку, но не удержалась на нетвердых похмельных ногах и упала вперед лицом так, что Борис Дорс едва успел ее подхватить. Потеснив его и сидящего рядом, благоразумно не вмешивающегося в разговор рыцарей Вертуру, уселась рядом с ними. Поплотнее укутавшись в свой короткий плотный плащ, прищурилась, бессмысленно заулыбалась яркому солнцу и мужчинам.

— Ну дайте же! — требовательно схватила она за плечо, со всей силы затрясла племянника епископа, попыталась сорвать с него украшенный опознавательным военными лентами черно-белых цветов Тальпасто берет — я приказываю! Смиррна!

— Леди-герцогиня вам же запретила! — грубо одергивая плечо, хмурился, огрызался тот — да у меня и нету! Вон у сэра Фридриха кофе есть…

— Идите вы к черту маркиз! — обиделась графиня, толкнула плечом, лягнула его башмаком по ноге.

— Готовьтесь! Вот сейчас он и до леди-герцогини договорится, мы его за борт и выкинем! — отвлеклись от шахмат, с недобрым смехом заявили с соседней скамьи.

— А вы что еще тут делаете? Вас сюда не приглашали! — заметив племянника епископа, возмутилась рыжая Лиза, которую принцесса Вероника послала на нос, присмотреть за покинувшей их девичье общество на корме, юной графиней. Ее неопрятные темно-рыжие волосы были собраны в хвост, а на плечах красовалась плотная шерстяная темно-зеленая пелерина с капюшоном, украшенным на конце бубенчиком.

— Ну все Борис, похоже вам конец! — покачал головой капитан Троксен, задорно щурясь на не знающего что и сказать на это обвинение маркиза.

— Если леди-герцогиня не желает меня видеть… — попытался оправдаться Борис Дорс и, накинув на голову капюшон, спрятался за Вертуру, с которым, за неимением свободных мест на банках, они сидели у самого борта на бухте толстой мохнатой пеньки.

— Аксель! — щурясь от солнца и ветра, придерживаясь за плечо рыцаря, чтобы не упасть, капризно и требовательно заявила рыжая Лиза — выкинь этого хама за борт, чтоб знал свое место!

— Никак нет! — нагло ответил своей подруге кавалер, весело и многозначительно прикладывая руку к груди и кланяясь ей в ответ — сэр Борис никому не хамил, а кого выкидывать за борт, здесь приказывает только леди Вероника!

— Ах так! — пьяно топнула ногой по деревянной решетке рыжая Лиза и побежала на корму, жаловаться герцогине.

— Ну не приглашали вас сюда, Борис, ну Бог бы с вами. Но хоть можно язык-то попридержать было? — укоризненно покачал головой князь Мунзе, достал из под полы плаща припрятанную флягу, выпил из нее немного и так, чтобы никто не видел, аккуратно передал соседу.

— Эх… По житейскому морю зря воздвижимых страстей в тихую гавань… — обреченно развел руками маркиз, примечая, что принцесса с остальными девицами и сопровождающим ее, положившим руку на эфес меча лейтенантом Киркой идут к ним с кормы.

— Вот он! — бесцеремонно указала на племянника епископа, что уже встал на ноги и, приложив ладонь к груди, смиренно опустил голову, рыжая Лиза, ткнула пальцем на юную графиню Тальпасто — и эта тут уже опять пьяная сидит!

— Щас будут ему и тощие дохлые зайцы и люпины! — подметила Оливия Кибуцци из-за спины принцессы. Но герцогиня подошла к маркизу, смерила его усталым, безразличным взглядом и только и сказала отстраненно, как будто он был пустым местом.

— Исчезните.

— Отставить! Я сам! — продемонстрировал ладонями Борис Дорс, уже было поднявшимся ему навстречу рыцарям. Без промедлений он расстегнул пояс и портупею, сорвал с себя позаимствованный у одного из своих людей вместо отданного герцогине, плащ, сбросил мантию, скомкал их, вручил детективу. Отдал ему же поясную сумку и меч, хлопнул каблуками сапог и, встав ногами на борт, придерживаясь рукой за ванту, с восторженной улыбкой глянул на ожидающую его дальнейших действий герцогиню. Перекрестился свободной рукой и с плеском и брызгами нырнул головой в холодные волны Керны. Все обратились к борту. Ладью повело боком. Гребцы с левой стороны придержали весла, чтобы не разбить голову, вынырнувшему из воды маркизу. Без лишних промедлений он, по-лягушачьи разводя руками, поплыл к берегу. Принцесса Вероника подошла к борту, взялась за планшир, устало и как будто безразлично посмотрела ему вслед, выразительно кивнула рыжей Лизе.

— Борис! Сэр Дорс! — сложив ладони рупором, крикнула та звонко и весело — вода холодная! Возвращайтесь к нам! Леди Булле призывает вас к себе!

Но племянник епископа, хоть был еще недалеко, как будто и не услышал. Ладью быстро сносило течением и вскоре их разделяло уже несколько сотен метров. Мокрая голова маркиза темнела между сине-серых, мерцающих веселыми солнечными бликами волн. Какая-то лодка подрулила к плывущему, но он, похоже, отказался подняться на борт, когда спросили. Поплыл к белому бетонному пирсу перед башней барона Тсурбы, что серой громадой возвышалась неподалеку над лесом, по южному берегу реки.

— У переправы дайте семафор, чтобы выслали за ним — как будто между делом распорядилась принцесса Вероника и прибавила тихо, но так чтобы кто был рядом услышали — гадина же ты, Лиза.

Они причалили чуть ниже рыночной площади, у узкого каменного пирса под отвесной скалой, где к крутой лестнице, что спускалась к самой воде, был пришвартован понтон, а рядом с ним, на волнах покачивались, с гулким стуком ударялись бортами друг о друга, еще две ладьи. Яркое осеннее солнце стояло высоко в небе. Было холодно и ветрено. Над головами нависал серый и высокий скальный обрыв. Черный шпиль Собора Последних Дней на площади перед герцогским дворцом втыкался в пронзительно-голубое, слепящее глаза, почти что совсем осеннее, небо. От узкой площадки в скалах, по всей видимости ко дворцу, поднимался пологий, перекрытый стальной решеткой туннель. Вертуре, Марисе, князю Мунзе и некоторым другим рыцарям и фрейлинами сказали, что они пока свободны и могут идти домой, если не желают принять участия в обеде во дворце.

Попрощавшись с герцогиней и ее свитой, поблагодарив за гостеприимство, Вертура и Мариса отжали засов на ведущей в город двери, поднялись по узкой, пробитой в камне, выложенный гранитными блоками, лестнице на вершину обрыва. Миновали высокую кованую решетку и очутились во дворе одного из тех многоэтажных богатых домов, что стояли на скалах по берегу реки. Высокие стены домов ограничивали двор с трех сторон, превращая его в уютную закрытую террасу с высоким каменным парапетом и видом на дома и набережную по противоположному берегу Керны.

Огромный кривой дуб в клумбе посредине двора нависал далеко над обрывом, клонился к бегущей внизу, мерцающей солнечными бликами, воде. Под дубом стояли вкопанный в землю стол для чаепитий и свежевыкрашенные скамейки. Из распахнутых настежь окон доносились голоса жильцов и веселые, восторженные крики детей. Бряцало разыгрывающий этюд пианино.

Детектив по-прежнему нес в руках снаряжение маркиза. Его плащ, мантию, портупею и укрытый в ножнах длинный меч. Ворота на улицу оказались заперты, но в стене арки была дверца, что вела в полуподвальную закусочную с темными деревянными столами и закопченными, сходящимися над головой пологим сводом, кирпичными стенами. Народа было немного. Детектив подсел к полукруглому окошку, через которое были видны колеса карет, копыта лошадей и то и дело мелькали грязные сапоги, свалил вещи на стол, заказал юва. Мариса села рядом, прижалась к его боку, обхватила рукой его плечо, у нее был мрачный, усталый и изможденный вид. Оба молчали, большими глотками пили из одной кружки. От густого горького напитка становилось еще холодней.

Оставив Марису в комнате, взяв вещи Бориса Дорса, Вертура направился на проспект Иоанна Крестителя, отнести их в резиденцию владыки Дезмонда. Стражник у ворот недоверчиво покосился на серого, пахнущего лесом и едким дымом костров, растрепанного детектива, но, когда тот молча сунул ему в лицо, продемонстрировал багровую ленту на рукаве, все же пропустил его во двор и сказал кого спросить в доме, чтобы показали как ему пройти.

— Я в вас верил, Марк! И вы не подвели! — принял у Вертуры ножны, свою поясную сумку и одежду уже вернувшийся и переодетый Борис Дорс, когда детектива проводили в его апартаменты. Просторная комната на третьем этаже была одновременно его рабочим кабинетом и гостиной. Высокое, распахнутое настежь, окно с широким подоконником и витражом выходило на маленький тесный дворик с желтыми стенами и высокими старыми липами. За забором была конюшня, но из-за крон деревьев ее не было видно.

Племянник епископа стоял посреди комнаты уже в сухой одежде, выкручивал притертую пробку из графина. То и дело с усилием сморкался в платок: переплывая холодную реку и путешествуя до города на рысях в мокрой одежде, он простыл.

— Марк, ну ей Богу! — восторженно перекрестился на иконы маркиз, улыбаясь широкой задорной улыбкой дворового мальчугана, радующегося своей очередной шкодливой выходке — нет, ну надо было вам все-таки забрать и отдать Анне эти паршивые цветы!

И он щедрой рукой разлил по фужерам до краев жгучего ароматного, отдающего дрожжами и грушами самогонного спирта.

— А вода в Керне сегодня просто отличная! — со смехом и самодовольной улыбкой, делился он — и мало мне было что я и так все время был мишенью для издевок и насмешек, но сегодня это был просто беспредел! А рыжая столичная гадина так вообще затаила на меня зуб за то, что я не расшаркиваюсь перед ней как перед самой светлейшей леди-герцогиней. Да черт с ними со всеми! Давайте же, закуски нету, я опоздал к трапезе, и мало мне было на лодке, все уже всё знают, все обсуждают, смеются надо мной, тычут в меня пальцем, и только фужер и бутылка никогда не скажут мне, какой я неловкий дурак и нет хуже меня неудачника на этой земле.

Произнеся всю эту ахинею, он еще раз быстро перекрестился и выпил. Вертура взял свой фужер, отсалютовал и последовал за маркизом.

— Пакостница мелкая, думает что раз дед богатый, всю Гирту в свою дачу можно превратить! Рыцари ей на конях, принцесса в подружки, замки, платья льняные и бронзовые фибулы! Нашла себе, дура безмозглая, развлечение! — намекая на Лизу, высказался Борис Дорс и пустился в пространный поток беспредметных эмоциональных восклицаний и обвинений, в который по мере уменьшения спирта в фужере, все больше вливался и детектив.

— А эти так вообще! И церковь им не так, как будто ногой, крестит, и у мэтра Дезмонада домик великоват, не то что у них! А то, что у нас тут и семинария и кухня и общежитие на сто двадцать человек и что мы не тратимся на всякое барахло модное и выпивку, все нищим на прокорм, на больницы, на богадельни и жалование докторам и иереям, это им не аргумент! Тальпасто Старший сбрую серебряную мэтру Дезмонду пожертвовал, так все сразу завыли: жирует им церковь! Раздай все, живи в пещере и то им будет мало, ночью еще работай, баржи разгружай, фонарь на голову прицепи! А сами-то! На себя бы посмотрели! — бешено вращая глазами, ругался маркиз — рыцари Гирты! Дуэли им, война, банкеты, кровавые поединки! Модных штанов себе по почте из Столицы накупили, отобедали от пуза три обеда, отоспались на мягких перинах, подраться теперь для душевной полноты! А где они все были, спрашивается, когда тут Всадники беспредельничали? Это я тут что ли по своим халупам за семью запорами, трясся как крыса, слова сказать поперек не смел? Когда тут Андрес с Хольгером дома жгли, они все у них по струнке ходили, дерьмо лошадиное жрали, на коленях прощения просили, на задних лапках прыгали! А теперь все смелые, гордые, патриотичные. Ветераны, на войне они были, орденов себе наковали, береты с крестами нацепили! Только пальцем задень. Не знаю я этих людей. Пескины, Раскеты, Мунзе, Вритте… Кто они такие вообще? Знаю сэра Роместальдуса, Валентина знаю, Эдмона, Хельгу, Абеларда, мэтра Форнолле, мэтра Дезмонда, да даже Модеста. Вот это люди. Ну эта, Тальпасто, еще вроде как нормальная, веселая девка… А эти все возбужденные паяцы, только и горазды, что с засосом целовать прелестные башмачки леди Вероники. Вот пусть этим и занимаются, а свое вонючее мнение держат при себе. По башкам тупыми мечами ей на потеху друг друга пусть лупят, все равно ума нету!

Дверь с грохотом распахнулась, Вертура вздрогнул и обернулся. В комнату без приглашения ворвался коренастый, полный, крепкого склада, румяный, рябой человечек в длиннополой мантии и модной кожаной жилетке со множеством нашитых на нее блестящих металлических пуговиц, по выделке похожих на столичные.

— Ахахахаха! Ну вы Борис! Всю Гирту башкой в сортир окунули, всех унизили и по реке уплыли! Вот поэтому вас и не пускают в общество приличных людей! Ыыыы! Скандал недели! Как водица? — грозным, хриплым и напористым, как у сержанта, хорошо поставленным басом приветствовал он хозяина, с порога протягивая к графину со спиртом свою широченную красную ручищу.

— Водица отличная. Идите сами искупайтесь Модест, насладитесь — хитро прищурился с видом, чтобы его начали уговаривать поведать подробности, маркиз. Передал гостю весь графин, продемонстрировал детектива — и вообще, узнаете, кто у нас сегодня в гостях? Гранд Марк Вертура. Помните в Мильде?

— Это вы меня не помните! Не здороваетесь, как будто вместе и не пили! — подозрительно щурясь на детектива, обиженно и громко возмутился гость, представился — Модест Гонзолле, самый славный рыцарь нашего великого герцогства! После сэра Августа, разумеется. Не помните что ли? Мы напились перед ратушей Мильды, я прыгнул в фонтан, а там оказалось глубоко и вы сказали полиции, что вы тайный советник, а я военный атташе Гирты и мне купаться в фонтане позволительно! — делая осторожный глоток, страшно кривя лицом, совершая манерное движение всем телом, как будто он сразу опустошил весь графин, гордым довольным басом сообщил рыцарь — ну рассказывайте же, Борис, что там на самом деле было!

И с грохотом подвинул стул к секретеру.

— Ну все, дружина в сборе, добровольцы прибыли, все собрались! — весело хлопнул себя по бедру платком маркиз Дорс, нетерпеливым рывком задвинул защелку на двери, с грохотом упал на диван, в самодовольной позе раскинул руки по спинке и с веселой пьяной досадой заявил — ах, но как же все-таки не хватает в нашей компании светлейшей леди Вероники! Хлестали бы спирт, закусывали вареньем. Вот это был бы вечер! Ну и эту одноглазую малолетку с ружьем сюда, постреляли бы с окна. А рыжую дрянь послали бы за печеньем и добавкой в магазин…

— Ахаха! Безответная любовь — чудовищная болезнь! — добродушно и назидательно засмеялся Модест Гонзолле, и, словно только и ожидая этого момента, достал из свой пухлой поясной сумки горшочек и гордо продемонстрировал его всем — а это лекарство! Яблочное варенье с медом от моей мамы, Борис, к вашему невозможному спирту!

— Эх… — внезапно став серьезным, задумчивым и печальным, словно все эти только что сказанные в этой комнате до этого момента шутки и весь этот веселый, безудержный смех, были всего лишь напускной буффонадой, смешным представлением, лицедейством, чтобы привлечь друзей и поведать им о своей горькой и безответной, той, которую нельзя ни исцелить, ни разделить, а можно только высказать, чтобы стало хоть немного легче, беде, тяжело вздохнул, сжал кулаки, угрюмо опустил голову, мрачно уставился перед собой маркиз.

И посоветовал, как приказал. Холодно, спокойно и повелительно.

— Наливайте Модест.

— Вещи, значит относить ходил? Встретил старых друзей? — критически окидывая взглядом Вертуру, что печально и устало смотрел на нее через дверь, упираясь локтем о притолоку, брезгливо качала головой Мариса. Пока он был в резиденции епископа, она успела сходить до дома леди Хельги, вымыться, расчесаться и переодеться. Принять аккуратный и достойный вид. В комнате густо пахло лавандой, на столе дымились ароматные палочки, дышала жаром растопленная печь.

— Я принес вот. Специально тебе… — начал неловко оправдываться детектив. Продемонстрировал ей бутылку «Черных дубов», которой его предусмотрительно снабдили барон Гонзолле и маркиз Дорс, когда вовремя спохватившись, что дело принимает серьезный оборот и напиваться нельзя, он отставил так и не допитый самый первый фужер и соврал им, что клятвенно обещал вернуться домой не позже восьми вечера. Но это подношение нисколько не удовлетворило Марису, она попыталась что-то начать говорить, ругать детектива, но он просто налил ей и велел.

— Пей!

Она бросила на него яростный взгляд, взяла фужер, покачала головой и залпом выпила.

За окном рыжел закат. Так закончился вечер.

Он проснулся глубокой ночью, внезапно осознав как приятно лежать на мягкой постели на свежих простынях в теплой комнате с каменным потолком и дверью, а не в шатре с тонкими стенами и тканевыми перегородками почти как под открытым небом. Легкое ощущение покачивания после путешествия в лодке навевало приятные мысли. Рыжие сполохи пламени играли на стенах и потолке. На улице было тихо. Мариса, что обняв его, лежала рядом, как будто почувствовав что он проснулся, отняла от его плеча голову и сообщила.

— Ты был прав. У леди Вероники есть дочь. Ей семь лет. Живет в Столице, на попечении семьи мастера Динтры.

— Леди Булле замужем? — слегка изумился детектив.

— Уже нет — ответила Мариса — ее муж оказался бесхребетной тряпкой и они разошлись. Здесь все хотят жениться на ней, чтобы выбиться в Герцоги, а она никого не подпускает, ни с кем не хочет иметь дела. Но ты можешь попытаться, она спрашивала отдать тебя ей.

— И ты согласилась?

— Еще чего! — хлопнула по груди, ударила его ногтями Мариса — нет конечно. Кому я еще такая нужна, а ты уже принес клятву, так что теперь плачь и терпи.

— Да, Борис тоже так говорит — немного подумав, перевел тему обратно на принцессу, рассудил детектив — он считает, что она очень одинока, и по сути у нее нет никакой реальной власти, кроме делегированных Столицей административных полномочий и титула, и тот только по документам. Вокруг нее злодеи и убийцы, которые и шагу не дают ей ступить, а сэр Август только делает вид, что оказывает ей покровительство, катает на своей машине, расшаркивается перед ней, как будто спрашивает ее решения, и все раскрыли рты и думают, что это она правит Гиртой и, когда она придет к власти, все изменится… А на самом деле, когда он окончательно разберется с сэром Вильмонтом и его людьми, он прикажет убить и ее. Она говорила про палачей, что приставлены к ней для этого дела. Это Вальтер и Регина. Кирка мятежник и убийца, бежавший из Мирны, а Тинвеги во времена Смуты были ближайшими соратниками сэра Августа, и никто из них не был привлечен к ответственности…

— Борис прямо так всем и говорит? — нахмурилась, насторожилась Мариса.

— Не прямо конечно… Помнишь тогда, на фестивале? Леди Вероника тоже упоминала об этом — ответил он — Борис утверждает, что хотел бы забрать ее отсюда, увезти из Гирты, спаси от этой участи, потому что любит ее как женщину. Не похоже что он врет, он постоянно разглагольствует о ней. Это поначалу весело, но по тридцатому разу похоже на одержимость. Модест готов перемалывать эти сплетни вечно, лишь бы наливали и кормили.

— Борис твой та еще лиса на самом деле — немного подумав, внезапно совершенно серьезно возразила Мариса — ты его не знаешь. Он делает совсем не то, что говорит. Он такой человек, что черт его знает, любит он леди Веронику на самом деле или нет. Над ним все смеются, потому что иногда он ведет себя как клоун, а я бы ему ни за что не стала верить. Во времена Смуты владыка Дезмонд организовал ополчение для защиты монастырей, и поставил у него во главе своего племянника, как будто он сам не в деле. А тот позвал своего обалдуя-дружка Гонзолле с компанией таких же как он сам пьяниц и дурачин. Было несколько стычек, кого-то толпой зарубили, а потом они как будто напились и написали открытое письмо сэру Вильмонту и сэру Прицци. Никто его в глаза не видел, но они как будто угрожали, что если те не остановят беспредел, оба они демонстративно присягнут Мильде, а если присягнут они, то следом к барону Эмери побегут вначале Тинкалы и Келпи, а потом и все остальные. Сэр Роместальдус уже тогда убил Арвида Ринью, так что все боялись мятежа, потому что тогда бы против сэра Вильмонта, сэра Прицци, сэра Гамотти и сэра Ринья поднялась бы вся Гирта. Со Всадниками поехала половина тогдашнего состава Лилового клуба. Дружины не собирали, думали, по-быстрому этим двоим головы расколоть, рассчитывали поразвлекаться, как ты сам на охоте видел. Думали мужичье бунтующее будут конями давить, избы жечь. А им навстречу вышли какие-то, как на войну снаряженные добровольцы, что через одного оказались дружинниками князя Буррусто из Ронтолы и наемниками Мильды. И бригада Келпи вместе с ними, а командир у них был, как потом шептались — ваш полковник Харбибуль, хоть и звался другим именем, и оружие у них было — не дреколье и луки, чем по бедности вооружаются наши мужики, а мушкеты-штуцера с патронами, которые стреляют в искажении. Вот номер-то был. Их там всех окружили и порубили, перестреляли всех. Гнали до самой Гирты. А тех, кто убежал, кто не поехал, как отец Генри, тех уже в городе отловили сэр Роместальдус и леди Хельга. По всем улицам головы на оградах висели, и по южной дороге на Эскилу. Все вперемежку. И Всадники, и вассалы сэра Ринья и сэра Гамотти и сэра Тальпасто и сэра Прицци, хотя суть одно и то же все были. Владыка Дезмонд запретил отпевать их в церкви, и трупы кидали в канавы и свиньям. И поделом им, по заслугам получили.

В ее словах сквозило нескрываемое, мстительное и торжественное злорадство, жестоко улыбнувшись, она сверкнула глазами, крепко сжала руку детектива, и продолжила, но уже печально и без всякого веселья.

— И тут же все обрадовались, сказали что Смуте конец, и кто остался от Круга, того в тюрьму. Тут же многих и посадили, улики внезапно нашлись, а до этого ни суды, ни прокуроры оснований не видели. Мэтр Курцо все объявлял — «неустановленные лица», и вдруг сразу всех установил. Твари лживые. Туда же их всех надо было. А то сказали — «не, мы не с ними». Сэр Прицци от Круга, от своих сыновей убитых и соратников открестился, сам же против своих клевретов и свидетельствовал. А потом из их сыновей и племянников набрал себе новый состав жандармерии, думаешь кто они все, на самом деле, Тиргофф, Тальпасто старый, Мунзе, Раскет этот? Да все те же, кто и двадцать лет назад были, только теперь они все патриоты, храмы строят, вьются вокруг леди Вероники.

— А Борис? — уточнил детектив.

— А что Борис? — презрительно переспросила Мариса — как был никем так и остался. Его там не было, и письма тоже никакого не было и все это хитро спланированной провокацией объявили. Круг же победили сэр Вильмонт Булле и сэр Август Прицци. Сказали, что про Бориса это все необоснованные слухи, потому что они с владыкой Дезмондом с Кругом враждовали и вообще не местные. У него вон, не больше трех десятков человек, ты почти всех и видел, а тогда и того меньше. Такие же как он сам, бездельники и балбесы, кресты на себя для важности нацепили. Что они могли сделать? Их владыка Дезмонд только и кормит, чтобы мужичье по деревням стращали и воришек гоняли от монастырей. А если бы он там и был, и сэру Августу что-то не занравилось, он бы его еще тогда на мосту без всякого повода за ребра подвесил. Я спрашивала для своей книги, Борис говорил, что он в этом не участвовал, и вообще, они только по кабакам по пьяни возмущались, а потом на коленях слезно прощения просили, когда к ним за ответом пришли. А как узнали, что на юг едет большая дружина, не стали даже разбираться, за ними или нет, бросили замок Гонзолле, бежали в лес. А газеты потом писали, что это бригада Келпи с наемниками, которых вооружили сэр Вильмонт и сэр Прицци Всадников разбила, потому что надо было как-то кончать весь этот беспредел. Всё на благо людей сделали, внезапно так спохватились. Инициатива сверху. И власть удержали и в глазах народа поднялись и руки чисты, ловко так, на ходу, переобулись и отмылись. И ничего не докажешь никому теперь. Сами же они Бориса и оправдали по сути, даже если он какую-то ерунду там и мутил. Это политика. Свобода слова, любая правда за ваши деньги.

— А может так все оно и было? И сэр Вильмонт и сэр Прицци и вправду позвали Мильду, когда поняли что если так пойдет и дальше, то власть они не удержат. Отправили на убой самых агрессивных, кого не жалко было… — рассудил детектив — а Борис как-то не рассказывал, не упоминал вообще… Даже когда пил…

— Ага, мне он тоже так и не проболтался… И вот поэтому он еще станет герцогом Гирты, не то что ты. Вот увидишь — злорадно сверкнула глазами Мариса и назидательно пояснила — а ты, если не будешь ему подыгрывать как Гонзолле, не будешь с ним дружить, пить и с блеском в глазах сплетничать о ее высочестве леди Веронике, пока все остальные считают его дурачком и глумятся над его сегодняшним купанием, так и останешься лейтенантом полиции. Ты понял это?

Она резко развернулась на бок. Ее глаза вспыхнули перед лицом детектива. Пальцы сжались на рубахе, на его груди. Мариса тяжело задышала, словно какая-то мысль или идея внезапно пришла ей на ум и сейчас она яростно раздумывала, говорить ему ее или нет. Ее лицо исказилось, черты заострились в надменной, торжественной и жестокой гримасе ввергнувшего праведника в бездну демона.

Но Вертура взял ее за запястье, коснулся пальцами ее щеки. Черный безумный огонь в ее глазах утих, словно это ласковое прикосновение снова вернуло ей человеческие чувства и мысли.

— А может он женится на ней, и действительно заберет ее с собой, увезет подальше. Он говорил у него куча родственников в Лире, поедут к ним, будут жить счастливо и долго и умрут в один день… — рассудила она и прибавила горестно, печально и тихо — и мы с тобой тоже уедем. А эти все пусть разбираются без нас, поубивают тут друг друга, перерубят, перевешают… Так им и надо, они этого заслужили…

— Ага — ответил детектив, привлекая ее к себе, заботливо гладя ее волосы и шею. Тяжело вздохнул — как закончим это дело, разберемся тут… А хочешь, я куплю билеты, поедешь в Мильду, я дам тебе денег, будешь ждать меня там…

— Нет — ответила она ему твердо и резко. Обняла его, выгнув спину, отстранясь назад и глядя ему в лицо, торжественно и с вызовом заявила — без меня один ты тут пропадешь. Ввяжешься в какую-нибудь ерунду и все. Глаз да глаз за тобой следить.

Прошла среда. Наступил четверг. С самого утра Вертура взял все одеяла, плащи и пледы, пока Мариса собиралась на службу, прибиралась на столе, вынес их на улицу. Развесив их на столбах между кустами шиповника, стоя босиком посреди двора, без мантии, только в нижней рубахе и штанах, передергивая плечами от утренней прохлады, болезненно щурясь с недосыпа на непривычно яркое белое солнце, размахивая деревянной жердью как двуручным мечом, выбивал их от грязи и пыли. Вернулся домой, почистил, полил студеной водой из колонки, протер свои старые, изношенные башмаки.

Снова вдоль домов дул ветер. С моря и реки веяло холодом. Уже совсем по-осеннему бледное, но все еще жаркое, припекающее солнце стояло над городом, заглядывало между домов, светило вдоль улиц и проспектов. Играло в разноцветных витражах, в высоких, глядящих в холодные тенистые улицы с черных монолитных стен кварталов, окнах. Отражалось в стеклянных дверях и витринах, играло солнечными зайчиками на крестах над куполами соборов и церквей.

В зале отдела Нераскрытых Дел были снова раскрыты все окна, в печи горел огонь, на столах громоздились кипы бумаг и папок, рядом с ними лежали переложенные закладками справочники и учетные книги. На рабочем месте Вертуру ожидал свежий номер «Скандалов», но, вопреки всем ожиданиям, вместо маркиза Дорса, карикатурой недели оказался Рейн Тинкала. С недоумевающим выражением лица, выронив из рук свои топор и круглый щит, он падал вперед лицом в кучу смердящего навоза, получив из-за края листа пинка под зад сапогом, предположительно от графа Прицци.

— Ха. Ха. Как смешно — заглянула в газету и брезгливо поморщилась Мариса, требовательно схватила Вертуру за плечо, пояснила — а Бориса не тронули, догадались, что все не так просто. Первыми почуяли, куда ветер дует, крысы. А я тебе говорила.

После полудня явился какой-то молодой полицейский с папкой в руках, огляделся, спросил кто из старших на месте и, не получив никакого ответа, без всякого разрешения сел на стул у лестницы рядом с печкой. С добродушным, округлым лицом и честным, наивным взглядом светлых голубых глаз, он производил обманчивое впечатление человека недавно пришедшего на службу в полицию и еще не до конца успевшего вкусить всех горестей этого нелегкого и скорбного дела.

— Лейтенант Филипп Кранкен — оценивающе-вежливо представился он, чуть поклонился, вынул из папки какую-то украшенную печатью и подписью бумагу и протянул ее наконец соизволившему подойти к нему Фанкилю.

— Хорошо — пробежав глазами приказ, без лишних расспросов кивнул рыцарь и повел его наверх к инспектору. Через некоторое время они снова спустились в зал.

— Сидеть будете здесь — продемонстрировал новому сотруднику стол дежурного у входа, где еще недавно сидел Дюк, Фанкиль — вот журнал, вот письменный прибор. Принимайте корреспонденцию, ведите учет, пока что у вас будут те же обязанности, что и на вашем прежнем рабочем месте.

— И не забудьте! — как будто уже составив мнение об этом человеке и найдя в нем новую мишень для насмешек, вставил свое слово, закричал, ткнул ему пальцем от своего стола доктор Сакс — все, что вы увидите и услышите здесь, будет непременно использовано против вас в суде!

Сегодня был банный день, но очередь мужчин из отдела Нераскрытых Дел была предпоследней, уже ближе к вечеру. Так что сегодня детективу опять поручили переписывание должностных бумаг, по окончанию которых он должен был составить отчет об охоте и проведенных там следственных действиях.

Из циркуляра, который пришел Фанкилю из Университета, Вертура узнал, что сигнал с Обелиска был вовсе никаким не сигналом, а действительно, как и сказал главный инженер полицейской комендатуры Иоганн Руксет, электропомехой от магнитно-гравитационной аномалии, вызванной перемещением Обелиска. Что сама эта аномалия имеет каплеобразную форму с «головой» вокруг самого объекта, частично захватывающей побережье, город и залив, и «хвостом», протяженным расширяющимся шлейфом, смотрящим от «головы» в северо-западном направлении. Также сообщалось, что указанная аномалия самостоятельно затухает со временем и предположительно является остаточным следом после перемещения Обелиска из неизвестной точки в постранстве-времени в те координаты, на которых он находится в настоящий момент. Что сам Обелиск состоит из некой углеводородной субстанции и воды, а вес его равен примерно три миллиона метрических тонн при коэффициенте абскурации равном ноль одной единице.

— Это сколько это на самом деле? — уточнил у Фанкиля детектив.

— Плюс, минус одна десятая процента — не отрываясь от журнала, ответил тот, но тут же отвлекшись от работы, видимо решив явить всем свою эрудицию, пустился в объяснения — ну, вы же знаете, что все состоит из неких условных математических единиц, квантов, то есть по сути из пустоты. Ну, так же как и иллюзорно наполненная событиями и переживаниями жизнь людей, что не посвящают себя служению Господу Богу, по факту является пустой и абсолютно бессмысленной… А масса, это всего лишь переменная величина, определяющая инерционные и гравитационные свойства объекта. По сути задаваемое калибровочными параметрами свойство некоей области, ограничивающей определенное пространство, которое мы математически описываем как замкнутую инерциальную систему, или обособленный физический объект…

— А что это за материал такой может быть? — продемонстрировал отчет рыцарю детектив. Тот почесал бороду, пробежал глазами текст докладной записки, нашел показатель массы и расчетные габариты, раскрыл один из справочников, пролистал его, продемонстрировал таблицу.

— Плотность примерно тысяча пятьдесят. Все что угодно. Молоко, уксусная кислота, тяжелая нефть…

— Анилин — закончил список детектив.

— Мясо — подметил Фанкиль.

— Раз мясо, суп из него сварите — бросила от своего стола Мариса, но никто даже не улыбнулся ее реплике.

Также в одном из отчетов, который был посвящен охоте, Фанкилем выказывалось мнение, что маг Панзонг Круми не имел никакой технической возможности создать столь обширную аномалию пространства-времени, которая наблюдалась у башни и, тем более, физически не мог сублимировать такое количество черной козлоподобной саранчи. Из чего можно было сделать вывод, что, скорее всего причиной столь масштабного инцидента, случившегося в Лесу, мог быть именно находящийся в море неподалеку от Гирты Обелиск.

К отчету также прилагались формулы и обоснования, которые детектив не стал переписывать, отдал бумаги рыцарю, сказав, чтобы тот сделал сам, воизбежании искажения смысла этих сложных вычислений. В перерыве между работой листая все тот же рыцарский справочник, Вертура вычитал в нем про демонов, о том, что на самом деле они никак не похожи на людей, ни тем более на рогатых чертей с копытами, каковыми их считают далекие от наук люди и рисуют на иллюстрациях в художественных книгах. Что они вовсе не личности, а безголосые, безумные и безликие твари и не имеют никаких схожих с людьми облика, восприятия или образа мысли. Не будучи соединены с тварным миром никаким иным способом, кроме того, которым те самые математические массивы квантов преобразуются в имеющие физические параметры, массу, температуру и электрический заряд объекты, они ощущают окружающее пространство и время совсем иначе чем люди, и в своем мышлении их разум более всего схож с программной математической логикой сложных вычислительных машин. В справочнике также имелось примечание, что это не утверждение, а не боле чем подтверждающаяся косвенными фактами, типа нарушений принципа локальности, неравенства Белла, а также умозрительными, основывающимися на подобных физических расчетах и экспериментах выводами, теория, поскольку Бог нарочно создал мир таким, чтобы ни Его, ни иное подобное влияние не могло быть рассчитано ни математическими формулами, ни измерено точными приборами и всегда имело спорадический характер чуда, абсолютно противоречащего любой научной теории, логике или вычислению.

Закрыв справочник, детектив откинулся на стуле и устало прикрыл глаза.

— «Богословие через Физику» — положил рядом с ним на стол поверх бумаг небольшую, похожую на популярную книжку в потертом кожаном переплете Фанкиль — тут все разъяснено вполне доходчиво. Вот то, что вам нужно, если хотите хоть немного разобраться во всем этом.

Вертура машинально кивнул, открыл ее на первой попавшейся странице и в некотором недоумении уставился на неясную ему сложную формулу, похожую на те, какие бывают в университетских учебниках.

— Да, это переиздание той самой известной брошюры. Тогда это была только теория, но именно из нее выросла современная концепция неофизической модели. Практические исследования четырехмерных квантовых массивов позволили более четко понять структуру окружающей нас вселенной, но нисколько не приблизили к пониманию откуда это все взялось, почему все устроено именно так, а не иначе, и чем все это завершится — пояснил Фанкиль — так что в этой работе конечно есть некоторое количество несущественных для вас неточностей, а также постулатов, которые впоследствии были опровергнуты, но именно эта книга наиболее емко, в научно-популярной форме, рассказывает о сложных вещах простым языком так, чтобы было понятно не только тем, кто учился в университетах. Во времена античности люди придумали множество теорий, чтобы объяснить окружающий мир, но раскрутив его по винтику до самого дна, просчитав все, они выяснили, что все, что нас окружает, это всего лишь цифры, значения и переменные операторы. То есть один большой пространственно-временной массив значений, которые и предают определенные свойства многообразиям внутри него, превращая пустоту в привычные нам, наделенные массой, температурой и электрическим зарядом объекты и явления. Что эти самые числовые операторы можно принудительно менять с помощью калибровочных полей, предавая этим самым квантам, по сути ячейкам пустоты, любые свойства, преобразовывать энергию в материю, настраивать законы физики, условия химических, гравитационных и электромагнитных взаимодействий, как тонкие настройки сложных машин… Есть мнение, что высшую математику и физику придумал сатана, чтобы разрушить умы людей, развенчать личность Бога как единственного и всеблагого Творца, возможность спасения души, а также сакральность и чудо Творения. Обратить его математическим адом условности всех возможных явлений и свойств окружающей нас вселенной. Наделить Его мнимыми признаками механистический симуляции, некоей виртуальной вторичной системы, которая напрямую порождает вывод о том, что Бог, как некая условная сила, которая рассчитала и выставила эти самые первичные калибровочные настройки пространственно-временного массива для окружающей нас среды, задала начальные параметры и по сути сотворила, нарисовала окружающий мир, не Всеблагой Творец, а всего лишь некая личность, либо машинный алгоритм, который, возможно, сам находится в состоянии симуляции более высокого уровня чем мы, и так до бесконечности. В общем, это такой же математически-философский вопрос, как и условная безграничность вселенной, только не в числовом, а в качественном значении. И что мы, как люди, тоже в своем роде запрограммированные машины, созданные для определенных нужд этого самого алгоритма в экспериментальных или производственных целях. Новая Вавилонская башня античных людей была вовсе не каменным строением, чтобы дотянуться до Неба, а попыткой изменения всей структуры окружающей нас вселенной, путем этой самой принудительной настройки операторов массива пространства-времени, по типу изменения программного кода вычислительной машины. Ну и вы сами видите, что из этого вышло. Все поломалось. Бог посмеялся над ними, а у нас теперь есть стабилизаторы, что потребляют энергию, но не затрачивают ее на калибровочную настройку окружающих нас полей. Есть зоны, где не горят спички, но гемоглобин в крови переносит кислород без всяких искажений, есть волновые явления, которые видят глаза, но не видит оптика, есть объекты, которые одни приборы фиксируют, а другие нет, а есть Собор и никак его не исследовать и ничего с ним не сделать. Да, от большого ума можно придумать любую теорию, но она упрется в недоказуемость первичных аксиом, за которой будет либо Бог, либо бесконечное периодическое число, белый шум, ледяная адская бездна. Я выбираю Господа Бога и Христово Воскресение. С ними я человек, у которого есть смысл жизни, а без — пустота, ноль, помноженный на число-оператор в теле бессмысленного математического массива. Анна, обязательно напишите это в своей книге.

Закончив свою сбивчивую речь, обратился он к внимательно слушающей его, как на лекции в университете, закусившей перо, положивший подбородок на тыльную сторону ладони, Марисе.

— А есть ли вообще что-нибудь, что не описывается математическими формулами? — листая страницы текста с формулами и схемами, уточнил несколько раздраженный тем, что он здесь не самый умный, детектив.

— Разумеется! — влез в разговор заинтересовавшийся беседой доктор Сакс — поколения ученых, так и не смогли создать такую шкалу, которой бы хватило, чтобы измерить тот идиотизм, на который способен человек!

— Да, примерно — одобрительно кивнул Фанкиль — а если серьезно, как я уже сказал Господь Бог. Он вне любых расчетов и вычислений.

После обеда случилось еще одно происшествие. О нем Вертура узнал из толстой папки предварительного отчета, которую принесли из оперативного отдела.

Из портового района явился курьер и сообщил о том, что прямо из воды залива вышли двое странных, похожих на утопленников, людей и ужасными голосами начали произносить слово «Фомальгаут», чем привели местных рыбаков и портовых рабочих в полное недоумение. Обоих арестовали местные жандармы и привезли в полицейский дом, но на допросе выяснилось, что ничего разъяснить они физически не способны, мало того, как оказалось в лаборатории доктора Фарне, что это утопленники и оба, каждый из них разное время, но уже как несколько дней, мертвы.

Позвали Фанкиля. С ним, как специалисты, пошли и все остальные. Деловой колонной протолкнулись через группу любопытных, желающих посмотреть на распятых на докторских столах утопленников — пожилую женщину и мужчину с пронзительно белой кожей, выцветшей от длительного пребывания в холодной воде. Доктор Фарне бесцеремонно вскрывал подопытных прямо так, без наркоза, но, похоже, это не производило на них совершенно никакого впечатления. У мужчины был зафиксирован череп. Лаборанты с мрачными усмешками брили ему голову, готовили инструменты. Подопытный на сопротивлялся, вращал глазами и рефлекторно, морщил лоб, когда прикладывали циркуль и наносили углем пунктирную линию, для последующего распила.

Усатый и безразлично-хмурый оперативный следователь сидел вполоборота к конторке в продавленном кресле доктора, с усталым, равнодушным видом делал выписку из лабораторного журнала об осмотре тел, нисколько не смущаясь того, что рядом на столах препарируют оживших мертвецов, самостоятельно вышедших из воды.

— А, это трупы — не оборачиваясь, махнул рукавом от стола доктор Фарне и проверил педальный привод пилы, которой собирался вскрывать череп мужчине. Он приложил пальцы ко лбу и, выпучив глаза, уставился на сидящую в углу, бессмысленно глядящую в темную стену девку в потрепанной старой рубахе и мантии, ту самую, которую некоторое время назад он демонстрировал Вертуре и Фанкилю притянутой к лабораторному столу тоже во вскрытом виде. Словно почувствовав взгляд криминалиста, она мелко задергала головой, бессмысленно оскалилась, как будто была смертельно пьяна или находилась под сильнодействующими средствами. Повела плечами, словно стоящий на другом конце лаборатории доктор ощупывал ее самым бесцеремонным образом, поднялась со своего места, медленно, словно нехотя, подошла к столу и, навалившись на него руками, неловко покачиваясь всем телом, наддала на педаль. Дисковая пила в руках доктора завертелась.

— Я провел ей лоботомию, повредил область, отвечающую за восприятие ментальных возмущений, так что теперь ей можно отдавать простые команды — объяснил недоверчиво разглядывающую новую помощницу инспектору Тралле криминалист. Похоже, сегодня он слишком устал для своей обыденной язвительности и многословных объяснений и еще не выпил ту дозу кофе, после которой впадал в свое обычное, невменяемо-болтливое, настроение. Молчал сегодня и граммофон, так что музыка не подбадривала ни его самого, ни его вялых, флегматичных ассистентов.

— При должной сноровке она выполняет некоторые простые механические действия — объяснил криминалист — но чайник принести с кухни так и не умеет…

— А что она может? — с пошленькой улыбочкой уточнил доктор Сакс.

— Синтезировать некоторые органические соединения, коллега! — вытянув шею, с издевкой ответил ему криминалист — все, что производят растения. Любую камедь. Например глюкозу. А при проведении целенаправленного генетического морфирования также в чистом виде канифоль, уксусную кислоту, можно даже каучук и толуол. Но мы же все знаем, мэтр Сакс, что вы не о химии?

— Мы ушли от темы — строго напомнил инспектор Тралле и принял еще более мрачный и угрюмый вид.

— Да, не отвлекайте меня! — ткнул в сторону доктора вращающейся пилой раздраженный криминалист, и придерживая рукой приводной шланг, подошел к закрепленному на столе телу. Трупы синхронно завращали глазами и ничего не выражающими взглядами уставились на доктора, что он теперь будет с ними делать. Тот приказал своей помощнице прекратить жать на педаль и взялся за скальпель, чтобы разрезать кожу на голове утопленника-мужчины.

— Ну вы же знаете, что есть некий промежуток времени, между несовместимыми с жизнью нарушениями функций организма и тем моментом, когда деструктивные биологические процессы происходящие в тканях тела, прежде всего в головном мозге, становятся необратимыми — не отрываясь от работы, объяснял доктор, как будто читая в сторону плотно занавешенных окон лекцию — например гипоксия. Эта условно конечная точка тривиально называется смертью. Считается, что с этого момента реанимация невозможна, но до него организм можно вернуть к нормальному функционированию с помощью определенного комплекса средств и приемов, которые, так или иначе, нормализуют нарушенный метаболизм. В простых случаях с помощью известных химических соединений, вентиляции легких, или электростимуляции сердечной мышцы. В иных, более серьезных ситуациях, требуется замена определенных органов. А в еще более тяжелых — необходимо введение биоактивных реагентов, стимулирующих веществ и энзимов, либо воздействие сложных электромагнитных возмущений, которые вновь запустят в организме остановившиеся биологические процессы. Даже в особенно тяжелых случаях применение этих методик, конечно, позволяет вернуть частичную функциональность отдельных органов, но чаще всего подобный процесс не ведет к полному восстановлению поврежденного объекта, что сейчас мы и видим…

— Исследования доктора Парлета — уточнил Фанкиль — механистическая природа смерти и ее обратимость.

— Именно — поднял палец к потолку криминалист и указал лаборанту, где работать сверлом — так вот эти тела уже с прошлой ночи как мертвы, чувствуете запах, нет? Морская соль замедлила процессы некроза, но вскоре мы увидим отчетливые признаки гниения. И при этом функциональность отдельных частей их нервной системы все еще поддерживается с помощью неких замкнутых гравитационно-магнитных полей высокой интенсивности…

— Как у той черной саранчи — оттягивая веко и касаясь пальцем радужки глаза мертвой женщины, сделал вывод Фанкиль — они изучают нас. Вернее не они, а оно. Обелиск.

Он поставил рядом со сморщенной от воды рукой утопленницы свой магнитный волчок и крутанул его. Прибор сделал несколько неверных, шатких оборотов и опрокинулся с края стола. Фанкиль едва успел подхватить его, чтобы он не упал на каменный пол и не разбился.

— Интенсивность очень высокая, но область аномалии контрастно-ограничена — отошел к соседнему столу и запустил свой прибор снова, констатировал Фанкиль. На этот раз волчок сбалансировался легко и быстро, не теряя центробежной силы, стоял, вращался на столе — похоже на квантовую проекцию. Пойду, принесу патефон, попробуем одного отключить. И кстати — рыцарь достал из своей поясной сумки металлическую трубку, поднес ее к телу и пригляделся в окуляр — наденьте перчатки, они радиоактивные.

— Благодарю — не отрываясь от работы, проигнорировав слова рыцаря, ответил доктор. Снимая черепную коробку и с азартом заглядывая в нее, кивнул инспектору — я проведу тесты, пришлю вам результаты… О, как и ожидалось: признаков инородных тел, паразитов и имплантатов нет… Замечательно. Все не отвлекайте меня, ждите протокол вскрытия.

Уже в коридоре инспектор Тралле отвел всех в сторону и сказал.

— Мэтр Сакс. С запиской к Хельге. Анна, сегодня разъяснительную статью во все газеты, без подробностей, придумайте что-нибудь, отнесите в редакцию, чтоб завтра утром было популярное и внятное объяснение инцидента. Марк, напоминаю, если вы еще не знаете, сегодня у нас банный день.

После бани детектив помог лейтенанту Турко нести домой из полицейской прачечной белье. Каждый четверг лейтенант с женой приносили в казенную стирку домашние вещи. Кипятили их вместе с полицейскими плащами, мантиями, штанами и рубахами в котлах с золой, сушили на трубках котельной. Также делали почти все остальные служащие полиции.

Над двухэтажным зданием с арочной галерей в северо-восточной части двора комендатуры, рядом с общежитиями, густо дымила труба угольной печи. Пыхтел паровой насос. В тени высоких пятиэтажных домов собралась шумная галдящая толпа: полицейские и их многочисленные семьи. Весело переругиваясь, громко обсуждая всякую всячину, ждали, пока закончат мытье штатные служащие, и наступит время для остальных.

Высокая и плечистая девица лет тридцати двух с толстой рыжеватой косой до пояса, в домотканом платье вишневого цвета, жилетке и заколотом по-солдатски через плечо плаще, сидела на бревнах в шумной компании женщин с детьми. Вытянув крепкие ноги в изношенных кожаных сапожках, подвязанных по голенищу до колен разлохматившимися шерстяными обмотками, прищурившись одним глазом, разглядывала неторопливо и важно приближающегося к ней умытого и чистого лейтенанта Турко, что прямо на ходу, красуясь с претензией деревенского ухаря, оправлял полы мантии, поливался одеколоном и разглаживал усы. В ее ногах стояли наготове две наполненные застиранным бельем и одеждой массивные лыковые корзины. Одну, поздоровавшись низким, важным, но при этом как-то неуловимо заискивающим поклоном с женой, подхватил на плечо лейтенант, вторую предложил понести детектив.

— Ага, спасибо — чуть улыбнулась, кивнула в ответ жена полицейского. У нее был усталый и замученный вид. В рыжеватой косе проглядывала проседь, рядом с ней, по сыплющим сухой корой сосновым бревнам, карабкался неугомонный малыш. Смотрел озадаченно и серьезно, дергал за рубашечку сестренку, играющую с принесенным лейтенантом, отлитым из жженого сахара в форме козленка на палочке, леденцом, хмурился, приглядывался к стоящим вокруг взрослым и детям.

— Через дорогу, направо и во двор — кивнул, бодро показал пальцем лейтенант, и они с Вертурой понесли нетяжелые, но неудобные массивные корзины через северные ворота полицейской комендатуры, что выходили на улицу Котищ. Прошли вдоль квартала в сторону проспекта Рыцарей мимо бакалейной лавки и узких дверей парадной, откуда тянуло кошками и сыростью, мимо наглухо завешенных изнутри от посторонних глаз запыленных окон, где за мутными стеклами на подоконниках в горшках стояли какие-то старые, выгоревшие на летнем солнце, похожие на герань, цветы. Вышли из тени стоящей на холме, за спинами, крепости Гамотти и свернули в темную арку подъезда. Прошли гулкий от эха, полный веселых детских криков, звона посуды из распахнутых окошек и говора каких-то обсуждающих что-то важное мужиков проходной каменный двор с высокой кирпичной трубой, торчащей далеко в рыжевато-белое небо и, пройдя еще один проходной двор, уперлись в старую, кирпичную, заросшую кустами акации изгородь, над которой сумеречной чащей зеленел густой сад на заднем дворе церкви, что парадным входом смотрела на улицу Гамотти, параллельную улице Котищ. Свернули вдоль нее, по узкой заросшей лохматой неопрятной травой тропинке прошли между рыжевато-желтой, давно некрашеной, облупившейся стеной дома с плотно заложенными ставнями окнами первого этажа с левой и кустами акации с правой стороны. Дошли до какой-то низкой обитой ржавым листовым железом двери, вошли на сумрачную, судя по всему черную, лестницу. На втором этаже, в двух угловых комнатах с видом на церковный двор, угол трапезной, глубокую компостную яму для мусора и каменную дорожку, располагалось жилище полицейского и его семьи. В квартире было свежо и холодно: окна были раскрыты нараспашку, утепленные расписанным красными и синими цветами войлоком ставни, которыми их закладывали в стужу, вместе с плетеными тростниковыми ковриками для детей, чтобы не играли на холодном полу, стояли у стены, в стороне. Парень лет двенадцати и девушка чуть постарше, терли щетками мокрый, политый из ведра водой, деревянный пол. На кровати и письменном столе стояли перевернутые кверху ножками табуретки, а под иконами и крестом напротив входа, теплился огонек свечи. Сын и дочь приветствовали отца, приняли у него корзину, взялись за застиранные наволочки и пододеяльники, начали стелить большую двухъярусную, больше похожую на грубо сколоченный из досок стеллаж, чем на нормальную кровать, постель. Лейтенант Турко взял корзину детектива, собственноручно понес ее в соседнюю комнату, по всей видимости, их с женой личные апартаменты.

Чтобы никому не мешать, Вертура присел на подоконник, уставился во двор и закурил. Холодные сизые тени сгущались под кушами сирени и жасмина, высаженного под стенами церкви. Бородатый дьякон в черном подряснике и деревенских лаптях колол дрова, звонко и ловко ударял по огромным чурбакам длинным валочным топором. В трапезной готовили ужин. Тянуло тушеным овощами, обжаренным луком и холодным терпким дымом.

— Все, марш на мытье! — вернувшись из спальни, приказал детям лейтенант Турко и обратился к детективу — спасибо что помогли.

— Ничего — кивнул Вертура — пойду встречу Анну.

Но лейтенант требовательно задержал его, по привычке схватил как арестованного за плечо и, когда дети, забрав узелки с чистым бельем, покинули квартиру, принес из их с женой комнаты бутылку кислого грушевого вина, налил в две кружки, коллеге и себе. Выпив, они еще немного постояли, покурили, глядя в окно, потом Вертура попрощался и вышел на лестницу. Полицейский остался дома, закрыл за ним дверь.

Пройдя знакомыми дворами и улицей, детектив вернулся на плац.

Здесь все также дымила труба котельной, вовсю шли мытье и стирка.

Мариса сидела на бревнах чуть в стороне от остальных, расчесывала гребнем длинные распушенные мокрые волосы, ожидала детектива. Другие женщины, собираясь в шумные сварливые компании, не спешили приглашать ее в свои кружки.

— Мика сказала, ты пошел помогать Йозефу! — весело приветствовала его Мариса.

Вертура протянул ей руку, помог подняться. Взял ее кожаный саквояж, в котором она вместо обычных бумаг и книг сегодня принесла на службу чистую рубашки, мочалку, одеколон, полотенце и мыло.

— Да, похоже, тебя тут не ценят — приметив что в их сторону кивают, явно обсуждая их персоны, высказался детектив.

— Ну, я не одна тут такая… — деловито ответила Мариса, быстро заплетая волосы в косу и перевивая их нарядной багровой лентой — впрочем, и правильно делают. Вседозволенность, конформизм и потворство аморальному образу жизни разрушат даже самое совершенное общество — и прибавила с печалью в голосе — ну ты сам знаешь, те, кого за злые дела отлучают от церкви, иного отношения и не заслужили.

Они вышли на улицу Котищ, прошли по ней до проспекта Рыцарей, свернули к мосту на южный берег.

Дома Вертура переоделся после мытья в чистую, свежевыстиранную одежду, накинул на плечи плащ, пошел в лавку купить еды. За это время Мариса затопила печь, подмела пол, отерла оклады икон, вычистила и засветила лампаду, зажгла в курительнице на столе смешанную с камфарой смолу, перестелила постель, затолкала в топку грязный, поизносившийся войлочный половик.

Потом, пока закипал котелок, снова делали поклоны. После них Мариса лежала на кровати без сил. Прикрыв от яркого закатного света усталые глаза ладонью, откинувшись на подушке, смотрела в потолок, обмениваясь ничего не значащими фразами с детективом. Пронзительный свет вот-вот готового упасть за березы палисадника и крыши домов солнца, заглядывал в комнату через окно над креслом у изголовья постели. Яркой рыжей полосой лежал на полу, отражался в чернильнице и темных металлических запорах двери.

Заложив ногу на ногу, откинувшись на спинку стула, Вертура сидел вполоборота к столу, перед открытым окном, задумчиво чесал непривычно отросшую бороду, болтал в руке фужер с горьким чаем, устало смотрел на рыжие отсветы в густых черных ветвях елей отгораживающих от проспекта парк вокруг дома графа Прицци. Слушал звуки улицы и гулкий, наполняющий вечерний город перезвон колоколов, мерно отливающий от холодных каменных стен.

Ночью прошел дождь. Днем было много работы. Вертура снова переписывал документы, относил их по отделам и кабинетам. Ближе к полудню зашел вечно не выспавшийся капитан ночной стражи Герман Глотте. С гримасой сообщил Фанкилю, что маршал Георг Ринья наконец-то выпустил приказ, официально объявил начало запланированного еще на июль, но до сих пор уже как второй месяц все откладывавшегося по самым разным причинам, большого смотра и маневров вассального ополчения.

— У всех урожай, а ему маневры. Видать дебет с кредитом серьезно не сходятся — бодро кивнул в ответ капитану ночной стражи Фанкиль.

Кучера и полицейские курили на плацу, задрав головы, любовались большими клочковатыми, плывущими над городом тучами и холодным бледно-синим небом. С безразличным презрением обсуждали последние городские сплетни о том, что у Северных ворот в кювет опрокинулась карета фельдъегерской службы, что в университетском квартале ночью случилась большая драка, жандармы попытались разнять ее, но в результате мечами успели ранить нескольких мастеровых и насмерть зарубили какого-то студента. Кто-то, как будто по секрету, сказал, что маршал Георг Ринья собирается выдвигать какие-то условия сэру Вильмонту, чтобы женить принца Ральфа на своей дочери, Элеоноре, чем очень всех повеселил.

Получив большую сумку с конвертами для отправки с главного почтамта, детектив пошел гулять пешком по свежим, умытым холодным ночным дождем улицам Гирты. Перешел через мост, пересек проспект Булле, дошел до почты. Продемонстрировав подвеску лейтенанта полиции, без лишних слов, нагло, со злорадным видом, протолкнулся без очереди к окошку приема писем. Долго, и дотошно, приводя всех в бешенство, передавал почту, проверял каждую строку в журнале принятой к отправке корреспонденции и в конце концов потребовал опись, заверенную начальником отдела.

Среди отправленных он приметил одно заказное с адресом «Мильда, улица Ив двадцать один, поместье Михаэля Эрнеста Динмара». Еще несколько бумаг было с направлением в Ронтолу, Варкалу, Фолькарт, Перевал и Мирну.

Разобравшись с почтой, отдельно, по доверенности, получил свежий выпуск радикального ежемесячника «Крестоносец» для Фанкиля. Глядя на глянцевую обложку с изображением рыцаря с крестом и мечом в руках, Вертура заулыбался: предыдущие номера этого местами одиозного, но весьма занимательного и поучительного, издаваемого патриархией Лиры, журнала о непримиримости, примерах и подвигах христианской веры, он видел на столе маркиза Бориса Дорса и в кабинете принцессы Вероники.

Закончив с корреспонденцией, под презрительным взглядами, замечаниями и угрозами, проверил свой абонентский ящик, записанный на имя Е. Пенсатти, и, убедившись что он пуст, а мука, щепоть которой он бросил в него, чтобы определить, не вынимали ли из него писем, нетронута, вышел из душного и тесного зала на проспект.

На обратном пути, свернув с проспекта, дошел до собора Иоанна Крестителя. Пересек площадь и, продемонстрировав дежурному подвеску лейтенанта полиции Гирты, зашел в поместье владыки Дезмонда. Узнав, что Борис Дорс у себя, поднялся по широкой каменной лестнице на третий этаж, в апартаменты маркиза.

Племянник епископа, лежал на постели в смежной со своим кабинетом комнате. Такой же просторной, отделанной темными блестящими деревянными панелями, только обставленной по стенам шкафами и с большой кроватью напротив входной двери. Служанка, или келейница, крепкая высокая женщина лет тридцати пяти с печальными глазами и толстой русой косой, ходила по комнатам кругами, подметала, подвязывала шторы, как будто от нечего делать, наводила порядок в спальне и кабинете. Укрывшись толстым одеялом из разноцветных шерстяных ромбов, Борис Дорс лежал, откинувшись на подушке. С мрачным, больным и растрепанным видом, явно выказывал недовольство ее присутствием, кривился, с досадой прикрывал локтем лицо, но молчал, ничего не говорил.

В комнатах было свежо. Пахло чистой водой, как после уборки, и осенней свежестью. Высокое и просторное с фигурно вырезанными оправами стекол окно спальни было распахнуто. Снаружи зеленела густая листва стоящих во дворе лип, огораживала комнату от посторонних взглядов из окошек домов напортив, погружала залу в приятную зеленоватую темень. В изголовье кровати маркиза, на высоком столике, рядом с книгами и блокнотами, стояли горячий фарфоровый чайник с меховой шапочкой, чтоб не остывал, из головы черно-бурой лисы, фужер и расписанный мистическими символами массивный черный ларец с отделениями для сушеных трав из которых готовят отвары для лечения. Слегка поклонившись и приложив ладонь к груди в знак приветствия, Вертура молча вошел, снял плащ, положил на его на спинку кресла поверх украшенного крестом плаща Бориса Дорса и молча подсел к изголовью постели.

Маркиз яростно скривил лицо, не сдержался, рассержено крикнул служанке выйти, и когда она, покинув его комнаты, закрыла за собой дверь, в голос заявил.

— Марк, она была тут! Вот прямо рядом, в этой комнате, прямо здесь… — изо всех сил стараясь говорить сдержано и сухо, но при этом закрыв лицо руками, заверил он друга — она пришла ко мне, но это был просто сон, этого просто не может быть…

Тяжело вздохнув, отняв руки от лица, он по привычке протянул ладонь, чтобы детектив налил ему горячего напитка.

Вертура глянул на рецепт что лежал тут же на столе, смешал в фужере отвар из трав — малины, ромашки и календулы, добавил чая и сиропа шиповника, как прописал доктор и подал маркизу. Тот поднялся на локте и залпом выпил.

— Нет, серьезно, ну не бывает такого! Наверное, я тогда просто опять напился… — снова откидываясь на подушку в болезненном изнеможении, закатывая глаза, поводя из стороны в сторону головой, не выдержал, счастливо заулыбался, бросая на Вертуру быстрые взоры, словно намеренно пытаясь заинтриговать его, заставить пойти на расспросы о таинственной встрече, заявил племянник епископа.

— Леди Вероника — опустив глаза, продемонстрировал плащ маркиза детектив.

— Да, она пришла такая, села в это кресло — выставив перед собой руки и, демонстрируя ладонями, начал рассказывать Борис Дорс — смотрела на меня… Такая неприступная, холодная и гордая, я думал, она сейчас ударит меня, или еще хуже, начнет извиняться за то, что случилось. Но ей не за что извиняться, это все было просто омерзительно, а я постоянно веду себя как глупый влюбленный мальчишка, даром, что почти сорок лет. Марк, вы не поверите, но это безумие, одержимость. С тех пор, как я тогда увидел ее, когда мы с ней танцевали этот вальс на галерее дворца Булле под белой апрельской луной, с тех пор, как я впервые коснулся ее руки и преклонил колено перед ней, я не нахожу себе покоя. Я думал это всего лишь дурная страсть, и она пройдет, что все изменится… Но это из-за нее мы с Модестом бежали в Мильду, как тогда бежали от Андреса Прицци, потому что я трус, и я всегда бегу и прячусь от всех… Мы пили у сэра Бифиса весь май, ну помните тогда, вместе с вами, сэром Гарфином и сэром Колле и этим как его… Бездельничали, гуляли по улицам. Я же вам рассказывал тогда, а вы тоже все пытались сказать мне, что вы поссорились с какой-то никчемной девкой… Я думал, это глупое, бесполезное путешествие меня спасет, но нет же. Я вернулся в Гирту работал, по службе объездил все герцогство, думал поможет, выветрит эту дурь, но ничего не помогло все также, все одно и то же в голове… Хотя в дороге и за важными делами и отвлекаешься от тоски и мечтаний, я ничего не могу с собой поделать. Я думал, что со смертью Лилии, моей жены, никогда ничего в моей жизни больше не будет… Но это все как наваждение, как чары, вы понимаете меня Марк? Тогда в лесу, когда вы с Анной пришли сказать мне, чтобы я явился к шатру леди Вероники… Это все просто злые козни Леса! Испарения проклятых, политых идоложертвенной кровью камней… Это просто чудовищно, невыносимо. Я простыл, я болен, у меня в голове пожар, у меня трясутся руки, я не могу связать двух слов, а вчера она приходит сюда, чтобы отдать мне этот паршивый плащ, садится рядом со мной, вот в это самое кресло, хватает меня за руку, о чем-то, о чем не помню, говорит. Потом встает, смотрит в окно. Нет, так не бывает. Просто не бывает… Марк, скажите мне, что мы просто очень сильно напились на охоте и это был всего лишь сон, очередная пьяная фантазия. А если это все было взаправду, то она просто пришла лишний раз поглумиться над тем какой я неудачник и дурень. Марк, убедите меня в этом.

— Не думаю — сдержанно покачал головой детектив, демонстрируя лежащую рядом с бутылкой и цветастым деревянным ларцом с травами багровую шкатулку с черным драконом к крышке, в которой на алой бархатной подушечке лежали переливающиеся на свету большие, словно бы наполненные жидким живым огнем пилюли — это же какое-то современное лекарственное средство?

— Доктор сказал, все шло к воспалению легких… — взялся за лицо руками разочарованный тем, что Вертура не хочет играть с ним в мужскую игру со сладостными обсуждениями какая девица кому нравится, маркиз — …и она принесла их мне… А я в таком виде…

— Если она приходила к вам, она придет снова — заверил его детектив.

— Марк… — с отчаянием в голосе, сознался Борис Дорс — вы понимаете, это просто злой рок, как всегда, всё против меня! Что я мог ответить ей? Вот как назло, именно вчера надо же было так разболеться, как уже не болел много лет. Я лежал в бреду, весь больной, мокрый, да еще с похмелья. Я точно даже не могу сказать, о чем она говорила… Вероника, она видела меня таким! Как же все глупо вышло, как омерзительно! Как бы я хотел, чтобы это было бы просто болезненным бредом, а таблетки и плащ принес дядя, или Модест…

— Они ничего не делает просто так. На глупости у нее просто нет времени — разглядывая шкатулку с пилюлями, ответил Вертура и уточнил — вы же серьезно хотите на ней жениться?

— Марк, пощадите мое самолюбие! — развел руками маркиз — разумеется. Но она леди-герцогиня, а я жалкое ничтожество, клоун и балбес. Она пришла потому, что приходит ко всем, кто ранен или болеет, она старается помогать людям, ничего личного. Просто она считает, что так нужно. Она добрая и ранимая, все это знают, хотя она и старается, чтобы все боялись ее, считали ее злобной и бессердечной. Правитель должен быть злым и жестоким, проявлять милосердие только в крайнем случае, иначе он не удержит власть, и она попадет в руки врагам народа и бандитам. Но, Марк, она пришла ко мне, взяла меня за руку и говорила со мной… Конечно же, я хочу взять ее в жены! Но кто я такой? Нас с Модестом считают шутами гороховыми, в нас тычут пальцем, на нас рисуют карикатуры, над нами насмехается вся Гирта.

— Это ерунда. Такое повсеместно. Чем глупее дурак, тем больше он тычет другим, только чтобы не признавать собственной глупости и никчемности, находит себе мишень и развлекается пока ему не заткнут поганый язык — покачал головой Вертура — и, кстати, в последнем номере «Скандалов» нарисовали не вас, а Рейна. Так что вы лукавите Борис. Вы племянник епископа, маркиз, солдат, вы много делаете для Гирты. Вы помогаете людям, защищаете веру, командуете дружиной охраняющей церкви и монастыри. В полиции много отчетов о том, как вы до полусмерти пороли пьяниц, которые уносили вещи из дома и избивали своих жен и детей. Как вы вступались за крестьян перед землевладельцами. Как помогали организовывать приюты и общины, привозили докторов в дальние деревни. Это достойно — Вертура уверенно кивнул в знак важности своих слов — кто будет лучшим мужем, праведной ледяной герцогине, чем рыцарь с крестом на плече? С этим сильнодействующим ведь нельзя спиртное? Хотите, я принесу вам что-нибудь выпить?

— Нельзя — покачал головой, горько улыбнулся маркиз — да и куда мне, с позавчера еще не могу отойти. Вовремя вы, Марк от нас тогда сбежали, прямо как настоящий шпион, как о вас в газете пишут… Бутылка в тумбочке, налейте себе вина, а мне чаю. Выпейте со мной, а я очередной раз нажалуюсь о своей беде. Помните, Рорк познакомил меня со своей младшей сестрой. Как там ее звали? Прелестная такая скромная, веселая девица, еще и в университете училась. А что с того? Я бы увез Веронику с собой куда-нибудь далеко, куда-нибудь к вам, в Мильду, или Лиру… Я там не бы, но дядя говорит лучший город на земле… Но она же сама никогда никуда не поедет. Чего бы ей этого не стоило, не оставит Гирту. Многие сватались к ней, и сын мастера Роффе и этот Эртвиг, да все кому не лень. Все хотели в Герцоги, а она всем дала отворот. Смеялась, шутила, что в Столице ей вынули сердце, заменили его синтетическим…

— А чем закончилась та аудиенция на охоте? — капнув вина в чай, как бы между делом, уточнил детектив — если все так плохо, хотите я скажу Анне, чтобы она замолвила за вас слово перед леди-герцогиней?

Маркиз Дорс нахмурился, откинулся на подушке, бросил на Вертуру долгий лютый взгляд, зашарил рукой, будто ища, нож или пистолет. Ответил не сразу, внезапно спокойно и взвешенно.

— Ничем на охоте не закончилось. Она потребовала ответа, почему я игнорирую все официальные приглашения. Я сказал — служба. А что я ей еще могу ответить? — его глаза блеснули ненавистью, зубы сжались, пальцы непроизвольно сомкнулись, сгребли в складку перину — что я вообще в принципе могу сказать ей? Что вообще могло быть? Слезы, объятия в темноте, поцелуи, признания в любви? Два патрона в барабане револьвера, чтобы застрелить меня и застрелиться самой? Да если бы. Марк, так не бывает, вы полицейский, постоянно видите всякую мерзость, сами знаете как все это. А поговорить с Анной… нет. Это мужчина должен приходить к красавице и предлагать ей быть его женой, без всяких свах и посредников. Ну, или хватать ее в седло и увозить с собой силой…

— Ну так как приедет снова, и скажите что желаете чтоб она стала вашей невестой — сделав вид, что он не заметил перемены в друге, все также участливо и веско ответил ему детектив — а откажет, тут же перекинете через седло, увезете с собой к нам в Мильду, найдем вам с ней комнату где-нибудь в переулке Табуретов, между Колокольной и Южным проспектом. Устроим обоих к нам в тайную полицию на службу, будете со мной и Элетом злодеев ловить, опыт у вас есть, а она писать бумажки в бухгалтерии — стараясь делать серьезное лицо, но с едва сдерживаемой улыбкой, пояснил детектив.

Борис Дорс сменил гнев на милость, радостно заулыбался шутливой перемене темы. Вертура снова взялся за чайник и смешал ему еще горячего напитка.

На площади перед собором Иоанна Крестителя летали галки. Тут было полно народу. Особенно людно было у колонки.

— А у вас и правда два… — шутила, подставляя ведро девица, цветущая прачка с веселыми серыми глазами, натруженными, белыми от щелока ладонями и бронзовыми бубенчиками в длинной косе. Модест Гонзолле качал рычаг, налегая на него с манерным напористым усилием. Вода холодной толстой струей с брызгами лилась в ведро. Рядом ожидала, тощая баронская лошадь, печально смотрела в пустую поилку.

— Да, у меня два замка! — хвастливо и громко разглагольствовал рыцарь — один на берегу моря, второй в лесу под Эскилой. И оба отлиты из чистого золота, правда по нашей погоде немного потемнели, но я вам их все равно не покажу, ехать далеко, и вас мама на ночь все равно бы не отпустила! А, Марк, приветствую, пойдемте к Борису, что-то он тут совсем разболелся.

Барон был уже пьян, и похоже бессмысленное накачивание рычага колонки для местных девиц и дворников, что вовсю потешались над ним, только распаляли его веселье.

— Я как раз от Бориса — сухо ответил детектив — говорят, на Полигоне происходит что-то интересное?

— Пока только говорильня, никто такого. У всех урожай, у всех свекла и картошка, кони не подкованы, топоры не наточены, бани не натоплены. Кому, это все нужно, кроме сэра Ринья? — продолжая наливать подходящим одной за другой девицам в ведра воду, весело и пьяно гремел на всю площадь барон Гонзолле, так, что от его голоса от высоких темных стен окрестных домов отдавалось раскатистое гулкое эхо — так что пока будут спорить, кто кому, сколько, пока будут письма писать, отписки придумывать, ответы строчить, мы все уже постареем. Так и войну также продули. Пока все решали с подкреплениями, с обозами, с дружинами, Ронтола-то уже тю-тю. Политика дело тонкое, вассал моего вассала не мой вассал и все такое. А у нас, Гонзолле привилегия: мы подчиняемся только личным приказам его высочества Герцога. На сегодняшний день это наш славный сэр Вильмонт. Слава Гирте!

— Ага — поморщился, ответил Вертура и пошел прочь в сторону проспекта Рыцарей.

— Был такой город, назывался Ахен — возвращая доктору Саксу какую-то тонкую, в твердом бумажном переплете, по виду новую, столичную книжку, брезгливо поморщился, разъяснил Фанкиль — и там писали сплошную ахинею.

Доктор округлил рот, не зная, что и сказать в ответ. На этом их короткое обсуждение книги и завершилось.

— Да ерунду молотят. Не пойдет никто на Гирту, тут армии, чтобы только по южному берегу окопать, тысяч восемьдесят нужно. С экскаватором. Это как минимум — кивая на карту города на стене, ответил на вопрос Вертуры Фанкиль — а вот если тут смута начнется, демократию разведут и обсуждения, то да. За сэром Ринья с его вассалами и дружинами будет последнее слово. Так что соберутся, помаршируют вокруг Карьеров, в Лесу поманеврируют. Постреляют, поскачут на конях, выпьют все вместе… Будут торговаться, чтобы наследником сэра Булле был объявлен сэр Ральф и обязательно женился на леди Элеоноре. Даром, что они двоюродные брат с сестрой: у кого деньги и власть, тем закон не писан.

— А нам опять назначат проверку и как крайним вынесут служебное несоответствие — зевая, мрачно прибавил лейтенант Турко — и плевать, что у нас все приказы учтены, подписаны лично сэром Гессом. В их-то действиях мэтр Курцо никогда нарушений не увидит. А у них там, на Полигоне, по-серьезному или как в прошлый раз?

— Ну визуально пока человек пятьсот, шатры стоят, бани, костры — бодро ответил Фанкиль — кажется Горчетов и еще какие-то из Леса. Сыновья сэра Тальпасто, поговаривают, в воскресенье с дружиной на турнир подъедут. Ожидают тысяч семь человек, это без тех, кто на маневры к ним заявится, на пару-тройку дней.

— Горчет Старший уже как десять лет, все в майоры метит — покачал головой лейтенант Турко — на смотре-то он, конечно будет первее всех…

… - Только майора дадут не ему за прилежную службу — с улыбкой кивнул коллеге рыцарь — а Карлу Тальпасто. Как и кубок на турнире с наградной подвеской. Чтобы сэру Дугласу приятно сделать, и можно его было потом о всяких мелких услугах просить.

Сегодня Фанкиль с Марисой ездили на Полигон. Рыцарь по какому-то важному поручению высшего полицейского руководства, Мариса для статей в газету и теперь они оба охотно делились с коллегами свежими новостями и сплетнями.

— Карла тут видел у Пришествия — зевая, как бы невзначай бросил лейтенант Турко — говорит жену и детишек на северный берег отвез к сестре.

— Да, бежать самое время — уловив намек, согласился Фанкиль — вот только некуда. Если что, сэр Август и леди Булле тут всех в бараний рог загнут, кто не так на них посмотрит, по фонарным столбам на перекрестках развесят.

— Ну да — согласился лейтенант и печально уставился на серое небо за окном, с видом ожидания, когда же наконец закончится рабочий день.

Так за служебными поручениями и вялыми разговорами прошел остаток смены.

Серое пасмурное небо навевало сонливость. Темнело. Инспектор Тралле вернулся от генерала Гесса, сообщил, что все, кроме Вертуры, который сегодня на ночном дежурстве, могут идти домой. Мариса сказала, что останется тоже, с язвительным смешком заявила было криво улыбнувшемуся ей лейтенанту Турко, что не надо тут, все давно знают, что его жена постоянно приходит к нему на ночное в отдел.

Все ушли. Вертура закрыл окна, проверил, запер двери. И ту, которая вела в длинный коридор второго этажа и ту, что вела на улицу внизу на первом. Подкинул дров в печь. Разложил на рабочем столе свои рыцарский справочник, книги Фанкиля и подшивку газет шестнадцатилетней давности, времен Смуты, которые он взял под расписку в архиве. Приготовил блокнот и очищенные перья. За окном было уже совсем темно, когда, окончательно утомившись чтением, начав клевать носом от усталости и духоты, детектив попытался разложить диван, что стоял у большого стола, но тот, как и сказал когда-то давно Фанкиль, был сломан и Вертура с трудом сумел собрать его обратно, как было.

— Ничего — с улыбкой подметила Мариса, глядя на его тщетные попытки организовать спальное место — я все равно не сплю, работаю по ночам, не могу ничего придумать днем. Ну, звездное излучение, фазы луны и все такое… Принеси кипятка, чаю нету.

Вертура взял казенный, уже как будто много лет нечищеный от копоти и ржавчины чайник и, не стесняясь, пошел по второму этажу главным, идущим вдоль всего фасада здания коридором, мимо кабинетов начальства, к парадной лестнице. Спустился в холл, едва успев разминуться с генералом Гессом, полковником Гутмаром, сэром Троксеном и еще несколькими высшими чинами из полицейского руководства, проскочил на улицу через парадную дверь. Как сказал кто-то, сегодня на вечер было назначено большое совещание по какому-то очень важному делу.

На плацу было темно, но у летней столовой горели газовые светильники. Как и обычно клокотал огромный котел в который, казалось, бесконечно подливали воды, добавляли разные ингредиенты, черпали из него готовое варево, никогда не снимали его с огня и никогда не чистили. Мерно гудела пила, у забора подрались полицейские. Стычка была яростной, злой, но быстрой. Капрал Гицци с длинной плеткой мигом навел порядок и назначил провинившимся внеочередные смены.

Вертуре налили горячей воды, предложили в миску супа и начали задавать какие-то колкие, беспредметные вопросы. Он ответил на них все, рассказал очередную историю про то, что у сэра Гонзолле два замка, но он не показывает их девицам, потому что мама не разрешила, чем привел знакомого вечнопьяного полицейского капитана в бурный детский восторг. Еще раз послушал про политику и высказал свое авторитетное мнение, что для того, чтобы осадить Гирту хотя бы по южному берегу реки нужно не меньше чем пятьдесят тысяч человек.

В темноте тусклым светом стройной линией горели окна в коридорах полицейской комендатуру. Обратным путем, неся на вытянутой руке горячий чайник так, чтобы не обжечься об него, детектив пошел через первый этаж. На скамейках для посетителей оперативного отдела, что располагался справа от лестницы, не было никого, но из распахнутой двери доносились грубые голоса. Какой-то городской чиновник хорошо поставленным для политических дебатов тоном, с достоинством разъяснял оперативному уполномоченному, как ему следует вести возложенную на него деятельность. На другом конце зала грозно щелкнул кнут — полицейские загоняли в смежный с оперативным отделом коридор с камерами предварительного содержания каких-то побитых, хмурых людей. Кто-то окликну детектива, приветствовал его, Вертура ответил и свернул под лестницу направо, к лабораториям и мастерским.

Там, под кирпичными арками стояли крики. Маленькая, неопрятная и скандальная девица-магнетизер в грязной и облезлой мохнатой жилетке, что делала ее похожей на серого лесного волчонка, та самая, что служила в отделе расследования убийств, находила родственников убитых и высокая тощая женщина, не то внучка, не то дочь генерала Монтолле, что следила в комендатуре за питомником ищеек-котов, ссорились с доктором Фарне, который обещал им что-то, но не сдержал слово, подвел их. Криминалист поджимал плечи, будучи зажат в угол, вжавшись в стену, ссутулившись, беспомощно топтался, надвинув на кончик носа очки и, похоже был в невменяемом состоянии настолько, что злобные упреки не вызывали у него абсолютно никаких иных эмоций, кроме недоумевающей растерянности. Увидев детектива с огромным нечищеным от гари чайником, прихваченным за стальную ручку намотанным на ладонь шарфом, все трое внезапно замолчали и, показав на Вертуру пальцами, воскликнули.

— Вот пусть скажет он! Его спросите!

При этом доктор был абсолютно искренне изумлен тем, что девицы тоже указали на Вертуру, чем привел оппоненток в полное недоумение и пока они хлопали ресницам, проскользнул в свою лабораторию и запер за собой дверь. Те забили в нее ногами, закричали, но доктор снова завел свой молотящий даже через толстые стены на весь коридор граммофон, а женщины, поняв что доктор уже недоступен, принялись ругать так некстати явившегося детектива.

— Это Гирта — вернувшись в отдел и заложив засов, поделился он последними сплетнями с Марисой.

— Ага — ответила та, поднимаясь от стола — ты умеешь играть на рояле? Детектив обязан играть на рояле. Или, в крайнем случае, если он совсем бездарь, на саксофоне. Поиграй мне.

Пока его не было, она распустила косу, заплела прядь у виска, вплела в нее ленту, которую дала ей принцесса Вероника.

— Когда-то учился — ответил Вертура, и они пошли на третий этаж. Мариса зажгла газовые рожки и свечи в канделябре на крышке рояля. Чтобы не было душно, открыла окно. Детектив сел за инструмент и аккуратно взял септаккорд ре диез. Неумело пробежался пальцами по ахроматической гамме, сыграл секунду и терцию. Давно забытые уроки игры на фортепиано, что преподавал им строгий учитель грамматики, литературы и музыки в отцовском доме, возвращаясь в памяти, пробуждали легкость в закостеневших, многократно перебитых пальцах, напоминали о далеком детстве. Вертура взял еще три аккорда, вспоминая джигу, кивая головой, примерился к ритму, пробуя клавиши, насколько легко они идут, взял обеими руками еще два аккорда — септаккорд ре и ля-диез.

Мариса внимательно слушала его, недоверчиво, как сам инспектор Тралле, хмурилась, уперев руки в бока, стоя посреди зала. Наверное приготовившись танцевать, она распустила завязки широких рукавов, которые всегда подвязывают при письменной работе, чтобы не испачкать их в чернилах. Вертура попытался вспомнить полонез, но сбился на соль-бемоле. Он забыл все ноты и от этого ему стало неприятно и стыдно. Тогда он попробовал ускорить темп и снова сыграть джигу, но тоже вышло плохо. Он разучился держать счет, от нажатия педали, рояль ревел, а клавиши инструмента оказались непривычно тяжелы. В конце концов, он оставил попытки, закрыл крышку и принял печальный и раскаивающийся вид.

— Ну что ты за криворукий! — поморщилась, развела руками в широких рукавах, как крыльями, Мариса и с наигранными разочарованностью и скукой, словно только и ждала его музыкального фиаско, прибавила — хотя бы обними и поцелуй меня, раз играть не умеешь.

Он подошел к ней, аккуратно взял за талию и поцеловал в загадочно улыбающиеся губы. Она игриво повела плечами, завертела головой, словно пытаясь уклониться от него.

— Это безумие — тихо, словно его могли услышать где-нибудь в кабинетах, на втором этаже сказал он ей — так не бывает, как говорил Борис Дорс, но тем не менее…

Стояла ночь. Пока еще теплая, но уже веющая осенним холодом. Через открытые окна тянуло ароматами мокрых деревьев, грязной земли и сыростью. С плаца слышались голоса, ржание и храп лошадей. Иногда где-то в темноте коротко гудели сигнальные рожки. Через кроны тополей пробивались огни окон домов на противоположном берегу реки. У каретного ряда багровели угли жаровен. Дул ветер. Раскачивал шумел ветвями растущих на бастионе тополей. Пока еще слабый, но уже напористый, тот самый северо-западный, зимний, что уже в октябре принесет в Гирту стужу. Пригонит ее из ледяного океана, от чьего смертельного морозного дыхания прикрывают континент и побережье горы на севере герцогства. Там, еще на полторы ысячи километров севернее и западнее Гирты, за Фолькартом, узкий каменистый язык суши вдается далеко в просторы необъятного океана, за которым только черная ледяная пустыня, обрывающаяся в беспросветную внешнюю тьму, на самом краю земли. Там, на обрывающихся в бездонную холодную пучину скалах стоит продуваемый всеми ветрами городок Иркола, и на холодных серых камнях растут черные мрачные ели. Там небо всегда бледное и серое, солнце тусклое, и даже летом холодно как в сентябре. Там начинает свой путь зима, сковывает льдом океан, наступая на континент с севера на юг проходит по всему побережью до самой Лиры…

Поддувало печи было распахнуто, в топке ревело пламя. Где-то в длинном коридоре и кабинетах огромного здания переговаривались голоса, хлопали двери, тяжело стучали сапоги. Накидав в печь побольше дров, Вертура отодвинул стол и подвинул диван поближе к огню так, что почти загородил проход между лестницей и вешалкой для головных уборов и плащей. Глядя на следы на полу, детектив улыбнулся: судя по ним, не он один двигал лежанку поближе к горячей печке, оставаясь на ночную смену.

Медленно потянулись часы. Они с Марисой сидели обнявшись, он, у подлокотника, она, навалившись на него боком и спиной, прижавшись затылком к его щеке, положив ногу на ногу, укрывшись для тепла каким-то колючим старым пледом. Он гладил ее грудь и бедра, пропускал через пальцы темно-каштановые пряди ее длинных распущенных волос. Она ласкала его руки, пила из фужера уже давно остывший, горький, без сахара, кофе, задумчиво курила. Неторопливо обсуждали прошедшую охоту, политику, говорили о последних сплетнях, о Мильде, о неразделенной любви маркиза Бориса Дорса к принцессе Веронике.

— У леди-герцогини было множество ухажеров. И подарки ей дарили, и на коленях ползали и на дуэлях за нее друг друга убивали — глядя в огонь, медленно проговорила Мариса — она отвергла всех, но Борис ей отчего-то по душе. Я несколько раз общалась с ним, расспрашивала про Смуту для книги. Есть в нем что-то стоящее. Я бы и сама за него вышла, или бы написала про него роман… Вы с ним похожи. Оба невозможные максималисты, оба пытаетесь исправлять окружающий мир, наплевав на всех. Кстати, леди Булле отпускает меня с тобой в Мильду, но если ты бросишь меня или обидишь, сказала что найдет тебя где бы ты ни был, привезет в Гирту, отрубит тебе руки и бросит в реку.

— Я христианин, я обещал, и не намерен отступаться от обещанного — крепко сжимая ее руки, заверил ее детектив — к тому же рядом с тобой, мне незачем желать кого-то еще. Господь сжалился над нами, пересек наши пути, и нет смысла испытывать его терпение иными глупыми стремлениями или мыслями.

— Так говорит каждый из вас, держа в объятиях женщину, которая еще не успела надоесть — с картинной назидательностью, прищурилась, махнула рукой, ответила в сторону, как будто в театре не сцене, Мариса.

— Если я подведу тебя, просто пожалуешься леди Булле, и она отрубит мне эти руки и бросит меня в реку — просто ответил ей, продемонстрировал ладони, детектив.

— Так и сделаю — кивнула она абсолютно серьезно, беря его за запястье и доставая из его ножен его лежащий на диване рядом меч. Вертура утвердительно кивнул ей, она вернула оружие на место и еще крепче прильнула к боку детектива, обняла себя его руками, прижала его ладони к своей груди.

Снова пошел дождь. Стало холодно. Вертура встал и закрыл окно.

Уже глубокой ночью в дверь замолотили сапогом, спросили кто на дежурстве. Пришел сержант Алькарре. Широкий и крепкий, с торчащими рыжими усищами он имел грозный, как на войне, и злой вид. От его мокрых сапог на полу остались некрасивые грязные следы.

— Мэтр Глотте требует вас, поедете, составите протокол — сообщил он. Детектив с Марисой быстро надели шарфы и плащи, Вертура накинул на плечо портупею, проверил, не бьется ли об ногу меч. Мариса надела свою шляпу и, закрыв отдел на ключ, они все втроем покинули отдел. Взяв на конюшне лошадей, без промедлений выехали на ярко освещенный желтыми электрическими фонарями на высоких железных столбах обвитых литыми чугунными драконами, проспект, свернули в сторону реки. В сопровождении сержанта Алькарре и еще одного драгуна ночной стражи переехали на южный берег Керны, спешно проследовали по проспекту Рыцарей к южным воротам Гирты.

Когда они миновали ворота и выехали к прудам, в сердце детектива снова закралось какое-то тоскливое тянущее беспокойство. Что если его ведут на казнь? Что если он уже приговорен и Мариса будет свидетельницей, а сержант Алькарре его палачом? Он бросал на свою спутницу осторожные взгляды, но в игре света и теней, от раскачивающегося на шесте в руках полицейского, что ехал впереди, фонаря, он не так и не смог разгадать какие она думает на этот счет мысли. Но ничего страшного не случилось. Проехав темной дорогой, они миновали поле перед воротами и засаженные по берегам ивами пруды и вскоре выехали к Перекрестку, где на окраине поселка под навесом горел костер и какие-то люди, по виду рабочие, сидели вокруг него, пережидали ночь и ливень. Впереди, во мраке темнели громады стоящих вокруг маленькой площади каменных домов. Сам Перекресток был тоже перегорожен палисадом. Тут, под газовым фонарем несли вахту двое усталых жандармов с черно-белыми лентами Тальпасто на беретах. Ночной караул молчаливыми кивками приветствовал полицейских. Ничего не спрашивали. Капрал махнул рукой, просигналил, что пропускает их.

За эти недели в Гирте детектив успел выучить карту и уже хорошо ориентироваться на местности: к западу от Перекрестка дорога вела к крепости Тальпасто, где они с Даскином и Фанкилем расследовали дело о семействе, которое с попущения убитого на охоте квартального Двинта Нолле сожрали привезенные из леса стручки. На юг продолжался основной тракт на Ронтолу и Мильду. Но сейчас они свернули в поля на восток, в сторону ферм Ринья, туда, где тракт, огибая с севера трясину Митти, вливался в Еловую Дорогу, что вела в сторону Полигона, где намечался сбор войск и замок маршала Георга Ринья.

Ехать оказалось недалеко. Впереди, в мерцающем ореоле дождя, показался бело-желтый свет. Тут, под высаженными вдоль дороги дубами, стояло две повозки. Одна со смятым, изорванным кожаным верхом, с мертвыми, разорванным в клочья лошадьми в упряжи и еще одна, полицейская, с ярко зажженным газовым фонарем на шесте. Подсвечивая рыжими, шипящими под дождем факелами траву, драгуны ночной стражи с полным презрением к дурной погоде бродили между деревьев, искали в канавах и мокром поле вокруг, оставленные ночным налетчиком улики и следы. Скрестив руки на груди, широко расставив колени, накинув на голову капюшон, черным вороном мрачно возвышался в седле капитан Герман Глотте, начальник ночной стражи Гирты.

— Двое. Граф Энгус Берсоф. Вез приказы в город. Его сопровождал вестовой — только и кивнул подъехавшим коллегам полицейский — это по вашей части Вертура — и скривился в насмешке — дело рук Зверя.

Детектив ничего не ответил. Мрачно уставился с коня на откинувшуюся на заднее сиденье коляски половину тела в дорогих, расшитых серебром штанах и таких же модных новеньких сапожках и густо залитые кровью сиденья.

— Кто это такой? — только и спросил он после некоторых раздумий у полицейского.

— Средний сын барона Берсофа — ответил капитан ночной стражи, как будто это что-то проясняло, и безразлично скривился — второе тело лежит дальше по дороге, смотрите, если нужно, подписывайте протокол и можете ехать обратно в Гирту.

Вертура спешился, запрыгнул на подножку коляски, осторожно, чтобы не запачкаться, схватился руками за дверцу. Окинул взглядом место происшествия: мертвых, разорванных на разлетевшиеся далеко по дороге ошметки лошадей и нижнюю половину тела убитого. Пригляделся к валяющемуся на дне коляски мечу. Сверился с отчетом стоящего рядом с зонтом и папкой следователя. Несмотря на все его старания, капли дождя все-таки попали на исписанную грифельным стержнем бумагу, оставив на ней некрасивые серые подтеки и пузыри. Второе тело детектив нашел дальше на дороге, лежащее с разорванной, истерзанной, развороченной спиной лицом в грязи. Мариса подъехала к нему, посмотрела со спины лошади, пригляделась к луже, в которой смешались грязь и кровь, молча указала пальцем вниз. Встал и начал смотреть на истоптанную множеством сапог, копыт и колес грязную грунтовую дорогу, на которой четко отпечаталось несколько огромных, похожих на лапы волка следов и детектив.

— Это следы Зверя? — только и спросил он. Она молча кивнула в ответ.

— Пойдем подписывать протокол — пройдя по ним несколько десятков метров, окончательно промокнув под дождем, вернулся, объявил он Марисе.

— Записано верно — пробегая глазами по каракулям и ставя факсимиле, утвердительно объявил он капитану Глотте, тот согласно кивнул и спрятал бумагу в планшет.

В город они с Марисой возвращались уже вдвоем в полной темноте. Тревожно прислушивались к дождливой ночной дороге, понукали усталых лошадей, ехали со всей возможной поспешностью. У ворот случилась заминка. Их не хотели пускать в город, ссылаясь на то, что до утра ворота закрыты.

После некоторых пререканий, чтобы подсветить дорогу, узнать, кто там на самом деле, включили резко ударивший в глаза прожектор.

— Полиция Гирты! — одновременно демонстрируя подвеску лейтенанта и пытаясь успокоить гарцующую, ослепленную лошадь, закричал детектив вверх, в сторону темных бойниц.

— Сам же нас выпускал, теперь как всегда! — зябко куталась в отсыревший плащ, разворачивая недовольно храпящую, воротящую от яркого света морду лошадь боком к прожектору, пожаловалась Мариса.

Пришел заместитель коменданта ворот, начальник смены, удостоверился в том, что перед ним действительно полицейские, а не ночные грабители, приказал открыть калитку. Под темными закопченными сводами припозднившихся визитеров встретили драгуны ночной стражи и еще какие-то незнакомые дружинники.

— Леди Гарро! — кивнул малознакомый детективу жандарм и уточнил — отдел Нераскрытых? Вертура из Мильды?

И ушел в караулку, проверить, действительно ли он впускает в городе тех, кого недавно выпустил.

— Настоящих бы бандитов они так ловили! — огрызнулась Мариса, когда они были уже в городе и отъехали на полквартала от ворот по проспекту Рыцарей. Но точно такая же сцена повторилось и у заставы на воротах около почтамта и у самой комендатуры под аркой за мостом через Керну. Ночью, до рассвета, в городе запирали все ворота в городских укреплениях и не пускали никого, кроме важных персон и должностных лиц. Последним был дежурный у ворот, но он не стал артачиться, пропустил коллег на плац, узнав их.

В зале отдела Нераскрытых Дел было темно, холодно и сыро. Входя первым в темноту, Вертура по привычке непроизвольно держался за меч, но Мариса засветила газовый рожок, и помещение наполнилось уютным мягким светом. Детектив оставил на вешалке мокрый плащ, сел за стол дежурного и внес запись в журнал.

— Писать для нашего внутреннего, что имелись несоответствие протокола и улик? — уточнил он у Марисы.

Та энергично ударила топором, расколола полено. Бросив на спинку дивана мокрый плащ, дрожа от холода, взялась за растопку печи.

— Ты про раны? — уточнила она, не оборачиваясь к детективу.

— Да — кивнул он, макая перо в чернильницу — слугу застрелили и извлекли внутренние органы. А лошади убиты так, как будто они лопнули от давления изнутри. Я смотрел по Зверю: он просто разрывал своих жертв на куски, но никогда не уносил с собой части тел. Так писать в отчет или нет?

— Сделай как обычно. Запиши все что заметил, перечитай несколько раз, запомни и выкинь, потом расскажешь Лео — посоветовала ему Мариса и зачиркала спичкой, чтобы поджечь позавчерашний номер «Скандалов», который она скомкала и подложила под наколотые щепки.

— Ты заметила, что я так делаю — заключил детектив.

— Да, я же видела что ты постоянно пишешь, но ни разу не находила никаких ценных записей, когда смотрела твои тетради, пока ты спал. — ответила она с усталым печальным безразличием — ты разве еще понял, что меня приставили за тобой следить? Кстати, половина листов из них выдрано и это заметно. И почитай мне вслух свои стихи, ну те отрывки, которые были в том блокноте с картинками.

— Ничего смешного в моей писанине нет. А то, что ты копаешься в моих вещах, я понял это еще с первых дней. В первый раз, когда положил спичку между страниц, а ты и не заметила — ответил ей Вертура, продолжая вносить записи в черновик.

— Этот Энгус Берсоф, вез какие-то срочные документы, раз поехал на ночь глядя по такой погоде — заключил он, передавая Марисе для ознакомления составленный им текст — кто-то убил его и его вестового и инсценировал нападение Зверя. Похоже на диверсию.

— Да — мрачно кивнула она, пробегая глазами по строкам и бросая бумагу в уже разгоревшуюся печь.

— И все это на фоне того что творится в Гирте, накануне совета по вопросам военных сборов и маневров. Впрочем, нас же это не касается, мы просто должны внести это происшествие в архив?

— Да, скорее всего самый обычный саботаж — кивнула Мариса — к тому же мы же за сэра Вильмонта и леди Веронику, а значит нам на руку если кто-то саботирует этого злодея Ринья? Ты понял это? — ласково, но настойчиво положила детективу руки на плечи, разъяснила она, внимательно глядя через плечо в его записи, которые он делал параллельно разговору, проверяя, что он пишет в отчет для инспектора — и вообще, мы отдел Нераскрытых. Это не наше дело, и только когда мэтр Глотте не сможет установить, что там на самом деле было, возможно тогда и передаст нам для проверки.

— Значит подозреваемые как всегда у прокуратуры: неустановленные лица — устало заключил детектив и, быстро дописав несколько строк, закончил документ, вручил его для контроля Марисе.

— А на деле очередной служебный подлог, деньги, полное нежелание выполнять свои служебные обязанности и омерзительная политическая интрига — окончательно проверяя запись, щурясь под тусклым светом газового рожка, облокотилась о его плечо и спинку стула бедром Мариса и, удостоверившись что все верно, отдала ему бумагу, одобрительно хлопнула его по плечу — все, занеси в журнал, сколько времени ты потратил на поездку, пиши что всю ночь, и убирай эту дрянь с глаз долой. На сегодня наш долг выполнен. Я устала, на диване нет места для двоих, так что у тебя еще половина смены впереди. Придумай себе достойное занятие, ты на службе и обязан провести это время на благо Гирты.

С рассветом явился какой-то незнакомый шериф с регалиями Ринья и в потертом, засыпанном хвоей, забрызганном понизу дорожной грязью плаще. От него по залу распространился терпкий, приятный запах дыма, навоза и мокрой травы, как сказала потом Мариса — словно распахнули окно в деревню. Принес очередную сводку: уже как прошло несколько дней с тех пор, как на вверенной ему территории пропали две молодые женщины, которых последний раз видели у опушки леса. Но не того, который рос вокруг бетонной башни барона Тсурбы и где регулярно пропадали люди, а потом высоко на ветвях находили их разодранную в клочья одежду, а южнее, неподалеку от Гранитной слободы — поселка неподалеку от замка Ринья, где взрывными работами добывали для городских строек камни и щебень. Шериф шепнул, что люди поговаривают, будто видели, как с потерпевшими о чем-то разговаривал Патрик Эрсин, но никто не осмелился напрямую связывать с ним это печальное исчезновение.

— Он заманил их в свой каменный дом — когда посетитель вышел, понес циркуляр дальше в оперативный отдел, проглядела подписанный квартальным надзирателем Гранитной слободы Альфредом Кигге, рапорт Мариса — соблазнил стеклянными бусами и обсидиановым гребнем, потом изнасиловал, расчленил и съел. Или все наоборот, вначале расчленил, а потом изнасиловал…

Она устала за ночь и не выспалась. Вертура тупо уставился документ, но, не осилив с недосыпу и половины этого невнятного, написанного корявым почерком сельского писаря текста, опустил глаза, тяжело вздохнул, записал в журнал, что принял документ, пронумеровал его и, больше не вдаваясь в подробности, бросил в лоток для писем.

Пришел инспектор Тралле, проглядел сделанные за ночь заметки, молча кивнул и отправил Вертуру домой, сказал что до понедельника у детектива выходной день. Мариса осталась в отделе. Ей еще предстояло переписать начисто и отнести в редакции газет свежие сводки и статьи.

Детектив шел по улице. Зевая во весь рот, подставлял лицо холодному, дующему с залива ветру, когда кварталы вокруг него внезапно огласились гулким победным зовом рога, и прямо перед ним, с проспекта Булле на проспект Рыцарей вылетела знакомая конная процессия. Принцесса Вероника в роскошной, летящей по ветру бордовой мантии и черном, намотанном высоко под самый подбородок шарфе во главе небольшой компании, в которой Вертура углядел Фарканто, Корна и рыжую Лизу, мчалась впереди всех, куда-то в сторону противоположную от реки. Их сопровождали полтора десятка кавалеров и юнкеров из дворцовой стражи во главе с лейтенантом Киркой. Отряд галопом промчался мимо отпрянувшего к высокой решетке сквера чтоб не сбили, детектива и, распугав грохотом копыт и гулом рога какую-то шумную компанию, что избивала вора-карманника, пока не подоспела полиция, не выказав ни малейшего интереса к вершащемуся самосуду, свернул на проспект Иоанна Крестителя.

После обеда, когда Мариса вернулась домой, пошли на прогулку. Ходили в музей при Политехническом Университете Гирты, что располагался на набережной на несколько кварталов ниже Старого моста, напротив крепости Гамотти через реку. Прошлись мимо длинного, засаженного по фасаду дубами и сиренью, покрытого желтой глазурью здания с огромными окнами аудиторий, где у входа встретили знакомых студентов, которые как всегда предложили выпить.

Сказав школярам, что как-нибудь в другой раз, зайдя в кабинет к коменданту, в качестве служащих специального отдела жандармерии добились пропуска на экспозицию. Долгое время ходили по галереям первого этажа с просторными застекленными арками и видом на реку и залив. Глядели на экспонаты: современные и устаревшие машины, прототипы и серийные образцы. Рассматривали самые разнообразные механические и электрические приспособления, читали аннотации, разглядывали рисунки и схемы. Закончив смотреть производственную технику, прошли в галерею, где были выставлены роботизированные комплексы, где длинный зал во всю ширину здания был заставлен стендами, на которых под толстым стеклом лежали разобранные автоматы и их отдельные компоненты, от самых старых пришедших в полную негодность, наверное, еще античных, до самых современных. Какие-то из них напоминали животных, какие-то людей, какие-то не имеющих никакого образа чудовищ. С раскрытыми внутренностями и вынутыми сложными техническими узлами, или с заспиртованными органами, что, будучи подсоединены к этим машинам, когда-то были живыми, они лежали на витринах в разобранном, или разделенном на части виде. Некоторые из них были настолько древними и пришедшими в полную негодность, что нельзя было даже угадать, сколько столетий назад и где они были произведены. Маркировка на деталях была написана на незнакомых языках, нисколько не похожих ни на современную письменность, ни на какую иную, известную детективу и совершенно невозможно было угадать в этих непонятных символах, буквы ли это, целые написанные иероглифическим письмом фразы, или цифры. Особенно Вертуру заинтересовала россыпь крошечных червей, что под линзой увеличительного стекла выглядели как скопище омерзительных, тускло блестящих, похожих на металлических, личинок.

— Эти черви убивали людей — прочтя аннотацию на табличке, с отвращением передернула плечами, кивнула на них Мариса.

— А еще были искуственные бактерии, которые уничтожали все живое и против них не помогали ни антибиотики, ни лекарства — мрачно согласился детектив.

Неподалеку, отдельно на столе лежал поломанный зонд, внешне похожий на современный. С длинным сегментированным хвостом, с головой оснащенной множеством мертвых глаз и острой иглой на морде, он напоминал ската или иное глубоководное чудовище. Несколько пластин на его спине было снято, лежало отдельно, внутри, вдоль всего тела протянулись блеклые, серые кремнеуглеродные жгуты. Рядом лежали похожий аппарат, но поменьше, с менее развитыми хвостом, глазами и броней и длинный узкий и слепой червь-зародыш из какого, судя по аннотации, развивались и вырастали подобные машины.

— Автомат наблюдения и разведки — прочел под витриной детектив.

Мариса подошла к нему и медленно, словно сама испугавшись своих слов, высказалась.

— Леди Тралле говорит, что античные люди были не людьми. Они были вот такими… Вернее стали, ну или когда-то были похожи на нас, а потом создали себе вот эти автоматы и как-то сами вымерли, а автоматы остались и мнили себя людьми… А потом они все тоже исчезли, может поломались, или выключились, или Архитектор забрал их всех к себе в ад как своих рабов, в вечное услужение. Я бы хотела быть такой как леди Хельга. Красивой, бесстрашной, вечной. Как-то она сказала, что не знает, что с ней будет после смерти, сказала, что хотела бы, чтобы там был Бог, и он принял ее к себе, иначе все ее существование бессмысленно. Ирония, не правда ли?

Они прошли в соседний зал, где лежали полусгнившие останки, вывезенные из подземной крепости, вход в которую нашли в горах после схода оползня, в шестистах километрах к северо-западу от Гирты. Долго смотрели на черные, не отражающие свет, покрытые какой-то твердой оболочкой, фигуры мужчин и женщин, что были найдены глубоко под землей в саркофагах античного подземелья. На табличке было написано, что они окружены сингулярным барьером и нет никакой технической возможности проверить, являются ли эти фигуры просто идеально выполненными скульптурами, или это действительно застывшие во времени тела людей.

Потом смотрели на оружие: разглядывали ряды боеприпасов и разнообразных ручных и стационарных орудийных систем, лежащих на стендах укрытых тонированным стеклом, защищающим пластиковые детали от воздействия солнечного ультрафиолета. В основном старые, неработоспособные образцы, созданные еще в те времена и в тех землях, где физические законы действовали с точностью констант, и квантовые взаимодействия были стабильны. Читали приложенные к экспонатам таблички, рассматривали лежащие под стеклом иллюстрации и чертежи исписанные мелким, выцветшим и малочитабельным шрифтом.

В конце экспозиции, посреди зала, темнел корпус массивной бронированной машины на резиновых колесах, оснащенной плоской башней с перископом и установленным в ней фонарем не то какого-то эмиссионного оружия, не то прожектора. Рядом, в стеклянных коробках, лежали какие-то почти полностью истлевшие от времени элементы одежды и похожие на личные, рассохшиеся и распавшиеся до неузнаваемости вещи. Тут же было и запасное колесо, а рядом стоял манекен в современном длиннополом плаще баллистической защиты и с вложенным в деревянные руки, крашеным в черный цвет ружьем, выпиленным из фанеры.

— Штурмовая машина пехоты — без особого энтузиазма прочла на табличке Мариса и отвернулась к окну. Над городом еще светило солнце, подсвечивало набережную внизу и кроны высаженных по ней деревьев. Ту самую, на которой они с детективом не так давно впервые услышали музыку барда Дональда, наперсника Рейна Тинкалы. За серой рекой, на вершине горы, белели стены крепости Гамотти, но над морем было уже темно. Огромная, на полнеба, сизо-черная туча надвигалась на город с северо-запада, тяжелой и хмурой дождливой пеленой, нависала над заливом.

— Сохранилась в торфе, ее нашли в трясине Митти — заинтересовавшись машиной, прочел на стенде детектив — это времен Осады, ровесница Гирты. А вот колеса современные. Вместо мотора у нее должны быть синтетические, кремнеуглеродные жилы…

Он зачитал вслух техническую аннотацию, но она ничего не прояснила. Зато историческая справка поведала о событиях, о которых Вертура не раз читал в детстве в отцовских книгах.

— А, вот как раз на похожей модели ездил лейтенант Кирен Белкерт. Ну, который привез сигнатуры на маяк Мирны…

— Интересно, когда же они ударят по этой штуковине? — подошла к застекленной арке, недовольно склонив голову, презрительно высказалась Мариса, кивнула на стоящий далеко в море Обелиск. Из окна открывался живописный вид на устье Керны, крепость на противоположном берегу, на горе, и серые тучи, что нависли над заливом. От их тусклого света, от ощущения приближающегося дождя, в галерее одной стороной выходящей на высокий обрыв и серую реку, а другой в сад в университетском дворе, становилось как-то по-особенному уютно и сумрачно, так, как бывает только в коридорах и аудиториях учебных заведений, чуждых деньгам, политике и войне. Где знания важнее сиюминутной наживы, где молодых людей обучают самому ценному, что есть у человечества: наукам, умению и желанию менять к лучшему окружающий мир, где прививают любовь к познанию и книгам, воспитывают прилежание, разумность и ответственность.

Снаружи за окнами, на скамейках вдоль клумб и кустов сирени, сидели, листали книги и тетради, переговаривались, спорили, облаченные в длинные темно-бордовые мантии и войлочные колпаки студенты. Стояли у памятника какому-то важному профессору, имя которого детектив постеснялся спросить, курили, ругались, размахивали книгами, как доктора наук на консилиуме вели свои крикливые ученые беседы. Глядя на них, Вертуре стало грустно: ведь самые счастливые люди на свете, подумал детектив.

— А ведь они даже сами не догадываются за этими стенами, как хорошо им здесь. Изучают науки, слушают умных людей, разговаривают на ученые темы, читают хорошие полезные книги… Не ведают ни войны, ни страха, ни того зла, что творится на земле… Да и не надо, и сам бы я хотел не знать всего этого быть молодым, наивным, целеустремленным и восторженным, как они. Но уже поздно, душа моя разъедена как ржавчиной злом, которому я постоянно становлюсь свидетелем. Кто-то скажет опыт, школа жизни… Лучше бы его не было, не нужен такой опыт, не нужна такая жизнь. Пусть у них этого не будет, пусть все эта мерзость обойдет их стороной, не коснется их. У них все получится, они вырастут и изменят мир, они сумеют.

Где-то наверху забил колокол. Позвал преподавателей и слушателей в аудитории и классы, возвестил о начале вечерних лекций.

Тучи сгустились, стало совсем темно, поднялся ветер. Какие-то юнцы показали на детектива пальцем, послышались оскорбительные шутки и смешки.

— Пойдем отсюда — увлекла его под локоть в сторону, бросив быстрый взгляд на обидчиков, Мариса, заметив, что он положил руку на меч — малолетки, они всегда хотят устроить драку, задирают всех.

Он не стал спорить с ней, пошел следом, но от этого неприятного происшествия ему стало как-то по-особенному грустно и обидно.

Когда они шли по узкой улочке зажатой между темных домов и высокими в два-три человеческих роста железными изгородями палисадников, где за плотными кустами шиповника и сирени росли огромные старые деревья, ветер подул особенно напористо и жестоко, а спустя еще несколько секунд небо разразилось по-осеннему тяжелым и холодным ливнем.

Чтобы не промокнуть, Вертура и Мариса свернули в ближайший сквер и прижались спинами к стволу огромной корявой и могучей ивы, что одной из своих толстых ветвей намертво вросла в чугунные столбы решетки украшенной по верху литыми остриями пик. Ожидая, когда схлынет первый напор дождя, смотрели, как скачет галопом прочь от воды мокрая, обезумевшая от шума листьев, хлещущих струй воды и ветра кошка, а навстречу ей из дома бежит какая-то уже немолодая женщина с объемистой корзиной. Нерасторопная хозяйка схватила с веревки первую попавшуюся простыню, но снова ударил дождь, рванул ветер, женщина не рассчитала силы, и вся веревка оборвалась. Свежевыстиранное постельное белье и рубашки попадали в мокрую, размытую дождем пыль.

До дома было недалеко и, убедившись, что дождь не собирается утихать, Вертура и Мариса, накинув на головы капюшоны плащей, поспешили по лужам в сторону улицы генерала Гримма. Остановились, чтобы перевести дух на вязовой аллее, что находилась почти под самой скалой, на которой стояло поместье графа Прицци. Укрывшись под сводами часовни, смотрели на уложенные в ряд под деревьями, похожие на могильные, плоские каменные плиты.

— Эти вязы посадили еще сто лет назад, после чумы — кивнула в сторону аллеи Мариса — я писала заметки о ней, смотрела подшивки старых газет… Тут было поместье магистра, Симета, одного из богатейших людей Гирты. На месте этой часовни стоял большой дом, а вокруг был парк. Многие в этом доме умерли от болезни, другие сбежали, а сам дом разграбили и подожгли. Люди приносили на пепелище умерших и безнадежно больных: ни у кого не было сил везти их за город, к ямам, которые вырыли за стенами. Солдаты вывозили их, потом стали прямо тут рыть общие могилы. А когда чума закончилась, сэр Виктор Булле, отец сэра Конрада, приказал в память об умерших разбить здесь эту аллею.

— У нас чуму остановили, Орден делал всем прививки — глядя на мемориальные гранитные плиты с бесчисленными списками имен и фамилий, немного помолчав, отозвался, ответил детектив. У всех стоял один и тот же год смерти. Тысяча четыреста двадцать третий.

— А у нас прививки делать было некому — тяжело вздохнула, сказала Мариса, печально констатировала — никому мы тут не нужны.

Они некоторое время молчали, смотрели на серый дождь и деревья. Звуки текущей по камням воды гулко отражались под крашенными свежей белой известкой сводами часовни. В глубине маленькой комнаты, перед распятием горели несколько свечей. Рядом лежали полевые цветы — подношение тех, кто приходил сюда молиться.

— Когда душа уходит к Богу, деревья впитывают остающуюся в мертвом теле дрянь. Дурные мысли, злобу, страхи — сказала Мариса, наверное, просто для того, чтобы не молчать, сказать хоть что-то — к северу от Гирты, откуда я родом, на кладбищах сажают сосны, через них продувает ветер, и солнечный свет падает на могилы. Я была на могиле дедушки. Он умер двадцать лет назад, его хоронили собутыльники. От нашей семьи не осталось никого, я последняя. На мне наш род и завершится.

Вертура только печально кивнул в ответ.

— Ничего… Быть может еще что-то изменится — сказал, пытаясь хоть как-то ее приободрить, но вышло неубедительно.

— А твой дедушка и правда был генералом Бардом? — уже дома уточнил у Марисы детектив. Спросил просто из какого-то праздного любопытства, чтобы начать хоть какой-то разговор. Он промок, и у него совсем испортилось настроение. От накрывшего город сумрака и сырости ему стало как-то по-особенному одиноко и грустно, захотелось домой в Мильду.

Дождь не утихал. Несмотря на еще ранний час, на улице было темно как вечером, но в комнате было еще не достаточно сумрачно для керосиновой лампы или свечи. Вертура ходил в лавку за едой, но там было написано «вышел на пять минут», и дверь была закрыта. Детектив прождал под ливнем не меньше чем четверть часа, но бакалейщик так и не явился.

Мариса затопила печь. Детектив открыл окно, накинул на плечи плащ, уселся за стол, хмуро уставился на разбросанные по нему письменные принадлежности и листы.

— Тем самым Бардом что ли? Разумеется нет — покачала головой Мариса, села на кровать перед печкой и печально сложила руки на коленях — это имя у него было Бард, а фамилия Румкеле, как и моя в девичестве. А у того Барда, который с Тинкалой Старшим осадил Гирту, фамилия была Пенден. Это на востоке, в Столице, в Лансе, в Акоре такие дурные фамилии. Его наняли и прислали под видом борца за свободу и патриота, чтобы помог захватить Гирту, но не вышло, и он исчез также внезапно, как и появился. Провокатор купленный и мразь, одним словом. Впрочем, все равно мы никогда не узнаем, как все было на самом деле и все зовут его просто генерал Бард, потому что такую фамилию без логопеда не выговорить. На самом деле он не был генералом, ну не тот, а мой дедушка. Просто он тоже был Бард, и к нему в кабаке, где он пил, и приклеилось…

Устав от этого сбивчивого, бестолкового объяснения, детектив нетерпеливо кивнул, сказал «ага» и, чтобы не смотреть на нее, отвернулся от Марисы. Она заметила это, подошла к нему, встала за его спиной, положила руки ему на плечи.

— Ну что с тобой? — жалостливо спросила она, нахмурившись, и сильно сжала пальцы. Детектив молчал. Он сгорбился, положив ногу на ногу, сидел, нахохлившись на стуле, как тетерев в лесу на ветке.

— Встань — приказала Мариса.

Он вяло повиновался. Она повернулась к нему спиной, прижалась всем телом. Поймала его ладони и положила себе на грудь, раскинула в стороны руки в широких рукавах, как крылья птицы, откинула голову, приласкалась затылком к его щеке.

— А теперь расскажи мне, что случилось — тем же повелительным тоном, приказала она Вертуре. Но он только отнял от нее ладони, поймал ее руки и опустил их. Положив подбородок на ее плечо, бессмысленно уставился в окно на идущий снаружи ливень.

Все пошло по замкнутому кругу: ему становилось все более стыдно от желания, чтобы его пожалели, но он ничего не мог с собой поделать, потому что от этой, нахлынувшей на него еще в музее хандры, от этих насмешников-студентов, у него уже не осталось никаких сил, а от этих душевных угрызений становилось еще более грустно и обидно, что еще больше портило его и без того дурное настроение.

— Все ясно — заключила Мариса, так и не дождавшись от него вразумительного ответа, но не сдвинулась с места, осталась рядом с ним.

— Я просто устал. Устал от всей этой бесполезности, устал от того, что происходит вокруг, устал от этой вашей бестолковой Гирты и от всех этих вечно страдающих, жалующихся, оправдывающихся, плачущих, но не желающих просто взять и сделать хоть что-нибудь самое маленькое, но хорошее, людей. Я все понял. Всем просто все равно. Никто и пальцем не пошевелит, чтобы что-то исправить, изменить. Мне дурно от всего этого лицемерия и лжи. Я хочу домой в Мильду, а лучше на юг, в Лиру, гулять между старых домов, дворцов, особняков и замков, бродить по старым улицам и кипарисовым аллеям без какого бы то ни было смысла — наконец ответил тяжелым голосом детектив — хочу туда, где тепло и растут пинии. Где акведуки и выгоревшая на солнце черепица, где храмы, соборы, лестницы и сложенные тысячу назад стены. Где монахи ходят по улицам, съезжаясь со всех концов земли, где непрестанно звонят колокола и церкви полны благочестивых и добрых людей, где в каждом доме принимают паломников, где радушные хозяева сажают гостей за стол, а вечером предоставляют кров и постель. Где сердце всего христианского мира, где мудрые, наученные святыми старцами и писаниями Апостолов патриархи церкви Христовой стараются сделать мир лучше, где людьми правят вера и служение, а не жадность, глупость, пижонство и деньги… Я устал. Устал от этой полиции, от этих бесконечных разбирательств, от этих преступников, от всех этих беспредела, беспринципности, вероломства и мелочности. А главное от того, что ничего не выходит, и я ничего не могу изменить. Просто все надоело. Все омерзительно. Тут нет логики. Это просто невыносимо.

— Ничего — понимающе кивнула ему, развернулась, держа его обеими руками за запястья, заглянула в лицо снизу вверх Мариса — я тоже нередко рыдаю в подушку. Даже несмотря на то, что по большому счету Господь Бог меня ничем особенно не обделил, и только я одна повинна во всем, что со мной случилось. Ева постоянно говорит, что я тупая дура, но всегда обнимает меня, гладит по голове и мне становится легче. Пойдем, приляг, я приласкаю тебя. Мы все люди. Нам всем бывает плохо, и самое гадкое, когда в таком состоянии все только и говорят тебе «возьми себя в руки», «не будь тряпкой», «будь сильней», а мне все так постоянно всегда и говорили. Но я не такая как они, не хочу быть такой, я знаю каково слушать это, и сама никогда не буду так говорить.

Она усадила детектива на кровать и налила ему грушевого вина, поднесла ему, чтобы он выпил, а после, забрав пустой фужер, надавила ему на плечи, уложила его на постель, легла рядом с ним, укрыла обоих пледом, прижалась спиной, и сказала.

— Обними.

Он протянул руки и сделал, как она просила. От этих простых действий, от присутствия рядом желающей помочь ему женщины, не оставшейся в стороне от его бед, решившей разделить с ним его печаль всем своим израненным сердцем, ему стало немного спокойнее и легче. Вертура пригрелся. Выпитое слегка замутнило рассудок, притупило тоску и обиду.

— Мало быть наученными святыми отцами церкви — внезапно сильно сжала его руки, рассудила Мариса, словно почувствовав, что он готов ее выслушать. Горечь и обида сквозили в ее голосе, с каждым словом становясь все агрессивнее, напористее и злей — вот я читала Евангелие, а все равно грешница. Все ходят в церковь, бьют поклоны, ставят свечи. Все хотят, чтобы было хорошо, но не было плохо. Никто, даже самый вероломный мошенник и кровавый убийца не признает себя богомерзким преступником и злодеем. Каждый мнит себя святым. И каждый хочет как проще, как легче, как быстрее и любой ценой достичь цели, а Бог, долг и заповеди остаются только в строках, мертвых словах об этих ваших совести, моральных принципах, любви и благочестии, в бессмысленных цитатах, к месту и ни к месту. А служение — в дежурных фразах и рисовании с мечами, крестами и гербами в сияющих доспехах. Все знают как на словах быстро и легко изменить мир, но никто почему-то никто этого не делает. Потому что все это просто пустые слова, лицемерие.

— Профанация… — уточнил детектив.

— Да, бросить медный грош от своего сундука с золотом, разместить объявление о сборе ветоши для нуждающихся семей. Устроить благотворительный банкет — мы всех покормим до отвала, а вы пожертвуйте монетку-другую нищим. Воруют гору золота, покупают подарки по мелочи, чтобы о них трубили на всех перекрестках, писали в газеты заказные статьи, чтобы все знали, какой хороший человек. Чтобы потом обворовать, обмануть на еще больше денег и все сказали — ну он же меценат, он святой, это клевета и ложь, он так много всего сделал, он не мог так поступить… Сколько я такого видела. Но я не об этом. Да, эта дрянь у всех на виду, и люди постоянно сталкиваются с ней, а потом никому не верят, думают что Богу нет до нас дела и вся вера это только когда казнят праведника, а злодею и рецидивисту нужно просто покаяться и, какую бы дрянь он не сотворил, будет ему прощение. Сколько людей не выдержало этого, сколько душ погибло в отчаянии, умерло во тьме, без веры, без надежды из-за таких людей? Я не знаю, не понимаю, как Бог может попускать все это… Но церковь стоит уже много тысяч лет, стоят храмы и монастыри, совершается литургия, и так будет до самого конца времени. Да, всегда будут лицемерные лживые мрази, из-за которых опускаются руки, кажется, что все бесполезно и бессмысленно, что Бог не поможет, что Он бросил нас на растерзание одних… Но за все это, за каждого из тех, кого они погубили, отвернули от веры, толкнули на зло, им всем воздастся в аду втройне. Да, можно тоже плюнуть на все, обозлиться начать поступать также как они… Но я не о них. Ведь есть и многие другие. Всегда были и будут те, кто желает искренне исполнить свое служение, сделать хоть что-нибудь хорошее и полезное. Их не замечают, о них не говорят, о них не напишут, потому что они не модные, не популярные, не красуются, не поддакивают, не пьют и не дебоширят со всеми. Их дела и слезы перед Богом. Мы никогда не узнаем о них, об их терзаниях и отчаянии в одиночестве, непонимании и нежелании принимать всю эту показуху, все эти вероломство, лицемерие и мерзость. И таких людей тоже много, гораздо, намного, больше чем дурных, и хотя мы их и не видим, не замечаем, но они действительно пытаются по-настоящему изменить наш мир, помогать окружающим, исполнять добродетели, словом и делом вселять в людей надежду и веру. И у них получается, иначе бы мы все давно погибли, сгинули, как падшие античные люди, во тьме беззакония и безбожной мерзости. Ты думаешь, эти благочестивые патриархи, эти монахи, праведные и отважные христианские рыцари, что собрались в Лире, они стали такими от счастливой сытой и богатой жизни? Как отец Ингвар, как владыка Дезмонд и многие другие? Нет, они не оставались в стороне, когда были нужны не пустые книжные слова, сладкоголосые, смиренные речи и благочестивые призывы к молитве, а действия. Когда надо было не покачать головой и не погрозить пальчиком и отпустить грехи, не просто осудить гада, а срубить дурную башку с плеч. Они не возносили к Богу сытые лицемерные молитвы, когда снаружи, за наглухо запертыми дверями их домов, на улицах творился беспредел. Они не отмахивались от чужих бед, не боялись обляпаться, помогая, протягивая руку нуждающимся в их словах утешения, помощи и защите грешникам, потому что не считали себя святыми. Они не рассказывали о смирении перед людским беззаконием, не призывали склониться перед преступниками, да, они искали царствия Божьего, но прежде всего они старались изменить к лучшему наш мир. И они тоже встречали все эти лицемерие, обман, непонимание, осуждение и ложь, во много раз чаще, чем мы с тобой, а многие из них еще были подвергнуты пытке и казнены. Но они не оставили своего служения, не заперлись в пещерах, пытаясь спасти только свои души, не подставили в притворном смирении голову под неправедный меч. Потому что им было некуда бежать, не было тех, кто бы утешил их самих, кто бы защитил их дом их веру и семьи. Потому им и пришлось стать сильными. Выковать мечи, собрать свои дружины, основать города и христианские королевства, построить крепости и церкви. Ты не раз говорил и мне и другим, что пока мы живы, битва не проиграна. Вокруг много всякой дряни и, наверное, даже святым тоже бывает горько и больно от того, что они не разумеют для чего, за что, все это и каждый нуждается в добром слове и утешении, иначе даже самый сильный не выдержит, сломается и погибнет. Поверь мне, я знаю, что такое слезы отчаяния, горя и бессилия, а теперь в этих словах, в этой поддержке, нуждаешься ты. Ты был ласков со мной, хотя все убеждали тебя, что я лживая дрянь, и даже, несмотря на то, что так оно и есть, ты все равно мне поверил, и теперь я тоже не останусь в стороне.

Пока она говорила, все это время она держала обеими ладонями, крепко прижимала к себе его руку, и от ее последних, произнесенных так заботливо и так твердо слов, что-то изменилось в сердце детектива. Словно ее уверенность и надежда передались ему, потеснив в его душе ту тоскливую безнадежную черноту, что последнее время все больше и больше заполняла его сердце.

— Я видел, как ты плакала — крепко сжал ее плечи руками Вертура, желая приободрить ее в ответ — поэтому я и поверил тебе. Да, бывают лживые слезы… Меня легко обмануть, и были те, кто так делали. Быть может я глупый наивный идеалист, на котором многие хотят проехаться, но мне так легче жить, потому что, считая что все вокруг продажные мрази и Бога нет, жить вообще незачем. И я уверен, что если человек еще способен искренне плакать, если не может сдержать слезы горя, раскаяния и одиночества, значит, он еще не погиб, и есть надежда что в нем тоже осталось что-то хорошее и честное.

Мариса кивнула, коснулась его запястья ладонью, сложила его руку со своей. Лежала молча, не двигалась, словно отдыхала, отдав все свои силы, чтобы воодушевить, вернуть к жизни ставшего для нее за эти недели таким дорогим и близким мужчину.

Словно проникнувшись ее печальной усталой тоской, вместе с ней, за окном приутих и дождь, в комнате стало чуть светлей. Детектив сел на кровати, взял со стола бутылку, протянул ее Марисе.

Та покачала головой.

— Разве это на самом деле хоть что-то изменит? — ответила она и села рядом, взяла Вертуру под локоть, прижалась к нему. Гордо, из последних сил, выпрямила спину, приняла достойный, сосредоточенный и торжественный вид. Что-то очень хорошее, смелое и величественное коснулось его сердца. Он увидел себя на просторной площади, перед собором Двенадцати Апостолов, центральным, самым большим, просто необъятных размеров, храмом Лиры и всего христианского мира. Он и Мариса стояли посреди площади, держась за руки, смотрели на купол и колоннаду, портал и входящих и выходящих из храма людей. Закатное солнце рыжело на желтых стенах и выгоревшей светлой черепице, отражалось на крестах и в окнах. Все как в его детстве, но только спустя много-много лет. Миг и видение покинуло его. Все было на месте и комната, и очаг, и сидящая рядом с ним, предназначенная ему Богом женщина. Теперь он точно знал это, как знал и то, что без тоски разлуки и страха потери не бывает любви, без горечи раненого сердца и искренности не бывает хороших стихов и книг, без слез и отчаяния не бывает веры. Он бросил взгляд на иконы на полке, склонил голову и благодарно перекрестился.

— Надо делать поклоны — сказал он отпустившей его, устало откинувшейся на подушку Марисе. Длинные темные распущенные волосы обрамляли ее спокойное и необычайно благородное лицо, в этот момент, исполненное каких-то неземных стати и величия по-настоящему любящей своего мужчину, гордящейся быть рядом с ним женщины. И сейчас Вертуру особенно поразило, насколько ее манера и облик были схожи с манерами, обликом и взглядом принцессы Вероники.

— Ты невыносим — поморщилась, покачала головой Мариса — лучше поплачь еще. Я буду утешать тебя, и чувствовать себя, самой умной, хорошей и необходимой.

— Ты и так самая умная, хорошая и необходимая — стоя у окна и глядя на проезжающую по улице с шелестом разбрызгивающую колесами лужу, карету, рассеянно ответил детектив — интересно, леди Булле опять поехала к Борису? Она чувствует мыли и вытягивает из людей психокинетическую энергию… Считается что чувство любви одно из самых сильных.

— Мерзавка поплатилась за свои игры — злорадно кивнула Мариса. Вертура даже не успел удивиться ее очередной внезапной перемене настроения — наглоталась его любовных флюидов, а теперь сама и бесится. Хотела замуж за благочестивого и благородного принца, а нашелся же и на нее коварный племянник епископа.

На ее лице появилась веселая и злорадная улыбка.

— Он сказал, что тогда на охоте, они сидели рядом с шатром, говорили о политике. А утром я видел его плащ с крестом. Ты была права, я думаю это не единственная тайна, которую он хранит в своем сердце. Впрочем, иначе у него и не получится. Леди Вероника ездила к нему сегодня. Надо навестить его — кивнул детектив и продемонстрировал дождь за окном — а ты выбросила зонтик в реку.

— Так дойдешь! — с мстительным, наигранным презрением бросила ему с кровати, покачала головой Мариса, картинно отвернулась от детектива к стене, и взмахнула рукой, отсылая его прочь, как важная респектабельная дама из популярной комедийной постановки, молодого любовника-повесу — по дороге купи поесть, бакалейщик уже точно открылся и отнеси сапожнику мои сапоги. Совсем протекают, пусть починит.

Попив с маркизом чаю, выйдя на площадь, Вертура зашел в церковь, поставил перед праздником свечу. Вышел на площадь, стоял, разглядывая яркий, черно-рыжий, слепящий закат, что сменил прошедший днем проливной дождь, и необычайно черный и контрастный в его пронзительных лучах фасад и шпиль собора Иоанна Крестителя. Решив прогуляться, прошел переулками до реки и через набережную и проспект Рыцарей вернулся домой к Марисе.

На ее некоторое удивление, он вернулся домой абсолютно трезвым. Сказал, что был в сапожной лавке, которую приметил в соседнем доме по дороге к резиденции владыки Дезмонда. Сообщил, что сапожник снял мерку с ее сапог и к послезавтрашнему дню сделает ей такие же. Еще он рассказал о том, что Борис Дорс еще слаб от болезни, но чудодейственные высокотехнологические пилюли, которые принесла ему принцесса Вероника, почти исцелили его, и что она и вправду сегодня утром приезжала к маркизу, чтобы узнать, насколько хорошо они помогли. Поделился мыслями, что обычно столь словоохотливый, но все же весьма осмотрительный в своих суждениях маркиз снова был скрытен и старался не говорить о том, что произошло между ним и герцогиней на охоте, сколько детектив не пытался ни прямо, ни хитростью, уточнить у него подробностей этого так взволновавшего его сердце происшествия. Борис Дорс невпопад переводил тему то на их веселые и глупые приключения в Мильде, то на политику, то на молодцеватые чудачества Модеста Гонзолле, отчего Вертура хоть и был несколько разочарован тем, что не узнал толком ничего нового, но при этом все же сделал определенные выводы.

Легли спать рано. Перед сном снова делали поклоны. Вертура посчитал — с теми что делали до этого, оказалось почти полторы тысячи.

С темнотой снова полил дождь. К девицам, что жили через комнату от детектива пришли в гости подруги. Полночи шептались, бубнили, зудели, бесконечно и невнятно обсуждали что-то за наглухо запертым дверьми. Где-то далеко за окном опять бил набат пожарный колокол, но из-за шелеста дождя за окнами детектив, сколько ни силился, так и не смог определить направление. Не подсказала ничего и Мариса, что долго и мрачно прислушивалась к этому быстрому и тревожному далекому звону в темноте.

Он встал с ударами колоколов, зовущими прихожан на воскресную литургию. Оделся и пошел на службу в собор Иоанна Крестителя. Огромный храм был полон. Детектив едва смог протиснуться на мужскую половину. Встретил там лейтенанта Манко, князя Мунзе и других знакомых, пристроился к ним. Смотрел на Царские Врата и распятие. Любовался светом высоких узких витражей под арками потолка, играющим на серебряном и золотом убранстве иконостаса и окладах образов, слушал канон, пел вместе со всеми «Отче наш» и «Символ Веры». Думал о том, что такое Израиль, где находится река Иордан — ни на одной карте он не находил их, и кто такой царь Давид, псалмы которого читают по часам в храме, вею ночь и когда нет служб весь оставшийся день. Исповедовался, когда пришла его очередь, рассказал о своем унынии и о том, что они с Марисой живут вместе и делят одну постель, что плохо, но по мере сил совершают наложенную на них епитимью. Отец Ингвар молча выслушал его, смерил строгим взглядом поверх узких очков и, несмотря на то, что детектив выдержал только евхаристический, с ночи, пост, благословил к причащению. Когда за закрытыми царскими вратами читалась молитва, по которой хлеб и вино обращаются телом и кровью Христовыми, со всеми встал на колени на холодный и жесткий каменный пол. Снял меч с перевязи и, как делали и остальные вооруженные мужчины, положил рядом с собой. Вместе со всеми преклонил голову, коснулся лбом холодных мраморных плит.

Когда вынесли чашу, вместе со всеми вдохновенно произнес «Причастника меня прими, не как Иуду лобзающегося, а как разбойника исповедующегося. Помяни меня Господи во царствии своем» и последовал ко святому причащению. Распевая «Тело Христово примите», сложив руки на груди, медленно шел к чаше в колонне мужчин — бородатых, усатых длинноволосых горожан, ремесленников и рыцарей. Каждый был при оружии, каждый, принимая причастие, целовал чашу и руку священника, что держал ее, проходя, клал на пол перед раскрытыми Царскими вратами меч или трость, вставал на колени, делал поклон в землю. После причастия каждому полагался кусок белого, свежеиспеченного хлеба и чашечка с разбавленным горьким, без сахара чаем сидром.

Покинул храм со словами «С миром изыдем». Бросил взгляд на Голгофу в левом пределе. Там, на скамейках стояли украшенные поздними цветами и венками из листьев закрытые гробы. После службы полагалось отпевание умерших.

Задержался, отстоял очередь, в церковной лавке, купил у бородатого служки с висящей плетью, перебитой рукой, бутылочку масла для лампады и охранную ленту с написанным на ней девяностым псалмом, какую мужчины повязывают под гарду меча, либо на портупею на плече. Взял для Марисы ароматные кедровые четки с плетеным трехцветным хвостиком — черным, лиловым и багровым, цветов Гирты.

Над площадью победным звоном бил колокол, возвещая об окончании литургии.

По небу бежали тучи. Солнце то светило, то снова пряталось за них. Стояли кареты и повозки, слуги ждали с литургии богатых хозяев, чтоб везти домой к вкусному, воскресному обеду. Толпился народ. Перед храмом, у ступеней, Вертура приметил принцессу Веронику, рыжую Лизу, Регину Тинвег и других девиц, наверное вышедших на улицу раньше детектива. В сопровождении вооруженной свиты и оседлавших, снаряженных самыми современными сбруями и седлами боевых коней рыцарей, они ждали у подножья каменной лестницы, когда все выйдут из церкви.

Принцесса, облаченная в модную длиннополую мантию ярких багровых оттенков с темно-синей и черной блестящей вышивкой на широких рукавах и груди, гордо сидела в седле, уперев руки в бока, строго наблюдала, как солдаты раздают нуждающимся и нищим привезенные из казарм ношенные армейские сапоги. Она чуть подкрасила пряди волос надо лбом в зловещий багровый цвет, с плеча свешивалась все та же кроваво-красная лента. На левой руке темнело запястье, искусно выполненное из серого, хмурого железа и вместе с ее мрачным и как-то по-особенному напряженным выражением ее лица эти праздничные одеяния предавали ей какой-то особенно торжественный и одновременно угрюмый и грозный вид. Было заметно, что все раздражает ее, все не так, все неуместно, все злит, но она пытается скрыть это, сдерживается из последних сил. Люди кланялись ей, она не обращала на них внимания, коротко и безразлично кивала в ответ. По всему было видно, что думает она совсем не о прошедшей службе и не о раздаче милостыни.

— А что не новые? — опасливо глядя на строгого сержанта в седле, но все же нагло, спросил один из голодранцев — худые такие сапоги…

— А чтоб ты их не пропил — доверительно кивнул ему солдат и взялся за плеть — поправь руками и с Богом носи.

Пришла какая-то женщина с тремя детьми, попросила еды. Принцесса Вероника грозно спросила, где ее муж. Получив ответ, что лежит пьяным, кивнула одному из рыцарей решить это дело, тот отправил злого сержанта с плеткой, женщине же купили молока, сыра и большой каравай хлеба. Кто-то просил денег, но никому не давали, ни одной медной монеты.

Подошел, поклонился присутствующим и детектив. Он уже было хотел отойти в сторону, когда принцесса грозно окликнула его таким холодным и повелительным тоном, что тот вздрогнул.

— Борис у себя? — строго и презрительно прищурившись, потребовала она ответа, когда он подошел к ее стремени. Ему стало страшно, показалось, что сейчас она припомнит ему все и ударит его в лицо сапогом и тут же прикажет его зарубить. Он едва сдержался, чтобы не задрожать от леденящего душу прикосновения ее беспорядочных и яростных мыслей. Несмотря на то, что из присутствующих детектив знал еще как минимум двух Борисов, он сразу понял о ком идет речь.

— Я сейчас же, уточню, моя леди… — низким голосом, стараясь не проявить дрожи, с поклоном ответил детектив.

— Ступайте к нему, скажите, что сегодня я желаю у них обедать! — властно приказала она, указывая Вертуре на ворота резиденции владыки Дезмонда.

Детектив кивнул и, быстро поклонившись ей, побежал так, словно ему ударили плетью по спине. Также, как после общения с герцогиней, ускорялись и все остальные служащие и рыцари. Махнув рукой с лентой охраннику поместья, чтоб не задерживал, не стоял на пути, вбежал в ворота, поспешил в дом. Взлетел на третий этаж по широкой каменной лестнице с чугунными литыми перилами и колодцем посредине и застучал в дверь, ведущую в коридор к апартаментам племянника владыки. Как раз со службы вернулся сын маркиза. Тот самый угрюмый, плечистый юноша-оруженосец по виду восемнадцати лет, которого Вертура видел на охоте и в ночь крестного хода рядом с отцом и епископом Дезмондом. Увидев спешащего детектива, он скривился лицом, отстранился, нахмурился как отец, тут же схватился за меч, но после коротких спешных разъяснений проводил его к отцу, вместе с ним вошел в комнаты маркиза.

С грохотом ворвавшись в спальню, без лишних приветствий, Вертура с локтя продемонстрировал ленту.

— Леди Вероника желает, чтобы вы приняли ее и ее свиту на обед! — выпалил он лежащему на кровати в широких полосатых черно-зеленых, какие носят рыцари, штанах и нижней рубахе навыпуск племяннику епископа. Тот отложил книгу в тесненном кожаном переплете, учебник литургического чина и, озадаченно моргая, уставился на внезапных гостей.

— А мэтр Дезмонд благословил? — только и спросил он у Вертуры, но тут же суетливо крикнул сыну — так Елисей, сбегай, посмотри, сколько их там, предупреди кухню и скажи нашим, что сегодня будут трапезничать в соборе! Ну же, быстро!

И когда тот кивнул и, скорчив рожу, вышел и закрыл за собой дверь, нетерпеливо, с ажиотажем, потребовал у Вертуры ответа.

— Она так прямо и сказала? Принять их всех? Сожрут же все… Ладно, черт с ними, лучше бы меня позвали во дворец… — откинулся на огромной пухлой подушке и, чтобы спрятать торжественную и счастливую улыбку, накрыл лицо книгой.

— Борис, похоже, с ее стороны это серьезно — тихо и веско ответил Вертура, задумчиво глядя на двор в окно — она в бешенстве. Я бы с ней не шутил.

— Да я уже понял, что беда. Марк, все, я уже хочу сбежать в Мильду — отнимая от лица учебник и держа его как маску в готовности снова спрятаться за ним, покраснел, запальчиво заявил маркиз — эх. Сэр Колле обещал мне капитана кавалерии… Она сведет меня с ума. Марк, ну зачем вы вообще убедили меня отнести ей эти паршивые цветы, о чем вы думали? Она же… психопатка, буйнопомешанная! Это просто наваждение, это невозможно, невыносимо!

— А вы как будто и не знали? Нет, Борис, вы сами этого очень хотели, добивались всеми силами — холодно и строго, стараясь сдержать переполняющие его сердце эмоции и мысли, ответил детектив, глядя в окно вниз, на кошек, что рядком расселись на крыше конюшни и внимательно смотрели куда-то вниз — и вы обратили на себя ее внимание. Теперь страдайте. Или терпите, потому что теперь она взялась за вас как следует.

— … Нет, одно дело неразделенная любовь, бессонница, сладостные мечты, глупые восторженные мысли, страсти бушующие в беспокойном сердце и совсем другое это… — сладострастно закатывая глаза, хватаясь за голову, отворачивая лицо, пряча ликующую улыбку за притворными отчаянными восклицаниями, пылко возмущался маркиз — Марк, мне что, как будто бы шестнадцать лет?

— Что-то не устраивает? — скептически глядя на очередную буффонаду друга, пожал плечами детектив — прикажите разрезать себя на органы и подать в приготовленном виде к ее столу. Если поторопитесь, еще успеете.

— Марк, да, вы умеете поддержать товарища в бедственном положении! — радостно заулыбался шутке маркиз, снова мечтательно закатил глаза и вцепился ладонями в лицо — все идите, идите же, не стойте, бегите скорее, скажите ей, что я распорядился начать приготовления и немедленно жду ее к обеду…

Он с видимым усилием соскочил с кровати, заглотил пылающую живым багровым огнем пилюлю, запил ее прямо из чайника, что стоял тут же на полу, сорвал с себя мокрую рубаху, понюхал ее, громко крикнул, нетерпеливо позвал оруженосца, чтобы принес воды, чистое белье и полотенце. Сорвал со столика гребень с драконьими хвостами с обеих сторон, встал перед зеркалом, впился им в свою короткую рыжеватую бороду, схватился свободной рукой за одеколон, почти такой же, как подарила Вертуре Мариса, только угольно черного цвета и начал спешно обтирать им волосы и шею.

Вертура коротко кивнул и вышел из комнат маркиза.

В холле, в дверях, он встретил нарядных Эльсу Гутмар и Регину Тинвег в сопровождении какого-то бравого усатого рыцаря. Оставив коней у самой парадной двери, придерживая руками полы длинных мантий на ступеньках, они спешили навстречу детективу.

— Я сообщил… — попытался объяснить он им, но они только недоверчиво и презрительно закивали ему головами, словно подчеркивая, что, даже несмотря на личное поручение герцогини, для них он, полицейский лейтенант, все равно не человек, а пустое место, и потребовали у дежурного встретившего их в дверях, позвать к ним сенешаля дома, либо самого владыку Дезмонда.

Людей на площади стало еще больше. Прихожане покидали храм, но не спешили расходиться. Собирались в компании, весело и воодушевленно, как всегда после принятия Причастия, обсуждали дела и городские сплетни. Владыка Дезмонд вышел из собора, лично узнать что случилось, нахмурился, заговорил с лейтенантом Киркой, что при виде епископа спешился и, преклонил перед ним колено под благословение.

Виновато склонив голову перед стременем герцогини, детектив сообщил ей, что передал ее пожелание маркизу. Та коротко и высокомерно кивнула в ответ и приказала ему остаться со всеми. Подошел епископ Дезмонд. Высокий уже немолодой человек с длинной бородой, в которой рыжена чередовалась с проседью и стальным, без всяких украшений, крестом на груди. Грозно стуча о булыжники мостовой посохом, что как копье, он сжимал в своей крепкой жилистой руке, твердой походкой армейского полевого командира, он направился прямо к герцогине. Та ловко, проигнорировав руку стоящего наготове майора Вритте, спешилась и тоже преклонила голову. Владыка Дезмонд благословил ее, дал поцеловать наперсный крест, вперил в нее свои колючие бледно-зеленые глаза и строго, без приветствий и расшаркиваний, но все же сдержанно и вежливо сообщил, что трапезная епархиального дома не место для молодецких развлечений.

— Я вас услышала — подавив ярость, но все же по возможности смиренно ответила ему герцогиня — этот раз будет первым и последним.

Владыка Дезмонд кивнул, грозно прищурился на сидящих верхом людей и вошел в ворота своего поместья.

— Во времена Смуты тут была застава — обвел рукой площадь, кивнул детективу капитан герцогской стражи Габриэль Форнолле, что на этом выезде в качестве начальника караула, сопровождал принцессу Веронику и ее свиту. Сообщил — телеги тут стояли, баррикады, габионы были. Вот тот фасад так вообще был взорван. За собором скала, Крестителя и Прицци перегородили, было не подойти, весь квартал в осаде был. Его два раза штурмовали как на войне. Дорсы дали отпор, собрали всех местных, малокалиберное орудие поставили, только снарядов у них к нему почти не было, больше грозились, чем стреляли. Били вот прямо вдоль Крестителя, до Рыцарей, пока барьер против нее не навели. Сильная была машина. У кого доспехи получше были, тот жив остался, а вот коней и кто в кольчугах и бригандинах был, вместе со щитами пробивала навылет. Сеча была жестокая, насмерть стояли рубились. На площади постоянно сырую траву жгли, чтобы дым был, и стрелять невозможно было. Если бы не вмешались сэр Август и сэр Булле, всех бы тут перебили. Не угодил наш владыка Дезмонд. Арвиду Ринья с Андресом Прицци, анафему с кафедры прочел, на беззакония не благословил. Сам ходил по баррикаде, вдохновлял на оборону людей. Брата Бориса тут убили. Женщины и дети прятались, ночевали в Соборе, дьякона из окон стреляли из мушкетов.

— Да владыка наш тогда всему Кругу зубы пообломал — согласился с ним князь Мунзе — дал отпор. Вот это настоящий христианин, не то что некоторые.

— А как Круми подстрелили, еле убежал. Помните? Агарию, старшего Пескина в первый же день с лошади ссадили, перебили спину — согласился, вспоминая прошедшие годы, кивнул маркиз Раскет — под огнем не смогли его оттащить. Лежал он вон там, умирал под драконами на ступенях. Ему дверь собора не открыли, никто не вышел, не перевязал. Так и помер. Владыка всех проклял, строго приказал никому из Круга, кто ранен будет, не помогать и не отпевать под страхом отлучения.

Раздача милостыни подходила к концу. Свита и охрана герцогини постепенно сдвигались во двор резиденции епископа. Приехали граф Прицци и Пескин, засвидетельствовали почтение принцессе Веронике, вместе со всеми вошли в парадные двери поместья.

Столы были уже накрыты. После воскресной службы в доме епископа всегда обедали священнослужители и семинаристы, так что никаких особенных приготовлений не потребовалось. Глядя на скромные кушанья и горький чай в графинах, едва разбавленный сидром, граф Приции тихо осведомился у принцессы Вероники, стоит ли сходить в лавку, заказать мяса, вина, юва и сыра, на что та ответила строго и холодно, что то, что приготовили для монахов, то и рыцари ее будут есть, чем вызвала у графа и других одобрительные веселые улыбки.

Гости заняли всю трапезную, просторное помещение на первом этаже резиденции епископа. Явился сам владыка, благословил новоприбывших, встал во главе отдельного стола перед иконостасом в дальнем конце трапезной, напротив дверей. Герцогине предложил место рядом с собой, Борисом Дорсом, его сыном и двумя архиереями. Призвал, поставил по правую руку от себя графа Прицци, рядом с которым, последовав за ним, разместились Фарканто, Пескин и рыжая Лиза. Остальные встали к скамьям за массивными дубовыми столами, вдоль окон украшенных чистыми белыми занавесками. Рыцари по старшинству за правым столом, капитан Форнолле и другие кавалеры и сержанты гвардии за левым. К ним указали встать и детективу. Епархиальную же братию, священнослужителей и семинаристов, что должны были после воскресной службы вкушать в этом помещении вместе с епископом и архиереями, в виду накладки и внезапного прихода высокопоставленных гостей, отправили в трапезную собора. Видя их неодобрительные лица, кто-то напомнил им, что они монахи, и пусть смиряют свое недовольство, раз сам владыка благословил.

Когда все заняли свои места, епископ Дезмонд позвонил в колокольчик, призвал всех к тишине. Строго прочел полагающийся перед трапезой молитвенный чин, по окончанию которого все благоговейно перекрестились и сели. Дьякон раскрыл книгу на аналое, начал читать из жития святых. Началась трапеза. Простая монастырская пища — каша, картошка, вареные яйца, костлявая морская селедка с луком, зелень, кислые яблоки и черный хлеб. Вертура сидел рядом с капитаном Форнолле, ел, поглядывал по сторонам. Наблюдал за Борисом Дорсом, что всеми силами старался делать вид, но все в порядке вещей, и такой же сосредоточенной и молчаливо-напряженной сидящей рядом с ним принцессой Вероникой. Капитан герцогской стражи, что сидел рядом с детективом тоже уделял больше внимания происходящему, чем скудной еде, деля непринужденный вид, жуя картошку с луком, прилежно наблюдал за обстановкой, нет ли какой скрытой угрозы для графа Прицци и герцогини. По его спокойному широкому, доброжелательному лицу иногда проскальзывала тень улыбки. Это был сильный, добродушный, но смелый и умный человек, знающий цену не только мечу, но и хорошим манерам, что было необходимо в его должности при герцогском дворе. Когда же трапеза закончилась и была произнесена благодарственная молитва, он подошел к принцессе Веронике, поклонился ей и о чем-то спросил, на что та утвердительно кивнула в ответ.

Граф Прицци подошел к владыке Дезмонду с каким-то вопросом, склонил голову под благословение, поблагодарил за гостеприимство. Крестясь на иконы, все направились на выход. Собрались во дворе и перед воротами поместья, седлали коней. Уже снаружи Вертура приметил, что среди покидающих резиденцию нету Фарканто, рыжей Лизы и лейтенанта Манко с еще одним рыцарем: они остались в доме епископа вместе с принцессой Вероникой. Процессию отъезжающих возглавил граф Прицци, сообщил всем, что они едут в герцогский дворец.

Пока ждали отстающих, помогали подняться в седла девицам, оставшись не у дел, Вертура отошел в сторону, как бы невзначай следил за отъездом.

Над площадью кружили галки. Огибали шпиль собора. Какая-то уже немолодая женщина крошила им заплесневелый хлеб. Они клевали его и, снова взлетали в небо. В тени домов ругались, спорили о чем-то извозчики, хватались за кнуты. На скамейках и ступенях храма сидели, отдыхали горожане, благодушно беседовали, доставали из корзинок и ели бутерброды, строго прикрикивали на не в меру веселящихся, бегающих вокруг друг за другом детей. Жандарм с подвеской лейтенанта, квартальный надзиратель, лениво откинувшись в седле, придерживая рукой монокль, читал свежий номер «Скандалов». Его лошадь, склонив голову лизала брусчатку под ногами, жевала сено, что осталось после проехавшей по площади груженой сушеной морской травой телеги.

Отдельной группой ожидали, пока свита герцогини не освободит сквер перед домом епископа, стояли серой стаей, как голуби, облаченные в бесцветные, вытертые подрясники тощие, простоволосые и лохматые семинаристы.

— Готовься к исповеди! — как духовники, ломающимися юношескими голосами, важно поучали они, говорили друг другу и задирающим их мальчишкам-подмастерьям.

Небо хмурилось. Темно-серый, с узкими желтыми и синим окнами, торжественный как крепостные ворота фасад собора Иоанна Крестителя поднимался высоко над кварталом. Шпилем колокольни впивался в сизую, хмурую тучу, что заволокла полнеба.

Вертура молча проводил взглядом удаляющийся кортеж графа Прицци и пошел пешком в комендатуру за Марисой, где оторвал ее от беседы с Ингой и Фанкилем. Сказал, что был в храме и теперь идет домой. Перекинулся несколькими малозначительными фразами с полицейскими и снова курящими под лестницей бездельниками-студентами.

Когда они с Марисой вышли за ворота комендатуры, по дороге рассказал обо всем произошедшем сегодня с ним. Та криво улыбнулась, ответила, что все ожидаемо, так и надо им всем, и поведала о том, что пока он развлекался, она ездила на пепелище: в юго-восточном районе, неподалеку от набережных, был пожар, выгорел каменный дом, еще два рядом пострадали. Погибли шесть человек.

— Хорошо там дом двухэтажный, низкий — мрачно подрезюмировала она — не как в центре, и дождь ночью был. Кто мог в окна попрыгали.

Вертура насторожился, спросил, где это случилось. Они встали под фонарем на мосту. Прислонившись к столбу плечом, прикрыв полой плаща от дующего с залива, приносящего тяжелые серо-синие тучи и капли дождя, ветра, Мариса достала из поясной сумки папку и продемонстрировала ему черновик для заметки в газету. В погибших значились три старухи, что задохнулись в дыму, чей-то больной дед, неопознанные ребенок и мужчина. В заметке также был указан и адрес: улица Зеленого Мола дом три.

— Это Эрсин — пробежав глазами пресс-релиз, мрачно кивнул детектив. Он вкратце рассказал Марисе про Тильду Бирс, что она двоюродная сестра его покойного сослуживца из тайной полиции Мильды, и что он, Вертура, по личному поручению начальника его отдела, графа Михаэля Динмара, привез ей награды ее брата и деньги, и как все некрасиво получилось.

— Из-за меня он использовал ее как подставное лицо для своих сделок — рассудил он тихо — он догадался, как мы вышли на Белую Могилу, нанял людей, чтобы избавились от свидетелей, запугать или отомстить. Наверное, сам был занят или не хотел, чтобы его видели поблизости. Иначе бы он их всех точно убил. Надо вернуться в контору, сообщить леди Хельге. Пойдем обратно. Это важно.

— Вот такой у нас день воскресный! — развела руками Мариса и они, развернувшись, зашагали обратно в сторону ворот полицейской комендатуры Гирты.

Когда в трапезной почти не осталось народу, пришел келейник владыки Дезмонда. Высокий и крепкий, кучерявый молодой человек с растрепанной бородой и хмурым лицом, больше похожий на оруженосца, чем на церковного служителя. С вызовом сверкнув глазами, сказал герцогине и сопровождающим, что Владыка предлагает им ознакомиться с его коллекцией трофеев, пригласил всех на второй этаж, в сводчатую залу с высокими окнами, где, как в арсенале, были выставлены доспехи, мечи и мушкеты, а также некоторые образцы высокотехнологического снаряжения.

— В молодости мэтр Дезмонд служил на юго-востоке — рассказывал Борис Дорс, демонстрируя стоящий в нише между шкафов с книгами старый, простой латный доспех с промятыми нагрудником и шлемом — после обучения в семинарии, его направили на служение в горы, проповедовать Христову веру язычниками. Потом служил в епархиях Басора и Камиры. Был капелланом в экспедиционном корпусе генерала Тибуртины. До Гирты они с моим отцом всю свою жизнь провели в походах и на войне.

Он взял принцессу Веронику под локоть, чему та благодушно улыбнулась, и подвел ее к стенду на котором лежали потемневшие от времени луки и множество расписанных по древками нечестивыми иероглифическими символами стрел, а рядом стояли такие же, украшенные вызывающими отвращение письменами доспехи. Черные и изготовленные как будто бы в далекие, еще античные времена, чиненные более современными по виду, грубо обработанными, элементами.

— На юге было много городов и крепостей засыпанных черным радиоактивным песком — объяснил, взявшему в руки конический шлем с приклепанной к нему литой личной в виде морды циклопа со смотровой щелью глаза во лбу, с интересом разглядывающему его Фарканто, маркиз — как бункер Тиксара у нас, на севере. Горцы раскапывали их и доставали оттуда артефакты прошлых лет, продавали, или использовали под себя в меру своего разумения. Но есть и те, которые они не посмели раскурочить. Вот, смотрите.

Он достал с полки одну из шкатулок и открыл ее. В ней, на синей бархатной подушечке, тускло мерцал украшенный сложным фрактальным узором высокотехнологический волчок. Борис Дорс аккуратно взял его в руки, поставил на стол и ловко раскрутил. Волчок завертелся, заиграл внезапно вспыхнувшими на поверхности огоньками, что засчет стробоскопического эффекта складывались в замысловатый узор, горящий ярким, похожим на электрический светом.

— Это была моя любимая игрушка — с улыбкой показал он волчок принцессе Веронике — если его не трогать, он никогда не остановится. Постепенно будет набирать ход, пока стол не загорится от трения.

— Это гироскопический ротор! — резко остановила волчок рыжая Лиза — а не игрушка для детей! Такие, только большие, весом в несколько тысяч тонн, используют как генераторы высокого напряжения там, где нельзя получить электричество из воздуха, например во внешнем эфире. Еще они работают как гироскопы для удержания равновесия…

И она затараторила, начала многословно и шумно рассказывать Фарканто, лейтенанту и его капралу про каждую из многочисленных лежащих на столах и в шкафах, окружающих их диковинных вещей. Говорила и объясняла с таким видом и жестами, как будто знала абсолютно все об этих трофеях, что привез нынешний духовный владыка Гирты, в молодости капеллан экспедиционного корпуса, из юго-восточных степей и черных, залитых застывшим, расплавленным стеклом далеких пустынь.

Не обращая внимания на ее утомительную болтовню, маркиз Дорс повлек принцессу в сторону. Открыл ключом высокую резную дверь в соседний зал: просторную и светлую угловую комнату с эркером, откуда открывался вид на огромную старую липу во дворе, под которой не так давно сидели Вертура и Мариса, когда беседовали с отцом Ингваром. Солнце заглядывало в узкие и высокие, украшенные кованными решетками и витражами окна. Бросало на пол длинные ровные полосы света. В этом зале тоже хранились боевые трофеи, только в отличии от предыдущей, современные.

У стены на стойках светлели белые, изрубленные, измятые пулями доспехи и щиты с гербами известных рыцарей Гирты, рядом висели украшенные драконами и волками плащи. На стендах и столах были сложены мечи и секиры, с обрезанными, оборванными под самые узлы белыми лентами. У стены стояли копья и топоры. Отдельно на самом большом столе, на багровой шерстяной подстилке лежали пояса, регалии, богато украшенные поясные сумки и портупеи.

— Это времен Смуты — понизил голос, продемонстрировал оружие и броню маркиз. В его голосе зазвучала тяжелая скорбная ненависть, глаза вспыхнули диким огнем давно пережитых страха и отчаянной ярости битвы — их собрали с убитых Белых Всадников, их оруженосцев и клевретов. Семьи этих предателей и бандитов были осуждены, их родственников потом казнили, а трофеи мэтр Дезмонд частью продал и раздал деньги нуждающимся, а частью приказал сложить в этой комнате, здесь.

Отдельно на столе стояли несколько сосудов. В них покоились погруженные в эфир, наглухо запечатанные волчьи и человеческие головы. Принцесса Вероника взяла в руки один, без особого интереса осмотрела его, прочла вслух имя и фамилию известной семьи Гирты и вернула его обратно к остальным.

Но больше других трофеев ее заинтересовал стоящий на отдельном столике украшенный замысловатой, ни на что не похожей резьбой ларец. Заметив взгляд герцогини, маркиз подвел ее к нему и открыл. Внутри, на алой подкладке лежали белые, вырезанные из кости, отполированные до блеска ожерелья.

— Украшения Волчьих ведьм — доставая одно, длинное и тяжелое, пояснил маркиз — они сделаны из человеческих костей. В ночь Красного Ворона они надевали их, вплетали в волосы багровые и черные ленты, пили кровь убитых на алтарях жертв…

— Я читала об этом — перебив его, быстро ответила герцогиня и с улыбкой и захлопнула ларец.

— А вот это палка Круми — поднес принцессе украшенный драгоценным камнем деревянный посох, продемонстрировал нечестивое оружие маркиз, но герцогиня, уже совершенно не скрывая того, насколько ей все это неинтересно. С капризным видом отвернулась к окну и заявила.

— Скукота все это, Борис. Как утомительно!

— Тогда пойдемте наверх. Я покажу вам интересные книги — кивнул племянник епископа, на что она сдержано и лукаво, улыбнулась, и бросила на него быстрый пылающий взгляд. В ее глазах полыхнул безумный, алчный огонь, но маркиз сделал вид, что не заметил этого, протянул ей локоть, открыл ключом следующую дверь и вывел принцессу в коридор так, чтобы не пересекаться с рыжей Лизой и оставшимися в библиотеке рыцарями.

Уже в кабинете племянника епископа, герцогиня села на стул перед его рабочим столом и, развернувшись вполоборота, закинув ногу на ногу, нетерпеливо выжидая, что он будет делать, облокотила голову о руку, уставилась на маркиза. Борис Дорс отпер секретер и, приложив кулак у подбородку, застыл в раздумьях, как маг-алхимик с картинки над колбами в которых на огне в наглухо запаянной колбе варится гомункул из крови, земли и ртути, перед спрятанными в нем фужерами и бутылками с вином, приправами, сиропами и самогонным спиртом, решая, какой лучше приготовить напиток так, чтобы было не стыдно подать его герцогине.

Посчитав его промедления слишком долгими, принцесса со скучающим и нетерпеливым видом облокотилась виском о ладонь и сделала резкий жест пальцами в его сторону. Ее глаза снова вспыхнули яростным, полным ненависти и боли светом, но Борис Дорс, словно и не почувствовал ее ментального удара, зачесал бороду, нарочито медленно, как будто опасаясь все опрокинуть и разлить, достал с полки фужеры, яблочный перебродивший сок, густой клубничный ликер, и аккуратно, так чтобы образовались слои, медленно влил их по металлическому стеку в крепкий самогонный спирт. Сверху насыпал корицы из ларчика, что был тут же и смешал второй точно такой же коктейль и себе. Держа фужеры в обеих руках, подошел к своей гостье.

— Ваше высочество — уважительно предложил он, передал ей напиток.

Принцесса Вероника улыбнулась, заметив, что его руки чуть дрожат от тщательно скрываемого волнения, встала перед ним в позу и приняла фужер. Снова уставила свой горящий взгляд в маркиза.

— Возможно, будет немного крепко — отсалютовал ей своим кубком Борис Дорс — впрочем, не важно, я думаю…

— Крепко? — громко и с вызывающей улыбкой ответила принцесса Вероника и залпом выпила коктейль — это вы тут с вашим дружком Гонзолле такое хлещете?

— Нет — резонно ответил ей маркиз как есть, демонстрируя ей графин с притертой пробкой из которого он наливал барону и Вертуре — с Модестом мы мешаем все подряд. Но чаще всего варенье, вино и яблочный спирт…

— И что? — потребовала принцесса.

Борис Дорс галантно достал варенье, которое недавно принес ему барон, налил на половину фужеров спирта, долил грушевого вина и, добавив пару ложек варенья, размешал все это желтую мутную тюрю.

— Пьяные женщины способны на любое безрассудство, вы знаете это, Борис? — приняв из его рук напиток, спросила принцесса Вероника вызывающе и строго и, сделав большой глоток, едва не поперхнулась от горького, сушащего рот, дерущего горло спирта, тут же потребовала ответа — или вы только этого и хотите?

— Да! — понизив голос, склонив голову, ответил он ей. Взгляд его стал непреклонным и диким, как у человека, выходящего на смертельный поединок, жилистые истертые ладони непроизвольно сжались в кулаки. Быть может он хотел сказать что-то совсем другое, но от волнения не нашел нужных слов, а спохватившись, сразу понял, что отступать больше некуда.

Она же сделала еще один глоток, отставила фужер, упала обратно на стул и, снова приняв позу, гордо и выжидающе уставилась в лицо маркиза.

Борис Дорс подвинул второй стул и сел перед ней, нахмурился еще больше, взял в ладони ее руку. Едва сдерживая улыбку, она только бросила на него короткий напряженный, словно бы пренебрежительный взгляд, приняла неприступный и высокомерный вид, но не отвела руки. Маркиз смело встретил ее пылающий взор, тот самый горящий и непримиримый, который наполнял души тех, кого он касался леденящим страхом, одиноким космическим отчаянием и безумной, ломающей волю ненавистью, склонив на бок голову, сдержанно, но тяжело и горько улыбнулся в ответ. Не нужно было ни жестов, ни слов. Напряжение, сильнее чем все пронизывающие небо и землю потоки энергий полилось между их сведенных пальцев, словно все объяснения, фразы, формальности и оправдания стали вдруг абсолютно глупы, мелочны и излишни. Все было сказано без единого слова. Все случилось стремительно и быстро: и его горящий, исполненный высокого чувства, которое рождается в слабом человеческом сердце только по благодати самого Господа Бога взгляд, и ее вспыхнувшее девичьим румянцем, разгоряченное, тревожное лицо. И его крепкие, привычные, не только к перу и крестному знамению, но и к мечу, рабочему инструменту и поводьям лошади жилистые, истертые ладони, и ее тонкие, ледяные, но внезапно ставшие горячее и мягче расплавленного воска на свечах пальцы. И его объятия, когда он взял ее за талию и под колени, легко поднял на руки и закружил по комнате, и ее испуганный, таким внезапным обращением взгляд, когда она в волнении и страха с силой обхватила его шею и, боясь упасть, прижалась лицом к его щеке.

— Ах! — только и воскликнула она, задохнувшись от внезапного головокружения, и с такими силой и ужасом вцепилась пальцами в маркиза, что тот тут же поставил ее обратно на пол. Но у принцессы уже закружилась голова, и ему пришлось удержать ее за плечи и прижать к себе, чтобы она не оступались на подламывающихся от страха коленях.

— Я боюсь высоты! — горестно воскликнула она, схватившись за Бориса Дорса — я всегда боялась летать, только по земле…

Он усадил ее на диван, сел рядом, взял за руку, положил вторую ладонь поверх его руки. Она откинулась на подлокотник и, исподлобья глядя на него дикими глазами, задышала тяжело и громко, как будто у нее случился сердечный приступ. В ее взгляде читались паника и мука, но он притянул ей ее фужер и она, выпив, немного успокоилась и, откинув голову на спинку дивана, прикрыла веки.

— Леди Булле! — встал с дивана, нахмурился, глухо обратился маркиз от стола, заранее наливая себе полный фужер крепкого спирта и, немного помедлив, но все же решившись, как рыцарь, идущий в кавалерийскую атаку на мечи, пики и мушкеты, грозно и торжественно объявил — будьте моей женой! Я прошу у вас вашей руки!

И осекшись на этой фразе, молча, пронзительно и непреклонно уставился на герцогиню, как будто от волнения забыв заранее заученный и многократно повторенный перед зеркалом текст. Воцарилась пауза.

Принцесса Вероника распахнула глаза. Вмиг сосредоточилась, как будто все, что было до этого и крепкий напиток, и панический ужас и притворная скука, были не более чем замысловатой девичьей игрой, театральным представлением. Откинулась на спинку дивана, раскинув по ней руки в широких рукавах, склонила набок голову, и, смело глядя маркизу в лицо, тряхнула челкой, весело и громко ответила.

— Вот как? — ее лицо было красным от прилившей от волнения крови и крепкого напитка. Рукава черной рубахи с голубой вышивкой измяты, воротник модной багровой мантии растрепан, длинные распущенные волосы упали на спинку дивана и плечи. Она улыбалась, и из последних сил стараясь сдержаться, чтобы не сорваться на смех, заявила — стать вашей женой, маркиз Борис Энтони Дорс? Женой племянника епископа, старшины инженерной бригады добровольцев, клеврета Модеста Гонзолле, карикатуры недели? И после всего что случилось, после всего, что вы сделали, вы говорите это мне? Вы метите в герцоги Гирты? А почему только сейчас? И где вы были раньше, когда я вас звала к себе? Вы что, серьезно думали, что я ничего не знала, не видела? Как вы все время на меня смотрите, как волнуетесь, как от меня бегаете! Полагаете, я не знала, ничего не чувствовала? Не слышала как все шептались, все смеялись, все говорили, что вы влюблены, и всем, всем, всем кроме меня, рассказываете, жалуетесь, говорите об этом! И сколько времени прошло? Вы скакали по лесам, бегали от меня в Мильду, а я все гадала, когда же вы признаетесь, как нормальный человек. Все думала, все ждала, когда вы ко мне придете, отыщите, как все, какой-нибудь глупый, беспочвенный повод! И на фестиваль вас звали, а вы не приехали, отписались, что у вас за городом дела какие-то. А я вас видела! У моста во главе крестного хода, с вашим сыном и мэтром Дезмондом. Вы были без маски, с иконой и мечом. И к сэру Августу вы не соизволили ни разу прийти, хоть я столько раз просила его пригласить вас к нему на банкет. Ждала вас, а вас все не было! И на именины Роффе вы не пришли! А на охоте этих дохлых зайцев прислали анонимно и эти ваши люпины! Это Марк вам подсказал, я все знаю, это вы с ним ходили, а без него вы бы и не догадались, а если бы догадались, то не донесли бы! Вот выйду замуж за Марка, а не за вас, ясно это?

Он подсел к ней на диван, потянулся к ней, но она картинно одернула ладони, всплеснула ими, стряхивая с себя его руки, отстранилась к подлокотнику с веселым смехом, но он крепко поймал ее за бедра и рывком притянул к себе, усадил на колени. Она обхватила рукой его шею и, откинув голову, восторженно любуясь им, вцепилась рукой в его короткую бороду, потянула его к себе, уперлась лбом в его лоб и с силой надавила. Словно пытаясь перебодать его, оскалилась от напряжения.

— Шею сломаю же! — бодая ее в ответ, сквозь зубы проговорил маркиз.

— Ну попробуйте! — надавливая уже изо всех сил, воскликнула принцесса — у меня позвоночник из ферро-титанового композита!

С этими словами они отпустила его, встала с его колен, словно какие-то дурные воспоминания сбили все ее радостные мысли. Подошла к столу, опустила голову, взяла его фужер со спиртом и залпом выпила. Борис Дорс подошел к ней, развернул к себе, прижал ее к своей груди. Она обхватила руками его плечи.

— Вы не ответили мне — заботливо смахивая пряди растрепанных волос с ее разгоряченного лица, глядя на нее грозным, пылающим взором, произнес он тяжело и тихо.

— Что я вам не ответила? Что не понятно? — воскликнула она горестно, поднимая к нему лицо и в ожидании приоткрыла рот, но, так и не дождавшись его поцелуя, прибавила печально и разочарованно — я же сказала вам «да». Еще тогда, в лесу! Почему вы не пошли тогда за мной, Борис? Как вы этого не поняли, не услышали? Каких еще ответов сейчас вы от меня хотите?

И, опустив голову, она уткнулась лицом в его грудь. Ее ладони больно схватили его за плечи. Правая рука была намного сильнее левой. Пальцы казались железными. Он обнял ее в ответ. Так они стояли минуту или две, пока принцесса снова не подняла на маркиза взгляд. На этот раз затравленный и дикий, полный отвращения и ненависти. Все маски были сброшены. Сейчас в объятиях Бориса Дорса стояла не сдержанная, благочестивая и грозная в своем морозном сине-серебряном сиянии принцесса Гирты Вероника Эрика Булле, а сломленная, несчастная, злая и одинокая женщина, растрепанная, пьяная, разгоряченная, лишенная своей неприступной ледяной красоты, достоинства и спокойного рассудительного величия. Ее обращенный к нему настоящий, человеческий, искаженный пороком, многократным лицемерием, страхом, низменными страстями и болью облик на миг показался ему настолько невыносимо отталкивающим и омерзительным, что ему страстно захотелось зажмурить глаза, отвернуться от нее, сказать «простите, я на минуту», спуститься в конюшню, вскочить в седло и мчаться прочь и никогда больше не возвращаться в Гирту…

Борис Дорс зажмурил глаза, мысленно перекрестился, вдохнул, но не отпустил принцессу. Приласкал ее голову, поцеловал в лоб, приласкал, еще крепче прижал ее к своей груди.

Всего несколько секунд и миг ее слабости прошел. Герцогиня вскинула голову, подняла глаза на маркиза, внимательно посмотрела на него. В ее взгляде больше не осталось ни радости, ни восторженного чувства, что всего несколько секунд назад озаряли весь ее облик. Только ледяное равнодушие и жестокое, пробирающее до самой глубины души, безразличие, с которыми она всегда общалась со своими подданными, как ледяная и неприступная принцесса Гирты. Со слабо скрываемым презрением она отстранилась от Бориса Дорса, и по всему было видно, что она ощутила все его недавние чувства и мысли. Но он уже раскаивался в своей слабости и страхе и был готов искупить свою вину: смело глядя ей в лицо, удержал ее в своих объятиях, не дал высвободиться. Она же тяжело и грозно выдохнула, повторила попытку, но не с полной силой, словно проверяла, удержит ли он ее снова или нет.

— Вероника, я не шутил, предлагая вам себя в качестве вашего мужа, друга и защитника, прося вашей руки — сказал он ей твердо и вдохновенно, глядя в ее ледяные непреклонные глаза, старательно подбирая каждое слово, пытаясь унять волнение в голосе и едва сдерживая дрожь в руках и коленях — да, встреть я вас не светлой леди-герцогиней, а обычной женщиной, все было бы намного проще и легче… Я был бы рад, чтобы вы стали хозяйкой в моем скромном доме, Вероникой Эрикой Дорс. Но Господь Бог рассудил иначе. Да, я знаю вашу историю, о том, что с вами произошло — он коснулся запястья ее правой руки, крепко сжал его — и это оставляет тяжелый след, но я не собираюсь отступаться от своих слов и намерений. Я не знаю, почему так вышло, почему так должно быть, почему Господь Бог хочет от меня этого. Я много думал, быть может, после всего что случилось, всех тех злодейств, что я совершил, мне надо было тогда смиренно преклонить голову, уйти в лес, в дальнюю обитель, принять постриг, а я, за неимением веры, прилежания и твердости духа схватился за меч. Но мы с вами встретились снова и все изменилось… И теперь, раз вы по своей доброй воле вновь пришли ко мне, я прошу вашей руки.

— Вы не знаете, о чем просите! — качая головой, прошипела она сдавленно, угрожающе и тихо — вы безумец! Глупый фантазер! Наивный идеалист! Таким не место в Гирте!

И она потянулась к нему, встала на цыпочки, и поцеловала его в губы, повисла на его плечах, уткнулась подбородком в его грудь, обняла его, прильнула к нему из всех сил. Он прижал ее к себе, с трепетом ощутив своей грудью, как тяжело и часто бьется ее сердце, как всю ее трясет от волнения и перехлестывающих через край чувств, словно чудовищный, холодный озноб внезапно охватил все ее тело. Он смотрел в ее лицо, в ее пронзительные, пылающие как звезды, глаза и видел в них ответ на все свои слова, незаданные вопросы, чувства и мысли. Без промедлений он снова, на этот раз очень аккуратно и неспешно, поднял ее на руки. Она крепко зажмурилась, улыбнулась, прижалась к нему, изо всех сил, крепко обхватила рукой его шею. Он отнес ее в соседнюю комнату, боком прошел в дверной проем, стараясь не задеть ее ногами ни за какой угол или стену, уложил ее на свою постель, лег сверху и поцеловал в улыбающиеся приоткрытые губы, с готовностью ждущие, когда он прикоснется к ним. Она обхватила руками его плечи, выгнулась спиной назад на подушке, притянула его к себе, откинула голову, подставляя его ласкам лицо и шею.

— Бог наказал меня — поделилась мыслями принцесса Вероника.

Снова одевшись в свою черную рубаху из толстого плотного хлопка с голубовато-серебряной вышивкой по рукавам, вороту и подолу, и длинную темно-зеленую юбку, она лежала на постели рядом с маркизом. Ее нарядная багровая мантия была брошена на спинку кресла поверх его черной с серебром. Принцесса лежала, откинувшись на огромной мягкой подушке, смотрела в потолок, в окно, на серое небо, на ветви растущего во дворе дерева, скрывающего комнату от лишних глаз из соседних окон, глядящих в маленький двор поместья.

Все закончилось. Какая-то усталая печаль и опустошенность, коснулась их сердец. Борис Дорс лежал неподвижно, молчал, смотрел в потолок, держал одной рукой под локоть принцессу Веронику, другой ножны с мечом, приложив холодную сталь к разгоряченной, еще не остывшей щеке.

— Что вы сделали со мной тогда, в лесу? Я приказала вам прыгнуть в реку, я надеялась, что вы утонете и все, конец… — рассказывала печально герцогиня — а потом всю ночь не могла уснуть. Я была в бешенстве. Как вы посмели так насмехаться надо мной, так меня унизить! Я хотела позвать Августа, чтобы он ворвался в ваш дом и протащил вас на веревке вслед за лошадью по улицам Гирты…

— Пусть бы попробовал — глухо, задумчиво и с угрозой отвечал маркиз, ловя ее ладонь, сжимая пальцы и кладя руку ей на бедро — пусть хоть ваш дядя, хоть сенатор Парталле, или кто угодно теперь придет ко мне. Вы рядом, моя леди, мне не надо больше никаких знамений и слов, это воля Божия, и никто не властен противиться ей.

Он сжал зубы, его взгляд стал ледяным, лицо застыло страшной суровой маской дракона, охраняющего двери в собор на площади, костяшки пальцев побелели, с силой сжавшись на ножнах, которые он держал в руке.

— Да — ответила принцесса. Ее голос стал холодным и низким, рука перехватила его ладонь, легла поверх его руки — жизни и пути людей складываются по воле Божией. Как хвосты летящих в ночном небе звезд. Как ветви деревьев, как пластины доспеха, как камни в кладке стены, как струи дождя, как звенья кольчуги… Мы не выбирали этот путь, но нам по нему идти.

Она резко отвернулась от маркиза и прильнула к нему спиной. Вытянула ноги, прижалась ступнями к его ступням. В комнате было прохладно, Борис Дорс резко сел и потянулся за одеялом, чтобы укрыть их. Она испугалась, что сейчас он встанет и уйдет по своим делам, как делают многие мужчины, поднялась на локте, резко схватила его, удержала за руку, робким и беззащитным взглядом уставилась на маркиза. Попросила печально и растерянно.

— Не уходите от меня, Борис… — на миг вновь обратившись той самой робкой, беззащитной и ранимой, мечтательной, исполненной страхов и надежд девушкой, какой впервые он увидел ее, тогда, на террасе дворца Булле, под рыжей апрельской луной, на посвященном в честь ее возвращения в Гирту торжественном банкете.

— Я не уйду от вас, моя леди, мне некуда больше идти — заботливо укрывая их босые ноги толстым одеялом, сшитым из разноцветных войлочных ромбов, заверил ее Борис Дорс, лег рядом, снова вернулся к ней. Столкнул с кровати меч, ласково обнял герцогиню, осторожно провел пальцами по ее виску и щеке, едва касаясь ее длинной челки, нарядно подкрашенной в зловещий красно-багровый цвет.

— Какой вы смешной, Борис! Такой серьезный и непосредственный… — засмеялась она, умиляясь его жесту — знаете, а я вот смотрю на вас всех и тоже уже совсем не такая, какой была еще весной. Я все реже ношу столичную одежду. Раньше постоянно ходила у себя в блузке и брюках, как мне было привычно дома в Столице. А теперь надеваю их только изредка, чтобы почувствовать себя снова человеком, чтобы не забыть… Раньше все было так неудобно. А теперь я хожу в этой тяжелой мантии и этих рубахах, в длинной юбке, в плаще, и не знаю, как можно носить что-то кроме них. Теперь мне привычно ездить верхом. Я все реже слушаю музыку, которую мне привозят друзья и сокурсники, все реже читаю их журналы и книги… Я все больше становлюсь такой же как все вы. Как эта Гирта. Мрачной, вероломной, злой, бесчеловечной, готовой всегда дать отпор, готовой убить или умереть… Тут не получится по-другому. Иначе и быть не может. Там, в Столице все такие как Элла и Давид, ценят свои никчемные жизни цепляются за что-то, за какие-то глупости, условности, свободы и предрассудки, если что-то не нравится, машут руками, оскорбляют, орут, а тут просто ударят топором по голове… Там какие-то слова, какие-то бессмысленные дела, еда, красивая мебель… Вылизанные до блеска комнаты, дома и улицы… А тут всё настоящие, купленное, омытое кровью. Здесь ходит смерть. Здесь я стала снова верить в Бога, соблюдать молитвенный чин и пост, регулярно причащаться и посещать церковь. Да, я совершила много зла и еще много будет совершено, но теперь я знаю, что Бог спас меня, направил вас ко мне… Я все видела, все знала, замечала ваши взгляды, смеялась над вами, когда обсуждала вас с остальными. Вы избегали меня, а я все надеялась, ждала, не знаю почему, может просто потому, что Господь так решил, все хотела увидеть вас снова и вот мы с вами вдвоем здесь.

— Глупо все вышло, моя леди. Тут нет никакой моей заслуги — выслушав ее, задумчиво ответил маркиз — вы позвали меня тогда, в Лесу, но так нельзя, я сам должен был прийти первым. Я хотел тут же уехать, но я решился на это безрассудство… Да я знаю, как леди-герцогиня вы были должны дать мне за мою наглость пощечину, приказать предать пытке, казнить и найти себе мужа, который был бы стоил вас, вернул бы былые порядок и закон на нашу землю. А я даже до сих пор не верю, что держу вас в своих объятиях, и мне страшно, что, быть может, это всего лишь разгоряченный болезнью, безумный сон. Я проснусь и не увижу вас никогда больше, а тут как всегда будет валяться пьяный Модест…

— Значит мне тоже снится сон, Борис. Хотите я вас укушу, и вы проснетесь? — ответила она, едва сдерживая радостную, ликующую улыбку. Момент слабости прошел. Принцесса выговорилась. Она снова была веселой и спокойной, счастливая восторженность переполняла ее сердце. Рядом с ней был искренне любящий ее уже долгое время мужчина, и она со свойственной ей женской чуткостью, понимала это.

— Кусайте, но просыпаться я не хочу — заверил ее маркиз, улыбнулся и поцеловал ее в румяную щеку, отчего она улыбнулась еще шире, и, заложив руки за голову, откинулась на огромной мягкой подушке, крепко зажмурилась, подставляя ему для поцелуев шею и плечи.

— А что до стоящего мужчины… — сказала она, устремив на маркиза пылающий взор, когда ласки закончились, крепко ухватила его руку, яростно сжала зубы, заявила — Гирта это я. Кого я выберу, тот и станет Герцогом. И мне плевать. Сэр Август, мастер Роффе, сэр Тальпасто, мэтр Солько, сэр Ринья, они все научили меня. Показали мне своим примером как надо: без оглядки, без жалости, без договоренностей… Либо сразу и все, либо смерть. Потому что вся эта ерунда, что написана в учебниках по теории права и международным отношениям, в брошюрках по личностному росту, пособиях по управлению людьми и сопливых философских придумках о гуманизме, свободе и естественных правах человека, все это не работает. Это раньше я думала, что можно по книжкам, по-другому, добрым словом, по-честному, по-человечески, что у людей есть какие-то законы, совесть и принципы… Но все это оказалось мишурой, ложью, ничего этого нет. Есть только страх и вера. А все остальное это просто пыль, которую пускают в глаза глупцам, чтобы править ими и отбирать у них деньги. И теперь я такая же, как Белые Всадники, как сэр Август, как сэр Тинвег, как они все, и мне наплевать на их мнение, потому что здесь, в Гирте, как я скажу, так и будет, и все склонятся и провозгласят: слава леди Булле! Потому что кто скажет иначе, тому перед моим дворцом отрубят руки и ноги, и бросят в реку! — она заулыбалась зло, радостно и торжественно, резко, по-змеиному дернулась спиной, откинулась на подушке и уставила на маркиза ликующий беспощадный взор, словно оценивая его, любуясь им.

— Вот только мне все интересно Борис — внезапно переменив жестокий тон на вкрадчиво-ироничный поинтересовалась она, лаская кончиками пальцев его подбородок, приподнимая его голову, разглядывая облик маркиза — вы добились своего. Но чем же вы думали, прося моей руки, и как вы теперь будете жить со мной, кровавым драконом Гирты, истеричкой, искалеченной, психопаткой, от которой сбежал муж, потому что ему надоели мои слезы, жалобы и причитания, и не было никакого личностного росту, ни духовного развития!

— Как с возлюбленной и другом — внимательно выслушав ее, убрал ее ладонь от своего лица, веско ответил ей маркиз. Перехватил ее запястье своей крепкой рукой, с некоторым усилием, ломая ее сопротивление, прижил ее ладонь к одеялу и ласково, но твердо свел ее пальцы со своими — как все нормальные люди. Вы родите мне крепких и сильных сыновей, а я буду вашим верным и заботливым мужем, другом и защитником.

— Договорились, хорошо! — беззаботно улыбнулась его ответу принцесса — можете приступать к своим обязанностям друга и защитника. А я пока у вас тут посплю, у вас тут так спокойно и тихо. А у нас подъем в семь и отбой по часам, но сна ни у кого ни в одном глазу. Я сама ввела эти правила, чтобы хоть как-то приучить всех к дисциплине, и сама постоянно не высыпаюсь, и времени ни на что нет…

В коридоре послышались настойчивые грубые голоса и ругань, загремели стремительные грозные шаги. Борис Дорс моментально очнулся от сладостной усталой дремоты, вскочил на ноги, по привычке схватился за меч, который всегда держал в изголовье постели. В соседней комнате с треском сломался замок, с грохотом распахнулась дверь. Но маркиз был уже в кабинете. Пинком опрокинув массивный стул под ноги ворвавшемуся лейтенанту Манко, что был уже готов налететь на него с мечом, но запоздал, будучи несколько дезориентирован от удара о выломанную им с разгону дверь, без замаха и без промедлений, навалившись всем телом, с вытянутой руки ткнул рыцаря в грудь, закричал грозно и яростно.

— Отставить!

— Где она! — потребовали ответа Фарканто и капрал Линде, наперсник лейтенанта, одновременно держа за заломленные за спину руки согнувшегося, еще пытающего сопротивляться Елисея Дорса. Позади них к стене отшатнулась рыжая Лиза, вскинула руку в магическом жесте, но рыцари своими широкими спинами загородили ей узкий коридор, не давая пройти.

— Аксель! Готфред! — яростно, страшно и громко выкрикнула принцесса Вероника. Миг и она, как была растрепанная, без мантии, в одних рубахе с неподвязанными рукавами и юбке, босиком, ворвалась в кабинет — довольно!

Все замерли, держа наготове мечи.

— Вероника! Готфред! — горестно воскликнула рыжая Лиза, увидев, что лейтенант Манко привалился к дверной раме и, молча сжимая в побелевшей ладони оружие, держится за пробитую ударом грудь. Кровь струилась между его пальцев густыми темными потоками, заливала его нарядную, надетую к воскресной литургии одежду.

— Было либо я, либо он! — все еще держа на вытянутой руке меч, обозначая дистанцию, без особой надобности заслоняя рукой герцогиню, оскалился, возбужденно и грозно крикнул, маркиз — закончили! Аксель?! Уве?! Ну же! Отставить! Отбой! Надо перевязать его!

— Борис, ей Богу! — брезгливо воскликнул, замотал головой Фарканто, опустил меч, кивнул капралу Линде.

— Пошел вон, щенок! — зарычал, крикнул тот, отпустил и грубо оттолкнул прочь сына маркиза с такой силой, что тот едва не оступился. У юноши было разбито все лицо, рубаха и мантия испачканы в крови.

Борис Дорс отставил меч к стене. Они с Фарканто уложили раненого на диван и послали за доктором. Рыжая Лиза без лишних пререканий и разговоров омыла руки спиртом из графина и сунула ладонь в открытую, хлещущую кровью рану, чтобы прощупать повреждены ли ребра или нет.

— Глубокая? — прошипел лейтенант Манко, закатывая глаза и скрипя зубами от боли — моя леди… — обратился он к принцессе Веронике — сэр Дорс будет вам отличным защитником… и замечательным мужем… С Богом…

— Вы все сделали верно, Готфред — села рядом на подвинутый ей Фарканто стул, заверила его она тем холодным, доверительным и властным тоном герцогини, которым она всегда разговаривала со своими подданными. Откинула рукав, чтоб не залить кровью, заботливо и ласково положила руку на лоб рыцаря — вы мой верный и славный защитник. Спите, вы выздоровеете, рана неглубокая, наутро вам станет легче.

— Моя леди… — попробовал улыбнуться, прошептал лейтенант и закатил глаза, пытаясь разглядеть ее: чтобы двигать головой у него уже не было сил. Через несколько секунд он особенно глубоко и тяжело вздохнул, закрыл глаза и впал в забытье. Рыжая Лиза заткнула рану платком. Маршевым шагом наступающей пехоты пригрохотал дежурный доктор. С ним явился его помощник, раскрыл большую кожаную сумку, достал, разложил на столе инструменты, перевязочные материалы, флаконы и иглы. Пришли келейница, оруженосец маркиза, епископ и другие обитатели поместья. В мрачном молчаливом осуждении стояли в коридоре, смотрели на залитый кровью кабинет. Борис Дорс повлек принцессу Веронику в спальню, помог ей одеться. Когда они вернулись, она подошла к раненому, в ожидании, что скажет врач, замерла с хмурым, надменно-недовольным видом. Борис Дорс властно положил ей ладонь на плечо, обвел всех внимательным диким взглядом, встал рядом с ней, но герцогиня не выказала протеста этим объятиям, не отвела его руки.

— Мы мешаем доктору — сказал маркиз принцессе, Фарканто и капралу Линде и, взяв свой окровавленный меч, повлек всех прочь из кабинета.

Спустившись на первый этаж, они сели на скамейки в пустой трапезной. Молчаливыми взглядами отвечали на такие же немые укоры семинаристов и других насельников епископской резиденции. Кто-то пошутил в коридоре про то, что надо потянуть жребий, кто будет отпевать умершего. Разозленный этими глупыми словами Фарканто молча и яростно вскочил со скамьи и бросился на семинаристов. Глухо загремели удары, тяжело загрохотало упавшее тело. Кто-то запротестовал, но Фарканто разошелся, без всякого разбору начал бить всех.

— Дверь надо было выбивать ногой, а не плечом — с мрачной насмешкой посетовал, кивнул, сидя на скамейке положа ногу на ногу, капрал Уве Линде.

— Топором — поднял на рыцаря неподвижный враждебный взгляд, угрюмо ответил ему Борис Дорс. Принцесса Вероника, что сидела рядом, держалась за его локоть, как для протокола на торжественном банкете, машинально кивнула в знак согласия с ним. Она снова была отстраненной и холодно-равнодушной, словно все то, что только что произошло между ее людьми, ничуть не тронуло ее сердца.

— Если бы сэр Борис действительно бы задумал дурное — продолжил, обратился к герцогине, с намеком рассудил Уве Линде, наперсник и капрал лейтенанта Манко — Готфред не защитил вас, не исполнил свой долг, моя леди…

— Значит на то была Воля Божия — снова начиная злиться, сжимая рукоять меча, сверкнул глазами, грубо перебил его маркиз — а стучать вас там в вашей жандармерии сэр Август вообще не учил?

Пока Фарканто бегал по коридорам первого этажа, гонялся за семинаристами, истерично и надрывно ругался с ними, отчаянно колотил ногой в запертые двери келий, маркиз сходил на кухню, принес чайник и налил всем в казенные глиняные кружки горького чая чуть крепленого сидром. Первой подал герцогине, потом себе и остальным.

— Ну что, помолвка? — уточнил вернувшийся Фарканто, он был разгорячен, но доволен тем, что наконец-то выместил свою ярость хотя бы на несчастных семинаристах.

— Да, я предложил леди Булле свои руку и сердце — кивнул в ответ, прямо и с вызовом уставился ему в глаза племянник епископа.

— Ага. Что-то мне все это напомнило… — застенчиво заулыбался Фарканто и осведомился — а венчать тоже сами себя будете?

— Аксель, заткнись! — внезапно презрительно и раздраженно бросила ему принцесса Вероника — ты еще не Динтра, и пока тебя не приняли в семью, изволь придержать свой поганый язык!

Через некоторое время вернулись епископ, доктор и рыжая Лиза. Доктор сказал, что он прижег сосуды, наложил повязку, на вопрос, выживет ли лейтенант, ответил — да, возможно, шансы есть и достаточно большие. Епископ смерил присутствующих недобрым взглядом, остановил свои колючие зеленые глаза на племяннике и со словами.

— Зайдешь ко мне сразу как освободишься — быстро и яростно перекрестился на иконостас и, стуча посохом, вышел.

Потянулись дни. Лейтенант Филипп Кранкен заменил в отделе Дюка. Этот мягкий и апатичный с виду человек больше слушал, чем говорил, никому не возражал, часто улыбался, но смотрел внимательно и непреклонно, из за чего у всех служащих отдела Нераскрытых Дел, в том числе и у Вертуры с Марисой, как-то независимо друг от друга сложилось мнение, что он самый настоящий шпион и провокатор, приставленный следить за их коллективом.

В назначенный день Вертура, инспектор Тралле, лейтенант Турко и Фанкиль ходили на похороны Дюка. Его отпевали в часовне полицейской комендатуры, что располагалась в северном крыле здания, на втором этаже. Усопшего принесли в закрытом гробу. Детектив и лейтенант приподняли крышку, иерей без особого интереса заглянул внутрь, удостоверился, что тело на месте, приступил к панихиде.

Неторопливо разжег уголь. Одной рукой размахивая кадилом, чтобы раздуть, второй листал по закладкам молитвослов, рассеянно смотрел куда-то в окно, на бегущие за ним облака и пасмурное серое небо.

На похороны пришли жена полицейского, сестра с мужем, два брата, толпа более старших родственников и множество детишек. Все с низкими лбами и угрюмыми лицами, каким был и сам Дюк. Стояли, сбившись в плотную кучу, бросали недоверчивые, злобные взгляды исподлобья на проходящих по плацу жандармов и полицейских, но никому не было до них никакого дела: в комендатуре Гирты часто отпевали умерших. И погибших при исполнении служащих и убитых, кого свозили со всего города в полицейский морг для установления причин смерти, так что все относились к этим, случающимся едва ли не через день, поминкам с печальным, усталым, безразличием. Только капрал Гицци, подкрепляя свои слова зажатой в кулаке плеткой, подошел к заранее рассевшимся на скамейках у конюшни многочисленным, уже подвыпившим родственникам полицейского, строго-настрого запретил, распивать на территории, проводить какие бы то ни было поминки. Так что, по завершению отпевания и всех формальностей с документами, гроб просто вынесли из комендатуры, погрузили на телегу и, украсив его белыми, с синими надписями, траурными лентами, в сопровождении фальшиво завывающей скорбной толпы вывезли с плаца, повезли куда-то прочь, на чем проводы полицейского и завершились. Вертура что уже много раз видел такие процессии на улицах города, и в этот день помогал грузить неудобный тяжелый гроб и успел утомиться, натер руки, за этим делом, был нисколько не впечатлен этим бестолковым и шумным шествием.

После этого случая никто на службе как-то больше особо ни упоминал о Дюке. Ни Фанкиль, которому тот был абсолютно неинтересен, ни любящий осудить всех за глаза лейтенант Турко, ни глумливый доктор Сакс. Все словно тут же забыли о том, что такой вообще был. Безразлично посмотрели вслед телеге, на которую по соседству с гробом взгромоздилась многочисленная родня служащего так, что худая лошаденка еле вытащила ее в северные, выходящие на улицу Котищ, боковые ворота комендатуры, покивали, скучно пошутили над балбесами, простаками, обалдуями, покурили и вернулись к своим делам. Вечером зашел помощник бухгалтера, сказал, что что-то неправильно рассчитали с умершим. Спросил инспектора, но того на месте не было, так что он ушел и больше не приходил.

Только одна Мариса, которая не пожелала присутствовать на отпевании, осталась наверху, в отделе, с отвращением и злобой высказалась, плюнула, пока не видел инспектор Тралле, прямо на пол, заявила.

— Ну его к черту! Так ему и надо. Туда ему и дорога! Чтоб синим пламенем в аду горел!

Вечером, когда она выпила и с мстительной обидой в голосе начала жаловаться на то, как она ненавидела Дюка, и какой мразью он был на самом деле, детектив узнал, что раньше тот не раз щипал ее, когда она проходила мимо его стола дежурного у дверей, а раз, когда она попыталась дать ему отпор, ударил ее больно, и никто, кроме Фанкиля, который ограничился вялым замечанием, за нее не вступался. Лейтенант Турко боялся Дюка, а инспектору Тралле и магистру Дронту их с Марисой ссоры были абсолютно безразличны.

В один из последующих дней, сидя вечером на лавке пол ивами с князем Мунзе и сэром Порре, узнал детектив и о беде, постигшей лейтенанта Готфреда Манко. Его прооперировал во дворце доктор Фонт, вскрыл грудную клетку, сделал переливание крови, поставил дренаж, назначил уколы и таблетки. Сказал, что рыцарь скорее всего поправится, но не в ближайшее время. Сидя за столом во дворе под ивами, за чаем с пряниками, говорили о Борисе Дорсе и принцессе Веронике. Высказывались осторожно и сдержано. Мстительный нрав и дурной напористый характер нелюдимого племянника епископа был давно известен в Гирте. У каждого было что сказать, но, даже выпив, все держали свое мнение при себе: никто не желал, чтобы его слова запомнили, а потом нашептали тому, кто в ближайшее время мог стать правителем герцогства. Воздержался от лишних слов и веселых рассказов об их пьяных приключениях и чудачествах с бароном Гонзолле в Мильде и детектив.

Небо хмурилось. Вдоль домов по узким улочкам задувал теплый ветер. Мелко шелестел бледными, уже начинающими желтеть листьями растущей прямо под стенами дома черной, ободранной понизу на бересту в печку и трутов для трубок березы. Поднимал сухую пыль, задувал в огороженный высокой чугунной изгородью и кустами сирени скверик. Девицы сидели на лавках за своим столом отдельно от мужчин. Шили, поглядывали на сидящих под ивой на складных походных стульях рыцарей. Мариса встала, не скрывая наглого, злорадно-торжествующего вида, подошла, подсела к ним. Приметив багровую ленту в ее волосах, ее тут же любезно приняли в круг, налили чаю с сахаром, поделились сушками и сладкими сушеными сливами. Продемонстрировали свои вышивки, начали расспрашивать про банкет в доме депутатов, охоту и дела во дворце. Весело защебетали о новостях моды, мужчинах и последних сплетнях.

Так за делами в комендатуре и посиделками вечером после службы, когда отпускали до наступления темноты, и можно было перед сном прогуляться или зайти в гости, прошла неделя. Ничего особенно серьезного и выходящего из ряда вон, за эти дни в городе не случилось.

Небо снова было пасмурным, как и все прошлые дни, но дождь так и не пошел. Вертура работал на выездах и в отделе. В среду по заданию инспектора Тралле они с Марисой ходили на рыночную площадь, без всякого интереса смотрели на порку. Ушли сразу по окончанию мероприятия. Знакомые студенты приглашали выпить с ними, но Мариса грубо заявила, что у нее служба и надо еще подготовить статьи. Весь вечер она мрачно кривилась над столом, придумывая как занимательно и литературно, для каждого издания в своей манере, описать давно надоевшее и уже не вызывающее никаких эмоций, кроме усталого рабочего раздражения действо.

Несколько раз детектив заходил к Борису Дорсу, к которому на прием теперь выстроилась целая очередь каких-то пожелавших напомнить о себе родственников со стороны брата и жены, старых знакомых, с которыми он не имел дел уже по многу лет и полузабытых сослуживцев. Раз, войдя в кабинет маркиза, Вертура обнаружил друга сидящим за рабочим столом, дымно курящим трубку и прилаживающим нарядные, наверное только недавно купленные серебряные накладки к ремню и портупее. Рядом с маркизом на столе, стояла большая чашка чая, а на голове племянника епископа красовался черный, украшенный серебряным крестом и триколором Гирты, ветеранский берет. Откинувшись на спинку стула, Борис Дорс приветствовал детектива и, с мрачной торжественностью продемонстрировав свой новый головной убор, сообщил, что майор Вритте спустя шесть лет после окончания войны внезапно соизволил пригласить его, маркиза, в ветеранский клуб и лично пожаловал эту почетную принадлежность. Выпив с Вертурой чая с пряниками, Борис Дорс с малоскрываемым агрессивным раздражением нажаловался, что в офицерском чине он никогда не был и все, чего он удостоился на службе в бригаде графа Дугласа Тальпасто, так это звания ротного старшины, а по сути бригадира подневольной рабочей артели.

— Вот все мои регалии — сжимая в руке стальную сержантскую подвеску и кивая на свой старый серый берет с опознавательным черно-белыми лентами, со злостью бросил обновку на диван, маркиз. Он скривил лицо, сжал кулак и, наверное, хотел сказать что-то очень дурное про подарок и самого майора, но сдержался, снова схватился за свою перевязь, злобно уставился на прилаженные к ней украшения, не криво ли он приделал их.

— Ничего — продемонстрировал ладонью, заверил его детектив — скоро и сэр Дуглас к вам лично придет, будет предлагать вашего сына на своей внучке женить.

— На малолетке одноглазой что ли этой? А вот теперь я еще и подумаю над его предложением! — мрачно заулыбался шутке, с презрением ответил маркиз и, накинув через плечо портупею. Застегнув ее на поясе и груди, надел к ней свой старый берет и подаренные ему недавно каким-то рыцарем пластмассовые черные очки.

В среду приехали маркиз Раскет с женой. Позвали Вертуру и Марису во дворец на чаепитие, которое закончилось тем, что детектив допоздна сидел в трапезной для кавалеров гвардии с капитаном Форнолле и еще какими-то рыцарями. Под звуки граммофона, бесконечно играющего, молотящего в углу как будто одну и ту же пластинку, пил приправленный вином чай с пряниками, пока Мариса и герцогиня с девицами развлекались в библиотеке какой-то замысловатой настольной игрой, похожей на ту, в какую играли в комнате консьержа на первом этаже дома детектива, старики. Потом Вертуре сказали, что он может ехать домой, а за Марисой пусть заедет завтра после обеда. Детектива подвез в своей повозке князь Мунзе.

— А тут сэр Картарре с братом и сыновьями, соседи наши с Набережной, недавно вернулись. Плавали они в поход на лодочке к островам, это за Сорной, к северу — по-пьяному обстоятельно рассказывал он, вытянув худые ноги в модных сапогах и откинувшись на заднюю спинку сиденья — семейка была там местных беспредельщиков. Давно на них жаловались, что всякую мерзость творили. Наши их всех там порубили, леди Веронике подарков привезли, троих, кто из этих мразей и душегубов жив остался, ей показывают, просят ее их судить. Те плачут, молят о пощаде на коленях. А леди Булле курит, смотрит на них. Приговор вынесла: хорошо, раз Христом Богом просите, пощажу, жить будете, говорит, но только по частям. И мастеру Тсурбе сказала позвонить, чтобы он приехал, их разрезал, и нашим, кто болеет, тому почки, глаза или сердце заменил.

Доехав, они еще долго сидели в коляске у дверей дома Вертуры, пили, громко разглагольствовали о политике. Орали на всю улицу так, что эхо их охрипших от вина выкриков оглашало весь квартал, а потом к ним вышли какие-то вооруженные люди с лиловыми бантами, узнав князя, поначалу вежливо советовали им идти во двор или квартиру. Вертура точно не помнил, но, кажется, был какой-то конфликт и он вместе с каким-то жандармом убеждал, силой тащил в дом, разбушевавшегося рыцаря. Утром Вертура проснулся у себя в комнате на полу, на ворохе выброшенных из шкафа вещей, с занемевшим до боли плечом и ушибленной щекой. Князь Мунзе же занял кровать, лежал на ней по диагонали, прямо в уличной одежде. Его высокие модные сапоги для верховой езды стояли у кресла в изголовье постели, в них были воткнуты портянки, а чтобы не подламывались голенища, вставлены поленья. Надо ли говорить, как Мариса, убирая весь этот разгром, ругала детектива.

— Ты знаешь, кто такой этот твой сэр Мунзе? — упрекала она его, бросая по сторонам злобные взгляды. Понизив голос, так чтобы ее случайно не услышали из коридора, с угрозой зашипела — что ты ему разболтал? Он куратор Университета, один из ближайших наперсников сэра Августа. Ты еще с Тинвегами выпей, они с женой тебя самого на куски разрежут!

В субботу, после обеда, с коллегами из отдела Нераскрытых Дел, почти полным составом, кроме лейтенанта Кранкена, которого оставили на дежурстве и доктора Сакса что по каким-то своим делам поехал в город, сидели в кофейной напротив ворот полицейской комендатуры Гирты.

Все произошло внезапно. Инспектор Тралле спустился в зал на второй этаж, ни с того ни с сего, выгреб из поясной сумки горсть мелочи, не считая, отдал деньги Фанкилю, сказал что надо сделать перерыв. Приказал Марисе сходить за Хельгой Тралле на другой конец здания комендатуры, где рядом с часовней, над моргом, располагался ее кабинет.

Мрачной, нелюдимой толпой они вошли в заведение, заняли стол у окна, заказали выпить. Скупые разговоры о делах, о службе как-то быстро сошли на нет. Положив перед собой на стол рядом с кружками шапки, молча сидели, угрюмо смотрели в стол, курили, хлебали большими глотками горькое дешевое юво, ждали, когда даст в голову, думали какие-то свои недобрые мысли. Вечернее рыжее солнце било в окна. На горе, над тополями и крышей полицейской комендатуры, темнели зубчатые стены и массивные башни крепости. Ветер задувал с моря, раскачивал верхушки высаженных по периметру плаца вдоль реки деревьев. По улице ходили пешеходы, катились повозки, проезжали верховые. Инспектор Тралле сидел, привалившись локтем к подоконнику, вытянув под столом по диагонали ноги так, что занимал на скамейке целых два места. Лейтенант Турко мрачно смотрел в свою кружку, облокотившись обеими руками о стол, растирал ладонью недавно ушибленное в драке с коллегами лицо. Перед ним лежала его растрепанная облезлая шапка-малахай с хвостом, а рядом нож с резной рукояткой, который он конфисковал на одном из служебных выездов. Чтобы хоть как-то скрасить посиделки, Фанкиль начал рассказывать очередную многословную историю про кошек, про то, что они были первыми биологическими существами, которых реплицировали для разведки изменившегося окружающего мира и что есть мнение, что в Центре сидят не люди, а кошачьи патриархи, с которыми общаются контакторы и управляющие Станциями разумные машины. Что эти кошки живут намного дольше обычных и обладают более высоким интеллектом, чем люди, а также наделены расширенными аналитическими способностями, и что такие как Мина, это как раз кошки с рецессивными генами тех самых разведчиков, что могут проходить сквозь стены, менять свой облик и локально изменять законы физики путем искажения окружающего их многообразия массива пространства-времени…

Ему не отвечали, но и не прерывали. Даскин, что разместился напротив инспектора, обнимал навалившуюся на него Еву, хлопал ладонями по ее полным рукам, кривился, без всякого стеснения насмехаясь над этой бесполезной, излагаемой от нечего делать и большого ума лекцией. Мариса зевала, и только Вертура иногда машинально говорил «ага», когда Фанкиль обращался к кому-нибудь за подтверждением, слушают его или нет. Впрочем, казалось, это ничуть не смущало рыцаря, который все говорил и говорил так, как будто слушая самого себя, упиваясь собственными знаниями и речью.

— Лео, прекратите! — наконец вяло отмахнулся от болтовни коллеги, утомленным этим бесконечным монологом, инспектор — мы уже поняли, что вы хуже демонов. И богословие у вас через математику и человек не венец творения, и машины вам предпочтительнее, чем люди, и смерть у вас обратима и науки ваши, как магия, сам черт ногу сломит…

— Никакой магии! — возразил Фанкиль — все дело в возможности к принудительному изменению квантовых операторов в пределах…

— Лео, раз вы такой трансгуманист — глумливо посоветовал Даскин, которого Ева окончательно вдавила в угол своей широкой спиной — вставьте себе выключатель громкости и крутите!

Хельга Тралле, что сидела рядом с инспектором, быстро просматривала подшивку каких-то заполненных мелким, малоразборчивым рукописным текстом листов, не принимала никого участия в общении, подняла от записей голову и внимательно посмотрела на полицейского, отчего тот устыдился, опустил глаза, уткнулся Еве в ее растрепанные жесткие волосы, с силой задул в них.

— Ну на всякую чертовщину и нужен остро заточенный стальной крест — передернул плечами, ничуть не смутился Фанкиль с наглым видом человека, наслаждающегося тем, насколько окружающие раздражены его поведением — есть угрозы, мы с ними боремся. А что до технологий, так мракобесие это когда считают, что религия противоречит науке. Впрочем, та же наука это прежде всего опыт и эксперимент. А сколько невинных жертв врачебных ошибок, ложных теорий и предрассудков докторов легло в основу современных медицинских наук и методов лечения? Без счета. И никто не же не жалуется, что до антибиотиков раны лечили ртутью, а кровопускание было средством от всех болезней. Так что не надо тут. А то, что когда-то считали, что градобитие и буря это кара Божия, так разве с тех пор что-то изменилось? Подходящей научной теории просто не было. И всего-то, элементарный опыт, демонстрирующий инерционную модель вселенной. Богословие на пальцах, смотрите.

Он раскрутил свою кружку с ювом, вызвав в ней мутный водоворот, а когда тот приобрел достаточную скорость, сунул в него кончик ножа лейтенанта Турко, создал срыв потока с пеной.

— Никакой магии и предрассудков. Все рассчитано заранее. И идущие вокруг нас химические. И физические процессы и наши действия, все включено в пространственно-временной массив. Если бы мы были в этой кружке, то могли бы сколько угодно гадать об этом водовороте и никакая квантовая физика, никакие формулы, описывающие процесс, никогда бы не раскрыли нам истинных причин и изначальных предпосылок, которые так и остались бы для нас на уровне слепых гипотез и беспочвенных предположений. Так что наука это просто наука. Мы имеем право на то, что мы можем. Другой вопрос, что есть заповеди и положения церковных соборов и им надо следовать. Есть конечно в нашем бытие пара противоречий… Например кулуарное мнение, что программа Репликации полторы тысячи лет назад была результатом работы Архитектора, который как-то повлиял на протоавтоматы, чтобы они приняли это решение. Он намеревался заполучить еще некоторое количество душ в аду, но мы христиане и, похоже, у него все вышло не совсем так, как он хотел. Впрочем, не нам судить о вреде или пользе этого явления. Если бы на то не было Воли Божией, я полагаю, по какой-либо причине этого бы не случилось…

— То же самое говорил и Эрсин — угрюмо заметил детектив.

— Эрсин может говорить все что угодно — обстоятельно ответила Хельга Тралле, закрывая свою папку с документами — это его работа. Обладая неким опытом, с помощью утрирования и импликации, он может выстраивать любые теории, которые по своей сути, имея в основании некие частично верные предпосылки и даже правильные логические выкладки, будут иметь неверный вывод. Например, может ли Бог создать такой камень, который сам же не сможет поднять. Из чего в обоих случаях следует вывод, что Бог не всесилен.

— А что по этому поводу говорит богословие? — утонила Мариса. Им с Вертурой и Ингой не хватило места у окон, и они сидели с торца стола на подвинутой из соседней секции скамейке, что теперь загораживала проход между столами, мешала посетителям заведения проходить.

— На этот вопрос отвечает математика, теория множеств, а не богословие — ответил за куратора полиции Фанкиль. Он потянул руку к ранцу в котором они с Ингой принесли кота и положили его рядом с Вертурой, достал из бокового кармана блокнот и вставленный в обрезанное гусиное перо грифельный стержень, чем потревоженный кот был очень недоволен, быстро начертил несколько слов, продемонстрировал Хельге Тралле формулу, внимательно, выжидающе глядя на нее, задал вопрос — а является ли слово «все», действительно всем, или нет? Входит ли в него только то «все» что Бог может или «все», чего он, в том числе и не может?

— То, что вы говорите Лео, это самореференция — ответила она без тени улыбки, и, не разворачивая к себе лист, не глядя, быстро начертила справа налево, кверху ногами под строчкой Фанкиля так чтобы было видно рыцарю, короткую формулу, похожую на математическую — например. Все утверждения ложны. Ложно ли и это утверждение? Или полицейский проверяет всех, а кто проверят полицейского?

Она чуть улыбнулась и, словно приняв вызов, внимательно посмотрела на Фанкиля, ожидая, что он скажет в ответ.

— Так это уже политика — закивал, бодро ответил рыцарь, торжественно и радостно откинувшись на спинку скамейки и победно заложив руки за голову спросил — а вот если взять чисто математику. Может ли Бог сотворить треугольник, сумма внутренних углов которого будет не равна ста восьмидесяти градусам?

— Да, если нарисовать треугольник на шаре — без промедления ответила куратор полиции Гирты.

— А вне геометрии Римана?

— А может ли Бог сделать, чтобы дважды два не было равно четырем? — вопросом на вопрос ответила Хельга Тралле. На что Фанкиль только развел руками, заулыбался и ответил.

— Разумеется. К этому сводится смысл любой молитвы.

Хельга Тралле улыбнулась. Даскин засмеялся в голос. Ева захихикала столь ловкой и быстрой беседе. Вертура, Мариса и лейтенант Турко, как и полагалось младшим, промолчали. Инга и кот не проявили никакой реакции. Инспектор Тралле нахмурился, тяжело вдохнул дым.

— Лео, а вы, кстати, съездили в Сорну по вопросу тех мертвых рыб? — вклинился в разговор, строго потребовал ответа у коллеги — сэр Мунзе мне тут уже второй запрос пишет.

Одной рукой инспектор держался за свою кружку с ювом, второй за трубку и, похоже, выпив и, даже как будто немного расслабившись, отчего-то снова стал как-то по-особенному недоволен всем вокруг и раздражен.

— А, это глубоководные такие — отмахнулся Фанкиль — мы с Ингой проверили по справочнику, это местные. У них естественный для побережья радиационный фон превышен. Может что-то затонувшее проржавело, потекло в залив. Что там, на дне, одному Богу известно. Надо сделать замеры за пределами водораздела Керны. У берега морская вода в пределах регионального эталона, с небольшим превышением, скорее всего из-за Обелиска. Я отправил предписание надзирателю рыболовецкого рынка и коменданту Сорны, чтобы подготовили объявления, оповестили рыбаков и в поселках на побережье…

— Марк — не дослушав его, кивнул инспектор детективу — завтра поедете после литургии, проконтролируете, возьмете сегодня в конторе дозиметр, Лео выпишет ордер, пройдетесь по развалу и пирсам, если что найдете, на уничтожение — и прибавил, брезгливо поморщившись — вот дел у нас не было, теперь и радиоактивная рыба.

— Ну там радиация наведенная, я все-таки думаю — отмахнулся Фанкиль — да и гранит у нас под ногами тоже теплый. Тридцать — тридцать пять микрорентген в час. И еще радон. Но живут же как-то люди. Кстати, там кто-то писал нам, просили обновить карту радиохимической обстановки по Гирте и окрестностям…

— Все так же, без изменений — ответила ему Хельга Тралле, доставая из папки чистый лист и все также, неглядя, записывая строки — сорок пять, сорок семь микрорентген в час в зависимости от времени суток на Гамотти и Кариско. Излучение, исходящее при распаде тяжелых элементов, в некоторых малых количествах образовавшихся вследствие неточности процесса квантовой транспозиции при доставке материалов и ресурсов на эти объекты, которая осуществлялась еще во время их строительства. Рядом с Булле и по южному берегу Керны радиационный фон не превышает двадцати трех. Под водой местами очаги до пятисот. Ионизирующее излучение экранируются большими объемами соленой воды…

Этим вечером Вертура с Марисой возвращались из конторы поздно. Забрав с собой газоразрядный измерительный прибор, защитные варежки и бумаги, шли через мост, смотрели в ясное ночное небо над рекой и заливом.

— А в той книге, которую дал мне Лео сказано, что все звезды на самом деле погасли давным-давно. Тысячи, миллионы лет назад, но они были очень далеко и мы все еще видим их свет… — тихо сказал детектив, печально глядя с моста вдоль реки — это как поздний дилижанс на другой конец города. Он уже отъехал, а мы стоим и ждем его в конце пути. Он самый последний и больше никто никогда не приедет.

Особенно яркая звезда горела над темным, едва-едва фосфоресцирующим зеленовато-голубым сиянием заливом. Высоко в небе стоял опрокинутый серп луны. Холодный ветер задувал с темной бездны моря, подхватывал волосы и длинные полы одежд. Над рекой было свежо, Мариса куталась в плащ, то и дело оправляла сползающий на глаза капюшон, прятала ладони в рукава, зябко поджимала плечи.

— И вокруг нас только пустота и чернота — скорбно кивнула она, покрепче обхватывая плечо Вертуры, остекленевшими, немигающими глазами глядя перед собой с моста, на непроглядно-темную гладь реки — как эта черная глубина сразу под берегом, рядом с нами и мертвые радиоактивные корабли под водой, на дне. И червоточины и омерзительные космические твари в них. А мы смотрим в небо и видим свет давно умерших звезд. А на самом деле там только пустота мертвой и ледяной вселенной, просто возмущение энергетических потоков и полей, где каждая частичка окружающего нас мира это просто какая-то бессмысленная и бездушная цифра… Как же все это тошно и мерзко.

— Да, Лео хуже Эрсина. Эрсин просто лживый самодовольный болтун. Он мразь, радующаяся жизни, а Лео… от его слов и книг не хочется жить… Не во что верить… Как он сказал высшую математику и квантовую физику придумал сатана. Верно же подмечено. Как он сам живет с этим? — согласился детектив — впрочем, наверное, только такие как он, и могут охотиться на демонов, потому что живут их логикой, понимают их. В детстве после уроков естествознания и астрономии я пытался представить себе бесконечность вселенной, но у меня не выходило. Я лежал ночами и думал, мне было страшно, мне мнилось, что окружающий мир вот-вот и вдруг сломается, небо свалится на меня, что свет солнца погаснет и все рассыплется в пыль. Мне думалось, что это может случиться в любую секунду, и я не мог уснуть… Наш учитель говорил, что все верно, так и написано в Евангелии: смерть может прийти в любой момент, надо творить добродетели, быть готовым к ней и помнить, что это не конец. И тут Лео прав, гораздо страшнее чем смерть, это то, что если там, за ее гранью, совсем ничего нет, или есть, но не милостивый Господь Бог, Апостол Петр и Иоанн Креститель, Страшный суд и Царствие Небесное, а какие-нибудь готовые пожрать нас люди, машины или демоны… Чем больше об этом думаешь, тем хуже. Ты мерзнешь. Пойдем, поздно уже.

Ему было тяжело говорить на эти темы, что всегда навевают такие тяжелые мысли и бесконечности и месте человека в иерархии устройства вселенной.

— Вранье все эти книжки Лео, вот что это! — зло бросила Мариса с протестом в голосе, покрепче захватила полы плаща, чтобы не задувал ветер, и они пошли дальше по мосту в сторону южного берега.

Вечером, выполнив поклоны, они сидели у жарко растопленной печки, пили чай, смотрели в огонь. Стояла ясная и звездная сентябрьская ночь. За окном снова дул ветер.

— Плевать мне, что какой-то дурень пишет, что там ничего нет! — внезапно раздраженно заявила Мариса, вспомнив их недавний разговор на мосту — не хочу я так жить и не буду. Да пошли они все!

— Да, есть вещи, о которых лучше не думать и не говорить — кивнул, согласился Вертура, подходя к окну и глядя через него в ветреное ночное небо. Приоткрыл раму. Свежий и холодный ветер ворвался в комнату, ароматной ночной сыростью, запахом мокрой травы и опавших листьев, разогнал душную гарь печки. Где-то в саду у дома графа Прицци мерно ухала какая-то ночная птица. Ее гулкий и низкий голос отчетливо слышался в комнате, пробиваясь через шелест листвы, глухой и тревожный звон флюгера на крыше дома напротив и шум ветвей.

— Какая разница? Для нас же это настоящие звезды и ветер. И деревья, и дома и все вокруг — прислушиваясь к звукам непогоды снаружи, за окном, тихо, но твердо, сказал детектив — математически может все действительно по-другому, но, к счастью, мы этого не видим. Как под кожей не видим собственных органов, крови и костей, как скрываем мерзость наготы под одеждой, как без микроскопа не видим копошения бактерий и червей. Бог создал так, а не иначе, и в этом его милость.

На следующий день, вернувшись из храма, детектив взял приборы и документы и они с Марисой поехали в Сорну — пригород на северо-западном берегу залива, отстоящий на несколько километров и северных ворот Гирты. Весь день вместе с двумя жандармами и полицейским приставом ходили по рыбацким развалам, рынкам и пирсам, проверяли улов, смотрели на диск дозиметра. В процессе проверок сильных превышений радиационного фона не выявили. Ездили на берег, на пляж, к северо-западу от Сорны, где и обнаружили все также лежащих на берегу длинных уродливых рыб с огромными телескопическими глазами и щупальцами, которых, по письменному распоряжению из полиции Гирты, смотрители уже сгребли в зловонные, омерзительные кучи. Намотав на лица повязки из плотной шерсти, стояли под скалами на берегу, в отдалении от большой ямы, смотрели, как рабочие сжигают их.

— Как прогорит, завалите камнями и закопайте могильник — объяснил мрачным, синим от морского ветра и бессонницы морякам из портовой инспекции Вертура. Как сказал Фанкиль, проще сжечь в яме и закопать, чем потом грести радиоактивную золу и трясти ей по всему берегу. Напоследок детектив раздал морякам и приставам таблетки с йодом, составил акт о происшествии, зашел к коменданту за печатью и подписью на документы. Когда закончил с ними, вернулся к Марисе, что, пока он заполнял бумаги, прогуливалась в парке при администрации пригорода, любовалась гранитными скалами и кленами, сказал что можно возвращаться в Гирту.

— Наверное, у них там под водой какой-то рыбный мор — глядя в отчет, который привез Вертура, заключил Фанкиль — вот и всплыли. Завтра надо съездить в Тальпасто, может у них там тоже по берегу какая гадость, а они не уведомили…

Этим делом детектив и лейтенант Турко и занимались весь следующий, день: взяв лошадей, обследовали берег южнее крепости Тальпасто, ходили по лесу и скалам, беспокоили рыбаков и служащих местной жандармерии, но ни отклонения радиационного фона от среднего, ни мертвых рыб, ни склизких щупалец из глубин так и не выявили, о чем и написали в акте о проведенной проверке.

Сырая пасмурная погода сменилась пронзительной солнечной. Ветер усилился, унес тучи. Стало тепло. На столах снова лежали кипы бумаг. Ждали когда до них дойдут руки, многочисленные циркуляры, отчеты и докладные.

В пятницу Вертура вместе с инженером Руксетом, капитаном Глотте и Фанкилем сопровождал специальную комиссию по расследованию аварии на производстве синтез-газа случившуюся в четверг. Ходил, бессмысленно смотрел на переплетение труб и рыжих от ржавчины стальных балок, торчащих из кирпичных стен. Посетил госпиталь, где лежали ошпаренные раскаленным паром мастеровые. Узнал, что разрыв магистральной трубы подачи давления случился из-за деградации материала в следствии перепадов естественного коэффициента искажения пространства-времени, что в общем-то не отменяло того, что в бухгалтерии имелся своевременный рапорт от мастера участка о том, что этот сегмент линии изношен и его давно необходимо заменить. На рапорт была наложена резолюция «принято к сведению». Сказав «мне тут один номер дали», Фанкиль попросил телефон и позвонил по нему в Гирту. Через некоторое время ему перезвонили, передали устное распоряжение ее высочества леди-герцогини назначить из заместителей временных управляющих, задержать главного инженера и начальника производства и вместе с мастером участка, и еще несколькими старшинами везти всех в город для установления обстоятельств случившегося инцидента.

Надышавшись гарью, налюбовавшись на отвалы смердящего пепла и жженых камней, посмотрев, как в яме с ядовитыми отходами копошатся, пожирают их, омерзительные черви-паразиты, взяв в фабричной лавке по сходной цене бочонок синтетического керосина для лампы, Вертура дождался на улице коллег и они все вместе поехали обратно в Гирту.

— У них тут стабилизаторы на двадцать пять выставлены — по дороге пояснил, поделился мнением, Фанкиль — ровно на краю технических возможностей оборудования. Я тут маркировку смотрел, думал агрегаты привозные, нет, почти все местное. Автоматика разве что из Мирны. Если бы Столица захотела, нас бы тут импортным хламом мигом бы завалили. Все бы в резиновых башмаках ходили. Читал я тут в журнале, что у них там в Ледяном Кольце преобразователи есть, как наши расщепительные, только наши в одну сторону, материю в энергию, у них там еще и любой материал в любых количествах.

— А у нас почему нету? — устало уточнил детектив.

— Недушеспасительно — улыбнулся Фанкиль и на мрачный взгляд коллеги пояснил — вот вам Марк, поставь телефон и электрическую батарею, вы из дома не выйдете. Назначь вам довольствие и пособие, вы только и будете лежать на диване с бутылкой, морально разлагаться, как Анна, и страдать, что Бог и люди к вам несправедливы. А дай вам лопату и под ливень — что накопаешь то и покушаешь, сколько и как деток воспитаешь и вырастишь, так в старости и будешь жить, и мир уже совсем по-другому будет видеться. Будет каждый день жизни как последний: и молитва будет искренней, и заповедям, не захочешь, а из страха последуешь. Без Бога и сержантской плетки мрази мы все конченные. А со страхом Божьим вроде как даже похожи на людей. Так устроены наши души и ничего с этим не поделаешь.

— Все верно — согласился едущий рядом с повозкой верхом, слушающих их разговор, капитан Глотте, заулыбался криво и зловеще.

— Свят Господь Саваоф! — отсалютовал ему Фанкиль и перекрестился.

В субботу из герцогской канцелярии приехал гвардейский кавалер, забрал бумаги с экспертной оценкой случившегося на производстве инцидента.

— Да, лучше бы они эту трубу сразу поменяли — глядя в окно, как посланник что-то весело обсуждает с коллегой из жандармерии, подметил детектив.

— И на контргайку посадили — согласился Фанкиль.

— По личному поручению леди Булле, как видно — посетовал, согласился лейтенант Турко и печально уставился на Марису. Наверное, он хотел сказать, чтобы в случае чего, она за них заступилась, но гордость не позволила и он, сделав грустные глаза, уткнулся в журнал, принял вид, что занят делом.

В воскресенье Вертура был на литургии. Видел маркиза Дорса с сыном, что помогали во время службы при алтаре. По окончании заглянул к другу, но приживалка, та самая, что своей заботой так досаждала старающемуся держать с ней дистанцию маркиза, печально посетовала, сказала, что он уехал, и горестно опустила взгляд. Это была красивая высокая женщина лет тридцати, с толстой русой косой и приятными серыми глазами с длинными ресницами. Когда она говорила о Борисе Дорсе, Вертуре сразу стало ясно, что она подавлена происходящими в его жизни переменами. Ему стало жалко эту искреннюю и грустную женщину, но он совершенно не представлял, что он может сделать, чтобы хоть как-то помочь ей.

В понедельник ездили на Полигон.

К замку маршала Ринья явились его вассалы с дружинами с юго-востока герцогства. Повсюду, на полянах, на берегу, у опушки леса, под черно-рыжим закатным небом стояли большие армейские палатки и раскрашенные в крикливые гербовые цвета шатры. Рыцари наряжались в латы, катали по полю и лесу верхом и в повозках своих деревенских жен и подруг, которых привезли с собой на сборы. Стреляли из ружей, победно трубили в рога, ездили друг к другу в гости вкруг карьеров. Жгли ночами костры, жарили мясо, устраивали турниры и дуэли, договаривались, кто кому отдаст в жены сестру или дочь и кто, кому и сколько заплатит за это. Парились в жарко натопленных банях, выпивая, хвастались, какими были героями на войне. Посадив перед собой на коней своих девиц, властно обняв их, генералами наблюдали за ходом учений. Под их суровыми требовательными взорами, под присмотром бравых сержантов неровными колоннами маршировали дружинники, месили песок, преодолевали песчаные дюны, вставали на караул с пиками. Иногда, когда запускали стабилизатор, стреляли из мушкетов, отрабатывали наступление под прикрытием барьера, испытывали на свиньях самозарядные орудия, как салюты запускали сигнальные огни, либо, что случалось намного чаще реальных военных учений, работали в лесу топорами и пилами, рубили и грузили лес, копали картошку и свеклу, убирали урожай в полях маршала Ринья.

Злорадные слухи и перетолки о тяжелой болезни дочери маршала, Элеоноры расползлись по лагерю и вскоре достигли и Гирты. Эти недобрые вести вызывали у горожан сдержанные злорадные усмешки и многозначительные взгляды в сторону церкви со словами «Бог есть».

Принц Ральф Булле, которого принцесса Вероника по личной настоятельной просьбе герцога Вильмонта отпустила из-под домашнего ареста, но с условием, что ночь он будет проводить в своих комнатах во дворце, получив устное разрешение герцогини, поехал к ней. Магистр Роффе приставил к нему охрану: злые громилы-наемники, с виду грозные, суровые и грубые люди, что пытались заехать за принцем прямо к дверям дворца устроили дебош у ворот парка, но тут же притихли, как только гвардейцы капитана Форнолле по приказу командира тяжелыми ударами алебард без лишних разговоров переломили двоим самым напористым скандалистам колени. Принцу пришлось самому выходить к ним пешком, без всякого сопровождения. Наблюдая за ним, герцог Вильмонт Булле, что как раз выезжал на площадь в сопровождении своей свиты, был очень доволен этой сценой.

В этот же вечер маркиз Борис Дорс был вызван для личной беседы с Герцогом во дворец. Он явился в сопровождении сына и еще нескольких, экипированных в латные доспехи из оружейной епископа под почетный караул, вооруженных копьями и мечами как настоящие рыцари, аккуратно побритых и умытых верховых. Сам племянник епископа, что оделся на прием в свою лучшую темно-зеленую мантию, обновленную серебром портупею и нарядную шапку с двумя лисьими хвостами и приколотым над правым глазом литым восьмиконечным крестом, тоже был с аккуратно подстриженной бородой без усов и при мече. Его и его людей капитан Форнолле пропустил без лишних расспросов, приставил сопровождающего, чтобы отвел их во дворец.

Зайдя в Малый дворец, где в холле его встретила принцесса Вероника со своей свитой, маркиз Дорс вежливо полонился ей, на что она улыбнулась и благосклонно-сдержанно ответила, что в честь его визита назначен небольшой дружеский банкет, на котором она будет ждать его после окончания аудиенции.

Просидев час, как обычный проситель, на стуле в канцелярии — просторном помещении с темно-зелеными обоями и спрятанными за настенным бордюром приглушенными электрическими светильниками, наслушавшись до боли в глазу бесконечного треска телефонных звонков и сухих служебных разговоров, что, перекрикивая друг друга и общий шум, вели по ним герцогские секретари, Борис Дорс наконец был приглашен Ритой Фалькой — красивой женщиной неопределенного среднего возраста, облаченной в серо-белое форменное одеяние, проследовать за ней в кабинет. Злобно сверкнув на маркиза своими желтыми глазами из-под упавших на лицо длинных, до пояса, прядей черных волос, эта загадочная и зловещая женщина, что служила у герцога Вильмонта старшим секретарем, проводила его в кабинет, где между ним и градоправителем случилась пространная и весьма бессмысленная беседа.

Аудиенция началась с расспросов о серьезности намерений маркиза жениться на племяннице герцога, и, в конце концов, перешла на его здоровье. Были заданы и несколько совершенно нескромных вопросов о планах Бориса Дорса на герцогский престол, на что тот честно и охотно ответил, что готов забрать принцессу Веронику к себе в поместье и даже, если на то будет ее согласие, уехать с ней из Гирты, а также то, что он нисколько не претендует на правление городом и сопряженными землями вперед законных наследников.

— Отлично — внимательно выслушав все его ответы, формально ответил ему Герцог и сделал жест, указывая, что на этом вопросов к маркизу он больше не имеет, и что он полностью удовлетворен этим собеседованием.

Покинув канцелярию Герцога, забрав у доброжелательного пожилого кавалера свои кинжал и меч, Борис Дорс спустился в холл, сказал дружинникам, чтобы ехали домой. В сопровождении приставленного к нему пажа и сына, прошел по коридору к Малому дворцу, не доходя до которого, спустился по лестнице на первый этаж и через боковую дверь для слуг, вышел на улицу под арку, соединяющую дворцы.

Здесь уже был накрыт длинный массивный стол, выставленный вдоль каменного парапета, что отгораживал мощеную булыжником площадку под аркой между корпусами дворца над высоким скальным обрывом. Стояли вынесенные из помещений стулья и скамьи. Задержавшись на аудиенции, маркиз опоздал. Ясное синее небо над городом было уже совсем темным, только на юго-западе, над морем и плоской горой, что прикрывала Гирту с юга, через длинные и узкие языки сизо-серых туч, пробивался пронзительно-рыжий свет заката, чистыми и холодными тонами расцвечивал панораму улиц и крыш. В сумерках ярко горели лампы: одна пронзительно-желтая и одна холодно-белая, пересекались овалами света на недавно крашеном белой известкой своде арки соединяющей дворцы. Наполненные багровыми углями жаровни мерно дышали в такт порывам непрестанно летящего над городом ветра. Их жаркие отсветы и горький аромат дыма предавали ужину приятное ощущение трапезы на природе, на выезде.

Нарядные молодые фрейлины ходили вокруг стола, подогревали мясо для горячих бутербродов и напитки. Наполняли чаши, подносили их гостям, что уже давно начали трапезу, не дожидаясь опоздавшего маркиза. Борис Дорс настороженно прищурился, но постарался не подать виду, что это совсем не те люди, которых он желал бы видеть на, как сказала сама принцесса еще пару часов назад, «маленьком дружеском, устроенном в его честь банкете». Спиной к маркизу сидели граф и графиня Август и Мария Прицци, рядом с ними, верхом на скамейке расположился, зловеще и задорно одновременно улыбался новоприбывшему, барон Марк Тинвег, молодая жена майора сидела рядом с ним, положив локти на стол, привалилась боком к его широкой спине. Барон Кристоф с Эмилией Прицци, князь Мунзе, маркиз Раскет с женой, бородатый и хмурый граф Картарре с Набережной улицы и майор Вритте с невестой также присутствовали на трапезе. На стороне же принцессы Вероники, что сидела напротив них, расположились барон Аристарх Визра с Майей Гранне, Корн, Агнесс Булле, Эвилина Тальпасто, Фарканто и рыжая Лиза.

Регина Тинвег в нарядной красно-белой мантии и столичных сапожках на высоком каблуке, прислуживала за столом. Костяные накладки на длинной, до колен, оконечности ее пояса глухо стучали друг от друга при каждом ее движении. На левом запястье белел украшенный зелеными, с желтыми прожилками, круглыми, похожими на глаза, камнями, собранный из искусно вырезанных частей кости, браслет. Неподалеку прохаживался между жаровен, бряцал украшенной серебром перевязью, тихо отдавал распоряжения, что нести с кухни, что готовить, лейтенант Кирка.

Граф Прицци рассказывал какую-то историю. Майор Вритте о чем-то весело беседовал с бароном Визрой. Все пили вино и юво, обсуждали какие-то не особенно важные дела и события и были так увлечены этим делом, что при появлении маркиза Дорса с сыном, никто не проявил к ним совершенно никакого внимания, как будто они были всего лишь прогуливающимися по парку регулярно навещающими дворец гостями Герцога, или заглянувшими на минуту по какому-то важному вопросу рыцарями. Но Борис Дорс не смутился такого отношения: зашел с краю стола, неторопливо и вежливо поклонился герцогине, потом графу Прицци и его жене, потом майору Вритте, после всем остальным.

— Борис, мне холодно! — когда закончились приветствия, капризно заявила принцесса и, пренебрежительно похлопав ладонью по скамейке как кошке, чтобы подошла, продемонстрировала ему свободное место рядом с собой, где, когда была не занята, сидела Регина Тинвег.

На площадке и вправду было прохладно, а герцогиня была облачена лишь в свою светлую мантию с серебристо-голубым узором по рукавам и лацканам и сидела спиной к ограждению и обрыву, откуда постоянно задувал ветер. Так что Борис Дорс снял с плеч свой плотный темно-зеленый полукруглый плащ с серебряной заколкой в форме грозди рябиновых листьев и с поклоном аккуратно укрыл им плечи принцессы, подсел к ней, а когда она подвинулась к нему, обнял ее и привлек к себе.

Граф Прицци, что внимательно следил за всеми их действиями, переглянулся с графиней, чему та коротко и зловеще улыбнулась и кивнула ему, как будто бы они понимали друг друга без всяких слов, взял со стола фужер и отсалютовал маркизу.

— Борис — произнес он сухо, тяжело и многозначительно. Кивнул, жестом продемонстрировал всех присутствующих за столом — браво. Наконец-то вы посетили наше маленькое общество. Соизволили явиться.

Трудно было различить по его серьезному, бесстрастному тону, насмехается ли он, или нет.

— Да, ваше сиятельство — взяв со стола фужер, который поднесла ему сестра лейтенанта Манко, точно также, понизив голос и многозначительно кивнув, отсалютовал в ответ маркиз. Граф Прицци коротко кивнул в знак согласия и, удовлетворившись этим ответом, задал барону Тинвегу вопрос, касающийся каких-то актуальных административных решений.

Борис Дорс же сделал повелительный жест сыну, что угрюмо стоял неподалеку по стойке «смирно», тоже сесть к столу к остальным. По просьбе принцессы Вероники барон Визра подвинулся, обозначая, что тот может поместиться между ним и юной графиней Тальпасто, что тот и сделал.

— Вас зовут Элай? — требовательно и громко спросила у него, облокотилась кулаком о бедро, гордо вскинула подбородок, графиня.

— Елисей Борис Дорс, моя леди — с полоном представился он, оправляя портупею на груди, угрюмо уставился перед собой в пустую тарелку. Все заулыбались его суровому и скованному виду. Ему налили вина и предложили угоститься бутербродами с лимоном, белым хлебом, икрой и соленой рыбой.

— Милый ребенок! — улыбнулась, кивнула на юную графиню, которая принялась донимать юношу, всячески издеваться над ним, подняла лицо к Борису Дорсу принцесса Вероника. Тот тоже как будто улыбнулся, заглянул ей в глаза, поудобнее обнял ее, кивнул в ответ. Но в его внимательном тяжелом взгляде читались совсем другие мысли, а его свободная рука, непроизвольно лежала на ножнах, в готовности в любой момент выхватить меч.

Банкет продолжился. Музыканты отдохнули, выпили вина, заиграли популярную песню. Граф Прицци рассказал анекдот, художник Гармазон нарисовал всех за столом и продемонстрировал портрет. Девицы подались к нему, начали обсуждать, как они получились. Принцесса Вероника встала и, не сказав никому не слова, властно махнула рукой Регине Тинвег следовать за ней, оставив маркиза одного, покинула общество, ушла во дворец.

Так, за беседой и едой прошло еще полчаса, пока фрейлина не вернулась к столу. Гремя костяными накладками, звонко стуча каблуками, она подошла к сидящему за столом, облокотившему подбородок о кулаки Борису Дорсу, и тихим угрожающим голосом так, чтобы слышал только он, сказала, что леди-герцогиня требует его к себе.

На улице стало совсем темно. Темно было и в холле дворца. Светильники были приглушены. У парадной лестницы, на первом этаже, стоял караульный. Из зала, где вечерами сидели младшие фрейлины, занимались рукодельной работой, доносились тихие взволнованные голоса. Какой-то рыцарь вел беседу с девицей под аркой у двери, рассказывал ей о чем-то важном и интересном. На втором этаже было безлюдно: все собрались в трапезной внизу. Только на мягкой скамеечке у лестницы, свернувшись мохнатым калачиком, спала огромная черно-рыже-белая кошка, что при появлении маркиза тут же проснулась, подняла голову и навострила усы. Маркиз нахмурился. Вокруг стояла необычайная глухая тишина: толстые ковры глушили удары шагов, из комнат фрейлин и коридоров не доносилось ни звука, тихо было и за неплотно прикрытыми дверями аудитории, где в ночь фестиваля проходил банкет.

Скрытые за облицовочными деревянными панелями огни едва светились, только слегка разгоняя стоящую в коридорах и в зале у лестницы мглу. В конце коридора едва светлело высокое, расчерченное на квадраты рамами окно. Черный разлапистый куст в горшке отчетливо вырисовывался на фоне сумрачного, чуть подсвеченного электрическим светом города, ночного неба.

Следуя за молчаливой, так ничего и не объяснившей ему фрейлиной, Борис Дорс поднялся на третий этаж, на небольшую темную площадку, где, как и на втором этаже, у парапета лестницы стояла удобная, обитая блестящим бордовым бархатом скамеечка. Справа были большие массивные двери, ведущие на галерею арки, соединяющей дворцы. На узком столике у окна в длинном горшке росли маленькие синие и красные цветы. Снизу, с площадки между дворцами в окна заглядывал свет белого фонаря, отражаясь от угла противоположной стены, росчерки теней оконных рам лежали на высоком потолке. Здесь тоже было сумрачно, безлюдно и тихо. Эхо голосов и звуки музыки, доносящиеся из-под арки внизу, сливались в неразборчивый шум: толстая ковровая дорожка и стенные панели глушили звуки ужина идущего под окнами во дворе. Следуя за фрейлиной, маркиз свернул в коридор налево, в сторону библиотеки. Раньше, когда-то давно, еще весной, в числе прочих приглашенных он несколько раз посещал приемы, которые устраивала для своих подданных по возвращению в Гирту принцесса Вероника, но никогда не поднимался выше второго этажа, наверх в ее личные апартаменты, куда без ее личного разрешения проход был закрыт. Он помнил историю, которой сам же и был свидетелем, как на одном из таких вечеров, когда герцогиня по окончанию торжественной части, покинув гостей, ушла отдыхать к себе, некий пьяный рыцарь грубо пошутив о ней, как о женщине, попытался самовольно пойти за ней следом. Все это закончилось тем, что барон Марк Тинвег и лейтенант Кирка вывели его на улицу, где на глазах у всех без всякой жалости закололи его ударами мечей.

Но сейчас никто не остановил маркиза. Глухо ступая по толстому ковру своими модными лакированными сапожками на высоком каблуке, Регина Тинвег, дошла до дверей библиотеки, отстраненным недоброжелательным кивком указала маркизу войти, но сама не последовала за ним.

В зале было сумрачно, но не темно. Тусклое зарево огней города, подсвечивало белый потолок и контуры предметов. Борис Дорс завертел головой: все здесь ему было незнакомо и таинственно. И темные стены и картины с изображениями неизвестных ему пейзажей, мифологических сцен и рыцарей, и наполненные книгами шкафы, и силуэт широколиственной пальмы в углу большого и просторного темного зала с широкой кроватью рядом с дверью, диваном, низкими столами и массивными мягкими креслами. Но больше всего его поразила темная высокая фигура на другом конце комнаты, у окна, на фоне желтовато-черного пасмурного ночного неба.

За спиной маркиза тихо щелкнул замок на двери. Борис Дорс сделал несколько осторожных шагов, пытаясь понять, все ли это наяву, на самом деле, или он выпил, и все происходящее сейчас с ним, это всего лишь темное, и загадочное, навеянное сумрачными торжественными коридорами, картинами, колоннами и величественной обстановкой герцогского дворца видение.

Принцесса Вероника стояла у окна, смотрела на город, отвернувшись вполоборота от маркиза. Поджав локти, держала в руках изогнутые ножны с мечом, сжимала пальцы на черном, украшенном черно-рыжими языками пламени лакированном дереве. Борис Дорс низко поклонился герцогине и, не смея более поднять на нее глаз, вышел на середину зала и остановился перед ней. Облаченная в темный столичный наряд, она показалась ему сумрачной, властной и неприступной королевой, что, стоя у окна своего неприступного черного замка, оглядывает подвластный только ей одной темный, исполненный зловещих теней, ужаса и тайн, город, страшный и безвыходный, населенный жуткими враждебными людьми и чудовищами лабиринт каменных домов, улиц и проспектов.

Ее черное как непроглядная ночь короткое бархатное платье с едва заметной алой вышивкой на узких длинных рукавах оставляло открытыми ее темно-серые от тонкой полупрозрачной ткани столичных чулок колени. На ее груди и темной длинной жилетке слабо багровела в полутьме, излучая собственный свет тонкая, похожая на контуры раскаленных, подернутых серым пеплом углей, вышивка. Таким же едва различимым, рубиновым светом фосфоресцировала и шнуровка ее высоких, до колен, сапог, длинные каблуки, которых делали ее непривычно высокой и величественной. Широкий пояс с большой угловатой, похожей на ассиметричную звезду, пряжкой из темного железа охватывал ее талию. В распущенных, аккуратно расчесанных волосах багровела зловещая, украшенная серебряной надписью на незнакомом языке лента.

— Через две недели я отрекаюсь от титула, складываю с себя все полномочия и покидаю Гирту — сообщила она маркизу холодным, непреклонным тоном — это приказ сэра Вильмонта и мое собственное решение.

— Я последую за вами, моя леди — положил руку на эфес меча, с готовностью ответил ей маркиз.

— Вот как! — не оборачиваясь к нему, воскликнула она, словно была готова к такому ответу. Грозная, зловещая улыбка исказила ее лицо, голос стал звенящим и ледяным — на колени!

Он преклонил перед ней левое колено. Но ей оказалось недостаточно.

— На оба! — приказала принцесса.

— Простите моя леди — склонив голову, не поднимая глаз, твердо ответил маркиз — но на два колена встают либо перед Богом, либо бросают перед палачом приговоренного к смерти.

Она ничего не ответила, выждала еще несколько секунд и спросила.

— Значит последуете за мной? Даже на край земли, даже в бездну?

— Я не пущу вас в бездну — спокойно и властно ответил он ей.

— Даже если я беспощадный демон? Автомат, гибрид, бездушная искусственная оболочка с образом давно умершего человека?

— Мне все равно — без тени сомнения, покачал головой Борис Дорс, ответил тяжелым глухим, исполненным веской уверенности рыком — душа всегда от Бога, а не от родителей, а тем более не от инкубатора и не от станка гибридной материи.

— Это все просто слова! — возразила она ему. По всему было видно, что ее трясет, и она едва сдерживается от разрывающего ее отчаяния и волнения. Ее тонкие белые пальцы с силой сомкнулись на рукояти меча. Рядом с ее запястьем тускло блеснуло остро отточенное лезвие, словно она собралась отрезать себе кисть руки, но в последний момент остановила движение. Меч с гулким стуком упал в ножны. Тяжело ударяя высокими каблуками своих сапог в ковер, принцесса властно прошествовала мимо маркиза, коснулась его плеча полой бархатного платья, словно бы невзначай, повела пальцами по его щеке.

— Встаньте! — надменно приказала она, обойдя его по кругу и остановившись у него за спиной. Властно расставила ноги, со стуком закинула себе за плечи ножны с мечом, выгнула спину, приняла гордый и властный вид. Но маркиз не пошевелился, не подчинился ей, остался стоять, припав на одно колено, замер с упрямо склоненной головой, и ладонью лежащей на рукояти меча. Не дождавшись повиновения, герцогиня еще раз обошла его и, похлопав по его плечу ножнами, уже совсем другим тоном, как ни в чем не бывало, объявила.

— Борис, довольно, поднимитесь.

Он встал на ноги, но даже не повернулся в ее сторону, молча протянул назад руки, поймал ее за пальцы, притянул к себе. Она не сопротивлялась, подалась вперед, прижалась к нему. Ее горячее, почти что раскаленное, дыхание обожгло его плечо. Даже через толстую шерстяную мантию он чувствовал как, гулко, часто и тяжело бьется ее сердце.

— Борис, вы убили меня! — горестно заявила она ему, крепко обхватив руками его грудь и прижавшись щекой к его спине. В ее голосе все явнее проступали слезы и обида — вы хоть понимаете, что вы сделали? Я была герцогиней, холодной, властной, жестокой, дерзкой. Скольких людей я отправила на смерть, скольким подписала приговор, скольким приказала умереть! Я сказала герцогу Эртвигу, что слал мне розы каждое утро, повеситься в знак своей любви ко мне. И он повесился у себя в спальне, украсив перед этим розами свою постель. Я сказала Августу убить сэра Кибуцци, потому что он позволил себе глупую шутку. И с вами тогда, на лодке… Я была готова на все, чтобы править этим городом железной рукой, чтобы ни у кого даже и мысли не было перечить мне! Но что вы со мной сделали! Как? Почему? Я хотела убить вас, а потом застрелиться самой… Все было кончено, все рухнуло, не осталось ничего, все погибло… Я рассеянна, я не слышу никого и не хочу слышать. Я думаю только о вас, о том, как бы поскорее оказаться в вашем доме, снять одежду и лечь рядом с вами в вашу постель. О том, как мне будет хорошо и тепло, когда вы ляжете рядом со мной, когда обнимете меня, привлечете к себе. Я стала женщиной, наивной фантазеркой, мечтательной, глупой, ранимой… Как так? В Столице мне вставили новое сердце, оно искусственное синтетическое, а теперь оно снова живое, как у людей. Теперь оно бьется только для вас, обливается кровью, болит. Борис, мне радостно и больно, я думаю только о вас, о том, что вы рядом со мной! А когда вас нет, я не нахожу себе места! Мой разум понимает, что так нельзя, что у меня есть обязанности, есть долг, есть… но я ничего не могу с собой поделать. Только с вами Борис мне хорошо так, как никогда не было в жизни, и я хочу, чтобы так было вечно. Вечно падать в этот всеиспепеляющий огонь, вечно испытывать это стремление, чувствовать эти сладостные окрыленность и волнение. Раньше я читала книги и смеялась, напрасно пыталась убедить себя, что все это просто глупые слащавые выдумки, что так не бывает на самом деле, что после Даниила и всей этой дряни моя душа окончательно опустошена и мертва, что в ней больше нет места ничему, кроме служения… Я посвятила себя людям, Богу и Гирте, но появились вы, и вот! Все рухнуло, все глупо, несущественно, бессмысленно… И теперь я желаю только одного, быть с вами всегда, слиться с вами, Борис, душой и телом!

— Я понимаю вас — глухо ответил, кивнул, стараясь унять дрожь в голове и ладонях, чтобы не сломаться под напором захлестнувших его душу, подкативших к горлу слез, маркиз — я знаю как это…

— Борис, это как болезнь! — воскликнула она, еще крепче сжимая его в объятиях, до боли сцепляя его пальцы со своими — как одержимость! Как тяжелый наркотик, который давали мне, когда я лежала в больнице, когда мне наращивали искусственные органы, вставляли кости, собирали по частичке мое переломанное, неспособное к жизни, искалеченное тело. Борис, я не могу так! Мое сердце разрывается, я выгораю изнутри. С каждым днем, после каждой нашей встречи, мне становится все хуже и тяжелей. Я думала… тогда в лесу… и с тех пор я не могу уснуть одна, потому что вас нет рядом, и мне страшно одной в темноте. Мне дурно, все плохо, ничего не радует, ничего не приносит покоя, избавьте меня это этого Борис, вот вам меч, зарубите меня им. Я не хочу жить так, я больше не вынесу этого!

Она втолкнула меч ему в руки. Слезы ручьями катились из ее глаз, она заплакала в голос и еще крепче прижалась к маркизу.

Он развернул ее к себе и ласково обнял ее в ответ.

— Но почему? — только и спросил он — что с вами, Вероника? Зачем мне вас рубить?

— Вы еще не поняли? — спросила она его горестно и подняла к нему заплаканное лицо — Борис, я люблю вас. Вот и все. Это конец.

Секунду он пристально и тяжело смотрел ей в глаза, потом аккуратно смахнул с ее щек несколько прядей волос, что упали ей на лицо и молча поцеловал ее в лоб, отчего она перестала плакать и чуть улыбнулась этому одновременно мрачному и торжественному жесту.

— Поднимите меня на руки — попросила она его — только осторожнее, не уроните…

— Хорошо — кивнул маркиз.

Он подхватил ее под колени. Волнение охватило его, когда он почувствовал под пальцами тонкую и гладкую ткань ее темных серых чулок. Он легко поднял принцессу на руки, медленно и аккуратно, так, чтобы она не испугалась, сделал круг по комнате, поднес к окну и посадил на широкий подоконник. Она подвинулась поудобнее, вытянула ногу положила рядом с собой ножны с мечом, что все это время не выпускала из рук, обхватила маркиза левой рукой и, отвернувшись от него, уперлась лбом в холодное стекло. За окном темнели чуть подсвеченные понизу контуры стен и крыш ночной Гирты. В темных домах, один за другим гасли огни. Люди шли спать, чтобы завтра утром, с рассветом, с боем колоколов, подняться и пойти на службу в цеха, учреждения и мастерские. Подсвеченные слабым желтым маревом электрического света города тучи заволокли небосвод, через них не было видно ни звезд, ни луны.

— Вы читали много книг, Борис — медленным усталым голосом обратилась принцесса — я видела у вас очень много разных книг, вы же любите книги?

— Да — вдохновенно ответил он, лаская рукой ее плечо, гладя по волосам и спине — книги позволяют увидеть мир таким, каким он есть, а не таким, каким он кажется нам, когда наш разум затуманен и оглушен сиюминутным и нам дурно и больно от всего того зла, что творится вокруг на земле.

— Я тоже люблю книги — ответила она грустно, поджала колени, обхватила их руками, откинулась спиной и затылком к стене, как мечтательная девушка с романтической картины, иллюстрации к роману о жизни художницы или поэтессы — но последнее время читаю только пособия, доклады и учетные документы. Борис, принесите мне книгу, ту, которая вам нравится больше всех. Быть может, и мне тогда станет не так тошно от всего этого.

— Я выберу вам самые лучшие — заверил он ее, твердо кладя ладони поверх ее руки — или могу почитать вам вслух, а вы послушаете, отдохнете, посидите в кресле…

Она повернула голову от окна. Все также держась руками за колено, выгнулась назад спиной, запрокинула подбородок, внимательно посмотрела на маркиза, радостно заулыбалась, едва сдерживаясь, чтобы не засмеяться в голос его заботливой и серьезной манере.

— Борис, какой вы милый! — касаясь ладонью его лица, тихо, мечтательно и ласково сказала она маркизу — в Столице таких как вы нету. Рубите тут все мечами, убиваете, повсюду кровь. И храмы, колокола, картины, книги… Знаете Борис, а я тоже такая же, как вы все. Никакая я не столичная дура, как Элла или Лиза. Ведь Гирта мой дом. Снимите меня с подоконника.

Она повернулась и свесила ноги, оперлась руками, торжественно вскинула голову и расправила плечи. Борис Дорс отступил на шаг, положил ей руки на колени, провел ладонями по бедрам, аккуратно разглаживая полы ее бархатного платья. Несколько секунд он стоял перед ней, любовался ее нарядным обликом, едва сдерживая улыбку, чтобы не нарушить торжественный момент, потом снова подошел и, осторожно взяв ее под руки, спустил на пол. Так, обнявшись, они стояли у окна какое-то время.

Маркиз Дорс едва сдерживался, вспоминая все рыцарские романы и книги, всеми силами пытался унять восторженную тряску в руках и теле, удержать клокочущую в сердце бурю, точно зная, что в этом поединке она обязана капитулировать первой. Несколько секунд и принцесса пыталась бороться с собой: восторженно и радостно глядя в его сияющие ответным чувством глаза, приняв правила игры, кто первым не выдержит, закусывала губы, чтобы не заулыбаться, не потянуться к его губам, с силой пожимала пальцами его ладони, но не прошло и полминуты, как ее чувства взяли верх. Она счастливо рассмеялась, тяжело и громко задышала, и, настойчиво толкая его к просторной кровати, ласкаясь к нему лбом, щеками и грудью, словно пытаясь слиться с ним, обхватила руками его затылок и шею. С силой прильнула к нему, и, на этот раз уже легко дотянувшись до его лица с высоты своих каблуков, жарко поймав губами его губы, начала целовать их.

— Леди-герцогиня отдыхает, сказала прием отменить! — надменно заявила Регина Тинвег, отправила восвояси всех, кому после утреннего молебна, тренировки и завтрака, по расписанию была назначена аудиенция. С видом хозяйки дворца гордой быстрой походкой она прошлась по коридорам, заглянула в комнаты, назначила фрейлинам задания, чтобы не сидели без дела. Оправила перед зеркалом полы своей нарядной красно-белой мантии и пояс, ловко перевила косу, перевязала на ней бант, вошла в аудиторию на втором этаже и, положив ногу на ногу, села на подоконник рядом с лейтенантом Киркой, что внимательно наблюдал за большой шумной компанией молодежи, собравшейся под окнами Малого дворца перед парадными дверьми.

Елисей Дорс еще с вечера повздорил с одним из юнкеров и теперь, в соответствии с правилами для мужчин младше двадцати лет, кому по закону было запрещено заявлять кровавые поединки, между спорщиками должна была состояться кулачная дуэль. Посмотреть на нее пришли Гармазон с Эллой, подъехала графиня Эвилина Тальпасто верхом на сером коне. Накидывая на ходу на плечи плащ, оправляя заколку на груди, быстрой походкой вышел из дворца юный барон Визра.

Рефери выступал сержант герцогской гвардии. Он выдал обоим спорщикам толстые тряпки, чтобы намотали на руки и жестом призвал всех в парк, на поляну для военных игр. Юноши и девицы весело переговариваясь, с восторгом обсуждая этот инцидент, кто пешком, кто верхом, направились следом.

Лейтенант Кирка обнял фрейлину, привлек к себе, лаская, обхватил своей длинной узкой ладонью ее бедро, уперся подбородком ей в темя. Та сложила руки поверх его руки, подвинулась поближе, поудобнее облокотилась о мужа, покровительственно улыбнулась, глядя на удаляющихся, возбужденных предстоящим боем, молодых людей. Тех самых ветреных юнцов и девиц, что в свои пятнадцать-восемнадцать видятся такими наивными, смешными и до бестолковости искренними малолетками, когда тебе самому не более как через полгода исполнится уже целых двадцать три.

Не прошло и нескольких минут, как откуда-то из-за кустов и сосен резко ударил свисток, возвестил начало поединка.

— О, к нам это дело спустили — перебирая папку с документами, весело подметил Фанкиль, поделился ставшей уже бородатой новостью с коллегами — ну на прошлой неделе, когда сэр Мрак Тинвег графа Мольго прямо в салоне застрелил. Впрочем туда ему и дорога. Слухи, что этот Мольго торговцам и банкирам постели греет, давно ходили, мало ему было, он еще леди Тинвег что-то поперек сказал, не так на нее посмотрел, а доказывать сэру Марку, богатыми покровителями манкировать, это было уже самым последним делом. Падать на колени надо было, как только сэр Тинвег ему предъявил, сапоги вылизывать, пощады просить. Может быть парой переломанных ребер бы и отделался. Впрочем, и так отлично вышло. Пристрелили мразь, и одним гадом на земле меньше.

— Ахаха! — громко и надменно, почти как принцесса Вероника, засмеялась Мариса — а вы, Лео, христианин!

— Остановить зарвавшуюся тварь, которая и свою душу убивает и других за собой тянет — священный долг любого воина Христова. И не только остановить, но еще и так покалечить, чтобы и другим неповадно было — бодро, назидательно и весело ответил ей Фанкиль и, снова обратившись к журналу, он перевернул страницу, сделал в записях еще одну пометку, прокомментировал — ага, значит негра до сих пор не нашли. Так и сгинул гуталин, в нашей Гирте. Думал раз он черный, так ему все можно, безобразничать удумал, а его тут самого, небось, поймали и расчленили. Ну и поделом, не нужен он нам такой здесь. А вот этого балбеса с сапогами арестовали. На днях надо будет его допросить…

За окнами было пасмурно и темно. Утренняя сонная марь стояла над городом. Ветер гонял по плацу пыль, нестройно колотили шестами по столбам, отрабатывали упражнения, полицейские.

Мариса и доктор Сакс опять проверяли газеты и приготовленные в печать статьи. Лейтенанты Турко и Кранкен поехали по поручению инспектора. Вертура сидел на месте дежурного, принимал корреспонденцию, переписывал отчеты для архива.

— Вот так и живем. Так и проходят ниши никому не нужные, никчемные жизни — закончив с журналом ночных происшествий и поставив внизу свое факсимиле, подрезюмировал Фанкиль. Отчитался перед котом Дезмондом, что сидел рядом на столе печально понурив голову с таким видом, как будто это он был на ночной смене и теперь страдал с недосыпу.

Магистра Дронта никто не видел уже третью неделю. С тех пор, как его увез Эрсин, на службе он так ни разу и не появился. Не было от него и никаких вестей. Когда о нем заходила речь, все многозначительно пожимали плечами, отвечали что вот так вот, намекали на какие-то важные обстоятельства, но конкретно никто ничего не говорил.

Новые убийства случились к юго-востоку от Гирты, в районе дороги на Полигон: местные егеря и жандармы дважды за полторы недели обнаруживали искалеченных жертв с вырезанными органами. Пошли недобрые слухи о том, что новое чудовище появилось неподалеку от трясины Митти. Его искали и ночные стражники капитана Глотте и служащие отдела Нераскрытых Дел и шериф с помощником и их черным котом, и лохматая скандальная девка-магнетизер из отдела убийств, но так и не нашли ни его самого, ни его логовища, ни следа. Кошки отказывались разнюхивать места убийств, мяучили, воротили морды, топорщили усы. Егеря разводили руками. И только кот Дезмонд, с таким явным омерзением, какого Вертура до сих пор еще не ни разу не видел на его надменной ленивой морде, проводил агентов до перекрестка с Еловой дорогой, сел на камень у поклонного креста и мрачно уставился на юг, в ту сторону, где на скале, на окраине трясины, за темным еловым лесом, стоял замок маршала Георга Ринья.

— Все ясно — не объясняя ничего, просто сообщил всем Фанкиль и полицейские, развернувшись, поехали обратно в сторону Гирты.

Помолвку назначили внезапно, на пятницу, на вечер. Еще, со вторника, сразу же на следующий день после аудиенции Бориса Дорса, следуя срочному герцогскому циркуляру, за ночь подготовили и разослали объявления, составили и развезли по редакциям газет статьи. Сам же маркиз, прочел о своей помолвке с принцессой Вероникой в номере «Скандалов» в среду. С мрачной молчаливой насмешкой он с порога продемонстрировал заглавную страницу со статьей Вертуре, к которому он зашел вечером, чтобы укрыться у него от каких-то посетивших резиденцию епископа Дезмонда родственников, которых он никогда не знал, но которые теперь очень хотели его видеть.

— Это Гирта — понимающе покачал головой, сказал детектив, прихватывая рукавом котелок с чаем, что грелся на краю печки. Взял со стола фужер — ловко они вас, Борис, в оборот взяли, прямо как на гончарном круге, раскрутили. По вашему виду и не скажешь, поздравлять вас или нет.

— Да у них там что помолвка, что головы рубить. Чтоб они работали так, а то по полгода все проверки да отписки пишут. И ведь могут же, как приспичит, как приказ прямой от сэра Вильмонта или сэра Прицци, сразу все в один момент делают — бросил газету на поленницу, с мрачным злорадством ответил, кивнул Борис Дорс. Прибавил с печальной ностальгией — и вот же еще совсем недавно было же время! Уделаться ювом, упасть где-нибудь с вами и Модестом на травку на берегу Керны, в очередной раз нажаловаться о моей неразделенной любви к нашей прекрасной леди-герцогине… Поведать вам о моих сладостных мечтах держать ее в объятиях на этом берегу реки, как мы бы пили с ней из горла разбавленный вином спирт… Она бы надела костяные ожерелья, покрасила волосы в багровый цвет, вплела в них черные бархатные ленты, сидеть, трепать их… Да, нахлестаться до тошноты, а вы бы с Модестом утешали меня, как самые верные клевреты, говорили бы мне о том какой я на самом деле славный благородный рыцарь на коне, и что даже сама по себе любовь, хоть и неразделенная, это тоже неплохо и у других и такой нету… Эх, романтика… — Борис Дорс мечтательно закатил глаза, было заулыбался, повел ладонью, но внезапно осекся, затрясся всем телом, сжал кулак и с яростью заявил — да идут к черту эти костяные ожерелья! Марк, никогда не мечтайте, даже не думайте о них!

Взгляд маркиза стал сумрачным и диким. Он с размаху бросил на пол свой плащ, упал на него, облокотился спиной о кровать, обхватил руками колени и, резко замолчав, угрюмо уставился в огонь печи.

— Да уж — задумчиво кивнул в ответ Вертура, присел рядом, передал ему фужер с чаем и пряник — читаю на вашем лице безудержное веселье. По крайней мере, вы добились своего, и она любит вас в ответ.

— Вот это и есть самое страшное, что может быть — развел руками, согласился маркиз.

— Борис, ну вы же славный, благородный рыцарь, сядете на коня, наденете доспехи, возьмете корзинку с бутербродами и бутылку крепкого, а лучше две или три — чтобы подбодрить друга, посоветовал детектив — свозите ее покатиться по берегу Керны, полюбоваться рекой и осенним лесом…

— Нет уж, Марк. Цветы вы мне уже посоветовали. И что из этого вышло? — не выдержал, радостно засмеялся шутке, замотал головой, с силой схватился ладонью за лицо, маркиз.

Наступила пятница.

Две террасы по обеим сторонам герцогского дворца, одна с восточного края над обрывом, вторя с западного, под аркой, были нарядно декорированы для праздника под открытым небом, танцев и торжественного банкета.

Над большой, просторной, мощеной белым мрамором восточной площадкой были протянуты гирлянды разноцветных фонарей. Заранее из залов и аудиторий дворца были вынесены длинные просторные столы, скамьи и стулья к ним, установлен массивный, искусно вырезанный из тяжелого черного дерева специально для таких случаев престол для самого Герцога. Были обновлены и украшены свежими цветами из ботанического сада переносные живые изгороди, среди которых от посторонних глаз укрыли аппаратуру столичных музыкантов принцессы Вероники, что наряду с полковым оркестром и придворным герцогским квартетом были приглашены выступить на мероприятии для развлечения нареченных и гостей.

Со всех концов города позвали искуснейших поваров, распечатали погреба с запасами лучших, запасенных как раз на подобный случай, напитков. Разослали многочисленные приглашения землевладельцам, рыцарям, городским старшинам и уважаемым жителям Гирты.

Герцог Вильмонт лично обошел весь дворец, от кухонь, до парка, проинспектировал как идут приготовления. Позвонил по телефону, поздравил принцессу Веронику, осведомился, рада ли она его столь быстрому решению помолвить их с маркизом, сказал, чтобы в эти дни она наконец-то отдохнула и не занималась никакими делами, кроме собственных услад и развлечений. Строго-настрого запретил ей даже думать о делах или самой организации этого приема, который он намеревался подготовить для нее лично в самом лучшем и торжественном виде. Даже издал письменный приказ, запрещающий ей работать в эти дни, разместил копию на доске объявлений в канцелярии, а оригинал отправил герцогине.

Получив его утром в четверг, принцесса Вероника улыбнулась, весело и громко прочтя его вслух своим девицам, приказала им звать мужчин, распорядилась седлать коней. Собрала всех и поехала за Борисом Дорсом, которого нашла в гостях у Вертуры и Марисы, что по тайному приказу инспектора Тралле были снова назначены приглядывать за герцогиней и племянником епископа.

Собрав все необходимое, они все вместе направились кататься верхом, на залив, к замку Тальпасто, к югу от Гирты.

Тут, на каменистом берегу, где холодные свинцовые волны с громким шипящим плеском разбивались об острые скалы и пронизывающий мокрый, пробирающий до костей даже через плотную шерстяную одежду предштормовой, ветер с силой трепал волосы и плащи, мужчины нашли и разломали какую-то старую-престарую, разбитую давно прохудившуюся, выброшенную на камни рыбацкую лодку, развели костер между камней недалеко от воды.

Темные торжественные сосны стояли по берегу, возвышались над нагромождениями обломков гранита. Под ними было неуютно, холодно и сумрачно и постоянно дул ветер. Со всех сторон через редколесье просматривалось беспросветно-серое и пасмурное, с громоздящимися в вышине черными тучами небо, по морю бежали, несли белые клочья пены, холодные и беспокойные валы. За их шумом, за порывами ветра, отойдя всего на пару десятков шагов в сторону, уже было невозможно различить ни голосов, ни ржания лошадей. Только стук топора отчетливыми и резкими ударами по дереву разносился далеко вокруг, отражаясь от черных гранитных обломков и торчащих из опавшей хвои под деревьями камней.

Сняв свою мантию, накинув ее на плечи как плащ, завязав рукавами на груди чтобы не намокла, подвернув свои широкие черные рыцарские штаны, принцесса Вероника ходила босиком по скалам по берегу. Балансируя рукой, осторожно переступала между ракушек и острых осколков гранита, заходила в воду почти по колено, словно ей были приятны эти обжигающие объятия студеной морской воды. Задумчиво и тревожно вглядывалась в далекое, подернутое бледной желтизной, смыкающееся на горизонте с серыми волнами небо.

Когда она вернулась к костру, вся растрепанная от ветра и мокрая от брызг, маркиз Дорс встретил ее, заботливо укрыл ей плечи своим тяжелым плащом и проводил к огню, обнял, встал рядом с ней. Все также босиком она стояла у костра, немигающим, застывшим взглядом смотрела в огонь, поджимала от холода пальцы ног и плечи. Бледные рыжие отсветы пламени плясали на ее задумчивом лице.

Пришли местные рыбаки, почтительно остановились поодаль, когда к ним подошли, сказали, что принесли для герцогини самой лучшей свежей рыбы. Рыжая Лиза посмотрела, одобрила ее, наградила рыбаков несколькими серебряными монетами и отправила прочь, наказав, чтобы больше никто не приходил.

Перемазавшись в ароматной смоле, мужчины принесли из леса поваленную сосну, несколько охапок бурелома и хвои, побросали их в огонь. Достали бубен, гусли и колокол, запели песню. Женщины приготовили еду, пожарили рыбу.

Оставались на берегу до темноты, пока ветер не усилился настолько, что плащи уже не спасали от его напористых, приносящих с воды холодные брызги и пену, порывов. Под его ударами пламя костра стелилось по земле, белым, слепящим глаза покровом, с хлопками полоскало в сизых вечерних сумерках на фоне черных камней.

Маркиз Раскет затрубил сбор. Ехали обратно в город в темноте. Ориентировались по огням замка Тальпасто, что горели высоко над лесом по левую руку от дороги, маяками указывая путь в этой непроглядной и пасмурной, ветреной осенней мгле. По пути встретили барона Марка Тинвега с дружинниками, которых граф Прицци выслал за принцессой и ее свитой. Только к полуночи вернулись в Гирту.

Утро пятницы прошло в суетливых сборах и множестве мелких приготовлений. Борис Дорс, уехал к себе домой от принцессы уже совсем поздней ночью. Заверив ее, что вернется утром, он проспал, сильно опоздал, приехал только к обеду.

Герцогиня ждала его после утренней службы. Сидела в домашнем наряде, темно-синей мантии и черной шерстяной пелерине в библиотеке, пила кофе в обществе Регины Тинвег и Марисы, но, так и не дождавшись его, приказала начать приготовления к празднику, чем фрейлины и занялись.

С Герцогом принцесса Вероника встретилась в сквозном коридоре второго этажа.

— Это становится забавным — прищурившись, оценивая ее нарядный, торжественный и вновь непреклонный и невозмутимый вид, лукаво заявил Вильмонт Булле. Он был едва ли выше племянницы ростом, но держался так, как будто в Гирте он был выше всех: немного сутулился и подавался головой вперед, выказывая заинтересованность и покровительство каждой персоне и явлению. Его старые, рано для его возраста заострившиеся черты выражали наигранную беззаботную веселость и лукавую аристократичную хитрость. Он умел делать тот простодушный и восторженный вид, что всегда так вводил в заблуждение тех, кто опрометчиво считал себя самым умным, только для того, чтобы, вначале убаюкав бдительность незадачливого, поддавшегося лукавым посулам веселого старичка, собеседника, плохо знакомого с его истинным, жестоким, обидчивым и мстительным нравом, потом поймать его на неаккуратно брошенном слове, или данном сгоряча обете. За все время его правления Гиртой эта обманчивая манера сгубила не одного незадачливого оппонента: неугодного чиновника, грубого рыцаря или отказавшего простить кредит торговца или банкира, недооценившего всей глубины коварства Герцога. Но, что было примечательно, даже после всех своих злодейств, Вильмонт Булле умел так ловко пустить всем пыль в глаза своим наивным добрым видом, что его вассалы и политические противники все также, раз за разом наступали на одни и те же грабли и страдали, даже несмотря на все предупреждения знакомых и друзей, совершая каждый раз одни и те же ошибки.

Сегодня же Герцог был в особенно великолепном и приподнятом настроении, смотрел оценивающе, бодро и весело, так, что казалось, что вот-вот и сейчас он протянет тонкие ловкие пальцы и метким щелчком ногтя смахнет пылинку, случайно упавшую на плечо нарядной, идеально сшитой и выглаженной мантии принцессы, чтобы даже такая случайная несуразная мелочь не могла бы испортить предстоящего, спланированного и подготовленного лично им, торжественного действа.

— Вероника, ты снова выходишь замуж! — улыбнулся Вильмонт Булле, благосклонно и радостно кивая сопровождающим ее девицам — это так мило!

— Да, ваша светлость — сдержано кивнула принцесса, вежливо улыбнулась и сделала книксен. Молодые фрейлины, что сопровождали ее, не смея взглянуть в глаза Герцогу, смиренно склонили головы в знак торжественности момента и притихли.

— Славный же этот юноша, Борис Дорс! — продолжил допрос Вильмонт Булле — он же тебе и вправду симпатичен?

— Бесспорно, ваша светлость — все также невозмутимо отвечала герцогиня с видом готовности бесконечно отвечать на все подобные вопросы в том же чинном придворном ключе.

— Увидишь его, скажи, чтобы зашел ко мне перед мероприятием. Померяем кресло в моем кабинете. Будет жать — закажем новое, а это выставим на аукцион как сувенир, заработаем денег для Гирты! — все также добродушно, но глядя своими колючими пронзительными светлыми глазами на племянницу и смиренно потупившую голову за ее спиной свою родную дочь Агнесс, высказал свое заключение старый Герцог. И, не дожидаясь ответа, направился дальше по коридору, больше не выказывая совершенно никакого внимания не герцогине, ни ее свите. В зале для приемов его уже ждали банкир Загатта, спикер городского совета депутат Першин и мэр Гирты, магистр Роффе со своим сыном, что приехали заранее, прояснить пару несущественных административных вопросов, пока не начался банкет.

Трапезу начали рано. Еще с утра с Полигона на своем роскошном ипсомобиле, во главе нарядного кортежа из карет и верховых, своих наперсников, вассалов и клевретов, со знаменами и рогами, явился герцог Георг Ринья. С юга, из замка на горе к югу от Гирты приехал старый граф Дуглас Тальпасто со своими родственниками и старшинами. Оставив свой роскошный белый, с черным крестом на капоте, ипсомобиль прямо перед парадными дверьми дворца, этот долговязый носатый старик с длинными седыми волосами и хищным лицом стервятника сразу же направился искать принцессу Веронику. Увидев свою внучку в ее компании, широко заулыбался, сходу дал ей подзатыльник и тут же приласкал, потрепал по голове.

Проголодавшись с долгой дороги, гости расселись на восточной террасе за специально организованным для них большим столом, обедали в три горла, громко шумели, обсуждая дела, стучали кулаками, грубо смеялись, куражились, как в шатрах на войне, крепко обнимали, сажали к себе на колени своих жен и невест, вели свои бравые провинциальные беседы.

Облаченный в парадный доспех, при регалиях и маршальском жезле, при подвесках военных наград, герцог Георг Ринья как хозяин ходил по дворцу, заглядывал в двери, бесцеремонно заходил в комнаты и кабинеты, сидел во главе стола в герцогском кресле, приказывал всем, являя себя так, как будто бы он полновластный правитель Гирты. Но, как только у ворот громко запел рог, возвещая приближение колонны Лилового клуба, и торжественный фиолетово-черный, с серебряным драконом на капоте, ипсомобиль графа Прицци в сопровождении еще трех парящих экипажей и множества нарядных, держащих в руках украшенные лиловыми флажками пики и автоматические ружья с лиловыми лентами верховых, появился на ведущей к парадным дверям дворца аллее, маршал моментально умерил свой пыл. Встал, держа в руках кубок, прошелся по террасе, как будто обозревая с нее крыши и улицы Гирты, и грозным шагом вернулся к столу, но сел не на не герцогский трон, откуда он вставал, а занял свое почетное, полагающееся ему по рангу по правую руку от престола градоправителя, место. Тут же, рядом с ним, откуда не возьмись, очутился и Патрик Эрсин. Не спросив разрешения, подвинул стул, сел за его спиной, оперся локтем о его спинку, с улыбочкой разглядывал гостей через плечо маршала с таким видом, что было трудно понять, то ли он уже пьян, то ли просто насмехается над всеми.

Граф Прицци же вышел из ипсомобиля, неторопливо обошел его, открыл дверь, поклонился, протянул руку жене. Рядом с коня соскочил барон Марк Тинвег. Рывком оправив лацкан своей плотной, похоже, усиленной легкой композитной броней, мантии, оправил портупею, принял достойный самого герцогского приема вид, открыл другую дверцу экипажа. Помог выйти своей нарядной молодой, облаченной в темно-зеленую мантию, бордовую пелерину и длинный, подвязанный под самый подбородок толстый шарф, баронессе. Та подхватила мужа под локоть тем характерным повелительным жестом, каким умная и хитрая женщина управляет своим не менее жестоким и властным мужчиной и с благосклонно-снисходительной улыбкой, повела его следом за графом и графиней во дворец.

Без всякого порядка, один за одним со всех концов города на своих нарядных, крикливо раскрашенных ипсомобилях и каретах подъезжали торговцы, рыцари, городские старшины и банкиры.

Приехал верхом, явился грозный и бывалый морской капитан, граф Картарре с сыновьями, лейтенантами и тяжелой бронзовой цепью на груди. Недовольно, со слабо скрываемой завистью, нахмурился на стоящие вдоль подъездной аллеи богатые экипажи и толпящихся рядом с ними нарядных и веселых, загораживающих проезд, многочисленных пеших и верховых. Полковник Карл Тальпасто узнал знакомого, со всей серьезностью спросил «Конунг, а где же ваш зеленый ипсомобиль?», чем окончательно привел рыжебородого морехода в бешенство.

Подъехал князь Мунзе с семьей и дружинниками, ехидно улыбнулся этой сцене, рассказал сыновьям и невесткам анекдот о трезвом монахе, дохлом коне и пьяном рыцаре, поправил пальцем свои узкие прямоугольные очки.

Черным вороном, без свиты и вассалов, явился барон Тсурба, один, но в перчатках и черном, похожем на крылья, плаще. В повозке, в сопровождении сына маркиза Дорса, Елисея, священнослужителей Гирты и пеших дружинников, приехал епископ Дезмонд.

Все было готово к началу банкета. Отдельное почетное место рядом с Герцогом приготовили для приглашенного в качестве самого высокопоставленного и важного гостя столичного министра Динтры.

Пожилой доброжелательный кавалер с металлическим прутком в седеющей косе прохаживался по террасе, благосклонным жестом раскрытой ладони помогал гостям занять предназначающиеся отдельно каждой группе приглашенных столы. Отдельно людям Тальпасто и Ринья, отдельно Лиловому клубу, отдельно депутатам, банкирам и старшинам, отдельно почетным кавалерам и советникам Герцога, отдельно дворцовой и богатой городской молодежи, что почти полным составом присоединилась к свите Бориса Дорса и принцессы Вероники.

Когда расстановка была уже почти закончена, старшие, следуя традиции, все вместе встали и пошли искать сидящего в беседке с друзьями маркиза. Окружив, строго допрашивали его, задавали ему сложные каверзные вопросы о предстоящей помолвке, его невесте и Гирте.

— А может дать ему плетей, облить смолой, обвалять в пакле и поджечь? — презрительно и бесцеремонно скривился, крикнул маршал Ринья, салютуя кубком вина в сторону маркиза, говоря о нем в его присутствии в третьем лице — Вильмонт, как вам такое свадебное развлечение?

Он уже изрядно устал и был разгорячен выпитым. Борис Дорс нахмурился, помрачнел и положил руку на меч, изъявив явную готовность ударить обидчика. Маршал же грубо засмеялся, как будто перед ним был сгорающий от бессильной ненависти оскорбленный юнец, сжал кулак, хотел было пойти на маркиза, но вступился сам Герцог.

— Вероника не одобрит! — коротко и строго осадил он зятя и, встав между ним и племянником епископа, позвал всех к столу, чтоб начать праздничный банкет.

В мрачной торжественности прошла прочтенная епископом Дезмондом предтрапезная молитва. Тяжело, как перед боем, заиграл полковой оркестр. Пажи и юнкера с бутылками зашагали между столов, предлагая гостям напитки. Но даже с началом трапезы не стало нисколько не легче, ни веселей. Вино не грело, не радовали кушанья приготовленные самыми лучшими поварами Гирты. Над террасой повис тяжелый и недоверчивый, басовитый, как в церкви говор, тревожные низкие голоса опускались до шепота, срывались на угрожающий рык. Люди принцессы Вероники сидели за отдельным большим столом, рядом со столом Лилового клуба. Молодые сжимали в руках вилки как оружие, вопросительно и выжидающе посматривали на старших, обменивались короткими резкими фразами и репликами. В глазах читались тревога и молчаливая напряженная готовность к неминуемой кровавой стычке. За другими столами тоже царило тяжелое оценивающее напряжение. Как будто все только и ждали того, чтобы не пропустить тот самый ответственный и страшный момент, когда надо будет вскочить и, выхватив меч, броситься в кровавую сечу прежде чем противник успеет сделать это первым. А если успеет и бросится в ответ, либо сразить кого-нибудь — не важно кого, либо самому упасть с пробитой грудью на стол, обагрить своей кровью лиловые и зеленые скатерти, скамьи и чистые белые мраморные плиты.

Поглядывали по сторонам и рыцари Лилового клуба. Держали руки на ножах и эфесах мечей, кивали, шептали что-то на ухо своим девицам. Те отвечали многословно и путано, только еще больше усиливая эти повисшие над террасой, где собралось большинство старших рыцарей, депутатов и уважаемых граждан герцогства тревогу и напряжение.

Баронесса Тинвег громко и заливисто рассмеялась шутке мужа и запрокинула голову, оглядела радостным и одновременно кровожадным взглядом присутствующих, опустила руку под стол, как будто держала там нож или пистолет. Под ее высоко подвязанным под подбородок, заколотым костяной брошью с серебряным крестиком шарфом тускло блеснули шестиугольники бронированной змеиной чешуи. Свет фонариков над головами качнулся едва заметной радугой, преломившись о невидимый глазу барьер. Старый граф Тальпасто недобро заулыбался своими железными вставными зубами, прищурился, закурил свою трубку с длинным чубуком и нарочито шумно выпустил дым. Рядом с ним на столе, прямо посреди тарелок и блюд, лежал его стальной жезл, с упором для большого пальца и разрезом, как для выкидного лезвия.

И только граф Прицци, как будто он один был хозяином положения, как будто захмелев от вина и расслабившись, откинулся в своем кресле, обвел внимательным взглядом присутствующих за столами, людей. Обменялся выразительными взглядами со своей женой, на что та пожала плечами в ответ, утвердительно повела бровью в сторону принцессы Вероники и маркиза. Взяла мужа под локоть, привлекла к себе так, чтобы он повернулся вполоборота к ней, приласкалась к его плечу плечом, улыбнулась ему сладко и радостно, заговорила с ним как будто о любви. Над столом Лилового клуба повисло молчание, все глаза уставились на графа. Все с напряжением на застывших, готовых к любому, самому жестокому исходу лицах, ожидали решения командира. Почувствовав эту готовность, притихли и за соседними столами и все остальные. Магистр Роффе, что до этого хвастался своим золотым пистолетом, который ему привезли в подарок из Столицы, недвусмысленно демонстрируя всем рукоятку торчащей из-за отворота мантии обновки, с показной вальяжностью откинулся в своем кресле. Эрсин указал пальцем, зашептал какой-то веселый анекдот герцогам Булле и Ринья и сам же захихикал над ним.

Граф Прицци же поднялся от своего стола, галантно протянул руку своей жене, и, взяв ее за локоть, как юноша свою подругу семнадцати лет, направился к столу, где сидели нареченные Борис Дорс и принцесса Вероника. Эмилия Прицци и Кристоф Тинвег, Пескин со своей высокой дамой и другие рыцари Лилового клуба тоже начали подниматься со своих скамеек, последовали за своим командиром. Борис Дорс внимательно уставился на графа, опустил руку под стол и положил ладонь на эфес короткого меча, который он взял с собой на торжество, но принцесса Вероника, предупредительно положила ладонь ему на бедро, на что он отпустил меч и пожал ей пальцы в ответ. Граф Прицци подошел, чуть поклонился Борису Дорсу, и сказал торжественно и не громко, но так, чтобы в наступившей по звону колокольчика в руках герцога Вильмонта Булле, умело подгадавшего момент, тишине, как можно больше людей вокруг могли услышать его речь.

— Мои искренние поздравления, Борис! Отличный выбор. Если бы я не был женат на моей прекрасной леди Марии, я бы сделал точно такой же — возможно слегка фамильярно, по-дружески компанейски, вмиг разрядив накалившуюся обстановку, сделав благородный жест открытой ладонью, объявил военный комендант Гирты.

Агнесс Булле быстро наполнила чаши и поднесла им. Борис Дорс, что сидел во главе стола поднялся со своего места, вежливо, благодарно, но со скромным достоинством, поклонился графу. Они взялись за руки и, обнявшись, стукнулись локтями. Отпили игристого напитка.

— Моя леди! — торжественно отсалютовал герцогине и маркизу граф Прицци — долгих лет вашей семье и всей Гирте!

— Долгих лет семье Прицци, друзьями семьи Булле и верным защитникам Гирты! — поднялась от стола принцесса, поклонилась ему в ответ. Мария Прицци протянула руки, обняла ее и, как мать выходящую замуж дочь, поцеловала ее в лоб. Эмилия Прицци крепко взялась за запястья с принцессой и улыбнулась ей. Кристоф Тинвег только торжественно склонил косматую голову и уважительно отсалютовал маркизу ножнами с мечом зажатыми в натруженном многократно перебитом кулаке.

— Слава Гирте! — держа руку на эфесе меча, приложил ладонь к груди коротко и грозно поклонился, кивнул, барон Марк Тинвег.

— Вы прекрасны, Вероника! — придерживая рукой полу длинной мантии, сделала глубокий выразительный книксен, улыбнулась баронесса Тинвег и обменялась быстрыми веселыми взглядами с дочерью барона, Региной, что была моложе мачехи едва ли больше чем на несколько лет.

— Мои поздравления, брат! — по-солдатски весело и добродушно улыбнулся, оскалился усатый Пескин и, поклонившись Борису Дорсу, тоже стукнулся локтем и обнялся с ним.

— Борис, славная была охота! — поздравили маркиза Эльса Гутмар и майор Вритте.

— Уступаю вам как лучшему, мой друг! — сдержанно кивнул Рейн Тинкала, что подошел следом за майором, тоже обнялся с маркизом, и отсалютовал ему сжатым кулаком.

— Славно, славно! — поздравил Бориса Дорса и принцессу Веронику, улыбнулся, склонился в изящном благородном поклоне, приложил красивую тонкую ладонь к груди, юный барон Визра.

— Я так рада за вас, моя леди! — сделала книксен, радушно улыбнулась Регина Тинвег и крепко, по-сестрински, обняла герцогиню.

— Мы охраняем правопорядок и законную власть вашей семьи — подошла, кивнула Хельга Тралле и тоже поклонилась принцессе и маркизу — рассчитывайте на нашу верную службу. Слава Гирте!

Следом вставали от столов, потянулись и остальные. Подошли и герцог Вильмонт Булле, и министр Динтра, и владыка Дезмонд.

— Борис, а вы молодец! — весело поздравляя маркиза, с игривым намеком заявил Герцог.

— Вероника, это очень важный день в вашей жизни, вы же понимаете это? — глуховато прикладывая растопыренную ладонь к виску, словно не слыша еще несказанного ответа, дрожащим, но торжественным голосом заявил министр — вы молодые у вас все получится. Ах, Вероника, я так рад, что на этот раз у вас такой толковый славный юноша! А как ваше имя?

— Борис Энтони Дорс — представился маркиз и поклонился столичному министру.

— Очень мило, но я все равно не запомню! — примирительно махнул рукой тот — а ну-ка, быстренько посчитайте-ка мне в уме, сколько будет логарифм из тысячи семидесяти трех по основанию девять? Числа это очень важно для герцогов, как танцы, охота и хорошие манеры!

— Христос Воскрес! — строго, но с улыбкой приветствовал племянника дядя, епископ Гирты, владыка Дезмонд.

— Воистину Воскрес! — радостно ответил ему Борис Дорс, следуя древней церковной традиции, трижды обнимаясь с ним.

Даже граф Тальпасто, Биргер Гамотти, магистр Роффе, барон Тсурба и принц Ральф подошли и сдержанно поздравили нареченных. В стороне остался только маршал Георг Ринья. От него пришел Патрик Эрсин.

— Сэру Жоржу немного нездоровится! — в знак приветствия, без всякого поклона хлопая раскрытой ладонью, как будто давя муху у себя по груди, на грани нахальства и фамильярности громко объявил Поверенный — но я передаю вам мои искренние поздравления с вашей блестящей помолвкой! Желаю вам счастья, всего, всего, всего и побольше! А главное любви, и не только к Гирте!

Борис Дорс со злостью сжал кулак, но все же сдержанно поклонился и поблагодарил его за поздравления.

Уже поздно вечером, когда было уже совсем темно, принцесса и маркиз со свитой покинули общество старших и перешли к отдельному столу, установленному под аркой, соединяющей Малый и Большой дворцы. Тут в свете белых и желтых фонарей уже ждали те, кого по рангу, или иным причинам не допустили на основной банкет. Модест Гонзолле, Майя Гранне, Давид Гармазон, Элла, Вертура с Марисой, Корн и остальные младшие фрейлины и рыцари.

Борис Дорс сел на скамейку верхом, принцесса Вероника подвинулась к нему, устало склонила голову ему на грудь, маркиз обхватил ее за плечо рукой властным жестом мужчины обладающего своей предназначенной ему Богом женщиной, привлек к себе. Обвел присутствующих за столом внимательным угрюмым взглядом поверх ее головы.

Гости тихо переговаривались, стараясь не нарушить торжественный момент. Курили трубки, ели салаты и бутерброды, наливали в фужеры бодрящие напитки, юво, грушевое вино и яблочный сидр.

Из темноты явился граф Прицци. От его торжественного благодушия не осталось и следа. Отодвинув властным жестом за плечо Фарканто, чтобы освободил место, он сел поперек скамейки напротив маркиза, подался вперед, облокотился о стол, пристально и долго смотрел в глаза Борису Дорсу, потом сказал прямо без предисловий и всякого снисхождения.

— Если вы еще не поняли, Борис, что там, за столом, только что чуть не случилось, я поясню. Если завтра будет мятеж, за вами не пойдет ни один из тех, от кого вы только что ушли, и вы будете первым, кого они поднимут на пики вместе со всеми, кого вы сейчас собрали за этим столом в качестве своих приближенных и друзей. И если такое начнется, я первым приеду и заколю вас, а леди Веронику, ради ее собственной безопасности, назначу своей приемной дочерью и сам стану править Гиртой в качестве регента. Борис, вам ясно это?

— Что без вас, Август, Гирты не будет и что вас надо слушать, считаться с вашим мнением, делать так, как вы настоятельно советуете, и таков закон, это мне очевидно и нарушать его я не намерен — ничуть не смутившись сурового тона графа, глядя в глаза оппоненту, твердо ответил маркиз — если вы хотели напомнить мне именно об этом, то благодарю вас за заботу и оказанное доверие.

— Рассчитываю на ваше благоразумие, Борис — сухо кивнул граф с мрачной серьезностью и чуть подернул уголком рта, как будто бы хотел улыбнуться. В его глазах промелькнула горечь.

Маркиз протянул руку к столу, наполнил три фужера. Принцессе Веронике налил игристого грушевого вина, себе и графу юва. Тот принял из рук маркиза напиток, они отсалютовали друг другу и сделали по глотку.

— Вот и славненько — подняв голову от своей прозрачной пластинки, нащупал на столе рядом с ножнами с мечом свой фужер, отпил из него, коротко отсалютовал графу, Борису Дорсу и принцессе барон Визра и продемонстрировал Майе Гранне свою пластинку на ладони — вот смотри, помнишь, я рассказывал тебе?

— Ага — рассеянно и весело ответила та, не глядя на то, что он демонстрирует ей, поджала локти, сжала кулачки и весело заулыбалась принцессе Веронике и маркизу.

Вечер закончился. На Гирту опустилась прохладная и сумрачная ночь. Все вокруг как будто притихло, словно внезапно решив отдохнуть от первой части торжества и, собравшись с новыми силами приступить ко второй части праздника, менее официальной, более веселой, пьяной, но такой же восторженно-торжественной. Где-то на другой стороне дворца забил барабан, отдавая по округе, ударил бас, страшно загудела волынка. Столичные музыканты заиграли свою новую, никем доселе наслышанную, тяжелую и торжественную, написанную уже здесь в Гирте, под впечатлением суровых скал, улиц, холодной реки и черных стен, песню. Из-за деревьев парка полыхнуло зарево: тусклая багровая звезда с резким сухим шелестом медленно поднялась в небо, озарив все вокруг зловещим красным светом. Начался праздничный фейерверк.

Уже совсем поздно, после того, как капитан Форнолле подошел к принцу Ральфу и вежливо продемонстрировал ему часы, явно намекая на то, что в соответствии с регламентом, ему пора вернуться в свои покои, проводил его и запер за ним на ключ дверь, случилось еще одно событие, на которое, за напряженным, происходящим за столами действом, из всех приглашенных, обратил внимание только один человек. Как только оно произошло, он встал и, ни с кем не попрощавшись, покинул террасу. Никто не стал звать, удерживать его, не пошел, чтобы проследить за ним…

— Где эта мерзавка Рита? — возмущался около кухни на полуподвальном этаже, ниже основного уровня дворца, старший повар — салфетки закончились, а гардероб закрыт!

— И простыни запасные все там же — кивнул постельничий — после стирки отнесли…

— Ломайте дверь — посоветовал какой-то бравый гвардеец.

В кухне было жарко. Слуги и пажи сбились с ног. Бегали по коридорам и лестницам, подносили гостям новые угощения и напитки, готовили для остающихся на ночь комнаты, взбивали подушки и перины, смахивали пыль с мебели, стелили кровати, спешно подметали полы. Под низкими сводчатыми потолками подвального этажа, где располагались прачечные, кладовые и кухни, висел тяжелый табачный дым. Жарко горели печи. На столах стояли многочисленные менажницы, салатники и тарелки. Бесконечными рядами тянулись глубокие кастрюли и миски наполненные резанными сырами, мясами всех видов, рыбами, овощами, фруктами, приправами и зеленью, маслом, майонезом и другими всевозможными кулинарными ингредиентами. Повара, с остервенением надувая щеки, годами отточенными движениями запускали в них толстые раскрасневшиеся пальцы, зачерпывали горстью, ловко, манерно и стремительно, как художники с улицы, что моментально рисуют на заказ любой этюд, выкладывали веерами закуски, посыпали их приправами и зеленью. Не глядя, словно невзначай, выдавливали из шприцов соусы, майонезы и кремы, умело закручивали из них замысловатые узоры и цветы. Повелительными щелчками пальцев, особыми поварскими жестами, приказывали помощникам отправлять либо готовое блюда наверх, либо то, что полагалось греть, в пышущие жаром, духовые печи. Смешивали коктейли, вливали их в кувшины, наотмашь, колотили яйца, стремительно, с ловкостью хирургов разделывали рыбные и мясные туши, отбивали, натирали их, макали в масла и панировки, бросали на раскаленные противни и сковороды. Как внезапно несколько раз тревожно мигнул и на несколько секунд погас свет.

Все выжидающе замерли с занесенными ножами, руками и ложками, подняли к белому, сводчатому, слепящему глаза недавно нанесенной известкой потолку презрительные взоры творцов, отвлеченных от любимого дела.

Кто-то заранее пошел к тумбочке и засветил свечу. Остаться в столь ответственный и важный момент в темноте означало бы полное и позорное фиаско славной герцогской кухни. Послали мальчика за лейб-инженером, но тот сообщил, что дали семафор из Университета, сказали, что просто спонтанный всплеск возмущения, какие иногда случаются, что это так отработали автоматические предохранители, ситуация штатная, никакой аварии не было и если свет и мигнет еще пару раз, то это ненадолго и ничего страшного не случится.

Но это нисколько не решило проблему с огромным, запертым на ключ дубовым гардеробом, где хранились запасные свежевыстиранные простыни, салфетки и полотенца, в которых уже ощущалась весьма острая необходимость.

Пришли плотник с помощником, зачесали бороды, затерли виски. Они уже выпили в честь помолвки принцессы Вероники и теперь собрали консилиум с мастером по водопроводным кранам, трубам и туалетам, как лучше начать открывать этот массивный, как на городских воротах, замок, к которому, как ни искали, ни у кого не было ключей. Выяснилось, что дворцовый слесарь, отпущенный кастеляном по замотанности и разгильдяйству, отпросился и ушел в город, что без потерь взломать дверь гардероба просто так не получится и придется идти в мастерскую за инструментами.

— Да у Риты все ключи! — ругался шеф-повар. Полный, и мясистый человек с красными щеками, усами и самодовольным сытым лицом старшего мастерового, что имея хороший доход со своего дела, мнит себя популярным и успешным художником, из под пера которого выходят истинные, непременно заслуживающее места в истории, шедевры.

Снова послали мальчишек искать Риту Фальку, но те вернулись нисчем, сказали, что ее нигде нет.

Как раз в это время принц Ральф с раздражением подошел к окну. Все было дурно, все гадко, все обидно. Сестра унизила его, даже в праздник не дала поблажки, отправила под арест в соответствии с установленным ей же отбоем, как в будний день. Отец не вступился, забыл о нем, махнул рукой на ее прихоти. Маршал Ринья обещал ему покровительство, но почему-то тоже, как только потребовалось серьезное вмешательство, даже не посмотрел в сторону принца. Эмиля Фрюкаста еще с самого их задержания отправили в крепость Гамотти и за нерадение к службе и дурное влияние на герцогского наследника разжаловали в сержанты и лишили титула. Принц был молод, горяч, унижен и взбешен настолько, что была бы его воля, он бы выломал дверь и испортил бы всем праздник какой-нибудь дурной выходкой, если бы капитан Форнолле предусмотрительно не предупредил его, что если он будет шуметь, леди Вероника приказала вывести его на площадь к Собору, за территорию герцогского парка, спустить с него штаны и прямо на глазах стражи и ожидающих в телегах и каретах своих приглашенных на прием господ извозчиков и слуг, дать ему позорных плетей.

Из коридора, из-за запертой двери, доносились веселые голоса и торопливые шаги. Первое напряжение прошло. Радостная атмосфера праздника и счастье так легко и бескровно разрешившегося конфликта по мере съеденных кушаний и выпитых напитков, вытесняла дурные предчувствия и мысли, передавалась от гостей слугам и дворцовым насельникам.

Принц Ральф подошел к окну и с ненавистью сбросил с подоконника книжку красивых барочных стихов, которую вечерами он читал сам себе вслух, чтобы утолить обиду и хоть как-то утешить свое угнетенное заточением и выпавшей ему несправедливой долей, сердце. Над городом вспыхнул багровый огонь. Заревом охватил весь горизонт и крыши домов, вырвал из мрака разлапистые черные кроны растущих внизу, в тесных двориках под отвесными склонами холма, деревьев.

Пылая неровным зловещим светом, в ночное небо над дворцом поднялся багровый, крутящийся, плещущий во все стороны яркими, гаснущими в воздухе дымными искрами огонь. Через толстые стены послышались, полетели с балконов из открытых окон и коридоров, приветственные пьяные возгласы. Начался фейерверк.

— А она станет править Гиртой! — внезапно с невыносимой жгучей обидой подумал принц — подстилка, шкура, гадина лицемерная! Нашла же себе, и кого! И он станет Герцогом! Пойти, врезать ему, плюнуть в морду, разбить им обоим головы… Я должен править герцогством, а не они! Но почему? Где моя Йекти, она же обещала! И тоже бросила, обманула, не приехала!

Он схватился за высокий подоконник и с сомнением поглядел вниз. До начала склона было не меньше пятидесяти метров отвесной скалы, а ниже, между беспорядочно наваленных друг на друга, образующих крутой непроходимый спуск обломков гранита, росли могучие черные деревья.

— Так и убиться можно… — отпрянул от окна, сразу же оценил перспективу побега принц.

Зарево в небе над городом разгоралось все сильней, комната полнилась зловещим багровым светом. От окон, откуда-то издалека, должно быть с проспекта, слышались завывания волынки и далекие приветственные крики. Горожане выходили на улицы и балконы, открывали окна, смотрели на салют, вместе с гостями Герцога праздновали помолвку принцессы Вероники и Бориса Дорса, племянника епископа Дезмонда.

Где-то в стенах дворца мерно, тяжело и быстро стучал барабан, но самой музыки слышно не было, через стены пробивались только тяжелые глухие басы. Столичные музыканты на восточной террасе играли концерт, развлекали гостей.

От горящего над городом зарева было почти светло, так что принц Ральф не стал зажигать ни свечи, ни электрического света. Он подсел в кресло к окну. Тоска и хандра окончательно подломили его волю к всякому сопротивлению.

— Все меня предали! Все меня бросили, все покинули! — сказал себе принц. Его взгляд упал на бутылку «Черных дубов» которую кто-то, наверное в качестве сатисфакции за неудобства принес в комнату до его прихода и оставил на столе. Он уже потянулся к ней чтобы выпить: прямо так, из горла, запоем всю целиком, так, чтобы сразу поплохело, чтобы потом пришлось чистить унитаз — черный, фаянсовый, блестящий и величественный как сам герцогский трон, какие для дворца несколько лет назад заказал Вильмонт Булле, как знак шика и превосходства над простыми горожанами специально у известного дизайнера из Столицы, как в двери тихо щелкнул замок. Но увлеченный своим страданием принц не сразу понял, что это было, а когда дверь чуть приоткрылась, как будто бы невидимая рука подтолкнула ее, намечая что проход открыт, принц вздрогнул и прислушался, пытаясь понять, есть ли за дверью кто-нибудь или ему просто померещилось, но так и не смог этого определить.

Конечно же принц Ральф был смелым, отважным и отчаянным юношей, но внезапная тишина в обычно людном центральном коридоре дворца, и далекие нарочито веселые и громкие, но абсолютно неразборчивые, переговаривающиеся где-то за толстыми стенами, как в другом, недостижимом, потустороннем мире, голоса, зловещий багровый свет за окном, эта чуть приоткрытая дверь и густые непроглядные тени своим жутким сочетанием навеяли на него какой-то первобытный мистический ужас. И, быть может по отдельности и в другой обстановке, все эти факты ничуть не смутили бы его, а заставили бы только рассмеяться и сказать молодецки «какая чушь, призраков не бывает, все это глупые сказки для девочек!», но не все вместе и не в этот день.

Принц Ральф бросил пристальный взгляд в сторону двери, ожидая кто сейчас войдет и даже уселся поудобнее, приготовившись встречать гостя, но из коридора не доносилось ни звука, и никто так и не появился. Так что, подождав полминуты, осознав, что что-то пошло совсем не так, принц Ральф тихо, словно повинуясь этой тишине вокруг, встал, вместо меча и пистолетов, что при задержании приказала отобрать у него принцесса, как оружие взял за горлышко бутылку и подошел к двери. Открыв ее, он был несколько озадачен и даже напуган: в самом ходовом коридоре, ведущим по всему второму этажу вдоль фасада дворца сейчас было темно, безлюдно и тихо. Свет скрытых под деревянными панелями чуть выше человеческого роста мягких не гаснущих ни днем, ни ночью светильников не горел, но через несколько наглухо запертых дверей впереди и справа багровел свет зарева, пробивающийся через занавески окон в маленькой аудитории для отдыха с печкой, украшенным бирюзой низким столом и просторными мягкими креслами. Придерживаясь за стену рукой, принц Ральф осторожно пошел на этот тусклый свет. В аудитории было сумрачно, по углам клубились тени. Но, как помнил принц еще с со своего проведенного в этих стенах детства, из этой комнаты было четыре выхода: одна дверь перегораживала продольный коридор дворца, через вторую принц пришел и третья была слева и выходила на лестницу. Также имелся еще один, потайной, путь: невысокая арочная дверца, за массивной роскошной печкой с великолепным синим изразцом в виде дракона и лисы, что вела на тесную винтовую лестницу, в подвал и вниз, к самому подножью холма. Убедившись что дверь на лестницу заперта, принц коснулся ручки двери ведущей дальше по коридору, в восточную часть здания, где располагались личные апартаменты Герцога, а также его ближайших приближенных и их семей. Еще в этой части дворца располагались комнаты покойной матери принца Ральфа, которые, после ее смерти, Герцог приказал запереть и строго-настрого запретил кому бы то ни было посещать их за единственным исключением: верная служанка и наперсница Вильмонта Булле, Рита Фалька, загадочная и молчаливая женщина неопределенного возраста с черными длинными волосами и желтым диким взглядом, что имела в своем полном распоряжении ключи от всех помещений, иногда заходила в них, наверное, прибиралась там, проверяла, на месте ли оставшиеся после смерти Герцогини вещи.

Принц Ральф почти не помнил мать. Она умерла, когда ему было два года. Всю жизнь ему говорили, что после родов его младшей сестры, Агнесс, у нее отказало сердце, но сейчас ему внезапно подумалось, что не бывает вот так просто. Сердце никогда ни у кого не отказывает просто так, особенно у самой леди-герцогини. Почему он никогда не думал о том, что тут может быть что-то не так? Например, что его отец никогда не был искренним с ним. Лгал ему всю его жизнь, когда уже заранее знал, что герцогом Гирты будет не он, наследный принц Булле и даже не его старшие братья, Вилмар и Берн, а какая-то самозванка-кузина, которой он до этой весны никогда в жизни и в глаза не видел? Какую страшную, или нелицеприятную тайну скрывает он в покоях умершей матери за той дверью, в которую можно заходить только ему самому и этой непонятной, неизвестно в каких отношениях состоящей с ним жуткой и неприятной женщине? Кто она вообще такая и что он доверил ей такого, чего не доверил ни одному из своих сыновей?

Принц Ральф подошел к двери, перегораживающей коридор, прислушался. За ней тоже тихо. Наверное, все сейчас внизу, в парке перед фасадом снаружи, или на первом этаже — передернув плечами, подумал принц.

Как раз из-за стен послышались веселые команды и бравые крики. Снова забил барабан, бравурно взвыли полковые флейты, ударили скрипки, заиграли торжественный и грозный гимн. Во всем дворце погас электрический свет. Пажи принесли заранее заготовленные факелы и фонари. Раззадоренные вином и ювом гости, полагая что это новое развлечение и так и было запланировано, со смехом и шутками покидали праздничные столы. По слову старого графа Тальпасто, громко призвавшего всех пойти и поздравить нареченных, собрались в веселую, многолюдную и нестройную процессию. С полковым оркестром, почетным караулом рыцарей Лилового клуба, юнкеров и герцогских гвардейцев, с поднятыми ружьями и пиками, при развернутых знаменах, с факелами, светильниками, обнаженными мечами и кубками в руках, веселым маршем, как на параде, медленно двинулись вдоль темного фасада герцогского дворца к западной террасе, чтобы поздравить с помолвкой рано покинувших банкет нареченных, выпить с ними, не дать им насладиться друг другом в эту ночь наедине.

Никто не остался не у дел. Все, даже самые пьяные, больные, печальные, страдающие и взбудораженные, покинули столы, комнаты, залы, беседки, скамейки, лестницы, кусты сирени, арки, пролеты, коридоры и гостиные, чтобы присоединиться к этой традиционной веселой игре, когда каждый из гостей наперебой наливает и пьет до дна с нареченными, а они потом не могут ступить и шагу, валятся с непослушных, пьяных ног, но их не отпускают, снова и снова наливают им, пихают в руки кубки, проливая вино на руки и колени, на нарядные праздничные одежды, требовательно заглядывают в осоловелые глаза, разгоряченные лица, смеются, обнимают, снова и снова предлагают выпить.

Что и говорить после такого о нежных, застенчивых поцелуях до свадьбы, ласках, романтических стихах и словах о вечной любви, если в голове остается только шум и звон, как будто с каждым новым жадным глотком в уши ударяет колокол и хочется наслаждаться им, пить с друзьями и собутыльниками кубок за кубком всею ночь пока не упадешь со скамьи и не привалишься к ближайшей стене или дереву в обнимку с бутылкой. А если наутро такие нареченные разругаются до таскания за волосы, криков и битья фужеров с больной похмельной головы, то грош цена такой помолвке, и нечего даже и думать что будет потом, когда, после свадьбы, жених и невеста станут мужем и женой, навсегда соединят друг с другом свои души и жизни. Прочь такие отношения! Пусть катятся подальше с глаз долой! Не надо нам таких!

Все ушли поздравлять нареченных. Второй этаж дворца полностью опустел.

Принц Ральф еще раз проверил двери. Обе были заперты, принц попытался позвать, постучать, но никто не откликнулся. Только эхо ударов отдалось от каменных стен соединяющей первый и третий этажи служебной лестницы. Тогда принц зашел за печку с великолепным синим изразцом по белой блестящей глазури, изображающим лису и дракона, открыл потайную, низкую арочную, дверцу, что вела на тесную винтовую лестницу на первый этаж, в подвал и к основанию холма, к потайному выходу в город, вниз. Еще юношей он вместе с братьями бегал этим ходом и знал, что дверь внизу всегда можно беспрепятственно открыть изнутри, так что, прищурившись в темноту крутого спуска, принц Ральф поджал широкие плечи, придерживаясь рукой за потолок, протиснулся под своды, осторожно прошел несколько узких крутых ступенек и оказался на первом этаже. Тут, на тесной, как в норе каменной площадке, за низкой и толстой, сводчатой, дубовой, окованной железом с клеймом Булле дверью, ворчливо ругались мастеровые.

— И эту ломать тоже?! — пьяно восклицал Плотник — а ну ее! Посторонись!

— Да стой ты! — одергивал его подмастерье — дурень, пошли найдем ключи!

— Ну что там? — грозно спрашивал Повар — нашли Риту?

— Да нету ее нигде, чертова девка! — ругался Кастелян — идите, постучите, на горшке может сидит!

Лестница тесной и сумрачной каменной трубой вела вниз. Принц Ральф неудобно изогнулся и аккуратно, чтобы не оступиться на крутых истертых и скользких каменных ступеньках, не скатиться до самого подножья холма, пополз по ней. Колбы с мерцающими огоньками на стенах не горели. Принц спускался на ощупь, все ниже и ниже. Где-то рядом должна была быть пробита в скале шахта, и должен был ходить грузовой лифт, но когда принц все-таки спустился до конца лестницы, то обнаружил, что и внизу тоже нет света. Зато была открыта выходная дверь. Тяжелая стальная и округлая, с вентилем изнутри, рычагом и массивной замочной скважиной снаружи она была распахнута настежь, как будто бы кто-то заранее знал, что он окажется здесь. За дверью, под сенью растущих у подножья холма черных деревьев было темно. Высоко наверху, над головой, в багровом ночном зареве, чернели мертвые каменные контуры герцогского дворца. Подсветка зеленовато-голубых с белым стен не горела, но по рядам окон стремительно пробегал яркий электрический луч, как будто там ходили с электрическим фонарем, светили им. Впереди был темный, заросший шиповником и сиренью, едва освещенный багровым заревом, дворик огороженный с двух сторон высоченными каменными заборами, увитыми диким, буйно разросшимся, лохматым и неухоженным плющом, и мощеная гранитом дорожка, что вела к высокому, заслоняющему полнеба каменному дому с аркой, ворота которой были всегда наглухо закрыты и крыльцом с железными перилами. Принц Ральф аккуратно прошел по дорожке и взошел на черное крыльцо — иного выхода из этого двора, как через дом, никогда не было. На первом этаже располагалась конюшня, а из нее вели еще одни ворота на темную кривую улицу, настолько узкую и зажатую домами, что в нее было невозможно заглянуть из окон дворца, стоящего почти над ней, высоко на гребне отвесной скалы. Сейчас внешние ворота были чуть приоткрыты. Тусклый багровый свет пробивался через них, еще больше усиливал мрак в просторном, разделенном деревянными перегородками на денники помещении. Где-то в темноте храпели, сонно постукивали копытами лошади, но от этих таких привычных и успокаивающих, но сейчас мешающих понять, есть ли опасность рядом или нет, звуков, становилось только еще более жутко и тревожно. Принц Ральф ускорил шаги. Между створками ворот, на внутренние скобы, на которые обычно кладут засов, была накинута цепь. Видимо для того, чтобы в помещение задувал свежий воздух, но при этом случайный прохожий, соблазнившись, не смог увести лошадь, пока конюший отдыхает или спит. Принц Ральф пригнулся, с трудом протиснулся под цепью, и с головокружительным чувством вновь обретенной свободы, вышел на улицу. Вокруг было необычайно сумрачно, безлюдно и тихо. Зловещие силуэты стен, труб, крыш и крон старых деревьев посаженных еще в незапамятные времена в узких двориках теснящихся друг к другу каменных домов, резкими, угловатыми черными контурами вырисовывались на фоне охваченного тусклым багровым заревом неба.

То там, то тут, в окнах, горели тусклые огни керосиновых ламп и свечей. Их неяркие рыжие отсветы едва пробивались через неплотно задернутые шторы и драпировки. В их слабом свете невозможно было разглядеть ни теней жильцов, ни освещаемых ими комнат. Прислонившись спиной к литым чугунным перилам ближайшего крыльца, под старым газовым фонарем стоял, вдыхал из какого-то замысловатого прибора отдающий неприятными горькими, как будто ядовитыми, травами дым, Патрик Эрсин.

— Что-то вы долго — широко и страшно разевая рот и проглатывая свою курительную машину, сообщил он и продемонстрировал принцу часы, стрелки которых шли в обратном направлении — пройдемте, вас ждут. И не спрашивайте ничего, я все равно вам не отвечу.

Снова дали свет. Зарево пошло на убыль. Разогнав, приглушив, его зловещую багровую жуть, в парке и на фасаде дворца снова загорелись яркие электрические фонари. Как раз в это время веселая процессия с факелами, знаменами и полковым оркестром во главе, достигла арки, соединяющей Большой и Малый дворцы. Но каково же было удивление всех, когда они не нашли здесь, на галерее, ни маркиза Дорса, ни принцессы Вероники, ни их гостей. За просторным, брошенным праздничным столом на скамейках сидели Август и Мария Прицци. Облаченная не по прохладной осенней погоде в свое длинное белое платье и лиловую длиннополую жилетку, Мария Прицци сидела у графа на коленях, придерживаясь тонкой жилистой рукой за его плечо, курила через длинный мундштук сигарету. Напротив них расположились бравый усатый Пескин и его высокая дама в украшенном меховым воротником и золотой нитью теплом тяжелом плаще. Все вчетвером, они играли в шашки, двое на двое, в окружении стоящих на столе фонариков и полупустых, недопитых фужеров, оставленных после себя друзьями и гостями маркиза Дорса и принцессы Вероники.

— А где молодые? — спросили, возмутились из процессии.

— А я и не знаю! Здесь только мы — как само собой разумеющееся, продемонстрировал жестом пустой стол граф Прицци, обвел веселым хитрым взглядом присутствующих и переставил свою шашку в знак своей искренности. Мария Прицци, насмешливо и высокомерно повела скулой, прищурила глаз, двумя пальцами с силой откинула косу с плеча, благородным жестом облокотилась о плечо графа, закивала соперникам. Прицци выиграли. Начальник штаба, Пескин сверился с диспозицией, сказал «Эх» и они с его высокой дамой, как проигравшие, начали без разбора, с двух рук, допивать из оставленных на столе кубков и фужеров, брошенные на половине гостями и нареченными напитки.

— А куда едем? — старческим, но при этом не по годам игривым и бодрым голосом поинтересовался министр Динтра. Все со смехом сели в его огромный, черный и торжественный как рояль или барочный, с зеркалом, комод, украшенный манерной желтой молнией по борту, ипсомобиль. Впереди, рядом с министром занял единственное кресло Борис Дорс с принцессой Вероникой на коленях. На втором ряду поместились Фарканто, рыжая Лиза, Майя Гранне и барон Визра. В третьем сел Вертура, который тоже посадил Марису на колени, к ним, помимо Корна и Агнесс Булле, задавив всех, с трудом втиснулся широкий Рейн Тинкала. И в самом конце салона, у откидной стенки гакаборта, манерно подогнув тощее колено, положив локоть на спинку сиденья, расселся князь Мунзе. Последней к ипсомобилю подбежала Эвилина Тальпасто и села рядом с бароном Визрой. Только растерянному Модесту Гонзолле не хватило места, но Борис Дорс быстро нашел решение и никто не остался в обиде. Прижав к коленям неудобные в тесном салоне мечи в ножнах, покрепче обхватив придавивших к креслам мужчин, сидящих на коленях спутниц, все щумели, радовались предстоящей веселой поездке.

— Так куда? — вопрошал министр, проверяя карманы своего сюртука и доставая из него портсигар с такими же черно-белыми папиросами как и у рыжей Лизы, заломил одну углом, сдавил перпендикулярно пальцами, и с заправским видом стиляги из столичного журнала, закусил ее губой — на маяк, на море, в лес?

— На луну! — засмеялась принцесса Вероника.

— Луна, это не для людей — покачал головой министр — там скучно, уныло и смотреть нечего. Но можно прокатиться по небу.

— Тогда к звездам! — радостно и пьяно хлопнула обеими руками по спинке его высокого кресла рыжая Лиза и министр, никого не предупредив что сейчас случился, поманил пальцами обеих ладоней штурвал, что желтым узким полумесяцем горел во мраке салона перед ним над манерно выполненной приборной панелью и ипсомобиль, словно бы прыгнул из тесного дворика между конюшнями и ратушей на краю парка Булле куда-то вперед и высь, вмиг, без всякого толчка и дрожи, оказавшись, стремительно летящим над растянувшимся вокруг насколько хватало глаз дырявым покровом слегка фосфоресцирующих облаков, по черному, испещренному сияющими белыми звездами, безбрежному и бездонному ночному небу. Всего за несколько секунд достигнув точки апогея, он на мгновение замер на вершине баллистической траектории, и, как будто растеряв всю свою скорость и инерцию, стремительно планируя, подался капотом вперед и вниз. Все закричали от восторга и ужаса, а неудобство тесноты и выпитое предали особой радости и восхищения этому волнующему и ужасному одновременно не то полету, не то падению. Вокруг пронзительно горели звезды, страшно и громко шипел ветер, Вертура, которого напуганная столь резкой переменой, схватившаяся за спинку переднего кресла Мариса придавила к сиденью, так толком ничего не понял и не увидел. Он только успел испугаться, что они куда-то падают, и уже было занервничал, начал искать, за что бы покрепче схватиться, и что бы сделать такого, чтобы спастись, как вдруг они снова остановились. За окошком, край которого детектив видел из-за плеча Марисы, горел фонарь перед резиденцией владыки Дезмонда.

— Вероника! — опасливо воскликнул маркиз.

— Прилетели, выходите скорее, скорее! — словно смеясь над пассажирами, подгонял министр. Двери сами собой раскрылись, Мариса соскользнула с колен детектива и вышла. Вертура последовал за ней, галантно помог покинуть салон герцогине Агнесс.

— Ха! Вот как он в лес заехал! — важно воскликнул, прогнусавил Рейн Тинкала.

Ипсомобиль стоял на площади перед собором Иоанна Крестителя. Подсвеченный фасад храма и колокольня светлели над головами на фоне багрового, охваченного заревом от парящих над дворцом Булле праздничных огней неба.

— Лиза! — отчаянно ругала наперсницу принцесса Вероника. Она очень испугалась, ее руки тряслись, глаза бешено горели — у тебя что, совсем ума что ли нету?!

Та пьяно, бессовестно и весело смеялась в ответ. Борис Дорс поднял капот, заглянул в расположенное между мотором и салоном багажное помещение.

— А что это было? — барон Гонзолле с бурдюком юва в руках, пьяно вывалился на мостовую, таща за собой меч — что, уже все? А куда это мы приехали?

Все засмеялись, начали обсуждать это короткий, но очень волнующий и веселый полет. Принцесса Вероника схватила у барона Гонзолле его бурдюк, жадно выпила из него, радостно засмеялась, начала обнимать и благодарить всех. Вертура же, что обернулся, чтобы запоздало поблагодарить за прогулку шаловливого министра, был безмерно удивлен: как только последний пассажир покинул машину, ипсомобиль бесследно исчез. Только воздух на площади стал, как накануне грозы, каким-то по-особенному сухим и разреженным.

За веселой беседой и доливанием бурдюка, который отобрали у и без того в усмерть пьяного Модеста Гонзолле, не заметили, как нареченные, отойдя в сторону, как будто поговорить, бесследно исчезли в темноте. Юный барон Визра, пожал плечами и сказал, что теперь придется идти обратно своим ходом во дворец. Князь Мунзе пошел в поместье епископа за лошадьми и уже в конюшне нечаянно был свидетелем разговора, что случился между Борисом Дорсом и принцессой Вероникой.

Отправив восвояси поденщика, они остались вдвоем одни. Маркиз взял принцессу за руку и аккуратно провел к дальней стене так, чтобы она не оступилась в темноте.

— Я не дезертир — прислушавшись, нет ли рядом кого, взяв ее за пальцы, тихо и тревожно заверил он герцогиню — но вы видели, что сегодня было. Вероника, это важно. Выслушайте меня. Да, вы в курсе дел, знаете лучше, что к чему, у вас есть инструкции, доклады, агенты… Но я не понимаю, я не посвящен во все это. Развейте мои сомнения, разъясните мне эту схему… Я смогу помочь, сделать то, что от меня зависит!

— Например? — ответила она также тихо и несколько отстраненно, но все, же не отвела руки, взялась за его плечо. В стойлах сонно храпели лошади. Недоверчиво принюхивались к незнакомке, стучали копытами.

— Если бы я знал наверняка, что происходит… — прошептал маркиз.

— А вы сами Борис, что, не понимаете? — рассеянно спросила принцесса, пьяно приласкалась к жениху, потянулась к нему, плотно зажмурилась в темноте — разве вы сами не знаете, не видите?

Маркиз обнял ее. Как бы невзначай запустил руку в широкий твердый, накрахмаленный рукав ее рубахи, взял ее за запястье под локтем. Под его пальцами прощупывалась холодная и плотная, но гибкая наощупь, как кожа и металл одновременно, ткань какой-то легкой, облегающей, похожей на высокотехнологическую броню одежды. Маркиз коснулся пальцами ключицы герцогини, отвернул ворот. Под ним были все те же холодные и гладкие шестиугольные чешуинки.

— Моя змеиная шкура! Я же дракон! — засмеялась, повисла на его плечах, ответила принцесса Вероника, безошибочно разгадав его жест.

— Август хочет захватить Гирту — понизив голос, с трудом оторвал ее от себя маркиз — он хотел сделать это сегодня, убить всех, но Мария его остановила. Не знаю почему. Она ведьма. Это из-за нее Эмилия стала сумасшедшей. Она не человек, я видел тогда, давно, в Лесу, как она обращалась рогатой лиловой змеей. Это она задушила Хендрику Булле и ее мужа и подожгла башню, в которой они укрылись. Это ее Август нарисовал на своем знамени после победы над армией Фолькарта и Сигфредом Тинкалой. Это ее именем он назвал свой клуб, свою дружину. Они служат не Христу, нашему Господу Богу, как говорят, а Лунному Дракону, они собрали всех сегодня не ради нас с вами. Они хотели…

— Борис, вы мнительны! — с капризным пьяным презрением отмахнулась принцесса и снова подалась на маркиза, словно пытаясь убедить его ласками в том, что все это несущественно, схватила его руку, подняла его ладонь к своему лицу, разминая обеими руками его запястье, приложила ее к своей щеке — сэр Август христианин и верный защитник Гирты. Он никогда не причинит нам зла, ни вам, ни мне… — она осеклась, словно в последний момент спохватилась чтобы не сказать того, чего нельзя было говорить — поцелуйте меня, Борис, возьмите на руки, отнесите куда-нибудь, я устала, мне надо принять лекарство, прилечь. Чего вы заладили? О чем вы думаете, Борис? У нас помолвка, праздник, а вы опять о политике!

Борис Дорс сдался, протянул руки и ласково обнял принцессу. Но тут же снова напрягся. Страшное сомнение закралось в его сердце.

— Вы мне не верите… — сжал зубы, с досадой ответил, покачал головой, маркиз — ладно… Но у меня тоже есть свои аргументы. Поедем за город. Я покажу вам то, что вам следует увидеть. Будет лучше если вы узнаете все сейчас, чем если это откроется потом, в самый неподходящий момент. Вы поедете со мной? Вы доверяете мне?

Она машинально кивнула в ответ, но если бы было светлей, можно было бы увидеть, что в ее глазах тоже промелькнуло сомнение. Но она была пьяна, хотя и знала, что ей вообще нельзя пить, тем более в таких количествах, и ей уже было все равно. Страшная тайна, что долгое время тяготила ее душу, давила на нее, не давая покоя настолько сильно, что сейчас это безумное предложение выехать ночью за стены города во внешнюю, полную опасностей и ужасов тьму Леса, не показалось ей чем-то более ужасным, чем те чувства и мысли, что, всплывая в памяти, сейчас рождались под действием выпитых без разбору и меры спиртных напитков, в ее разгоряченном и усталом сердце. Она была устала, сломлена и полностью морально разбита. Ей уже не было никакого дела ни до того, что с ней может случиться, ни до слов, которые ей нельзя было говорить, но которые могли неаккуратно слететь с ее уст, поделись она с маркизом в пьяном бреду отчаявшейся, загнанной в угол обстоятельствами и беспощадными людьми, слабой и беззащитной женщины, своими горькими воспоминаниями, знаниями и тяжелыми мыслями.

Все было дурно и страшно вокруг нее, и даже этот один единственный человек, что держал ее в своих объятиях, стоял рядом с ней, тот, кто не сломавшись, пережил тяготы смуты и войны, кто за свои хоть и жестокие, но праведные и прямые слова и действия всегда был презираем почти всеми уважаемыми людьми, тот, кто по каким-то непонятным ни ей, ни кому другому в Гирте причинам, так внезапно стал ей за эти недели таким близким и важным, даже он, сию минуту не вызывал у нее ни малейшего доверия. Впрочем, и до этого ей сейчас не было ровно никакого дела. Она точно знала, что ее ждет в недалеком будущем, и все что он мог бы сделать с ней, окажись он настолько хитрым предателем и ловким злодеем, что даже она, умеющая различать самые тонкие движения человеческой души, не смогла почувствовать и прочесть его дурные намерения, в любом случае было бы менее ужасным чем то, что с ней уже случилось, а тем более то, что должно было неминуемо произойти в самое ближайшее, самое короткое время.

Да, быть может он вероломный предатель и кровавый убийца и сейчас он хочет отвезти ее прочь, чтобы сделать свое злое дело и сбросить ее холодный, искалеченный труп в море со скалы. И быть может для нее это даже будет самым легким и простым выходом… Но какая разница? Она любила и будет любить его, даже если он последний, самый низменный злодей на земле, потому что, кем бы он ни был, без любви к нему, без его слова, без его взгляда, без его прикосновения, без его улыбки, видя и ощущая которые она была счастлива последние недели так, как не была счастлива никогда в жизни, ей просто будет незачем жить.

И она решилась.

— Да, Борис, я вам верю — отстраняясь от маркиза, немного протрезвев, прижав руку к груди, утвердительно кивнула в ответ принцесса, склонив голову, ответила обстоятельно и смиренно — я ваша будущая жена. Я всегда буду рядом с вами до самого конца, всегда буду на вашей стороне, и я желаю знать то, что вы хотите показать мне, чего бы это ни стоило и чем бы это ни было.

— Ваше слово — с тяжелой готовностью в голосе, сжав зубы, ответил ей маркиз. Он выпил совсем немного. Идя на банкет, куда без его спросу, на его собственную помолвку, герцог Вильмонт Булле и граф Август Прицци, позвали его самых страшных и непримиримых врагов в качестве его же гостей, он только касался губами чаш, что подносили ему, памятуя о ядах, а еще более о том, что с пьяным и веселым можно совершить любое злодейство. Так что, будучи почти трезв, он твердой рукой извлек из-под отворота мантии ключ, что носил рядом с нательным крестом на шее, вставил его в замочную скважину высоко над балкой в стене. С трудом отпер замок, который, похоже от редкого использования, уже начал ржаветь и с усилием отодвинул в сторону потайную дверь, открыв проход в смежное с конюшней помещение.

Здесь, в тусклом свете высокотехнологических колб с медленными вихрями плывущих в прозрачном геле мириадов крошечных, коричнево-рыжих огней их ждал огромный, замерший в своей торжественной неподвижности как отлитый из твердой стали ужасный в своих идеальных пропорциях, могучий черный конь, при виде которого принцесса непроизвольно вздрогнула и схватилась за плечо маркиза, словно страшные видения прошлого, которые она так хотела бы забыть, чудовищными образами пережитых наяву детских кошмаров и страхов ожили перед ее внутренним взором. Внезапными воспоминаниями взбудоражили и еще больше растревожили ее разгоряченное выпитым вином и крепким спиртом сердце. Она задрожала еще сильнее, когда при приближении племянника епископа конь внезапно ожил, пришел в движение, и подняв свою деформированную голову, уставился на незваных гостей. Принцессе стало страшно: вместо глаз у него был один продолговатый, словно бы впаянный в кожу, похожий на оптический, прибор, горизонтальный нарост без век и ресниц, и страшный багровый огонь, что словно бы заполнял изнутри эту чудовищную тварь, изливался из этой кровавой светящейся расщелины, наполняя полутьму комнаты зловещим тусклыми красным светом. Принцесса Вероника, задрожала, остановилась в нерешительности, не зная, как теперь ей быть: присмотревшись в тусклом освещении, с каждой секундой она все четче различала контуры наполняющих тайник страшных, так знакомых ей с детства, навсегда застывших перед ее внутренним взором атрибутов, оружия и брони. Она замерла в нерешительности, но Борис Дорс взял ее за руку и подвел к коню.

— Это всего лишь автомат — протягивая ее ладонь к шее чудовища, чтобы она удостоверилась, что это не демон, попытался маркиз. Но конь недоверчиво повел головой, оскалил страшные бледно-голубые и словно бы кровавые на концах клыки. Отпрянул от нее, с глухим звоном тряхнул тяжелой упряжью: старомодной, очень искусно выполненной неизвестным мастером, в дорогой и сложной, какую могли позволить себе только самые богатые и уважаемые жители Гирты, манере. Белая накидка, как вымпел, укрывала круп чудовища. Седло было длиннее, и не похоже на конские седла, которые делали в местных мастерских. По виду столичное, изготовленное из современных материалов, оно больше напоминало седло двухколесной машины графа Прицци, и было изготовлено в том же вычурном стиле, как и все остальное снаряжение, и также как и все остальные элементы сбруи, тоже испещрено нечестивыми и притягательными в своих одновременно омерзительных и завораживающих пропорциях и контурах, написанных на неизвестном языке, исполненных зловещей, чуждой человеческому разуму гармонии и эстетики, магических фигур, слов и символов.

Герцогиня попятилась, ужас наполнил ее сердце. Она была права: маркиз предал ее! Чудовищная игра, заманивая ее в смертельную ловушку, завершилась вероломным обманом. Он не сражался с Белыми Всадниками, он был одним из них! Она вспомнила его совсем молодым, его бритое, раскрашенное в белые и черные тона, перекошенное ненавистью и злобой лицо, его грубый охрипший, изрыгающий угрозы голос, снова почувствовала жар его беспощадных жестоких рук, которыми он грозился свернуть ей шею. Тогда, шестнадцать лет назад, он вместе со своими налетчиками приехал на этом коне в приют святой Елены, отыскав его в холмах за сталелитейными заводами Булле, чтобы похитить ее, Стефанию Румкеле, беззащитную восьмилетнюю девочку, забрать с собой для своих нечестивых развлечений… Это он смеялся, бахвалился с факелом в руке, грозился сжечь приют со всеми детьми, это он перебил все стекла, отхлестал плетью по голове наставницу и избил сестру ногами до полусмерти! Всю жизнь она думала что он мертв, вспоминала его лежащее на дороге неподвижное окровавленное тело и дымящийся в руках полковника Адама Роместальдуса пистолет… Но все было напрасно! Он оказался жив, как всегда выживают самые гнусные твари и злодеи, и теперь он торжествовал, став ее женихом, получив над ней полную власть, низко глумился над ней!

В ее руке сверкнул нож, отточенное на тренировках движение было выполнено почти что автоматически, но маркиз был слишком близко и перехватил ее локоть. Принцесса повела плечом, ее правая рука вмиг вспыхнула раскаленной обжигающей болью, налилась чудовищной, нечеловеческой силой и с легкостью вывернула руку маркиза заранее отработанным приемом, который она выполняла на своих утренних тренировках каждый день.

— Стефания! — отчаянно и громко крикнул Борис Дорс, отскакивая в сторону от ее удара ножом, но она была быстрее, настигла его и режущим горизонтальным движением ударила поперек груди. Живые человеческие мышцы никогда не могли бы дать ей такой стремительности, но и у искусственных тканей тоже был свой предел. Синтетические покровы, сочленения и органы, которыми ей заменили отбитые, разорванные и искалеченные части тела, после того, как она так неудачно пыталась покончить со своей жизнью, от отчаяния и тоски бросилась из окна своих роскошных столичных апартаментов, упала на провода внизу, переломав все кости и спину, лишившись обеих ног ниже колен и руки, внезапно вспыхнули адским пламенем боли, причиняя ей невыносимые мучения. От отчаяния и страха, вложив в этот единственный удар все свои возможности, она не рассчитала сил. Кремнеуглеродные паразиты, заменяющие ей мышцы, вошли в перегрев, скручивая ее спину, руки и ноги в конвульсиях от страшного, безмерно болезненного, неутихающего жжения.

В ее глазах потемнело. Сумрачные, едва подсвеченные колбами и багровым светом из личины чудовищного коня стены подернулись багровой кровавой дымкой. Герцогиня, со стоном боли и бессилия бессмысленно, с отчаянием заживо горящего человека, слепо метнулась в сторону, со всей силой врезалась в стену, откинулась от нее навзничь, повалилась на пол, затряслась в судорогах, заскрипела зубами, поджала локти и колени.

— Предатель! — в конюшню, выхватив меч, ворвался князь Мунзе, но маркиз Дорс, не обращая внимания на рассеченную грудь, схватил из угла штандарт с черным гербом на белом фоне и ткнул пьяного жандарма древком в живот, а когда тот скорчился от боли, нанес еще два тяжелых удара по голове.

— Вероника! — закончив с князем, подскочил он к принцессе, но она только тяжело дышала, не в силах даже стонать от охватившей ее тело, скрутившей все мышцы боли, сжалась в комок на полу у стены. Схватив ее за плечо, маркиз тут же догадался, что с ней. Быстро сбегав в конюшню, он вернулся с ушатом холодной воды и вылил на герцогиню. Поднял ее на руки, аккуратно перебросил через седло и, придерживая, чтобы она не упала одной рукой, вывел коня из потайного помещения.

— Вези осторожно! — дрожащим от волнения голосом с угрозой предупредил маркиз. Чудовищный конь, снова манерно тряхнул головой, и тяжело грохоча стальными, сделанными специально так, чтобы стучали как можно страшнее и гулче копытами, грозно вышел в коридор конюшни. Повелительно повел головой, бросая страшные пламенные взгляды на тут же отпрянувших от него в стороны, страшно забившихся в стойлах лошадей. Борис Дорс же быстро вернулся в тайник, проверил, не пробита ли голова и не сломала ли у корчащегося на полу, бессмысленно охающего и хрипящего от боли князя шея, выволок его из комнаты, задвинул обратно и запер на ключ дверь.

Вернувшись к коню и вскочив в седло, маркиз с некоторым трудом пересадил все еще бесчувственную от шока принцессу к себе на колени и вцепился в нее как можно более крепко и приказал коню.

— Вези аккуратнее! К воротам Рыцарей!

Скакун снисходительно тряхнул головой и шагнул в темноту. Легко и стремительно, в три крадущихся прыжка, выскочил со двора епископской конюшни на улицу Прицци. Огляделся и, почувствовав волю, как кошка на бегу, припадая на задние лапы, взвиваясь вперед и ввысь на несколько метров, легко перескакивая палисады, что всегда устанавливали на ночь на перекрестках центральных проспектов, помчался через ночные кварталы, оглашая их тяжелым, как удары погребальных колоколов, звоном сбруи и стуком копыт. Миновав несколько улиц по проспекту Рыцарей, неподалеку от почтамта, резко свернул вдоль крепостной стены, что разделяла надвое южную Гирту, поднялся по крутой узкой улочке на скалу, у подножья которой стоял дом, где жил Дюк и, оказавшись на уютной террасе с аркой, парапетом, клумбами, дубом и столом, соскочил с нее, прямо с обрыва, на крышу ближайшего дома, вниз. Борис Дорс едва успел покрепче перехватить принцессу Веронику, как под копытами скакуна с грохотом обрушилась кладка какой-то каменной стены, на которую тот так необычайно ловко, соскочил с крыши и, миновав обвал, снова очутился на мостовой, до жалобных панических стонов напугав своим инфернальным явлением каких-то толпящихся в подворотне, яростно размахивающих ножами и палками спорящих о чем-то людей.

— Стоять! — заревел полицейский сержант на перекрестке, выбегая навстречу всаднику с копьем наперевес. Но как будто полыхнула невидимая и неслышимая молния, на миг все вокруг стало нестерпимо ярким и четким, словно ударили по голове. Как будто рухнули и разъединились пошли вразнос пространство и время. В спину маркиза ударил страшный, колючий и ледяной, едва не выбросивший его из седла порыв и, конь, без всякой инерции метнувшись вперед, за долю миллисекунды преодолев кряду три десятка метров, наддал в упор на полицейского. Сбил его так, что тот, даже не успев изготовить к бою оружие, с жестяным глухим грохотом доспехов отлетел в темноту к какой-то стене. Позади сухо щелкнул курок мушкета, но выстрела не последовало. Вокруг на перекрестке и проспекте замигали фонари. Один за другим они гасли при приближении беглецов. Впереди, через несколько кварталов были ворота Рыцарей и там уже подняли тревогу. Вспыхнул, ослепил до скрипа сжавшего зубы от больно ударившего по глазам электрического света маркиза, прожектор, но конь плавно и стремительно остановился, взвился на дыбы, заржал страшно и дико, больше похоже на шипящий, парализующий душу воспоминанием ночного кошмара и страха темноты, запредельный не то звериный рев, не то человеческий крик. Все фонари на проспекте и редкие окна домов вокруг погасли. Словно ударил новый, разрывающий и страшный, неудержимый порыв ветра, мир вокруг подернулся рябью, контуры домов и стен на какой-то миг потеряли свою резкость. Прожектор с печальным звоном полыхнул короткой голубой вспышкой и потух. Жалобно запел рог, лязгнул затвор автоматического орудия, бессмысленно и бесполезно защелкали ружейные курки, громыхнуло плечо всегда имеющегося наготове на подобный случай арбалета, но стрела не достигла цели, ярком рыжим метеором сгорела в невидимом, прикрывающем коня и всадника барьере.

Но как бы то ни было, через ворота путь был закрыт и конь, сам выбрав маршрут, свернул на улицу ведущую вдоль городской стены и помчался по ней, перескакивая через стоящие рядом с домами ящики и телеги, с такой скоростью и неудержимой прытью, что принцесса Вероника, что уже начала приходить в себя, крепко зажмурилась и в отчаянии вцепилась в окровавленную одежду маркиза, который сам был не жив, ни мертв от страха, как бы при такой скачке удержаться в седле: ведь даже если бы он и мог, он все равно не сумел бы править этим чудовищем на такой скорости, с какой могли потягаться только летящие по ветру высоко в небе хищные птицы. По счастью адский скакун чувствовал мысли маркиза и сам находил дорогу, и даже, перескакивая преграды и огибая углы, держался ровно, как будто следил за тем, чтобы пассажиры остались в седле, не вылетели вон и не разбились о каменную мостовую и стены.

Через миг они были в переулке у пандуса на куртину, пологого и широкого подъема на земляной, укрепленный снаружи кирпичом и гранитными плитами вал, по которому закатывали наверх тяжелые орудия и заносили припасы для защитников стен. Перескочив через шлагбаум, и до ужаса напугав дремлющего в будочке караульного, что резко отшатнулся назад и ударился головой, отчего трофейный шлем-салад, какие носят в Мильде, съехал стражнику на лицо, конь взвился на дыбы и вскочил на кирпичный мерлон. Ударом копыт и своим весом развалил его и, низко припав на лапы, как хищник, ловко приземлившись с пятиметровой высоты, черно-белым вихрем помчался по полю, тому самому, где в дни фестиваля приезжие ставили свои телеги и шатры, а Мариса и капитан Глотте ходили к ним с протоколами и проверками. Мимо прудов, где разводили жирных карпов для богатых жителей города и рядов высаженных вдоль дороги на юг старых разлапистых ив. Позади, на стенах в темноте, трубили рога, загорались огни, но было поздно. Со скоростью ипсомобиля, чудовищный конь маркиза Дорса уносил своего седока и принцессу в непроглядную черно-багровую ночную мглу, в поля и перелески к югу, все дальше и дальше от Гирты.

— Вероника… — сделала жест ладонью в одну, в другую сторону, недоуменно повела головой рыжая Лиза.

— Что с ней? — спросил Фарканто. Все тревожно переглянулись.

— Набат — мрачно констатировала Мариса. Они все еще стояли перед запертыми на ночь воротами поместья владыки Дезмонда. Князь Мунзе, что ушел к конюшням на заднем дворе, так и не вернулся, герцогиня и маркиз бесследно исчезли. Где-то на южной стороне Гирты звонил колокол. Его резкому отчаянному звону вторили далекие голоса рогов, перекликающихся на перекрестках и стенах.

— Найдем леди Булле! — хмуро потребовал Корн, рывком позвал за собой Рейна Тинкалу. Все согласились и направились в обход запертых ворот, по улице Прицци, что под прямым углом пересекала проспект Иоанна Крестителя, улицу генерала Гримма и проспект Булле, с которой через арку в просвете между домов можно было попасть к конюшням во дворе резиденции владыки.

— Да и я сам бы не поверил, что мы тут непричем! — высказал то, что с угрозой глядя на него, Марису и озадаченного Модеста Гонзолле, думали все остальные, как самый адекватный из всех троих, начал оправдываться детектив. Корн, Фарканто и Рейн Тинкала нависли над ними, приперли их к стене, держа наготове обнаженные мечи, с молчаливой угрозой ожидали разъяснений. Они стояли в темной конюшне. Перед ними была запертая дверь тайника. Князь Мунзе, лежа рядом на брикете сена, на полу, пытался сбивчиво и нечленораздельно объяснить, что с ним случилось. Он был контужен и пьян, а конюхи и слуги епископа только разводили руками, не в силах пояснить, что на самом деле было в той комнате за потайной дверью. Из окон келий на первом этаже выглядывали глумливые и мстительные физиономии семинаристов и дьяконов. Тыкали на незадачливых гостей пальцами, за любопытство радостными голосами грозили друг другу епитимией.

— Весело — покачал черной кучерявой головой барон Визра. Рассудительно признал — но алиби все же, Марк, на вашей стороне. Полагаете, он давно задумал все это, чтобы похитить леди Веронику?

— Но она должна была почувствовать! — возмутилась рыжая Лиза.

— Я думаю все случилось спонтанно — пройдясь вдоль денников, приложив руку к подбородку, как настоящий сыщик из книжки, рассудил детектив — скорее всего, она перепила и они поссорились. Он увез ее кататься… может у него там был спрятан ипсомобиль? Ну или этот, двухколесный, как у сэра Прицци.

— Вы что, идиот? — топнула ногой, совсем рассердилась рыжая Лиза.

— У меня есть теория… — не обращая внимания на ее крики, спокойно и задумчиво произнес Вертура, все обернулись к нему — за эту неделю они встречались как минимум четыре раза, то есть каждый день. Он приехал к ней два раза во дворец, на разговор к сэру Вильмонту и после прогулки на залив, остальные — она к нему. У него были все возможности похитить ее, не в день помолвки, спокойно и тихо. Не так нагло, прямо на глазах у всех. Так, внезапно и без шума, делают все настоящие похитители, чтобы пока не начнут искать, иметь фору и успеть замести следы. Но это тем более нелогично: ее даром отдали ему. Возможно, конечно были какие-то условия… Но зачем похищать женщину, которая по факту гарант его герцогского титула? Выкуп? Он и так получит всю казну Гирты, целиком, да еще и с казначеем. Это не то что нелогично, это просто идиотизм. Разве что он опасный псих… Борис конечно злой и жестокий, но он не похож на психа. Так что у нас два варианта, либо ждать их здесь, либо поднять тревогу. Тревогу уже подняли. И смотрите, вот следы, они не похожи на следы других лошадей… — детектив указал пальцем, продемонстрировал всем огромные, необычайно глубоко и четко впечатавшиеся в твердую, рассохшуюся землю во дворе выбоины похожих на лапы хищника копыт — если это такой конь, то, чтобы его догнать понадобится ипсомобиль мастера Динтры… А может он еще летает, или что он еще там может уметь.

И он бросил многозначительный взгляд на Марису. Та посмотрела на него внимательно и строго, медленно ответила.

— Если бы летал, его бы уже сбили. Мне рассказывали, есть такие кони, не обычные, самые современные, они намного лучше чем простые автоматы. Я готовила про них в «Скандалы» статью, но мэтр Тралле не одобрил, сказал, что такие технологии не афишируются даже в Столице, и не стоит разжигать излишнего внимания к конспиративным теориям даже в развлекательных целях…

Пришел сенешаль поместья со слесарем. Сказал что ключей от этой двери ни у кого, кроме Бориса Дорса не было. Начали вскрывать запертую маркизом дверь. Все собрались вокруг в ожидании того, что откроется им в тайнике.

Трескучий и внезапный удар в лицо оглушил Бориса Дорса, отчего он резко откинулся в седле. Принцесса Вероника дернулась и ловко высвободилась из его рук, но конь, словно почувствовав момент, взвился на дыбы и она, не удержавшись, выпала из ослабевших рук Бориса Дорса и начала опрокидываться, соскальзывать с его колен. В последний момент он успел ухватить ее за руки, удержать, чтобы она, падая в темноту, не свернула себе шею.

Смягчив ее падение, отпустив ее руки, племянник епископа спрыгнул следом, но закачался от слабости и боли, едва удержал равновесие. Конь, едва не сбив его, грозно взвился на дыбы, зашипел на принцессу. Та в ужасе закрыла руками голову, сжалась на земле, опасаясь удара его дышащих жаром, стальных, по виду похожих на чугунные декоративные решетки печи, передних, разделенных на концах на когтистые пальцы, как у тигра, или огромной кошки, копыт.

— Ну как же глупо все вышло! — размазывая рукой по груди кровь, тяжело вздохнул, с досадой и злостью нахмурился, хлопнул рукавом по бедру, маркиз.

Он, утихомирил коня, оттолкнул, отстранил его от герцогини, устало облокотился руками о седло, огляделся. Вокруг стояла непроглядная черная и беззвездная, пасмурная и сырая ночь. Они были посреди какого-то обширного пустого пространства: пастбища или оставленного под паром поля, если судить по невспаханной сырой земле. Отсюда не было видно ни электрического зарева фонарей Гирты, ни багрового пламени осветительных потешных огней, ни уютных и таких приветливых в темной холодной ночной мгле окошек многочисленных, разбросанных по полям вокруг города хуторов и деревень. Не было на сумрачном, затянутом тусклыми, едва фосфоресцирующими высокими облаками небе и луны. Только одинокий вяз или дуб — какое-то большое и раскидистое дерево, что росло здесь, наверное, еще с незапамятных времен, черным бесформенным силуэтом на фоне чуть более светлого неба торчало неподалеку в стороне.

Принцесса Вероника села на землю, сгорбилась, закрыла руками лицо. Она не плакала, не кричала, от случившегося у нее просто не было ни слов, ни сил, но даже в такую трудную и горькую минуту, самообладание не покинуло эту отважную и смелую женщину.

— И что дальше? — спросила она с вызовом, чувствуя, что маркиз не собирается причинять ей вред.

Борис Дорс выдержал тяжелую долгую паузу, пристально и печально поглядел на герцогиню, вздохнул, сказал тихо и грустно, словно пытаясь оправдаться за то, как некрасиво все вышло.

— Вероника… Стефания, я…

— Не смейте даже касаться своим грязным лживым языком этого имени! — холодно перебила его принцесса — вы похитили меня, вы угрожали сжечь приют и детей!

— Да послушайте же! Да помолчите! — в сердцах воскликнул, начал ругаться маркиз. Он терял терпение. Ему было тяжело от боли и кровопотери — просто послушайте! Дайте мне сказать хоть слово! Закройте рот! Просто выслушайте меня! Не перебивайте, дайте договорить! Дайте мне хоть минуту, а потом я верну вас в Гирту, я сдамся мэтру Форнолле, сэру Прицци. Дайте сказать! Помолчите же!

— Говорите.

— Это Звездопад… — не зная как начать, представил он коня, переведя дыхание. Он держался за седло, только последними усилиями воли не позволяя себе сесть или лечь на землю, чтобы даже в этой печальной ситуации сохранить достойный вид — …и не перебивайте меня! Я напился, я ранен, вы разбили мне лоб своим протезом! Это подарок сенатора Парталле… конь Хольгера, младшего Прицци… — Борис Дорс замолчал, задумался, но все же решившись, снова тяжело вздохнул, продолжил уже совсем бестолково и сбивчиво — эх… Черт с вами со всеми. Да, вы же все равно заставите меня говорить после ареста, все равно все выясните, вскроете мне голову… Какая разница теперь… Это мы с мэтром Тралле, Эдмоном, шерифом Дирре, отцом Пантелеем и сержантом Коннетом сожгли их после того, как они напали на село у Червивого Ручья. Прицци младший с компанией поехали развлекаться в деревню… Не спрашивайте меня, что там было, посмотрите хронику, газеты. Вы знаете что эти мрази вытворяли на таких прогулках… Отец Пантелей служил игуменом в поселке, в храме, как увидел их, побежал за шерифом, поехали в город. Пока они развлекались, убивали мужчин, стреляли скот и детей, мы собрались, выехали им навстречу. У нас не было шансов. Они были солдатами, с современным оружием и в доспехах как у вас, с барьерами, на таких вот лошадях, и с ними был человек по имени Дихт, племянник и ученик Круми, оборотень, очередной любовник Эмилии… А мы были мальчишками-добровольцами… У нас тогда были только пистолет, который я стащил у дяди, мушкет мэтра Дирре, который не стрелял в искажении, луки, копья и меч…Но мы уже устали от всего этого, мы уговорились, что на этот раз точно не будем бегать и прятаться, нападем, дадим им отпор как есть. Мы были готовы принять бой с любым исходом, просто потому, что мы больше не могли терпеть этих издевательств, скотств и унижений. Мы ехали на смерть. Но по дороге их так и не встретили. Они остановились в Червивой Харчевне и напились. Все сбежали со двора, все, кроме хозяина и его семьи, которую они затащили к себе в постели… не спрашивайте меня зачем. Спросите у ваших любимых Тинвегов или Прицци… У нас не было возможности их спасти. Мы укрепили двери и подожгли дом, а когда они поняли что горят, и начали прыгать в окна, мы перебили их всех. Мы хотели убить и сжечь их снаряжение и их коней, чтобы никто не нашел нас, не узнал о нашем поступке, но мне стало жалко Звездопада. Он был лучшим конем из всех… и он потом пригодился, как и их доспехи и одежда, которые так напугали вас сегодня в моем тайнике. Когда сэр Роместальдус узнал о том, что у нас есть трофеи, он придумал эту схему, инсценировал ваше похищение как еще одно злодейство Круга. Леди Тралле нашла в приюте вас, девочку, что была похожа на настоящую маленькую леди Веронику. Вы же знаете, вам же сказали, ее и леди Эрику Тинкалу нашел и убил Круми в их доме, в лесу, на севере… Я не знаю, виноват ли в этом сэр Вильмонт, отдал ли приказ он лично, был ли он уверен в их смерти… Тогда никто ни в чем не был уверен. Мы даже боялись друг друга, гадали, кто предаст первым… После случая с Червивой Харчевней мы поклялись перед Богом в молчании о событиях той ночи и даже достали яд, чтобы в случае чего избежать пытки и мучительной смерти, если нас поймают и уличат в казни этих живодеров и убийц… По приказу сэра Роместальдуса мы с сержантом Коннетом и шерифом Дирре, моими верными друзьями и помощниками, переоделись в эти гадкие тряпки и похитили вас, перебили стекла в приюте, чтобы было похоже, а потом инсценировали, что Адам Роместальдус и леди Хельга случайно встретили и перебили нас по дороге обратно в Гирту. Мэтр Коннет позже был смертельно ранен. Тогда, в стычке у Перекрестка, а мэтру Дирре проломили голову какие-то налетчики из леса. Так что я остался один… Стефания. Вы знаете мою историю. Люди Прицци и Ринья сожгли наш дом за то, что мы с братом и дядей не склонились перед Кругом, не подчинились им. Моя жена и дочь погибли под копытами их коней. Я не один из них. Поверьте мне. Один раз я вас уже похитил, но не по своей воле. Все эти годы я корил себя за этот бесчестный поступок, совершенный в приюте святой Елены, хотя он и был содеян ради благих целей и был по сути всего лишь мелким хулиганством в чреде страшных пыток, предательств и убийств, совершенных Кругом… А потом, тогда, полгода назад, на Пасху, вы вернулись в Гирту…

— Все это ложь! — ответила, презрительно отмахнулась принцесса — вы просто глумитесь надо мной! Исчезните. После всего что вы сделали, вы мне просто омерзительны! Сгиньте с моих глаз, чтоб вас больше никогда не было.

— Хорошо — сел на сырую землю напротив нее, тяжело вздохнул, с досады сжал кулак, маркиз — не верите мне и черт бы с ним. Садитесь на Звездопада. Он отвезет вас обратно в Гирту. Он может перемещаться как ваша сестра, но я не знаю как приказать, может у вас получится… Если нет, просто скажите ему, он найдет дорогу. Забирайте его себе и езжайте с миром…

Он махнул рукавом, поднялся с земли и позвал коня. Тот подошел, опустил голову, замер тихо и смирно. Его багровый, как мантия и нарядно подкрашенные по челке волосы принцессы глаз тускло светил перед собой, но не давал тени. Принцесса Вероника поднялась с земли подошла и, высокомерным рывком выдернув поводья из руки Бориса Дорса, с презрением отстранившись от него, вскочила боком в седло. Отвернулась от маркиза.

Борис Дорс попытался улыбнуться ей, но вышло очень печально и фальшиво. Как смелый и решительный человек, он просто развернулся и зашагал прочь, размахивая руками, чтобы хоть немного успокоить свои чувства и мысли. Он не просил пощады. Просто бессмысленно шел, только потому, что идти всегда легче чем стоять или сидеть, когда сердце оглушено досадой и болью глупой неудачи или тяжелой потери. Принцесса Вероника дернула поводья, но конь только строптиво мотнул головой и повернулся в сторону ушедшего в темноту маркиза. Герцогиня с силой стукнула его каблуками, и чудовищная тварь двинулась вперед по полю, мягко и бесшумно, как кошка, переступая ногами по сырой от ночной росы траве.

— Борис! — внезапно для себя, громко окликнула принцесса Вероника — стойте!

Она сама испугалась этих внезапных, словно непроизвольно слетевших с ее губ слов, и тут же устыдилась их. Она была в ярости от всего произошедшего, ей хотелось плакать, ее сердце разрывалось от досады, непонимания происходящего и горькой обиды. На поводьях, седле и черной и густой, как волосы очень красивой женщины, гриве коня остались липкие следы крови Борис Дорса, что испачкали ей ладони, когда она взялась за них. Глаза принцессы яростно сверкнули.

— Найди его! — властно приказала она коню. Тот повернул и твердо зашагал в темноту. Через некоторое время впереди, в свете багрового глаза, показалась тяжело бредущая по полю фигура. Борис Дорс не обернулся, даже когда герцогиня вплотную приблизилась к нему, повела коня рядом с ним.

— Зачем это все? — только и спросила принцесса.

— Да не знаю я! — тяжелым от слабости, резким голосом, не поднимая глаз, с досадой огрызнулся, бросил ей Борис Дорс. Ему было тяжело идти по мокрой высокой траве. Он устал и был истощен тяжелыми переживаниями и раной на груди — сэр Роместальдус не говорил зачем! Просто приказал сделать так и все. Может он хотел представить вас как законную наследницу Гирты. Полагал, что в Столице вас смогут обучить всему что нужно, и вы сможете сместить Вильмонта, Августа, Марию и остальных… Но теперь он мертв, а вы стали марионеткой, заложницей в руках Прицци, и теперь вы одна из них. Они разрежут вам руки, нарисуют на спине знак Лунного Дракона. Вы станете ручной принцессой, фрейлиной в свите рогатой змеи. Думаете, Август просто так позволил вам убить Круми? Круми был их с Марией клевретом, а потом он им надоел, они поссорились и выгнали его вон из Гирты, а потом поймали в лесу и убили для развлечения. Точно также как они отправили на убой своего сына Андреса и тогда, на войне, обоих Ринья… Круми был дряхлым, использованным и никчемным стариком, а у него остался сын и он жив, и у всех на виду, все знают, но никто не скажет ни слова, все будут молчать, писать «неустановленные лица» как про Элеонору, как про дочерей Этны… Что изменилось? Жив Тсурба, живы Гамотти, живы Тальпасто, живы Прицци. Это ведь с их молчаливого согласия тогда, полтора десятка лет назад, творился беспредел, с их разрешения продавали Гирту Альтаиру Парталле! С их согласия гнали наших детей, братьев и отцов на войну! Это их дети убивали нас, грабили и жгли в годы Смуты для наживы и развлечения. И они все по-прежнему у власти. Сменились только пешки, короли остались победителями, и теперь вы заодно с ними. А я проиграл… Как всегда. Оставьте меня, езжайте домой. Скажите Августу, где меня найти, расскажите ему, что да, это я убил его сына и их дружка Дихта. Я едва не зарубил его дочь, я сжег дом Сигни Этны и старшего Загатту. Верните ему коня, или оставьте себе… И да, я один. Всегда один, и у меня нет сообщников. Модест тут непричем, он просто собутыльник.

Некоторое время принцесса ехала молча, ведя коня параллельно маркизу.

— Борис — наконец решившись заговорить снова, направила коня ему наперерез — садитесь в седло. Езжайте. Это ваш конь. Вы свободны. Вот вам мой приговор герцогини.

— Нет — покачал головой маркиз, непроизвольно хватаясь рукой за упряжь коня и без сил повисая на ней — Гирта мой дом. За дом надо сражаться, защищать его ценой жизни, иначе грош цена такому дому и его насельникам. Я родился здесь, и я буду лежать в этой земле. И да я проиграл, никому не помог, ничего не сделал… Да я плохой защитник, да, мне всегда страшно, мне горько… но на чужбине наедине с собой, трусом и предателем, еще горше и страшней. Я там был и вернулся, и теперь я останусь здесь. Как не уедете и вы, предложи я вам побег… На чужбине родины не ищут и мне некуда идти. Надо что-то делать, но я уже не могу, я отчаялся, я устал, я потерял веру. Всю свою жизнь я только проигрывал, всю жизнь терял деньги, друзей и близких, всю жизнь делал что-то, что считал нужным и ценным, но ничего не выходило, ничего не получалось, все сделанное обращалось либо никому не нужной ерундой, либо очередной мерзостью. Всю жизнь я встречал только осуждение, презрение, обман и насмешки. И ни одного чуда, ни одного доброго знамения, что выходило бы за пределы статистики, ни одного серьезного подтверждения, что я на верном пути. Что справедливому и всемогущему Господу Богу не все равно, что ему нужны добрые дела и служение, а не только тихая благодарственная за все молитва за запертыми дверьми. Ничего из того, что бы вдохновило меня, поддержало, исцелило мою душу, хоть немного укрепило мою веру. Господь Бог равнодушен к моим молитвам и попыткам хоть что-то изменить, потому что в его глазах, как говорят все священники, у которых я спрашивал совета, я, скорее всего, лишь наивный мальчишка, дрянной, попросту не заслуживающий Его внимания грешник, увлеченный игрой в служение, геройства и рыцарей и моя жертва, мой меч, моя жизнь никому, ни Ему, ни людям, ни церкви, попросту не нужны…

Не дослушав его, принцесса Вероника стремительно и ловко соскочила с коня и вручила маркизу поводья. На секунду их пальцы соприкоснулись. Герцогиня вздрогнула и, внезапно схватив маркиза за сгорбленные плечи, обняла его, вцепилась в волосы пальцами изо всех сил, прижала его голову к себе.

— Милый Борис! — воскликнула она горестно и вдохновенно. Слезы хлынули из ее глаз — это я! Я буду этим чудом, раз Господь Бог глух к вашим страданиям и молитвам, я буду вашим ангелом-хранителем! Только не сдавайтесь, не оставляйте мнея! Вы нужны мне как друг, как муж, как защитник. Я знаю о чем вы говорите! Вы отважный и смелый, в ваших руках я была счастлива, я все думала, не знала, почему вы были мне так близки, почему из всех мужчин Гирты именно вы… Но теперь знаю ответ. Вы победили тогда. Вы, сэр Роместальдус, леди Тралле, мэтр Валентин… Теперь наш черед, и мы сможем победить. А если проиграем, то будем вместе лежать в земле, где родились. Вместе взойдем на небо с чистым сердцем, что мы не покинули наших друзей, не оставили, нашу землю, наших людей, наш город и нашу веру, когда они нуждалась в нашем заступничестве и нашем слове, не сбежали, не остались в стороне. Борис, мой милый Борис! Я искала вас всю мою жизнь, и теперь вы рядом со мной, здесь. Какая ирония, что тогда это были именно вы! А теперь мы встретились, мы вместе и это чудо, разве вы не понимаете, Борис, не видите этого?

— Стефания… — прошептал он тихо — простите меня… но я ранен. Мне тяжело. Отпустите меня, надо остановить кровь…

Она отпустила его.

— Борис, я помогу вам, я только не знаю как, я не умею! Вы только скажите, что мне делать, как вам помочь! — поджала локти, с готовностью, спросила она его, в ее глазах стояли страх и тревога. Борис Дорс сел на землю, сбросил мантию с плеч, стащил через голову свою праздничную, мокрую и грязную от крови рубаху и, оторвав рукава, скрутил из них жгуты и приложил к глубокому порезу через всю грудь, что нанесла ему своим ножом герцогиня.

— Помогите мне. Завяжите вот так, на спине, потом еще через плечо — попросил он. Принцесса Вероника упала перед ним на колени, прямо на мокрую траву и неумело притянула остатками рубахи тканевые бинты, которыми он заткнул рассеченную кожу, но вышло плохо и пришлось все переделывать. Закончив с перевязкой, маркиз остался сидеть на земле. Он был весь грязным от крови и мокрым от росы, дрожал, поджимал локти, растирал озябшие ладони. Сырой предрассветный туман поднимался от уже по-осеннему холодной, дышащей пряным, напоенным сладким привкусом пожухших полевых трав, ароматом, мокрой земли. Ночь подходила к концу. Где-то далеко в лесу ухала ночная птица. Принцесса Вероника подняла с земли нарядную темно-зеленую с серебром, мантию маркиза, обошла его и заботливо укрыла ей как плащом его обнаженные плечи. Обхватила его руками, прижалась к его спине всем телом, пытаясь отогреть.

— Мой Борис… — уткнувшись лицом в его щеку, прошептала она ему ласково и тихо, пытаясь утешить — не плачьте, мы сможем, мы придумаем что сделать. Сэр Роместальдус тоже потерял всех, и он начинал все заново, один! А мы не одни, с нами очень много хороших, верных и отважных людей. Вы не проиграли, я с вами, ваша Стефания Мария Румкеле, которую вы похитили из приюта. Это вас я любила всю свою жизнь, Господь Бог смилостивился над нами, услышал и вас и меня, пересек наши пути!

Конь Звездопад, что бродил все это время в отдалении, словно нарочно ушел в сторону, чтобы дать им побыть наедине, вернулся, вопросительно уставил на них свой единственный, похожий на плоский высокотехнологический окуляр, светящийся глаз и совсем как живой, ткнулся мордой в плечо маркизу. Принцесса Вероника протянула руку к его страшной, клыкастой морде, погладила по щеке.

— Ты же все понимаешь, все помнишь, все видишь… — сказала она ему тихо. Встала, зашла к коню сбоку, с ненавистью схватилась за белую попону с гербом — многоголовым, как омерзительный осьминог с горой лиловых уродливых щупальцев волком и хотела было сорвать ее, но передумала. На ее лице появилась холодная улыбка, торжественная и жестокая, словно этот страшный символ прошлого навел ее на какие-то недобрые и мстительные мысли.

Борис Дорс с трудом поднялся с земли, подошел к ней, в изнеможении облокотился о седло.

— Пока это все слова, моя леди — глядя на ее снова застывший и величественный облик, задумчиво и глухо произнес маркиз — надо подумать что теперь…

— Все также. Как будто всего этого не было — неподвижно уставилась в сторону, переменив свой тон, по-деловому сосредоточенно ответила герцогиня — я Вероника Эрика Булле. Вы мой нареченный жених. Мы катались за город, вы упали с коня, поранились, вы были пьяны.

— А сэр Мунзе? Я его отколотил.

— Это была пьяная драка — холодно и властно ответила принцесса Вероника так, как будто нее уже были готовы все ответы — он позволил себе пьяную шутку, вы вступились. Кому из нас поверят? Когда Сущность Обелиска воплотится, мы получим инициативу. У меня есть необходимый доступ и полномочия, я пока еще леди-герцогиня и никакого знака Опрокинутой Луны у меня на спине нету, вы сами видели. Борис, сэр Роместальдус мертв, но он выбрал меня, как выбрал когда-то вас. Он верил, что у нас все получится, а теперь он доверил это дело мне. Я училась на государственном управлении и истории, я много читала про дворцовые перевороты. Борис, вы искали служения, и теперь у вас есть все возможности. Вы станете Герцогом Гирты. Но не разочаруйте меня, иначе я сама убью вас, а потом покончу с собой на вашей могиле.

По ее лицу пробежала страшная, исказившая весь ее облик, судорога.

— Я вас не разочарую, моя леди — с готовностью кивнул ей маркиз.

— Для вас я Стефания — ответила она, покровительственно касаясь ладонью его щеки — впрочем нет. Я привыкла к Веронике. Все это одна большая мистификация, и да, я была опять неправа. Вы знали, чего хотели, когда просили моей руки. И теперь мы повенчаны — она продемонстрировала ему свое левое запястье, что рассадила об острые углы конской сбруи при падении. Кровь из ее раны смешалась с кровью маркиза, оставшейся после перевязки на ее руках и одежде — мы повенчаны кровью. Вместе. На небе и на земле. Ночной поджигатель, убийца, похититель детей и самозванка-принцесса Гирты.

Борис Дорс молча и с готовностью кивнул ей. С некоторым трудом он вскочил в седло, протянул герцогине руки, едва не упал, когда помогал ей подняться к себе. Посадил боком перед собой: верхом мешало ее праздничное платье, которое, как и ее парадная мантия от сегодняшних ночных злоключений обратились грязными лохмотьями, подстать растрепанной, разорванной одежде маркиза. Тяжело зевнул, медленно тронул вожжи, от усталости навалился раненой грудью на герцогиню.

Над полем забрезжил рассвет. Бледный и туманный, пронизанный первыми, розоватыми лучами восходящего северного солнца. Было совсем по-осеннему холодно и необычайно, как бывает только в диком лесу или поле, сыро. Принцесса и маркиз неторопливо ехали по бескрайнему, утопающему в дымке со всех сторон, куда не кинь глаз, полю, а вокруг лежал ледяной белый туман. От усталости и пережитого волнения клонило в сон. Хотелось бодриться, бесконечно и без умолку говорить, высказать все, что накопилось на сердце за все последние дни и долгие-долгие годы, но маркиз и принцесса молчали. Сейчас не нужно было ни ласк, ни знаков, ни слов. Все было излишне. Он задумчиво обнимал ее за плечи, она откинулась в его объятия, и сидела с прикрытыми глазами, положив на его израненную грудь свою мокрую, растрепанную голову, наслаждалась царящими вокруг тишиной и покоем поднимающегося над землей неприветливо-холодного и яркого рассвета.

Тихо и плавно, не сбивая шага, шел и конь. Вышагивал аккуратно, осторожно и торжественно, словно чувствуя, что тем, что сегодня, помогая герцогине и маркизу, он частично мог искупить то зло, которое он совершил много лет назад, служа своим нечестивым владельцам.

Но, как всегда бывает тяжело деятельным, неугомонным натурам сосредоточить мысли на моменте созерцания природы или иного прекрасного явления, долго наслаждаться картиной или каким еще застывшем образом, также и Борис Дорс и Стефания Мария Румкеле, вернее герцогиня Вероника Эрика Булле как-то внезапно, не сговариваясь, встретились глазами, посмотрели друг на друга внимательно и пристально.

— Обратно в Гирту? — спросила она, откинула со лба, мокрые, грязные волосы, улыбнулась, запрокинула голову, заглянула в глаза маркизу.

— Да — крепко и ласково пожимая ее плечо, утвердительно ответил он ей.

— Благословит Господь — тихо, но твердо сказала она.

— Вы правы, моя леди — задумчиво ответил Борис Дорс — и это действительно чудо. Одно-единственное, но такое, какие случаются только тогда, когда Он показывает нам, что Он есть, Ему не все равно и этим Он желает нас вдохновить.

Принцесса Вероника коротко кивнула.

— Айе! — втянув голову в плечи, звонко, во весь голос, воскликнула она внезапно и звонко так, что эхо покатилось по полю, сунула пыльца в рот и свистнула так страшно, резко и громко, что не ожидавший такого Борис Дорс сморгнул и вздрогнул. Вокруг страшно и дико заржали лошади, оглушительно застучали копытами о деревянные стенки денников. Все также сидя в седле маркиз и герцогиня снова были в той самой потайной комнате, заваленной атрибутикой Белых Всадников, их старыми, истлевшими плащами, знаменами и доспехами. Дверь была взломана. Тусклый утренний свет пробивался со двора. Князя Мунзе в конюшне не было, его увели к доктору наверх. Звездопад стоял неподвижно. Багровый глаз потух. Борис Дорс спешился следом за принцессой, взял его за морду, с беспокойством прикоснулся рукой к замершим щекам и шее, начал поспешно снимать с него амуницию.

— Потратил заряд — кивнула, видя его тревогу, объяснила герцогиня — он же не человек. Просто машина. Постоит, восстановит батарею, оживет через пару дней. Его так и звали Звездопад?

— Не знаю, как звали его эти твари — ответил маркиз, с некоторым трудом вынимая из застывших конских губ удила — и знать не хочу. Это я так по молодости назвал его, надо же было придумать ему какое-то имя…

— Хорошее прозвище — кивнула принцесса.

Когда он спрятал снятое с коня снаряжение подальше от чужих глаз в шкаф и запер его на ключ, она протянула ему локоть и заявила.

— Пойдемте, Борис, скажем всем, что вы не похищали меня. Гости заждались.

И они, взявшись за руки, мокрые, растрепанные, вымазанные в бурой запекшейся крови и полевой грязи, зашагали из конюшни на двор, на удивление вышедшим им навстречу епископским слугам, которые были в растерянности — никто не видел, чтобы в конюшню кто-нибудь заходил.

На улице уже было совсем светло. Стоял туман. Полосатые разномастные кошки, что по раннему утру собрались на краю крыши конюшни, свесив свои внимательные мордочки, снова сидели рядком, глядели вниз, с настороженной, оценивающей отстраненностью, исподлобья разглядывая идущих по двору, рука об руку принцессу и маркиза. Наверное, обсуждая их ночные приключения, вели свои немые, неведомые людям беседы.

Все собрались в комнатах маркиза Дорса. Сидели на диване и стульях. Растащили горькие Лизины черно-белые папиросы, подламывали их как министр Динтра, курили одну за одной так, что сизый дым кольцами клубился под потолком, густым серым облаком утекал в распахнутое окно. Все очень устали и не выспались. Смотрели перед собой и в пол тяжело, злобно и уныло. Рыжая Лиза в соседней комнате, сварливо и громко укоряла Бориса Дорса и принцессу Веронику.

— Давайте, давайте же сюда! — позвал, поманил, зашипел Фарканто Модесту Гонзолле, заглянувшему в приоткрытую дверь и игриво продемонстрировавшему полную бутылку «Черных Дубов», держа ее за горлышко на вытянутой руке.

— Пойду умоюсь хоть! — вконец утомившись слушать пошедшие по третьему кругу упреки, в нетерпеливом раздражении воскликнул маркиз Дорс и, вскочив с кровати на которой сидел рядом с принцессой, направился к двери.

— Куда пошел? И ее тоже забери! — грозно крикнула ему вслед рыжая Лиза, демонстрируя устало дремлющую, в изнеможении привалившуюся боком на край постели, подложившую локоть под голову принцессу Веронику — во что ты ее превратил? Извалял в грязи, иди чисти!

Борис Дорс развернулся, со злостью прогрохотал сапогами по доскам пола, с яростным, перекошенным лицом подхватил принцессу на руки и также злобно и молча, открыв ногой дверь в коридор, вынес ее вон из помещения.

— И я еще деревенщина! — воскликнул обиженным фальцетом, возмутился, развел руками Рейн Тинкала — где логика, где смысл?

— Это Гирта. Тут только предрассудки и вкусовщина — поднял голову, окинул всех взглядом своих черных глаз, на миг отвлекся от своей прозрачной пластинки в руке, в которую с Майей Гранне они глядели теперь вместе, назидательно высказался Аристарх Визра, и снова углубился в чтение.

Все устало закивали в знак согласия с ним.

— Похоже, инцидент исчерпан — заключил Вертура. Он стоял у распахнутого окна, отвернувшись от всех, приложив к подбородку пальцы, скрестив руки на груди, любовался серым пасмурным небом в просвете между грязных желто-серых домов, наслаждался так приятно холодящим разгоряченное ночным бдением и «Черными Дубами» лицо свежим утренним ветром. Вернулась рыжая Лиза, оставшись без аудитории, начала что-то объяснять всем. К ней присоединились и остальные девицы, возбужденно размахивая руками, стали что-то доказывать, говорить мужчинам. Мариса не отставала, вцепилась в рукав Вертуры, крепко обхватила его плечо, привлекла его внимание, затараторила в ухо, пересказывая какие-то кипящие в воспаленной с недосыпу голове мысли и сплетни. Только Эвилине Тальпасто не досталось кавалера, который мог бы понять ее, оценить и услышать, ну или по крайней мере был бы достоин того, чтобы посмеяться, поиздеваться над ним. Только пьяный, растрепанный Модест Гонзолле покачивался у двери, пристально смотрел на налитый доверху фужер на дрожащей раскрытой ладони, гипнотизировал его, как заклинатель змей из лавки редкостей, проверял, прольет или нет.

Юная графиня уже было совсем обиделась, хотела громко топнуть, уйти куда-нибудь, чтобы всем без нее стало совестно от того, что они ее не ценят, но подошел Елисей Дорс, и ничуть не скрывая горящего пронзительного взгляда, с медленным поклоном протянул ей локоть, сказал, что должно быть она очень устала, ей надо прилечь, а отец приказал ему проводить ее в залу для гостей.

— А Эльса Гутмар, а эта Эвилина, и еще этот, как его… — требовательно дергая Вертуру за локоть, не отвлекается ли он, внимательно ли слушает ее, с восторженной радостью сплетницы из галантерейной лавки, рассказывала Мариса, пока они шли по улице Прицци в сторону дома детектива. Вертура вполуха слушал ее, веско говорил «Ага», курил стащенную из портсигара рыжей Лизы папиросу, устало и радостно улыбался своей неугомонной веселой собеседнице, хорошей ветреной погоде и счастливым мыслям о том, как еще несколько минут и он придет домой, выпьет холодного чаю, ляжет на постель, крепко прижмет к себе Марису, поцелует ее, растреплет ей волосы, скажет ей «хватит болтать» и наконец-то поспит.

На доске объявлений у перекрестка, усатый герцогский герольд в колпачке с облезлым рыжим пером и с набитым свежими плакатами с городскими извещениями, массивным картонным, тубусом черно-лилово-багровых цветов Гирты, затирал мелом поздно замеченную опечатку в словосочетании «Боевой Быцарь». Дворник Фогге, опершись на свою метлу, мудро качал головой, помогал ему в этом деле своими бесспорно ценными советами.

Ровно в полдень затрещал, зазвонил неизвестно кем заведенный будильник. В комнате было холодно, форточка была открыта. В спальню принцессы Вероники, ту самую угловую комнату с высоким потолком, диваном, кроватью и столиком с цветами, вошла Регина Тинвег. Принесла огромный, совершенно невообразимых размеров, собранный из самых лучших, свежих цветов, букет. Нисколько не обращая внимания на Бориса Дорса, который резко укрылся одеялом, как лучшая подруга, весело кивнула нежащейся в объятиях нареченного герцогине, пристроила букет в вазу на столе.

— Это от сэра Гонзолле, со всеми поздравлениями! — объяснила она, аккуратно расправляя цветы, и как бы между делом заметила — все спрашивают как ваше здоровье, что сказать им?

— Как я?! — поворачиваясь на бок, вытягивая руку, с гордостью откидывая голову, громко, весело и надменно ответила принцесса Вероника — перепила до тошноты, ударилась головой, порезала ножом жениха, упала с коня, сожгла на воротах прожектор, сбила полицейского. Помолвка удалась на «отлично»!

— Не все же только нашим мужчинам чудить! — припадая рядом с кроватью на колени, улыбнулась, протянула руки Регина Тинвег.

— А ну-ка иди сюда, ложись рядом! — со смехом схватила ее за руки, повлекла к себе на кровать, с силой потянула принцесса.

— Я бы с радостью моя леди! — с улыбкой ответила та, сопротивляясь ей — но, если я лягу к вам с сэром Дорсом, Вальтер меня прирежет.

— Ну тебя к черту, кокетка выискалась! А Модесту передай, что если это не с клумбы, то я благодарна ему за них — кивая на цветы, бросила принцесса Вероника, еще крепче схватила подругу за ладони, откинулась на спину, приласкалась к маркизу, что, совершенно не стесняясь фрейлины, но и не принимая никакого участия в их девичьей игре, с видом самого Герцога, которому можно все, обнял нареченную, ткнулся ей подбородком в длинные растрепанные волосы на ее затылке, гладя ладонями ее бедро и грудь, еще ближе привлек к себе.

— Принести вам кофе? Сэр Визра приготовил с корицей и перцем! — лаская руки герцогини, заулыбалась Регина Тинвег. Принцесса прищурилась, заулыбалась ей в ответ.

— Принеси мои лекарство и одежду — немного подумав, ответила она, моментально переменив свой тон и приняв задумчивое выражение, попыталась отстраниться от маркиза, но Борис Дорс еще крепче обхватил ее своими большими горячими ладонями, одной рукой за живот второй за шею, удержал ее, еще больше нахмурился в ответ. Его обнаженная грудь была забинтована. На плече белел шрам, похожий на давний прокол от стрелы.

Через неплотно прикрытую дверь гардеробной, из-за стены смежной с ней библиотеки слышался приглушенный говор голосов, тяжело и низко ударяли басовитые мелодичные ритмы. Барон Визра и остальные пили кофе, курили, слушали музыку, альбом какого-то популярного столичного коллектива.

Принцесса Вероника надменным взмахом ладони отстранила руку маркиза, резко села на постели. Накинув на обнаженные плечи одеяло, положив ногу на ногу, по привычке приняв гордый благородный вид, застывшим хмурым взглядом уставилась в окно на серое пасмурное небо. Протянув руку, нащупала на столике трубку, машинально закурила.

Когда вернулась Регина Тинвег с кофе, таблетками и стаканом воды, не глядя, запрокинув голову, горстью, приняла их. Самостоятельно одевшись в длинную темно-серую юбку и светлую, по виду столичную рубаху с пуговицами, которые она не потрудилась застегнуть на груди, села в кресло и, положив босые ноги одну на другую, накинув на плечи как плащ для тепла пелерину, глубоко вдохнула из своей трубки густой терпкий, отдающий кислым яблоком дым. Гордо вскинув голову, словно раздумывая, чего бы потребовать, бросила придирчивый, горделивый взгляд на все еще лежащего на кровати одетого в одну распахнутую, неподпоясанную ночную рубашку маркиза.

— Борис! — прищурившись, повела ступнями, демонстративно откинулась в кресле, выгнула спину, запрокинула голову, приказала с какой-то вымученной, но при этом капризной высокомерно-игривой улыбкой — немедленно найдите мои туфли и чулки. Разрешаю вам принести их мне в зубах и на коленях!

Борис Дорс молча откинулся на спину на подушке, внимательно и тяжело уставился на невесту.

Пока в основном корпусе дворца еще просыпались похмельные герцогские гости, у дверей Малого, уже собралась компания неугомонной молодежи, чтобы пойти поиграть в парке, или заняться еще каким веселым делом. Какой-то нетрезвый вассал из герцогских гостей, назойливо пытался подняться наверх, поздравить нареченных с помолвкой, его пропустили гвардейцы, но остановили на лестнице Фарканто и лейтенант Кирка. А когда тот, проигнорировав предупреждение, попытался прорваться, молодой рыцарь без лишних слов выхватил нож и всадил пьянице в бедро немного выше колена. Сам же позвал пажа, чтобы помог отвести раненного в лазарет. Какие-то люди, по-видимому, друзья незадачливого пьяницы, пришли разбираться с ним за такое обхождение, но он вызвал их всех на кровавый поединок и они, погрозив еще, покричав, похватавшись для куража за эфесы мечей, через некоторое время ушли.

Во время чаепития случился еще один с виду забавный, но весьма неприятный инцидент. Пришел герцогский курьер, принес завернутую в гербовую бумагу, перевязанную черно-багрово-лиловой, цветов флага герцогства, лентой, запечатанную нетронутой почтовой печатью, посылку. Подарком оказался мяч для игры, на одной половине которого было написано «Гирта», а на второй нарисован карикатурный портрет Бориса Дорса. Как сообщил обескураженный фельдъегерь, бандероль пришла по почте сегодня утром и была подписана никому неизвестным анонимом. Принцесса Вероника посмеялась, повертела мяч в руках и отправила одного из своих рыцарей к капитану Форнолле, чтобы уточнил, кто присылает такие поздравления. Игрушку же распорядилась отнести в свой кабинет, положить недалеко от рабочего стола, но так, чтобы не болталась на видном месте.

После короткого чаепития, герцогиня покинула отдыхающих в гостиной друзей, сказала, что у нее дела. У дверей ее рабочего кабинета ее уже ждал курьер, что принес сводку о ходе прерванных помолвкой маневров, которые сейчас проводились в полях и лесу к юго-востоку от Гирты.

— Значит Рудольфа Горчета сэр Ринья назначил руководить колонной, которая послезавтра должна совершить ночной марш-бросок от Полигона до Елового Предместья. Он не смог организовать движение и часть людей осталось на Полигоне, чуть меньше половины… — слушала доклад, проговаривала вслух, собственноручно помечала на карте движение частей принцесса, когда Борис Дорс вошел в ее кабинет. Облаченная в строгую, глубокого темно-вишневого цвета с серебряной нитью по рукавам, мантию и длинное черное платье, в своих больших башмаках и вплетенной в снова аккуратно расчесанные волосы багровой лентой, она прохаживалась вокруг стола с картой города и окрестностей, листала папку, изучала актуальные донесения. От ее утреннего игривого настроя не осталось и следа, у нее снова был спокойный, властный и деловой вид. Рыжая Лиза сидела за соседним столом, курила папиросу, быстро пробегала глазами какие-то документы. Двое молодых рыцарей — штабной и полковой офицеры, помогали ей в этом деле. Корн с придирчивостью юноши, которому первый раз доверили очень важное, по-настоящему взрослое, мужское дело, придирчиво осмотрел маркиза, идеально ли сидит мантия, затянуты ли портупея и ремень и, наконец, решив, что все в порядке, поклонился ему, отрапортовал, что он личный знаменосец леди-герцогини, а значит теперь и его, Бориса Дорса в том числе, и продемонстрировал знамя у стены. То самое с черным драконом на багровом поле, обхватившим лапами и хвостом золотой восьмиконечный крест.

Племянник епископа коротко кивнул, подошел к столу.

— Завтра, в понедельник сэр Дуглас намерен провести сбор и смотр ополчения и дружин — диктовал, демонстрировал на карте, принцессе Веронике штабной офицер — это на поле перед крепостью Тальпасто, вот здесь. Он был запланирован на сегодня, но ввиду праздника установленные сроки были сорваны. Из-за задержки потребовался внеплановый подвоз материального обеспечения, и мэтр Вритте также был вынужден отозвать своих людей…

Закончив с диспозицией на юге, рыцарь, приступил к докладу о том, что в Сорне, Кирсте и на Сталелитейных, в пятницу и субботу были успешно проведены проверки арсеналов, отрядов территориальной обороны и сборы военнообязанных мужчин. Но опять же, в связи с помолвкой и отсутствием на местах высшего командного состава, что был приглашен на праздник во дворец, планы по совместным маневрам с бригадой Ринья срываются, и штабам теперь будет необходимо сдвигать графики и даты, чтобы собрать и вывести отряды с северного берега Керны на соединение с войсками маршала, когда те успешно форсируют реку. Сообщил, что по слободам и поселкам прошел дополнительный циркуляр с оповещением, чтобы ожидали новых мероприятий и были готовы к повторным сборам и дополнительным оперативным проверкам.

— Подпиши — не глядя, протянула бумагу принцессе рыжая Лиза. Та молча, тоже не глядя, поставила под резолюцией свое факсимиле и вернула документ наперснице. С этой бумагой, поклонившись, ушел полковой офицер. Подошел второй служащий, отчитался о том, что, в связи с форс-мажорными обстоятельствами, координация перемещения войск нарушена, но в штабах активно проводится пересмотр маршрутов и количества задействованных в маневрах частей. Сообщил, что майор Гамотти и майор Вритте работают над этим и как только появится новая информация, они непременно доложат сэру Вильмонту с копией доклада для леди-герцогини. Откланявшись, тоже спешно покинул кабинет.

— Мэтр Вритте сейчас пьет кофе в вашей гостиной… — глядя на карту с пометками, с мрачной улыбкой напомнил маркиз.

— В нашей гостиной — пиная мяч в ноги нареченному, холодно поправила его принцесса Вероника — а сэр Гамотти лежит с похмелья в обнимку со своей собакой, потому что леди Гамотти не соизволила посетить нас вчера вечером.

— Мы окружены готовыми к бою частями… — глядя на карту, проигнорировав мяч, заметил Борис Дорс.

Она протянула ему локоть и заявила.

— Борис, прекратите портить всем настроение! Это просто плановые маневры. Вы мне уже надоели.

Маркиз нахмурился, коротко кивнул, галантно взял ее под руку и повел в библиотеку, где их уже ждали знакомые и друзья, отдыхающие после вчерашнего пиршества. Все расселись на диванах и низких креслах. Весело, со смехом, обсуждали герцогских гостей и недавние происшествия. Накурили так, что тяжелый пряный дым клубами вился в комнате, заслонял дневной свет. Ждали отбоя, когда наступит вечер, слушали музыку, играли в настольную игру, делились сплетнями.

— Слышали только что? Сэр Тальпасто и сэр Ринья устроили драку! — со смехом ворвался в библиотеку маленький веселый капитан Троксен, сестра которого служила фрейлиной во дворце — сцепились в комнатах, ломали мебель! Стульями друг друга лупили! Продолжили со слугами и оруженосцами во дворе, сэр Дуглас с сэром Карлом били сэра Жоржа! Мы с мэтром Форнолле едва утихомирили их. Сэр Ринья уехал со своими людьми, кричал, что не забудет, не простит!

— Вот как — отмахнулась от его слов, безразлично ответила, принцесса Вероника.

— Забавно — кивнул, лукаво прищурился, согласился юный барон Визра.

Художник Гармазон нарисовал всех улыбающимися, усталыми, слегка растрепанными и радостными, сидящими за низким столом, заставленным фужерами и бутылками, с пепельницей полной бычков от папирос и трубочного пепла посредине.

Ближе к вечеру приехали, заглянули Август и Мария Прицци. Спросив у принцессы Вероники, можно ли войти, получив от нее вежливый утвердительный ответ, сели в кресла посреди зала, которые им тут же уступили Фарканто и юный барон Визра. Оценивающе оглядели всех присутствующих, улыбнулись. Принцесса Вероника подошла, подобрала полы своей мантии, села в кресло напротив них, собрала вокруг себя всех своих восторженных столь сиятельным явлением графа и графини девиц, с достоинством улыбнулась в ответ, завела куртуазную беседу.

Невыспавшийся, усталый Борис Дорс сидел в кресле у окна, приложив к разгоряченному лбу холодный эфес меча, делал лицо, как будто бы он не замечает и не понимает того, что происходит вокруг, не принимал участия в общении. Модест Гонзолле налил ему полный фужер крепкого и сказал, что тут наливают сколько угодно из самых лучших бутылок, а все потому что они в герцогском дворце.

— Спать иди уже! — сжав руку на ножнах, зло сверкнул на него глазами маркиз.

— Понял! — ничуть не обидевшись, с готовностью ответил барон и вышел из библиотеки. Покачиваясь с похмелья, пошел гулять в Большой дворец, теребить герцогских гостей.

— Наш подарок вам! — глядя на герцогиню пронзительными, немигающими глазами с улыбкой продемонстрировала принцессе большую коробку из лилового картона Мария Прицци — мы с Эмилией сшили специально для вас, Вероника!

Принцесса раскрыла коробку, достала из нее и надела на плечи великолепную просторную, расшитую по краю и левому плечу лиловыми и голубыми молниями, изготовленную из плотной, густого рубинового цвета от которого было не отвести глаз, ткани, накидку с тесемками украшенными серебряными кисточками. Девицы помогли ей оправить волосы, расправили ткань на плечах, умильно и восторженно заулыбались, сказали «Какая прелесть!».

Чуть позже заглянули барон Марк Тинвег с женой. Барон был при мече, своем пистолете и в легком доспехе. На его напряженном лице читалась злая досада, как будто у него сорвалось какое-то очень важное и ответственное дело, но он все же поздравил нареченных, кивнул Борису Дорсу, с формальным поклоном поцеловал руку принцессе Веронике. Баронесса Тинвег обнялась с падчерицей как с сестрой, улыбнулась, пожелала увидеть ее комнаты, как они живут с мужем во дворце, и, спросив разрешения у герцогини, увлекла ее прочь из библиотеки. Зашел капитан Галько. Облаченный в нарядную парадную мантию и бригандину, при украшенной серебром портупее и мече, он принес депешу из штаба для майора Вритте. Когда предложили угощение, не отказался, присоединился к чаепитию. По его окончанию ушел вместе с майором и бароном Тинвегом.

Посидев еще немного, пожелав хорошего вечера, вскоре покинули библиотеку и Август и Мария Прицци. Устав, выключили музыку, постепенно разошлись по комнатам отдыхать и самые стойкие из гостей. Тех же, кто остался, по просьбе принцессы, отправила восвояси рыжая Лиза. Нареченные остались в библиотеке одни.

За окнами стало уже совсем темно. Пришли фрейлины, прибрались на столах и в комнате, убрали бутылки и пепельницы. Принесли поднос с горячими бутербродами, кофе и печеньем.

В зале было накурено. Пахло одеколоном, нечищеными трубками и пролитым на ковер спиртным. Когда все ушли, принцесса Вероника приглушила свет так, что в библиотеке стало как-то по-особенному сумрачно и тихо. За окнами стояло темное, едва подсвеченное фонарями на улицах города небо. Из коридоров и с нижних этажей через толстые, звукоизолированные стены и ковры не пробивалось ни голосов, ни шагов. Только за окнами, в городе, внизу, мерно и умиротворяюще-медленно, били колокола, возвещали об идущей в храмах вечерней литургии.

На двери тихо щелкнул автоматический замок. Принцесса Вероника подошла к окну и, сжав кулак, рывком сорвала с себя накидку, которую ей подарили Прицци. Отшвырнула ее прочь от себя на спинку кресла. Подошла к столу, схватила почку папирос, оставленную рыжей Лизой, с силой закусила одну, закурила. Яростно затрясла спичкой, чтобы погасить, тяжело выдохнула дым.

— Борис, вы тоже можете идти! — обхватив правый локоть ладонью левой руки, ссутулившись, заявила она, глядя бешеными глазами на маркиза, что все также сидел в своем кресле. Тот поднялся, молча подошел к ней, взял под локоть, подвел к окну. Герцогиня легко, без всякой его помощи, запрыгнула на подоконник, села свесив ноги, отвернувшись от маркиза, уставилась в пасмурное ночное небо.

— Принесите мне рубашку, мою клетчатую — приказала она. Борис Дорс сходил в спальню и принес длинную фланелевую рубашку столичного фасона, которую принцесса накинула на плечи поверх своей хлопковой нижней рубахи, вместо снятой мантии, которую она тоже бросила к накидке.

С минуту оба молчали, угрюмо смотрели на темные крыши, огни окон и подсвеченные понизу яркими электрическими фонарями стены домов на центральных улицах и проспектах Гирты.

— Ненавижу Августа и Марию! И вас тоже Борис вместе с ними! От вас несет их одеколоном. Как от всей этой вашей вонючей Гирты! — внезапно обернувшись к нареченному, с вызовом глядя ему в глаза, вскинула голову, с хрустом сжала зубы, заявила принцесса Вероника. Она могла бы заплакать, но холодная, яростная ненависть была сильнее обиды. Борис Дорс коротко кивнул, взял ее за ладонь, пожал ее в знак поддержки.

— Они обидели вас? — начиная сердиться на то, что она опять ему ничего не говорит, крепко сжал ее руку, уставился ей в глаза, спросил маркиз — убили ваших близких? Сожгли их в доме? Закололи как скот для развлечения?

От этих непривычных слов ответной агрессии, принцесса устыдилась своего надменного поведения.

— Нет — тихо ответила она, отвернувшись от маркиза, поджала локти, скрестила руки на груди. По всему было видно, как ее тяготит та страшная, унизительная тайна, какая неизгладимым шрамом навсегда ложится на сердце, после неисправимой, проявленной в самый ответственный момент слабости, позволив которую, сам уже никогда не сможешь себя простить.

Маркиз ждал.

— Он предложил мне сыграть в шахматы… — наконец, не выдержав, произнесла принцесса — я ненавижу его… я ненавижу себя! Это как… Я не рассказывала даже на исповеди…

Она подняла на маркиза полные мольбы и отчаяния глаза. Тот нахмурился, положил ладонь на эфес.

— Шахматы? — в его голосе проскользнули угроза и отвращение.

— Да, Борис, в шахматы. Дайте мне мой меч — попросила принцесса, решившись. Ледяные, отстраненные нотки презрения проскользнули в ее голосе, как будто она снова видела себя со стороны, и так ей было проще говорить. От ее усталости не осталось и следа. На ее лице было снова то тревожное, исступленное выражение, с которым она разговаривала с маркизом, когда никто не было рядом и они оставались наедине.

Борис Дорс нашел и принес ее черные лакированные ножны с изогнутым мечом, дал ей в руки. Принцесса Вероника положила их себе на колени, ухватилась за них, наверное, только для того, чтобы во время рассказа не держаться за маркиза.

— Это случилось полгода назад… Я тогда только приехала в Гирту. Первые два дня я провела здесь, во дворце, потом был тот самый прием, где мы с вами увиделись. С салютом, с танцами, с парадом, с почетным караулом, с прекрасными дамами и галантными рыцарями… А потом Август и Мария пригласили меня к себе. Они приезжали навестить меня в Столицу, гостили у нас… Я постоянно видела их, такими добрыми, благочестивыми и приветливыми… Я была тогда наивной восторженной девчонкой, которой все казалось детской игрой, такой же напыщенной безмозглой дурой, как Элла. Я видела рыцарей, латы, лошадей, знамена и не знала, что здесь убивают по-настоящему, что здесь все совсем не так как в Столице… Не понимала чего может стоить даже одно неаккуратно брошенное слово, или какое-нибудь совершенное сдуру действие. Я даже и думать не могла, что все эти рассказы, намеки с улыбками о казнях, о расправах, что все это на самом деле, что это совсем не шутки и не страшилки. В тот день у Августа был маленький банкет, как он всегда устраивает для своих соратников и старшин. За столом на террасе собрались его близкие друзья с женами, Мария и Эмилия с Кристофом, Вольфганг с Викторией, Марк с Астрой, Вальтер с Региной. Акселя и Лизу не пустили. Они проводили меня до ворот и поехали обратно во дворец. Я осталась одна с этими людьми… Я тогда не знала никого из них, кроме Августа и Марии и мне стало страшно: у них всех были жестокие хищные лица и все смотрели на меня, как будто ждали то меня чего-то важного, оценивали. А потом привели какого-то человека. Сбили с него кандалы, бросили перед ним нож. Один из гостей Августа поднялся из-за стола и, когда тот поднял с пола нож, подошел к нему. Они начали драться, порезали друг друга, оба были в крови. Но рыцарь победил и когда его противник, который дрался как загнанный в угол дикий зверь, ослаб, подошел к нему и, подтащив к столу, к моему креслу, несколько раз с силой вонзил свой нож ему в грудь. Меня колотило.

Борис Дорс стоял рядом, молча слушал. Он закурил папиросу и, вдохнув дым, долго держал его во рту, словно тот помогал ему лучше понимать, о чем идет речь. Глаза принцессы яростно сверкнули, лицо исказилось, стало напряженным и волнительным, словно тяжелые воспоминания пережитого взбудоражили ее сердце, пробудили в ней страшные впечатления первой увиденной так близко, хлещущей из открытой смертельной раны, крови.

— Я никогда не чувствовала такого возбуждения, такой распирающей ярости, такой похоти, такой ненависти, такой силы… Это было низко, страшно и восхитительно одновременно. Как будто он убил специально для меня, омыл мои ноги этой нечестивой идоложертвенной кровью. Я хотела, чтобы он подошел ко мне, схватил меня этими окровавленными руками за лицо, чтобы взял меня прямо там, при всех, на столе, потому что он сражался ради меня, ради меня пролил свою кровь, пробил сердце этого человека. Он преклонил передо мной колено и смотрел на меня, так бешено, страшно и покорно одновременно, а я была так ошеломлена случившимся и уже была готова встать ему навстречу, обхватить его голову, отдаться ему, но Август прищурился, как будто прочел мои мысли. Он удержал меня за руку, а к победившему вышла его жена и, поднеся ему чашу из которой он выпил, отвела в сторону на скамейку, где достала из своей сумки бинт и жгут и начала перевязывать его раны, как будто все это было в порядке вещей. Труп унесли, трапеза продолжалась, как будто ничего и не случилось. А потом Август предложил мне прогуляться с ним по саду. Он взял меня под локоть, поймал за пальцы. Мы обошли дом, прошлись по дорожкам, говорили о чем-то несущественном, а когда я спросила его, что за человек это был, тот, которого убили, он ответил, что это был мой верноподданный и предложил сыграть в шахматы у себя в кабинете. Я не могла отказать ему, вы же знаете Августа, Борис. Никто не может ни в чем отказать ему в Гирте… Быть может только ваш дядя и вы… Он привел меня в угловую комнату с высокими окнами, бордовыми портьерами и большим зеленым, низким и мягким диваном, на котором ровно посредине уже стояла шахматная доска с расставленными фигурами. Я никогда не видела таких: одни были красными, как будто облитыми свежей кровью и другие лиловыми, как закатное небо. Август налил мне в фужер ликера и передал мне напиток, не тронув моей руки, словно нарочно избегая прикосновения. В кабинете было очень тепло и душно, за окнами уже стояла ночь. Мы сели по разные стороны этого мягкого низкого дивана. Сделали первые ходы. Сидеть вполоборота было неудобно, я вытянула ноги и он тоже вытянул свои. Я чувствовала, что сейчас он коснется меня своей ногой, голенью о голень, как это всегда бывает между женщиной и мужчиной… Мне было жарко, я хотела раздеться, распахнуть рубаху, чтобы он видел мою обнаженную грудь, чтобы он встал, подошел, взял меня в свои горячие стальные руки, опрокинул вниз головой на этот диван лег сверху, забрал мою душу и мое тело, которые теперь принадлежали только ему, как и вся остальная Гирта. Но он только смотрел на меня своими пылающими глазами, чуть улыбался, нарочно ждал, чтобы я сама отдалась ему первой. Играл со мной, изводил меня, поводил ногой, как бы невзначай показывая, чтобы я сама потерлась об его колено, коснулась себя рукой, распахнула свою одежду…

Борис Дорс напрягся, его ладонь с хрустом сжалась в кулак, лицо исказилось, стало особенно мрачным, хмурым и злым. Но он промолчал, не сказал ни слова, не перебил, продолжил слушать рассказ герцогини.

— Я была уже готова, я желала всем телом, чтобы он взял меня, и была готова сделать этот шаг первой, но он играл со мной, смотрел на меня, жег своим взглядом, как демон. Я видела в тот день зверя и человека. Глупого яростного зверя убитого умелым, сильным, ловким и хитрым человеком, а теперь увидела Августа, демона, который правит этими людьми. Демона, что сильнее, страшнее и умнее и зверя и человека. У него были страшные беспощадные глаза того, кто убивает душу. И он хотел, чтобы я сама убила себя, сама отдалась ему без остатка, сама шагнула в эту бездну. Он говорил веско и с достоинством, как будто ничего и не происходило, чуть улыбался нашей беседе, и когда я была уже вся изошла в исступлении, извелась, изъерзалась и уже хотела приоткрыть свою грудь как будто мне совсем жарко так, чтобы он ее увидел, коснулся ее рукой, привлек меня к себе, он поставил мне мат и, поднявшись с дивана, сказал, что уже много времени, что пора спасть и Мария, должно быть, уже приготовила для меня комнату и постель. Я тогда еще даже подумала, что это я слишком много выпила, хотя и не пила почти вовсе, и все это духота и какие-то ароматические курения… Август проводил меня в назначенную мне комнату. Там была просторная, укрытая атласным лиловым покрывалом постель. В зале было прохладно и на столах, на полу и по углам стояло множество похожих на свечи беспроводных светильников. Пришли жена Августа и его дочь. Мария и Эмилия. Там, в Столице мне не казалось это странным, но после всего что случилось сегодня мне стало страшно. Мария выглядит намного моложе Эмилии, хотя ей очень много лет, но вы сами знаете, Борис кто она. Она сказала, что поможет мне умыться. Мы разговорились, болтали как будто ни о чем. Мария заметила, что я сутулюсь и сказала, что сделает мне массаж. Раздела и уложила меня на постель. У нее были ледяные и очень сильные руки, но с каждым ее движением я чувствовала, как мое тело как будто охватывает какой-то ветреный раскаленный огонь. Как будто бы они вдохнула в меня новую жизнь. Мне почувствовалось, что у меня снова свои ноги. Мои, собственные такие настоящие, легкие и живые. Я лежала и не могла пошевелиться, потому что меня никогда не касались такие руки: холодные, как будто мертвые, беспощадные, властные и сильные… Она могла бы переломать мне все кости, могла бы с легкостью меня задушить, и я бы ничего не могла с ней сделать. Но вскоре я поняла, что она не разминает меня, а через кожу и мышцы проверяет мои органы, суставы и сочленения. С интересом препарирующего диковинное животное хирурга или натуралиста исследует мои искусственные руку, ноги и спину. Выправляет кости и мышцы, как будто натирает дорогое серебряное блюдо, которое потом понесет к гостям к столу, чтобы они с него ели. А потом пришел Август, встал передо мной рядом с постелью. Я лежала на кровати на животе без одежды и хотела укрыться, но Мария удержала меня. «Выйди» — властно сказал Август дочери, и Эмилия с поклоном оставила нас втроем. Я подумала, что вот оно, сейчас они оба возьмут меня на этом просторном ложе с лиловым атласным покрывалом как игрушку, будут делать со мной, что им захочется, наслаждаться мной как вином из бутылки, выпьют меня до дна, сожгут своим огненным ветром. И мне так хотелось чтобы они сделали это со мной, и осталось только протянуть с кровати руку, открыть рот, выгнуться, чтобы Мария положила на меня сзади свои ледяные мягкие ладони, но Август не проявил ко мне никакого интереса. Он обошел постель, коснулся рукой плеча Марии и холодно, без всякого участия, спросил «Как она тебе?». «То, что нужно» — ответила она ему — «почти как настоящая. Смотри, какие у нее волосы, вот седая прядь, чуть секущиеся концы». Она взяла в руки мои растрепанные волосы, начала пропускать их сквозь пальцы, демонстрируя ему, «И шрам, как будто она хотела порезать себе вены, но не хватило смелости пораниться глубоко и сильно. Вот эти два коротких, нанесенных неверной боязливой рукой, сужающихся разреза» — она чуть улыбнулась, взяла мою правую руку, продемонстрировала вот эти мои шрамы. «Посмотри на ее лицо. Она молодая и крепкая, но во всем ее облике напряжение, скрытый отпечаток тщательно скрываемой истерии. Она как настоящая, она похожа, в нее веришь» и спросила с улыбкой: «кому из мужчин Гирты ты отдашь ее?». «Никому. Оставлю себе» — заглянув ей в глаза, ответил он и, приласкав жену за шею, коснувшись ладонью ее щеки, сказал — «все я спать». Они улыбались друг другу так, как будто собрались напоследок запустить в меня свои беспощадные стальные руки с острыми пальцами, выпить мою кровь, сожрать мое сердце, разорвать меня на этом холодном атласном ложе на куски. У них были неумолимые пылающие глаза, они так смотрели друг на друга, как тигр на змею и змея на тигра. Страшно, тяжело, непреклонно, как будто бы весь мир горел вокруг них, но им обоим не было до этого совершенно никакого дела. Мне хотелось плакать от обиды и бессилия: как же жестоко обошлись со мной эти люди, которых я мнила своими добрыми друзьями и единственными заступниками здесь, в Гирте. Какими абсолютно чуждыми, страшными и лишенными всякого сострадания и снисхождения открылись мне те, с кем мне теперь предстояло жить здесь и на кого мне теперь предстояло рассчитывать. Как они переломали меня, прямо так сходу об колено, как бесчеловечно поступили! Август ушел, вернулась Эмилия. Мне стало так страшно, холодно и одиноко, что я заплакала в голос, но Мария обняла меня, приласкала к себе, сказала — «плачь пока можешь, пока у тебя есть слезы, пока не очерствело твое сердце, пока душа не закостенела во лжи». У нее были такие печальные и скорбные глаза, такие нежные и заботливые руки, как будто они искали чтобы приласкать родных сыновей и дочерей, но не находили их. Мне стало настолько жаль ее, настолько стыдно перед ней, что я извинилась и перестала плакать. Она печально кивнула в ответ, посадила меня на кровать рядом со своей дочерью, села рядом, обняла как родная мать, начала расчесывать. Вначале меня, потом Эмилию. Закончив, уложила меня в постель и потушила свет. Они с Эмилией ушли. Я была ошеломлена всем случившимся. Я хотела одеться покинуть этот дом, уехать из Гирты прочь, забыться и никогда не вспоминать о том, что со мной случилось, но не нашла ни халата, ни обуви, ни своей одежды. Я подошла к двери, но на ней не было никакой защелки и ее нельзя было запереть. Ночью дул сильный ветер. Шумно раскачивал деревья в саду, стучал каким-то железом. А потом пришла Эмилия. В белом платье с беспроводной свечой в руках, как призрак. До этого она все время молчала, только улыбалась. Я чувствовала, что что-то не так, но думала так положено, а теперь она заговорила со мной, и я поняла, что она самая настоящая тихая сумасшедшая. Она пожаловалась, что Август отправил по делам ее Кристофа, что луна бьет в окна, и ей страшно одной в ветреной темноте. Я понимала, что она умалишенная, но не знала, что сказать, чтобы не напугать ее еще больше или не разозлить. Она погасила свою свечу, легла на мою постель, сложила свои длинные костлявые руки на груди и попросила ее согреть, а когда я легла рядом, укрыла одеялом, обняла ее, она тут же потеряла сознание, впала в забытье… Она почти не дышала, была такой худой, холодной и жесткой, что мне казалось, что рядом со мной лежит окоченевший костлявый труп, мне было страшно уснуть, я боялась, что она проснется и задушит меня во сне. А когда все-таки от усталости на секунду прикрыла глаза, то проснулась от того, что она обнимала меня своими страшными холодными руками, через кожу которых в лунном свете, что пробивался в окно, просвечивали кости и вены… Какой же я была наивной дурой! А я еще с гордостью думала, что я приеду, буду в Гирте умнее, красивее, образованнее всех! И вот так Прицци научили меня, кто здесь главный, чего я на самом деле стою и где мое место…

Принцесса гордо расправила плечи и закурила очередную папиросу, которые принес от кофейного столика и оставил на подоконнике маркиз. Вдохнула тяжело и шумно, словно пытаясь выкурить ее за один раз. Длинной узкой и такой же долгой струей выдохнула дым, энергично спрыгнула с подоконника, обхватила маркиза за плечи, прижалась к нему изо всех сил.

Борис Дорс взял ее за ладонь обеими руками, глядя в окно, нахмурившись, молчал минуту или две, потом заглянул ей в глаза, посмотрел проникновенно и смело.

— Август совершил то, что совершил. Он не оскорбил вас, не коснулся. Вам не за что его винить, кроме как в своих собственных неопытности и самоуверенности.

Ослепленная тревожными воспоминаниями и обидой принцесса Вероника не сразу осознала смысл сказанного им. Она ожидала что он начнет утешать ее или жалеть, осудит графа, оскорбит за глаза, в запале пообещает его убить, но он сказал совсем не те слова, которые она хотела от него слышать и это ее разозлило. Ее глаза яростно сверкнули, она попыталась вырвать руку из его ладоней, но он еще крепче сжал ее пальцы, не дал ей освободиться.

— Борис! — прошипела она, тяжело выдохнула, отстранилась от маркиза, но моментально подавила в себе эту вспышку злобы, уже без всякой обиды или ненависти в глоссе спокойно велела — отпустите.

Борис Дорс отпустил ее. Она повернулась к нему боком, облокотилась о подоконник и выгнула спину. Сжала губы, прокатила за щекой языком. В ее темных глазах плясали яростные огоньки.

— Значит я дура, а Август молодец — рассудила она, подумав некоторое короткое время.

— Вы моя нареченная и леди-герцогиня Гирты — ответил ей Борис Дорс, внимательно глядя ей в глаза, ожидая, что она скажет в ответ.

— А вы льстец, маркиз! — заметила она с холодной презрительной насмешкой.

— Если вы желаете сатисфакции за все то, что он вам причинил — отвернулся, бросил как бы невзначай Борис Дорс и, тут же снова резко развернувшись к герцогине, глядя на нее серьезно, уверенно и проникновенно, склонившись к ее лицу, опустив голос до тяжелого хриплого рыка, веско прибавил — то сейчас этому еще не время, моя леди.

Принцесса Вероника насторожилась. Долгим и внимательным взглядом заглянула ему в глаза в ответ, выражение ее лица стало спокойным и даже немного веселым, как могло бы показаться со стороны. Борис Дорс коснулся ее пальцев, свел их со своими. Она ответила ему прикосновением, чуть-чуть, только наметив жест, пожала их в ответ.

— Вот как. Значит позже, говорите — переспросила она его низким тихим голосом после некоторых размышлений. Он еще раз пожал ее пальцы в ответ. Она подняла голову, уставилась ему в лицо, глядя ему в глаза уже совсем другим взглядом: лукавым, страшным в своей готовности пожрать его без остатка, полным ненасытного алчного обожания и удовлетворения. Точно таким же, каким, держа ее за руку, смотрел на нее сейчас и сам маркиз. Она прильнула подбородком к его груди, запрокинула голову, любуясь его обликом, наслаждаясь им. Еще крепче сжала его руки. Ее пальцы дрожали, ее колотило: сейчас ей открылись все его чувства и мысли, все его чаяния и движения его души. И, ощущая с ним это абсолютное демоническое единство, эту богомерзкую радость от близости мужчины, готового разделить с ней любую самую страшную тайну, пойти вместе с ней и ради нее на самое жестокое и вероломное дело, она едва сдерживала торжествующую, исполненную кровожадного ликования улыбку. Недобрые, жестокие мысли раскаленной черно-багровой бурей волновали ее сердце.

Уже поздно вечером, когда совершив прогулку по герцогскому парку и дворцу, успокоившись, маркиз вернулся в спальню принцессы Вероники, он обнаружил, что там полностью выключен свет, а сама герцогиня лежит на кровати в одежде, сложив руки на груди. Ее глаза были прикрыты, на лице застыло печальное безвольное выражение. Слезы текли по щекам, оставляя блестящие в тусклом ночном свете бороздки на ее лице. Борис Дорс сел на кровать рядом с ней, коснулся ее руки. Она не ответила прикосновением, лишь чуть повернула к нему голову, безразлично посмотрела на маркиза.

Толстые стены не пропускали звуков шагов снаружи в коридоре. В комнатах было тихо, только через неплотно закрытое окно доносились далекие звуки ночных улиц и легкий шелест ветра. Держа ладонь поверх руки герцогини, маркиз чувствовал как тяжело и аритмично бьется ее сердце.

— Вы вернулись, Борис… — прошептала она тяжело и хрипло, как будто весь вечер курила — я думала вы обиделись, совсем ушли…

— Ходил прогуляться, смотрел дворец — смутившись очередной перемены ее настроения, понизив голос, ответил он ей.

Она тяжело и мучительно вздохнула и, закрыв глаза, откинулась на подушке, попыталась улыбнуться. Проговорила тихо и медленно, словно не могла молчать, но при этом не хотела и говорить.

— Завтра воскресенье, исповедь, а я не читала канона, не постилась… Раньше я пыталась составлять списки за кого молиться, вышла целая книга. Вон тетрадка лежит. Вы там тоже были.

— И я поминал вас. Каждый раз на литургии — держа ее за ладонь обеими руками, ответил маркиз — ничего что не постились, причаститесь в следующее воскресенье. Кстати, мой небесный заступник Иоанн Креститель. Когда я молюсь, я чувствую, что он меня слышит. И вы молитесь, если есть силы.

— А я не знаю, кто мой небесный заступник и есть ли он вообще — прошептала одними губами, слабым голосом ответила принцесса — я даже не уверена, быть может, та девочка уже много лет как мертва… Похоронена где-нибудь, лежит тихо под деревом у холодной реки, потому что самоубийц не пускают ни в ад, ни на небо. А я просто гибрид, слепленный из кремнийорганической синтетики и реплицированных биоактивных компонентов, мне вложили в голову ее память и соврали, что я это она и есть… Вы думаете, что я это та самая Стефания, а на самом деле я всего лишь безымянное изделие с номером и серийным кодом, в меня вставлен предохранитель и, когда я выполню все поставленные задачи, меня просто выключат и разрежут на материалы для других машин… Не знаю, есть ли у автоматов души, попадают ли они в рай, или просто засыпают навсегда, как будто погасили свет…. Я как-то спрашивала у Хельги. Она сказала, что никто из них не знает этого. У них не было Христа, как у нас, чтобы бы пришел и заверил их, что они тоже могут спастись. И они даже не могут рассчитать, есть ли для них что-то за гранью этого печального серого мира, что их ждет после смерти, на той стороне. Это же самое страшное, что может быть… У них есть только надежда, что Господь Бог по делам их, смилостивится и над ними, примет в свое Царствие. Кем они станут там? Как мы, или, как Его помощники, ангелы небесные?

Борис Дорс чуть улыбнулся, чтобы ее приободрить, коснулся пальцами ее лба, провел по щеке, по плечу и правой руке.

— Многие женщины в Гирте желали бы себе такое тело — сказал он ей — вы не состаритесь, не согнетесь с годами, не превратитесь в старую охающую перечницу. У вас не ослабнут глаза, не выпадут волосы и зубы, не сморщится, не высохнет кожа…

— Борис, какой же вы циник! — покачала головой принцесса Вероника.

— Знаете, моя леди — пожимая ее пальцы, заглядывая ей в глаза, спокойной и сурово заверил ее маркиз — когда пытаются проломить голову, я бы предпочел вместо кости композитную пластину — он взял в руки ее волосы, начал пропускать пряди между пальцев, тщательно прощупывать их — они настоящие? Давайте я вас пощекочу, вам станет легче.

— Какой же вы дурак Борис! Прекратите! — отмахнулась, резко перевернулась на бок, сжалась в комок, поджала локти и колени, пытаясь спрятать ребра от его цепких пальцев, уже в голос, засмеялась герцогиня.

Уже стояла глубокая ночь. Борис Дорс не спал. Заложив руку за голову, смотрел на темные росчерки рам на белом потолке. Принцесса Вероника лежала рядом с ним, ее дыхание было тяжелым и порывистым, на напряженном лице застыло мрачное и напряженное, как будто она просто закрыла глаза и задумалась о чем-то серьезном, холодное выражение. Приняв свое лекарство, она забылась страшным беспробудным сном и, обнимая ее, маркиз даже через ночную рубашку чувствовал неприятный липкий и влажный жар ее неподвижного тела. Тяжелые мысли о недавнем разговоре медленно плыли в его голове. Окончательно напрягшись от этого соседства, он отстранился от принцессы, отодвинулся к краю постели, но она тихо и горестно застонала во сне, протянула к нему руки, ухватилась за него, уперлась лбом в его подбородок, прижалась щекой к его груди. Борис Дорс хотел оттолкнуть ее, но почувствовал ее слезы на своей одежде. Он тяжело вздохнул, обнял ее, поцеловал в лоб, как можно более бережно привлек к себе. Она так и не проснулась, но перестала плакать, еще крепче ухватилась за маркиза, прильнула к нему всем телом, как будто пытаясь согреться.

Утром в воскресенье были в храме, ездили в собор Иоанна Крестителя. Маркиз Дорс стоял рядом с принцессой Вероникой. Чуть позади, по левую руку от маркиза, стоял его сын. Первый раз, за много лет они оба присутствовали на службе в качестве прихожан, а не помощников при алтаре.

За спиной маркиза выстроились рыцари из свиты герцогини: Корн, князь Мунзе, капитан Троксен, трезвый Модест Гонзолле, Рейн Тинкала, Фарканто, лейтенант Кирка и многие другие. Как и другие мужчины, в руках маркиз держал меч, тяжелым взглядом смотрел на открытые царские врата, стоял молча и неподвижно. Его пальцы крепко сжимались на эфесе. Холодное и грозное неудержимое стремление читалось на его застывшем в готовности исполнить любую, даже самую страшную, Божью волю, мрачном лице. Глаза были прищурены и, казалось, что вот-вот и из них польются тяжелые и раскаленные слезы духовного волнения. Чувства той обжигающей сопричастности к величайшему таинству литургии, служения самому Творцу Господу Богу, что выше и страшнее всех мирских тайн, клятв, проклятий и сиюминутных человеческих устремлений, могущественней всех армий и держав мира, всех демонов и стихий, величественнее славных рыцарей и героев прошлых лет, властьимущих и королей.

— Господи Иисусе Христе, сыне Божий, помилуй меня грешного… — сжал зубы, упрямо опустил голову, чтобы скрыть от герцогини и окружающих эти страшные слезы, сделал вид, что он утирает указательным пальцем нос, смущенно поджал плечи, маркиз.

— Как будто навсегда покидаем родной дом… — выйдя из храма, перекрестившись на темный высокий фасад собора, на облик Спасителя, задумчиво и печально сказал Борис Дорс своему сыну — теперь мы не монахи. Закончилась мирная жизнь. Господь назначил нам иное служение.

Тот молча кивнул в ответ.

После литургии, по возвращению во дворец, маркиз с принцессой отдыхали под соснами в просторной каменной беседке в западной части герцогского парка на краю скалы. Облаченная в холодно-белое платье, снежно белую мантию, багровые перчатки с накладными человеческими ногтями и длинный алый шарф, с подкрашенной в багровый цвет длинной челкой и в своем алом узком платке, герцогиня выглядела сегодня особенно грозно и торжественно. Поднявшись в высокую круглую, сложенную из серых гранитных блоков беседку первым, маркиз смахнул с широкой массивной, идущей по периметру круглого строения скамейки опавшие листья и пыль, подстелил свой плащ, чтобы принцесса не испачкала своих одежд. Герцогиня села вполоборота, положила локоть на широкий парапет, с благосклонным безразличием наблюдала, как на поляне играет молодежь, весело проводит свободный от несения службы воскресный день.

Над Гиртой стояло серое пасмурное небо. Было прохладно. Желтым покровом лежала на пологих гранитных камнях опавшая хвоя. Высокие сосны огораживали поляну рядом с большим плоским камнем, на котором стояла беседка. Парни и девицы, кто принеся из дворца складные стулья, кто просто подстелив плащи, сидели на траве. Многие молодые женщины были с маленькими детьми. Подошла девушка четырнадцати лет, принесла герцогине, продемонстрировала кошачий расплод в выложенной мягкой тряпочкой корзинке. Серо-зеленые полосатые котята широко разевали клыкастые рты, с урчанием мяукали, задирали, тянули головы к людям, обхватывали лапами друг друга за шеи, боролись, точь-в-точь как юноши на поляне на траве. Принцесса Вероника заглянула в корзинку, чуть улыбнулась, почесала пальцем их мохнатые шейки.

В дальнем конце поляны собрались парни кто постарше, принесли цветные шерстяные повязки на кулаки, разбились на команды, собрались развлекать потешным боем девиц. Позвали Елисея Дорса, что лежал, откинувшись на спину рядом с Эвилиной Тальпасто на своем плаще, держал ее ладонью за колено. Положив на плечо ножны с мечом, отобранные у молодого маркиза, подогнув ногу, юная графиня сидела рядом с ним, то и дело поправляла длинные волосы, которые задувал ей в глаза ветер, улыбалась как ребенок радостно и непосредственно. Услышав что его зовут, юный маркиз встал, схватил за козырек, рывком нахлобучил ей на глаза ее модную столичную кепку и пошел к остальным.

— Мне снился сон — глядя на молодежь, неподвижным взглядом, отрешенно произнесла принцесса Вероника, когда девушка с корзинкой ушла, и они с маркизом снова остались в беседке одни — поднявшие головы, шипящие черные змеи. Они извивались, готовые ужалить, произносили имена Господа Бога Отца, Иисуса Христа, Его Сына и Святого Духа. Славили их.

Борис Дорс задумался, ничего не ответил ей. Над крышами Гирты за их спинами, над куполами храмов, рекой и заливом стояло серое пасмурное небо. Поднимался ветер, шелестел ветвями сосен в вышине.

Вечером, после прогулки и раннего ужина принцесса и маркиз, снова отправив всех вон, остались вдвоем в библиотеке. Смотрели на пронзительный рыжий закат за окнами, курили, пили из фужеров легкий ароматный коктейль. Между ними на столе лежали многочисленные, вынутые из шкафов, книги, некоторые были раскрыты. Борис Дорс был облачен в темно-зеленую рубаху с серебром и широкие черные штаны. Принцесса Вероника в длинное белое как снег платье и свою голубую мантию с морозной вышивкой. В ее распущенные темные, слегка растрепанные волосы снова была вплетена алая, украшенная письменами на незнакомом языке алая лента, на плечах была накидка, которую ей подарили Август и Мария Прицци.

— Борис — весело прищурившись, сказала герцогиня, демонстрируя коробку с шахматами на столе — вот они, те самые, о которых мы вчера говорили. Я спросила у Августа, показать вам их.

Маркиз открыл коробку, расставил фигуры на доске. Первый набор был покрыт багровой блестящей глазурью, как залит кровью. Король был безликой, сужающейся кверху, геометрически идеальной шестигранной колонной, королева — обнаженной волчьей ведьмой с распущенными длинными волосами и в ожерельях из человеческих костей. Офицеры колдунами с книгами и ритуальными посохами, всадники многоголовыми волчьими вожаками, ладьи похожими на чудовищ с щупальцами и шестернями машинами, пешки солдатами-людьми. Другой набор был лиловым, как будто отливающим призрачными ночными оттенками. Король был колокольней собора, похожей на Собор Последних Дней. Королева змеей, офицеры священниками с крестами и мечами, кони всадниками-рыцарями, ладьи чудовищами-машинами, пешки также солдатами с мечами, щитами, луками и пиками.

— Как вам? — лукаво прищурилась, выдохнула дым принцесса Вероника — он сказал, что готов нам их подарить.

— И в тот раз Август играл не за волков, разумеется — разглядывая фигурку королевы, изогнувшейся рогатой лиловой змеи, уточнил маркиз.

— Я была пьяна и не помню — тем же веселым беззаботным тоном, со смехом ответила герцогиня.

— Это мы с дядей — беря в руки офицеров-священников, улыбнулся, принимая правила игры, задумчиво подметил Борис Дорс, поставил их на место и указал на королеву — а самая сильная фигура у него все-таки Мария.

— Борис, вы зануда! — картинно обиделась, отвернулась, принцесса Вероника — хотите, надену те ожерелья, которые вы мне подарили, стану вашей волчьей ведьмой?

— Он уже поставил вам мат в прошлый раз.

— Второй раз не сумеет — ответила та, прищурилась, с намеком скривила губы в наигранной, зловещей и жестокой улыбке.

Принц Ральф проснулся. В большой бетонной комнате было холодно. Полукруглое каменное окном под самым высоким потолком как в тюрьме, было раскрыто. Бетонная заглушка, что еще вчера утром, когда принц приехал в этот дом с Патриком Эрсином, заслоняла его, исчезла. Голова была ясной и чистой. Тяжелое похмелье, оставленное вчерашними крепкими наркотически напитками, которыми поил его Поверенный маршала Ринья, отступило. Свежий прохладный ветер задувал с поля, приносил вечернюю сырость, запахи дороги и леса, смешивал их с дымящимися в чашах терпкими, пьянящими как опиум, затуманивающими сознание своими ритуальными ароматами курениями. Огненно-рыжие и закатно-голубые газовые драпировки на голых, серых, бетонных стенах и пустынный интерьер просторной залы как-то внезапно напомнили принцу о далеких землях и отвратительных языческих зиккуратах, в которых опьяненные тяжелыми наркотиками рабы-жрецы возжигают свой нечестивый голубой огонь перед алтарями и статуями Богини, застывшими в своей идеальной, математически выверенной, рассчитанной сложным машинным, почти что демоническим алгоритмом, мерцающей неоновым обликом, нечестивой красоте. По заранее рассчитанным гороскопам поджигают друг друга и кружатся в страшном танце, принося себя в ее страшную и безумную жертву…

Принц Ральф поежился, вспоминая тот звенящий треск ритуальных металлических барабанов, эти чудовищные церемонии и до сих пор стоящие в его ушах исполненные боли и отчаяния, многократно усиленные эхом и динамиками, пронзительно отдающие под озаренными неоном сводами, истошные крики. Здесь, в зале, тоже стоял алтарь: такой же как и в том подземелье, где он впервые увидел Йекти, похожий одновременно на низкий языческий жертвенник для расчленения людей и животных и просторную, но жесткую, лишь слегка укрытую толстым асбестовым, или еще каким несгораемым покровом, постель.

Шлейфы легкого газового балдахина стелились по полу. Тонкие, прозрачные, легкие как паутина ткани, укрывали переплетенные в любовной ласке полностью обнаженные тела — принца и его любовницы, женщины-змеи. Ее волосы обвивались вокруг могучего торса, плеч и бедер юного герцога, длинные, роскошные, идеально гладкие и чистые, каких не бывает у обычных смертных женщин. Длинный-предлинный, крепкий и массивный, упругий, как и большая персиково-оранжевая грудь демонессы, чешуйчатый хвост крепко обвивал тело наследника Гирты, сонно щекотал его своим горячим и крепким, налитым кровью кончиком сзади, ниже пояса, как будто живя своей собственной жизнью.

Патрик Эрсин в одной прозрачной накинутой на голое тело тоге, раздвинув драпировки, тихо шлепая по бетону босыми ступнями, вошел в помещение. Принес огромное серебряное блюдо с посыпанным специями сырым мясом и фруктами, конический серебряный графин приправленного наркотическими травами кофе и кальян с густой красной, похожей на кровь жидкостью. К неудовольствию принца присел на край ложа, поставил поднос на вульгарно раздвинутые колени и, взяв кусок сырого сладкого мяса, крепко поперчив его, подав с пальцев ей прямо в рот, угостил им демонессу. Она приняла подношение и, захватив губами его руку, облизав его пальцы своим очень длинным, с ладонь величиной, лиловым языком, развратно улыбнулась ему в ответ. Закончив кормить сестру, Эрсин точно также протянул угощение и принцу, поводя пальцами так, как будто предлагал сунуть в рот их в рот и ему, но тот отказался, попытался высвободиться из крепко обвившего хвоста своей любовницы, кончик которого нашел уже дорогу между его ягодиц.

— Уйдите прочь! — неприязненно потребовал принц Ральф у Эрсина.

— Патрик, не ври мне, ты же тоже уже насладился этим мальчиком? — спросила демонесса, обращаясь к Эрсину и, еще крепче сжав хвостом принца, спросила — куда же ты?

Обхватила его руками, прижалась к нему своей грудью и присосалась к его губам своим ртом, запустила ему глубоко в рот свой язык.

— Мне надо… — попытался высвободиться принц Ральф.

— Давай! — распахнула рот, приготовившись, выгнулась демонесса.

— У тебя отличный вкус, сестрёнка! — оценивающе кивнул Эрсин, бесцеремонно и по-хозяйски ощупывая, глядя горячей раскрытой ладонью принца по бедрам и спине.

— Да что вы творите! — оторвался от демонессы тот, но она снова привлекла его к себе и снова сунула ему в рот свой длинный язык, наслаждаясь его смущенными, но все же неспособными сдержать страсть судорожными движениями.

— И все же, не более того, что позволяют эти шкурки из кальция, углерода и воды — проверяя хвост демонессы, вынимая и облизывая его, спокойно и рассудительно ответил на возглас принца Эрсин. Отставил поднос, пристроился сверху и сзади и, не прерывая своей лекции, принялся совершать поступательные ритмические движения — никто не может понять, ни мы, ни ученые, ни доктора философии, ни мыслители. Вот сделал же создатель их такими, какие они есть, и тут же всем им и запретил. Где логика, где смысл? А, Ральф, может ты скажешь мне? Ну, хотел бы он, заткнул бы вас со всех сторон и не было бы даже повода нарушать эти ваши правила и запреты. Нет же, оставил, сделал именно так, нарочно, чтобы поглумиться. Как с тем яблоком, теми ангелами в Содоме и Иудой. Дешевая провокация чистой воды. И что в итоге? Нет, я конечно нисколько не возражаю, он тут хозяин, он это все придумал, и так даже веселее и интереснее, но я вижу в этом парадокс. Двойные стандарты. Лицемерие. Зачем запрещать то, что естественно, а тем более приносит такое волнующее наслаждение и при этом даже запрограммировано у вас на уровне гормонов, генетического кода и рефлексов? А тем более наказывать, клеймить? Какой был в этом смысл? Или банальный непрофессионализм? На одном из планарных пластов я проектировал вычислительною машину, которая должна была моделировать максимально полное строение вселенной. Когда я закладывал в нее программу, я продумал все как следует до мелочей. Предусмотрел все, что мне было необходимо, а недокументированные возможности и аберрации максимально ограничил. Мне дали грант, потому что это была идеальная машина, не тратила лишних ресурсов, энергии и нервов. Это была достойная работа, и она показывает, что можно ведь, если захотеть. А то, что мы видим вокруг? Все ваши заповеди, духовная борьба и ограничения естественных потребностей тела вкупе с вашими пороками и низменными устремлениями, все это больше похоже на веселый серпентарий, цирк уродов, где собрали злобных безмозглых и жадных карликов у тесной кормушки и на потеху стравливают их. И не надо говорить, как вы любите о том, что какие-то там провидения выше разумения, выше простых логических выводов. Если бы создатель хотел чтобы мы все, да-да и вы и мы все вместе, были такими уж идеальными хорошими, как он говорит нам через каких-то, претендующих на истину, ради своей выгодны называющих себя его пророками, проходимцев, он бы изначально заложил во всех нас самые лучшие качества, чувства и мысли, чтобы вообще не было надобности в каких-то условностях и ограничениях. Но по факту выходит совсем наоборот. Он предлагает вам некачественный продукт: слабое тело, подверженный страстям, замутненный гормональным фоном мозг, отстраняется, как будто это такая лицемерная, без чудес и четких научных, или иных явных подтверждений его существования свидетельств свобода выбора и предлагает вам побороться со своими пороками и недостатками, которые сам же заложил в ваши головы генетически с самого вашего рождения. Так ведут себя либо дилетанты, либо жестокие шуткари из популярных комедийных постановок и конкурсов, придумывающих глупые задания для участников, чтобы те в своих еще более тупых бестолковых метаниях и низменном паясничестве веселили их, поднимая рейтинги. Ральф, что вы напряглись? Вам же нравится, я вижу, не спорьте. И Йекти в восторге, с дальней дороги насладиться своим новым телом. Кстати это я придумал, как вам, великолепно? А вот хвостик такой — он взял в руку кончик ее хвоста и пристроил себе сзади — это уже ее маленькая шаловливая выдумка. Ловко и занятно не правда ли? Бросьте, не впадайте в краску, как в семинарии на исповеди. Оставите предрассудки, доверьтесь разуму, логике и влечениям вашего великолепного мужского тела. Раз приятно и есть физическая возможность, почему бы и нет? Какой-то дурак-импотент, моральный кастрат, неуч, мракобес, непроходимый, начитавшийся до одури каких-то книжек неудовлетворенный рефлексик-тупица сказал вам, что это плохо, а вы поверили? А слову на заборе вы тоже верите?

— Фомальгаут, мы не виделись столько циклов, а тебе только потрепаться! — сладострастно улыбнулась демонесса и потянулась к нему своим языком, пытаясь засунуть его в рот теперь и Эрсину.

— Ну я же демон, я должен убивать душу! — целуясь с ней так, что терпкая горькая как смола или листья какого-то чудного южного растения из которого делают благовоние, слюна побежала между их губ, полилась на принца, что лежал, придавленный их переплетенными телами к жесткой, покрытой асбестом, или еще каким несгораемым материалом постели — какой толк от греха с искушением, если можно просто покаяться и больше так не делать? А еще хуже, если он ужаснется и примет постриг и отговорит многих других! Они же такие, люди, совершат какую-нибудь мерзость, пострадают, устыдятся и начнут менять в корне свою жизнь. Но сладость вседоступности, а главное разумность и логика, преподанные с нужной стороны — вот что действительно развращает их. Сомнение ученого, великоумие философа, вседозволенность властьимущего, надменность художника, сила воителя. Все, что заставляет их жить самих по себе в свое свинское удовольствие, в угоду своим страстям и порокам, как будто бы все подчинено только законам физики и химии и приправлено хаосом и непредсказуемостью квантовых взаимодействий. Так, как будто они произошли от пришельцев из эфира, из генетического банка, или химической реакции, спонтанно случившейся во время прохождения через аммиачную среду разряда грозы. Вот в чем смысл. Тело убить несложно. А вот убить душу это весело, а особенно когда грешники по пирамиде начинают тянуть один другого вниз…

— Ты хоть тут помолчи! — переворачиваясь под принца Ральфа, обвивая их обоих с Эрсином хвостом и поводя взад-вперед кончиком, скучающе ответила демонесса — меня не забавляют твои рассуждения.

— Ах, ну это ты такая большая и мудрая, а я твой маленький нежный, возбужденный братик, которому, когда нет рядом его будоражащей воображение, вечно занятой вращением звезд и облаков сестрички, все серо, скучно и уныло! — словно наигранно вызывая ее жалость, самодовольно ответил Эрсин и в знак подтверждения по-дружески похлопал юного принца по могучим, крепким плечам, продолжая свое однообразное, механическое, лишенное всякого интереса, движение, как будто этот разговор был единственным, что во всем этом непотребном действе действительно распаляло его похоть, вызывало хоть какие-то чувства и интерес.

— Мелковато. Поборись за равенство полов, нац- секс- и религиозных меньшинств. Аборты, свободу вероисповедания, информации и слова, объяви о том, что мир не черно-белый, что любая мерзость это всего лишь субъективная оценочное суждение, что земля вертится вокруг солнца, что человек произошел от обезьяны. Изложи свою теорию эволюции и большого взрыва. Расскажи всем что глобализация, рыночная экономика и мультикультуризм это хорошо. Открой курсы личностного роста, теории продаж и сетевого маркетинга. Убеди всех, что у каждого своя правда, что надо жить только по совести и человек сам себе бог и творец свой судьбы — постанывая и сама не отрываясь от любовных ласк, возразила ему Йекти.

— Это все уже было. И те, кто занимался этой ерундой уже давно пошли на бензин для Машины Архитектора — прижимая к ней принца, указал на него пальцем сверху Эрсин и объяснил — а здесь, в Гирте, для них это пустой звук, они еще до такого не доросли. А вот то, чем мы сейчас делаем, он понимает. Слышишь, как он стонет? Чувствуешь его энергетические флюиды, как бьют его гормоны, ощущаешь, как пылает его мозг? Он горит и теперь, после нас с тобой, больше никогда не остынет. Никогда у него не будет никого блистательней, ярче и возбужденнее чем мы. Аккумулятивный эффект. Представляешь, сколько всего учинит он в будущем, сколько мужчин, женщин и детей он совратит и погубит, сколько натворит всего забавного и веселого, сколько прольет крови, в бесплодных метаниях, тех самых попытках Адама познать и почувствовать сразу и все, чтобы снова пережить то, что сейчас происходит с его головой и телом?

— Патрик! — рассердился принц — вообще-то я тут! Что вы такое говорите…

— Заткнись, щенок! — звонко шлепнул его по заду, повелительно и гордо прервал его Эрсин, и крепко сжал его потные от натуги и экстаза бедра своими железными горячими и мокрыми ладонями — а ну-ка развернись!

— Йекти… — обиженно воскликнул принц, ища заступничества у демонессы.

— Ахаха! — рассмеялась она ему в лицо, крепко схватила его за плечи, переплетя свои руки с руками Эрсина, и особенно сильно и резко надавила принцу сзади хвостом, отчего он особенно громко и жалобно вскрикнул от боли — мальчик, давай же, не бойся. Делай, как он говорит, иначе мы и тебя разрежем и съедим!

Трое полицейских быстро шагали по длинному коридору полицейской комендатуры Гирты. Ни с кем не здороваясь, быстро прошли все здание от отдела Нераскрытых Дел, до массивной лакированной двери на противоположном конце корпуса, вошли в приемную. Полицейский секретарь коротко кивнул им, молча продемонстрировал еще одну высокую дверь с бронзовой табличкой «Х. О. Тралле — капитан юстиции первого класса». Без лишних разговоров инспектор Тралле, Эдмон Даскин и Фанкиль вошли в кабинет.

В просторном и пустом помещении с высокими арочными окнами, за которыми зеленела сирень, роскошными кустами высаженная по западной стене полицейской комендатуры, стоял легкий, едва заметный аромат благовоний и приятный, едва различимый запах духов, похожих на столичные. Темные, лакированные деревянные панели и такой же темный, натертый воском пол отражали белый свет стоящего снаружи туманного сентябрьского неба. На противоположной окнам стене висела большая картина, исполненная зловещих рыжих, багровых и коричневых оттенков. На которой были изображены льющийся наискосок через багровое, подернутое черными тучами небо пронзительный рыжий огонь, и заживо горящие в нем, бегущие от него в панике и запоздалом раскаянии безбожники, иноверцы, враги и гонители Христовой Веры. В левой стороне панорамы светлел белый, сияющий крест на горе, и люди — мужчины и женщины с детьми в ужасе взирая на мировой пожар, жались к нему. Их прикрывали трое с белыми мечами и в доспехах: Апостол Петр, Илья-пророк и Иоанн Креститель, а над ними из разверзшегося грозового неба указывала Длань Божия, направляла на мир людей этот самый всеиспепеляющий огонь, что лился из ее пальцев, страшными рыжими полосами расчерчивал черно-багровое от дыма и копоти, лишенное звезд и луны небо.

Притягательная и жуткая в своей реалистичности и отчаянии исполненная одним из старых известных мастеров, картина.

В кабинете не было почти никакой мебели. Только массивный резной стол из черного дерева, кресло куратора полиции Гирты Хельги Тралле и черный, несгораемый шкаф с вентилем на ручке рядом с ним, почти как в иллюстрациях к детективным книжкам. На столе стояли колокольчик и письменный прибор. Все трое полицейских вошли, проследовали по скрипящему под сапогами паркету к столу и застыли в поклоне, ожидая распоряжений. Хельга Тралле подняла на них внимательный и спокойный взгляд своих серых глаз и отложила перо. Пробежала глазами докладную записку, что Эдмон Даскин положил перед ней на стол, коротко кивнула в знак подтверждения и объявила.

— Завершающая фаза. Мы приступаем к исполнению. Валентин, вы руководите операцией, завтра Герман и его люди будут в вашем полном распоряжении. Вы будете наделены моими полномочиями, договоренности, средства, методы и цена неактуальны. Действуйте по обстоятельствам в соответствии с установленными задачами.

Инспектор с мрачной готовностью кивнул в ответ.

— Лео — обратилась куратор к Фанкилю — ваше задание вам известно. Исполните его любой ценой. Ни при каких обстоятельствах не упустите ваши цели.

— Да, моя леди, это наше служение — скорбно, с поклоном, ответил рыцарь.

— Эдмон — обратилась она к Даскину — вы установили реквизит?

— Да — кивнул он с мрачной напряженной готовностью палача и убийцы.

— Хорошо — коротко ответила куратор полиции — всем: код готовности черный. Номенклатура боеприпасов и допустимых технических средств: соответствующие.

Почти ровно в шесть утра, как приказал детективу зашедший в воскресенье вечером к нему домой Фанкиль, Вертура уже был на своем рабочем месте. Сидел за столом, непонимающе смотрел перед собой с недосыпу, зевал, ожидал, что ему поручат какое-то неотложное дело. Но никакого неотложного дела, ради которого надо было приходить так рано, ему никто так и не получил. Никому ничего не поручили. Ни Вертуре, ни лейтенанту Кранкену, ни остальным служащим отдела Нераскрытых Дел.

Бессмысленное ожидание повисло в зале. Где-то неподалеку за стенами, должно быть через несколько кабинетов, настойчиво и неприятно трещал телефон, но его игнорировали. Все сидели на своих местах, прислушивались, как в длинном коридоре за дверью переговариваются напряженные голоса, как гремят двери и грохочут какие-то, как будто более поспешные, чем обычно, сапоги.

— У них там война, а мы как всегда протоколы пишем — с ленивой нервной насмешкой кивнул Фанкилю лейтенант Турко, когда тот вернулся из длинного коридора, открыл ногой дверь, принес в отдел большую коробку, груженную какими-то папками и бумагами по виду как будто из бухгалтерии.

— Ну война пока не началась. Но мне тут шепнули, что на заседании магистрата сегодня должны будут поднимать вопрос о расширении полномочий городского совета — с намеком возразил ему, ответил рыцарь.

Он поставил коробку на стол, разобрал бумаги и вынул со дна высокотехнологический цилиндр с циферблатом и кнопками, поставил его на свой рабочий стол рядом с разложенным кожаным поясом с отделениями для шприцов и лекарств и большим ящиком с зеленым орденским крестом, в котором рыцарь хранил свои приборы и инструменты.

Все, кроме Марисы, которой вчера Фанкиль передал приказ инспектора Тралле сегодня оставаться дома, магистра Дронта, что так и не появлялся с тех пор, как его забрал с собой Эрсин и Даскина, еще с ночи отправленного Хельгой Тралле в город по особенно важному поручению, сидели за столами, готовились к какому-то неясному никому, кроме инспектора и Фанкиля делу. Перебирали, перепроверяли бумаги и папки, бродили от окна к окну, зевали, варили кофе в закопченном чайнике без крышки, который грели на лабораторной газовой горелке. Беспрерывно пили его фужерами. Несмотря на запрет, курили трубки прямо в зале, занимались какой-то мелкой ерундой, как всегда бывает, когда предстоит что-то важное, вроде дальней поездки, а время еще есть, и нет никакого резона браться за что-то серьезное, требующее внимания и сил.

С самого утра детектив с Фанкилем и лейтенантом Турко спустились на первый этаж в арсенал. Фанкиль с грохотом отпер своим ключом и раскрыл железный несгораемый шкаф, где хранилось тяжелое оборудование, и достал из него массивное ружье с длинным стволом и боеприпасы к нему, по размерам больше похожие на высокотехнологические орудийные заряды чем на ружейные выстрелы.

— Все берите! — глядя на то, как рыцарь горстью выгребает из коробок патроны, перекладывает в сумку, хохотнул лейтенант, кивнул на лежащий на полке пистолет — эмиссионный?

— Ствол видите? — рассердился, быстро забирая с полки пистолет и патроны к нему, Фанкиль — эмиссионным ствол незачем.

На рукоятке небольшого магазинного пистолета стоял выгравированный орденский крест. Отдельно в шкатулке с мягкой подложкой лежал лазерный прицел, но он не работал, как с досадой сказал Фанкиль проверив его, села батарея.

Помимо ружья и пистолета в шкафу лежали шлемы и сложенные друг на друга красные бригандины, снаружи по виду самые обычные, но Фанкиль сказал, что эти специальные, с гравитационно-усиленными пластинами. Продемонстрировал удобную современную подкладку из обшитой тканью пенистой пластмассы и бирки с гравированной машиной пометкой.

— Ваше ружье удержат? — придирчиво оглядев их, уточнил лейтенант Турко.

— Надевайте, проверим — раскладывая снаряжение в поясные сумки и присоединяя к орудию хранящийся отдельно завернутым в промасленную бумагу плавающий затвор, ответил ему Фанкиль.

Следом за броней, проверили поножи, наручи и шлемы. Непривычный, сфероконический, с кожаной защитой шеи, этот местный головной убор был неудобен детективу. Но Вертура не стал спорить лишний раз, надел свой на голову, примерялся. Без козырька и полей, с открытым лицом и щеками он чувствовал себя в нем как с непокрытой головой, но посидев в нем за столом, походив по залу, попив кофе, покурив, вскоре свыкся с этим элементом снаряжения.

Когда из оперативного отдела вернулся отправленный по поручению инспектора лейтенант Кранкен, снова пошли в арсенал. Долго и шумно подбирали ему стеганые варежки, поножи и бригандину, обсуждали, советовали что лучше, причем доктор Сакс, не имеющий совершенно никакого понятия о доспехах, тоже присоединился к этой дискуссии, как будто он был настоящим специалистом в этом деле.

На вопрос лейтенанта о ружье, Фанкиль просто ответил ему, что едем охотиться на Зверя. Никто не возразил, но по всему было видно, что никто ему и не поверил.

Часов в восемь утра, с началом первой смены, в отдел явились, осторожно постучали в двери знакомые студенты.

— Нас определили к вам… — скромно сообщили они. Недели в полиции Гирты, плетка и строгая муштра дежурного по хозяйству капрала Гицци не прошли даром, сбили с них всю молодецкую спесь.

— А отлично, вот и заказанные добровольцы подошли! Йозеф, пойдемте, выдадим им оружие и защиту — хлопком отложил от себя какую-то книжку, которую он быстро просматривал, словно пытаясь спешно что-то заучить, откинулся на стуле, прищурился на них, хрипло и как будто бы весело крикнул Фанкиль, чем окончательно ввел их в недоумение.

Пока они все вместе ходили в арсенал вниз, Вертура, что все это время прогуливался по залу, пил кофе, возбужденно, бестолково и шумно обсуждал с доктором Саксом какие-то насущные, но абсолютно несущественные вопросы, в который раз от нечего делать подойдя к окну, внезапно обратил внимание, что на проспекте Рыцарей происходит какое-то движение. Над забором плаца промчалось сразу несколько знамен. У моста и над рекой тревожно перекликались рога. Где-то над крышами, издалека, похоже с другой стороны реки, забил колокол. Ритмично и без украшений, не так как бьют утром, радостно возвещая об открытии царских врат в храмах, выносе чаши и приглашении прихожан вкусить тела и крови Христовой, а как пожарный набат — быстро, однообразно и ритмично. Его звон подхватывали другие колокола по южному берегу реки и вскоре им начали отвечать и на северном. С воем рожка на плац влетел конный фельдъегерь. Сразу следом за ним примчались несколько верховых жандармов, принесли какие-то очень важные и страшные вести.

— Вы всех отвлекаете! — неприязненно бросила детективу раздраженная их с доктором шумными, возбужденными разглагольствованиями Инга, когда Вертура подозвал доктора к окну, чтобы тот оценил, что там случилось.

— Нечего мне тут рот затыкать! — грубо ответил ей детектив, но все же угомонился и отошел к своему рабочему месту, упал на стул, упер голову о ладони, облокотился локтями о столешницу, замер, прислушиваясь к тому, что происходит в коридоре, за дверью отдела.

Вначале все как будто притихли, словно как и Вертура насторожились, чтобы не пропустить, что за новости принесли посланники с южного берега Керны, только телефон все звонил и звонил, заливался, захлебывался отвратительным механическим треском, где-то в одном из ближайших по коридору кабинетов. Но вот звонок резко оборвался и, кажется был даже слышен удар сорванной и брошенной обратно на рычажок трубки, и тут же заговорили, загалдели голоса: какая-то страшная, но ожидаемая всеми весть начала стремительно разноситься по комендатуре, а следом за ней и какой-то неясный, но очень важный приказ командования, который с ее приходом начал тут же приводиться в исполнение. Миг и полицейский дом ожил. Яростно и быстро, с размаху, еще сильнее, захлопали двери, еще стремительнее загремели бегущие сапоги, забряцало снаряжение, на плацу заревели полицейские рожки. Сержанты бегали взад-вперед, искали подчиненных, выкрикивали названия подразделений. Где-то совсем рядом под ударами латной перчатки загремела запертая дверь.

— Именем сэра Булле! — страшно закричал капитан Троксен кому-то из полицейских. Начался конфликт.

Дверь с грохотом распахнулась, все подняли головы, обратились к ней. В зал ворвался Даскин.

— Ну как у вас тут?! — громко и требовательно, как большой начальник, выкрикнул, спросил он у вздрогнувших от своего столь внезапного явления детектива, доктора и Инги. Сорвал с головы шляпу, бросил на вешалку, упал на диван, откинулся, победно закинул ногу на ногу, заложил за голову руки, возбужденно и дико огляделся. Вертура не ответил, пожал плечами, подошел к окну, посмотреть, что там теперь будут делать, но не увидел ничего нового, внятного и интересного. Какие-то пешие вооруженные жандармы быстро шагали цепочкой в сторону здания комендатуры от проспекта Рыцарей. Капитан Кноцце спорил с каким-то верховым. Под пасмурным небом быстро строились свободные от смен, но вызванные на общий сбор, полицейские взводы и дружинники, нестройными толпами, пешком — на всех не хватало повозок и телег, покидали комендатуру, сворачивали по проспекту направо, к мосту через Керну.

Из города, с улицы, призывно голосили рожки. Знамена отрядов квартальной самообороны одно за другим проносились над забором, в ворота въезжали верховые. Рога на другой стороне реки выли так, что раскатистое эхо отражалось от каменных стен. Черный, пока еще слабый, но уже заметный, дым поднимался из-за тополей на стене бастиона и крыш домов на проспекте со стороны центрального района Гирты. Из окон комендатуры было трудно понять, что там случилось. Высокие дома на проспекте и деревья загораживали обзор: только черная, окутанная зловещими темными клубами игла шпиля Собора Последних Дней, что отчетливо просматривалась на фоне сухого серо-пасмурного неба над коньками крыш домов и начинающими желтеть кронами, указывала на то, что горит где-то совсем рядом с ней.

Грозный набат, набирая силу с каждым присоединяющимся к нему колоколом, лился над крышами города, многократно усиливался эхом в узких переулках, катился по улицам и проспектам. Он его мерной пульсации дрожали стекла, колыхался в мутных, давно немытых фужерах кофе, наполнялось тревогой, приходило в волнение сердце. Вертура перешел к окнам, что выходили на реку, отодвинул тяжелый, с высокой спинкой, стул Марисы и попытался заглянуть с этого ракурса, но деревья, высаженные на руинах бастиона по берегу реки и тут не давали ему присмотреться как следует.

— Пожар в герцогском дворце? — растерянно уточнил он у Даскина.

— Ну что? — недоверчиво и мрачно спросила Инга, но тоже не получила ответа.

В коридоре майор полиции предложил капитану Троксену пойти к генералу Гессу, уклончиво сослался на то, что не вправе принимать решения вперед руководства, когда оно на месте, даже если приказ исходит лично от сэра Прицци.

— Может я домой пойду? — глумливо и нервно хихикая, заерничал доктор Сакс, приподнимаясь на цыпочках, чтобы заглянуть через широкий подоконник в сиреневый сад за задней стеной полицейской комендатуры, не происходит ли чего интересного и на той стороне.

— Вы что еще не поняли? — коротко и серьезно ответил Даскин, раскидывая руки по спинке дивана, и выразительно растянул потрескавшиеся губы в страшной застывшей усмешке — мятеж.

Не сказав больше ни слова, он спустился в арсенал, откуда почти сразу же вернулся со своим стальным луком и колчаном стрел, снова упал на диван, нахлобучил на голову свою шляпу и достал из голенища сапога длинный и острый, похожий не лесной, нож, положил его себе на колено. Голоса в коридоре внезапно притихли, разом громыхнули и затихли сапоги, словно сразу несколько человек спешно встало по стойке «смирно». Кот Дезмонд на столе задрал мохнатую морду, забил хвостом, навострил свои уши с кисточками. В мрачном ожидании посмотрел в сторону дверей, как все кошки заранее зная, кто сейчас должен в нее войти. Та с грохотом распахнулась. Явилась Хельга Тралле. Спешным шагом прошлась по залу, окинула быстрым взглядом ожидающих приказаний полицейских.

Все с мрачной готовностью уставились на нее, ожидая распоряжений.

Сегодня она была облачена не в свою обычную аккуратную красную с золотом мантию, а в черные мешковатые штаны из какого-то плотного искусственного материала, черную, похоже из одного комплекта со штанами просторную куртку с карманами, брезентовыми стропами, пряжками и нашивками на рукавах и груди и блестящие, почти как у принцессы Вероники, огромные черные башмаки. На одной из нашивок детектив прочел — «Конфедеративная Служба Безопасности Северного Королевства» надпись опоясывающую полукругом символ ведомства — охваченного пламенем дракона, обвивающего лапами и крыльями черный восьмиконечный крест. На другой порядковый номер, анаграмму и код подразделения по типу тех, которые носили сотрудники тайной полиции Мильды. Волосы куратора были собраны в аккуратный длинный хвост, а на плечи накинут так не вяжущийся со всем этим похожим на столичную униформу нарядом алый полукруглый короткий плащ с капюшоном, сейчас откинутым и лежащим поверх спины.

Раньше детектив видел такие одежду и регалии только на картинках книг или в журналах, но на людях вживую так не ходили даже официальные столичные гости, нередко посещающие Мильду, и в любой другой ситуации такое явление привело бы Вертуру в восторг или изумление, но сейчас он был серьезно встревожен этим столь официальным, явно свидетельствующим о том, что ситуация критическая, видом.

— Вот оно, то, о чем они все говорили… — подумал он. В зале стало тепло, почти что жарко. Тяжелый горячий аромат раскаленного железа разлился по комнате, как будто при каждом движении куратора полиции Гирты словно распахивались раскаленные крылья, поднимая вокруг нее потоки горячего, как от доменной печи, ветра.

— Где Лео? — быстро спросила она у Инги и поставила на стол закрытую клетку с деревянной ручкой, которую принесла с собой в отдел. Кот Дезмонд сразу заинтересовался ей, подошел, гордо и надменно вскинул голову, принюхался, хлопнул хвостом и выгнул спину.

— Во дворе — с готовностью кивнула на окно Инга — собирают карету.

— Времени нет, идите за ним! — приказала ей Хельга Тралле и позвала громко и звонко так, что, казалось, от ее голоса затряслись стекла — Валентин!

Сверху загремели тяжелые шаги.

Инспектор, держа в руках дымящуюся трубку, поспешно, вразвалочку, спустился вниз.

— Собирайтесь. Время — приказала она ему — Герман уже на месте. Он будет ждать у Прудов.

— Я понял — выпятив нижнюю губу, кивнул инспектор и прибавил осторожно и тихо — Хельга, насчет твоего плана…

— Это не мой план. И это не стоит твоих сомнений, у меня же нет души — сказала она ему, не обращая внимания на подчиненных, коснулась руками его одежды, оправила застежки и полы синей с фиолетовым старой мантии инспектора, что была немного мала ему и всегда так некрасиво разъезжалась на его толстом выпирающем животе. Проникновенно заглянула в лицо. В ее глазах промелькнули забота и улыбка. Несколько прядей ее золотых, всегда идеально чистых и расчесанных волос кольцами выбились из хвоста. Еще раз оправив застежку его мантии на груди, она кивнула инспектору и отошла на полшага назад, сообщила так чтобы слышали все — также как и у всех остальных участников плана, который сейчас приводится в исполнение в Гирте, у каждого из вас есть индивидуальные инструкции и цели. Вы все знаете их и, несмотря ни на что, любой ценой, вы должны их выполнить. Я верю в вас и теперь все зависит от вашей сноровки, умений и того, благословит ли Господь Бог наши начинания и служение или нет.

— Да — утвердительно кивнул за всех инспектор и, решившись, шагнул вперед. Наверное, он хотел поцеловать ее, но в последний миг передумал, не то смутился, не то не хватило смелости, просто обнял ее за плечи, робко и неловко вытянутыми руками, как юнец и, также быстро отпустив, махнул рукавом — ладно, черт с тобой. Все, мы все поняли, иди, если потребуется, я сделаю все, как ты предписала мне.

И он, встав по стойке «смирно» поклонился ей и отсалютовал рукой от груди.

— Служу Господу Богу, Гирте, Северному Королевству и государю Арвестину! — продекламировал он ей слегка смущенно, но все же решительно и торжественно — Христос Воскрес!

— Воистину Воскрес! — отозвались все.

— Воистину Воскрес! — также ответила и Хельга Тралле, отсалютовала инспектору и, развернувшись, без дальнейших лишних слов и напутствий быстро вышла из отдела. Снаружи еще некоторое время через грохот шагов и гром дверей в длинном коридоре на втором этаже слышались ее быстрые и четкие распоряжения, которые она отдавала жандармам и полицейским офицерам, когда в отдел ворвался встревоженный, но как всегда при параде, всех регалиях полицмейстера, генерал полиции Абелард Гесс. Бросил быстрый взгляд на все еще стоящего посреди отдела инспектора.

— Валентин! Вот приказ со всеми подписями, как всегда, в последний момент — заявил он, вручая инспектору бумагу и быстро оглядывая зал — все, давайте, быстрее, быстрее!

— Да — утвердительно кивнул ему инспектор и обратился к подчиненным — а вы что расселись? Вам же сказали, бегом собираться и ехать!

Поспешно вернулись студенты и Фанкиль. Школярам выдали укрепленные металлическими пластинами кожаные куртки, шлемы и короткие пики. Быстро кивнув инспектору, что все готово, Фанкиль выдвинул ящик стола достал из него блестящие латные перчатки-гаунтлеты. Даскин схватил свои лук и стрелы, перекинул через плечо перевязь, на которой висел короткий меч. Инга подхватила свою толстую кожаную сумку, что стояла у нее под столом, запихала в туесок кота Дезмонда. Лейтенант Кранкен проверил свои топор и плеть. Доктор Сакс с остервенением сорвал и затер полой мантии очки. Вертура примерил на плече свой длинный меч, что привез с собой еще из Мильды.

— А мы что, на войну едем? — испуганным фальцетом воскликнул хвостист Прулле.

— Учиться надо было нормально, на лекциях не валяться с похмелья, балбес! — весело оскалившись, с издевкой покачал головой бездельник Коц, встал в позу, примеряясь к своей пике.

— Валентин, без пафоса, всё. Все собрались? Отдел конфедеративной контрразведки, где ваши эмиссионные фонари и залповая артиллерия? — строго спросил генерал Гесс инспектора и, заломив руки за спину, прошелся по отделу, обозревая сотрудников, что как по команде при боевом снаряжении построились полукругом рядом с командиром — Гирта верит вам, господа! Правда денег вам платить в казне нету, но вы же смелые и самоотверженные?

— Да — грозно нахмурившись, ответил инспектор Тралле грозно и весело, как будто сбросил с плеч по меньшей мере тридцать лет. Отчаянный звон колоколов и общая тревожная, пугающая атмосфера всеобщего возбуждения, наполни новыми силами его уже немолодое сердце, а страшный и неудержимый кураж идущего на смерть солдата, предал ему веселое и бойкое настроение.

— Ладно, все, езжайте. Это с подписью сэра Вильмонта, на случай если вас будут задерживать — протирая золотой крест с драконом, герцогскую награду за примерную службу, продемонстрировал переданную инспектору бумагу, напутствовал генерал Гесс — Герман ждет вас. Исполните все, как сказала Хельга.

— Служим Гирте! — схватился с ним руками, обнял за плечо, стукнулся с коллегой локтем инспектор.

— Служим Гирте! — кивнул генерал и вышел из отдела.

Полицейские быстро похватали свои вещи и с грохотом поспешили по лестнице через арсенал и склад на первом этаже, на плац, вниз, где на козлах черного дилижанса уже ждал лейтенант Турко, а конюхи держали за удила самых лучших, какие были в полицейской конюшне, лошадей.

— Мы еще не уехали, а как всегда уже проблемы! — ловко вскакивая в седло и проверяя стрелы в колчане — черные с пластмассовым оперением, такие же, как та, обломок которой привез в отдел для разбирательства Эрсин, весело крикнул Эдмон Даскин, с намеком демонстрируя бестолково прыгающего в стремени, пытающегося взгромоздиться в седло толстого инспектора.

— Эх молодость! — прикуривая, поделился тот с быстро бросающими в дилижанс свои сумки и оружие коллегами — сколько лет-то прошло! Я вот как подумаю, грустно становится даже как-то. Помните, как все было, Валентин? Славные годы, славные подвиги, не хуже, чем у сэра Прицци. Жаль только книгу о нас никто не напишет. Да и остались-то из нашей славной компании только Борис и мы.

— Да я рад бы и забыть! — оставив бесплодные попытки вскочить в седло без лесенки, зарычал инспектор, с усилием втискиваясь в заставленный снаряжением салон черного дилижанса Фанкиля.

— А Борис тот еще хитрец! — с пониманием кивнул Даскин — всех обскакал. Вся Гирта над ним глумилась, пальцем тыкала, а он взял и добился же чего хотел! Надо к нему на прием записаться, пусть советниками теперь нас делает!

— А мне титул баронессы! — сидя верхом в седле, облаченная в такую же форменную одежду, как и Хельга Тралле, к ним подъехала Ева. Поверх ее куртки был накинут легкий, современный, с пластиковыми стропами, пластмассовыми защелками и тяговыми заклепками, собранный из двух, нагрудной и брюшной, черных пластин, доспех. Поперек седла ожидал своего часа, укрытый в черные матовые ножны, похожий на саблю с длинной рукоятью, изогнутый меч. Вокруг плеча был намотан длинный, как у извозчиков в несколько метров, тяжелый с острым и тяжелым стальным языком на конце, хлыст. Такой, что в умелых руках бьет не хуже чем пистолет.

— Да ничего нам не будет за наши подвиги, даже почетной смерти — развел руками Фанкиль, чем вызвал у всех улыбки.

— Ну все, готовы? — раздраженно крикнул, высовываясь в тесное окошко дилижанса, в которое со времени починки так и не вставили стекла, с ненавистью окинул взглядом отряд инспектор — как на базаре собрались!

Студенты закинули на крышу дилижанса свои пики и шлемы закрепили их, потеснились с доктором Саксом, сели на козла дилижанса. Остальные вскочили в седла, и по приказу командира поехали.

— А вы еще куда? — нахмурился у ворот, перегородил им пикой дорогу какой-то незнакомый жандарм в полном боевом снаряжении — никому никуда не ехать, без личного разрешения сэра Фридриха!

— Тебе что еще, циркуляр показать? — высунулся и из окошка дилижанса, затряс мясистой рукой, накричал на него инспектор — с личным, его высочества, сэра Булле распоряжением?

При виде высокого полицейского начальника, тот убрал пику и отсалютовал колонне выезжающей не проспект.

У моста, где жандармы и полицейские уже готовили палисад, чтобы перегородить ворота от телег, уже выстроилась очередь из экипажей, кому надо было на южный берег. Сержант жандармерии размахивал плетью, кривил исполненное ненависти и злобы лицо, гнал их к обочине, чтобы не загораживали проезд верховым.

Здесь колонну никто ни о чем не спросил. Наверное, увидев, что их беспрепятственно выпустили с плаца, имея соответствующий приказ не задерживать таких, начальник заставы кивнул сержанту, чтобы приказал отодвинуть палисады, освободить проезд. Отряд пропустили, следом в потоке проехала, проскочила, еще пара экипажей, но со стороны крепости Гамотти прискакал какой-то рыцарь с приказом от коменданта Фаскотти и начал разъяснять, чтобы закрыли ворота и не пускали больше не только телеги и кареты, но также и любых пеших и верховых. Пока проезжали ворота, обернувшись, Вертура с содроганием сердца увидел, как с улицы от крепости на проспект Рыцарей выходит многочисленная колонна солдат в полном вооружении, с грозными всадниками с желтым знаменем в руках во главе и быстрым маршевым шагом направляется к заставе перед мостом через Керну.

Уже на самом мосту доктор Сакс придержал коней, чтобы посмотреть, что случилось на реке. Отсюда, с открытого пространства, было отчетливо видно, как черный дым страшными быстрыми клубами, поднимается из окон фасада ратуши, верхняя часть которого отчетливо просматривалась над крышами домов стоящих на скалах по южному берегу реки.

— Успели проскочить — оборачиваясь на ворота, которые закрыли буквально через несколько минут за их спинами, показывая назад большим пальцем, констатировал Фанкиль и затрубил в рог, призывая расступиться толпящихся на набережной, напротив дома депутатов похожих на телохранителей и личных охранников вооруженных людей.

— Иначе была бы дискуссия — кивнул ему лейтенант Турко, согласился с ним.

— А теперь, мэтр Сакс, вожжи в руки и бегом из Гирты чтоб нас тут никогда не было — весело кивнул доктору рыцарь, указал на какого-то всадника на набережной, что повздорил с одним из вооруженных людей и, направив на него коня, ударил мечом по голове — все. Теперь они тут власть, а мы гражданские. Военное положение.

Впереди был затор. Один из самых ходовых и людных перекрестков Гирты — перекресток проспектов Булле и Рыцарей был перекрыт. В седлах сидели, ждали чего-то, наблюдали за происходящим верховые. Вокруг стояли многочисленные, плохо снаряженные люди всех возрастов, похожие на спешно поднятых по призыву лейтенантов квартальной самообороны дружинников, а полицейские только пожимали плечами делали лица, что не понимают, что происходит и стоят они тут, как будто только для виду. Какой-то лейтенант махал рукавом извозчику, что, наплевав на всех, пытался проехать через перекресток: с обеих уже начала образовываться плотная пробка из повозок и телег. Среди них стояли две пустые фельдъегерских кареты. Рядом несли вахту дружинники графа Прицци. К собравшимся то и дело подходили какие-то новые группы вооруженных людей, подъезжали верховые. Простые пешеходы разворачивались и уходили прочь чтобы не попасть в самую гущу готового вот-вот вспыхнуть конфликта: с южной и западной стороны перекрестка стояли облаченные в доспехи, при полном боевом снаряжении жандармы и сержанты Лилового клуба под предводительством барона Марка Тинвега. Опершись о щиты и пики, они мрачно и зло смотрели перед собой, как будто только и ждали приказа к наступлению.

Не хотели пропускать через перекресток и дилижанс Фанкиля, но когда инспектор Тралле предъявил циркуляр, и выяснилось, что в соответствии с заранее установленной на случай чрезвычайной ситуации должностной инструкцией они следуют на указанную их подразделению позицию к полицейской заставе у главпочтамта, с ними не стали разбираться и пропустили.

Когда они отъезжали, еще один большой вооруженный отряд, по виду регулярной армии Гирты, под предводительством капитана в ветеранском берете, подошел к перекрестку по проспекту Булле с восточной стороны. Построив своих людей для атаки, командир поехал к барону Марку Тинвегу и еще одному важному человеку в броне и при регалии полковника, возглавляющему группу хорошо снаряженных к бою людей с желтыми драконами на груди. Потребовал каких-то разъяснений.

В суматохе отряд полиции покинула Ева. Что-то быстро шепнула опешившему Даскину и, забрав с собой клетку которую принесла Хельга Тралле, пнула башмаками коня, помчалась в какой-то переулок в сторону восточной части Гирты.

На перекрестке с улицей генерала Гримма, Вертура тоже бросил Фанкилю быстрое.

— Я вас догоню! — и пока не одернули, погнал вскачь к своему дому, спешился у парадной, бросил вожжи дворнику Фогге и кинулся в двери. Консьерж со своим товарищем проводили его внимательными взглядами. Они пили чай, макали в него овсяное печенье, перед ними на столе лежала какая-то разобранная механическая машина, как будто поломавшиеся настенные часы. Похоже, происходящее в городе ничуть не беспокоило их.

Вертура взбежал на второй этаж, застучал в дверь. Мариса открыла ему. Увидев, что он при оружии и в броне, она поняла все без разъяснений.

— Что делать мне? — коротко спросила она, его, положив ладони ему на грудь, тревожно вглядываясь в его грозные, разгоряченные непримиримой и страшной готовностью к бою с любым исходом, черты.

— Вот — детектив схватил свой меч и, с усилием отвинтив массивный, но пустотелый цилиндрический, с фрезерованной декоративной нарезкой эфес, вытряхнул из него на ладонь золотые монеты, что привез с собой из Мильды. Передал ей — я не знаю, куда мы едем, но в городе мятеж. Ты должна покинуть Гирту, не знаю кто победит, но тут будут чистки, а мы все наперсники леди Вероники. Бери любого коня. Скажешь у ворот Рыцарей, что по поручению мэтра Гассе, его знают все, он военный посредник резидент конфедеративной контрразведки с легендой контрабандиста, это вне политики. В бардаке никто не будет разбираться, тебя выпустят. Ни слова о мэтре Тралле, о полиции, обо мне. Эти деньги, тут много, разложи по разным сумкам, не будут пропускать, спросят, отдашь сразу половину, скажешь, что это все что у тебя есть. Вот еще, она тоже стоит денег — он сорвал с себя бронзовую подвеску лейтенанта полиции Гирты — доедешь до Ронтолы, в Ронтоле спросишь на почтамте Евлампия Пенсатти, это наш связной, тебя посадят на экспресс до Мильды.

Мариса не перебивала, внимательно слушала, что он говорил.

Закончив разъяснения, Вертура подскочил к столу и, схватив ее вставленный в гусиное перо грифельный стержень, написал на листе несколько быстрых строк.

— Мильда, Южного и Лордов сто пятьдесят шесть, комендатура Южного. В. Бенету, В. Тирэту. Гирта — Вертура Второй отдел. Выполняя приказ М. Э. Динмара, пропал без вести при исполнении. Права на имущество на предъявителя Анна Мария Гарро. Сентябрь, Гирта, 1541. И вывел факсимиле, прибавил кодовый символ.

— Вот — вручил бумагу, сказал он быстро ей — там еще сто золотых марок и мое жалование, командировочные, посмертная выплата. Расскажешь, как все было. Сэр Динмар поможет тебе, примет к нам в полицию. Если я останусь в живых, я догоню тебя в пути.

Мариса молча кивнула, обняла его. Она не плакала, не спорила, не устраивала скандалов и сцен, не задерживала его. Она знала, что такое расставание и смерть и знала, что перед ее лицом нет времени на подобную бесполезную трату времени.

— Спасибо тебе — сказала она ему твердо и вдохновенно — как ты сказал, так я и сделаю. Благословит тебя Бог. Я буду молиться о тебе. Я буду ждать до последнего, но если придется бежать, я не буду медлить, оставлю мэтру Ингвару записку. Зайди к нему, если не найдешь меня здесь. И если ты умрешь, я хотела бы умереть вместе с тобой. Ты подарил мне новую жизнь. Ты вернул меня из небытия, ты вернул мне веру в то, что Бог есть на самом деле и что не все погибло на этой земле. Я хочу разделить с тобой этот путь, но я всего лишь слабая женщина и я знаю себе цену… Прости, я плачу… У меня нет слов, чтобы как следует проститься с тобой, если мы никогда больше не увидимся. Я не знаю, встретимся ли мы и там, по ту сторону. Куда отправят меня, и куда пойдешь ты… Я…

Она не выдержала, зарыдала в голос и, схватившись за оплечья его бригандины, со всей силы ударила кулаком по его груди. Детектив обнял ее. Несколько секунд еще она плакала, но из последних сил взяла себя в руки.

— Иди, все… И если Бог настолько жесток и глух, что позволит тебе умереть, отберет тебя у меня, такой Бог не нужен мне! Я стану драконом с обратной стороны луны, я взлечу к нему на небо… плюну ему в лицо… — она плакала, скрежетала зубами от обиды, злобы и бессилия.

— Не говори так. Никогда не говори — заботливо, но твердо положил ей на плечо руку детектив, заглянул ей в лицо. По его щекам теперь тоже бежали слезы — Бог это Бог. Его воля это Его воля, Он создал нас всех, Он имеет полное право на нас, и не нам Его судить. Он дал нам нашу веру и служение, самое ценное, что только может быть в нашей жизни. Сказал нам словами Евангелия, что не мир принес на землю, а меч. Дал нам волю и силы нести свой крест. Сухую, никчемную, ветвь срубают и бросают в огонь неугасимый во внешней тьме. А мы просто люди, мы христиане, мы делаем то, к чему нас призывают долг и наша вера, иначе, зачем еще жить. Я не знаю почему так надо, мне горько от того, что многих Он забирает к себе на половине пути, не оставляет с нами хотя бы для поддержки и утешения, но я знаю что иначе не может быть, что каждый из нас должен принять этот терновый венец. Просто чувствую всеми душой и сердцем. Наверное, Он намеренно создал нас такими. Летящими звездами, что озаряют ночь, сгорая в своем стремительном полете к земле. Напиши это в своей книге. Мне пора. Могут закрыть ворота.

— Да — ответила она ему твердо, уверенно и тихо.

Перекинув меч в левую руку, он перекрестился на иконы, и хотел было уже выйти, когда Мариса достала из поясной сумки револьвер и горсть капсульных патронов со слабо мерцающими фосфоресцирующими бирюзой высокотехнологическими гильзами.

— Леди Хельга дала мне его, чтобы я могла защитить леди Веронику. Это стабилизированные, самые лучшие. Никогда не дают осечек. На, возьми.

— Нет — отстранил оружие детектив — я умею драться, а ты нет. Так что оставь себе. Все. Пора.

Она последний раз быстро обняла его, прижалась к его груди щекой, прошептала что-то ласково, торжественно и тихо, слова заклинания или напутствия, что должно было уберечь его в беде, перекрестила его сердце. Он обнял ее, провел рукой по волосам по спине. Коснулся губами лба. Молча и коротко кивнул. Она кивнула ему в ответ, попыталась улыбнуться. Отойдя на шаг назад, благословила его широким крестом и, поклонилась в пол.

— Я буду ждать тебя, Марк Вертура, детектив, принц-изгнанник и шпион, мой смелый и добрый муж. Хранит тебя Бог! Я буду молиться о тебе!

— Спасибо — благословил ее крестом и детектив, тоже поклонился в пол и вышел из комнаты, неся на согнутом локте свои шлем и меч. Мариса закрыла, заперла на засов за ним дверь.

По улице маршировали вооруженные люди. Кто-то крикнул ему.

— Кто такой? — когда тот вскакивал в седло — куда спешим?

— Вертура! Второй отдел! — по привычке, не сообразив сразу, что сказал не то, грозно и грубо, крикнул ему детектив и дал в галоп по улице Прицци, в сторону площади Иоанна Крестителя, пока озадаченный капрал размышлял в каком ведомстве есть второй отдел.

Детектив был уверен, что ворота у Почтамта уже перекрыты, но он знал, что неподалеку от Улицы Зеленого Мола в стене внутренних укреплений Гирты, у Косой Башни и парусных мастерских есть проезд. Во время одной из прогулок, когда Мариса показывала ему эту часть города, она рассказала историю о том, что когда-то тут были крепостные ворота, но они рухнули от старости по недосмотру и их растащили на кирпичи, а пролом за ненадобностью так и не заложили. Вертура рассудил, что поднятая по сигналу военного положения, частично мобилизованная армия, что уже вступила в конфликт с мятежным графом Прицци еще не перекрыла этот проезд и, свернув по Такелажной улице, он действительно увидел, что проход открыт. Только двое полицейских, которых, наверное, по наличию более важных дел еще не оповестили о случившемся, вяло бродили по улице, прислушивались к тому, что происходило в городе, курили у дверей караулки, от нечего делать ругались с какими-то мастеровыми.

— А, шпион из Мильды… — неприязненно заулыбался знакомый постовой Кролле — война что ли?

— Нет, помолвка же! — бросил с седла детектив и помчался дальше, к воротам Рыцарей. Подъезжая к городской стене, на перекрестке он заметил еще одну группу верховых, на этот раз без опознавательных знаков и вымпелов. Какие-то люди с виду не похожие на городских, с луками и копьями, проводили его внимательными взглядами. Вертура еще подумал, что сейчас его задержат, или пустят всед стрелу, но и тут его пропустили. Еще с проезда, что вел вдоль крепостного вала, детектив заметил что впереди происходит какое-то движение. Множество пеших и верховых облаченных в доспехи и форменные белые плащи и мантии с черными крестами заняли ближайшие улицы перед воротами Рыцарей, через которые в город входила колонна вооруженных, худо и разномастно одетых людей. Его окликнули — двое всадников из тех, что пропустили его на перекрестке все же поехали следом за ним, и он уже было испугался, что опоздал и хотел развернуть коня, дать вскачь, скрыться в переулке, но вовремя заметил среди стоящих у перекрестка нескольких драгун ночной стражи, облаченных в броню и черные кожаные куртки-блио. Одни из них держал в руках копье с высоко поднятым над головами вымпелом драгунского полка Гирты.

Сделав предупредительный жест, поднявшему в его сторону пику всаднику, Вертура приблизился к ним, замахал сержанту Алькарре, не в силах протолкнуться через плотную колонну входящих в город ополченцев. Понуро склонив головы, они шагали не в ногу, взгромоздив на плечи копья и мечи, сгибаясь под тяжестью худого снаряжения, устало горбили спины. Их сопровождали лохматые и бородатые верховые сержанты в белых плащах и мантиях с черными крестами, тоже с луками, копьями и в округлых кованых шлемах.

Совсем не похожими на них были люди, что стояли на воротах, следили за проходом армии. Несколько грозных рыцарей в современной броне на неподвижных, экипированных столичным защитным снаряжением конях гордо сидели в седлах. Многочисленные бойцы, облаченные в белоснежные длиннополые мантии и светлые начищенные до блеска доспехи, с магазинными ружьями и пистолетами в руках, пешие рыцари и сержанты в легких латах с длинными мечами и копьями столпились вокруг старого, представительного, высокого и очень худого безбородого человека. С большим кривым носом, длинными белыми седыми волосами, неподвижными глазами готового к броску беспощадного и коварного зверя, как будто ожидая чего-то важного, он внимательно щурился вдоль проспекта, разминал в руках поводья лошади, устало покачивался в седле. Старый граф Дуглас Тальпасто лично возглавлял свою многочисленную дружину, что армией завоевателей сейчас входила в южные ворота Гирты.

Вокруг него высоко реяли знамена. Тускло сверкая тонированными стеклами, стоял белый, с украшенными черными крестами капотом и вертикально поднимающихся дверьми, ипсомобиль. Его задняя стенка была, откинула, в багажном отделении лежали оружие и переливающееся огнями, высокотехнологическое снаряжение. Человек с сосредоточенным лицом в узких черных очках поводил в воздухе перед собой пальцами, как будто совершая магические пассы, по-видимому настраивал их. Неподалеку, на телеге, в окружении вооруженной прислуги, ожидало готовое к бою автоматические малокалиберное орудие, смотрело стволом в сторону центра горда, а судя по легкому размытию трепещущих как-то неестественно медленно покачивающихся на ветру флагов, вокруг ворот, стен и проспекта перед ними был поднят защитный барьер.

— Вот и вы! — махнул рукой детективу сержант Алькарре. Дослушав инструкции, которые давал ему сын графа, полковник Карл Тальпасто, сержант ночной стражи Гирты утвердительно кивнул, сделал жест сопровождающим его людям и детективу. Снаряженные тоже явно не к охоте, а к битве, облаченные в доспехи и шлемы, черные драгуны вскочили в седла и, когда лейтенант просигналил колонне остановиться, освободить ворота чтобы пропустить встречный отряд, поспешно, чтобы лишний не задерживать движение, выехали за городские стены.

Следуя за полицейскими, наконец-то покинув город, Вертура вздохнул с облегчением и огляделся. Здесь, на поле перед воротами тоже стояли в ожидании приказов группы, закованных в современные латы всадников и пехотинцев. Бесконечная колонна ополчения маршировала по дороге вдоль прудов под ивами. Двигаясь со стороны Перекрестка, медленным, но неудержимым многолюдным потоком вливалась в ворота Гирты. Реяли белые знамена, тускло мерцали острия копий и купола шлемов. Мерно ударял полковой барабан, ритмично пела флейта. Гуляющий над водой прудов ветер сносил ее низкие звуки, так что ее было почти неслышно. Цокали подкованные сапоги, тяжело бряцало снаряжение. Обернувшись, Вертура заметил, что лиловые с красным вымпелы Булле, что всегда свешивались из бойниц, сняты и заменены на белые с черным Тальпасто, а на самих стенах и воротах несут вахту люди с черными крестами на груди. Солдат армии и ополчения Гирты среди них не было.

По приказу полковника Тальпасто к отряду полиции присоединилась большая группа вооруженных верховых. Построившись в колонну, чтобы не путаться с входящей в город дружиной, уже внушительным, насчитывающим не меньше сотни человек конным отрядом, дали в галоп, помчались по полю вдоль дороги. Мимо высаженных вдоль тракта красивых старых дубов и ив, мимо разбитых на гласисе прудов в которых разводили рыбу к столу богатых и уважаемых жителей Гирты.

— Борис… — тихо позвала принцесса Вероника, когда маркиз вошел в ее кабинет. Он был облачен в торжественную, черную с золотом и серебром броню, в руках нес украшенные золотыми листьями ножны, в которых лежал изготовленный из самых современных материалов специально для него этой ночью острый, какой не сломается и не затупится ни об доспехи, ни о чужое оружие, меч. Его боевое снаряжение бряцало при каждом шаге тяжело, грозно и торжественно, как звон колоколов, отбивающих набат над Гиртой. Взгляд был мрачным, спокойным и решительным.

В кабинете было тихо. Герцогиня стояла у окна, повернувшись спиной к маркизу. Застыв без движения, поджав локти к бокам, сжав кулаки, смотрела как за рассеченными ромбическими узорами высокими арочными окнами, над деревьями герцогского парка, совсем близко, густыми клубами поднимается страшный черный дым.

В окнах ратуши бушевало пламя. С верхних этажей кричали, взывали в ужасе о помощи, в отчаянии и безысходности прыгали куда-то за уже подернутые осенний желтизной кроны деревьев, напуганные, отрезанные от выхода пожаром люди, ищущие любого спасения от гибели в черном густом дыму и беспощадном огне. Под окнами, через площадку, перед фасадом Малого дворца, вдоль каменного парапета от подвальных окон, к зданию ратуши тянулись мокрые пожарные рукава. Снизу, из-за деревьев, к горящим стенам ратуши, поднимались белые от напора струи воды. Грязный серый пар смешивался с густым черным дымом. Пожарные приставляли к окнам лестницы. Гвардейцы дворцовой стражи и кавалеры помогали им как могли.

Маркиз молча подошел к герцогине. Встал рядом, коснулся пальцами ее руки. Она стояла не двигаясь, не отвечая ему ни словом, ни жестом. Ее лицо было холодным и неподвижным, выражало только печальную, застывшую горечь неминуемого и безвозвратного поражения. Ей было очень страшно, но она не имела права на страх, отчаяние или иное проявление слабости, что в любом случае в этот тяжелый миг ее жизни обернется гибелью не только для нее, но и для всех тех, кто верил в нее и даже в беде, в минуту смертельной опасности, не покинул ее, остался рядом с ней. Сейчас она всем сердцем желала, чтобы маркиз обнял ее, прижал к себе, пожалел, но она точно знала, что если она даст ему знак, позволит ему сделать это, позволит это ободряющее прикосновение, то ее и без того подточенная сомнениями, страхом и безысходностью воля окончательно даст трещину, надломится и рухнет, не оставив ни одного шанса хоть как-то исправить сложившуюся позицию. А грозная и жестокая, сияющая герцогиня, за которой готовы идти и умирать люди, веря, что только она может что-то изменить, в этот же самый миг обратиться маленькой и беззащитной, никому не нужной, ищущей заступничества, заботы и покровительства девочкой. Стефания Румкеле всегда была всего лишь той самой маленькой, дрожащей от скрипа досок ночью на чердаке, страшащейся темноты в пустом и холодном ночном коридоре приюта малолетней, несамостоятельной девчонкой, за которую все делала старшая сестра, что всегда была рядом, всегда утешала ее, всегда помогала и заботилась о ней. Вероника Булле была принцессой, Кровавым Драконом Гирты. Ей нельзя было плакать, отчаиваться или просить. Потому что каждая ее слеза, каждая секунда ее промедления будет стоить чей-нибудь жизни.

Борис Дорс стоял рядом с ней, смотрел в окно, как генерал, видящий поражение своих войск, но еще готовый вдохновлять на сражение последних, оставшихся рядом с ним верных людей. Он видел сводку, слышал разговоры, которыми полнились залы и коридоры дворца и ответы на многочисленные, поступающие из всех концов города телефонные звонки. Знал о том, что сейчас происходило на улицах Гирты. Он уже был осведомлен, что колонна графа Тальпасто с развернутыми боевыми знаменами беспрепятственно входит в город с юга, и никто не оказывает ей сопротивления. Знал, что мосты через Керну перекрыты, что в северных районах по тревоге подняты ополчение и дружины, а люди Биргера Гамотти уже перешли реку и держат часть Западного квартала и перекресток проспектов Булле и Рыцарей. Знал, что недавно в восточные ворота Гирты вошел конный авангард колонны Ринья в две сотни человек и занял их. Что с Елового предместья на город идут изменившие учебный маршрут войска мятежного маршала и этот отряд обеспечит им беспрепятственный проход внутрь городских стен. Знал, что в доме депутатов, бежавшие от пожара магистр Роффе и банкир Загатта, младший брат и подельник казненного им на фестивале казнокрада, лоббиста и беспринципного дельца, под надзором эмиссаров Гамотти и охраняющего перекресток барона Марка Тинвега уже готовят манифест об организации учредительного собрания и отмене герцогской власти в Гирте. Что граф Прицци выдвинулся во главе своей дружины, чтобы атаковать дворец и казармы гвардии, арестовать всех и провозгласить себя лордом-протектором при новой администрации герцогства. Знал, что никто из жандармерии Гирты не остановит его, не окажет ему, как военному коменданту и командиру никакого сопротивления. Знал, что майор Вритте, недавно покинувший дворец под предлогом того, чтобы лично возглавить немногочисленную регулярную армию и подавить мятеж, скорее всего перейдет на сторону графа, чтобы, избежав бессмысленного кровопролития, после его уже фактически достигнутой победы, получить очередное служебное повышение. Знал, что немногочисленная герцогская гвардия и пажеский корпус — полторы сотни мальчишек-юнкеров, учащихся военному и государственному делу при герцогском дворце, даже при всей своей отваге и желании не смогут оказать мятежному коменданту и его людям никакого существенного сопротивления. Знал он и то, что ждет его самого и принцессу Веронику: арест, трибунал и неминуемая и позорная казнь в качестве предателей и государственных изменников.

Как только начался пожар в ратуше, где, судя по донесениям, вспыхнул весь первый этаж, подожженный сразу с нескольких мест, маркиз призвал к себе сына и приказал ему седлать коня, взять внучку графа Тальпасто Эвилину, отвезти ее деду, подальше от места предстоящей битвы и сдаться ему в плен. Сказал, что сейчас ему важно не пасть плечом к плечу с отцом в неравной и бесславной схватке, а тем более не быть казненным вместе с ним, а выжить, сохранить кровь семьи, потому что из их рода из мужчин остались только они трое с дядей Дезмондом. Что, скорее всего, граф Дуглас сохранит ему жизнь и не отдаст на расправу графу Прицци, пожелав вначале получить за юного маркиза богатый выкуп, который непременно предложит за внучатого племянника епископ Гирты.

Отправив прочь Елисея, Борис Дорс приготовил расщепительную гранату, ту самую, которую много лет назад дал ему полковник Адам Роместальдус, сказав, что при случае она принесет ему быструю и безболезненную смерть. Достал ее из ларца и положил в поясной сумке так, чтобы можно было легко нащупать ее рукой и инициировать в любой момент и направился на третий этаж, в кабинет к принцессе Веронике.

С тяжелыми мыслями медленно шел, поднимался по лестнице, словно пытаясь отдалить этот страшный и неминуемый шаг, когда придется задействовать заряд, избавить ее и себя от пытки, тягот тюрьмы и унижения. Готовился себя к тому, что это последние минуты или часы его жизни, прекрасно осознавая, что все эта битва уже проиграна. Он пытался молиться, но не мог. Его сердце разрывалось от досады и тоски: как он вообще мог так ошибаться, ведь он еще давно заранее чувствовал, знал, что его и без того полный неудач, осуждения окружающих и глупых насмешек жизненный путь окончится именно так глупо и отвратительно, не обернется ничем иным, кроме как предательством и позорной смертью.

В его голове проносились страшные беспокойные мысли: сложить оружие, как майор Вритте, как комендант Тиргофф, как многие другие, склонить голову, смиренно подставив ее под неправедный меч, чтобы о нем потом сказали, что он мученик и святой, или просто наивный обманутый глупец. Мог бы взвести гранату прямо сейчас, спасти от страшной участи и казни любимую им герцогиню, мог бы призвать Звездопада и приказать унести их прочь из Гирты…

Но Борис Дорс был не той породы. Он был христианином, прошедшим войну солдатом, человеком видевшим много зла и несправедливости и он точно знал, что раз Господь Бог вверил ему обязанность быть рядом со своей нареченной, принцессой Гирты, в столь сложное время, дал силы и возможность что-то изменить, то значит Он ждет от него не отступления и не бессмысленной мученической смерти смиренного праведника в руках беспринципных вероломных злодеев, которые и глазом не моргнут, пойдут на любую мерзость ради своих низменных сиюминутных целей, а реального действия. Он хотел протянуть руки к герцогине и крикнуть как в бою:

— Нет, мы еще победим! Мы сможем, мы пробьемся, сокрушим их таранным кавалерийским наскоком! Нам некуда отступать! Все проиграно, но с нами Бог, Он не позволит, мы сможем, мы победим! — но он знал, что скажи он это, ледяное отчаяние, жажда быстрой и легкой смерти сменит в сердцах холодную, исполненную отваги и воли к действию решимость. И тогда дрогнут и побегут слабые, а сильные будут растоптаны численно превосходящим противником.

Борис Дорс мысленно перекрестился и прочел про себя.

— Господи, не оставь меня грешного. Дай мне сил и смелости пройти тот путь, что ты предназначил мне.

И вслух обратился к герцогине.

— Моя леди — чуть отступив в сторону, склонив голову, со спокойствием и уверенностью капитана, что руководит эвакуацией с обреченного судна холодно и сдержанно произнес маркиз — я с вами. Я не оставлю вас, как не оставят и те, кто служит вашему высочеству и Гирте. Я ваш верный генерал, и мы все ваши верные люди. Мы ждем вашего слова, чтобы разработать план действий и привести его в исполнение.

Его слова пробудили от апатии ее сердце.

— Вы готовы, Борис? — не оборачиваясь к нему, спросила она тихо. Ее застывший взгляд по прежнему был направлен на ратушу, где гибли люди, ее подданные, граждане и жители Гирты. Огонь уже бушевал на кровле. Заставлял в отчаянии прыгать вниз с высоты двадцати метров, куда не дотягивались лестницы, загнанных в смертельную ловушку людей.

— Да — также твердо, обреченно и уверенно ответил принцессе маркиз — я был готов всю свою жизнь. И сейчас я пойду и исполню любое ваше распоряжение. Не беспокойтесь обо мне, я живу ради вас и Гирты, ради вас и Гирты и умру, и это будет не самая худшая смерть, из тех, которые я видел…

— Какой же вы пафосный! — внезапно горько рассмеялась принцесса Вероника — какой смешной… Борис, милый Борис! Я не могу на вас…

Она развернулась к нему, обхватила его черные, инкрустированные светлым серебром наручи своими тонкими белыми ладонями.

— Лиза, Аксель, Вальтер, Рейн! — позвала она громким, пронзительным голосом и, когда все были в ее кабинете, взволнованно ворвавшись по ее зову, вытянула шею, подалась вперед, словно выплевывая из охрипшего горла слова, принялась отдавать команды стремительно, отчаянно, с дрожью и возбуждением в голосе, но четко, громко и властно, как она умела так, чтобы все слышали ее и исполняли их — Аксель: сигнальщикам семафор на Гамотти, семафор Этне, семафор Полигону, семафор Гирте Северной. Лиза, молния — Гирта Центральная: Мильде, Ирколе, Мирне, острову Аркна, Трамонте, Центру всем — герцог Вильмонт Конрад Булле мертв! Уровень тревоги: черный! Военное командование и администрация Гирты находится под полным контролем инопланарного объекта! Предпринимается попытка захвата региона для организации плацдарма для полномасштабного вторжения! Запрос: всесторонний анализ ситуации! В случае подтверждения угрозы инициировать комплекс мер силового противодействия! Вальтер немедленно объявите фельдъегерской, чтобы оповестили мэтра Вритте. Посыльного к мэтру Форнолле, требуется организовать эвакуацию и оборону дворца до подхода подкрепления!

— Да, моя леди! — закивали все в ответ.

— Филипп — требовательно обратилась она к молодому капитану Галько — немедленно соберите всех пажей, ступайте в арсенал. Лиза, позвони им, скажи, чтобы начали раздачу оружия от моего имени.

Рыцарь с готовностью кивнул и вышел из кабинета.

— Рейн — подозвала к себе наследника Фолькарта принцесса. Тот с готовностью кивнул, гордо расправил плечи и важно положил руку на эфес. Она подошла к нему в упор, взяла за руку, отвела к окну и сказала вкрадчиво, повелительно и тихо — ступайте на первый этаж в кабинет сто семнадцать. Прикажите диспетчеру отключить внутренне и внешнее наблюдение, поднять защитный барьер и подать напряжение на периметр. Вот ключ, он откроет дверь.

Она открыла ящик стола, достала из него конверт с длинным ригельным ключом и вручила его наследнику Фолькарта.

— Не подведите меня Рейн — сказала она ему, пронзительно и страшно глядя в глаза — вы поняли это?

— Да! — вдохновенно и взволнованно ответил граф, принимая у нее ключ и лаская пальцы ее руки — я сделаю все, что вы от меня потребуете, моя леди!

— Аристарх — когда граф выбежал из кабинета, уже своим обычным громким и требовательным тоном, обратилась герцогиня к барону Визре, что как и все другие мужчины тоже уже был при оружии, мече из черной стали, и в ярких красных, покрытых блестящим лаком, доспехах — вы с нами?

— Конечно! — ответил он весело и возбужденно, кладя руку на эфес.

Пришла Регина Тинвег, принесла защитный жилет, надела на плечи герцогине.

— Тогда пойдемте — когда все было готово, властно приказала принцесса своей свите.

Они покинули кабинет и спустились на второй этаж. На галерее их догнали Фарканто и рыжая Лиза, которая взволнованно сообщила, что сделала все, как ее и просили. Обнажив для смелости мечи, все вместе они направились по коридору второго этажа в сторону приемной Герцога. Во главе отряда шел Борис Дорс, рядом шагала принцесса Вероника в надетом поверх ее нарядной светло-голубой мании с морозными письменами, современном легком доспехе и накинутом на плечи поверх него подаренном ей на охоте лесными землевладельцами медвежьем плаще. Короткими приказами она снимала караулы гвардейцев и пажей на лестницах приказывала им идти к арсеналу вниз. Взволнованные пожаром и происшествиями в городе, насельники, служащие и гости, кто еще не решился покинуть герцогский дворец, видя ее вооруженный отряд, без лишних разговоров уходили с его пути, закрывали двери комнат, переходили на другие этажи. Кто-то побежал в сторону герцогской приемной, по-видимому сообщить о случившемся, но принцесса молча указала на него пальцем, на что Фарканто без промедления вскинул пистолет и сразил бегущего в шею одним метким выстрелом.

Впереди была дверь герцогской канцелярии, просторного зала с высокими окнами на обе стороны дворца. Здесь как всегда приятно пахло высоким государственным ведомством: вощеной кожей удобных рабочих кресел, сургучом, свежей типографской краской и ароматным деревом. Как всегда стояли столы с зелеными суконными подкладками под локти, телефонными аппаратами, прозрачными панелями, как ручная пластинка барона Визры и автоматическими пишущими машинками. В будние дни за этими оборудованными самым лучшим техническими средствами местами, под светом мягких электрических ламп дневного света сидели, несли свою службу секретари и представители администрации герцогства, что представляли к докладам Вильмонту Булле сводки о происходящем в городе и на подведомственных ему землях, отправляли по инстанциям его оперативные распоряжения. Но когда Борис Дорс первым распахнул дверь и вошел, держа наготове меч, он был несколько насторожен тем, что сейчас кресла секретарей и стулья посетителей были пусты. Обычно в таких случаях на дверях вывешивали объявление о том, что сегодня приема нет, но никаких объявлений сегодня не было. Как не было в соседних комнатах и ожидающих приема постоянно посещающих Герцога по тому, или иному важному государственному делу должностных лиц, и беспрерывно курсирующих между ведомствами, канцелярией и бухгалтерией курьеров, младших секретарей, бухгалтеров и прочих сотрудников администрации герцогства.

Пустыми стояли все пять столов у окон. Телефоны на них заливались впивающимся в голову страшным, бесконечным треском, казалось бы вот-вот готовые разорваться и лопнуть от натуги в напрасном ожидании, когда кто-нибудь возьмет их. Пусто было и рабочее место доброжелательного пожилого кавалера с железным прутком в редкой седой косе, что следил за тем, чтобы посетители не входили с оружием в герцогский кабинет. И только за одним, шестым столом, сидела, словно поджидая принцессу, маркиза и их свиту красивая и злая женщина с черными длинными волосами, желтыми глазами и в широкополой черной с серой, похожей на магический узор, вышивкой одежде: Рита Фалька, секретарь и наперсница Вильмонта Конрада Булле, герцога Гирты.

— Брысь отсюда! — грозно загремел на нее Корн, схватившись за меч, и она, не сказав ни слова, злобно сверкнув глазами, исчезла за дверью в противоположном конце зала, что вела на парадную лестницу.

Быстро и неумолимо прошествовав мимо столов секретарей с надрывающимися от звона телефонами до двери кабинета украшенной двумя блестящими латунными табличками: «Булле В. К.» и «Вход только по вызову», рывком распахнув ее, маркиз Борис Дорс решительно шагнул вперед и с мечом наперевес бросился на сидящего за столом, читающего какую-то бумагу с чашкой чая в руке, ничуть не заинтересованного пожаром в ратуше за окнами, Герцога.

Похоже, глушащая все звуки снаружи, специально сконструированная так, чтоб шум и суета канцелярии не мешали спокойно вести работу в кабинете дверь и приглушенный стенами непрерывный треск телефонов, сыграли с Вильмонтом Булле злую шутку. Он не услышал того, как вооруженный отряд, грохоча по паркету и задевая латами и ножнами мечей за углы и мебель, вошел в соседний зал и слишком поздно спохватился, когда стремительно ворвавшийся в комнату маркиз бросился к нему, занося готовый для атаки острый меч. Герцог уронил чашечку с чаем и попытался вскочить с кресла, вскинуть руку, но не успел — длинный меч маркиза, со всей силы ударившего с плеча переломил ему запястье и разбил ему голову выше скулы. Герцог молча откинулся боком на стол, упал и с грохотом опрокинул кресло.

Вошедшие следом соратники маркиза замерли, впечатленные быстротой свершившегося убийства.

— Вильмонт Булле сын Волчицы убит! — подняв тяжелый взгляд от мертвого тела, сжав зубы, торжественно и грозно провозгласила принцесса Вероника.

— Как я понимаю, писать, «неустановленными лицами»? — по привычке поправив очки обратным кончиком своего химического пера, уточнил столичный юрист.

— Верно — обводя алчным взглядом герцогский кабинет, ответила ему герцогиня.

На другой стороне канцелярии хлопнула дверь, загремели предупредительные голоса. Капитан герцогской стражи Габриэль Форнолле, что до этого был рядом с ратушей, занимался помощью пожарным, явился во дворец. Властно отстранив ладонью Корна, не обращая внимания на его угрожающую позу и обнаженный меч, сделав жест сопровождающим его гвардейцам остаться в стороне, но подошел к дверям кабинета.

— Значит сэр Вильмонт мертв. Так, моя леди? — приложив руку к груди, покорно склонил голову, при этом внимательно глядя на нее и маркиза, уточнил он у принцессы Вероники.

— Как видите! — ответила она, с вызовом глядя в глаза капитану. Ее голос стал яростным и ледяным, пальцы сжались в кулак, рука тряслась, как будто только и ждала малейшего повода выхватить нож и вонзить его в лицо рыцарю. Но капитан учтиво приложил руку к груди и с поклоном отошел на шаг назад, выражая полную готовность к служению.

— Погодите, так это же морф. Похоже, все не так просто… — разочарованно констатировал барон Визра, что зашел за стол, присел на корточки и теперь примерялся к телу через свою прозрачную пластинку в руке.

Фарканто и Корн потянули за ноги, вытащили из-за стола тело Вильмонта Булле с переломанной рукой и расколотой головой, из которой вместо мозга на толстый зеленый ковер вываливались бесцветно-серые жирные куски, пахнущие как какое-то неприятное, ядовитое растение, и положили его посреди кабинета. Все в мрачной нерешительности смотрели на фальшивого Герцога и каждому в голову начинали закрадываться самые дурные мысли. За ними как-то никто не обратил внимание, что все телефоны в канцелярии внезапно затихли.

Художник Гармазон, внезапно спохватившись, запоздало достал из поясной сумки свой прибор для рисования и тоже было навелся на убитого, чтоб запечатлеть его, но пластинка в его руке осталась черной, не выдала никакого изображения. То же случилось и с аппаратом юного барона, что пожелал еще раз запечатлеть мертвого Герцога и точно таким же прибором столичного юриста, что встал над телом, фиксируя повреждения и смерть.

Все нерешительно переглянулись.

— Стабилизаторы — учтиво продемонстрировал он свои часы с маятниками принцессе Веронике капитан Форнолле — это тоже был ваш приказ, станциям на глушение, моя леди?

— Кто отдал приказ? Ты? — требовательно и зло бросила принцесса рыжей Лизе, которая уже достала свой портсигар с выдавленной на крышке головой лисы, и снова закурила.

— Нет, не я — пожала плечами, возразила она, совершенно не реагируя на ненависть герцогини. С силой выдыхая дым тугой сизой струей, постукивая указательным пальцем, стряхивая пепел прямо на ковер, отвернулась куда-то к стене, подумала немного и разъяснила — Гирта Башня, объект одиннадцать…

— Гирта Башня?

— Башня барона Тсурбы… наверное… — медленно уточнила рыжая Лиза, вращая глазами, словно все ее внимание было занято какой-то сложной умственной деятельностью — так записано в протоколе перехвата. Просто Гирта Башня объект одиннадцать, и у нее высший приоритет… К этому объекту у меня недостаточно доступа. Даже к информации о том, что это такое и что вообще он здесь есть…

— Вот же «Гирта Башня». И номер телефона тысяча сто одиннадцать — указал в заметках герцога на листе под стеклом стола, юный барон Визра — просто позвоните им туда, что у них там случилось.

Рыжая Лиза первой сорвала трубку электромеханического телефона, чей толстый, экранированный кабель опускался на пол от герцогского стола и через массивную розетку уходил куда-то в стену, несколько раз нетерпеливо нажала на рычажок в ожидании длинного гудка, чтобы начать набирать номер абонента.

— Алло? — потребовала она, выждав паузу — коммутатор? Меня слышно?

Но телефон молчал. В динамике шипел, с каждой секундой, по мере того, как затихали стабилизаторы, все усиливающийся, поначалу едва различимый ухом, но с каждой минутой все набирающий силу, мертвый сухой треск. И когда он уже стал невыносим, в трубке громко щелкнуло, и сигнал полностью исчез. Автоматический предохранитель разомкнул цепь, чтобы она не сгорела. Только остался едва слышный шепот наведенных, похожих на уже знакомое «Йек-ти», электростатических помех, что под действием искажения пространства и времени, рождался в проводящих элементах аппарата, даже когда тот был отключен от сети.

Послушали трубку, убедились что линия выключена, и маркиз Борис Дорс и юный барон Визра.

Все вышли из кабинета в канцелярию. В коридоре загремели шаги. Хлопнула дверь. Вошел один из гвардейских кавалеров, доложил, что едет граф Прицци, что большой конный отряд уже под стенами дворца и еще больше людей коменданта заходят на Соборную площадь со стороны Счетной палаты и входят в парк через открытые ворота. Что они все при оружии и готовы в любой момент пойти на штурм, но вначале граф желает видеть леди-герцогиню.

Борис Дорс подошел к окну, сел на широкий подоконник и в мрачной, обреченной угрюмостью уставился на убегающую в сторону Собора Последних Дней аллею. И вправду. Между аккуратных, начинающих желтеть к осени деревьев черным мрачными силуэтами мчались закованные в латы верховые, а в ворота герцогского парка, с площади, кажущимся отсюда, из окон, бесконечным красно-черно-серо-лиловым потоком вливались пешие вооруженные люди со знаменами Лилового клуба и квартальной самообороны Гирты. Немногочисленные по сравнению с армией графа Прицци кавалеры дворцовой стражи не противились им, опускали оружие, пожимали плечами, отходили с их пути.

— Приехали на ипсомобилях — констатировал барон Визра. Он вернулся с парадной лестницы, смежного с герцогской канцелярией, просторного холла в центре дворца, где два лестничных марша облицованные торжественным темно-серым мрамором, украшенные колоннами, цветами в горшках, витражами и мягкими, обтянутыми пурпурным и лиловым бархатом скамейками, сливались в один перед просторным, отражающим свет высоких окон зеркалом. Двери внизу были предупредительно закрыты, но в высоких окнах первого этажа уже мелькали серые шлемы и заглядывающие в помещение яростные, готовые к драке усатые и бородатые лица гарцующих перед фасадом верховых.

— Обратно в Малый дворец? — поморщился уточнил Фарканто, глядя в окно на все пребывающее через главные ворота парка ко дворцу воинство, проверил свой жезл-револьвер — там можно держать оборону.

— Оборона бессмысленна — отворачиваясь от окна, мрачно ответил Борис Дорс, взял за руку принцессу Веронику, рывком отвел ее в сторону, к противоположному окну с видом на обрыв, крыши и улицы Гирты, сжал ее пальцы, требовательно заглянул в лицо и тихо, с угрозой спросил.

— Вы понимаете, что это значит, моя леди?

— Да, понимаю — глядя на него пронзительными, горящими болезненным возбуждением, глазами, кладя вторую руку поверх его ладони и утвердительно пожимая ее, с готовностью ответила герцогиня.

— Тогда пойдемте — сказал он ей. В его глазах горел зловещий и торжественный огонь. Лицо исказила непреклонная жестокая улыбка готового совершить безнаказанное и вероломное злодеяние убийцы. Он хотел сказать множество слов, начать ругаться, оправдываться, грозить, но сдержался и только и выговорил — послушаем что скажет Август. А если вам не понравится, у меня есть чем ему ответить.

— Да, Борис — согласилась принцесса отрешенно и бросила быстрый взгляд в окно, словно ее уже занимали какие-то совсем иные мысли.

Они отошли от окна.

Отстранившись от маркиза, принцесса Вероника прошлась по канцелярии. Подошла к зеркалу, оправила волосы, ворот мантии, золотую заколку и лапы медвежьего плаща у себя на груди и приняв повелительный и собранный вид, взяв Бориса Дорса под локоть, сделав остальным жест следовать за ней, направилась в сторону Малого дворца, предварительно сказав одному из гвардейских кавалеров, чтобы поспешил сообщить графу о том, что она также желает говорить с ним.

Все последовали за ней. Только вызванный из лазарета лейб-медик доктор Фонт и столичный юрист с тремя гвардейцами дворцовой стражи остались в кабинете Герцога, проверить тело, составить протокол и окончательно зафиксировать и оформить его смерть.

На обратном до Малого дворца принцессу и маркиза встретил Пескин в сопровождении вооруженных людей. Фарканто, Корн и остальные мужчины шагнули вперед, прикрывая герцогиню, взялись за пистолеты и мечи. На напряженных лицах читалась страшная решительная готовность броситься в атаку. Напасть с любым раскладом и, либо победить, либо принять свою смерть. Рыжая Лиза оскалилась, стряхнула ладонью. Контуры предметов колыхнулись, на миг прошли черной волной и как будто потеряли свою резкость. Коридор перегородил невидимый, но непреодолимый для любых быстродвижущихся снарядов и потоков интенсивного излучения барьер.

— Сэр Август ждет вас, моя леди! — ничуть не смутился этих грозных взглядов и жестов, важно и как всегда по-солдатски браво поклонился принцессе Веронике и маркизу Дорсу Пескин.

— Вот как! Уже ждет меня в моем собственном кабинете? — громко и неприязненно бросила ему принцесса, отстраняя Корна с мечом, выходя к начальнику штаба и стряхивая со своего локтя руку маркиза — что ж Вольфганг, ведите.

— Пойдемте! — ничуть не смутился, отсалютовал ладонью от груди начальник штаба. Принцесса Вероника снова схватила за руку Бориса Дорса и сделала своим людям жест убрать мечи.

Они прошли до западной лестницы, где их встретил барон Марк Тинвег. Миновали галерею через окна который видели во дворе плоские крыши тех самых лиловых ипсомобилей, о которых говорил барон Визра и два десятка спешенных верховых. Прошли холл второго этажа, где на мягких скамейках и мраморных ступенях лестницы стояли вооруженные люди графа, среди которых не было ни одного из числа пажеского караула, либо гвардейцев герцогской стражи Гирты. Видели сидящих у стены на скамейке понуро склонивших головы безоружных капитана Галько, графа Рейн Тинкалу, Парикмахера, Еву и еще двое молодых рыцарей. У юного капитана и графа были разбиты лица. Лейтенант Вальтер Кирка, сложив руки с закатанными рукавами на груди, надзирал за ними, рядом с ним, боком на стуле сидела, с мрачной злорадной ненавистью и нескрываемым отвращением глядела на принцессу Веронику облаченная в свою нарядную красную мантию, лакированные сапожки и легкий, почти такой же как у самой герцогини доспех Регина Тинвег. Следуя приглашению Пескина, оставив в коридоре свиту, принцесса и маркиз вошли в аудиторию, ту самую, где в ночь фестиваля проходил торжественный банкет. Здесь были раскрыты все окна, через них тянуло запахами осенних листьев, морского ветра, пожара и дыма. Столы уже отодвинули к окнам, на одном из них, спиной к горящей ратуше, сидел сам военный комендант. Рядом с ним в кресле с высокой спинкой, которое во время приема занимала принцесса Вероника, расположилась Мария Прицци. По правую руку от графа стоял облаченный в латный доспех майор Вритте, по левую князь Мунзе. В стороне от всех, у окна застыла, неподвижно глядя на пожар за окном, дочь графа, Эмилия. Борис Дорс сжал кулак, презрительно улыбнулся и опустил руку в поясную сумку, но за его спиной встал вошедший следом барон Марк Тинвег. Маркиз напрягся, но принцесса предупредительно коснулась раскрытой ладонью его руки, как будто отстраняя ее назад и предостерегая от задуманного им действия.

Граф Прицци же повел плечом, живописным жестом оправляя выбившиеся длинные волосы из косы, поправил на носу очки в тонкой роговой оправе, отвлекся от какой-то книжки, которую держал в руке и сделал предупредительный жест.

— Приветствую вас, моя леди — встал со стола и учтиво поклонился он внимательно глядящей на него герцогине. Подошел к ней и с поклоном протянул руку, взял ее пальцы в свои, и поцеловал их.

— В городе мятеж — неторопливо и веско доложил граф — и я прибыл к вам, Вероника, чтобы оказать вам содействие в его подавлении, как единственной законной наследнице нашего ныне покойного Герцога.

— Благодарю вас Август — холодно и сдержанно ответила герцогиня.

— Ситуация сложная — продолжил граф — я полагаю вы уже знакомы с диспозицией и сложившимся в городе положением. В соответствии с объявленным вами черным сигналом тревоги Калибровочные Преобразователи выставлены на ноль и введены в режим глушения вплоть до того момента, пока сюда не прибудет компетентная группа для предотвращения угрозы объявленной вами полномасштабной инопланарной интервенции. Как вам известно, регион сорок семь, именуемый герцогством Гирта находится в ведомстве сенатора и почетного члена Совета Конфедерации Альтаира Парталле, и именно он будет реагировать на ваш вызов. Вы понимаете, какие это может иметь последствия, моя леди?

— Прекрасно понимаю — непреклонно глядя ему в глаза, ответила герцогиня — и раз вы здесь, чтобы оказать мне содействие, как от военного коменданта Гирты, я жду вашей оценки сложившегося положения и предложений к действиям.

— Объявить сэра Вильмонта мертвым на весь мир до его смерти было удачным ходом — продолжил, кивнул граф — но это был всего лишь морф. И вы не первые, кто пытался покончить с ним, но большинству людей эта информация неизвестна. Так что сейчас нам следует как можно скорее официально и широко объявить о его кончине и привести к присяге вам старшин города, вассалов и землевладельцев, пока мятежники не объявили что на самом деле он жив и не успели предъявить к этому какие-либо веские аргументы. Далее нам следует как можно быстрее вернуть контроль над северной Гиртой и остановить продвижение идущий на город с востока армии Георга Ринья. По окончании этих действий мы объявим о том, что порядок в герцогстве восстановлен, а Совет Конфедерации становится перед фактом, что людей, готовых поддерживать предыдущую вашей администрацию на территории герцогства больше нет, и теперь им придется иметь дело с вами, как с новой законной леди-герцогиней.

— Тогда я жду ваши условия партии — спокойно выслушав его до конца, ответила принцесса Вероника.

— Я становлюсь канцлером — невозмутимо ответил граф Прицци — по личным причинам сэр Вильмонт отказывался вводить эту должность, и мне видится, что поскольку я фактически и так выполняю ее функции, стоит закрепить этот факт юридически со всеми обязанностями и привилегиями.

— Разумное требование — согласилась герцогиня.

— Далее — невозмутимо продолжил граф — сэр Дуглас Тальпасто желает служить вам в качестве маршала. Сейчас эта должность вакантна и мне видится, что он достоин должности маршала Гирты. Также нам потребуется генерал армии. Мэтр Симон Вритте, ваш верный слуга и мой друг и соратник на данный момент лучше всех подходит на это место.

— Я готова подтвердить эти назначения — согласилась принцесса Вероника, немигающими глазами глядя на графа, ожидая от него дальнейших требований.

— Этот список — продемонстрировал комендант лиловую папку, что лежала на столе рядом с локтем Марии Прицци — в нем имена тех, кто на данный момент за свои заслуги перед герцогством имеет право на более высокие должности и титулы, чем те, на которых сейчас состоит. Эти люди служат вам верой и правдой, и вы знаете их. Мой верный племянник, Марк — граф указал ладонью на барона Тинвега, что стоял у двери, держал в руке нацеленный в спину Бориса Дорса пистолет — и Дитрих — он обернулся к князю Мунзе — также в этом списке.

— Я рассмотрю его и, в случае согласия с вашими рекомендациями, готова одобрить эти повышения — все также холодно ответила герцогиня. По всему было видно, что она ждет самого главного и последнего вопроса, который граф предусмотрительно оставил на самый конец.

— И остается один последний пункт — граф замер. Его внезапно ставший жестоким и непреклонным взгляд остановился на маркизе. Ему не надо было ни угроз, ни разъяснений. Он знал всю правду, и все это время только выжидал, чтоб задать этот вопрос, нанести этот последний и свой самый сокрушительный удар в самый ответственный и страшный момент — каким вы видите статус Бориса, моя леди?

Принцесса Вероника бросила быстрый взгляд на маркиза и тут же отвела его. На секунду по ее лицу прошла судорога, она сжала зубы. Ее глаза, до этого непроницаемые и властно-неподвижные, наполнились страхом и бессильной ннавистью, казалось, вот-вот из них польются слезы отчаяния и унижения, что сейчас она скажет, что это Борис Дорс убил Герцога, что это он повинен в смерти сына графа, что он собирался убить и его самого, когда будет подходящий момент: сдаст маркиза чтобы удержать в руках власть, чтобы остаться Герцогиней и дальше править Гиртой. Ведь власть и деньги не знают не дружбы, ни заповедей, ни добродетелей и только еще большие власть и деньги могут пересилить их. Борис Дорс замер: он знал, что сопротивление бесполезно, и что даже взорви он гранату сейчас, он сделает только хуже всем. Ведь если принцесса и граф нашли общий язык, даже ценой предательства его жизни, мятеж будет подавлен, а порядок восстановлен, а убей он сейчас их, к власти придут уже совсем другие люди, что победив, тут же приступят к кровавому дележу герцогства в междоусобной войне, которая обернется еще большими бедами и горем для его земли. Он не подал виду, не убрал руку с чеки гранаты, чтобы никто не подумал, что он сдался, только бросил быстрый взгляд на стыдливо отвернувшуюся от него герцогиню. Он хотел улыбнуться ей презрительно и страшно, как он умел, но в последний момент подумал, что, ни она, ни граф, ни остальные собравшиеся в этом зале низменные предатели и злодеи не достойны даже его гримасы и просто выпрямил спину, чтобы принять достойный вид и не горбиться под тяжестью тяготящего его плечи доспеха.

Но внезапно принцесса схватила его под локоть и, отчаянно вскинув голову, сделав шаг вперед, с яростью потащив нареченного за собой, с вызовом объявила графу.

— Борис мой муж и теперь он Герцог Гирты! И это мое условие в этой партии, Август, первое, последнее и единственное!

Барон Тинвег в недоумении пожал плечами, посмотрел на коменданта, демонстрируя пистолетом вопрос, стрелять ли ему в маркиза, но граф не ответил ничего, обернулся к Марии Прицци, словно спрашивая ее мнения. Она же, подняла голову от папки с именами, которую просматривала, держа перо в руке, откинула с плеча косу и ответила, кивнула на Бориса Дорса и принцессу Веронику.

— Если хочешь, убей обоих. Ты же сам знаешь, что без него от нее будет только хуже и нам и всей Гирте.

Неспешно, словно в раздумьях, граф подошел к ней, галантно взял за ладонь и заглянул в ее неподвижные глаза, что как будто светились изнутри, отливая лиловым светом.

— Ты знаешь мое мнение — кивнул ей граф Прицци.

— Ты мужчина, ты и решай! — лаская пальцами его твердую, многократно перебитую ладонь, пожала плечами, подняла к нему лицо ответила она ему с улыбкой.

— Марк — все еще держа ее руку в своей руке, обратился граф к барону Тинвегу — зовите всех и чтобы быстро. А вас, Борис, поздравляю, надеюсь, у вас нет вопросов и претензий? Если есть, оставьте при себе, у нас мало времени. И постарайтесь не разочаровать леди Веронику, она в вас верит.

Барон Тинвег пожал плечами, убрал в поясную сумку пистолет, распахнул двери зала, обвел взглядом собравшихся за ними людей и громко объявил о том, что леди-герцогиня требует всех к себе.

Не прошло и десяти секунд как помещение наполнилось вооруженными людьми. Граф Прицци подвинул принцессе стул. И обратился к подошедшей к ней рыжей Лизе.

— С Центром контакт есть? — спросил он ее без всяких предисловий.

— Тишина — убедившись, что с герцогиней все в порядке, ответила она, взглядом зажгла еще одну папиросу, затянулась дымом и пояснила — в соответствии с кодом «черный» в рамках трансментальной безопасности, все исходящие из региона контакты игнорируются.

— Должен признать, что на этот раз вы обыграли меня, моя леди — с поклоном, уважительно улыбнулся граф, обращаясь к герцогине.

Та вскинула голову, отвернулась к окну и гордо промолчала в ответ. На ее лице снова было то усталое исступленное и неподвижное выражение, с каким она отдыхала в одиночестве после совещаний и напряженных рабочих смен. Граф кивнул, обратился к стоящему рядом маркизу.

— Борис, пойдемте. Вы нужны мне.

В зал принесли карты, начали раскладывать на столах. Все как на многократно отрепетированных штабных учениях. Два стола сдвинули углом и поставили к ним удобный стул, который как начальник штаба занял Пескин. Ему принесли журналы и множество папок, положили на стол ведомость, в которую он тут же начал делать пометки о имеющихся в распоряжении подразделениях и командирах частей.

Мария Прицци уступила герцогине кресло и отошла к подоконнику. Принцессе подвинули сбоку стол и поставили письменный прибор. Регина Тинвег принесла из кабинета печати и бумагу с водяными знаками, какую использовали для написания приказов в администрации герцогства. Приказала кухне заварить кофе и сделать бутерброды для штабных служащих и офицеров. Привели капитана Галько и Рейна Тинкалу. Оба вопросительно уставились на герцогиню.

— Там была машина с червями! — бросился к принцессе растерянный граф, протянул руки — это было… С вами все в порядке, моя леди?

— Рейн, прекратите — строго одернул его за плечо граф Прицци и разъяснил — леди-герцогиня занята управлением герцогством. Когда до вас дойдет очередь, вам тоже будет дело.

По приказу командора Лилового клуба в аудиторию вызвали сына графа Гамотти, что с другими рыцарями при регалиях, оружии и со своими людьми тоже явился во дворец.

— Эрик, вы с нами?

— Служу Гирте! — бросив быстрый взгляд на сидящую во главе штаба благосклонно кивнувшую ему в знак приветствия герцогиню, с достоинством и готовностью поклонился, ответил рыцарь.

Граф одобрительно кивнул ему в ответ.

— А вы, Фенкот? — уставил взгляд на еще одного, уже немолодого полного старшину, которого по приказу графа также позвали наверх.

— Сэр Прицци… Август… — попытался тот — ну вы же понимаете…

— Нет. Не понимаю — прервал сбивчивые объяснения, ответил тот и распорядился барону Тинвегу — Марк, выведите сэра Фенкота вон и проведите наглядную разъяснительную работу для всех так, чтобы те, кто еще не понял, уяснил себе, что дело серьезное и отсидеться и урвать себе кусок на пустом месте, не выйдет. Чтобы все четко знали, что у меня либо служат законной власти нашей светлейшей леди-герцогини, либо с позором лежат в земле.

Барон Тинвег с готовностью кивнул и сделал жест своим рыцарям. Те заломили старшине руки и, несмотря на жалобные протесты и оправдания выпроводили дезертира из аудитории и повели вниз.

— Прибыл посланник от сэра Дугласа — когда граф выслушал доклад от примчавшегося от Старого моста вестового, обратился к командиру Пескин — они скоро подъедут.

— Очень хорошо — рассудил граф Прицци и бросил взгляд за высокое окно, где за кронами деревьев парка со страшным, от которого поморщились и обернулись даже бывалые рыцари, треском поднялась туча зловещих багровых искр. Рухнули часть стены и подточенная пламенем крыша. Черный дым особенно густо и стремительно повалил в серое пасмурное небо. Но граф Прицци лишь мельком обернулся на звук и теперь уже снова был занят картой города и окрестностей разложенной на столе.

— Значит северная Гирта опять под врагом. И восток — покачал головой, быстро прочел записку, которую принес оруженосец, задумчиво обратился он к Пескину. Тот кивнул и пояснил.

— Сэр Кристоф с дружиной держат перекресток Булле и Рыцарей, мост и набережную пока еще совместно с людьми сэра Биргера. Но, я полагаю, на северном берегу уже догадались, что мы не за них, и могут атаковать в любую минуту, либо задействовать артиллерию…

— Да — согласился граф Прицци и рассудил — будет плохо, если они сразу начнут стрелять зажигательными или химическими. Так Вольфганг, пишите, семафор Гирта Центральная Гирте Гамотти: отставить военные действия, обстоятельства изменились, от моего имени предложение еще раз договориться. Будем торговаться с ними. Если согласятся, скажите Марии, она поможет с этим. Далее. Гирта Центральная, Этне семафор — сверяясь с картой, разглаживая ее на столе, распорядился граф, сосредоточенно крутя на пальцах карандаш — у них там малокалиберная автоматическая артиллерия на башнях. Приказ: привести в готовность, открыть предупредительный огонь по колонне Ринья, в случае отказа отступить — стрелять на поражение. Динтра — обратился он к рыжей Лизе — передайте им код на разрешение использования расширенной номенклатуры выстрелов. Вероника — потребовал он от принцессы — сейчас от вас нужен манифест для публичного распространения с вашей личной печатью и подписью с требованием присяги вам, как законной герцогине Гирты. Кто не приедет сегодня, того завтра снимем с должности и лишим титула. Придумайте и оформите так, чтобы было красиво. Тиргофф, найдите коней, организуйте типографию и фельдъегерскую, чтобы были готовы развезти приказы, которые мы подготовим по районным управлениями, квартальным и старшинам. Симон, быстро соберите батальонную группу, езжайте к воротам Гончаров, атакуйте авангард Ринья, Вольфганг выдаст вам планы для штурма, они у нас были. Раскет — к Инженерному. Поднимите самооборону восточных кварталов, займите позицию у Пришествия, по возможности и необходимости помогите мэтру Вритте. Галько вы хотели быть героем, хотели служить леди Веронике? Езжайте в свой квартал, Вольфганг напишет вам приказ и назначение на командование, поднимайте дружину и к Старому мосту в усиление Кристофу. Марк — заметив вернувшегося, самодовольно утирающего окровавленные руки смоченным «Черными Дубами» платком, придирчиво оглядывающего, не испачкан ли нагрудник доспеха, барона Тинвега, обратился к нему граф Прицци — для вас отдельное поручение. В доме Депутатов Роффе собирали учредительный совет, готовят манифест, их охраняют люди Биргера. Быстро езжайте туда, атакуйте их с Кристофом без предупреждения всеми силами, разоружите или вытесните, чтобы на южном берегу их не было. Всех участников заседания под арест. Нескольких, любых, как зачинщиков бунта, повесить. По возможности Загатту и Першина. Их банку должна вся Гирта. Потом поедете по самим банкам. Вероника, выдайте ему список счетов к аресту, который вы готовили с вашим аудитором. Будут сопротивляться или тянуть время, убедите их, как вы умеете.

Выехав за ворота, отряд под командованием сержанта Алькарре и дружина графа Пильге, человека, назначенного графом Дугласом Тальпасто в помощь полиции Гирты, быстро пересекли плац перед южной куртиной. И, срезав у перекрестка, откуда дорога, что вела от ворот города, разделялась на три пути — на запад, в сторону мыса и замка Тальпасто и одноименного предместья Гирты, на юг, на Мельницу и дальше по побережью, и на восток в сторону замка Ринья, свернули налево, в сторону Леса и трясины Митти.

Обогнув по полю, по широкой дуге многоэтажные дома, что стояли на Перекрестке в окружении живописных дубов, огороды и сады, где между деревьев и кустов светлели деревенские домики у которых первый этаж был каменный, а второй из дерева, полицейские выехали на засаженную по обеим сторонам дубами дорогу, ту самую, где Вертура и Мариса недавней ночью осматривали разорванное неизвестным зверем тело. Уже на ней, миновав поле и еще одну деревню, нагнали основной отряд капитана Глотте, к которому уже присоединились местное ополчение и шерифы. Оглашая округу призывным ревом рогов, драгуны и рыцари графа Тальпасто скакали впереди всех. В середине отряда следовали черный орденский дилижанс Фанкиля, служащие отдела Нераскрытых Дел, и несколько подрессоренных телег с пешим ополчением. Позади двигались все оставшиеся верховые — в основном деревенские стражники, егеря и дружинники местных землевладельцев. Ехали по скалам над трясиной Митти. Гирта осталась по левую руку за полями и лесом. Миновали несколько деревень, приняли в колонну еще как минимум полсотни человек. Везде где проезжали, собирали ополченцев: капитан Глотте, что вместе со знаменосцем и трубачом двигался во главе отряда, не разъясняя ничего, демонстрировал жетон и приказ герцога Вильмонта Булле, всем военнообязанным примкнуть к отряду. Завидев его, старшины кривились, но кивали сельчанам бежать за луками и копьями, седлать коней.

За этими приготовлениями Вертура уже даже начал думать, что он зря беспокоился и с такой большой армией, которую поднимают лично приказом самого Герцога, ничего дурного просто не может случиться, но мимо пролетел, объезжающий окрестности, герольд, сообщил, что герцог Вильмонт мертв, а принцесса Вероника и Борис Дорс обвиняются в его убийстве и мятеже. Капитан Глотте, выслушав его, подъехал поближе и, резко выхватив меч, ударил в бок, а когда курьер скорчился от боли, разбил ему голову, приказал драгунам сжечь объявления и спрятать тело в кусты. Но по колонне уже пошел ропот, полетели одна другой хуже, передаваемая из уст в уста сплетни. Несколько старшин поворотили коней, но их догнал сержант Алькарре, ударом шестопера переломил спину одному из них. Кто-то хлопнул лошадь плеткой, погнал прочь, но его настигли стрелы.

— Стоять! — грозно и страшно, на всю округу, закричал сержант, схватившись за плеть, ударил самого ближнего дезертира. Тот ухватился за лицо и повалился со своего худого коня на землю — всех убью, кто побежит!

Кто-то прикрылся щитом, драгуны ночной стражи развернулись, мрачными черными тенями окружили растерянных ополченцев, кто-то особенно отчаянный все же пришпорил коня и сумел прорваться. Засверкали мечи, кого-то зарубили, оставшиеся побросали копья.

— Не бей! Мы едем с вами! — вскинул ладони какой-то сельский мужик, и когда дисциплина была восстановлена, отряд снова продолжил продвижение.

Так проехали еще пару километров. Здесь скорость колонны сильно замедлилась — чем ближе отряд приближался к владениям герцога Ринья, тем больше на дороге было телег. Груженые бревнами и сучьями, ведомые худыми, измазанными смолой и лесной грязью дровосеками, они выезжали на основную дорогу из леса и двигались на восток, к фермам. Несколько раз попадались идущие навстречу, в сторону Гирты, груженые коробками и ящиками с торговым клеймом Ринья, синим единорогом, воздушные лихтеры, везли в город готовый продукт с ферм. Люди графа Тальпасто особенно внимательно присматривались к ним.

Мясофермы показались внезапно.

Выполняя разные поручения на службе полиции Гирту, Вертура уже не первый раз проезжал мимо этих мест, но все никак не мог привыкнуть к той картине опустошения, что открылась со склона пологого холма, по вершине которого шла дорога, ведущая во владения маршала Ринья.

Пологий каменистый склон, по которому отряд спускался к фермам, был весь вытоптан и усеян дырами от вывороченных из земли, взятых на стройку, камней, то там то тут торчали неопрятные уже серые по осени лопухи и репьи. Пахло навозом, горячим кирпичом и дымом. Шипел пар. То там, то тут тяжело пыхтели поршни, вращали огромные, как колеса над шахтами, маховики, приводили в движение конвейеры и перемалывающие бревна и сучья в опилки и щепу валы огромных лесопильных машин. Многочисленные рабочие гребли лопатами белое древесное месиво, грузили его на телеги, везли к длинным кирпичным баракам с пандусами по краям и сгружали их внутрь, через дыры в крышах. Здесь все шло своим чередом, это производство, как и сталелитейные и коксохимические заводы к северу от Гирты, работало без перерыва и днем и ночью независимо от того, что происходило в городе и окрестностях. И этот, в общем то ничем особенно не отличающийся от других подобных ему, неоднократно виденных Вертурой еще в Мильде, производственный процесс не вызывал бы никаких иных эмоций, кроме восторженного созерцания осмысленной созидательной деятельности, если бы не один аспект. Ароматы смолы, подгнившей мокрой древесины и опилок, запах конского навоза, деревообрабатывающего производства, луж, пара и дыма — все эти такие привычные, обыденные и в общем-то ничем не отталкивающие запахи города, производства и жилища, перекрывал один особенно тяжелый и скверный: одновременно похожий на животный и растительный, густой, как от нечистот или тухлого мяса и, казалось бы, даже физически ощутимый и липкий. В нем безошибочно угадывался тот дух, которым отдавала так неприятная Вертуре тушенка Ринья, тот самый, что не перебивался ни укропом, ни чесноком, ни самогонным спиртом. Он разливался далеко по полю вокруг ферм, но особенно сильно им тянуло от бараков и серой бетонной дороги, что проходила между ними. Когда полицейские подъехали ближе, некоторые непроизвольно начали морщиться, поводить носами и надвигать на лица шарфы. Над черными от непогоды и старости кирпичными стенами роями вились, слетались на смрад мухи и слепни. Из узких бойниц в основании бараков, в бетонные канавы вытекала смердящая теми самыми нечистотами и гнилым мясом жижа. Вытоптанная же, посыпанная точеной черепицей и обломками гранита, черная земля, сваленные в груды побитые кирпичи, прогнившие серые доски, поломанные колеса, механизмы и телеги, черный дым коптильных цехов и кузниц, гром механизмов, перемалывающих в крошево прямо так целиком целые древесные стволы, вкупе с этой вонью казались уже не просто производством еды, а какой-то дикой апокалипсической картиной мерзостного и нечестивого запустения. Когда же полицейские подъехали к баракам совсем в упор, то к звукам машин и ударам колес прибавился еще и тихий, но отчетливо различимый шорох какого-то неприятного и вязкого копошения, что исходил от этих домов с пандусами и дырами в крышах. Как будто бы кто-то ломился и толкался в непонятном, чуждом человеку или животному, неприятном ритме, пытался вырваться из этих каменных построек, выдавить изнутри подпертые кольями, заложенные массивными засовами двери, навевая этими звуками на непривычных к ним людей неприятную жуть, заставляющую непроизвольно ежиться и держаться подальше от этих стен.

Но мастеровые, что ходили по пандусам сверху, указывали босым, худо одетым, усталым поденщикам в кожаных фартуках, куда кидать опилки, золу, щепу и листья, похоже ничуть не смущались ни смрада, который чувствовался здесь особенно резко, ни звуков, исходящих из недр этих длинных, обветренных кирпичных строений.

У одного из корпусов ворота были открыты. Через них входили и выходили люди. Там работали, тяжело ударяли по колодам топорами мясники. Грузчики вывозили на тачках огромные и бесформенные куски какой-то непонятной жирной, сочащейся желтой сукровицей плоти, везли ее к коптильням и в колбасный цех. Заглянув в ворота, детектив содрогнулся от омерзения. Весь барак был плотно набит шевелящимися, огромными и толстыми, грязными желто-розовыми тушами — не то червями, не то слизнями. Мясники без всякого смущения ловко поддевали их жирные, лоснящиеся бока вилами, прямо так, живыми, рубили их топорами с широкими острыми лезвиями на куски. Подхватывали, перекидывали обрубки в тележки.

Замечая подъехавших вооруженных людей, работники поднимали на них усталые, изможденные лица. Многозначительно кивали на знамена Тальпасто с черными крестами и вымпелы драгун Гирты. По одному по двое, а иногда и сразу всей бригадой, придумывая какой-нибудь предлог, откладывали инструменты, отходили подальше от непрошеных гостей.

Вместо них перед бараками начали собираться уже поднятые по тревоге солдаты гарнизона, охраняющего производство и фермы. С глухим бряцанием, поводя плечами, проверяя, удобно ли сидит броня, грубо переговариваясь, кивая на драгун, встали широким плотным полукольцом, перегораживая дорогу верховым. В сопровождении лейтенантов приехал начальник гарнизона, тоже облаченный в полный латный доспех.

— Герман! — приветствовал он капитана ночной стражи, откинулся в седле, поудобнее перетягивая ремень портупеи на груди — что у вас там за беда в Гирте?

— Бархольм. Смена караула — похлопывая плеткой по черной перчатке, кивнул, бросил ему капитан Глотте с мрачной насмешкой — сейчас вы возьмете своих парней, оставите нам оружие и исчезнете в сторону противоположную Полигону, или замку Ринья. Все до единого. Приказ сэра Вильмонта.

Начальник охраны производства склонил голову набок, прищурился на графа Пильге и его рыцарей, еще больше скривился, как будто бы ему плюнули в горжет, коротко мотнул головой своим лейтенантам, наверное давая сигнал, чтобы прикрыли его отступление. Он уже ударил пятками коня, и хотел было дать в галоп к своим людям, но кто-то из драгун оказался быстрее: громыхнул арбалет и герцог Бархольм Горчет, наперсник и вассал герцога Георга Ринья, маршала Гирты, владельца скотобоен и мясоферм, вскинув к горжету закованные в сталь руки, содрогаясь от боли всем телом, откинулся в седле. Стрела попала ему точно под козырек шлема.

— В клинок! Христос Воскрес! — выхватив из ножен меч, грозно закричал граф Пильге, и драгуны и рыцари, опустив копья и изготовив к бою мечи, ринулись в наступление. Одному лейтенанту, что оказался на их пути, ударили топором в лицо, второго сбросили с коня пикой. Заревели рожки, загремели копыта: ночные стражники и рыцари графа Тальпасто помчались на солдат герцога Ринья и вдоль бараков, стреляя, топча конями и рубя без разбору всех, кто попадался на пути.

Вертура, лейтенант Турко и Фанкиль тоже направились за ними, но им уже никого не досталось, все случилось слишком быстро. Дружинники Ринья свалили нескольких первых всадников, но это не остановило атаки кавалерии, вмиг разбившей их тонкую пешую линию. Два десятка человек сбились в ощетинившуюся остриями и лезвиями кучу у стены, но на них с разгону налетел какой-то рыцарь, чей конь тут же получил смертельную рану и, навалившись на них, разбил построение. Следом тут же набросились драгуны, опрокинули и рассеяли тех, кто остался на ногах. Настигли и перебили пытающихся спастись бегством.

Видя, что основной отряд разбит, те, у кого еще были силы бежать, дружинники и работники Ринья в ужасе мчались прочь, падали рядом со стенами, прыгали в окна, прятались в канавы и под пандусы домов, убегали в лес. На дозорной башне над казармами, длинным, крашеным серой известкой зданием с почерневшей от времени черепичной крышей, на деревянную площадку выбежал охранник с автоматическим карабином, выстрелил несколько раз, но сразу две стрелы пронзили его в ногу и в шею. Из окошек здания в ответ тоже полетели стрелы, глухо загремели плечи арбалетов. Стражники, что отдыхая после ночной смены еще не успели собраться по тревоге на общее построение, бросали доспехи, хватались за луки и мечи. Спешно закладывали ставнями окна, готовились к обороне. Драгуны спешивались, бегали вокруг дома, кололи в бойницы мечами и копьями, ломали топорами двери.

Фанкиль и лейтенант Турко вернулись к дилижансу.

— Инга! — приказал Фанкиль. Та была уже у задней откидной стены кареты, открыла ее и передала им знакомые детективу бутылки с зажигательной смесью.

— Выходите! Последний раз говорю! Не тронем, пощадим! — хрипло прокричал осажденным, капитан Глотте, делая жест своим людям отойти.

— А ну! — крикнули ему, показали в дверь неприличный жест.

— Жги их! — махнул рукой, приказал он Фанкилю, Вертуре и лейтенанту Турко, что держали наготове в руках по бутылке. Инга же засветила и уже протягивала им плюющийся раскаленной селитрой, намотанный на правое плечо, как аксельбант аркебузира фитиль. Вертуре она подпалила заряд первому и он, держа его на вытянутой от страха руке, стараясь не зажмуриться от ужаса убьют ли, оступится ли конь, прогорит ли до броска тряпка, которой была заткнута бутыль, погнал коня вдоль фасада казарм, спешно ища, куда ее можно закинуть. Не зная, попадет ли от дрожи и возбуждения в окно или нет, он зашвырнул ее наугад в заложенное ставнями окно и стену. Шарахнулся от нетерпимо мощной и яркой вспышки: на этот раз в емкости оказался не керосин, а какая-то новая, более горячая зажигательная смесь, что полыхнула так, что Вертуре показалось, что тяжелая раскаленная рука ударила его в щеку и плечо, и он уже горит. Его конь страшно заржал, прыгнул вперед и понес, едва не сбросив его в грязь под копытами.

Фанкиль был хладнокровнее. Приняв на щит и в попону лошади две стрелы, подвел храпящего, дергающего от страха близкого огня гривой, гарцующего коня прямо к окну, из которого стреляли и, примерившись, бросил бомбу прямо внутрь, на заваленные солдатскими вещами постели. Лейтенант Турко, отведя руку для броска, в немой сосредоточенности промчался мимо фасада и, едва не столкнувшись с детективом, бросил свой снаряд, целясь в ромбическое слуховое окошко запертой двери. Вслед ему выстрелили. Меткая стрела попала полицейскому в спину и застряла в доспехе.

Вертура ошарашено оглянулся, проверил, но горит ли рукав и плащ, бросил взгляд на оставленный им фасад казармы. Не прошло и десяти секунд, как под отчаянные крики «Пожар! Бегите!», из уже сочащихся черным дымом окон и дверей, со всех сторон здания начали выскакивать дружинники герцога Ринья. Спотыкаясь в желтой, смердящей навозом и конской мочой, многократно размешанной сапогами, копытами и колесами грязи, бросались врассыпную, к производственным цехам, под телеги, в поле, в сторону леса.

— Лежать собаки! — грозно, через сдавленные от ярости зубы, кричали им драгуны и рыцари, топча их конями и коля в спины пиками.

— Ты не подчинился приказу полиции? — потребовал ответа, страшно закричал капитан Глотте, когда к копытам его коня на аркане приволокли лейтенанта, начальника смены.

Солдат в непонимании завращал глазами, надулся, начал тянуть время. Капитан ночной стражи с ненавистью схватил у ближайшего всадника копье, метким жестоким ударом метнул пленному в грудь, плюнул, и, дав коня в галоп, махнул рукой своим людям следовать за ним.

Подняв на сторожевой башенке флаг дружины Тальпасто, оставив на захваченном производстве в охранении часть людей графа Пильге и часть взволнованных и напуганных столь быстрой и жестокой расправой сельских дружинников, полицейские поспешили в сторону замка Ринья. Спустились по лесной дороге в глубокую, поросшую густым еловым лесом лощину.

Впереди, на лесной заставе, на деревянных воротах, на мосту через речку, что брала свое начало в трясине Митти, их встретили грозными окриками и арбалетными стрелами. Наверное, увидели поднимающийся над слободой, над горящими казармами черный дым, но еще не знали, с какой численности отрядом придется иметь дело. Несколько солдат из караула поднялись на галерею, готовясь отразить нападение, но капитан Глотте молча указал пальцем. Фанкиль выехал вперед, прикрыл щитом Ингу. Та вскинула руку и с видимым усилием повела ей. С грохотом и треском левая часть конструкции ворот лопнула вовнутрь и, раня всех, кто был рядом и на стене обломками бревен и искореженными железными оковами, обратилась горой измолотого в клочья лыка и щепок. Арка со скрипом начала заваливаться на бок и рухнула вместе с галереей. Драгуны бросились в пролом. Через десять минут оставшиеся солдаты были рассеяны и разоружены, завал разобран, и отряд помчался дальше. В авангарде драгуны ночной стражи и люди графа Тальпасто, следом ополчение и полицейские, а за ними, с грохотом колес, черный орденский дилижанс с высунувшимся в окошко, чтобы видеть все, сжимающим в руке свой белый магазинный пистолет инспектором Тралле и возбужденными случившейся битвой и предстоящим делом, о котором они могли только со страхом и волнением догадываться, доктором Саксом и студентами.

Колонну замыкали сержант Алькарре с группой драгун, следил, чтобы никто не дезертировал.

Впереди светлели дома и шпиль колокольни поселка, а за ними, на скале, обрывающейся в трясину Митти, стоял замок Ринья.

— Ну держись! — глядя на его белые аккуратные стены и окошки с витражами, держась за притороченный к седлу длинный меч, злорадно процедил сквозь зубы детектив.

В считанные полчаса герцогский дворец преобразился. Глухая и страшная, напряженная тишина, что наполнила комнаты и коридоры, как только начался пожар, и пришедшее за ней тягостное ожиданием и отчаяние безысходности неминуемого поражения перед приездом графа Прицци, сменились молчаливым ожиданием окончания переговоров за запертыми дверьми аудитории на втором этаже Малого дворца, где проходили банкеты с чашей и общей молитвой, которые давала для своих приближенных и друзей принцесса Вероника. Но вот с грохотом распахнулись двери, барон Марк Тинвег вышел в коридор и, оглядев собравшихся, напряженно ждущих его доклада людей, прокатив языком за щекой, объявил о том, что ее высочество леди-герцогиня быстро требует всех к себе.

По лицам пробегали суровые, исполненные радости и восторга, воодушевленные улыбки. Пальцы сжимались на оружии, рыцари и старшины одобрительно кивали друг другу и барону Тинвегу, с интересом заглядывали в аудиторию, проверяя, как там на самом деле. Едва сдерживаясь, кривили радостные лица, снова видя во главе стола свою беспощадную и властную, но всеми любимую герцогиню, и стоящих рядом с ней суровых графа Прицци, Бориса Дорса, князя Мунзе и майора Вритте. Всех живых, снова всех вместе, грозных, облаченных в доспехи, держащих руки на эфесах мечей. Непреклонных и непоколебимых, готовых защитить принцессу и дать самый смелый и жестокий отпор мятежникам и врагам Гирты.

Все встало на свои места, все обрело цель и смысл. Все было так, как ему и следовало быть.

Глашатаи помчались по улицам, вылетая из ворот герцогского парка на площадь перед Собором, в обход еще горящей ратуши. Мчались мимо Счетной палаты через Рыночную площадь в город, клеили плакаты, трубили смерть герцога Вильмонта, провозглашали герцогиней принцессу Веронику. Новые группы солдат и феодалов с дружинами подходили ко дворцу, как можно скорее принести присягу новой градоправительнице, чтобы получить самые хорошие места, когда начнутся перестановки в армии и руководстве Гирты.

На зеленом ипсомобиле приехал владелец судостроительных верфей, сообщил, что его люди вооружены и готовы оказать любое содействие новой администрации герцогства. Явился граф Тальпасто с сыновьями и внуками, во главе своей многочисленной дружины, которая еще утром вошла в город через ворота Рыцарей. Торжественно, через герольда, сообщил, что прибыл лично принести присягу леди-герцогине.

Следом за остальной семьей в сопровождении большой компании модных молодых людей и девиц, ее друзей и знакомых по охоте и играм, приехала и юная внучка графа Эвилина на сером, покрытом белой попоной коне, в торжественной белой мантии, легком изящном защитном жилете и украшенными черным и золотым крестами плаще. Маркиз Елисей Дорс, сопровождал ее, ехал рядом с ней. На ножнах его меча была кровь, лицо горело страшным непреклонным огнем еще не остывшей в его сердце, недавно случившейся дуэли. По дороге в замок Тальпасто, куда направил их старый граф, благосклонно, с улыбкой выслушав слова о том, что по приказу отца, юный маркиз привез ему его внучку и теперь сдается на его милость, они встретили бывшего возлюбленного графини, что грубо оскорбил сына Бориса Дорса, а тот в ответ выхватил меч и зарубил обидчика. Все кто был рядом и видели эту сцену, рассудили, что он поступил справедливо, но доподлинно так никто и не узнал, действительно ли сын известного финансиста ехал извиниться перед возлюбленной за то, что бросил ее и так и не навестил, пока она болела, или, это его сметливый и ловкий отец, узнав одним из первых о начавшемся мятеже, угрозой отправил сына в замок графа, любой ценой наладить с его внучкой отношения, чтобы в будущем через них приобрести его покровительство и защиту.

Также как и граф Тальпасто и его вассалы и друзья по первому же зову к герцогскому дворцу явились и многие другие рыцари и известные и уважаемые жители Гирты. Народу стало так много, что даже на аллее перед дворцом уже не хватало места для верховых и карет. Перед дверьми Малого дворца выстроилась очередь. Кто-то предложил переместиться в герцогскую канцелярию, но ему ответили, что нет времени на переезды. На втором этаже, в аудитории, работал штаб. В коридоре и на лестнице вдоль стен стояли, сидели на ступеньках парадной лестницы люди с оружием и в доспехах. Ожидали инструкций или когда офицеры примут у них привезенные из города донесения. По приказам бежали на улицу, вскакивали в седла, гнали в город, лупили плетками взмыленных лошадей, свистели прохожим, чтобы не стояли на дороге, вестовые и курьеры.

Рыцари Лилового клуба почетным караулом встречали у парадной лестницы Малого дворца посетителей, что приехали принести присягу, провожали их в трапезную для слуг, где был устроен импровизированный тронный зал герцогини. Напротив дверей, у стены стояли знамена и вымпелы. Одним из них был штандарт со страшным знаком Лунного Дракона, который никогда до этого не выставляли на всеобщее обозрение, но сегодня привезли с собой люди графа Прицци. Рядом возвышался окропленный свежей кровью Железный Крест — символ герцогства. Принцесса Вероника и маркиз Борис Дорс сидели за широким укрытым чистой светло-лиловой скатертью просторным столом. Одного за одним принимали приходящих чиновников, торговцев, землевладельцев и старшин. Рядом нес вахту тощий и высокий с пронзительными черными глазами и крашенными в манерный черный цвет волосами столичный парикмахер принцессы. Между пальцев его левой руки плясали языки пламени в знак серьезности намерений новой герцогини. Рядом стояла Ева, держала на руках трехголовую синюю кошку с двумя хвостами, что подозрительно приглядывалась к посетителям, недовольно рычала в три пасти, дыбила шерсть, постоянно меняла свой вид: с хрустом костей убирая то одну голову, то лишний хвост, то отращивала крылья, меняла свой цвет и размер. Кучерявый столичный юрист в очках и светлом костюме, по фасону схожем с модным нарядом министра Динтры сидел за отдельным столом у дверей. Предлагал всем входящим текст присяги, наспех составленный им, после зачитывания вслух и полагающегося поклона принцессе и целования Евангелия на аналое и наперсного креста епископа Дезмонда, что тоже присутствовал на церемонии, записывал всех в журнал, требовал подписаться под фамилией и именем.

Тем временем на перекрестке проспектов Булле и Рыцарей начались стрельба и стычки. Солдаты полковника Ронцо, что защищали депутатский дом, пытались построить баррикады, но люди графа не давали им этого сделать. Приехал барон Марк Тинвег, привез приказ за подписью принцессы Вероники и графа Прицци с требованием присягнуть ей. Пока полковник со своими офицерами и оставшимися с ними старшинами и депутатами советовались, решали, как им теперь поступить, бежать или нет, дружинники майора под командованием Кристофа Тинвега вошли в депутатский дом с переулка, выходящего на набережную Керны, прошли по зданию и атаковали их.

Получив донесение о том, что у ворот Гончаров идет затяжной бой, быстрый штурм не удался и люди генерала Вритте не могут занять их, спешно раздав самые необходимые поручения, оставив в штабе за старшего Пескина, граф Прицци спустился во двор, уточнил у князя Мунзе, проверено ли тяжелое вооружение и, получив утвердительный ответ, сел в свой лиловый ипсомобиль и уехал на нем, забрав с собой часть своих людей.

Из герцогского парка не было слышно звуков сражения, происходящего у восточной городской стены. Только отрывистые и редкие далекие раскаты орудий на башнях замка Этны, напоминающие хлопки, похожие на те, когда надувают и лопают бумажные пакеты, эхом отдавались по узким улочкам и дворам-колодцам восточной Гирты. Будоражили, заставляли прислушиваться к ним настороженно выглядывающих из окон и подворотен кошек, да стариков, что, щурясь на спешащих к герцогскому дворцу вооруженных людей и летящих с грохотом по улицам верховых, все также бесконечно пили чай, курили свои трубки сидя у парадных и на скамеечках в тесных сквериках. С многозначительными лицами, спрашивали у прохожих, как сейчас дела и кто теперь главный, слушая противоречивые новости, обсуждали их, бодрились, по привычке перехватывая свои палки как копья или ружья, вспоминали молодость и давно прошедшие дни.

Через час после отъезда графа Прицци во дворец пригнал вестовой. Принес сводку и рапорт о том, что ворота Гончаров взяты. В кулуарах подтвердил то, что говорили и все остальные, кто приехал из восточных кварталов: что ворота и равелин в огне. Что люди графа били по ним из огнемета и забрасывали в казематы бомбы с ядовитым газом, от которого те, кто вдыхали его, падали в судорогах и слепли. Что многие из людей Ринья видя это, бежали, а отказавшийся по первому требованию графа сложить оружие и присягнуть новой герцогине, командир авангарда, маркиз Динкин, один из ближайших соратников и наперсников мятежного маршала, видя свое бедственное положение, просил пощады и вместе с оставшимися в живых своими людьми, сдался в плен. Что граф Прицци принял его капитуляцию, но приказал казнить самого маркиза и нескольких его старших рыцарей вместе с ним: повесить их на воротах с рассеченными животами для устрашения вставших напротив городских стен, укрывшихся на склонах холмов, в лесу, карьерах и гончарной слободе от огня малокалиберной артиллерии с башен замка Этны, частей бригады Георга Ринья, что так и нс смогли своевременно подойти к воротам города, пока авангард еще удерживал их.

День клонился к вечеру.

Станции молчали. Рыжая Лиза, юный барон Визра, капитан Форнолле, кастелян и дворцовые слесарь и лейб-инженер спустилась в просторные, бетонные, построенные еще несколько веков назад подвалы дворца и остановились перед толстой круглой железной, вмонтированной в монолитную каменную стену дверью с круглой скважиной для ключа посредине. Здесь внизу, в коридоре и на лестницах должны были быть огни, но колбы Браскина, в которых мириады анаэробных бактерий в изолирующем геле поглощают потоки атмосферного электричества и преобразовывают его в видимый свет, были тусклыми и почти не горели. Часы с маятниками на руке капитана герцогской стражи показывали, что коэффициент искажения пространства-времени во дворце такой же как и за городом, то есть что стабилизаторы стоят на нуле.

— Можешь ее открыть? — осматривая, ощупывая, запечатанную звездой и крестом Трамонты дверь, спросил барон Визра.

— Гравитационно-усиленная — проверяя рукой, покачала головой рыжая Лиза — эти стационарные калибровочные преобразователи полностью автономны и управляются дистанционным контактом, но там есть и аварийное ручное управление. Для обслуживания эти двери открываются либо ключом, который по правилам должен быть у регионального диспетчера, либо его привозит обслуживающий инженер… Станции проектируются так, чтобы местными техническими средствами их было просто так не вскрыть. Нет, чисто теоретически можно распилить эту дверь, но чтобы быстро, тут нужен, как минимум стационарный бур, или расщепитель направленного действия. Впрочем, с расщепителем не выйдет, сам себя и свои стены, я думаю, они в любом случае локально стабилизируют…

— А как они, кстати, работают, эти стабилизаторы? — подсвечивая темный коридор газовой лампой на цепочке в руке, спросил барон Визра.

— Это же ваши технологии! Университета Мирны! — возмутилась рыжая Лиза — ты что, совсем что ли не учился?

— Я вообще только еду поступать! — с достоинством ответил барон — в художественную академию Лиры на классическую живопись. Могу нарисовать стабилизатор, но как он работает — это не ко мне.

— Значит ломаем? — уточнил лейб-инженер, простукивая медным молоточком для поиска раковин, стену — я уже проверил, на чертежах здания нет плана коммуникаций, находящихся за этой дверью. Возможно там коридор в сторону, или спуск вниз. Скалу можно прозвонить ультразвуком, но во дворце такой аппаратуры нету, за ней надо ехать в Университет. И если ломать стену тут, под цементом, скорее всего арматура, но она должна быть не такая прочная как дверь. Саму дверь можем попробовать фтором — и внезапно предложил — позовите мастера Глюка. Он точно сможет открыть.

— Профессора Глюка? Этого вздорного пошлого старикашку? — наморщила лоб рыжая Лиза — он же алхимик, а не инженер! Приступайте пока, подумаем, как еще ее можно открыть.

Когда принцесса Вероника окончательно утомилась, от волнения и работы, выбилась из сил, она пошла на галерею арки третьего этажа пройтись, покурить. Здесь, в холодном коридоре с окнами на обе стороны, в парк и на панораму города под отвесным склоном холма, стоял густой и тяжелый табачный дым. Она думала что тут никого нет, но сюда постоянно проходили те, кому был доступ на третий этаж и кто хотел хоть немного отдохнуть в тишине. Как и в других коридорах и залах тут уже успели накурить и натрясти пепла так, что им были покрыты все пандусы и окон, подоконники и ковры. За окнами внизу слышался говор голосов, окрики, ржание лошадей. Пробиваясь через толпу, громко и пронзительно гудел клаксоном ипсомобиль.

В то же время, что и принцесса, на галерею вышел и вернувшийся от Гончарных ворот граф Прицци. С трубкой и фужером крепкого кофе в руках, он встал у подоконника от всех в стороне, властным жестом отстранил от себя какого-то, было заговорившего с ним человека, отвернулся к окну с видом на улицы и крыши Гирты. На нагрудной пластине его доспеха отчетливо белела свежая вмятина от пули, обрамленная белыми трещинами.

— Август, но почему вы все-таки с Нами, а не с Ними? — задала вопрос в лоб принцесса Вероника, густо вдыхая дым из трубки, одолженной у маркиза. Ее собственная, высокотехнологическая, при выключенных стабилизаторах не горела. Как теперь и большинство приборов и устройств в городе, питающиеся от атмосферного и проводного электричества. Через одну загорались спички, дымно и слабо горел керосин, нестабильно пыхал, взрывался порох, хлопал, трещал газ в светильниках, не детонировали ни гремучая ртуть, ни нитроглицерин. Во дворце имелся запасной стабилизатор, но он тоже получил дистанционный приказ на выключение и не реагировал ни на какие попытки его задействовать. Тоже самое произошло и со станциями в крепости Тальпасто, в главном здании центрального банка Гирты, и в Университете.

Граф Прицци смерил тяжелым взглядом герцогиню и, подумав несколько секунд, ответил.

— Потому что с вами я служитель Короны, патриот и верный защитник Гирты. А с ними был бы всего лишь одним из бунтарей и жадных до неправедного богатства любой ценой плутов, мошенников и убийц. Вас, Вероника, я знаю и вижу почти как свою родную дочь. А их — как лжецов, предателей и заслуживающих только трибунала и казни висельников.

Произнеся эту речь, он встал к герцогине боком, обратился к окну с видом на город с холма Булле и тоже закурил. Темно-зеленые обои с тонкими золотистыми цветами, белые колонны и гипсовые статуи героев прошлых веков и дев в нишах между окон, говор голосов и густой трубочный дым навевали мысли об обычном рабочем совещании в день перед королевской инспекцией. Все очень устали от беспокойства, войны и бесконечных дел, но времени было только быстро покурить. Принцесса Вероника утвердительно кивнула графу и, приложив руку к груди, поклонилась.

— Спасибо вам Август за доверие — сказала ему с достоинством принцесса.

— Служу вам и Гирте, моя леди — ответил тот, задумчиво разглядывая серое небо, крыши и колокольни за окнами галереи.

За общим шумом беспокойных разговоров и бряцанием снаряжения никто не слышал их короткой беседы.

Граф Прицци спустился в штаб, где его уже ждал комендант Тиргофф. Выслушав доклад по обстановке в городе, подозвал к себе секретаря и быстро распорядился.

— Приказ. В течении часа собрать порайонно всех квартальных. Провести подомовое оповещение: женщин, детей и нестроевых по возможности собрать в храмах и на первых этажах домов. Приставить к каждой церкви охрану. Провести проверку готовности запасного сержантского состава. Организовать заставы, подсветить основные перекрестки и проспекты. Объявить комендантский час: после девяти тридцати вечера, чтоб на улицах никого, кроме уполномоченных лиц не было. Проверять, задерживать всех. Штабу, доукомплектовать усиление стен, сформировать резерв. Если будут добровольцы в штурмовые батальоны — назначить им в качестве жалования боевые, как регулярным сержантам и рядовым.

Пескин и комендант Тиргофф внимательно выслушали его, и без лишних вопросов поклонившись, поспешили к своим столам исполнять распоряжения.

Закончив с ними, граф подошел к окну, на подоконнике, которого, в стороне от всех, боком к пожару, сидела Мария Прицци. Все также в своем длинном белом платье, лиловой жилетке и перекинутой через плечо косой, перевитой пурпурной лентой, она листала журнал семафора. Рядом на столе лежала книга шифров и тщательно отертый от крови скальпель на краю блюдца с чашкой кофе, вместо ложечки. Неподалеку терпеливо ожидал курьер.

— Они еще договороспособны? — кладя руку на плечо графини, лаская его пальцами, заглядывая в ее неподвижные, отливающие лиловым глаза, уточнил граф Прицци.

— Относительно. Как ты и велел, тяну время. Я сказала им, что у нас анархия и мятеж — теребя кончик серебряного химического пера, обернулась она в сторону пожара за окном, словно черпала в нем вдохновение для своей переписки — объяснила, что люди Жоржа сами спровоцировали стычку, а атака у Старого моста это недоразумение. Но они уже не верят. Биргер грозит начать артиллерийский обстрел.

— Обещай им открытым кодом, чтобы видели все, что если хоть один снаряд упадет на Южную Гирту, я прикажу отрубить руки и вспороть животы всем орудийным расчетам и всем инженерам — вставая перед ней так, чтобы видеть ее лицо, ответил граф Прицци — пусть делают что хотят, стреляют себе в ноги, дезертируют. Они проиграли, они знают это.

— Вильмонт у них. И теперь они пишут, что служат законной власти Булле, а мы все мятежники — возразила Мария Прицци и посоветовала — отправь им его голову и скажи, что их Герцог поддельный.

— Да, имеет смысл. А потом еще одну, потому что у Георга был еще один — ответил граф Прицци.

Мария Прицци чуть улыбнулась этой идее.

— Я звонила Биргеру. Бросает трубки, орет что я ведьма — пожаловалась она графу как будто между делом. Ее лицо исказила судорожная зловещая улыбка, глаза яростно сверкнули, зубы оскалились, и как будто невидимая ледяная волна прокатилась по помещению, заставив поежиться, начать зябко поводить плечами бывалых придворных и рыцарей.

— Как будто раньше он этого не знал — констатировал граф Прицци, касаясь ее руки.

— Я бы его сама прирезала, но ты же меня не отпустишь — с лукавой улыбкой посетовала графиня, отвечая на ласки мужа, сводя пальцы с его пальцами, заломила кисть — принеси мне его сердце.

— Я скажу Марку, они с Астрой вырежут — заверил ее граф Прицци — а ты передай Эмилии, пусть прогуляется на северный берег, сожрет там кого-нибудь. Кстати, Биргер вывел из крепости огнеметы и эмиттеры жесткого излучения…

Графиня отрешенно отвернулась от него, склонила голову, повела скулой, чуть улыбнулась одной стороной рта каким-то своим мыслям.

— …И ведь потом же напишут в учебниках, что это мы с тобой кровавые злодеи, мятежники и убийцы. Сами все учинили и сами же всех и предали.

— В учебниках могут писать все, что угодно — касаясь согнутыми пальцами ее щеки и разворачивая ее лицо к себе, снова заглядывая ей в глаза, ответил ей граф — а мы исполняем то, что должны.

В это время Борис Дорс и маршал Дуглас Тальпасто, снаружи, перед фасадом дворца, совершали объезд собравшихся на смотр отрядов и дружин. Елисей Дорс, сержант Брокке, князь Мунзе, Эрик Гамотти, старший сын маршала полковник Карл Тальпасто, барон Модест Гонзолле, снова облаченный в свои пафосные черные латы, с черным двуручным мечом в руках, и другие старшины и рыцари сопровождали их. Рядом следовали знаменосцы. Корн со штандартом принцессы Вероники, который вышили для нее девицы, после того как она вернулась в Гирту. Тем самым, с черным драконом на багровом поле, яростно обхватившем лапами, хвостом и крыльями золотой, с лиловым кантом, симметричный восьмиконечный крест. Старший сын князя Мунзе, Адольф, со знаменем Лилового клуба, и младший, Тедрик, с темно-серым стальным, лишенном всяких украшений, крестом на высоком шесте, племянник сенешаля графа Тальпасто с белым штандартом и еще несколько молодых пажей со знаменами присягнувших герцогине известных землевладельцев и рыцарей.

Все также дымило здание ратуши. От забора парка, от площади, тянуло мокрой гарью. Подернутые желтым осенним тленом стояли кусты и деревья. По приказу генерала Вритте прибывшие к герцогскому дворцу отряды самообороны, дружины и регулярные части армии Гирты при полном вооружении, с высоко поднятыми штандартами и знаменами выстроились вдоль фасада дворца и на ведущей к Соборной площади аллее. Сама же площадь тоже была заполнена каретами, верховыми и пешими, дружинниками и просто компаниями вооруженных людей, пришедших поддержать новую правительницу герцогства. Видя маркиза и сопровождающих его рыцарей, они вставали по стойке «смирно», салютовали им.

— Сэр Тальпасто… Дуглас — нахмурился, обдумывая, как начать говорить с ним, строго обратился маркиз Дорс к графу, что все время их поездки молчал, внимательно наблюдал за ним как будто бы со снисходительной улыбкой.

— Да, мой лорд? — с поклоном ответил он, выжидающе глядя в ответ исподлобья на маркиза.

— Вы получили приказ?

— Атаковать северный берег по Инженерному, ваша светлость? — все также с вызовом глядя на своего нового командира, пренебрежительно ответил маршал Гирты — разумеется, получил.

— Мы снова атакуем плечом к плечу — задумчиво и тяжело, тщательно подбирая нужные слова, произнес маркиз — как тогда, у форта Доминика.

— Было такое дело — согласился граф.

— Как все любят говорить про Ронтолу «Мы были героями, а у них были пулеметы и артиллерия» — заметил маркиз.

— Ага — кивнул старый граф, как будто бы немного смягчившись.

— И сейчас у них против нас тоже и пулеметы, и газ, и боевые машины. А я не хочу ссориться с вами, Дуглас до того, пока все это не завершится — прямо обратился Борис Дорс, глядя в сторону, на строй салютующих им оружием людей.

— А после?

— После тоже. Вы хотели предложить выдать вашу внучку за моего сына?

— Даже не думал об этом — пожал плечами, ответил старый граф — но если вы настаиваете, Борис, можно это обсудить.

— Тогда обсудим по завершению этого дела.

— Обсудим — согласился граф, откинулся в седле и снова внимательно посмотрел на маркиза так, как будто еще не приняв окончательного решения, как относиться к своему бывшему подчиненному, что теперь стал его Герцогом.

Они подъехали к воротам герцогского парка, где встретили большую компанию богатой городской молодежи из южного района Гирты, сформировавшей под предводительством одного из сыновей местных магнатов свою собственную дружину. Никогда не державшие в руках оружия и не бывшие на войне юнцы с восторгом держались за ружья и богато украшенные эфесы мечей, покачивались в седлах, осваиваясь в непривычных им доспехах. Яростно горящими, готовыми к любой схватке глазами, глядели на маркиза и его свиту. Старый маршал Тальпасто придирчиво прищурился, хрипло и громко окликнул их, жестом призвал к себе.

— Сегодня будете биться рядом со мной и нашим лордом-герцогом! — строго и грубо крикнул он им, чем привел их в буйный восторг и пояснил маркизу — Борис, вот это ваши люди. Они с готовностью умрут за вас и нашу леди-герцогиню.

От рыночной площади, с ратуши все еще было не проехать от огня. Арка здания рухнула, перегородив проспект. Прибывающие к герцогскому дворцу люди колонной двигались по двум узким улочкам со стороны Рыночной площади. Увязая в плотном людском потоке, на площадь к Собору медленно подъехала большая грузопассажирская карета, запряженная шестеркой серых лошадей.

— Вызывали? — высунулся из нее бодрый старичок с короткими, манерно завитыми белыми от пудры волосами и задорным, старомодным, торчащим над высоким лбом хохолком, как у веселой декоративной птички. Его сопровождали многочисленные студенты, сидели и на козлах, болтались как лакеи позади на подножке, ехали следом за каретой, взгромоздившись на груженый ящиками с оборудованием воздушный лихтер.

— Да, мы звали вас, мастер Глюк — ответил, приложил руку к груди, поклонился маркиз, памятуя о скверном характере искуснейшего профессора и преподавателя политехнического факультета Университета Гирты — самого престижного учебного заведения в герцогстве.

— А, Борис, это вы! Вас что, опять позвали прочесть молебен над поломанной машиной? — язвительно крикнул старичок и засмеялся собственной шутке диким истеричным смехом — ну показывайте, что там у вас случилось!

И, развязно поклонившись маркизу прямо из салона, показал длинным старческим пальцем вперед. Ментор Лирро в очках и с перекошенным от ненависти лицом мрачно ударил вожжами, и кони помчались в ворота герцогского парка, устремились в сторону герцогского дворца, где профессору и его ученикам предстояло явить все свое мастерство, чтобы открыть бронированную высокотехнологическую дверь.

— А у нас точно нет в арсенале той артиллерии, как у Мильды? — поинтересовался маркиз у князя Мунзе, когда маршал Тальпасто оставил их, уехал на позицию к собору Христова Пришествия — бросить пару залпов на Гамотти зажигательными или фосгеном…

— Это решает сэр Август — покачал головой князь, сморщил лицо — если не стреляют, значит либо не время, либо действительно нету.

Вместе с князем они поднялись на второй этаж в штаб, где подошли и встали на некотором расстоянии от принимающего доклад от одного из своих людей графа Прицци. Тот сообщил, что захват дома депутатов прошел успешно, что участники учредительного собрания, которое пытались организовать в попытке захватить власть в городе депутаты графа Гамотти и герцога Ринья, арестованы и несколько человек из них, как он и приказывал, повешены. Сказал, что мятежники вытеснены обратно на северный берег, и что майор Тинвег договорился с комендантом Фаскотти о перемирии. Что через мост выпускают всех, кто желает покинуть северные районы города до того, как те подвергнутся массированному артиллерийскому удару химическими и зажигательными боеприпасами, который, в случае отказа сложить оружие, будет нанесен пред самым штурмом, вечером.

— Я же говорил вам — слыша эти слова, кивнул, тихо обратил внимание князь Мунзе, толкнул локтем маркиза.

— Справляетесь Борис? — закончив с докладами, подозвав его к себе, осведомился граф Прицци, и прибавил с едва заметной улыбкой — все для вас и светлейшей леди Вероники. И я все еще злодей?

— Я этого не говорил — мрачно, сквозь зубы, ответил маркиз — в любом случае, без вас, Август не будет вообще никакой Гирты.

От дальнейших рассуждений он благоразумно воздержался. Не стал больше требовать от него ответов и граф: к нему уже спешил армейский капитан в черном ветеранском берете, что принес вести с восточного направления от генерала Вритте. С радостной улыбкой сообщил, что разрозненные отряды колонны Ринья, частью бежали и укрылись в лесу, частью перешли на сторону законной леди-герцогини. Что мятежный герцог объявил всем своим отступать к башне барона Тсурбы, где он намерен держать оборону и ждать некоего очень важного события, после которого он твердо намерен победить и как муж родной сестры покойного Вильмонта Булле, по праву занять герцогский престол Гирты.

Наступал вечер. Распогодилось. Выглянуло солнце, расцветило небо холодным и пронзительным сентябрьским рыжим цветом. Радостно заиграло на куполах церквей, крестах, флюгерах и шпилях. На шлемах, остриях пик и гордых, высоко поднятых, расшитых золотом и серебром боевых знаменах и вымпелах.

Под торжественную и мрачную музыку полковых оркестров, положив на плечи длинные мечи и копья, маршировали отряды. У мостов и на южном берегу реки шли спешные приготовления к приступу. На палубах судов суетились матросы и гребцы. Готовили на спусках к воде, на набережной в устье Керны, напротив крепости Гамотти у Университета и на рыночном привозе, перед дворцом Булле, у понтонов и каменных пристаней к десанту плоскодонные речные лодки и лихтеры. Сигналя черными флажками, чтоб не стреляли, порожняком подходили к вражеской стороне реки, забирали всех, кто хотел покинуть северные районы, перевозили их на южный берег.

Выходя через калитки в воротах, по мостам, взвалив на спины узлы с наспех собранным добром, толкая перед собой многочисленных нерасторопных и шумных детей, бесконечным плотным потоком переходили через реку, покидали свои дома целыми семьями обеспокоенные уже облетевшим всю северную Гирту предупреждением об обстреле химическими и зажигательными снарядами жители. Военнообязанные мужчины, ополченцы и дружинники с бессильной досадой сжимали оружие, кривили напряженные лица, тяжело прощались с женами, родителями и детьми, напутствовали их, тяжело смотрели им вслед. Многие находили повод, чтобы покинуть свои отряды, прятались, бежали к реке, оставляли на берегу оружие и доспехи, прыгали в воду, плыли к южному берегу.

Капитан оперативного отдела полиции Александр Кноцце следил за порядком, властно и непоколебимо заложив руки за спину, стоял посреди моста спиной к запертым воротам. Подняв подбородок, обреченно, но твердо, смотрел в глаза стоящему напротив него, несущему вахту с противоположной стороны, облаченному в полные доспехи злому длиннобородому барону Кристофу Тинвегу.

Без десяти семь вечера качнулись стрелки электрометров. Зазвонили телефоны, огласили своим внезапным треском учреждения, комнаты и кабинеты. На секунду мигнул и тут же снова погас свет. Все в надежде подняли головы к сводам арок, недолго ли. Но надежда была ложной.

— Он тут — обреченно сообщила рыжая Лиза. Они с бароном Визрой, Фарканто и остальными изучали планы подвалов и карты подземных коммуникаций города. Было душно. Ториевые колпачки газовых ламп в мутных зеленоватых плафонах, подвешенных к шлангу, оперативно прокинутому по техническим крюкам под бетонным потолком, горели жарким калильным светом. В соседнем зале ярко пылал, бил в глаза электрический свет. Там работал мобильный стабилизатор, летели искры, пахло грозой и жженым железом. Профессор Глюк громко крикливо ругался, каркал как ворона, отдавал распоряжения студентам, что под его руководством ломали стену, ставили заряды для взрывных работ, пилили дверь. Дальше по коридору рабочие в защитных масках крошили кувалдами бетон. Пережигали арматуру страшно и громко шипящим автогеном.

— Парталле? — уточнил барон Визра — что это еще такой за тип?

— А кто же еще? — всплеснула руками, ответила ему рыжая Лиза — изделие двадцать один сто три. Сенатор наш, самый главный тут, кто же еще. В Министерстве отвечает за Лансу, Бергет и Гирту. Ты что, вообще с луны что ли свалился?

В штаб со срочным докладом явился лейб-инженер, сообщил, что над башней барона Тсурбы зафиксирована гравиметрическая аномалия, но из-за сильных аберраций оптических приборов, вследствие высокого коэффициента искажения пространства-времени у наблюдателей нет технической возможности определить ее точные параметры и размеры.

Догорал закат. Пожар в здании ратуши уже потушили. Засыпали обрушившиеся руины порошком, который вынесли со склада во дворце, остудили водой, и теперь со всей поспешностью разбирали завал на проспекте Булле, освобождали короткий путь к проспекту Рыцарей.

По городу мчались глашатаи и курьеры, развозили последние приказы квартальным надзирателям и начальникам дружин. Готовились к атаке, изучали планы участков и укреплений, просматривали готовые варианты их штурма, многократно отработанные на штабных играх, сержанты и офицеры. Мрачно ожидали приказа на погрузку десантные группы, матросы и гребцы. В прилегающих к мостам домах плотно закрыв от вражеского наблюдения окна комнат и коридоров шторами, одеялами и мебелью, проверяли свое боевое снаряжение и выданные к нему специальные стабилизированные боеприпасы стрелки.

За окнами аудитории на втором этаже Малого дворца было уже почти темно. Прием присяги окончили, всех кого не успели принять, записали и назначили на завтрашний день. По приказу графа Прицци оставшиеся отряды ополчения были разосланы на дежурства по своим районам, на центральные проспекты, площади и городские стены. Рыцари и командиры штурмовых групп отбыли на позиции. Большую часть дворцовых служащих и их семьи из соображений безопасности перевели в здание Счетной палаты примыкающей к площади перед Собором Последних Дней. Оставили только самых необходимых и тех, кто упорно не желал покидать дворец. Гвардейские кавалеры герцогской стражи и юнкера пажеского корпуса вывели из парка всех посторонних, встали на воротах, на аллеях и перед фасадом в караул, установили для света металлические корзины с поленьями, разложили костры.

Стало непривычно безлюдно и тихо. Только время от времени, гремя сапогами по лестнице, в штаб к Пескину, что сидел в одиночестве, как генералиссимус за большим, заваленным бумагами, заставленным письменными приборами, фужерами с кофе и блюдами с недоеденными бутербродами столом, врывались с докладами о том, что все готово, пажи и вестовые. Отчитавшись, снова убегали, вскакивали в седла, мчались к своим отрядам и дружинам. При штабе в Малом дворце остались только несколько старших рыцарей, связные, охрана и свита маркиза Дорса и принцессы Вероники.

В церкви на первом этаже дворца закончился предстоящий штурму молебен. Граф Прицци, князь Мунзе и Борис Дорс и остальные рыцари, кто присутствовал на нем, поднялись с колен, убрали в ножны мечи, поцеловали протянутые им капелланом Евангелие и наперсный крест.

— Время — вернувшись в штаб, отдал последние распоряжения, сверил свои наручные часы с манерной биркой модного столичного ателье «Козловский» с часами на стене граф Прицци — начинаем через двадцать минут. С Богом.

— С Богом — кивнули ему Борис Дорс и князь Мунзе, тоже перекрестились на иконы и покинули аудиторию на втором этаже.

Напутствовав, отправив к Инженерному мосту, к графу Дугласу Тальпасто сына, Борис Дорс с тяжелым сердцем поднялся наверх, на третий этаж Малого дворца, в библиотеку. Принцесса Вероника пожелала побыть немного одна. Люди из ее свиты и охраны ожидали в коридоре и на лестнице. Без лишних вопросов и расшаркиваний, почтительно склонив головы, они пропустили взбежавшего наверх через ступеньку, облаченного в боевой доспех маркиза. Увидев его, лейтенант Кирка молча кивнул и открыл перед ним дверь.

Герцогиня стояла у широкого подоконника, смотрела на закат, на крыши и колокольни Гирты. Наблюдала, как один за другим гаснут в верхних этажах домов огни: по строгой рекомендации квартальных жильцы покидали свои комнаты и квартиры, спускались вниз, чтобы провести ночь на первых этажах в залах и комнатах за общим столом или в ближайшей церкви. Видела, как солдаты зажигают костры и жаровни на крепостных валах. Как пляшут на стенах трепетные отсветы ярких химических факелов в руках звеньевых, что сопровождали последние отряды, спешно марширующие по узким улочкам на свои позиции на центральных перекрестках, площадях и проспектах.

Слушала как далеко внизу, эхом отражаясь от каменных стен, вскрикивают едва слышимые через звуконепроницаемые стекла сигнальные рожки, отдельные, особенно громкие выкрики команд и бесконечный, как будто он всегда звучал в этом городе и никогда не завершится, звон колоколов, разливающийся над стенами и крышами.

— Борис — сказала принцесса тихо, когда он встал рядом с ней и тоже обратился к панораме, замер в торжественном молчаливом величии человека осознанно идущего на неминуемую смерть и готового к ней.

— А знаете Борис… — глядя перед собой, продолжила принцесса — я хочу чтобы вы принесли мне еще этих синих люпинов. Как тогда, на охоте, когда вы с Марком за ними в лес ходили, когда повстречали Эмилию. Мне дарили разные букеты, а эти… Это было так глупо, так наивно, но они были самыми лучшими. Борис! Когда освободитесь, когда у вас будет свободная минута, соберите для меня еще лесных цветов, если они еще не отцвели.

— Хорошо — кивнул, ответил он ей, коснулся пальцами ее руки — завтра, я обязательно съезжу в лес, наберу вам цветов, самых красивых.

Она поймала его ладонь и сжала его пальцы изо всех сил.

— Борис… — она прищурилась и улыбнулась. Он обнял ее в ответ, привлек к себе. Она уткнулась подбородком в нагрудник его кирасы, встала на цыпочки, попыталась сдвинуть, мешающий ей поцеловать его горжет.

— Эти доспехи… — только и сказал он и как друга-собутыльника неуклюже, так чтобы не поранить и не ушибить, похлопал ее укрытой сталью, высокопрочным композитом и несгораемой тканью рукой по спине.

— Вы в них как железный дракон! — откидываясь назад в его объятиях, восторженно оглядывая его статный и грозный облик, ответила ему принцесса Вероника, приласкалась щекой к его укрытой холодной металлической пластиной груди. Вздохнула с улыбкой — а я только в книжках читала, когда была маленькой, как это, обнимать мужчину в броне… Все мечтала о рыцарях, серебряных конях, героях, как на панно в доме у сэра Вилмара. У него висела такая большая картина, не помню, чьей работы, во всю стену в гостиной. Героическая такая. Там, на фоне багрового закатного неба и черных туч, такой рыцарь в серых железных латах, на белом коне и с мечом, во главе такого грозного сурового воинства под серебряными, с крестами, знаменами. И черные беснующиеся черти и черные злые люди, на которых они идут в битву…

— И вот — она сделала долгую паузу, вздохнула, зажмурив глаза, чтобы он не видел ее слез, и снова обняла его за плечи.

— Ступайте же Борис. Вас ждут. Я буду молиться о вас. О вас и обо всех остальных. Ведь вы же все мои рыцари с картинки. Героические, славные, смелые… так не бывает на этой холодной, серой земле, только на картинах, в книгах, в мечтах… Но так произошло, так случилось…

— Спасибо вам, моя леди — внимая ее словам, ответил ей маркиз — я понимаю вас. Я сам корил себя всю свою жизнь, я не верил, что мы встретимся с вами вот так вот снова, Стефания, и что будет все это. Но такова была Воля Божия, так сложилось. Я, племянник епископа, охранявший церкви, не верил ни во что, я видел вокруг себя только предательство, мерзость и лицемерие. Я был отравлен этим злом, я ослеп, я не видел ничего доброго, ничего не вдохновляло меня, ничего не приносило радости и утешения. Все эти годы я был в отчаянии, я был мертв. Но если это наш последний день, и сегодня нам суждено покинуть этот мир, сегодня умру с верой в то, что Господь Бог все-таки не оставил, не бросил нас, не покинул одних среди злых нечестивых людей. Что все это время он смотрел на нас, ждал, вел к назначенной нам цели, готовил, чтобы вручить нам этот крест. Вы вернули нам надежду, вы показали нам всем, что война не проиграна, что волей, верой и острой сталью, мы еще можем победить в ней. И я счастлив этому, моя леди.

Он распустил бант, что притягивал к кирасе горжет, отнял его от груди и, нагнувшись к принцессе, поцеловал ее в улыбающиеся губы. Слезы счастья, на какие способно только вдохновленное верой и решительностью сердце появились на ее глазах. Он аккуратно коснулся ее щеки согнутым указательным пальцем и смахнул с нее слезу.

— Вы мой ангел-хранитель — уверенно и как можно более ласково, сказал ей он — я вернусь, скажу Августу и остальным разбираться с делами, поеду в лес и нарву вам еще люпинов.

Они кивнули друг другу и он, перекрестившись на подсвеченные лампадами иконы и крест, быстрым и твердым армейским шагом вышел из библиотеки.

В коридоре его уже ждал Корн, с готовностью держал на локте его латные перчатки и шлем. Маркиз кивнул ему, и они поспешили вниз. Там, под черно-рыжим закатным небом стояли снаряженные к бою, бьющие в нетерпении камни, прядающие ушами от надвинутых на морды стальных налобников прикрывающих головы, огромные, черные, с развевающимися кустистыми гривами, яростные кони разгоряченные предчувствием жаркой битвы. Перед фасадом герцогского дворца горели трепетные костры. Последние рыцари и оруженосцы спешно вскакивали в седла, гнали, спешили в сторону ворот герцогского парка и стоящей над подсвеченными понизу огнями костров деревьями черной громады Собора Последних Дней. Караул у парадного входа в Малый дворец встал по стойке «смирно» торжественно отсалютовал, провожая в бой, спешно выбежавшего из дверей на площадку перед зданием маркиза.

В седлах его уже ждали князь Мунзе, Фарканто, Модест Гонзолле и юный барон Визра.

— Борис вы хотели в Ронтолу? Хотели побывать в настоящей битве? — отсалютовал маркизу обнаженным мечом князь Мунзе — ведите нас, Герцог!

— В бой! — сжал кулак, зловеще рубанул рукавом Фарканто.

— А я зарубил пятьдесят человек! — хвастливо заявил барон Гонзолле — и сегодня зарублю не меньше!

— Рыцари Гирты! — благородно тряхнул буйной кучерявой головой юный барон Визра. Он потянулся рукой, хотел достать из поясной сумки свою прозрачную пластинку, чтобы запечатлеть их всех, но спохватился, что в искажении она не работает.

Борис Дорс вскочил в седло, с гордостью положил руку на эфес меча и коротко и веско отсалютовал им наперсникам. Корн принял у юного пажа знамя принцессы Вероники, то самое с драконом и золотым крестом, поднял его на плечо так, чтобы видели все. Фарканто затрубил в рог, и они пришпорили коней.

С грохотом помчались по аллее уже сумрачного, не освещенного ни одним электрическим огнем герцогского парка в сторону площади перед черным, острым силуэтом впивающегося высоко в небо Собором. Мимо телег и костров на площади. Полетели, погнали по узким улочкам старого города, через Рыночную площадь, к собору Христова Пришествия, вниз с холма Булле, к отрядам и дружинам, что уже окончили свои приготовления и теперь только ожидали команды идти на приступ.

Наступил закат. Через полукруглое окно бетонного дома Эрсина проглядывало солнце. Над невидимой из комнаты дорогой, полем и лесом стояло пронзительное и чистое сине-рыжее небо. В плоских чашах сами собой загорелись белые и трепетные, как газовые, огни. Принц Ральф взял в руки одну из четырех чаш с пламенем, что стояли на тумбах вокруг ложа-алтаря, поднял, но не обнаружил под ней ни газового шланга, ни провода, ни перемычки. Йекти застонала, потянулась, снова поманила к себе любовника, засунула кончик хвоста в рот, начала его облизывать. На столике стояло блюдо с кушаньями: сырым, приправленным перцем необычайно мягким и сладким, ни на что не похожим мясом, диковинными фруктами и съедобными листьями. Их принес абсолютно черный, голый помощник Эрсина, облаченный лишь в свои огромные выпуклые и еще более черные, чем его отвратительная, черно-коричневая, кожа, очки. Те самые, блестящие в свете трепетного пламени на его уродливом, с большой дикой челюстью и низким, как у чучела обезьяны из зоологической галереи лбом лице, как глаза какого-то гадкого огромного насекомого, что были на нем в тот день, когда его показывали в клетке на ярмарке фестиваля Гирты.

Этот черный человек не говорил ни на каком известном принцу языке, но когда демонесса развязным жестом подозвала его, сразу догадался, для каких целей.

— Теперь я стану Герцогом! — восторженно подумал принц Ральф — раз Эрсин так сказал, что обо всем договорился, значит так и будет. Он никогда не врет. А уж всю эту ерунду я как-нибудь переживу. В конце концов чего в этом такого? Все же вполне естественно! — и крикнул вслух черному человеку — а ну дай мне! Отвали!

Схватив за спину, грубым рывком стащив, обтекающего от натуги темным зловонным потом негра со сладострастно стонущей демонессы, отчего та жеманно захихикала и в притворном недовольстве забила хвостом, принц уже было пристроился к ней, но его конкурент огрызнулся, оскалился, сжал кулаки и в ритуальном боевом танце запрыгал по комнате, изображая готовность к битве. Разгоряченный страстью и похотью принц подскочил к нему и бесцеремонно ударил кулаком в челюсть. Уж что-что, а он с детства учился кулачному бою, был молод, ловок, силен и смел. Негр зарычал, оскалил кровавые зубы, в ненависти затопал ногами и бросился на принца. Но тот ударил его еще несколько раз и, ловко, словно танцуя перед, бесстыдно ласкающей себя со всех сторон Йекти, увернувшись от встречного удара, схватив противника за шею, сорвал с его лица его модные черные очки. Крутанул от всего тела и отправив его пинком под голый черный зад прочь, показал ему в спину неприличный жест.

— Хахаха! — надевая на себя очки и, бесстыдно танцуя голым на фоне ритуальных чаш с неугасимым огнем, с золотым подносом в руке, то и дело прикрываясь им и тут же молодецки откидывая его в сторону, перед возлежащей на ложе, возбужденной его развратным танцем демонессой, закричал весело и громко — а ну! Доставьте мне сюда Веронику! Вот мы ее со всех сторон все вместе!

— Ага! — сладострастно засмеялась Йекти, похотливыми жестами призывая обиженного, но от этого не мене возбужденного, негра обратно к себе.

Ничего не сказав, Эрсин уехал еще прошлым, воскресным, вечером. В похмелье, развлечениях с черным рабом и Йекти, перемежающимся вкушением наркотического кальяна, прошла ночь. Днем принц отдыхал, но к вечеру тяжелая усталость от вчерашних крепких, пьянящих, распаляющих до жара доменной печи неугомонную плоть коктейлей прошла, юный наследник Герцога был снова бодр и весел. Он снова был на коне, хозяином своей судьбы и полноправным властелином своей такой сладостной и веселой жизни. Ему было позволено все, все было ему доступно, перед ним были открыты все пути. И этот веселый, бесстыдный кутеж, к которому он приобщился за последние ночи и дни, и то, что еще вчера смущало его душу неловкостью и стыдом, ощущением чего-то непоправимого, предчувствием страшной расплаты и неминуемой гибели, теперь, после очередной чаши бодрящего коктейля и наркотического кальяна, уже начинали казаться ему просто веселым и сладостным, самым обычным, не более чем плотским, и даже вполне себе естественным, развлечением.

— Ну иди сюда! — снисходительно позвал он так и не решившегося подойти к ложу Йекти, пока он был рядом, негра — сядь, смотри и обтекай слюной, грязное животное! Ты будешь следующим!

И он прыгнул на Йекти, которая тут же обхватила его руками и своим хвостом, весело и развратно засмеялась, неприкрыто потешаясь над его словами и выходками.

За просторным полукруглым окном устроенном в толстой бетонной стене на высоте двух человеческих ростов темнело закатное рыжее небо. Становилось холодно. Принц еще подумал, что совсем рядом с ними дорога и их крики и голоса, наверное, слышат все, кто проезжает по ней.

— Так им и надо! — сладострастно решил для себя он, налегая так, чтобы их с Йекти стоны разносились как можно громче и дальше по округе — пусть слушают и завидуют!

— Контакт! — коротко отрапортовал инженер. Индикаторы на кожухе расщепительной батареи, в которой нестабильная материя под действием искажения слабых квантовых взаимодействий без остатка распадается на энергию, полыхнули лиловым светом. На казенной части магнетического орудия, выставленного на треноге прямо посреди площади перед Собором Христова Пришествия в сторону наглухо запертых ворот за Инженерным мостом, загорелся огонек, сигнализирующей о готовности к стрельбе.

— Есть контакт — ответил оператор, кивая ему в ответ.

— Одиночный, по центру ворот, тестовый — меланхолично распорядился князь Мунзе командиру расчета, глубоко вдохнув дым из трубки, задержав дыхание и прищурившись в сторону противоположного берега реки.

— Даю одиночный по центру ворот, тестовый — отозвался оператор, зажмурил один глаз, подвел колесиком прицел и, скривившись лицом, отскочил в сторону от треноги, пригнувшись, хлопнул ногой по педали дистанционного управления. Темная площадь и мост, панорама красно-желтой громады собора и сумрачных окрестных домов, качнулась, полыхнула пронзительной, ударившей по глазам ослепительно-жгучим бирюзовым светом. Орудие громко и раскатисто хрустнуло, как будто ударила молния, и выстрелило вольфрамовой болванкой что, расчертив темную площадь и мост над рекой горящим раскаленным шлейфом, со звоном и грохотом врезалась в левую створку ворот, пронзила ее навылет и, оставив в ней окаймленное пламенем и раскаленным железом отверстие, врезалась где-то за ними в каменную стену, выбив из нее фонтан горящих белых искр. Зашипел пар, автоматически откинулся затвор. Израсходованная гильза охлаждения со звоном и свистом выпала из него на камни мостовой. Обдала жаром, стоящих рядом людей, что, несмотря на прикрывающий их барьер, все равно опасливо припадали на колени, пригибались за габионы, опасаясь пуль стрелков, что с началом подготовки к штурму, начали бить по площади и окрестным зданиям из окон домов на северном берегу и крепостных стен.

Князь Мунзе с силой выдохнул дым, отнял ото рта свою трубку и пинком отбросил гильзу прочь, чтоб никто не оступился на ней.

В бойницах башни над воротами и стенах на противоположной стороне моста беспокойно заметались огни. На их фоне запрыгали зловещие быстрые тени. С крыш окрестных домов реки зацокали выстрелы дальнобойных ружей, поражая людей, неосторожно подошедших посмотреть, из чего стреляют по ним с противоположного берега реки. Контуженый прошедшим мимо него снарядом полицейский, что стоял, нес вахту перед воротами и не покинул свой пост, даже когда ему замахали перед началом обстрела, чтобы уходил, бесформенной тенью вскочил на четвереньки и бросился на южный берег, убегая подальше от стрельбы.

— Беглый по башне три выстрела — демонстрируя чубуком трубки, распорядился князь Мунзе. Борис Дорс, что внимательно наблюдал за эффектом обстрела, припал на колено рядом с ним, согласно кивнул, подтверждая приказ рыцаря.

Как и другие бойцы штурмовой группы, маркиз был облачен в современное боевое снаряжение, которое еще вчера днем подобрали специально для него в герцогской мастерской. Поверх несгораемых, усиленных жаростойким подбоем, черных плотных куртки с пластмассовыми застежками, как у Хельги Тралле и Евы и таких же плотных штанов, на нем был надет баллистический жилет, что будучи наполненный холодным, не отогревающимся теплом человеческого тела густым плотным гелем, при попадании пули или ударе меча моментально приобретал вязкость и прочность, амортизируя, останавливая любое повреждение. Грудь, руки, плечи и ноги маркиза прикрывал латный, изготовленный из тонкой легкой стали, оснащенный пластинчатыми оплечьями и набедренниками современный доспех с опорами для головы, ног и спины, в котором почти не страшно падать с коня, можно не бояться что попавшая в шлем пуля свернет шею и как будто не чувствуется веса оружия и брони. Из вооружения князь Мунзе предложил маркизу огнемет, но тот отказался от него, предпочтя вместо этого жестокого оружия свой новый длинный меч. Сейчас забрало шлема-салада Бориса Дорса было поднято, дыхательная маска с защитой глаз от огня и газа опущена к горжету, лицо выражало мрачную готовность к грядущей битве.

Полковник Карл Тальпасто еще раз осмотрел штурмовую группу, свысока улыбнулся сыну маркиза.

— Ваш первый штурм, Елисей — сказал он — последние часы вашей жизни.

Но тот не отреагировал, ничего не ответил, только оправил ножницы с длинными ручками для разрезания колючей проволоки на поясе и поудобнее перехватил багор, которым ему полагалось тянуть трубу подачи отравляющего боевого агента.

— Как всеиспепеляющий огненный дождь, как беспощадные штормовые волны, как ураганный ветер сметающий все нечестивое и лишнее, так и ярость воинов Христовых: не ненависть, но служение — глядя на темный мост и укрепления за ним, тихо, торжественно и глухо прочел слова молитвы Борис Дорс, опустил голову, уткнулся виском в эфес и скорбно перекрестился.

Инженер обслуживающий аппаратуру еще раз перепроверил сигнал оставшегося заряда расщепительной батареи, мобильный стабилизатор и развернутый через всю площадь, защищающий от потенциальных дистанционных угроз барьер, сверился с гиромагнитным измерителем коэффициента искажения пространства-времени и сделал большим пальцем жест заряжающим, один из которых уже держал в руках вольфрамовые выстрелы, а второй контейнеры с хладагентом, обеспечивающим бесперебойную работу орудийной системы.

— Контакт — отрешенно и деловито кивнул инженер. И еще раз аккуратно подтолкнул, подкорректировал указательным пальцем ползунок ручного управления стабилизатором, настраивая, восстанавливая вокруг себя симметрию калибровочных полей, предавая частицам, потокам и массивам возможность снова взаимодействовать между собой в полном соответствии с законами классической физики, теми самыми, какие изначально, до искажения, установил Господь Бог для всех предметов и объектов сотворенного Им мира.

— Есть контакт — коротко отрапортовал оператор орудия, когда тот показал ему большим пальцем, что все готово и можно производить выстрел.

— Контакт — сверившись со своими часами-маятниками, отдала мысленный приказ Хельга Тралле. Неподвижно, словно в летаргическом сне, она лежала на спине на камнях, на мху, с застывшими открытыми глазами, обратив лицо к ясному темнеющему на глазах, стремительно меняющему свой цвет с рыжего на темно-синий небу. Над ней загорались звезды. В лесу становилось холодно. Ухала кукушка, пели припозднившиеся птицы. По дороге через поле ехали редкие телеги. Обычно на этом тракте между Еловым предместьем, башней барона Тсурбы и поселком нес вахту егерский разъезд, но сегодня разъезда не было. Дуя в рожки, чтобы пешеходы и телеги посторонились с пути, мчались куда-то на восток вестовые и курьеры. Несколько раз в сторону Гирты спешно проезжали отряды вооруженных верховых. Но сегодня не люди были целью куратора полиции Гирты, Алой ведьмы, что по слухам пила человеческую кровь и во времена Смуты вырезала целые семьи.

Бесформенное черное чудовище, то, чем обратился ее могучий вороной конь, на котором она приехала на заранее разведанную Даскином позицию на одном из гранитных холмов в лесу к востоку от Елового предместья, напротив Белой Могилы, держало в руках-отростках уже знакомое по Охоте ружье «Зед 75 — С». Стабилизированное ручное магнетическое орудие, предназначенное для разрывания на куски самых страшных, огромных и опасных чудовищ, раскалывания усиленных арматурой и противоснарядным подбоем бетонных укреплений и уничтожения тяжелых, закованных в броню машин. Внутренне зрение безглазого, безликого и безгласного помощника куратора полиции Гирты сейчас было устремлено к бетонному дому демона Фомальгаута в личине Патрика Эрсина, просвечивало его толстые, экранированные свинцом и заземленные металлической решеткой стены. Его глазами Хельга Тралле видела сквозь них. Там, за наглухо запечатанным бетонным ставнем окном, в непроглядной тьме наполненного костями и разлагающимися остатками трупов, смердящего гнилью склепа с голым каменным алтарем в центре и бассейном с липкой гнилой жижей рядом с ним, между груд наваленных по углам останков плоти происходило страшное и омерзительное действо.

Огромный, злобный и мрачный клыкастый каннибал, уродливое обнаженное чудовище, сросшееся из двух тел: черного и белого, взгромоздившись на кучу останков в темном вонючем углу, сшивал ржавой иглой куски мертвечины. Облизываясь многократно прокусанным языком, плотоядно взирал своими видящими в темноте налитыми кровью глазами на голого, посиневшего, покрытого уже начавшими гноиться и распухать кровавыми ссадинами от ударов об острые каменные углы и стены принца Ральфа, беснующегося в своей слепой и безумной пляске, кувыркающейся на каменном алтаре с омерзительным, похожим на уродливую огромную и черную многоножку чудовищем, слепленным, сшитым из костей и плоти, органов мертвых людей, животных, насекомых и рыб. Всепроникающим зрением безликого помощника, своего второго тела, такого же инструмента как и первое, что лишь по внешенму виду было похоже на человеческое, только предназначенного для совсем других задач и их разрешения, составляющего с ней единую искусственную сущность, управляемую сложным машинным алгоритмом, Хельга Тралле отчетливо видела со стороны все так, как это было на самом деле.

Принц Ральф же был полностью бесчувственен и слеп.

Сладострастно обнимая, он ласкал обвившее его, заживо гниющее, извивающееся в мерзостном ритуальном экстазе липкое бесформенное тело, брал в рот его многочисленные извивающиеся отростки и, хватал губами, смаковал отверстия. Утомляясь, черпал с пола, с жадностью вливал горстями себе в рот вытекающую из его складок и дыр смердящую жижу. Хватал куски гнилого мяса и кости, яростно жевал их, и, отдышавшись, с новой силой прыгал на тянущую к нему свои щупальца и хвост личинку, чтобы вновь и вновь удовлетворится в своем мерзостном похотливом исступлении.

Время качнулось. Внутренние часы Хельги Тралле показали половину восьмого вечера. Корабль-носитель, пока еще невидимый человеческому глазу, словно прозрачная воздушная линза появился, аномалией раскинулся над живым Лесом, тем самым, где разумные деревья, не подпуская никого к стоящей посреди него башню барона Тсурбы, разрывали перелезающих через ржавый железный забор, забредающих в эту чащу людей и животных на куски. Как огромная и черная, надкусанная спереди мягкая луна, он оглядывал местность миллионами голодных мертвых и безумных синтетических, лишенных всего человеческого и живого глаз, видящих на всех длинах и частотах электромагнитного и гравиметрического спектра. Смотрел, словно примеряясь, оценивая как огромное и страшное, готовое пожрать все вокруг чудовище, пиявка, или иной паразит, примеряясь с чего начать и чем закончить свое предстоящее и неминуемое страшное пиршество.

Все были на местах. Все было готово. Все условия были выполнены, и куратор полиции Гирты, Хельга Тралле в соответствии с инструкцией, руками Безликого нажала на спуск «Зед 75 — С». Тихо щелкнула пружина, вставляя новый патрон взамен выстреленного.

Личинка в черной камере в каменном доме, в склоне холма лопнула гнилыми, отвратительными пленками, гранулированными кусками гниющей плоти и обломками костей. Прямо в объятиях принца Ральфа разорвалось бурдюком полным фекалий, гноя, нечистот и слизи. Треснула бетонная, экранированная свинцом и заземленная решеткой Фарадея стена бункера, раскололась, разлетелась облаком дымных, острых брызгов. Переносное магнетическое орудие «Зед-75 С», что значит — «стабилизированное», в отростках Безликого полыхнуло яркой, озарившей камни, черные деревья, дорогу и поле, испепеляющей все дурное, гнилое и мертвое смертельной ослепительной бирюзовой вспышкой, на миг соединилось стволом с бетонной стеной Белой Могилы светлым инверсионным следом. Всколыхнуло застывший как на какой-то ужасной, рождающей самые безысходные и страшные предчувствия картине в ожидании приближающейся беды неслышимой, но явственно ощутимой ударной волной черно-рыжий вечерний лес.

Словно треснуло стекло, с хрустом разорвался украшенный картиной холст, оборвалась пластинка. Закат потух. Небо последний раз вспыхнуло и лопнуло мириадами кроваво-красных, летящих к земле, звезд. Последний солнечный свет угасал с каждой секундой и багровый мрак, полнящейся черных силуэтов, причудливых и жутких очертаний деревьев, ветвей и камней, стремительно опускался на поле и поросшие лесом гранитные холмы. Поглощал все вокруг, вливался в уродливую рваную дыру в бетонной стене дома Эрсина, провал в источающий трупную вонь склеп, могилу, наполненную горами разлагающихся останков и копошащихся в горах мертвой, гниющей плоти червей. Наваливался с неба, страшной, непреодолимой силой, придавливал к земле огромную и, словно бы мягкую, исполненную миллионов мертвых глаз надкусанную черную луну над башней барона Тсурбы и живыми Лесом. Она же пыталась сопротивляться ему. Как женщина, которую унижает и насилует мужчина пыталась как-то бороться с ним всеми своими мощностями, силами, сложными компьютерными системами и математически выверенными, демонически-точными алгоритмами, все сожрать, переработать и утилизировать, пыталась удержаться, перебороть это наваждение, но все было бесполезно. Не сразу, вначале медленно и тяжело, но с каждой секундой, растрачивая впустую свои силы, все быстрее и быстрее, заваливалась на бок, кренясь, теряя высоту, опрокидывалась к земле.

Мир менялся. Багровая марь спускалась, поглощала его. Повреждало материю, искажала потоки энергий, и то, что человеческим глазом виделось как этот зловещий едва различимый, заполняющий все вокруг тусклый, не дающий тени черно-багровый, как будто мелко дрожащий свет, на радиочастотах обращалось страшным и безумным, глушащим, сжигающим, выводящим из строя всю электрическую, оптическую, гравитационную и магнитную аппаратуру отчаянным истеричным, полным неутолимой боли, лишенным всякого смысла, как рев буйнопомешанного, криком. Страшной магнитно-гравитационной бурей, возмущением энергетических полей, искажением пространства и времени.

— Йек-ти! Йек-ти! Йек-ти! — как Маяки, что непрестанно шепчут, неподдающимися никакому научному обоснованию возмущениями поддерживающих мир энергетических потоков и полей, шлют через пространство и время свои адресованные друг другу, нечестивые демонические коды, связывая между собой в одну Юлу Мироздания с Машиной в центре и Великим Архитектором, сатаной, князем мира, на ее оси, бесконечное множество планарных пластов. Частей единого Божьего Творения, что с падением новой Вавилонской башни были физически разъединены Господом Богом в наказание людям за то, что постигли умение с помощью своих наук и машин пробивать и искажать пространство и время, без оглядки по своим прихотям менять их под себя, чем нарушили саму структуру вселенной, обратив доселе ненарушаемые законы фундаментальных взаимодействий частиц не более чем относительными теориями и породив Искажение.

Время остановилось. Мир рушился, рассыпался, корежился, распадался на куски. Все было страшно, безысходно и несущественно. Все было кончено. План оказался ошибочным, расчет был неверен. Физическое разрушение оболочки воплотившейся сущности Маяка вызвало его контузию, коллапс, дисфункцию, сбой всех его сложных, демонических, управляющих окружающим миром связей, механизмов и синергии, обернувшийся страшной и разрушительной аномалией накрывшей Гирту и ее окрестности. Пришел конец.

Хельга Тралле прикрыла глаза. Совсем как человек от солнца, подняв руку ко лбу, заслонила ей свое, как будто усталое лицо от багрового неба и мерцания страшных, летящих по нему, бесформенных, как куски раскаленной живой плоти, огней.

— Господи Иисусе Христе, Сыне Божий, помилуй меня грешную! — прошептала она вслух одними губами, не в силах более сопротивляться этому разрывающему, корежащему ее сложный синтетический разум, наполнившему весь мир вокруг нее, обжигающему, оглушающему, тараном сминающему всю ее сущность безумному багровому крику. Сложила пальцы троеперстно. Укрылась от всего происходящего вокруг черным рукавом с форменной нашивкой службы конфедеративной безопасности Северного Королевства — последнего союза христианских государств и монархий, вскинутом в печальном и безысходном крестном знамении.

— Началось — тихо сообщил Парикмахер, склонился к плечу принцессы Вероники. Тот самый узколицый юноша, с крашенными черными волосами и длинной, закрепленной лаком челкой на один глаз, которого она пригласила с собой вместе с рыжей Лизой из Столицы, и кто все это время так старательно ухаживал за волосами фрейлин из свиты герцогини, ежедневно моя, расчесывая и закручивая их в ловкие прически не хуже чем у самых обаятельных красоток со страниц модных глянцевых журналов и календарей. Сейчас на нем была надета такая же как и на женщинах, заполненная холодным, твердеющем при ударе, гелем легкая броня, защищающая от случайных стрел, пуль и мечей только самое необходимое: живот, грудь и спину. Белая с золотом длиннополая мантия, какие носят магистры наук, и студенты университетов ниспадала до голенищ его модных лакированных туфель, а в ладони его левой руки темнел шестиугольный, похожий на шестопер, покрытый письменами, частично стеклянный, частично стальной жезл.

Герцогиня убрала локти с подлокотника кресла, на который она опиралась во время молитвы, стоя перед иконами и распятием. Властно протянула руку, чтобы Парикмахер помог ей подняться с колен. Вместе они поднялись на наблюдательный пост на крышу, где их ждала, курила папиросу, держась одной рукой за другую, смотрела на восток, в сторону башни барона Тсурбы рыжая Лиза. Перед ней мертвыми кровавыми глазами мерцали окуляры точных наблюдательных приборов, установленные на треногах перед парапетом. Обычно через них принимали сигналы семафора, но сейчас в них ничего не было видно, в стеклах стоял трепетный и зловещий багровый свет.

— Размытие — выдыхая дым, заломив руку, кивнула, заявила рыжая Лиза недоумевающим, попеременно заглядывающим в них Гармазону и Элле — электромагнитная интерференция — усмехнулась и засмеялась дико и громко, напугав вышедших следом за принцессой на крышу девиц — конец света! Парталле… Изделие двадцать один, сто три! — она выругалась и засмеялась снова, злорадно и весело. Все вокруг вздрогнули, словно с каждым словом, которое она выкрикивала, вокруг нее разливались незримые, волны какой-то резкой, колючей силы. Ее контуры мерцали в заливающем все вокруг тусклом багровом свете, словно на миллисекунды принимая какую-то нереальную, нездешнюю четкость и резкость. Поджав локти и плечи, оскалившись, она растопырила пальцы и, откинув в сторону бычок от папиросы, что тут же истлел в серую невесомую пыль, ткнула пальцем в небо и воскликнула — сильный, людишек пришел жрать! С Маяком тварь, поборись! Он тебе вставит и всю твою квантовую физику и бионику и весь твой технический прогресс! Гори! Вероника, Вероника! Смотри! Вон он! Его уже видно!

И указала на восток, туда, где, приобретая очертания огромной черной и мягкой надкусанной луны, заваливался на бок и падал куда-то в чащобу, сумрачного бескрайнего леса огромный корабль-носитель, изделие двадцать один сто три. Альтаир Парталле, пришедший по многочисленным сигналам тревоги, поступившим и перенаправленным к нему лично, как к куратору региона, сегодня утром и днем из Гирты.

Багровая мгла упала на город. На перекрестках и вдоль проспекта горели костры, но от их трепетного рыжего света, от их зловещего, необычайного густого дыма и тяжелых, как колыхание волн сполохов, казалось этот страшный кровавый сумрак, что внезапно наполнил перекрестки, улицы, переулки, дворы, подворотни и скверы, становился только еще гуще и черней. На плацу у полицейской комендатуры горели костры. Трепетный и тусклый свет факелов играл на покрытых копотью, усталых и обреченных лицах. Бешено горели глаза, хрипло отдавали команды сержанты, срывались на крик.

На стенах разрушенного бастиона, на набережной и воротах шли последние спешные приготовления к обороне. Сотни людей с оружием в руках, группами, отрядами, дружинами и взводами выстроились вдоль проспекта. Герцог Вильмонт Булле в карете и комендант крепости, граф Биргер Гамотти со своим старшим сыном верхом, совершали объезд. Личным присутствием вдохновляли поднятых на защиту северного города от вторжения войск мятежных графа и принцессы людей. В сопровождении своих жандармов и рыцарей они проехали по набережной побывали у ворот рядом с Инженерным мостом, сделали круг по всему северному городу и в вернулись к Старому мосту через проспекты Цветов и Рыцарей. Пока все шло неплохо: через Рыбацкие ворота, через ворота Цветов, через Северный равелин в город подходили вызванные с побережья, со сталелитейного производства, с холмов и от Переправы личным приказом герцога Вильмонта Булле отряды рыцарей и старшин с северного берега реки. Дружины феодалов, группы наемников, сельское и цеховое ополчение. По прибытию, на воротах жандармы тут же показывали новоприбывшим распечатанные, наспех подготовленные еще днем, агитационные листовки с актуальной информацией о случившемся в городе инциденте. Люди мрачно склонялись над ними, в свете трепетных факелов и костров читали вслух манифест, в котором подробно разъяснялось, что граф Прицци и его люди подняли мятеж, что принцесса Вероника самозванка, ловкая аферистка из Столицы, что своими чарами долгое время вводила в заблуждение даже самого Герцога. Что сам Вильмонт Булле, несмотря на происки и враждебную пропаганду врагов на самом деле жив и сообщение о его смерти на самом деле провокация и не более чем попытка посеять панику среди славных и отважных защитников законной герцогской власти, только в руках которой возможны мир, благоденствие и непременное будущее процветание Гирты. А чтобы окончательно развеять эти сомнения, герцог Вильмонт Булле лично проехал по улицам северных районов, посетил городские стены и линию обороны по берегу реки, прочел речь, воодушевил, похвалил солдат и рыцарей, сообщил, что из Столицы уже идет подмога, которая непременно поможет подавить мятеж и вернуть на престол законную власть, узурпированную убийцами, мошенниками и бандитами в лице графа Дугласа Тальпасто, принцессы Вероники, маркиза Дорса и самого Августа Прицци.

В подтверждение слов Герцога из крепости Гамотти на проспекты выкатили несколько закованных в сталь боевых машин и множество груженых плотными деревянными ящиками с номерной маркировкой телег. В них, в промасленной бумаге и стружке ожидало своего часа тайно произведенное после осады Гирты войсками Фолькарта, вопреки конфедеративному запрету на распространение, проектировку и создание автоматического, полуавтоматического, эмиссионного и магнетического оружия, военное снаряжение. Самым верным и стойким дружинам раздали гранаты с фосфором и зарином, дыхательные маски, неуклюжие, оснащенные толстыми, усиленными от разрыва, стволами и затворными коробками самозарядные ружья со съемными штыками и множество капсульных патронов к ним.

Но что-то все равно шло не так. Еще днем случился неприятный инцидент: в одном из подземных казематов в толще горы произошел подрыв боеприпасов, случился пожар, что привело к сильному задымлению нижних этажей крепости. Параллельно произошла еще целая чреда зловещих событий, что сильно подорвала моральные силы защитников северного берега. Еще днем с южного берега Керны явились парламентеры с отрубленной головой герцога Вильмонта, которую видели все, кто стоял на воротах и прилегающих стенах. Потом бесследно исчез сэр Бакен, один из старших рыцарей графа Гамотти. Как говорили, он просто зашел в кафе на первом этаже одного из домов на проспекте Рыцарей, сказал, что на две минуты, и больше его никто не видел. Но самое неприятное началось с наступлением сумерек, когда солнце окончательно закатившись за гору, что отделяла северные районы от залива и по темным районам поползли холодные и непроглядные сентябрьские тени. Стало темно и как будто какое-то странное, едва различимое глазом, зловещее багровое зарево, загорелось далеко в море, за крепостью, заполнило ясное, но беззвездное и безлунное, сумрачное небо. Как будто светя через предметы и преграды, заполнило даже закрытые комнаты, переулки и дворы. Стало непроглядно темно и даже яркое, слепящее, нестерпимо режущее глаза пламя факелов, костров и выкрученных до предела светильников было не в силах разогнать этот багровый мрак, что сгущался в непроглядную тьму уже в нескольких метрах от них. Люди сбивались в группы, старались держаться ближе к свету, не отходить от своих: на темных безлюдных улицах в стороне от площадей и проспектов воцарилась глухая, как зимой, когда лежит толстый снег, тишина. В ней, без всякого эха глохли, как будто тонули звуки, стук колес, инструмента и копыт, а звон колоколов церквей как будто замедлился, стал тяжелым, размытым и зловещим, словно искажаясь, приобретая неприятные, отдающие какой-то безысходной мерзостью, оттенки, наполняли сердца безотчетной тревогой и предчувствием неминуемой беды. Люди боялись, озирались по сторонам, вглядывались в тени и мертвее темные окна покинутых квартир. Лошади не слушались кучеров, беспокойно, испуганно и напряженно озирались, трясли гривами. Попрятались кошки, исчезли с улиц, дворов и лестниц, забились, унеся с собой котят, предчувствуя опасность, укрылись от багрового зарева и этой упавшей на город глухой и страшной тишины.

Двое людей похожих на мастеровых в старой, засаленной мешковатой одежде и накинутых поверх курток форменных мантиях Гамотти, оба военные инженеры, забрались в стоящую на перекрестке проспекта Рыцарей и улицы Котищ, у угла забора полицейской комендатуры плоскую бронированную машину с жерлом огнемета на башне, заперли люки, закрылись в ней. Они что-то делали там, когда под броней внезапно что-то гулко лопнуло, и башня с хрустом и звоном отлетела в сторону, освободив дорогу бесконечному, столбу не дающего света багрового дымного огня, ударившего в сумрачное холодное небо. Две страшнее, объятые пламенем фигуры в дыхательных масках и конических шлемах вылезли из образовавшейся дыры наружу, перевалились через зоман и обгоревшими скелетами упали в растекающееся вокруг озеро пылающей зажигательной смеси, чем очень напугали тех, кто видел это страшное, леденящее кровь, явление.

По улицам ползли жуткие слухи о том, что что-то страшное и неестественное происходит в темных опустевших домах и кварталах, откуда бежали на южный берег покинувшие их жители. Прикрывая стегаными варежками лица, держа наготове копья и топоры, ополченцы тихо переговаривались, шептались, когда грозные сержанты с тесаками и плетьми отходили подальше и не могли услышать их. Говорили о том, что Станции намеренно сломаны и больше никогда не будет ни света, ни электричества. Вспоминали о жутком неуловимом чудовище, о чреде страшных, случившихся много десятилетий назад, еще в прошлом веке, нераскрытых убийств, когда в домах, в комнатах с закрытыми ставнями и запертыми дверьми находили тела удушенных и загрызенных людей, а полицейские криминалисты, осматривая их, писали в отчетах, шепотом делились в кабаках со знакомыми, что на переломанных костях и разгрызенных внутренностях убитых, явственно просматриваются следы зубов будто похожие на укусы огромной змеи. Убийцу тогда так и не нашли, а эти страшные происшествия прекратились сами собой, также внезапно, как и начались, что таинственным образом совпало с возвращением с войны, никому тогда неизвестного капитана квартального ополчения Августа Николая Прицци. Тогда, много десятилетий назад, в газетах еще писали о том, что этот молодой, заслуживший в боях за отвагу и смелость воинское звание, должность командира батальона и уважение своих людей рыцарь, вернувшись в родной город, отчего-то отказался от всех предложенных ему богатых невест и взял в жены нищенку, внучку ювелира, а в своем доме завел огромную рогатую змею, которую по его словам, как ручного дракона, он привез с юга, с войны. Тогда еще было много противоречивых слухов о том, что это и есть то самое чудовище, что заползало в богатые дома и выгрызало своим жертвам сердца, и будто бы молодой граф, что впоследствии, благодаря своей отваге, непреклонности и хитрости стал начальником жандармерии, правой рукой тогда еще юного герцога Вильмонта и предводителем всего просвещенного и славного рыцарства Гирты, заключил с ним нечестивый союз, чем навлек проклятие на себя, свою семью и все герцогство. Но если, тогда эти слухи были всего лишь слухами, а необычные предпочтения и вздорный и жестокий, характер замкнутой, нечасто покидавшей их дом, избранницы графа, Марии Прицци, не более чем странностями эксцентричной богатой женщины, то сегодня старожилы снова начали шептаться о тех жутких событиях и связанных с ней перетолках и происшествиях, о которых по известным политическим причинам не стоило упоминать во всеуслышание. За этими обсуждениями узнали от знакомых о том, что в одном из темных, покинутых жильцами еще днем доме кто-то видел мертвеца с такими же ранами, как и много десятилетий назад, а когда пошли проверять квартал, то нашли в нем еще несколько переломанных, погрызенных, с выеденными сердцами, тел. Вернувшиеся оттуда дружинники рассказали, что старый капитан, увидев их, был растерян и строго запретил даже упоминать об этом происшествии, но его люди нарушили приказ, поделились со знакомыми, предупредили их, что это снова то самое чудовище, наевшееся тогда, много десятков лет назад, затаившееся и впавшее в спячку, опять проснулось, разбуженное багровой мглой, и теперь, будучи голодным, жрет всех подряд без разбору, беспрепятственно ходит по опустевшим домам и улицам северной Гирты.

Из уст в уста передавались страшные и тягостные новости и сплетни. Кто-то сказал, что у северо-восточных ворот случилась стычка. Один из вассалов Герцога отказался повиноваться приказам графа Гамотти и его людей. Пошли разговоры о том, что Кирста, Сорна и Сталелитейные под разными предлогами не спешат присылать отряды, ограничиваясь отдельными дружинами, что на южном берегу готовятся к штурму и будут заливать северный берег ядовитым газом и пощадят только тех, кто сложит оружие до начала атаки или дезертирует. Что в знак твердости своих намерений граф Прицци приказал вывести на мост двоих из взятых в плен в доме депутатов лейтенантов, отказавшихся присягнуть принцессе Веронике и у всех на глазах заколоть их. Кто-то еще шепнул, что будто бы герцога Вильмонта Булле видели в двух разных местах одновременно и о каком-то страшном сообщении кодом, что пришло с южного берега, после которого сбросился с башни сигнальщик на башне крепости. А также о таинственных звонках, начавших поступать по неработающим телефонам в кабинеты комендантов районов и их заместителей. Что после одного из них, поступившем Нильсу, среднему сыну коменданта Фаскотти, начальника жандармерии Северной Гирты, тот заперся в своем кабинете и не отвечает когда стучат к нему в дверь. Кто-то сказал, что он уже мертв, но это тщательно скрывают, потому что некоторые дружины, отряды ополчения и орднансные роты уже сложили оружие, покидают свои позиции и всеми возможными путями бегут из города, прячутся в холмах и в лесу неподалеку от Гирты, и ни граф Гамотти ни сам Герцог не могут их остановить. Что видели, будто старший кассир торгового дома Альбек Северо-Запад прямо в операционном зале запихивает в рот, ест облигации и глотает монеты, а какой-то солдат, вернувшись из подворотни, рассказал, что видел там женщину, что в сумраке переулка, стоя на коленях, плакала и билась головой о каменные стены. Его подняли насмех, но никто не пошел проверять так это или нет. Тревога и страх еще больше закрались в сердца людей.

Было еще много пугающих и неприятных знамений и страшных происшествий, а в пятнадцать минут девятого, через четверть часа, как закатилось солнце, и упала багровая мгла, на южном берегу Керны запели боевые рога, волынки и полковые флейты, забили барабаны — граф Прицци и Борис Дорс приказали трубить наступление.

Над головами резко и тяжело забил колокол. Зазвонил на колокольне собора Христова Пришествия. Один за другим, оглашая сумрачные улицы и проспекты страшным и глухим, как будто погребальным, звоном, к нему начали присоединяться и другие колокола соборов и церквей по всей Гирте.

— Все, конец — сообщил инженер князю Мунзе, размыкая проводные соединения между орудием и батареей. Огни на кожухах слабо мерцали, мелко пульсировали, принимая наведенное напряжение.

— Выключи его — кивнул князь Мунзе — перегорит.

Инженер пожал плечами, подвинул взад-вперед ползунок ручного управления стабилизатора, но ничего не изменилось. Молча, продемонстрировал гиромагнитный измеритель. Стрелка неровным пульсом, стучала о край шкалы, с силой отскакивала от него, словно пытаясь пробить. Ощущение чего-то неправильного и страшного повисло в замершем, как будто наполненном каким-то тонким, ощутимым скорее умом, чем глазом трепетном и тусклом багровом свете. Внезапно проснувшейся мигренью заломило глаз, воткнутой острой иглой вонзилось в виски.

— Коэффициент близок к семи. Мы в области аномального искажения пространства-времени — кивая на приборы, сухо, как будто нарочно растягивая слова, сообщил стоящий рядом аспирант Университета, которого приставили следить за работой машин — калибровочные преобразователи захлебнутся, если сейчас попытаться их включить — обратился к маркизу Дорсу — все готово. И мы и они заглушены.

— Пятиминутная готовность! — громко объявил полковник Карл Тальпасто ожидающим приказа старшинам и вестовым, бросил быстрый взгляд на площадь, где черные, сухощавые иереи, уже закончили молебен и теперь обходили ряды преклонивших колени бойцов, размашисто совали им в бороды, давали целовать наперсные кресты.

Борис Дорс поднялся с габиона, поднял голову к небу, поморщился, по привычке взялся за меч. Над головами, над площадью, на колокольне собора, оглушительно громко и тяжело бил огромный колокол. Его непривычно короткие и как будто вязкие звуки не давали эха.

Вокруг звучали голоса сержантов, ударяли хрипло и резко, как удары плетей. Полковник Тальпасто отдал команду. Застучали барабаны, заревели рога, запели флейты.

Один за другим тускло загорались обычно такие яркие и ослепительные химические факелы в руках солдат, подожженные от многочисленных жаровен, костров и светильников. Медленно выдвинулись, с грохотом и скрипом покатились по мосту в сторону ворот на противоположном берегу реки осадные щиты. С глухим, неслышимым уже за десять метров хлопком лопнула брошенная вперед склянка, заволакивая, укрывая их затрудняющим входящую стрельбу непроглядным и черным в темноте дымом.

По приказу командира сорвались со своих мест, бросились с Рыночной площади вниз по склону, тому самому, где в дни фестиваля лежали отдыхающие, пьяные горожане и студенты, побежали, спускаясь к лодкам, к воде, матросы и бородатые разбойники Рейна Тинкалы. Подбегая умело прыгали на палубы, припадали на одно колено, в готовности укрыться от летящих из темноты, с противоположного берега, стрел, поднимали свои круглые, расписанные магическими письменами и крестами щиты.

Гребцы налегали на весла, с чавкающим плеском опускали их в маслянистые, необычно густые волны, рывками толкая тяжелые деревянные суда в сторону северного берега реки. Загудели паровые катера. У одного лопнул котел. Судно с шипением окуталось страшным багровым дымом, но второй, приняв на борт десант, на полных парах пошел к противоположному берегу. Со скал, с парапетов, балкончиков и крепостных стен им навстречу летели дымные горящие стрелы и арбалетные болты. Вооруженные самозарядными ружьями со штыками, пистолетами и мушкетами бойцы, следуя инструкции, отжимали затворы, отводили курки, целились, щелкали спусковыми скобами, но ружья оставались немы. Некоторые патроны спонтанно самовозгорались, с металлическим треском разрывали усиленные затворные коробки и стволы, отрывали стрелкам пальцы рук, выбивали глаза и зубы, калечили кисти. На башне Арсенала гнусаво и протяжно завыла механическая центробежная сирена. Над стеной крепости Гамотти ярко вспыхнул и так и замер зажженный огонь семафора. Загорелись, ударили в глаза наступающим и тут же потухли прожектора на надвратных башнях и стенах крепости. Мигнула подсветка фасадов богатых домов и окна оснащенных современными светильниками комнат и кабинетов. Полыхнул проблесковый маяк, глядящий в сторону залива с башни, на горе. Вспыхнули и погасли на проспектах и улицах северной Гирты, электрические фонари.

Что-то страшное происходило на северном берегу. Но наступление началось, и его было уже не остановить.

— Фолькарт! — словно пытаясь перекричать звон колоколов, грохот уключин и снаряжения, провозгласил Рейн Тинкала.

— Фолькарт! — дико и восторженно завыли, закричали его бородатые разбойники, что еще с охоты жаждали этой кровавой сечи, как расплаты за те позор и унижение, которым их подвергли люди графа Прицци. Их ладья с разгону врезалась носом о каменный причал так, что жалобно затрещали расколотые ударом доски, а сам граф едва сумел удержать равновесие. Без брони, с охранным символом нарисованном кровью поперек левого глаза и щеки, в одном незастегнутом под подбородком шлеме, при мече и круглом, украшенным лиловым крестом и магическими рунами по ободу щите, возглавляя своих людей, он первым перепрыгнул на вражеский берег.

Рядом под градом стрел и ударами копий и мечей падали на камни и в воду его дружинники. Над головой трубил рог, оглашал печальным, зовущим о помощи ревом темные, полнящиеся страшной багровой тьмой улицы, пустые кварталы и озаренные зловещим дымным пламенем костров перекрестки и проспекты северной Гирты.

К разбитым воротам и полуразрушенной башне за Инженерным мостом, подвели штурмовые щиты. Подвезли баллоны, протолкнули в туннель длинную трубу и подали по ней зарин.

Выждав расчетное время, Борис Дорс и его дружинники в дыхательных масках под забралами шлемов двинулись на приступ. Им на головы и поднятые щиты летели бутылки со смешанным с маслом керосином, камни и стрелы. Из ворот дыхнуло пламенем и жаром: выстрелила газовая пушка, заряженная, фторогидразиновой смесью. Выворачивая даже в современных доспехах руки и ноги, сминая кирасы, нанося страшные заброневые раны, ударила раскаленная картечь, но это не остановило их. Прорвавшись через обрушенные ворота, бушующее пламя и колючую поволоку, маркиз Дорс и его свита непреклонным стальным клином врезались в баррикады, палисады и ряды защитников северного берега, вставших у них на пути. В багровой, полнящейся факелов, горящих стен, камней, телег и окон мгле завязалась страшная, беспощадная и кровавая битва.

Подгоняемые спешными ритмичными ударами весел, огибая бесформенные, безжизненные и темные, словно какой-то замысловатый мираж, а не строение, громады крепости Гамотти на скале, что прикрывала с моря северные районы города, черными тенями мчались по фосфоресцирующим кроваво-малиновыми тусклыми огнями волнам многочисленные гребные галеасы и рыбацкие ладьи. Несли десант в Сорну и к северо-западным стенам Гирты. Отсюда, с моря, было отчетливо видно, что трепетное багровое сияние излучает то место в море, где еще совсем недавно стоял мясной Обелиск, но сейчас его не было на месте, и уже как будто сама пучина излучала это страшное багрово-малиновое, не дающее теней, поглотившее луну и звезды и только усиливающее сумрак вокруг, наполняющее все небо и землю свечение. Но людям на кораблях сейчас было не до него. Они шли на штурм и, как и любой солдат на войне, знали, что не все переживут эту битву. С берега отчаянно сигналили, но с семафором было что-то не то, либо никто не знал нужного шифра, не мог понять, что им хотят сказать с бастионов с северо-западных городских стен.

— Поздно, поздно, друзья мои! Раньше сдаваться надо было! — качал головой рыжебородый конунг, граф Картарре, командующий десантом, поправляя на груди только накинутую на плечи, но не застегнутую бригандину. Он курил трубку, но даже несмотря на то, что он стоял на палубе идущего на всей стрости, подгоняемого энергичными рывками многочисленных гребцов судна, никакое движение воздуха не сносило, не рассеивало ее дыма, как будто они стояли на месте. Мертвыми тряпками висели паруса, флаги и вымпелы. Необычайно холодная, неподвижная и глухая духота стояла над водой, звуки рогов и колоколов, следующих в кильватере и по траверзам флагмана судов, искажаясь, едва доносились до стоящего на высокой корме руководящего высадкой командира. Глухо стучали уключины, вязко шлепали весла. Их удары словно тонули в этой наполняющей все вокруг, повисшей над мертвой, казалось бы ставшей какой-то по-особенному густой и неподвижной водой, багровой мгле.

— Семафор Объекту Шесть, Комендатуре, вывесить черный флаг на крыше башни в подтверждение дружественных намерений — сообщил связному на крыше Университета спешно прибывший с холма Булле курьер.

— Не отвечают — безразлично пожал плечами тот, сигналя ярким ацетиленовым фонарем, заключенным в цилиндр с зеркалами и забралом на ручке, по виду похожем на рыцарский шлем.

Атакой через Старый мост руководил лично граф Прицци. Команды солдат в легких бригандинах, дыхательных масках, несгораемых длинных плащах с прорезями для рук и кожаных с металлическими налобниками от стрел шлемах, штурмовые инженеры, толкали по мосту, к воротам, наспех склоченные прямо на проспекте таран и мантелеты. Следом, прикрываясь щитами, потянули пожарный рукав. С башни, навстречу им, на доски моста, начали кидать бутылки со смешанным с маслом керосином. Едкий густой дым застилал глаза, мешал дышать, не рассеивался в багровой мгле. Где-то за ним, на стенах и башнях ворот, резко стучали метательные машины и арбалеты. Навстречу атакующим летели бомбы с газом, копья и стрелы.

— Вперед! На штурм! — ревел, командовал сержант Брокке, сорвав с себя дыхательную маску, чтобы его лучше слышали.

Граф Прицци, лично проконтролировав, что таран с огнеметом подведен и запущен в действие, вернулся от ворот на середину моста. Сняв шлем, словно в него и не стреляли вовсе, в накинутом поверх бригандины плаще химической защиты, прохаживался между осадных щитов, грозно отдавал распоряжения. Страшно шипел газ. Покидав для удобства к парапетам моста свои щиты, топоры и длинные мечи, рыцари и оруженосцы бегали по мосту, тушили огонь, зажимая рукавами лица, хватали, сбрасывали газовые гранаты в реку, пускали в ворота и окна надвратных башен тучи горящих лучных и арбалетных стрел. Поднимали к бойницам лестницы, повисали на веревках, привязанных к верхним ступеням, чтобы защитники не смогли сбросить их. Прикрываясь щитами, лезли наверх, забрасывали внутрь бомбы с газом и бутылки с горящими тряпками и керосином, жгли огнеметом окованные огромными металлическими шайбами ворота и окрестные стены. Брандмейстер Гирты хладнокровно командовал двуцветным флажком, когда надо было подавать напор, чтобы залить пламя от летящих в ответ, со страшными дымными вспышками лопающихся от ударов о камни парапетов, щиты и доспехи, разлетающихся во все стороны обжигающими, слепящими брызгами, бутылок с зажигательной смесью. Перед обгоревшим зданием дома депутатов, где на фонарных столбах бесформенными и беспомощными грудами тряпок, темнели тела повешенных, тяжело пыхтели, дышали жаром и черным дымом паровые машины, работали обнаженные по пояс кочегары, подавали напор на тушение. У парапетов лежали, стонали обожженные и раненые. Над рекой мерцали огни, жарким чадом поднимался в багровое небо черный едкий дым, страшно и гулко, как в тумане, звонили колокола по обе стороны Керны.

Граф Прицци подошел к парапету с западной стороны моста, заглянул в реку, нахмурился от увиденного. Стремнина чуть ниже по течению, напротив полицейской комендатуры, спуска к воде и склона горы, на которой стояла крепость Гамотти, как будто разделялась. Ближе к берегу, вода была неподвижной и не отражала света пожара и факелов, а на середине реки обращалась бурливым и шумным потоком, как будто огибая какую-то невидимую глазом преграду или барьер. Ниже по течению неподвижно темнели силуэты двух штурмовых лодок уткнувшиеся в берег, но ни на них, ни рядом с ними, не было видно никакого движения. Пусто было и на стенах разрушенного бастиона, за которыми находился плац центральной полицейской комендатуры Гирты. Только проглядывали через багровую мглу, какие-то похожие не то на факелы, не то на жаровни на стенах, неподвижные огни.

— Марк, вы это видите? — подозвал тяжело скинувшего с плеч, бросившего на кучу снаряжения опустевший ранцевый огнемет, утирающего платком исступленное, покрытое копотью и потом лицо, барона Тинвега, кивая на реку, указал ему граф Прицци.

— Причастника меня прими, как разбойника исповедующегося… — глядя в небо над заливом, тяжело проговорил майор. С треском отклеил контактную застежку, сбросил с мокрой головы шлем, гулко ударяя себя пальцами в латной перчатке по броне, перекрестился, протянул руку к поясу характерным жестом человека, ищущего в сумке трубку и кисет чтобы закурить. Словно опомнившись, грубо, с озлобленной досадой, бросил, отчитался, как будто не слыша вопроса командира — два раза я к ним ходил! Говорил Фридриху, заканчивай, уводи своих, останетесь, никого не пощажу. Драться ему предлагал, отказался. Ни себе, не людям, лишь бы выслужиться! Надо было его еще тогда снять, когда Мария советовала…

Не найдя своей поясной сумки, что осталась у седла его лошади на другом берегу реки, грубо приказал юному оруженосцу, своему племяннику, что спешно протирал его доспехи пропитанной щелочью, нейтрализующей выпавшую на них ядовитую росу, салфеткой, чтобы дал ему воды. Несколько раз глотнув из большой кружки кофе, принял у пажа свой украшенный цветком камелии и крестом композитный щит, поправил дыхательную маску, и, примерив в руке клевец на длинной рукояти, так и не ответив графу, размашистым шагом направился обратно к укреплениям.

Граф тоже ничего не ответил своему наперснику.

— Ворота сожгли! Но там все камнями заложили! — пригибаясь от летящих болтов и стрел, перебежал между мантелетами, доложил капитан Галько. Он был в одной обожженной и мокрой рубахе, без доспеха и шлема. Глаза его пылали безумием и яростью битвы. Капитан был ранен, у него сильно обгорели плечо, щека и шея.

— Продолжать штурм! — обернулся к нему, зарычал, властно указал ему граф Прицци.

— Слушаюсь мой лорд! — поклонился, криком ответил тот, сжал зубы от боли и бросился обратно к тарану, над которым страшным рыжим огнем уже дымно горели надвратная башня и прилегающие к ней стены.

Солнце стремительно закатывалось за деревья, длинные холодные тени ползли по крутым склонам между обломков скал и корявых, истертых корней. Небо над головой горело последними ослепительными, стремительно угасающими лучами солнечного света. Трясина Митти отливала пронзительной белой водой, своей мутной, подернутой ряской гладью, слепила глаза, отражала их. Но в чащобе, на каменистых склонах и перелогах уже сгущались астегматически-непроглядные холодные сизые тени. Там, в чаще, за беспорядочными нагромождениями обломков скал и камней, звонко стучали топоры. Драгуны и ополченцы рубили дрова, готовились к ночному штурму. На опушке леса, то там, то тут, зловеще и ярко, навевая самые дурные мысли и предчувствия, горели деревья, подожженные стрельбой из крепости. Обгорая, с неприятным сухим треском роняли на землю обугленные кору и ветки.

День подходил к концу. Впереди, в просвете между стволов, над головами осаждающих, на вершине нависшей над трясиной скалы, светлели, озаренные закатом неприступные белые стены крепости. Три башни — две круглые артиллерийские — восточная высокая и массивная, юго-западная — более широкая и низкая, и одна надвратная с контрфорсами и галереей, все три соединенные между собой старомодными отвесными куртинами прикрывали замок со стороны покатого склона ведущего на вершину скалы — единственного возможного подхода к замку Ринья. Сверкая ослепительными витражами окон, неприступной громадой темнела квадратная, многоэтажная башня — донжон, поднималась высоко в небо над крышами крепостных построек и стенами. К воротам от поселка тянулась белая, сухая, хорошо утоптанная дорога, петляла по склону серпантином, в кювете и за камнями рядом с ней засели дружинники графа Пильге. Беспокоили осажденных, стреляли по бойницам и настенным галереями горящими стрелами, размахивая руками, сильно наклонившись вперед, со всех ног перебегали от укрытия к укрытию. В ответ им пыхали ружья, летели арбалетные болты, падали на опушку леса, на дорогу, в трясину. Из окон донжона работал стрелок, бил очень далеко и метко. Фанкиль сказал, что у него современное баллистическое ружье и цифровой прицел. Изредка, наверное экономя дорогие боеприпасы, стреляли автоматические орудия, оглашали лес страшным раскатистым треском. Трассирующие следы малокалиберных снарядов рыжими стремительными метеорами рассекали небо, с глухим железным звоном отскакивали, рикошетили от скал, крутились, разбрасывая раскаленные рыжие искры, кололи камни, поджигали деревья и кусты.

В очередной раз отерев полой плаща клинок, положив на колено меч, Вертура устало привалился локтем о поросший мхом, засыпанный сосновой хвоей гранит. От усталости и утомления горело лицо, дрожали руки, хотелось лечь на бок, закрыть глаза и уснуть прямо здесь, но ощущение тяжелой, напитанной кровью холодной и острой стали предавало новых сил и готовности продолжать эти бесплодные попытки взять оказавшимся неприступным для них замок Ринья. Информация оказалась неверной. Автоматические орудия, что в это время должны были быть на учениях на Полигоне, сейчас стояли на башнях и воротах, вели огонь стабилизированными выстрелами по всякому, кто пытался приблизиться к крепости, не давали подойти чтобы заложить заряды под башни и стены. Бесполезно оказалось и переносное орудие с оптическим прицелом, которым так хвастался еще утром в отделе полиции Фанкиль. Орудийные башни были прикрыты барьерами сопряженными с установками автоматического огня, что отключались на доли секунды, чтобы не препятствовать исходящей стрельбе и, сколько рыцарь не пытался подгадать момент, чтобы поразить их, ни один его выстрел не достиг цели. Ведя огонь с максимально близкой дистанции, он раскрыл свою позицию, его обстреляли зажигательными снарядами, и он едва смог отползти, прячась между камней.

Днем на осаждающих напала дружина каких-то явившихся с Полигона рыцарей. Атаку на узкой, заранее перегороженной телегами, дороге над уступом трясины Митти успешно отразили, но положения дел это не изменило. Отряду состоящему из эскадрона драгун, кавалерийской роты графа Пильге и нескольких сотен сельских ополченцев и егерей замок Ринья оказался не по силам. Штурм захлебнулся. Атакующие окружили крепость, прячась от стрельбы со стен, засели за камнями, на окраине поселка и на опушке леса. По приказу то и дело хмурящегося, глядящего на часы, инспектора Тралле ожидали наступления темноты, в томительном напряжении сидели в своих укрытиях за скалами, пережидали обстрел. Поначалу вслушивались в каждый выстрел, вздрагивали при громовых, похожих на удары хлыста, раскатах, разносящихся далеко по каменистым склонам и осеннему лесу, но потом, утомившись этим тревожным ожиданием, попадет или нет, уже расселись, разлеглись за многочисленными камнями и стволами деревьев. В ожидании приказов лейтенантов, закурили, завели суровые, немногословные беседы о нелегкой службе, о работе в поле и избе, об урожае, о семьях, о детях и подготовке к приближающейся зиме.

Пела кукушка. В сарае в поселке призывно замычала корова. К ней пошла какая-то женщина. Со стен по ней выстрелило орудие, промахнулось на десяток метров. Какой-то драгун выскочил на дорогу, замахал черным плащом, как флагом, хрипло закричал на всю округу, что не видят что ли по кому стреляют и совсем они там, на стене, одурели. Стрельба прекратилась. За камнями одобрительно заулыбались его смелым действиям.

По необычайно чистому сине-розовому закатному небу над головами медленно и бесшумно прокатился огненный шар, оставляя за собой черный дымный след. Какая-то метательная машина, минуя барьеры и стены, по высокой траектории, раз в десять-пятнадцать минут била откуда-то со двора крепости, неприцельно забрасывала зажигательные снаряды далеко в лес, беспокоила осаждающих, поджигала деревья.

Детектив с Фанкилем, лейтенантом Турко и еще несколькими полицейскими сидели, прятались за большим обломком скалы в трехстах метрах от стен замка неподалеку от ворот, почти на самой опушке леса. Сверху снова ударило автоматическое орудие. Расчертило небо тремя яркими огненными линиями. Вертура уже освоился на этом поле битвы. Как и другие, уже не вжимал голову в плечи при каждом ударе его раскатывающихся далеко по округе, резким, разрывающим тишину тайги эхом, выстрелов.

Фанкиль, что лежал рядом на камне, опершись о локоть, на своем плаще, от нечего делать, отирал замшевой тряпочкой затвор своего ручного орудия, проверял, вставлял и вынимал обойму, раскладывал перед собой на мху снаряды, даже не обернулся на звук стрельбы.

И вправду. Выстрелы прошли высоко в стороне над головами полицейских, ударили куда-то в обломки скал между деревьев, рассыпались об них фонтанами дымных, неприятно шипящих, раскаленных искр.

— Мимааа! — зло и задорно, охрипшим зычным голосом закричали откуда-то из леса. Но со стены ему не ответили.

Вертура встал и осторожно выглянул из-за скалы. По склону вверх, к артиллерийской башне, пригибаясь как можно ниже к траве, прячась в вечерних сумерках в тенях между камней, припадая на корточки, опасливо прикрываясь щитами, осторожно подбирались деревенские мужики, волокли какие-то трубу и инструменты. Сержант Алькарре с шестопером и плетью в руках наседал на них, подгонял в наступление. В середине отряда, не особо скрываясь, как на прогулке в соседский сад за грушами, двигался вялый от транквилизатора, чтобы не дрожали руки, хвостист Прулле, рядом, поджимая плечи, пригибаясь как можно ниже к земле, почти что на четвереньках, семенил какой-то тощий мужик, нес ранец с зарядом, который предполагалось укрепить под основанием башни, чтобы взорвать стену.

Фанкиль в очередной раз сверился с часами, потом быстро сгреб, убрал в сумку все оставшиеся выстрелы, закурил, но, затянувшись пару раз, тут же отстранил трубку, словно прислушиваясь к чему-то в лесу, в стороне.

— Что опять к нам едут? — без особенного интереса уточнил лейтенант Турко, перекладывая поближе к себе свою легкую секиру, поудобнее пристраивая в ногах щит, зачесал бороду, оскалился как заяц. Кто-то покачал головой, вяло выдохнул дым, передал трубку, потерявшему свое курево соседу. Страх и волнение давно прошли. Всем уже было все равно. Все устали от случившейся недавно страшной кровавой драки, бесплодных осадных работ и бесконечного обстрела, на который было нечем ответить.

— Ну и пусть едут — отмахнулся какой-то драгун. Пошутил про то, как Фанкиль выстрелил из своего орудия в нападающих, попал в центр колонны, прошиб навылет сразу несколько человек.

— Сейчас нас будут штурмовать! — заулыбался, лукаво кивнул другой полицейский.

— Чайку бы — заметил третий.

— Ага — согласился с ним лейтенант Турко — а лучше крепкого.

— Тихо! — вскинув руку, коротко и резко крикнул Фанкиль. Он быстро достал из поясной сумки волчок и попытался крутануть его на гранитном камне, на котором они сидели, но волчок все время попадал в какой-то скол и опрокидывался, рыцарь попытался приспособить под него свою поясную сумку, но ничего не вышло.

— Лео! — из сумерек явилась Инга. Пригибаясь за укрытие, припала рядом с братом на колено.

Все насторожились. Ладони непроизвольно сомкнулись на рукоятях мечей.

— Я знаю! Время! — демонстрируя часы, также быстро ответил он ей — Марк! Йозеф! Все, держитесь!

— А что будет? Что, расщепительная? — грубо огрызнулся, только и успел спросить детектив, как внезапно, словно его ударило в голову. Как будто они шли на корабле и врезались в берег или сели на мель, толкнуло прямо в мозг, оглушило. Стало темно, но не так, как бывает, когда нет света, и внезапно оказываешься в полной темноте. А так, как будто бы очень много выпил, или мозг затуманен болезнью и ничего вокруг не видишь, не можешь сфокусировать взгляд ни на панораме, ни на предмете. Что-то неуклонно менялось вокруг, как будто разрывались сами пространство и время. Происходило что-то неимоверно дурное и неприемлемое. Как будто течения ветров и морей остановили свой бег, как будто весь мир замер, на скорости столкнувшись с чем-то огромным, складываясь в гармошку в своем инерционном движении. Как огромный стальной корабль с картинки античной книжки, что получил пробоину стремительно и страшно уходит на дно, в бездну, неумолимо наполняясь ледяной смертоносной водой и никому на нем нет спасения. Как поднимается ветер, сметающий все с земли, приносящий космическую стужу, разрывает на куски, выворачивает с корнем горы и деревья, а вокруг, во мраке гибнущего, остывающего под его ледяными напором мира, горят огромные бетонные дома и тысячи окон, обратившихся одной багровой раскаленной доменной печью…

— Марк! — схватил его за плечо лейтенант Турко.

— Йозеф… — ошеломленно заморгал, ответил детектив — я что, спал? Сколько времени? Это что, расщепительная мина?

— Да черт его знает… Часы сломались! — ответил тот, роясь в поясной сумке, как будто пытаясь найти их.

— Времени больше нет — мрачно констатировал Фанкиль. Припав на колено на камне, он сосредоточенно вглядывался во мрак внезапно упавшей на лес вокруг непроглядной багровой мглы. В его руках горел необычайно яркий, бездымный факел, словно рыцарь совсем не боялся подсветить для удара с башни их позицию.

Небо было темным. В лесу вокруг стояла густая, непроницаемая темнота. То там, то тут, трепетными, развевающимися флагами, горели деревья, только усиливая ее своим слепящим глаза нереально ярким и резким, пронзительным светом. Со стороны замка Ринья стояло зловещее багровое зарево, но как будто не давало света. Отовсюду слышались голоса и предупредительные крики. Вертура высунулся из-за камня, как спросонья пытаясь понять, что случилось.

Артиллерийская башня с автоматическим орудием, что возвышалась на несколько этажей над стеной, обрушилась поверху и теперь горела ярким, белым и быстрым ревущим огнем похожим на химический, что с напором бил высоко в небо, как будто горел газ или какое топливо, порождая контрастные и длинные, непроглядные тени. Не разбирая дороги в его страшном и трепетном свете, прячась от стрельбы с примыкающих к башне стен, спотыкаясь на косогоре, падая, побросав щиты, перебегая от камня к камню, отступали вниз по склону деревенские ополченцы. Некоторые были ранены. То там, то тут лежали умирающие и убитые.

Из темноты явился Даскин с азартно горящими глазами, с луком и наложенной на тетиву черной стрелой, зловеще и мстительно скривился.

— Ну все! Званый вечер в разгаре. Гости напились и одурели, уже ломают мебель, в лучших традициях сэра Ринья! — прошептал он и, припав на колено, указал луком в сторону высоких черных, охваченных разгорающимся пламенем пожара стен.

И вправду. С наступлением багровой мглы в замке началось какое-то непонятное движение. Выстрелы со стен прекратились. Прибежал какой-то недоумевающий полицейский, взволнованно доложил, что защитники замка как будто дерутся с кем-то, кто атаковал их в стенах крепости, внутри.

Какой-то человек вывалил из бойницы у ворот сине-золотой вымпел Ринья и попытался спуститься по нему вниз, но ткань с треском лопнула, и он молча, с тяжелым металлическим хрустом доспеха, упал на камни у подножия стены. Полицейские переглянулись и, поудобнее перехватив мечи и секиры, выжидающе уставились на стены. Похоже, не только их привело в замешательство то, что происходило за стенами крепости: драгуны, рыцари и ополченцы тенями замерли за камнями и деревьями на своих позициях, приготовив к бою щиты и оружие, неподвижно и напряженно уставились перед собой в мрачном ожидании команды идти на приступ крепости.

Инспектор Тралле подошел к коллегам, дохромал до укрытия сжимая в руке свой пистолет, тяжело упал на камень, тревожно спросил.

— Ну что там, Лео?

— Скоро узнаем — поворачивая голову под разными углами, как будто пытаясь прислушиваться к тому, что происходило за стенами замка, резонно ответил ему Фанкиль. Он прищурился, высунулся из-за скалы еще больше, положил локоть на ствол своего ружья и, насторожившись, замер без движения.

Еще минут десять в замке происходило что-то ужасное, потом из надвратной башни послышались яростные крики ссоры, загремели спешные, отчаянные удары кувалды о железо, зазвенела цепь, и навесной мост с грохотом обрушился на противоположную сторону неглубокого сухого рва каменным желобом обрамляющего башни и стены крепости. Несколько бревен надломилось, но мост удержался. Дружинники, что по прекращению стрельбы со стен, уже подобрались к самым воротам, засели у дороги в кювете. Один за другим быстро вскидывали свое оружие, беглым огнем, без команды, посылали куда-то в темный туннель надвратной башни арбалетные болты и стрелы. Навстречу им выбежал какой-то, по-видимому первый, протиснувшийся через открывающееся тяжелые створки ворот человек с черной тряпкой, отчаянно и испуганно замахал им, но его сразили сразу несколько выстрелов. Капитан Глотте выбежал на дорогу, приказал отставить стрельбу, закричал, чтобы выходили организованно, но это предупреждение не остановило хлынувших прочь из замка, отчаявшихся, перепуганных людей. Молча и страшно, толкаясь на поврежденном падением мосту, спихивая друг друга в неглубокий сухой ров по сторонам переломанных перил, спотыкаясь, без всякой организации, в панике, как стадо слепо бегущих от пожара животных, насельники и защитники замка, кто бросая щиты и мечи, бессмысленно размахивая руками, чтобы не стреляли, кто с оружием наперевес, кинулись на прорыв. Взбудораженные происходящим люди графа Пильге отбегали с их пути, вскидывали луки, беспорядочно стреляли по тем, кто был вооружен и бежал на них. Встречали противников ударами копий и мечей, но отступающие не оказывали им никакого сопротивления, не обращали внимания на них, с округленными от ужаса глазами и печальными криками мчались, по дороге, спотыкались, вскакивали, убегали подальше от замка в поселок и лес. Некоторые падали, прикрывались щитами и руками, притворялись мертвыми, молили о пощаде, кричали что-то нечленораздельное, просили не бить.

— Что там? — схватив первого попавшегося пленника, приволок его за волосы к начальнику один из полицейских.

— Зверь! — в исступлении закричал тот — зверь из подземелья!

Капитан Глотте в бешенстве скривился и с размаху ударил его поперек лица плетью.

— Отвечать четко!

— Он! Он разорвал цепи, выломал решетки и двери! — печально кричал пленный, не зная как объяснить то, что случилось — он пил кровь, приделывал к себе куски всех подряд, даже свиней и лошадей! Он растет, становится все больше и больше, он пожирает всех!

— Карл Ринья — приложив руку к подбородку, покачал головой Фанкиль, догадавшись о ком идет речь — неудачно воскрешенный сын герцога Жоржа. Погиб на войне. Его отвезли в башню мастера Тсурбы, но со смерти прошло слишком много времени. Скорее всего, они использовали те же методы реанимации, что и мы, но его подняли уже с необратимыми повреждениями тканей головного мозга, и он превратился в безумное чудовище. Искажение повлияло на поддерживающих его жизненные функции паразитов, и теперь он будет поглощать и ассимилировать биомассу бесконечно.

— И это что, был план Хельги? — уточнил Даскин.

— Возможно. Она могла рассчитать это — брезгливо поморщился инспектор.

Из замка несколько раз громыхнули выстрелы — раскатистые, трескучие и резкие, не как у мушкетов, а как у высокотехнологического оружия, или артиллерии малого калибра. Фанкиль насторожился, инспектор Тралле нахмурился еще больше, продемонстрировал свой ставший бесполезным, заглушенный искажением пистолет.

— Алистер — пояснил коту Дезмонду, взял на руки, смахнул с его мохнатой шеи иголку хвои, Фанкиль — у него и в аду стрелять будет. Там, где ему и гореть.

Снова послышался грохот разваливающейся кладки. Еще несколько слуг и женщин выбежали из крепости. Поняв, что бегущие не сопротивляются, драгуны пошли им навстречу, схватили, потащили в сторону укрытия.

— Стойте! — пытаясь успокоить, кричали им — полиция Гирты!

— Соберите их всех Герман — посоветовал инспектор Тралле — это для их же безопасности. Лео, быстро, проверьте что там у них.

Капитан Глотте отдал команду. Драгуны, трубя в рога общий сбор, помчались по лесу и дороге, призывая бегущих остановиться. Фанкиль сделал знак и они с лейтенантом Турко, Вертурой, Даскином, Ингой и еще несколькими полицейскими начали осторожно подниматься к воротам, стараясь не попасться на пути спасающихся в панике из крепости людей. Наверху их встретили драгуны и несколько дружинников графа Пильге во главе со своим командиром, что поднялись на мост посмотреть, что происходит внутри. Увидев полицейских из отдела Нераскрытых Дел, граф, что стоял на мосту, опираясь обеими руками на окровавленный длинный меч, хищно и неприветливо заулыбался во весь рот, молча кивнул в ворота, ведущие во двор крепости.

В глубине арки мрачно стояли драгуны, кричали на бегущих, пытались восстановить порядок, следили за выходом людей. Рыжие зловещие языки пламени разгорающегося пожара уже плясали на темных сводах и стенах. Молодые дружинники графа, держа наготове луки, то и дело забегали в туннель под надвратной башней. Поджигали от фитилей на плече, не целясь, как на скорость по мишеням, выпускали куда-то во двор одну за одной дымные горящие стрелы.

— Побочный эффект паразита, усиленный аномалией пространства и времени… — заглянув в ворота замка, пройдя до двора первым, вернулся на мост, сосредоточенно сообщил Инге Фанкиль — интересно, с нашим каннибалом тоже такое могло случиться?

— Какого размера? — только и спросила она в ответ.

— Побольше нашего дилижанса раза в четыре… — повращав глазами, чтобы подобрать как можно более точное сравнение, ответил рыцарь.

Инга задумчиво пожала плечами, достала из поясной сумки стальной, маркированный машиной, шприц, в раздумьях завертела его в руках, взялась за пломбу, чтобы снять прикрывающий иглу колпачок и сделать себе инъекцию.

Детектив и лейтенант Турко тоже подались в ворота, осторожно прошли до конца туннеля и выглянули во двор, где и правду было на что посмотреть. Огромная, слепленная из множества тел, с торчащими отовсюду элементами частей лошадей, собак, свиней, куриц доспехов и одежды цветов Ринья, туша неуклюже переминалась на множестве ног и рук под горящими, наполовину обрушенными сводами галереи, пыталась протиснуться в узкие для нее двери донжона — центральной башни крепости. Зажигательные стрелы торчали из ее боков, с отвратительной вонью горела одежда и плоть мертвецов, но пытающемуся расшатывать каменную кладку множеством рук, ломающей самой себе кости твари, похоже не было до них никакого дела. Только окровавленные, грязные головы страшно вращали мертвыми глазами, и раскрывали рты, словно пытаясь схватить стреляющих в них издалека дружинников и полицейских. Через дверь, в которую ломился монстр, и били те самые резкие и раскатистые выстрелы. Разрывали плоть чудовища на куски, выбивали из нее фонтаны раскаленной дымящейся жижи, но, похоже тварь не чувствовала боли, хваталось руками за кладку и деревянные балки, с отвратительным хрустом крошащихся костей расшатывала, выламывала их, пыталось протиснуться в узкие каменные двери. Несколько длинных отростков, тоже из кусков плоти и частей тел тянулись к окнам библиотеки герцога Георга Ринья и галереи, хищно и слепо били в них, поражая еще пытающихся защищаться от них людей. Завидев нападающих, кто-то начал стрелять по ним из лука из окон башни, ранил одного из людей графа Пильге. Какой-то дружинник выпустил ему в ответ, в окно, горящую стрелу, что вонзилась куда-то в деревянный потолок и показал вслед неприличный жест. Другие, оставив чудовище, тоже начали бить по постройкам и бойницам. На стрельбу из башни послышались ругань и отчаянные, испуганные, призывающие на помощь крики.

— А же я говорил Хельге, надо его еще тогда под трибунал было за такое дело… — скривился, покачал головой инспектор Тралле. Он шел с трудом, припадая на левую ногу: выпущенная еще днем, во время атаки с Полигона, стрела поранила его ниже края бригандины.

— Можем попробовать его расщепительной… — покачал головой Фанкиль.

— Не сработает — не дослушав его, покачала головой Инга и тут же приказала — Лео, Иозеф, со щитами, помогите.

Она откинула с головы капюшон своей черной пелерины с темно-зеленым восьмиконечным крестом. Светлые волосы рассыпались по плечам: резко дернув, она случайно вырвала заколку, что держала их. В свете пожарища сверкнули ее зеленые глаза, лицо исказилось в одновременно торжественной и обреченной улыбке.

— Назад! — вытянутой рукой указала она всем отойти в туннель обратно к мосту, а сама, осенив себя широким крестом, шагнула на залитый светом пожарищ и заваленный остатками тел людей и животных, что тварь еще не успела присоединить к себе, или пожрать, двор перед центральной башней замка Ринья.

— Назад! Отставить! Отступление! — замахал руками, страшно и грозно закричал всем инспектор Тралле, оттеняя недоумевающих, держащих наготове оружие, дружинников и полицейских. Все попятились, вышли из туннеля под надвратной башней на мост. Остались только Фанкиль и лейтенант Турко, которые смиренно склонив головы, не снимая шлемов — не было времени, быстро прошептали охранную молитву, спешно перекрестились и выбежали вслед за Ингой. Припали на колени, прикрыли щитами отважную женщину.

Приготовился к бою и детектив, что не послушался инспектора, со своим длинным мечом прижался к стене арки, уставился на двор, ожидая, что теперь случится. Кто-то выстрелил из окна. Стрела впилась в высоко поднятый щит Фанкиля. Еще одна прошелестела рядом и сломалась о булыжники. Но Инга как будто и не заметила их, смело выпрямилась, раскинула руки, словно призывая стрелять в нее и, сморгнув, повела ладонью. Багровая марь повисшая над замком качнулась и как будто бы усилилась. Вертуре стало страшно: словно рябь пошла по стенам и небу, заколыхался, потерял всякие очертания, обратился чем-то непонятным и страшным огонь пожара в постройках замка и на стенах. Отражения и тени исчезли. Мир еще больше качнулся в сторону багрового безумия, подернулся какой-то неестественной, размазывающей контуры предметов не то размытием, не то дымкой. Детектив затер полой плаща веки, пытаясь понять, быть может, это что-то с его глазами и это он начал слепнуть, но это нисколько не помогло. Под воротами стало совсем сумрачно и как будто бы вокруг закопошились какие-то черные, склизкие не то личинки, не то черви. Горы шевелящихся тел, костистых ног и щупалец зашевелились вокруг в углах и тенях, излучая невыносимый смрад, их лоснящиеся туши поглощали свет, а ненасытные пасти рассасывали, подтачивали материю, как паразиты, прицеплялись к предметам и людям, вытягивая из них силы, нашептывая дурные мысли, толкая на вероломные поступки и самые низменные мерзости. Слуги Архитектора, его безумные, безгласые, бесформенные, лишенные всего антропоморфного, враждебные всему тварному клевреты, нечестивые остатки давно иссякших, распавшихся, сгоревших в своей ненависти и боли падших духов, испражнения адской бездны. Неосязаемые, милостиво скрытые от человеческого глаза, от наблюдения точных машин и приборов, благостной Божьей Волей, эти паразиты всегда, с того самого момента, как сатана, именуемый среди его слуг Великим Архитектором, был сброшен с небосвода, были здесь, рядом с людьми. Бесконечно множились, подтачивали, портили, грызли… От них нет ни спасения, ни укрытия. Они всегда рядом, вокруг, везде. Как трупные паразиты, черви в огромной могиле, в мертвом зловонном чреве давно погибшего, разлагающегося, истекающего смертельным гноем мира, где все проиграно и предано, где отчаяние и безысходность, где лишь сиюминутные удовольствия, зависть, жажда наживы, злоба и мерзость бесконечного удовлетворения своих самых низменных и извращенных плотских страстей. Безвозвратно отравленного бессильной злобой и ненавистью боли, отчаяния и потери мира, в котором не осталось ничего хорошего и в котором больше нет никакой надежды хоть что-нибудь изменить, где каждый обречен творить и множить зло, где никто никогда не спасется и даже после смерти будет только бесконечное падение в обжигающе-ледяную, полную еще большего количества этих омерзительных тварей и таких же черных, кричащих в боли, страхе и отчаянии, поглощаемых ими душ, бессолнечную, беззвездную, наполненную оглушающим белым шумом и воплями, безысходную бездну…

Инспектор Тралле, что тоже высунулся из-под арки ворот посмотреть, что там происходит, больно схватился за детектива, выглядывая через его плечо, пробудив его от этого страшного видения, навалился на Вертуру всем своим весом. Секунду во дворе ничего не происходило, но тварь копошащаяся у подножья донжона, вдруг начала мелко трястись вместе с окружающими ее потоками пламени и стенами, как будто бы вступая в колебательный резонанс с этой оптической иллюзией, рожденной искривлением потоков времени и света. Вытянулась, задергалась, словно ее затягивало в какую-то дыру, в которую она не могла пролезть, затряслась всеми своими складками, формами и фибрами. И, как будто обнаружив источник угрозы, было уже обернулась к стоящим у арки ворот, полицейским, сфокусировала на них все свои мертвые глаза, оценивая, пытаясь понять что они делают с ней, но не прошло и доли секунды как ее туша слепленная из десятков тел людей, коней, собак и свиней внезапно, с громким сухим хлопком, словно бы сморщилось и лопнуло вовнутрь, тут же с шипением и звоном разлетевшись во все стороны бесформенными ошметками, насухо отжатой плоти, брызнуло потоками зловонной кровавой жижи. С силой дохнуло раскаленным воздухом, а следом с глухим звоном посыпались остатки искореженного, закрученного винтами, солдатского и конского снаряжения. Полицейские зажмурились, запоздало вскинули щиты. Лейтенант Турко упал — его сбило с ног ударом куска железа.

— Господи помилуй… — устало опускаясь на окровавленные камни двора, прошептала Инга. Она хотела перекреститься, но у нее не было сил. Она чуть улыбнулась: от чудовища остались только сухие горы развороченных, разбросанных по всему двору, с отвратительным смрадом стремительно обугливающихся в пламени пожара кусков сухого мяса и горы идеально-белых, переломанных, вырванных из него гравитационной аномалией костей.

— Инга? — быстро оборачиваясь к сестре, спросил Фанкиль, смахнул со щеки кровь от ссадины, но сестра не ответила, замерла, из последних сил пытаясь сохранить равновесие. Моментально догадавшись что с ней, Фанкиль бросил щит, подхватил ее на руки, нащупывая пульс, вцепился в ее шею, но не смог его найти. Безвольно откинув голову назад, она упала на его руки, растрепавшиеся, изляпанное в грязи и крови волнистые волосы мочалом рассыпались по ее плечам и мокрой от крови черной орденской одежде. Глаза распахнулись, застывшие и расширенные, как будто в ужасе, зрачки бессмысленно замерли, в них, как в зеркалах, плясало пламя пожарища, еще больше раздутого поднятым взрывом ветром.

Но Фанкиль не растерялся, тут же подхватил ее на плечо и бросился к арке ворот. Оставив свой меч, Вертура шагнул ему навстречу.

— Я помогу! — с готовностью протянул руки детектив, но рыцарь не услышал его, пробежал мимо.

Откуда-то сверху запоздало грянул выстрел. Затем еще один. Лейтенант Турко, что пытался подняться после контузии, с грохотом доспехов снова повалился навзничь, поднял щит, попытался им укрыться.

— Йозеф! — было дернулся спасать и его детектив, но инспектор Тралле со скрежетом зубов удержал его, потащил назад, подальше от выхода во двор, с досадой наблюдая, за коллегой. Но раненый лейтенант все же успел сориентироваться: со всей поспешностью и отчаянием бегущего от хищника зверя, перевернулся на живот, бросив свои щит и топор, вскочив на четвереньки, страшно вращая глазами, задержав дыхание, оставляя за собой кровавый след, метнулся под прикрытие стены. Вертура бросился ему наперерез, подхватил, чтобы тот не оступился с разбегу на скользких камнях под аркой в темноте. Вслед ему запоздало защелкал затвор. В обойме ружья Алистера Дронта закончились выстрелы.

— Ну, что с ней? — деловито спросил Даскин, когда полицейские собрались вне досягаемости для ружья-жезла и стрел, у моста у раскрытых створок ворот в горловине туннеля.

— Остановка сердца! — оскалился, зло и быстро крикнул ему Фанкиль — где ее сумка?

— Отойди! — бросил Даскин и резко одернул кого-то, метнулся в сторону от ворот, рядом с которыми Инга оставила свое докторское снаряжение.

— Йозеф? — насыпая себе нюхательного табаку, позвал инспектор Тралле вставшего на колени и тяжело упавшего лицом на мостовую полицейского. Шумно, всем носом вдохнул с руки.

— Да… — прошипел тот, переворачиваясь на спину, бессмысленно и слепо ощупывая правой рукой левую — рука… Что, оторвало? Нет?

— Лео! Молодец! — покатился по двору неприятный и резкий крик — отлично! Давай теперь сюда и ты!

Грянул еще один выстрел. Алистер Дронт стрелял осколочными снарядами в ворота, пытаясь задеть кого-нибудь рикошетом. Кому-то осколок попал в броню, другой впился в щит. Все отошли к мосту, подальше от его стрельбы.

— Сэр Жорж скоро будет тут! Он уже едет! Слышишь? — кричал, надрывался магистр Дронт, издеваясь из окна горящей башни — за ребра тебя повесит, Лео!

Но Фанкиль не слушал его. Он стащил с Инги нагрудник и, запрокинув ее голову, подложил доспех ей под шею. Окинул всех быстрым взглядом, остановился на детективе.

— Марк! — быстро и зло приказал он, схватил Вертуру за руки и положил его ладони на грудь сестре — давите на сердце. Как я скажу, пятнадцать раз со всей силы. Я буду дышать. Считаете и давите.

Он сорвал с себя шлем, перекрестился и, зажав пальцами ей нос, припал ртом к ее губам, тяжело вдохнул. Отсчитал три раза и сделал жест детективу. Тот начал давить. Даскин встал над ним, поставил к ногам найденный саквояж Инги. Пришел бездельник Коц, по привычке выгнувшись, заломив руки в разрезы штанов, в бессмысленном ожидании уставился на полицейских.

— Нитроглицерин, четыре миллилитра — коротко приказал Даскину Фанкиль. Тот с готовностью раскрыл сумку и достал из нее ампулы, взломал одну. Неумелым движением наполнил шприц.

— Сердце пережгли? — передавая рыцарю лекарство, с пониманием спросил Даскин, присев рядом на корточки, облокотился спиной о холодную стену, схватил у кого-то из рук тлеющий фитиль, от которого прикуривали и поджигали стрелы, закурил.

— Да, спазм — тяжело вздохнул, быстро кивнул Фанкиль — Марк. Я дышу. Давите.

— А дружок твой пьяница, где? — бросил бездельнику Коцу какой-то дружинник.

— Нету больше — угрюмо, по-солдатски, огрызнулся тот и запустил руки в разрезы штанов, ответил студент.

Кто-то высунулся из-под арки ворот, пустил стрелу, но Алистер Дронт уже снова перезарядил свое ружье, отдышался поле бега по лестнице к окнам наверх и ответил прицельным выстрелом. Раненый рыцарь с наполовину оторванной ногой повалился спиной на камни и, захрипев, заскреб руками, пытаясь отползти к мосту вглубь туннеля.

Сослуживцы вытянули его за руки, положили рядом с другими ранеными к стене.

Инспектор Тралле присел рядом с лейтенантом Турко. У того была перебита левая рука. Ткань бригандины на животе и груди была разорвана в клочья, но усиленные пластины все же остановили осколочный выстрел. Ударом щита было разбито все лицо полицейского. Инспектор снял с пояса жгут и перетянул лейтенанту руку выше локтя. Заглянул в докторскую сумку Инги, начал доставать вату и бинты.

— Сухожилие и кость перебиты, и одна, похоже, засела — констатировал он, пытаясь понять, что с рукой лейтенанта. Прибавил ободряюще и ворчливо — ничего, Хельга вынет, сошьет все как было, это она умеет.

Закончив с коллегой, он обратился к раненому дружиннику, достал обезболивающее, покачал головой, сказал подошедшему графу Пильге, что кровотечение из бедренной артерии в поле не остановить, сделал обоим раненым уколы морфина. Лейтенанту отмерял по имеющейся в саквояже памятке, умирающему ввел полный шприц.

— Готово — поднялся от все также бесчувственно лежащей у стены Инги Фанкиль, тяжело вздохнул, еще раз проверил ее дыхание и пульс, перекрестился, обернулся к воротам, быстро прочел «Отче наш» в сторону моста и темной арки туннеля. Склонил голову, снова осенил себя крестом, надел шлем. Он снова был сосредоточен, холоден и готов к сражению. Оправив на груди свой доспех, кивнул драгунам — так. Несите всех вниз.

Обернулся, глядя на двор в раздумьях, что теперь делать.

Пожар в замке разгорался все сильней, никто его не тушил. Из зданий, откуда еще можно было выбежать, спешили уйти последние оставшиеся в замке служащие и защитники. Женщин и слуг пропускали, но одному солдату драгун ударил в лицо латной рукавицей.

— Ты стрелял! — сержанта свалили с ног, начали бить. Тот попытался встать, но ему со злости ударили шестопером по голове и он молча упал лицом на каменный пол туннеля.

За какого-то молодого дружинника, которого хотели заколоть уже без разговоров, вступилась молодая женщина с ребенком. Прикрыла его своей грудью, горестно вскинула руку, уставилась на озлобленных осадой мужчин с отчаянием, страхом и вызовом. Рассерженный ее выходкой рыцарь хотел убить и ее, но его товарищ скривился, протянул руку, покачал головой, опустил его меч, и их пропустили.

Галерея и библиотека герцога Ринья были уже в огне. С другой стороны горели казарма, трапезная и корпус для насельников. Все выходы из донжона были перекрыты. Но из окон третьего этажа, откуда уже тянуло дымом, то и дело показывались округленные от страха, перепачканные в копоти, лица. Отрезанные от выхода люди высовывались из окон, махали черными тряпками, кричали что сдаются, просили чтобы им помогли. Из надвратной башни по узкой лестнице спустились двое драгун, что обследовали замок, смотрели, где можно еще пройти. Привели напуганных до смерти, безутешно плачущих, едва не угоревших в подсобном помещении девиц, что занимались хозяйственными работами в замке маршала Георга Ринья и спасенную из огня кошку, которую, чтобы не царапалась, несли зажатой в толстом плаще. Сообщили, что из башни уже не выйти, и что в ней осталось как минимум полтора десятка человек. Полицейские попытались взять со двора лестницу, чтобы приставить к окну и дать им спуститься, но Алистер Дронт выстрелил снова, свалил наповал одного. Еще одним выстрелом разбил лестницу в щепки.

— Не дело так. Поговорю с ним — видя это поморщился, сказал инспектору и капитану Глотте граф Пильге.

— Не стреляй! Выходи, всех пощажу! Мое слово! — высунувшись через бойницу галереи надвратной башни, застучал себя латной перчаткой в стальную грудь с золотым крестом, демонстрируя, что он высокопоставленное лицо, рыцарь.

Но Алистер Дронт оскорбительно засмеялся и выстрелил ему в ответ. Граф пошатнулся, шарахнулся от бойницы, едва удержав равновесие. Задрожал от боли, привалился к стене. Броня на его груди и плече была промята, горжет искорежен, лицо разбито.

— Вот мразь! — сдавленно и обиженно шипел он, кривя лицо, придерживаясь рукой за стену, наощупь спускаясь обратно в туннель с галереи надвратной башни по узкой винтовой лестнице.

— Ты людей хоть выпусти! — приложив руки в черных перчатках к лицу, запрокинув голову, с укором призвал, хрипло закричал из ворот капитан Глотте — хочешь сам, гори. Другим дай выйти!

— Пошел вон, Герман! — презрительно кричал ему магистр, стреляя из окна по полицейскому. Со звонкими ударами по стенам защелкала картечь. Засела у кого-то в бригандине. Следом грянул еще один выстрел — на этот раз внутри башни. Магистр стрелял в кого-то внутри башни: через треск прогорающих деревянных перекрытий и стен послышался страшный отчаянный крик.

Огонь поднимался все выше и выше. Зловещие рыжие отсветы плясали в окнах первых этажей. Черными густыми потоками валил дым.

Полицейские и дружинники Тальпасто с усталыми, мрачными и безразличными лицами стояли в темноте арки ворот у выхода на мост вне досягаемости картечи, ожидали распоряжений. От противоположного конца туннеля вернулся капитан Глотте, бросил быстрый взгляд на Даскина, что все также сидел, курил, у стены.

— Ну что? — только и спросил полицейский.

— Он выйдет — прижимая к щеке свой лук, сосредоточенно покачал головой, поморщился, ответил капитану агент — надо подождать. Он такая же тварь, как и его папашка. Будет сидеть до конца и попытается обмануть всех.

Огонь подбирался все ближе и ближе. Отправленные в верхние помещения дозорные вернулись, сказали, что башня над воротами уже тоже начала гореть. Подняв двоих убитых коллег, полицейские и дружинники скорбной колонной перешли мост, покинули свое убежище. Несколько самых смелых драгун остались нести вахту в туннеле.

Вертура, Даскин, Фанкиль, капитан Глотте и инспектор Тралле остались вместе с ними. Вышли на мост, чтобы не задыхаться от тянущего со двора дыма.

Внизу, в багровой мгле, плясали огни. Драгуны и егеря с факелами в руках собирали у дверей церкви, на центральной площади поселка, жителей окрестных домов, строили настигнутых и захваченных в лесу и на дороге пленников. Примчался вестовой, сказал, что люди видели, как в лесу упало нечто светящееся с неба и распалось горой каких-то черных, шевелящихся уродливых тел. Даскин и Фанкиль коротко кивнули этому сообщению и снова закурили. Отправили Вертуру вниз, проверить запасную дверь.

Детектив пробежал по склону стараясь одновременно сократить дорогу и держаться подальше от охваченных пламенем артиллерийской башни и стены, с которых падали разваленные куски кладки и горящие обломки перекрытий. Поджав локти, бегом спустился к болоту, туда, где в основании отвесной скалы на которой стоял замок Ринья, у самого края трясины Митти, находилась тяжелая цельнолитая, изготовленная из стали, намертво впаянная в гранит дверь. Как сказал Даскин — из этой двери Зверь выходил на охоту и через нее и возвращался с рассветом, вдоволь насытившись кровью и страданиями своих невинных жертв.

Спустившись по каменистому склону, Вертура очутился у этой самой двери. Сейчас она была открыта. Хвостист Прулле и бездельник Коц не зря потратили время, спилили часть рамы автогеном. И теперь в плотно заложенной дровами и камнями чтобы было не выйти, кирпичной горже, что открывалась за дверью, горел большой костер. Деревенские ополченцы вылавливали палками из болота мокрую траву и тину, кидали ее в огонь, подбрасывали дрова, что за день натаскали из леса. Густой дым валил внутрь, в недра бункера, что был выбит под замком в скале.

Лейтенант Кранкен в доспехах и при кнуте прохаживался с факелом в руках около воды. Его не страшили ни багровая мгла, ни зарево пожарища над головой, ни близость зловещей трясины. Он следил за тем, чтобы поддерживали костер, покрикивал на мужиков, перекидывался с приставленным ему в помощь лейтенантом ночной стражи мрачными усмешками.

— Алистер… — очнулась от своего наркотического забытья, слабым, пытающимся вызвать жалость, но от этого не менее грубым и неприятным голосом позвала с постели Элеонора Ринья, повела лицом — огонь близко… Мы горим…

— Да! — сжав зубы, раздраженно ответил ей магистр Дронт, которого она отвлекла от точных измерений — тебе уже легче? Лекарство подействовало?

Тусклые светящиеся кристаллы мерцали на стойках по углами широкого, покрытого ослепительно-белым шелком и расшитым оккультными символами покрывалом ложа, едва озаряли потолок просторного, во весь этаж башни, помещения. В синих с желтым и красным витражах стояло зловещее пламя. Отсветы пожара во дворе замка плясали на потолке. Через доски пола сочился едкий белый дым. Снизу слышался, перемежающийся с кашлем, леденящий душу предчувствием неминуемой гибели в огне, громкий сухой треск горящего дерева. Гулко стучал топор, перекликаясь, перекрикивая шум пожара, оставшиеся в башне люди взывали о помощи, пытались тушить огонь на лестнице.

— Это бесполезно! — грозно, словно пытаясь напугать неминуемо приближающееся пламя, крикнул кто-то и, громко стуча сапогами, побежал по лестнице наверх. Отчаянно заколотил в дверь. Но магистр Дронт ему не открыл. С досадой отвлекшись от своего рабочего стола, он еще раз выглянул в окно. Уже горели все хозяйственные постройки: и конюшня, и трапезная, и кухня, и склад, и домик Патрика Эрсина. Охвачена огнем была и примыкающая вплотную к башне библиотека герцога Георга Ринья, та самая, которую маршал использовал в качестве своего кабинета, лаборатории и приемной для гостей. Языки пламени непроходимой плотной стеной поднимались высоко в небо, необычайно ярким светом полыхая в тусклой багровой мгле.

— Мне плохо… — поднялась с кровати, села Элеонора Ринья: высокая, с огромными руками и ногами, нескладная женщина в бесформенной хламиде. Густые растрепанные грязные волосы упали на лицо. Нижняя челюсть дочери маршала была словно переломана в нескольких местах и неправильно срослась, через выпяченные вперед губы отчетливо просматривались клыки. Во всех движениях герцогини чувствовалась мука. Следы тяжелого физического недуга и страдания оставили отпечаток на ее деформированном многочисленными обращениями теле и лице. Медленно, словно каждое движение причиняло ей нестерпимую боль, Элеонора Ринья повернулась к магистру Дронту. Ее взгляд был печальным, равнодушным и усталым, как будто неминуемая приближающаяся смерть казалась ей всего лишь избавлением от ее страшной неизлечимой болезни.

— Кровавая ночь даст нам силы — глядя на свои магические приборы и осторожно отмеряя препараты в пробирках, не оборачиваясь, сосредоточенно кивнул ей магистр — я сделаю тебе двойную дозу. Ты сможешь обратиться.

Элеонора Ринья встала на ноги и, нетвердой походкой пройдясь по залу, выглянула в окно.

— Смотри-ка! Бегут как крысы! — произнесла она медленно со страшной, вымученной насмешкой, презрительно оскалила клыки.

Внизу, выкинув из бойницы веревку сплетенную из тряпок и занавесок, во двор спускались люди. Драгуны, что еще остались на воротах, махали им, призывая двигаться быстрей.

Рассердившись, Элеонора Ринья без спроса схватила со стола ружье магистра, навела его на спускающегося и выстрелила. Веревка оборвалась, пожилой мужчина, кастелян замка, со шлепком повалился на камни двора. Из окна появилось испуганное лицо, попыталось взглянуть наверх, но герцогиня выстрелила и в него.

— Не трать патроны! — зло окликнул ее магистр. Он поднялся от своего алхимического стола, где помимо сложной аппаратуры стояли соединенные с ней банки с еще живыми органами, которые он за последние недели вынул из своих подкарауленных на ночной дороге жертв. Держа в руке шприц, подошел к герцогине, взял ее за руку и, резким, грубым, движением нащупав на ней вену, вогнав в нее иглу по самое основание, сделал ей инъекцию. Вторую, такую же, сделал себе.

— Понесешь сумки. Эти препараты нужны чтобы закончить твое лечение.

— Ахаха! — засмеялась она, запрокинул голову страшным надрывным смехом — ты в своем уме?

— Патрик сдержал слово. Он помог нам. Видишь, как меняется мир? Чувствуешь эту силу? Это Йекти. Конец Железному Кресту, конец лунным червям и их кровопийцам. Гирта падет, сгорит в огне. Нам вернут эти земли. Осталось немного дожать, и ты станешь нашей Королевой. Ты же Наследница. А я, после смерти отца, теперь Старший Жрец…

— Они снова найдут способ нас обмануть! Одурачить, убить! — прищурившись, глядела на багровое небо и медленно вращающиеся, летящие к земле, светящиеся, словно бы раскаленные клубки уродливых, сплетенных в чудовищном адском оргазме тел, жалобно завыла, запротестовала Элеонора Ринья — ты…

— Я же сказал! Теперь и у нас будет оружие как у Них! — прошипел, возразил Алистер Дронт, схватил ее за руку, словно пытаясь убедить не только ее, но и себя — Патрик сказал, он обо всем договорился. Они обещали, что позволят нам жить здесь, чтобы мы не пускали сюда людей. Им это выгодно, у Них есть план развития: снести Гирту, чтобы никого тут не было, чтобы не мешали производственному процессу. Создать особую экономическую зону, сделать регион передовым. Прислать машины, такие, как Тсурба, чтобы копались в земле, построить автоматические фабрики, наладить дороги со Столицей. А нам они отдадут южный берег и Лес. Им нужны только железные холмы на севере, сера, уголь, алюминий и свинец. Ты не понимаешь! Наши цели совпадают, они не люди, у них нет предрассудков, только задачи и цели. Партнерство обоюдно выгодно, они помогут нам, мы поможем Им. У Них все готово. Антенна и система дистанционного управления уже есть. Осталось немного, Они все изменят…

— А сейчас мы горим! О чем ты только думал? — возразила она — ты привел их сюда! Мы умрем здесь!

— Я их сюда не приводил! — зарычал на нее, злобно толкнул ее, магистр — это твоя прихоть и твоя жажда крови и развлечений заставила их наплевать на договор! Они знали, что это ты, но готовы были терпеть до определенного предела! Но ты же не слушала! Ты никого никогда не слушаешь! Как не слушали и все вы! Вам надо было спрятаться, затаиться, как сделал я, как делал мой отец, показывать всем своим видом, что мы заодно с ними! Ждать выгодного момента! А ты…

— Ты должен спасти меня! Ты клялся мне в верности! Ты должен помочь мне!

— Закрой рот. Если хочешь жить, делай все как я скажу — грубо и зло ответил он ей — сейчас мы спустимся. Спрыгнем с высоты второго этажа, обратимся, а дальше они ничего нам не сделают. Это военный стимулятор, таких еще не изобрели, это Патрик дал его мне. Алой Ведьмы среди них нет, их оружие не работает, они просто люди. Сколько таких мы уже убили. Мы разорвем их всех. Идем, или ты хочешь поджариться здесь?

Элеонора злобно тряхнула головой, оскалила клыки и пошла за ним.

Они взяли сумки и, так и оставив стучаться в толстые запертые двери внизу людей, что задыхались в дыму этажом ниже, пошли на крышу башни, на самый верх. Миновали еще одну, тайную, библиотеку полную редчайших оккультных, научных и исторических книг, поднялись по винтовой лестнице на площадку на крыше.

— Не стреляй! — высунувшись из бойницы, замахал руками, пронзительно крикнул Алистер Дронт во двор, вниз.

— Чего тебе? — не показываясь из-под арки, хриплым надрывным голосом ответил ему лейтенант драгун снизу.

— Дай спуститься! Дай нам уйти!

— С чего бы это? — грубо спросил магистра Фанкиль, когда лейтенант подозвал его посмотреть, что там случилось. Рыцарь осторожно подошел к горловине туннеля, стараясь держаться в тени, чтобы в него не выстрелили. Он был без шлема, в одной его руке была трубка, которая постоянно гасла, в другой фитиль. Полицейского трясло от волнения.

— Просто дай нам уйти! Лео, мы последние! Отпусти нас! Мы навсегда уйдем из Гирты!

— Обойдешься!

— Прошу тебя! Ну будь человеком, ради Христа! — взмолился магистр Дронт — помоги нам! Мы горим!

— Вот ради Христа и гори, ты этого заслужил!

— Дай нам спуститься!

— Спускайся! Только ружье выкинь!

— Чтоб ты меня убил?

— Не хочешь, там и сиди.

Алистер Дронт подобрал лежащую рядом толстую палку и бросил ее в сторону, на горящую крышу герцогской библиотеки.

Фанкиль скривился.

— Ради Христа тебе, мразь еще! — не выдержал зло, с обидой, бросил сквозь зубы он драгунскому лейтенанту и, снова обратившись к горже туннеля, прокашлялся от дыма, крикнул наверх — ну, давай вниз!

— Ты обещал не тронуть нас! — с сомнением в голосе ответил ему Алистер Дронт — поклянись!

— Клянусь! — ответил Фанкиль.

— Мы идем! Ты поклялся своим Богом!

Алистер Дронт выдвинул через машикуль корзину, намотал канат на редуктор и, проверив, сможет ли он безопасно спустить их вниз, позвал Элеонору Ринья к себе. Оба встали в корзину и взялись за канаты. Пламя уже достигло четвертого этажа башни, того, где были люди. Кто-то выпрыгнул через бойницу, сломал себе ноги или спину, но был еще жив. Магистр Дронт начал осторожно спускать корзину вниз. Когда они были на уровне пятого этажа, Фанкиль быстро кивнул Даскину, что с готовностью ожидал в тени. И, пока руки магистра были заняты канатом, тот стремительно выскочил во двор с луком наперевес, и одну за другой начал посылать в спускающихся свои черные, оперенные искусственным материалом, похожим на пластмассу, стрелы. Следом за ним из туннеля выбежали драгуны, что ждали сигнала к атаке на мосту и в туннеле. Вооруженные луками, они начали засыпать магистра Дронта и Элеонору Ринья ярко горящими химическими стрелами, поджигая новые заряды от пылающих досок и стен.

Первая стрела Даскина попала магистру Дронту в спину, но под действием сильнодействующего препарата, тот почувствовал только толчок и не сразу понял, что с ним даже когда рядом вонзилось еще несколько зажигательных стрел. Боевой наркотик отключил ему все ненужные ощущения, но как только маг с ужасом осознал, что горит, было уже поздно что-либо изменить: рядом, прямо ему в ухо, дико, страшно и пронзительно завизжала, заревела Элеонора Ринья. Горели ее волосы и ее тяжелая шерстяная одежда. Пыталась сбить пламя, она опасно закачала люльку, и, не удержавшись от паники и страха, отпустила веревку и сорвалась с нее, с хрустом ударилась о камни двора, изломанной бесформенной грудой, забилась на них. Магистр Дронт попытался одной рукой выхватить свое ружье из кобуры, но ему в плечо, порвав сухожилия, вонзилось сразу несколько стрел. Еще две впились ему в другое плечо и ту руку, которой он держал веревку. Пальцы разжались, корзина помчалась вниз, и с треском разбилась о каменную брусчатку перед башней во дворе, упав прямо на корчащуюся внизу герцогиню.

— Ты же поклялся! — это было последнее, что маг успел крикнуть Фанкилю, когда тот подскочил к нему и ударом шестопера расколол ему череп.

— Головы руби! — крикнул рыцарь Вертуре, что был уже рядом, занося для атаки с двух рук свой длинный меч.

Метким и тяжелым ударом, как на тренировке с обмотанным толстыми веревками чучелом, детектив разрубил голову и шею пытающейся подняться на переломанные ноги горящей, но еще живой Элеоноре Ринья, Волчьей Ведьме, Зверю Гирты. Не помня себя от ярости, жара, близости бушующего пламени и возбуждения, перекинув оружие на плечо, схватил одной рукой ее за остатки волос, попытался оторвать ее голову от изломанного, пронзенного горящими, не гаснущими в воде стрелами тела, но у него не получилось. Тогда он снова схватился за меч, чтобы довершить начатое, но к нему выбежал взволнованный до дрожи в коленках, с округленным от страха лицом доктор Сакс. В его руках была бутылка с горящим фитилем и смешанным с фосфором керосином. С размаху бросив ее на корчащихся в агонии, на глазах обращающихся чудовищами, не способных умереть под действием страшного боевого наркотика Алистера Дронта и Элеонору Ринья, мигом опасливо отскочил от них. Вспыхнуло жаркое пламя, поглощая яростно бьющиеся, переломанные падением, обгоревшие и исколотые стрелами тела. Драгуны еще некоторое время рубили их топорами и мечами, крошили на части, пока они совсем не затихли, не обратились горящим, изрубленным в клочья бесформенным месивом.

— Вы же прибыли в Гирту чтобы расследовать дело Зверя? — поднимая с камней ружье-жезл магистра Дронта и проверяя, сколько в нем осталось зарядов, отзывая всех назад, подальше от горящих стен, спросил у тяжело дышащего, бросающего по сторонам страшные взгляды Вертуры, Фанкиль.

— Да! — выдыхая, глядя на еще вздрагивающие в последних судорогах обугленные обрубки тел, облокотившись о свой меч, воткнув его острием в расщелину между камней, устало ответил детектив — что, дело закрыто?

— Давайте я подпишу ваш рапорт, и можете прямо сейчас ехать домой — чуть улыбнулся рыцарь.

— Нет — твердо ответил Вертура — я с вами до конца. Пока я здесь, я служу Гирте.

Фанкиль одобрительно кивнул и вдохнул через незажженную трубку, как будто ему было мало вокруг дыма. Они спешно покидали обугленные кости оборотней в огонь, подхватили, уложили на плащи, стонущего мужчину, что выпрыгнул из окна и сломал себе ноги, и вместе с оставшимися полицейскими, пройдя через арку ворот, покинули горящую крепость. Цепочкой зашагали вниз по дороге в поселок, к церкви, где уже во всю шла новая деятельность. Деревенские ополченцы, разоруженные солдаты и сержанты Ринья под строгим надзором людей графа Пильге растаскивали на бревна сарай, раскладывали на дорогах костры, чтобы отгородить их огнем от надвигающейся из Леса новой угрозы, напуганных, столпившихся перед церковью, стариков, женщин и детей.

Несколько изрубленных мечами и истыканных стрелами черных обнаженных деформированных не похожих ни на людей, ни на животных, уродливых тел лежали в пожухшей от вытекающей из них черной радиоактивной жиже траве. Еще одна бесформенная фигура появилась на опушке, но к ней подлетел какой-то верховой рыцарь, ударил мечом и тут же погнал прочь, пока она не успела ответить.

Инспектор Тралле ждал коллег на козлах черного дилижанса уже развернутого по направлению к Гирте. Рядом с ним сидел бездельник Коц, проверял охапку запасных факелов на крыше и фонари. Лейтенант Турко занял салон, поддерживал здоровой рукой словно бы спящую, бесчувственно привалившуюся на него Ингу. Лейтенант Филипп Кранкен стоял с копьем в одной и факелом в другой руке, как будто бы от нечего делать, бессмысленно светил им.

— Все, мы здесь закончили! — громко и неприязненно приказал инспектор коллегам — Герман, мы возвращаемся в город! Разберитесь здесь!

— В город? — кивая в сторону сумрачного ночного леса, скептически переспросил капитан ночной стражи Гирты. Как и все он был перемазан копотью и грязью, исполнен раздражением и усталой ненависти. Его черные пронзительные глаза бешено горели, лицо кривилось в жестокой злорадной усмешке, кому бы еще причинить вред. Весь день он пил кружками кофе, что варили на походном костре, но сейчас была ночь, и он снова был готов к своему нелегкому полицейскому служению.

— Да. У нас инструкция. Мы возвращаемся в Гирту. Приказ Хельги — нахмурился, обреченно вздохнул, ответил ему инспектор.

Капитан закурил. Повернулся в сторону, глубоко вдохнул дым, покачал головой, посмотрел на коллегу одновременно с сочувствием и презрением.

— Мы здесь не удержимся. Выведем людей на Полигон к Карьерам — кивнул капитан ночной стражи на лежащего на боку, на телеге с трофейным снаряжением, контуженного, устало глядящего перед собой, графа Пильге. Указал на запад, туда, где во мрак убегала дорога, что шла по скальному уступу над трясиной Митти. Прищурил глаз, зловеще скривил сведенную давней зубной болью скулу — все, езжайте. С Богом, Валентин!

— С Богом, Герман! — кивнул инспектор и приказал бездельнику Коцу трогать. Остальные полицейские повскакивали в седла, приняли у драгун несколько дымных смолистых факелов, и последовали в багровую темноту за каретой.

По улице еще мчались разъезды, гремели копыта. Сержанты и герольды отдавали последние приказы и распоряжения, провозглашали новыми Герцогом и Герцогиней Гирты Бориса Дорса и принцессу Веронику.

Мариса вздрогнула.

Что-то непреклонно звало ее на улицу, в холодную темноту наступающего вечера. Страх и апатия, с которыми она весь день и вечер лежала на постели, с того самого момента, как Вертура покинул ее, оставил одну, смотрела в потолок, прислушивалась к происходящему снаружи за окнами, на улице, прошли. Днем кто-то приходил, настойчиво дубасил в дверь. Незнакомый ей голос долго звал ее по имени, но она промолчала, не подала виду что она дома, не открыла. Она читала много книг и знала, что враг никогда не представится предателем и тем более, сейчас, когда она одна, вдали от коллег, что могли ее защитить, ей нельзя показываться никому не глаза, нельзя никому верить.

Потом заходил квартальный. Громко стучался подряд во все двери. На каждом этаже повторял всем погасить керосиновые лампы, печи и вообще любой огонь, разъяснял что ночью, будет очень опасно, но как, не говорил. Показывал приказ из герцогской канцелярии с распоряжением покинуть комнаты, взять с собой все необходимое на ночь и двигаться к ближайшей церкви, либо собраться в большой квартире внизу, на первом этаже, а с наступлением комендантского часа ни в коем случае не оставаться одним. Пока не дадут отбой оставаться всем вместе, не подниматься наверх, в свои комнаты и квартиры даже в случае необходимости. С ним, после недолгих сборов и вялых пререканий, ушли все соседи. И бодрый полненький господин, из конца коридора, и девицы-заучки, и модный мастер шляп со своей совсем молодой женой и ловкий арендодатель-старичок, что жил в двух просторных комнатах у лестницы. Мариса слышала как жильцы, тревожно переговариваясь, нехотя покидали свои квартиры, шумно хлопали дверьми, спускались по лестнице вниз. Она не знала, все ли ушли, или кто-то также, как и она, не ответил надзирателю, заперся, затаился, у себя в комнате, но не прошло и четверти часа как последние удаляющиеся тревожные разговоры в коридоре, и грохочущие, шаркающие вниз по лестнице шаги сошли на нет, затихли где-то за толстыми каменными стенами. Еще какое-то время под окном громыхала дверь парадной, с перекрестка доносились взволнованные голоса, возгласы напуганных детей, цокот копыт и грубые окрики квартального, призывающего всех поторопиться, но вскоре затихли и они.

Вокруг стало как-то по-особенному безлюдно и тихо.

Остались только двое жандармов под фонарем па перекрестке, который сегодня почему-то опять не горел. Они неразборчиво и тихо бормотали о чем-то, сообщали редким прохожим и верховым, чтобы поспешили в свои дома, бряцали доспехами. Бесконечно курили прямо под окнами так, что дешевым, смешанным с сеном табаком, тянуло прямо в квартиру, чем отчего-то ужасно раздражали обычно любящую самой подымить своей трубкой Марису.

Так прошло еще какое-то время. Потом снаружи внезапно тревожно забили, зазвонили сразу все колокола и заглушили своим гулом и эти последние звуки присутствия живых людей. А когда за окнами стало совсем темно, и закат потух, повинуясь какому-то неясному порыву, Мариса легко вскочила с постели, на которой она лежала в одежде, держа на груди заряженный револьвер, подошла к запертой двери, отодвинула засов, выглянула в коридор и прислушалась к стоящей в нем тишине.

Фонарь за окном все также не горел. В коридоре было непривычно сумрачно и очень тихо. Только где-то наверху, наверное этажом выше, снова неразборчиво ругались какие-то соседи. Толстые каменные своды глушили звуки так, что слышался только гул сварливых голосов, и было совершенно не разобрать о чем идет речь. Внезапно разозленной этими единственными в доме неприятными звуками Марисе подумалось, что хотя они уже не первый раз слышит по вечерам эту ругать, ей сих пор так и не удалось выяснить, что это за люди, и на каком они вообще этаже. Как-то она даже ходила наверх разбираться, пыталась выяснить кто это такие, из какой они квартиры и почему их голоса вечерами так отчетливо слышны в коридоре и их с Вертурой комнате, но тогда все только пожимали плечами и говорили, что не могут сказать ничего определенного, их никто не беспокоит и вообще ничего подобного в доме они как-то не слышали.

— Я должна оставить записку отцу Ингвару, чтоб Марк знал, где меня найти — напомнила, сказала себе Мариса — а потом поеду к леди Веронике. Раз она теперь главная, значит она обязательно во дворце. Меня пропустят. Леди Тралле дала мне этот пистолет, чтобы я ее убила. Надо поспешить.

Мариса бросила быстрый взгляд на иконы на полке, презрительно улыбнулась: да пошли они к черту! Что это за люди, кто они такие? Они постоянно говорят о покаянии, о смирении, о том, что блаженны кроткие и алчущие, что главное не перегнуть, не уподобиться… А на самом деле им все равно и просто наплевать когда у кого-то реальные проблемы. Лицемеры, святоши, пусть они все горит в огне, им бы только не разжечь, не обострить, продемонстрировать свою правильность, спасти свои жалкие душонки, надменно промолчать с осуждением, отстраниться, выгородиться. Не замараться, ни кровью, ни мирским делом, ни ответственностью. Их царствие не от мира сего, они ждут что попадут в рай где им будет вечное блаженство и им надо молиться для этого, а не отвлекаться по пустяками на каких-то простых людей, никчемных холопов с их мелкими, суетным проблемами! Сколько раз так было! Сколько людей просили у них помощи и совета, но они всегда молчали, всегда были равнодушны, как будто чтобы не навредить. Когда было надо, ни разу не помогли, не исцелили, не защитили, не спасли сестру, когда за ней пришли насильники и убийцы, не вышли, как они умеют на проповеди с крестом, не остановили беспредел, никого не уберегли от голода, мора и болезней. Они прощали грехи богатым растлителям детей, развратникам, злодеям, поджигателям, душегубам и мошенникам, внимательно, не перебивая, выслушивали их, сопереживали им, с пониманием кивали на многочасовых исповедях, сами ходили к ним на дом, а всех вокруг поучали, что только больной нуждается во враче, и что Бог с радостью готов простить любой, даже самый омерзительный, самый вероломный и низменный, грех. Зато для нее самой и таких простых людей как она у них всегда были одни только сплошные дежурные порицания, укоры и епитимьи. Как высокомерно они оскорбляли ее! Называли недостойной падшей женщиной, потому что у нее не было для них ни тех самых пожертвований, ни уважения, как у тех, кто без оглядки воровал, грабил, творил гнусный служебный подлог и злодейства, чтобы потом щедрыми подарками купить их благосклонность, оправдания, одобрение и мудрые, почти как по Евангелию, благочестивые, советы. Как они поучали ее прощать и каяться, хотя они сами никогда не просили ни у кого прощения. Как они осуждали и унижали ее, говорили, что это справедливая критика и что ее надо слушать молча, воспринимать без оправданий и не возражать. Как говорили о человеколюбии и о том, что все равны перед Богом, но, когда ей нужно было их слово, их решение, их поддержка, ни разу не утешили, не пришли на помощь, не помогли, потому что когда она приходила к ним, они были заняты, у них постоянно были тысячи неотложных дел, и не было ни одной лишней минуты, потому что всегда был кто-то богаче и важнее, кто гораздо больше нее заслуживал их воодушевляющих слов и душеспасительных бесед. Зато всегда хватало времени даже не попытавшись разобраться, бросить походя: ты сама виновата во всем, ты грешишь, а Бог наказывает, кайся и проси прощения. Виновата. И что? Что изменится если сказать, что человек сам виноват во всех своих бедах? Виноват в том, что ему на голову упал кирпич, виноват в том, что его побили на улице, виноват, что родился калекой. Что изменится? Кто станет от этого лучше? Кому нужные такие ваши слова? Кому вы вообще такие нужны с таким вашим отношением, потому что когда вы были нужны, вас не было, когда вас молили, вы молчали, когда у вас просили помощи, вы воротили свои светлые и честные, одухотворенные лица. Нет. Теперь я Лунная Королева, а вы и дальше рассказывайте всем о том, что мы здесь только временно, что хорошо будет потом, что на земле нет правды и надо только гнуть спину, смиряться перед беззаконием и ложью, тихо молиться и не пытаться ничего изменить, потому что это невозможно, люди слабы и грешны, мирская суета бессмысленна и спасаются только святые, бежавшие от нее в лес. Грош цена вам всем после этого! Идите прочь, развлекайте и дальше, исповедуйте, утешайте богатых развратниц и воров, рассказывайте им о ждущем их с распахнутыми воротами Царствии Небесном! А мне вы такие не нужны!

Спокойная и решительная готовность наполнила ее сердце. Она была хозяйкой этой чудовищной багровой ночи, ее владычицей, драконом с обратной стороны луны. Она набросила на плечи плащ, погасила лампу, вышла в коридор и заперла на ключ дверь.

Снаружи было темно и пусто. Фонарь на улице не горел, но в свете тусклого багрового зарева Мариса отчетливо различала темные контуры окна и зияющий в противоположном от него конце коридора черный провал лестницы. Придерживаясь за стену рукой, нашарив в темноте перила, она аккуратно шагнула в него, нащупывая ногой ступеньки.

Внизу, в узком холле с высоким арочным потолком и ромбическими шашечками пола было также темно, как и на втором этаже. Откуда-то, совсем издалека, доносилось нестройное песнопение, похожее на то, когда читают псалмы. Мариса вспомнила, что в одной из квартир в их доме жил дьякон с женой и детишками. Они были небогатыми, можно сказать даже нищими, людьми, но как-то она взяла у его жены в долг немного керосину, когда ей очень не хотелось идти за так внезапно закончившимся топливом для лампы на соседнюю улицу, под дождем вечером. Тогда она еще клятвенно обещала что вернет все на следующий день, но потом за какими-то важными делами совсем забыла об этом случае и так до сих пор и не отдала ни деньги, ни оставшееся в кувшине керосин, а дьякон с женой, когда они виделись, с тех пор уже не единожды, встречаясь на лестнице в парадной и в лавке на углу, под окнами их с детективом комнаты, так ни разу и не спросили ее, собирается ли она возвращать взятое или нет.

— Наверное, это он читает, а они поют… — спускаясь по лестнице в холл, сказала себе Мариса.

Под дверью одной из квартир на первом этаже, где, как ей еще подумалось, собрались все не пожелавшие покинуть дом жильцы, горел теплый свет, похожий на огонь керосиновой лампы или свечей. Рыжей полоской подсвечивал пол, отражался от нарядных черно-белых, выложенных в шахматном порядке ромбами, каменных плит.

— Нет, это не тут. Поют где-то в другом месте. Может в соседней парадной… — прислушавшись, и так и не различив за дверью ни голосов, ни каких иных звуков, рассудила Мариса.

Она еще несколько удивилась тому, что все вот так просто взяли и ушли и теперь вокруг никого нет. Ей очень захотелось открыть эту дверь, войти к людям, услышать живые человеческие голоса, почувствовать что она не одна в этом большом темном доме, увидеть знакомые лица. Сказать что-нибудь и со спокойным сердцем пойти дальше на улицу, но ей вдруг стало невыразимо стыдно перед дьяконом и его большой семьей за керосин, и она отступила, так и не решившись даже подойти к этой двери.

Все остальные двери в холле были закрыты. Не отдавая себе отчета, зачем она это сделала, Мариса подошла к обычно распахнутой настежь даже ночью двери комнаты консьержа и надавила на ручку, попробовала ее открыть. Но дверь была заперта: по всей видимостью старики тоже покинули свой пост, ушли вместе со всеми, закрыли квартиру.

Над дверью парадной слабо багровел полукруг окна. Тусклое, ни на что не похожее, едва различимое глазом, красное сияние падало на потолок, слегка подсвечивало белые каменные своды и стены. Входная дверь была заперта на засов, но Мариса осторожно, так чтобы не шуметь, отодвинула его, с усилием приоткрыла тяжелую створку и протиснулась на улицу. За ее спиной тихо щелкнула пружина, захлопнула за ней замок. Она осталась снаружи одна в темноте.

Впереди, через перекресток, каким-то мертвым, мутным светом, как нарисованные, теплились окна особняка графа Прицци. В двухэтажном доме на противоположной стороне улицы в третьем от угла окне, тускло и ровно горела рыжая церковная свеча. Подсвечивала выставленную на подоконник старую, с неразборчивым облупившимся ликом, икону и серый разлапистый столетник в горшке.

Все также гремели колокола, но с ними было что-то не так. Мариса точно знала, что ближайший храм был в двух домах от перекрестка, в сторону моря по улице генерала Гримма и что дальше, у Вязовой аллеи есть еще одна церковь и что совсем рядом находится собор Иоанна Крестителя. Что если в городе бьют все колокола, то должны звонить и эти, но отчего-то она не слышит их. Можно было бы подумать, что она ошиблась, но бой колоколов на соборе Иоанна Крестителя она бы узнала из тысячи других. Ее безмерно раздражал их оглушительный и беспощадный звон, регулярно, в субботние и воскресные дни, с самого раннего утра отбивающий часы литургии, что будил ее, стоило ей только лечь и сомкнуть глаза после бессонной ночи проведенной за написанием статей или чтением книг. От их ударов в их с Вертурой комнате было совершенно невозможно спать, дрожали стекла, дребезжала мебель, жалобно звенел плафон керосиновой лампы и мелко трясся, как будто вторя им, оставленный на столе пустой фужер.

Но сейчас Мариса была бы даже рада им: над городом стоял колокольный звон, но казалось, звонили как будто какие-то другие колокола, совсем не те, что она привыкла слышать. Далекие, потусторонние и глухие, не дающие эха, как будто с другого конца города, или с противоположного берега реки.

Решив проверить так ли это, Мариса свернула на улицу Прицци и быстрым шагом пошла в сторону собора Иоанна Крестителя, перед которым, прямо на ступенях ведущей ко входу в храм широкой лестницы горел огромный зловещий костер, словно отгораживал его огненной стеной от опустившейся на город багровой темноты. Его трепетный и страшный свет озарял оскаленные морды и грозно поднятые крылья драконов перед парадными дверьми. Беспокойные быстрые сполохи переливались в цветных стеклах витража с образом грозного, словно дающего им команду к атаке, троеперстно сложенной рукой, Иисуса Христа, пришедшего в огне и славе судить живых и умерших.

Впереди, прямо посреди пустынной улицы стояла, размахивала хвостом, лошадь. Опустив голову, искала что-то посреди камней. Рядом лежал мертвый человек.

— Выпал из седла, разбил о брусчатку голову, или свернул шею — рассеянно подумала Мариса — так бывает и нередко.

Она подошла к лошади и, проверив упряжь, вставила ногу в стремя.

— Надо ехать во дворец — сказала она себе — я найду Марка потом. Если его убьют, в послании отцу Ингвару не будет никакого смысла. Я должна исполнить данное мне поручение.

Только тут, поудобнее усевшись боком на седло, отдышавшись от быстрой ходьбы, прислушавшись и оглядевшись, она осознала, насколько вокруг нее, на улице, темно, безлюдно и тихо так, как не бывает даже в поселках и деревнях, не то что в таком большом городе как Гирта. У костра перед собором не было видно ни единого человека. Не было слышно, ни привычного стука колес повозок, ни звуков шагов, ни цокота копыт. В туманном, подернутом не дающим света багровым заревом небе не было ни звезд, ни луны. Из-за закрытых окон и дверей, из темных арок подворотен не доносилось ни единого звука. Только где-то, совсем далеко еще били колокола, доносились какие-то едва различимые, как будто призрачные, отзвуки, похожие на призывные кличи рогов и рокот барабанов, отбивающих боевой ритм. Реальным остался только один звук: приглушенный толстыми каменными перекрытиями и стенами тихий, но отчетливо различимый говор. Словно где-то за одной из многочисленных, обращенных на проспект наглухо запертых парадных дверей и темных окон опять ругались, выясняли что-то на повышенных тонах, как будто бы все те же самые, какие-то уже совсем немолодые мужчина и женщина. Мариса огляделась, пытаясь прислушаться, понять, откуда это, но все было тщетно. Голоса были слишком далекими и слишком тихими, она не могла уловить ни смысла фраз, ни направления.

Ей стало страшно. Окна домов на улице не горели. Черными мертвыми громадами стояли каменные кварталы. Багровое зарево едва подсвечивало пустынные тихие улицы. Мариса была одна в этом страшном багровом сумраке, накрывшем Гирту.

Тусклое рыжее зарево пожаров разливалось над рекой. Черный дым толстыми столбами поднимался в непроглядно-темное безветренное небо. Было холодно, душно и безветренно. Из парка тянуло едким запахом гари и смердящих, залитых водой, углей. В сумраке неподвижно стояли подернутые легкой осенней желтизной, подсвеченные пламенем разведенных перед фасадом герцогского дворца, и на подъездной дороге, костров, деревья. Кавалеры дворцовой стражи и юнкера пажеского караула несли вахту, стуча древками пик по камням мостовой, черными тенями прохаживались между огней. На площадке перед Малым дворцом стояли снаряженные кони, раздували ноздри, бренчали сбруями, беспокойно стучали копытами. Оставленные в охране штаба жандармы и дружинники сидели на ступеньках и у стен, прижимали к себе оружие, тревожно вглядывались в багровую мглу парка, в тени на дорожках, в сумрак густых зарослей, так радующих глаз при солнце днем, и таких зловещих в опустившейся на город багровой мгле, декоративных, старательно но нарочно слегка небрежно и лохмато, подстриженных под дикость, кустов и деревьев. Зловещими резкими силуэтами стояли оформленные в виде обвивших чугунные стойки драконов и змей, погасшие фонари. Мрачной громадой вздымался над черной изломанной линией парка и крыш окрестных домов безмолвный, непоколебимый и черный шпиль Собора Последних Дней. Темная стена ратуши торчала по его левую сторону уродливой, бесформенной руиной. Ее крыша и часть верхних этажей обвалились, узкие расщелины окон смотрели кровавыми глазами. Торчащие в черно-багровое ночное небо углы обгоревших стен навевали тоскливые и дурные мысли.

Отсюда, от герцогского дворца, не было слышно звуков идущего у мостов на реке сражения. Отстояв молебен, принцесса Вероника вместе со своей свитой поднялась наверх к себе в кабинет. Сидела за рабочим столом, просматривала сводки, что регулярно приносили ей из штаба со второго этажа, от Пескина, о положении дел в городе и ходе штурма северных районов Гирты. Внизу, под окнами, в парке, то и дело гремели удаляющиеся копыта коней: по трое мчались по дорожке в сторону ворот и Соборной площади отправляемые к войскам курьеры. В городе объявили комендантский час, и даже должностным лицам было разрешено ездить только группами по несколько человек.

В кабинете герцогини было сумрачно, как и за дверьми в коридоре, в комнатах и на лестницах. Во дворце не было газовых рожков, как в других домах: здесь всегда полагались на электрический свет, но сегодня его не было, так что теперь приходилось пользоваться газом и керосином. Несколько таких ламп принесли в кабинет принцессы, поставили на подоконники и столы. От их жаркого калильного света по стенам и потолку плясали длинные беспорядочные и необычайно темные, как будто бы физически ощутимые тени, сгущались в углах под столами и за мебелью.

Даже с выкрученными до упора фитилями и кранами, эти светильники едва разгоняли мрак в коридорах дворца, под сводами высоких потолков залов и у дальних стен. Огонь в них был каким-то по-особенному обжигающе-горячим, багрово-тусклым и при этом как будто бы жидким. Тянулся не вверх, а вширь, колыхался вяло и медленно. Наблюдать его было неприятно и жутко, но без света сидеть было еще хуже, чем с таким освещением:

в окнах по-прежнему стояло зловещее, трепетное и тусклое зарево, от которого не становилось ни сколько не светлее.

Из окон кабинета герцогини было отчетливо видно, что ярче всего оно над морем, за темной горой и крепостью Гамотти, в той стороне, где еще днем стоял Обелиск. Словно какое-то, дева различимое глазом, всепроникающее излучение исходило из воды на его месте, затмевало луну и звезды, наполняло темноту даже в закрытых помещениях тревожным, едва различимым глазу, как будто колышущимся темно-багровым светом.

— Радиация — сказал кто-то, мрачно глядя в окно, кивая на небо.

— Нет — поведя рукой, ответил Парикмахер также тихо — спектральное смещение.

Какая-то совсем молодая девушка заплакала, прижала руки к лицу. Принцесса Вероника подсела к ней на скамеечку, обняла за плечи, завела разговор со своими девицами, чтобы воодушевить их. Сказала, что в последней сводке сообщили о том, что ворота у Инженерного моста взяты и ничего дурного больше не случится.

Но ее слова были тщетны. Что-то неуклонно менялось в худшую сторону. Пронзительное сияние над морем становилось все ярче, но в кабинете с высоким потолком и просторными окнами в три стены, казалось, стало только еще темней. Черными росчерками на фоне тусклого красного неба темнели фигурно выпиленные рамы, навевали назойливые, жуткие мысли о вычурных замках с истлевшими коврами и картинами, где ходят липкие кровавые мертвецы с содранной кожей из леденящих душу своими дикими фантазиями сборников готических романов и новелл.

По углам, у двери стояла мгла. Под шкафами, под просторным столом у стены, на котором у принцессы был разбит маленький сад комнатных цветов, сгустились неуютные черные тени. Свет ламп, что как будто стал еще более тусклым и одновременно режущим глаза, не мог развеять их.

Внезапно зазвонил телефон. Все вздрогнули и обернулись на его резкий, больно ударивший по ушам в глухой, стоящей вокруг, тишине треск.

Этот похожий на шлем с забралом, выполненный в модной современной манере, под рыцарский стиль, массивный аппарат с беспроводной, отделанной золотом и красным деревом трубкой, овальными блестящими кнопками и настроенным под механический треск звонком, стоял на подоконнике у большого рабочего стола герцогини еще с тех времен, когда этот кабинет принадлежал старшему сыну герцога Вильмонта, Берну, что жил со своей семьей в Малом дворце вплоть до своего отъезда в Басор, куда приказом штаба объединенной армии конфедеративного королевства он был назначен комендантом одной из крепостей. Заняв его комнаты и рабочий кабинет, принцесса Вероника первым делом переставила телефон на рабочий стол поближе к себе, справедливо считая этот аппарат необходимым, удобным и современным средством цивилизованного государственного управления. Но тогда, по неопытности, она сильно недооценила абонентов Гирты, того самого, немногочисленного привилегированного круга избранных и их приближенных, кому посчастливилось тем или иным путем, всеми правдами и неправдами, заполучить в распоряжение, хотя бы на минуту, трубку и клавиатуру набора номера какого-нибудь личного или служебного телефона, подключенного к общегородской сети. Ведь всем, кто когда-нибудь вертел заветный диск, с придыханием, волнением и надеждой прикладывал динамик к уху, известно то самое восторженное чувство связи с теми недоступными голосами важных людей на другом конце провода, кто при любых других обстоятельствах никогда не снизойдет до личной аудиенции или даже просто мимолетной беседы, и пока есть такая возможность, этим контактом, этой зацепкой, нужно непременно воспользоваться как можно скорее, пока кто-нибудь другой, более ловкий и сметливый не занял заветную линию, оставив нерасторопного неудачника в дураках, с досадой слушать в трубке короткие гудки.

Телефон начал серьезно досаждать с первых же дней: звонили беспрерывно, все подряд, не по существу и без всякого серьезного дела. Бесконечно, целыми днями, ошибались номерами, спрашивали как здоровье и настроение, предлагали руку и сердце, анонимно признавались в любви. Желали доброго утра, дня, ночи и вечера. Приглашали на турниры, приемы и банкеты, в рестораны, салоны, кофейни, на прогулку, на море, на реку, на охоту, и в лес. В Тальпасто, в Варкалу, в Зогден, в Сорну, в Фолькарт, в Эскилу. Нараспев читали стихи и прозу, слушая голос, тяжело и страстно дышали в ухо, жаловались, доносили, просили, предлагали, вели бесконечные, пустопорожние, беспредметные разговоры, выдавая три-четыре гудка, бросали трубку до того, как принцесса успевала ее схватить. Постоянно отвлекали от работы, поднимали звонками во время сна и отдыха, не давали покоя ни днем, ни ночью, ни в воскресенье, ни в обед.

Так что очень скоро герцогине пришлось пожалеть о скоропалительном решении и отключить назойливый, доводящий до бешенства, аппарат, а, чтобы зря не занимал места на столе, переставить его обратно на подоконник, где он и стоял до того, как герцогиня решила воспользоваться им.

С тех же самых пор, как телефон принцессы Вероники был отправлен на покой, еще один аппарат установили в соседнем кабинете, который занимали Фарканто и рыжая Лиза. Они находили общение по нему забавным и либо не брали трубку, либо отсылали всех звонящих не по делу в администрацию герцогства. По особенно же важным случаям писали записки и вместе с веселыми фрейлинами отправляли их по адресу, обещая перезвонить.

Сегодня утром и днем, пока со смертью Герцога не отключились стабилизаторы, этот телефон звонил с самого утра без перерыва. Как только рыжая Лиза, выслушав и ответив, бросала трубку, тут же следовал новый тревожный звонок. Набирали из разных ведомств и районов Гирты, докладывали о мятеже, сообщали самые страшные и тревожные новости, делали доносы, пересказывали слухи, срочно требовали Герцога. Звонили из горящей ратуши, плакали, отчаянно просили помочь, говорили что отрезаны огнем от выхода. Но с переходом Станций в нейтральный режим звонки прекратились: от телефона в стену уходил толстый, экранированный редкоземельными металлами провод, который с аварийным переключением автоматических предохранителей, как и все остальные электрические приборы в городе, чтобы не сгорели от перепадов самовозбуждающегося в проводах тока, был отключен от сети.

Телефон же принцессы вообще был вынут из розетки и стоял на подоконнике в качестве украшения, но этот внезапный и громкий вызов в багровой мгле поразил всех настолько, что, ни у кого не закралось ни малейшей мысли, ни единого сомнения в том, как этот, молчавший уже много недель кряду, аппарат вообще может звонить.

Принцесса Вероника вскочила со скамеечки, спешно подошла к нему, взяла трубку, выгнула спину, закатила глаза и отвернулась с ней к окну.

— Алло? — спросила она громко и требовательно.

— Алло? Алло? — кричал, пытаясь прорваться через помехи далекий, грубый и натужный голос, по интонациям и напору похожий на военного или полицейского — семнадцатый, Карбуссо? Алло! Карбуссо!

— Алло! — со злостью крикнула принцесса Вероника, отвечая на этот призыв, словно повысив голос, могла лучше докричаться до другого конца линии — алло! Кто это?

— Алло! Не слышно! — прокричали ей в ответ и с треском, как будто с размаху ударили по уху, бросили трубку. Принцесса проморгала, несколько раз машинально надавила на рычажок, сбрасывая вызов. В недоумении прислушалась к мертвому динамику в ожидании непрерывного гудка, что линия свободна и можно набирать номер. Но гудка не было. Только тихо пересыпался, шелестел, вибрировал под действием самопроизвольно изменяющейся проводимости катушки уголь, и слышалось слабое покалывание наведенных электропомех. Все, как и полагается, когда телефон отключен от сети.

— Кто там? — нахмурилась, спросила рыжая Лиза.

— Не туда попали… — растерянно ответила принцесса Вероника, кладя трубку на место.

Она вернулась к столу и, как будто совсем забыв, что она принцесса и у нее есть фрейлины, уже начала наливать сама себе остывшего кофе, как кабинет снова огласил резкий и назойливый треск.

Принцесса вернулась к телефону, но в трубке снова было только сухое и громкое покалывание электричества, в котором отчетливо прослушивалась знакомая, но теперь уже быстрая и тревожная пульсация «Йек-ти». Через нее, как будто бы откуда-то совсем издалека, в эфир пробивался какой-то мрачный малоразборчивый голос, начитывающий похожий на некролог или радиопьесу, текст.

— Он же выключен? — пытаясь вытянуть из-под стола застрявший где-то внизу провод, больше удивилась, чем испугалась герцогиня — позовите кого-нибудь, пусть проверит…

— Может попробуем позвонить кому-нибудь? — испуганно предложила младшая дочь герцога Вильмонта, Агнесс.

— Кому? — все-таки пробегая глазами, список из трех десятков важных номеров на табличке в рамке, спросила принцесса Вероника.

В дверь застучали, все вздрогнули, повернулись к дальней стене кабинета. На пороге появился курьер от Пескина, принес очередную сводку. В коридоре несли вахту несколько гвардейцев во главе с лейтенантом Киркой. Сейчас во дворце было много вооруженных, готовых к бою мужчин, но в сложившейся обстановке это не придавало особых спокойствия и уверенности. Принцесса взяла в руку записку, и хотела было прочесть ее, как телефон снова зазвонил.

На этот раз трубку схватила рыжая Лиза. Сгорбилась, с силой выдохнула дым от папиросы, которую она курила и уже скорчила гримасу, чтобы крикнуть в телефон что-нибудь оскорбительное, но ее опередили. В динамике зазвучал, полился как красивая спокойная река, отчетливый и ровный, внушающий доверие, громкий мужской речитатив.

— Здравствуйте! Вы позвонили на номер экстренной консультации бюро конфедеративной безопасности Северного Королевства — без всяких помех сообщил механический диктор — оставьте свой вопрос или предложение, наш аналитический отдел всесторонне и тщательно рассмотрит его, и наш компетентный специалист обязательно свяжется с вами в установленный законодательством срок. Приготовитесь. После сигнала начнется запись сообщения. Предупреждаем, что сообщения, содержащие нецензурную лексику и оскорбления рассматриваться не будут.

Рыжая Лиза проморгала. Она так и не успела ничего ответить, как динамик разразился отчаянными, полными боли, муки, ужаса и безысходности бесчисленными, сливающимися в один страшный, парализующий волю и разум хор мужскими, женскими и детскими воплями, словно на другом конце провода опустили трубку в разверстую полную стонов, плача и сухих электропомех черную адскую бездну, столь громкую, что все, кто был в комнате, отчетливо услышали эти жуткие, леденящие душу, полные боли, страха и отчаяния крики. Рыжая Лиза замерла в недоумении, хотела было бросить трубку, но страшные звуки в ней затихли также внезапно, как и начались, и все тот же спокойный, внушающий доверие голос размеренно и бодро заявил.

— Мы благодарим за ваше обращение в бюро конфедеративной безопасности Конфедеративного Северного Королевства! Ожидайте ответного вызова в течении ближайших — снова резкие крики — угловых минут. По предварительному рассмотрению вашей заявки с вами обязательно свяжется наш компетентный специалист!

Линия разъединилась, а вместо положенных коротких гудков из трубки снова полились бесчисленные крики. Рыжая Лиза бросила ее на рычажок и в нерешительности отступила от телефона подальше в глубину кабинета.

В дверь снова постучали. Все обернулись. Вошел лейтенант Кирка, жестом пригласил войти лейб-инженера с помощником, которых вызвал чтобы проверили линию. Оба поклонились присутствующим и без лишних слов обступили зловещий аппарат. Лейб-инженер протянул ладонь, снял трубку. Характерным энергичным жестом надавил на рычажок и, с внимательной готовностью опустив уголки губ, прислушался к ней.

— Олаф! — приказал ему, потребовал на другом конце провода герцог Вильмонт, строго и повелительно зашипел — дай Веронику! Быстро!

Инженер недоуменно пожал плечами, протянул трубку принцессе, та машинально взяла ее, приложила к щеке.

— Алло?

— Вероника! — заявил ей уже совсем другим, ядовитым и мстительным тоном Герцог — дрянь мелкая! Готовься! Я иду убивать вас всех!

И снова бросили трубку. Все звуки в динамике окончательно стихли. Не осталось ни коротких гудков, ни шипения. Только едва различимый, но навязчивый треск наведенных электропомех магнитной бури, бушующей над Гиртой. Помощник лейб-инженера вылез из-под стола, продемонстрировал, отсоединенный от сети штепсель.

— Ну, что на этот раз? — поинтересовалась рыжая Лиза. Страх прошел, казалось, что происходящее начало забавлять ее.

— Он идет меня убить — просто ответила принцесса Вероника и пояснила для всех — сэр Вильмонт. Он так сказал мне.

— Не беспокойтесь, моя леди — подошла, с готовностью заверила ее Ева, попыталась приободрить — по телефону они всегда самые богатые, ловкие и смелые!

У нее на плече висела плеть с массивным, остро отточенным, металлическим языком, а за поясом в ножнах был короткий, похожий на тот, какой был у принцессы, изогнутый, заключенный в темные лакированные ножны меч. Даже в такой печальной ситуации помощница куратора полиции Гирты выглядела готовой дать отпор любому, кто посмеет тронуть герцогиню. Широкие рукава ее белой рубахи были неподвязаны, поверх длинного светло-желтого платья и широкой темно-зеленой мантии из плотной шерсти, надет баллистический, усиленный набедренниками и оплечьями жилет. Буйные светлые волосы аккуратно расчесаны и собраны в узел с торчащим позади хвостиком, подвязаны нарядной алой лентой. Рядом с ней уселась, запрыгнула на стол, маленькая трехголовая синяя кошка с алыми горящими как небо за окном глазами. Замерев на месте, словно умея видеть через стены, повела острой мордочкой, уставилась, неподвижно вылупилась, в багровую темноту за восточными окнами кабинета. Черноволосый манерный Парикмахер в белой мантии погладил ее по одной из голов, отчего кошка довольно вытянула шею и стала как будто крупней.

— Он пугает вас — положив руку на оплетенную черным шнурком рукоять мечи, заверила принцессу Веронику Ева — но если он придет, нам проще будет его убить.

Явился один из рыцарей, привел растерянного Камердинера. Тот тревожно сообщил, что он только что из Большого дворца, с людской, где Повар и остальные, кто не пожелал покинуть задние с приказом об эвакуации, собрались в комнате для отдыха слуг на первом этаже. Сказал, что все очень напуганы тем, что в галерее для сушки белья, в подвале, на трубах с горячей водой, нашли мертвую прачку со следами удушения. Но самым страшным было то, что в этот коридор вела только одна дверь и все видели, что никто кроме нее туда не входил, а когда заждавшись, пошли за ней, как не искали, убийцу так и не нашли. Донеся эти дурные вести, Камердинер смутился, но потом все-таки сознался, что все шепчутся о том, что кто-то запер все двери на лестницах, на втором и третьем этаже и при этом сверху постоянно доносятся какие-то голоса и шаги. Что люди слышали, как оттуда звали, жаловались, просили о помощи, хотели выйти, потому что наверху темно и страшно, нет света, а все двери, что всегда открыты и не закрываются даже на ночь, заперты.

— Там остались еще люди — мрачно и взволнованно сказал Камердинер — не все вышли…

— Где конкретно? — потребовала к себе план здания, указала ему принцесса Вероника. Камердинер — изящный узкий и ловкий, но при этом по виду сильный человек, с готовностью развернул лист бумаги на столе, склонился в талии, как на важном приеме, не сгибая спины. Надел свое пенсне, достал стек, которым указывал слугам, со знанием дела повел им по схеме.

Второй этаж основного корпуса дворца была разделен на две равные части парадной лестницей, на которой сейчас нес вахту усиленный караул из юнкеров и гвардейцев. К западу, справа от нее, на втором этаже, располагались канцелярия герцога Вильмонта, зал ожидания, комнаты для кавалеров и церковь. К востоку, слева, были апартаменты герцогской семьи, комнаты приближенных Вильмонта Булле, его министров, помощников и друзей, гостиные, библиотека с коллекцией редкостей и ценных книг, галерея для танцев и конференц-зал для важных приемов и деловых встреч. Через весь второй этаж, вдоль фасада здания, шел сквозной коридор, по которому сегодня днем маркиз Дорс и принцесса Вероника со свитой ходили убивать герцога Вильмонта и где потом их встретил Пескин. По нему можно было пройти через все здание от арки, что соединяла с основным корпусом Малый дворец, до дверей самой дальней, просторной светлой курительной залы с гобеленами и высокими, от пола до потолка, окнами, через которые открывался захватывающий вид на террасу на краю высокой отвесной скалы, где проходила недавняя помолвка, сад и раскинувшиеся до самого горизонта узкие, изломанные улочки, башенки, мансарды и крыши восточной Гирты. В этой комнате с плотными, блестящими, синими шторами, и уютными креслами, вечерами горел камин, даже в пасмурную погоду, всегда, было тепло, а за окнами стояла величественная панорама города, озаренная тысячами теплых калильных и электрических огней.

Такой же сквозной коридор шел и по третьему этажу. В него выходили двери комнат преподавателей, секретарей, юнкеров и младших фрейлин, а также рядовых дворцовых служащих — курьеров, поваров, посудомоек, прачек, дворников и камердинеров. На первом этаже последовательно располагались соединенные просторными дверьми залы арсенала, тренировочной галереи, оружейной палаты, гардероб, лицей, штаб пажеского корпуса, общая библиотека, музыкальная комната, канцелярия фельдъегерской службы, комната безопасности и бухгалтерия. Еще во дворце имелось три подвальных этажа. Один частично гостевой, что выходил окнами и балконами на отвесный южный склон холма Булле и крыши Гирты и частично служебный: на этом же этаже, в восточной половине здания располагались прачечная, кухня и мастерские. Второй подземный этаж, помеченной цифрой «А» был складским. Именно по нему, в ночь фестиваля герцогиня водила в город своих гостей. Там тоже был длинный бетонный коридор со множеством дверей за которыми располагались залы оборудованные под кладовые и прочие технические помещения. Из этого коридора вниз, в город, вели два спуска — к конюшням и к реке. Также именно на этом этаже, по краям здания, располагались две лестницы что вели еще ниже, на этаж «Б», к стабилизаторам, у дверей которых сейчас вел свои изыскания профессор Глюк, и техническому колодцу с лестницей и лифтом, ведущему к основанию холма Булле, помеченному как «Гирта Железнодорожная. Объект четыре». На том же уровне также располагались понижающая трансформаторная подстанция, насосная, котельная и зал, где стояли коммутирующие электричество, распределяющие его по всему городу, щиты. Параллельно этому, техническому коридору, пролегал еще один, служебный, в котором располагались кабели высокого напряжения, трубы вентиляции, подачи воды и канализационного слива.

— Вот тут, где комнаты — указал Камердинер на план второго этажа — между Малым и парадной лестницей — и наверху, над ними. Там голоса и шаги, я тоже слышал, пробовал пройти, но двери заперты.

Явился вернувшийся с обхода гвардейский кавалер, доложил, что нашли еще три тела. Одно, помощника плотника, лежало в основании лестницы ведущей на третий этаж, со свернутой шеей и еще два, двоих кавалеров, что заперлись изнутри в одной из комнат для отдыха гостей и сидели в креслах так, как будто оба уснули и было непонятно живы они или нет. Через замочную скважину в темноте было трудно разобрать точно, но кто-то, кто долго наблюдал за ними, сказал что оба не дышат. Все были подавлены и напуганы, спрашивали друг друга о знакомых, родственниках и коллегах и никто не мог сказать точно, сколько людей еще осталось во дворце, отказалось покинуть свои комнаты и посты, или просто не получили приказа об эвакуации по каким иным причинам, а тем более сколько еще мертвых ненайденных тел сейчас лежат в темных коридорах, комнатах и на лестницах за запертыми дверьми.

— По правилам противопожарной безопасности мы не запираем двери на лестницах и проходных помещениях, но у Риты Фальки были все ключи — зловеще сообщил Камердинер и добавил тихо, словно нехотя, но все же решившись под холодным взглядом герцогини ответить как есть, не боясь, что все будут смеяться над ним — это она там ходит. Еще с вечера, ее видели, как она закрывала двери! Это она убивает всех!

— Мэтр Форнолле, соберите группу, мы найдем ее и ликвидируем — внимательно выслушав его, приказала капитану герцогской стражи принцесса Вероника. Властно и холодно и обратилась к Камердинеру — Лиам, быстро сообщите всем кто не на дежурстве, чтобы срочно покинули здание. Пусть выходят, соберутся у парадных дверей и все вместе по центральной алле идут к Счетной палате, к остальным.

Она было указала Регине Тинвег и Майе Гранне на баллистический жилет, что висел на высокой резной, в виде башен замка, спинке ее кресла, чтобы помогли надеть и застегнуть его, как внезапно снова зазвонил телефон.

— Алло! — схватив его, яростно крикнула в трубку герцогиня.

— Гирта, объект шесть. Руксет — спокойно и обреченно, словно проговоренный много раз, заученный наизусть текст, без надежды на ответ произнес далекий и тихий голос, едва различимый за шорохом помех — Гирта сентябрь, 1541й год, объект шесть. Мы в радиусе гравиметрического смещения. Покинуть объект шесть не представляется возможным. Температура снаружи опустилась до тридцати градусов ниже нулевой отметки. Продолжает падать со скоростью около трех градусов каждые восемь часов. Присутствует частичный визуальный контакт с Гиртой Гамотти, объектом три. Дают семафор. Неразборчиво. У нас двадцать восемь раненых и зараженных, семнадцать человек убито. Заканчиваются вода, топливо, визуальный контакт с Рыцарей, Цветов и Котищ. Статичный свет в окнах на протяжении всего времени пребывания в зоне гравиметрического смещения. Визуальный контакт Гирта Университет, Гирта Набережная, Гирта Депутатов — также статичный свет без визуальных изменений. Мы в радиусе гравиметрического смещения. Гирта, объект шесть. Руксет. Сентябрь 1541й.

— Объект шесть? Алло? — смутилась, позвала принцесса.

— Руксет. Объект шесть на линии — ответил ей все тот же сухой далекий голос, больше похожий на запись, чем на живого человека.

— Гирта. Объект один. Булле, докладывайте! — хватая на всякий случай со стола лист бумаги и химическое перо, с волнением в голосе ответила ему принцесса.

— Гирта. Объект шесть. Руксет — все также бесстрастно, устало и монотонно, отвечали из трубки — калибровочные преобразователи объекта три «Гирта Гамотти» вызвали аномалию, мы в радиусе гравиметрического смещения. У нас заканчиваются вода и топливо. Много пострадавших. Покинуть объект шесть и прилегающие территории не представляется возможным технически…

— Быстро семафор объекту шесть! Гирта Центральная — Гессу — отклик! Семафор на Гамотти! — зажав ладонью микрофон, взволнованно бросила недоумевающему курьеру принцесса и обратилась снова к трубке — объект шесть? Алло? Вы меня слышите?

Но голос уже пропал, в динамике снова тихо потрескивали помехи.

— Что у них там? — испуганно и неприязненно, машинально спросила Оливия Кибуцци, отшатнувшись от помрачневшей, разозленной этим звонком и всей непонятной ситуацией в целом принцессы.

— Оператора на этот телефон с докладами ко мне! — крикнула, распорядилась герцогиня и, собравшись с мыслями, тяжело выдохнув, скороговоркой выдала инструкцию — при повторном звонке от объекта Гирта шесть: ответ Гирта один, Центральная, объекту Гирте шесть, комендатуре — отклик, контакт по семафору через Депутатов — и, окончательно рассвирепев, бросила стоящему рядом лейб-инженеру — Олаф, быстро отправьте за мэтром Глюком. Пусть выяснит, что у них там случилось! Все пойдемте.

И они вместе с остальными девицами, лейтенантом Киркой, Парикмахером, Евой и художником Гармазоном вышли из кабинета и спустились на второй этаж в штаб. Дверь была раскрыта, в багровом сумраке аудитории с тихим зловещими щелчками и шелестом горели газовые лампы, разгоняли тьму над столами, заставленными горами папок, карт и книг. Наполняли просторное помещение жарким удушливым и кислым смрадом прогоревшего светильного газа и раскаленного железа. Часть окон была открыта, но неподвижный холодный, стоящий снаружи, напоенный какой-то необычайно густой и терпкой гарью и осенней гнилью, казалось бы даже почти ощутимо липкий и жирный воздух, не разгонял его, не приносил никакого облегчения.

Тени от спешащих мимо светильников людей прыгали по столам, подоконникам потолку и стенам. Неестественная, болезненно-слепящая яркость огня вблизи и черная мгла под потолком и в углах, уже в нескольких метрах от ламп, резкие границы света и тени, навевали ощущение какой-то поздней, бесконечной и непроглядной ночи, рождали в сердцах безотчетное, чувство тягостной тревоги, наполняли их страшным ожиданием неизвестности.

Мария Прицци чуть повернулась от сумрачного окна, у которого все также сидела вполоборота. Отстранилась от бумаг, что, положив на широкий подоконник, читала в темноте. Увидев, что принцесса Вероника и ее свита вооружены, улыбнулась краем рта, повела бровью и, словно герцогиня тут же стала ей нисколько не интересна, снова обратилась к чтению.

— Во дворце чужак. Мы идем за ним — сообщила принцесса Вероника сидящему над штабными журналами Пескину. Тот устало поднял от локтей голову, надул раскрасневшиеся от близости жаркого светильника щеки, несколько раз кивнул в ответ. Взял со стола свежий рапорт, протянул герцогине.

— Будьте осторожнее, моя леди — напутствовал он ее — актуальная сводка по потерям и продвижению.

— Аристарх Визра? — быстро пробежав глазами докладную, переспросила принцесса Вероника. Пескин утер ладонью вспотевший лоб, сделал какую-то пометку в журнале и безразлично кивнул ей в знак того, что как написано, так и есть.

— Аристарх? Что с ним? — услышав имя юного барона, печально воскликнула Майя Гранне, поджала локти, испуганно отшатнулась от принцессы.

— Он мертв — коротко ответила та и бросила на нее требовательный взгляд — если не можешь идти с нами, ступай наверх. Элла, Давид, идите с ней.

— Нет, моя леди, я должна — вздрогнула, кивнула лесная девушка. Глаза ее внезапно стали печальными и очень взрослыми, как у пожилой, испытавшей немало лишений и горя, пережившей своих сыновей, дочерей и внуков женщины. Ее голос стал горьким, тяжелым и тихим — я служу вам моя леди. Мы всегда служили наследникам Лунного Дракона и Железному Кресту Гирты. Все наши мужчины умирали на войне, а в семье всегда рождались только дочери. Это наше проклятие, наш путь, наше служение.

— Хорошо — кивнула принцесса, без пререканий дослушав, когда она выговорится — мэтр Форнолле, вы готовы? Вольфганг — обратилась она к Пескину — продолжайте держать меня в курсе дел.

Мария Прицци не вмешиваясь, молча наблюдала за этой сценой. Ее внимательные прищуренные глаза блестели, как будто горели слабым лиловым светом в темноте.

Принцесса и ее сопровождающие покинули штаб, вышли на лестницу.

Тут тоже было темно и холодно, как будто снаружи стояла зима и в здании не топили. На площадке, в камине, тускло, едва-едва, тлел огонь. Какой-то кавалер раздувал его полой плаща, пытался отогреть помещение, но дым не уходил в дымоход и пламя почти не горело. Юнкера и гвардейцы караула, что в мрачном ожидании, держа наготове оружие, сидели на скамеечках, ступеньках лестницы и вдоль стен, с бряцанием доспехов вставали, скупо салютовали герцогине и ее свите, провожали ее безрадостными, усталыми взорами и снова садились на место.

Спешно поднявшись но второй этаж, к принцессе подошел придворный священник, высокий и плотный бородатый мужчина лет сорока. Облаченный в золотую епитрахиль поверх подрясника, в левой руке он держал тяжелый стальной крест, в правой, обнаженный по причине отсутствия ножен и портупеи, длинный острый меч.

— Я тоже пойду с вами моя леди — смело глядя ей в глаза, твердо сказал он ей.

— Благодарю вас отец — ответила она с поклоном, целуя крест. Священник благословил отряд и они, построившись, покинули зал у лестницы.

Дверь на галерею над аркой была открыта. Там тоже были распахнуты все окна, но дым от трубок не выветривался, все также стоял под сводами, удушливой пеленой заслонял и без того непроглядную и темную перспективу. Здесь принцессу уже ждала собранная по приказу капитана Форнолле группа. Сержант и плотник с топорами, слесарь и лейб-инженер с щупом, отмычками и связкой запасных ключей, Камердинер, несколько тайных агентов герцогской стражи, что в гражданской одежде всегда незаметно сопровождали семью градоправителя во время выходов в город и поездок по окрестностям, и два десятка экипированных к бою, держащих в руках газовые фонари на цепочках, облаченных в доспехи, кавалеров. Снаружи, перед фасадом дворца дымно и тускло горели костры.

Темное багровое небо заглядывало в высокие окна. Яркий низкий свет слепил глаза. На потолке плясали трепетные тени, и в их зловещей сумрачной круговерти очертания комнат и предметов казались незнакомыми и чуждыми, как будто это было какой-то совсем иной коридор, а не многократно хоженая галерея, соединяющая между собой Малый и Большой дворцы.

Впереди, через распахнутые настежь двери, на сумрачной лестничной площадке, виднелся тусклый свет, отражался в лакированных перилах и большом зеркале. На ступеньках и выложенным белым мрамором полу, лежали длинные тени, слышался стук оружия и бряцание брони: на полпролета ниже по лестнице, на площадке между первым и вторым этажом, у поставленного на подоконник фонаря, стояли, несли вахту двое гвардейцев. Двери через лестничную площадку были открыты. За ними начинался коридор: сумрачный и бесконечный, убегающий в черно-багровую перспективу туннель с фрактально повторяющимися порталами высоких, не дающих света, украшенных лиловыми, зелеными и багровыми занавесками окон и сине-фиолетовой ковровой дорожкой, конец которой терялся где-то в непроглядной темноте.

Тот самый, по которому принцесса и маркиз ходили сегодня днем убивать Герцога.

В сотне метров в стороне горел дом. Высокое красивое здание с бордовым, украшенным высокими окнами и увитыми цветами портиками, фасадом, выходящее эркером на уютную пятиугольную площадь с огромным, раскидистым вязом посредине. Под вязом была водяная колонка со стальным рычагом и стояли скамеечки. Днем здесь играли, бегали многочисленные веселые и всегда такие жизнерадостные, дети, сидели, приглядывали за ними, шили им рубашечки и штанишки женщины, а вечерами, в сумерках, собиралась молодежь. Стояли, курили, спорили, мерялись силой. Первый раз, робко и искренне касались рук юных девиц, с которыми вместе росли в этих кварталах, играли на этих улицах и во дворах с самого своего детства. Внимательно заглядывали в глаза, приглашали прогуляться по набережной реки. Первый раз встречали насмешливые взоры старших, или угрюмые насмешки завистников. Первый раз проливали кровь из разбитого носа, свою или обидчика.

Сейчас тоже было темно, но на скамеечках и у решетки смотрящей фасадом на площадь церкви не звучало не привычных голосов, ни тихих разговоров, ни криков ссор, ни бесконечных обсуждений городских анекдотов и сплетен. Со стороны горящего дома ветви вяза осыпались пожухшими от жары, обуглившимися листьями и ветками. На шлемах и доспехах проходящих мимо вооруженных людей плясало рыжее пламя пожара, слышались отрывистые команды и ругань сержантов, грозными ударами отдавались удары колоколов на башне церкви.

Горел фасад, высокого, многоэтажного дома, что острым углом, смотрел на площадь на проспект Цветов. Из дверей балкончиков вырывался огонь, а из двухэтажной застекленной витражами с кошками башенки, что возвышалась над крышами соседних здания, вязом и площадью, как из трубы валил подсвеченный снизу бушующим рыжим пламенем черный, непроглядный дым. С треском и звоном из прогоревших рам выпадали, с глухим грохотом разбивались о брусчатку мостовой закопченные стекла. Пожарный махал проходящим солдатам флажком, призывал посторониться.

Раньше Борис Дорс часто бывал здесь. Тут жила одна его давняя знакомая, почти что подруга детства. Ее звали Люсия. Люсия Ринко. Она была старше его на три года, и после смерти жены и дочери, он часто заходил к ней. Они сидели, пили чай на диване в гостиной, беседовали о книгах, о знакомых, о погоде, о политике. Ходили в кофейню, сидели на скамеечке под вязом, гуляли по площади, окрестным переулкам и берегу реки. Но, как иногда бывает между мужчиной и женщиной, что-то не сложилось, и он перестал посещать ее. С тех пор они иногда встречались в городе, на ярмарках, на улицах, на рынке, в церкви, приветливо кланялись, улыбались друг другу, здоровались и также мило расходились со словами «да надо бы как-нибудь вас навестить».

Во время войны она была старшей в сестринской добровольческой общине при военном госпитале, что был развернут в прибрежном городке Эскила, по дороге на юг, в нескольких днях пути от Гирты. Через него проходили войска в сторону Мильды, что следовали к линии соприкосновения. Борис Дорс, хоть и пытался, всеми силами искал такой возможности, так и не сумел увидеться с ней. Его добровольческий отряд приписали к бригаде графа Тальпасто и комиссовали на юго-восток, к форту Доминика, туда, где в четырехстах километрах от побережья, Брана сливается с бурной стекающей с гор, речкой Эветтой. Маркиз протестовал, спорил в штабе. Тогда он хотел со всеми, к устью Браны, в Ронтолу, но генерал Кибуцци только оскорбительно рассмеялся ему в ответ. Сказал племяннику епископа, что он несознательная личность и отправил строить дороги и мосты, копать подкопы и траншеи, на осаду крепости, которую они так и не смогли взять до самого конца войны, до полного и сокрушительного разгрома армии Гирты, пленения герцога Вильмонта и графа Прицци и последующего подписания унизительного, обязывающего герцогство к выплате контрибуции и возврату всех захваченных земель, мира.

А Люсия умерла от воспаления легких. В госпитале почти не было лекарств, к войне очень плохо подготовились, не закупили ни достаточного количества антибиотиков, ни сильнодействующих. В «Герольде», который с запозданием на неделю присылали в войска, тогда еще написали пару шаблонных строк. «В Боге почила наша добрая сестра и заботливая попечительница, Люсия Аманда Ринко, да примет Господь Бог ее душу за ее добрые деяния здесь на земле». О многих и многих других погибших и умерших не писали ничего вообще. Просто публиковали в самом внизу листка герцогской газеты длинные списки имен и фамилий. Борис Дорс тогда еще подумал — как-то это досадно, что они так и не встретились, так многого не сказали друг другу после стольких лет…

Люсия жила в этом доме, в квартире на четвертом этаже. У нее было три младших сестры, и она нашила им кукол из цветастых лоскутков ткани и обрезков. Веселых, с волосами из пакли, глазами-пуговицами и улыбками во все рты. У них на кухне всегда был чай с сахаром, на диване в гостиной лежали пузатые мягкие подушки с пришитыми аппликацией разноцветными листьями, а ее строгий усатый отец, квартальный надзиратель, лейтенант жандармерии, каждый раз, как Борис Дорс заходил в гости, требовательно спрашивал — когда же свадьба, чем всегда очень смущал маркиза.

А теперь этот дом горел. Пожарные приставляли лестницы к окнам с Речной улицы, затаскивали в них свои рукава, сигналили флажками инженерам, давать напор на тушение. Дружинники под надзором сержанта баграми и крючьями растаскивали стоящие под окнами повозки и телеги. Большая колонна солдат с какими-то малознакомыми рыцарями на конях во главе, гремя оружием и броней, сворачивала на улицу профессора Кронти, на север, к городской стене, обходила пожар стороной, следуя указаниям держащего в руках карту города, штабного офицера. Мрачные и свирепые, разгоряченные жарким сражением бойцы несли на плечах копья и секиры, кривили и без того перекошенные от выпито самогона, что полагался каждому идущему на штурм, суровые, бородатые лица.

Над головами, на колокольне мерно и меланхолично бил колокол. Какой-то сержант заметил, что у дверей храма стоят и курят, безразлично смотрят на дружинников и пожарных какие-то мужики, похожие на местных мастеровых. Свирепо, со злостью, подскочил к ним, ударил одного, другого плетью, погнал в сторону Инженерного моста, на уборку прилегающих к обгоревшим стенам улиц и проспектов.

Повесив на эфес меча свой шлем, маркиз Дорс сидел под навесом открытой летней трапезной во дворе выходящей фасадом на площадь церкви. Под дощатым, крытым рубероидом, потолком тускло горел газовый фонарь с рефлектором. На столе лежали карты района с костяшками домино — пометками частей и нарисованной жирным пунктиром вокруг квартала Гамотти и полицейской комендатуры демаркационной линией.

Начальник оперативного штаба, капитан, имя которого маркиз уже успел забыть, принимал у вестовых донесения, двигал по улицам метки частей. Подъехал вестовой, сообщил, что барон Марк Тинвег прошел до конца проспекта Рыцарей и сейчас руководит осадными работами у Северной стены. Большая группа верных герцогу Вильмонту людей во главе с банкиром Загаттой и депутатом Першиным, что, всерьез испугавшись кровавой расправы, вопреки всем предложениям о капитуляции и справедливом суде, укрепилась на равелине и еще продолжала сопротивление.

Все было кончено. Пока маркиз и его люди штурмовали ворота за Инженерным мостом, высадившийся на набережных и пирсах десант прорвался в северные районы города, вооруженные отряды рассыпались по кварталам и улицам, атаковали защитников со спины. С их успехом фронт обороны северного берега посыпался. Удержание мостов и бастионов перестало иметь всякий смысл. Верные герцогу Вильмонту Булле и Биргеру Гамотти люди сложили оружие, запросили мира. Дольше всех держались ворота у Старого моста, которые держали люди из дружины капитана Фридриха Троксена, что продолжали бой даже после смерти командира, но в считанные полчаса, натиском сразу со всех направлений, были разбиты и они. Город был взят. В руках людей Герцога остались лишь крепость Гамотти, что прикрывала северную Гирту с моря, арсенал, казармы на равелине за Северными воротами, и несколько домов, где забаррикадировались те, кто не пожелал добровольно склониться перед властью принцессы Вероники, теперь уже полноправной правительницы Гирты.

Во время штурма получил контузию Елисей Дорс, погиб юный барон Визра. Был ранен князь Мунзе, пропал Модест Гонзолле. Вместе с Борисом Дорсом, Фарканто и Корном все они были в числе штурмовой группы, что атаковала прилегающие к Инженерному мосту ворота и укрепления.

Свечница принесла из церкви горячий чихирь в закопченном железном ведре. Чайник давно уже не справлялся. Чихирь пили все — и рыцари, и сержанты, и оруженосцы и вестовые. Черпали чашечками, которыми запивают Причастие, что принесли к столу за недостатком кружек, заедали уже почерствевшим хлебом и твердым, засохшим сыром, последним, что осталось в ближайшей закусочной, откуда реквизировали все, чем можно было быстро накормить усталых и голодных после боя людей.

Иерей с дьяконами в вытертых черных подрясниках по цепочке передавали ведра от колодца, заливали воду в нагнетающую напор для пожарных паровую машину. Повсюду, на камнях мостовой, подстелив на жесткую брусчатку толстые шерстяные плащи, на телегах, на парапетах забора церкви, сидели, безучастно и устало смотрели по сторонам, прижимали к себе мечи и пики, ожидающие новых приказаний солдаты и дружинники. Полупьяный барабанщик озадаченно чесал затылок, пытался чинить порванный барабан, пробитый во время штурма случайной стрелой из арбалета.

Рядом с маркизом на скамейках сидели, оседлав их поперек как коней, положив оружие на стол, скучали, Аксель Фарканто, Корн и Рейн Тинкала. У наследника Фолькарта была перевязана грудь, лицо разбито и в следах крови. Знаменосец от удара щитом лишился своих приметных кривых зубов. Фарканто же как будто не пострадал совсем.

— Брючки-то с кого такие модные стащил? — от нечего делать, с напором спрашивал у него какой-то пожилой лиловый рыцарь в полных доспехах, кивая на его черные, стильные и широкие, с просторными карманами на бедрах и пластмассовыми пуговицами, совсем не похожие на местные, торчащие между поножами и кулетом кирасы штаны.

— А это столичные… — отмахивался тот и с угрюмым солдатским напором прибавил — стоят недорого. Езжай и себе такие же купи.

Рейн Тинкала допил свой чихирь и устало уткнулся лицом в локти. Отодвинул в сторону, чтоб не мешали, лежащие рядом секиру и шлем.

— Гирта Центральная! Просят помощи! — подъехав на коне прямо к навесу, требовательно застучал по крыше кинжалом, прокричал какой-то рыцарь — рапортуют «немедленно»!

— Что там у них еще? — раздраженно и также громко и грубо крикнул ему снизу Борис Дорс — докладывать конкретно!

— Не доложили! — озадаченно ответил бородатый рыцарь, не зная, как объяснить то, что происходило во дворце и внезапно, с грозным возмущением, выпалил — сказали срочно нужна помощь, ничего больше не говорили!

— Рейн не спать! — гулко и зло застучал кулаком по столу рядом с графом, грубо закричал на него маркиз — подъем! Быстро во дворец, разберитесь что там у них. Аксель езжайте с ним. Донесение. Мы на Цветов и Кронти. Август на Цветов и Рыцарей. Тинвег — у Севрных. Тальпасто на Арсенале. Квартал Гамотти — какая-то аномалия. Определяют границы. По потерям — по последней сводке…

— Ага… — встрепенулся от стука, машинально кивнул Рейн Тинкала.

— Слушаюсь мой лорд! — браво и весело ответил Аксель Фарканто и оба покинули летнюю трапезную, исчезли в темноте. Из сумрачного палисадника за забором церкви загремели резкие, плохо поставленные, срывающиеся от усталости на визг, крики графа Фолькарта, призывающего на подъем своих людей.

Маркиз сверился с картой, отдал еще два быстрых распоряжения, бросил взгляд на какую-то докладную, неразборчиво расчириканную, видимо на коленке записку. Попытавшись перечитать, догадался, что от усталости просто уже не может вникнуть в ее смысл.

— Я три минуты перерыв! — по-солдатски, с отвращением скривив рот, крикнул он сержанту, чтобы поставил механический будильник. Так всегда делала принцесса Вероника, сама может и не хотела, но была обязана первой следить за временем работы и отдыха, чтобы не начать делать ошибки. Теперь также обязан поступать и он, потому что теперь и его жизнь целиком и полностью принадлежит Гирте.

Сержант засопел, по привычке тоже скорчил исполненную ненависти рожу, достал из поясной сумки часы, с треском, от локтя, завертел пружину. Маркиз встал со скамейки и, отойдя на два метра, прислонился плечом к дереву, сунув в трубку тлеющий фитиль, прикурил.

— Война вокруг. Меня тут чуть не убили. Как Аристарха, как Дональда, а вот все из головы не идет — внезапно подумал он, вдохнул горький дым, устало глядя на пожарных и тускло мерцающую медью в свете пламени паровую помпу, на другой стороне площади, на фоне охваченных пламенем окон и черных стен — сбылось же. Я и Стефания. А я, дурень, думаю о Люсии… Вот мы сидели на одном диване там, в комнате, наверху, порознь сидели, по разным концам, ноги поджимали, коленями коснуться боялись друг друга, а взрослые же люди были. Уже за двадцать было обоим — печально сказал себе маркиз, глядя на горящий дом у которого уже начала проседать высокая, с коньками и башенками мансард, крыша — и вправду, как все говорят, дурной я и опрометчивый человек. А вот так подумаешь: действительно сам дурак. Она поддерживала меня после смерти жены и дочери, надеялась, ждала, что я ей скажу, возьму за руку, обниму. Не дождалась, обиделась. Видеть меня больше не хотела. А я только о себе и думал, не понимал, что это она меня всю жизнь любила. Даже потом, молчала, ничего не говорила, улыбалась мне… А как она тогда уехала, я все собирался приехать к ней, в Эскилу, думал все, хватит, надо же как то жить, взять ее в жены хотел… Кто если не она, раз знакомы уже столько лет… И если так серьезно подумать, только ради нее я на эту войну и поехал. Настаивал, руками махал, как мальчишка, сэра Кибуцци, сэра Дугласа, всех вывел. А она умерла, и мы так и не встретились. И все так глупо вышло. И теперь я снова здесь. А что головой подумать, вот скажут некоторые. Легко со стороны говорить, кто на самом-то деле головой когда-нибудь думает вообще? Никто. Вот и получается, что Бог без моего участия сам все и рассудил. А ведь выходит и Лилия, и Софи, и Люсия, и брат, они все умерли, только для того чтобы мы снова встретились со Стефанией и вот так все вышло. Вот такая цена у всего этого.

У стола громко, назойливо и пронзительно, перебивая звон колоколов, загремел заведенный сержантом будильник. Маркиз сплюнул горечь из давно нечищенной трубки, несколько раз ударил ей о дерево, чтобы выбить недокуренные, рассыпающиеся алыми, затухающими искрами в темноте, угольки.

— Доложить обстановку! — загремел он на весь штаб тяжелым грудным голосом. Подошел к столу и с грохотом доспехов уселся на скамейку.

— Щупальца из унитаза? Серьезно? — изумился Давид Гармазон, не зная, смеяться, или бежать прочь от страха, по привычке потянулся за своей прозрачной пластинкой.

Вместе с капитаном Форнолле, принцессой Вероникой и ее свитой они все вместе стояли перед дверями туалета между квартирами кавалеров и залом ожидания для тех, кого вызывали на герцогскую аудиенцию. Гвардейцы держали наперевес оружие, настороженно заглядывали в чистое, нарядно отделанное зеркалами и блестящей кафельной плиткой помещение, где был установлен один из тех фаянсовых унитазов от популярного столичного дизайнера Козловского, которые герцог Вильмонт заказал эксклюзивным набором вместе с такими же авторскими раковинами и смесителями специально для дворца в знак своего превосходства над остальными жителями Гирты. Из всего высшего общества герцогства такие же унитазы были только у всем известного Модеста Гонзолле и у графа Прицци. И если в наличии этого модного и современного аксессуара у военного коменданта сомневаться не приходилось, то унитаза барона Гонзолле никто никогда в глаза не видел. Что в общем-то не мешало ему хвастался направо и налево, что эта ценная принадлежность стоит у него в спальне в качестве вазы для цветов, и приглашать девиц в гости полюбоваться им…

— Это не смешно — покачала головой, прервала веселые инсинуации, рыжая Лиза.

И вправду. Над унитазом хищно и резко раскачивалось длинное, почти, что до потолка, покрытое слизью и нечистотами, лоснящееся черно-коричневое щупальце, со слепой присоской на конце, что омерзительно сокращалась, ритмично открывая бездонную, мягкую и склизкую дыру, словно принюхиваясь к людям, стоящим в коридоре за дверью. Капитан Форнолле проткнул его пикой и попытался вырвать, но у него не получилось. Упругая плоть тянулась, но отказывалась поддаваться напору рыцаря.

— Пойдемте — сдала повелительный жест принцесса Вероника — оставьте его. Нам надо найти Риту Фальку и убить.

В коридоре она приказала лейб-инженеру вернуться в штаб, сообщить Пескину, подумать, что можно сделать с этими высовывающимися из туалетов чудовищами. Сержант отрубил щупальце топором, доктор Фонт взял пробу и они пошли дальше по коридору, в сторону герцогской канцелярии и центральной лестницы.

Сразу за туалетом был подъем на третий этаж, а за ним двери просторной залы с высоким потолком, большим книжным шкафом, креслами, вазами, комнатными хвойными растениями и картинами с изображениями скал и цветов. Та самая комната отдыха для тех, кто был приглашен на аудиенцию к Герцогу, и где в свои первые дни в Гирте ждал своей очереди и детектив. Здесь было все также как и всегда: в дальнем углу, у окна стоял блестящий и торжественный, тщательно вычищенный полный, латный доспех. В шкафах и на столе лежали глянцевые альбомы с гравюрой и репринтами известных современных и классических картин. На столе стояли пустые, предусмотрительно расставленные фрейлинами специально для желающих покурить пепельницы. Из двух просторных окон открывался вид на парк, сейчас темный, озаренный тревожным пламенем костров во дворе.

Обычно вечерами здесь горели низкие, спрятанные за стенными панелями, подсвечивающие белый потолок мягкие электрические светильники и газовый камин, но сейчас огонь в попке был потушен, а светильники выключены. Свет переносных ламп тревожно отражался от зеркала, доспеха, стекол шкафов и картин, дезориентировал бликами. Сумрачные бесформенные тени плясали на потолке.

За комнатой ожидания, за кабинетами руководителя герцогской администрации и его заместителей, светлела высокая двустворчатая дверь канцелярии. Когда все вошли в нее, хором зазвонили сразу все телефоны на столах, но уже никого не удивили своим внезапным треском.

— Телефон себе об голову разбей! — злобно и весело крикнула в один рыжая Лиза и тут же бросила трубку, нисколько не дожидаясь, что ей на такое ответят.

В канцелярии тоже было темно и никого не было. Рабочее место Риты Фальки пустовало. Все также отсутствовал и вахтер, тот самый крепкий, уже немолодой доброжелательный кавалер, давний клеврет и друг Вильмонта Булле, что забирал оружие на хранение у посетителей, когда они входили к Герцогу в кабинет. Все любили этого привилегированного пожилого рыцаря с милыми густыми усами и длинной, белой, с железным прутком и искусственными прядями, косицей, благосклонно прощали его должностную обязанность и не ругались с ним. Впрочем, это не мешало ему иногда являть свой вздорный характер: ходили веселые анекдоты, что как-то он развернул от дверей герцогского кабинета самого маршала Георга Ринья, отказавшегося отдать ему свой жезл, чем безмерно его взбесил.

Пройдя через канцелярию, отряд вышел на парадную лестницу. Внизу, в холле, жарко горела декоративная, украшенная белыми каменными плитами, кованными решетками и цветными витражами печь. Трепетные разноцветные блики отжались в большом зеркале на лестничной площадке, на гладких боках серых мраморных колонн и натертых до блеска, покрытых лаком перилах. Желтыми линиями светлели в темноте латунные крепления ковра в углах ступеней лестницы. Внизу, в холле, у распахнутых настежь парадных дверей, несли вахту юнкера и придворные гвардейские рыцари. На вопрос принцессы граф, имя которого она не помнила, начальник вахты, с поклоном ответил, что Риты Фальки они не видели. Доложил, что совершая обход, его люди как будто слышали, что что-то происходит наверху, на третьем этаже, но, имея приказ держать позицию на центральной лестнице, проверять что там, они не ходили.

— Надо проверить комнату безопасности — мрачно распорядилась герцогиня, указала на дверь в коридор — мэтр Форнолле, как я понимаю, наблюдение во дворце не отключается даже с превышением допустимого коэффициента искажения пространства-времени?

— Да — кивнул капитан — они абскуративно-устойчивы, моя леди.

Они свернули в восточный коридор, под лестницу, где, миновав двери гардеробной и комнаты для лакеев, остановились перед массивной резной дверью из красного дерева.

«Комната сто семнадцать. Кабинет охраны» — было написано на нарядной, блеснувшей в свете фонарей, латунной табличке. Какой-то неприятный, похожий одновременно на запах трупов, химии и мускуса смрад стоял в коридоре у двери, пробиваясь через невидимые щели. Люди с мрачным напряжением принюхивались, непроизвольно клали руки на эфесы, но герцогиня властно кивнула лейб-инженеру, на что тот достал из поясной сумки длинный ригельный ключ и, вставив его в скважину, с силой надавил.

Деревянная снаружи дверь оказалась трехслойной — под деревом была сталь, а под ней шумоизоляционный материал, но не это ужаснуло в комнате вначале Рейна Тинкалу, а потом и свиту принцессы Вероники. Громкий, влажный и необычайно отвратительный по своей сути аритмичный хруст, как будто давили сапогом какие хрупкие предметы, наполнял помещение, а когда комнату подсветили фонарем, в ней открылась пугающая своей абсурдностью и циничностью картина. Свет газовых фонарей выхватил из темноты огромного, наполовину съеденного длинного и толстого безглазого бесцветно-серого отвратительного червя, что упав со своего пьедестала в центре комнаты, валялся на полу, свернувшись кольцом, жрал свою собственную плоть, с чавканьем и хлюпаньем вгрызаясь зубами в разорванные черно-красные внутренности, колышущиеся от огромного количества туго скрученных друг с другом, наполняющих ее более мелких паразитов. Часть его туши была уже отъедена и несколько уродливых, червей с сегментированными пухлыми телами поменьше, пожирали ее с нескольких сторон, а один вгрызался в шею, при этом большой червь не обращал на него никакого внимания, продолжал перегрызать себя в середине. При виде людей, паразит прекратил жрать себя, попытался двинуться в сторону двери, задергался, забился, но у него не получилось. Тем временем тот червь, что вгрызался в его шею, с хрустом проломил толстую кожу и, отвратительно быстро задергав всем телом, с жирным чавканьем разбрызгивая черно-серую слизь, принялся закапываться в плоть своей жертвы.

Люди в мрачном ужасе и недоумении отпрянули от этого страшного зрелища.

— Как вы взаимодействовали с ними? — вытирая заляпанный в разбрызганной по полу, вылившейся из свешивающихся с потолка оборванных шлангов и самих червей черно-синей мерзости башмак о ковер, отошла от лужи посредине комнаты, строго спросила у капитана Форнолле принцесса Вероника.

— Как всегда, через нейропатический интерфейс — изменившись лицом, ответил пожилой капитан, помрачнев, оценивающе, даже с каким-то интересом разглядывая эту страшную, завораживающую в своей апокалиптической абсурдности картину.

— Они должны быть единым целым — нисколько не смущаясь происходящего, присела на корточки, испачкав юбку и полы мантии, с интересом зачерпнула ладонью разлитую по полу густую смердящую мерзость рыжая Лиза, попробовала ее на язык. Встала, отошла и, вытерев руку о бедро, объяснила всем — они вышли из строя и теперь бесполезны.

В мрачном молчании, потрясенные увиденным зрелищем, все покинули кабинет охраны и вернулись обратно в холл перед парадной лестницей. Лейб-инженер задержался, снова запер дверь, бегом догнал остальных.

Отсюда остались два пути. В восточное крыло здания, в герцогские апартаменты и наглухо запертые таинственные комнаты давно умершей при загадочных обстоятельствах жены герцога Вильмонта, от которых ни у кого, кроме Риты Фальки не было ключей, и на третий этаж, куда можно было подняться по одной из двух ближайших лестниц. Обе располагались на втором этаже: одна к востоку, по левую руку, от парадного входа, между ныне пустующей квартирой покойного генерала армии Якова Кибуцци и министерской гостиной, а вторая к западу, по правую, между комнатой для ожидающих герцогской аудиенции и туалетом.

Посоветовавшись с капитаном Форнолле, принцесса Вероника сообщила всем, что они идут наверх.

На темной и крутой, облицованной завораживающим глаз своим необычным оттенком серым блестящим мрамором площадке было безлюдно, темно и тихо. Тусклого, угасающего уже на расстоянии двух метров от ламп газового света едва хватало чтобы подсветить хотя бы половину высокой и узкой каменной, с чугунными перилами, лестницы. Тревожные тени от вазонов с цветами прыгали по далекому потолку в вышине. Темный портал окна высотой в два лестничных пролета, чуть багровел на фоне массивных и толстых, крашеных понизу светлой, не отражающей света, масляной краской стен. За ним просматривались темные, бесформенные контуры деревьев герцогского парка и черный, на фоне тусклого, едва различимого зарева, возвышающийся над ними шпиль Собора Последних Дней. Два лестничных марша, разделенных площадками с декоративными мягкими скамеечками, вели в темноту, на третий этаж, наверх. Под самым окном, за стеклами, перед фасадом дворца внизу, как будто где-то далеко под ногами, горел костер, но людей ни рядом с ним, ни около других костров, ни дальше по дорожкам парка, видно не было.

Во главе отряда шли отважный капитан Форнолле с сержантом. За ними следовали шестеро вооруженных, облаченных в стальные латы, держащих наготове короткие мечи для боя в помещении кавалеров. Принцесса и прикрывающие ее Парикмахер, лейтенант Кирка и Ева, осторожно двигались в середине процессии. Когда они были наверху, на тесной площадке, где за массивными перилами, навевая неуютные мысли о разверзшейся под ногами высоте, темнела, колыхалась тенями, глубокая черная шахта лестницы, дно которой не могли подсветить сверху газовые фонари, оказалось что дверь ведущая на этаж действительно заперта и Камердинер сказал, что еще несколько часов назад сам ходил здесь и она была открыта.

За дверью стояла тишина. Лейб-инженер отстранил сержанта с топором и, спросив разрешения герцогини, получив утвердительный ответ, достал инструменты и в несколько приемов открыл замок. Все отпрянули назад: прямо на пороге друг на друге лежало три мертвых тела с застывшими, перекошенными отчаянием и болью, синими, окровавленными лицами. Доктор Фонт присел рядом с ними, констатировал смерть от удушения.

В обе стороны от лестницы тянулся темный и широкий арочный коридор. В него выходили двери разделенных не доходящими до потолка деревянными перегородками комнат. В дневное время суток свет из окон длинных и узких келий по обеим сторонам прохода свободно проникал и в центральный коридор так, чтобы для его освещения не требовалось ни ламп, ни свечей. Сами двери по сторонам были тоже не глухими. В окошки были вставлены фанерные жалюзи. Но если днем тут всегда, даже в пасмурную погоду, стоял приглушенный уличный, отраженный от белого сводчатого потолка свет, а ночью на стенах горели мягкие электрические светильники, то сейчас здесь было темно. Только на белых изгибах арок над высокими, в полтора человеческих роста, переборками лежали едва различимые в непроглядной темноте черно-багровые отсветы стоящего за окнами неба. Темно было и в самих комнатах. Тусклые лампы не позволяли заглянуть в них, узнать, что творится за запертыми дверьми, но когда одну из них, запертую изнутри на засов, вскрыли топором, то обнаружили на постели беспорядок и следы борьбы, а на полу, у шкафа, задушенного мужчину, с синим, застывшем в мольбе и страхе лицом и переломанными, раздавленными костями груди.

Справа от лестницы коридор уходил далеко в темноту, а сразу же слева темнела стена с грифельной доской расписания дежурств и объявлений. Рядом темнела приоткрытая, отчего-то незапертая двойная дверь: весь третий этаж был разделен на просторные секции парами капитальных стен, между которыми располагались отдельные комнаты старших служащих и смотрителей, кладовые для белья и служебные помещения. Секции же были мужскими и женскими, отдельно была секция для младших слуг, отдельно для юнкеров, отдельно для девиц, отдельно для семей с малыми детьми. Обычно тут всегда было людно и шумно, кто-нибудь постоянно ходил и говорил, но сейчас, следуя приказу об эвакуации почти все служащие, кроме самых необходимых, покинули дворец и, в соответствии с инструкцией, заперли двери своих комнат и апартаментов. Но что удивляло и страшило гораздо больше чем безлюдье так это то, что по пути отряд принцессы Вероники не встретил ни одной из многочисленных кошек, что проживали во дворце, радовали глаз посетителей, жильцов и служащих, шкодили, веселили своими выходками и оберегали имущество от мышей и крыс.

В обычное время множество этих мелких хищников, как простых маленьких серо-зеленых, черных и рыжих, так и огромных сторожевых, постоянно отиралось в герцогском парке, неподалеку от кухни и в близлежащих помещениях. Сидели на подоконниках и на лестницах, в клумбах, на дорожках, на камнях, на шкафах, под стенами. Жмурились, грелись на солнце, собирали свои молчаливые, не менее важные чем в герцогской министерской гостиной, советы, мяучили, клянчили угощения, путались под ногами, точили когти, прыгали на столы, царапались, дрались, но с наступлением багровой мглы все они внезапно исчезли, как будто бы их и не было никогда здесь. Оставили свои подушечки и свернутые старые, проеденные молью, негодные людям пледы, мисочки с молочной кашей у стен и ящики с песком, растолкали от дремоты своих пожилых мудрых патриархов, отдыхающих перед теплыми каминами и печами на диванах и креслах, забрали шаловливых крошечных котят и, как будто пройдя через известные только им, кошкам, неприметные ходы и щели, ушли в какие-то свои, неведомые людям, потусторонние убежища.

Остались только серая, гибридная, кошка, любимица рыжей Лизы, что все время спала на подоконнике на папках с документами под фикусом в ее кабинете и просыпалась только когда хозяйка хотела поиграть с ней, и которую, как наглую подделку, не признавали другие кошки и коты, и трехголовая, красноглазая, сидящая на руках у Евы, Мина.

— Смотрите! — сказал кто-то, указал на темный, зловещий и бездонный пролом в стене. Выглядел он так, как будто что-то с силой выдавило, сорвало с шурупов прикрывающую выход вентиляционной шахты тонкую деревянную решетку изнутри. Плотник подвинул табурет, встал на него и заглянул в дыру. Кавалеры осторожно прошли к приоткрытой двери, вошли в смежное помещение. Принцесса Вероника пошла за ними, заглянула следом.

Тут, в просторном проходном зале между двумя капитальными стенами располагался гардероб. Резко пахло сильной и камфарой, которые использовали для дезинфекции. Свет газовых ламп едва достигал середины комнаты, выхватывал из темноты большой стол для хозяйственных работ, дверцы огромных платяных шкафов, где хранились белье и одежда и конторку с письменным прибором и раскрытой, переложенной закладками, толстой учетной книгой. Слева, за неплотно прикрытой дверью в спальню распорядителя бельевой виднелся тусклый багровый свет окна. Принцесса Вероника огляделась, сделала шаг к ней, заглянуть, узнать как там, но не успела совершить и пары шагов, как Мина на руках Евы внезапно завизжала, завыла так громко и страшно, что все остальные звуки и голоса потонули в ее крике, сорвавшись в сторону и, с силой оттолкнувшись лапами, разорвав когтями Еве ее защитный жилет, яростно прыгнула в угол, к стене. Свет ламп померк, стало непроглядно темно, вокруг запрыгали какие-то чужие, потусторонние тени, но испугаться или даже вскрикнуть, никто не успел: загремело железо, кто-то задел за угол броней, заскрежетал меч. Бесформенная и черная, извивающаяся ни на что непохожая фигура у которой как будто бы было три глаза, что с воем Мины зелеными тусклыми щелями кровожадно вспыхнули в темноте, бесшумно выскользнула из угла. Дыхнуло жаром и смрадом не то какого-то насекомого, не то раскаленной машины. Лейтенант Кирка, что стоял к ней ближе всех, бросился наперерез, заслоняя собой герцогиню, но не успел. В последний момент принцесса вскинула руку, заслоняя раскрытой ладонью лицо и шею, как сильный рывок и удар вывернули ей плечо, бросили в сторону с такой силой, что она, отшатнувшись и, потеряв равновесие, оступившись, больно ударилась спиной и локтем о стол. Страшно захрустела разорванная ткань, заскрежетала сталь, блеснули выпученные от ненависти, немигающие горящие багровым огнем, глаза и пасти Мины. Засверкал наносящий необычайно стремительные, едва различимые человеческим глазом удары, меч. Черная, с коротким сегментированным туловищем, исполненная бесчисленных радужных огней, фигура, скользнула в сторону, уклоняясь от них. Кто-то бросился в атаку, запоздало прикрыл щитом герцогиню. Парикмахер белым крылом вскинул руку, дохнуло жаром, комната наполнилась ослепительным, обжигающим жидким огнем и едким дымом. Какая-то горящая масса слепо ударилась о стену, отброшенная пирокинетическим ударом, упала в угол, но тут же опомнилась, захрипела, завизжала, бросилась к шахте подъемника для белья и, оставляя за собой текущий рыжим дымным пламенем след, кубарем бросилась вниз.

— За ней! — громко и зычно, вмиг перекрыв своей командой весь шум, закричал капитан Форнолле, сбивая огонь с мягкой подушечки кресла — Нильс! Это автомат, оповестите всех! Он внизу! Быстро!

Толкаясь, сжимая в руках мечи и копья, несколько кавалеров бросились в коридор и обратно к лестнице. Откуда-то из-за стены, гася и без того тусклый свет, на весь дворец, снова страшно и хрипло завыла бросившаяся вслед за горящей фигурой в черный зев подъемника Мина.

— Вероника! — запоздало воскликнула рыжая Лиза.

— Вы ранены? — хватая за плечо и выводя принцессу из зала в коридор, тревожно воскликнул Камердинер.

— Да… — пытаясь перевести дыхание после тяжелого удара в грудь и бок, прошептала она одними губами, дрожащими пальцами левой руки, ощупывая покалеченную правую руку, хлещущую густой, горячей темно-синей жижей, точно такой же как та, что текла из недавно виденных в комнате безопасности червей. Скатываясь маслянистыми блестящими каплями не впитывающимися в разорванную ударом в клочья одежду, она стекала на пол, оставляя на паркете тускло люминесцирующие лужи, источающие неимоверное зловоние, похожее одновременно на трупное и химическое. Кто-то протянул газовую лампу и тут же отпрянул от омерзения. Правый рукав мантии, часть кисти руки, мизинец и безымянный палец принцессы Вероники были оторваны, а на обнаженных черных костях раны копошились, судорожно извивались от боли, перебитые, раздавленные, туго переплетающиеся между собой черные и белые, омерзительные, похожие на червей, жгуты.

— Оборотень… — зловеще прошептал, схватился за меч, отпрянул в сторону с мрачным лицом, какой-то рыцарь.

— Да — демонстрируя всем наполовину отгрызенную ладонь, поводя плечом, демонстративно сжимая и разжимая оставшиеся пальцы, из последних сил сдерживаясь от боли и пережитого волнения гордо, со скрипом зубов кивнула, зловеще и с напором прошипела герцогиня — я же Кровавый Дракон Гирты…

— Есть повреждения кроме протеза? — первым нарушил секундное молчание доктор Фонт, протянул руки к герцогине — плечевое соединение не вывернуто?

— Не знаю… Возможно… — скрежеща зубами от боли, с усилием вздохнула принцесса, отняла левую руку от ушибленной груди, продемонстрировала ему разорванный ударом, что был нацелен прямо в ее сердце или шею, но соскользнул вбок по броне, текущий холодным гелем, защитный жилет. Поджав губы, обвела напряженным немигающим взглядом собравшихся вокруг нее людей — Вальтер? Ева?

Лейтенант Кирка лежал на полу в луже хлещущий из ран пульсирующими алыми потоками крови. Шипя, закусывал губы, пытался остановить кровотечение, судорожно трясся, поджимал ноги. Его бедра ниже брони и выше колен были глубоко рассечены. Видя что доктор Фонт уже подошел к герцогине, Парикмахер присел рядом с ним, достал из поясной сумки шприц с морфием, подозвал жестом священника, чтобы помог наложить жгуты.

— Я не смогла вас защитить… — стыдливо прошептала Ева, печально глядя на раненых лейтенанта и принцессу Веронику.

— Ты смогла — коснулась левой рукой ее плеча, тяжело вздыхая, кивнула та в ответ.

По всему было видно, что ей самой требовалось именно такое прикосновение, и она сама едва сдерживается, чтобы не заплакать, не закричать от досады и отчаяния, но даже попытайся кто-нибудь сейчас утешить ее, помочь ей, она бы никому не позволила ни поддержать себя ни пожалеть, потому что сейчас она была обязана быть Кровавым Драконом, а драконы никогда не плачут, не боятся и не нуждаются в поддержке.

— Они никогда не промахиваются, ты же знаешь это! — переведя сбитое дыхание, едва удерживаясь от стона боли, строго, холодно и как можно более громко и надменно ответила Еве принцесса и прибавила тихо, уже только от одной фразы снова выбившись из сил — но сейчас оно промахнулось только потому, что вы не дали ему довершить то, для чего оно пряталось здесь…

— Простите меня, моя леди… — запоздало поклонилась герцогине Ева, со смущением и стыдом отошла в сторону к стене.

Оставив ее, едва держась на ногах от боли и страха, принцесса Вероника гордо отмахнулась, отстранила от себя руку какого-то кавалера, попытавшегося поддержать ее за плечи, подошла к тяжело и мелко дышащему, стонущему, бессмысленно пытающемуся сопротивляться перевязке, вырваться из захвата гвардейца и помогающего Парикмахеру капеллана, лейтенанту Кирке, встала над ним. Из прокушенных от боли губ сенешаля текла кровь, заливала запрокинутые лицо и шею.

— Вальтер — строго обратилась принцесса Вероника к раненому своим звенящим ледяным голосом — я прощаю вам ваше сегодняшнее предательство. Ваше искупление принято.

И, тяжело выдохнув, надменно отвернулась от рыцаря.

— Пожарную команду сюда, быстро! — громко приказал капитан Форнолле, сбивая пламя со шкафов и мебели струей из порошкового огнетушителя, бросил через плечо, взволнованно глядя на герцогиню — леди Булле?

— Я же сказала, со мной все в порядке! — кивнула ему герцогиня, закусив губы, сделав каменное лицо, оборачивая покалеченную руку полотенцами, которые, с интересом разглядывая ее рану и рассеченный защитный жилет, протягивала ей рыжая Лиза. Ее голос дрожал, но был снова холоден и сдержан — в меня уже и стреляли, и топтали конем, и кололи, и рубили. Я привыкла.

Она подняла руку, вскинула голову и попыталась перекреститься, но от боли у нее не получилось. Откуда-то с нижних этажей снова дико завыла Мина, загремели голоса. Громыхнуло, как будто опрокинулся шкаф, забряцало тяжелое снаряжение.

— Пройдемте вниз — настоятельно посоветовал капитан Форнолле, раскрытой ладонью опытного охранника повлек герцогиню за плечо к лестнице и уже в стороне тихо, так чтобы никто не слышал, спросил — зачем вы пошли с нами? Вы знали, что будет нападение? Это наша задача охранять вас, моя леди.

— Потому что без меня вы бы ее не нашли — ответила она ему, резко разворачиваясь боком, инстинктивно поджала локти, прижала руки к груди, прибавила чуть тише — оно убивало бы всех подряд, пока бы не нашло меня. Проползло под полом, снаружи по стене. Мы были бы не готовы, ничего не смогли бы сделать…

Капитан герцогской стражи не ответил ничего, только молча кивнул ей в ответ.

Вернулся Плотник. Доложил, что прошел по коридору до конца, нашел еще несколько дыр в стенах.

— Эти щупальца внутри — тревожно сообщил он, по пути простукивая пальцами каждую перегородку, проверял капитальная, или за ней есть пустота. Его сообщение подтвердили и гвардейцы, которые слышали странные звуки внутри стен и тоже видели выломанные панели в других коридорах и помещениях.

Оставив наверху пожарную команду и караул, принцесса и сопровождающий ее отряд спустились на второй этаж и быстрым шагом направились по коридору обратно в Малый дворец.

— Оно коснулось меня! — отчаянно и безутешно плакала одна из фрейлин на галерее между Большим и Малым дворцом — там… — указывала дрожащей рукой чуть дальше по коридору на дверь туалета.

Элла и Давид Гармазон по приказу принцессы увели ее на третий этаж, посадили на лестнице, где дворцовый плотник уже перекрыл все вентиляционные задвижки.

— Что с вами, моя леди? — взволнованно гладя на залитые черно-синей кровью полы мантии, иссеченный доспех и плотно замотанную полотенцами поврежденную руку герцогини, воскликнул какой-то молодой кавалер.

— Ничего страшного. Ладонь откусили — не обратив на него особого внимания, походя, бросила она ему, как будто даже с насмешкой.

— Так значит это и есть десант Парталле? — энергичным толчком левой руки с грохотом распахивая дверь штаба и входя в аудиторию, яростно спросила она сразу у всех — его корабль упал в двадцати километрах от Гирты. Как он попал сюда? У вас есть предположения, как это получилось?

На столах у окон уже были разложены планы этажей дворца. Лейб-инженер и Пескин, водили тупыми концами карандашей по изломанным линиям коридоров и коммникаций, изучали их.

— Да, мы как раз решаем этот вопрос. Смотрите вот. Есть туннель от реки. По которому вы ходите к пирсам. Вот он. Но под Гиртой есть еще три протяженных туннеля — придавливая карту, чтобы не скручивалась по углам подручными предметами, продемонстрировал карандашом лейб-инженер — два из них были построены около пятисот лет назад, во времена Осады. Один ведет на северный берег Керны — указал он на первый туннель — к Гамотти, карьерам и сталелитейным — он продемонстрировал изогнутую, разветвляющуюся под проспектом Цветов, линию — второй идет на юг. Вот он. К мысу Кариско. Там раньше был бункер и наблюдательная станция, но сейчас там все демонтировано, остались только бетонные стены. Этот путь давно не использовался и законсервирован. И третий, более новый, туннель, Он проложен вдоль реки, идет на восток, к башне мастера Тсурбы. По всем туннелям проложены рельсовые колеи. Вот тут, рядом с Клоакой станция и депо. «Гирта Железнодорожная», Объект Четыре. В депо стоят составы для транспортировки особой продукции производства со сталелитейных и Башни до крепости Гамотти с последующей погрузкой на воздушные суда. По инструкции с подпиской о неразглашении, мы регулярно совершаем эти поездки, проверяем рельсы во всех туннелях, кабели, вагоны и локомотивы.

Принцесса Вероника внимательно, не перебивая, выслушала эти объяснения, как будто вместе с остальными размышляла о том, как по этим подземным ходам щупальца могли проникнуть по дворец.

— Значит, он прошел под землей вдоль реки и поднялся через вот эту шахту. Вопрос, он целиком внутри или только запустил туда своих червей? — указал на плане дворца, спросил капитан Форнолле — какого он вообще размера?

— Трудно сказать… — задумчиво поморщился лейб-инженер — у нас не было времени определить точно. Он может быть несколько миллионов, а может и несколько миллиардов кубометров…

— Если он прошел по стволу шахты — предложил один из рыцарей — нам следует перебить его ствол на выходе, на нижнем этаже, а потом подвести рукав и пролить до самого низу зажигательной смесью. Кто-нибудь там был, смотрел?

— Да, заставь вас Богу молиться, вы и черту умудритесь голову расколотить — отвлеклась от своих записей, с мрачной насмешкой высказалась Мария Прицци.

— Там внизу мастер Глюк со своими, он пока ничего не докладывал, и мы уже думали над этим — возразил Пескин и кивнул лейб-инженеру — Олаф, вы успешно осадили Ронтолу и наладили в ней электроснабжение, как насчет вашей схемы?

— Да. Есть более конструктивное предложение — приложил руку к подбородку, кивнул тот в ответ — мы можем заставить его покинуть туннели, если подадим на пролегающую по ним линию высокое напряжение. Следует вручную, в обход подстанции, замкнуть выходные клеммы концентраторов на магистральный кабель, по которому осуществляется электропитание Объекта Одиннадцать. В данный момент калибровочные преобразователи выставлены в нейтральное положение, но с такой интенсивностью искажения пространства-времени, на выходе концентраторов Гирты Центральной должно быть не меньше нескольких тысяч вольт-ампер наведенного напряжения. Внизу есть две линии: вспомогательная и основная, на Кариско, на Башню, на Гамотти и Сталелитейную. Они разделены автоматическими коммутаторами с магнитами, но сэр Вильмонт распорядился поставить ручные пускатели и их можно переключить без дополнительных технических средств. Потребуется только установить мосты вот тут у выходных клемм, и вот тут, в техническом туннеле, под этажом «Бэ» — он продемонстрировал уже сделанные на схеме пометки — сейчас линия находится в состоянии сверхпроводимости и изоляцию пробьет дугой. Там полуметровые алюминиевые жилы, рассчитанные на экстремальные уровни нагрузки, быстрее перегорит все остальное, чем они. А по мере того, как эти черви будут уходить из туннелей, мы будем двигаться за ними, включать вручную каждую последующую секцию. Можно подать напряжение только на шахту, до станции и депо, но, возможно, тогда он найдет другой способ проникнуть во дворец. Например через город с реки.

— А есть альтернатива? — кажется так ничего и не поняв из этих технических объяснений, уточнила принцесса Вероника.

Ей не успели ответить.

— Леди Эмилия! — резко и особенно громко закричали с улицы. Все непроизвольно подались к балкону, посмотреть что случилось. Мария Прицци, что почти не участвовала в обсуждении обстановки, все также сидела у окна, внимательно смотрела на двор, чуть повернула голову и как будто мрачно улыбнулась. Ямка на ее щеке стала еще более глубокой и выраженной, глаза прищурились, губы дрогнули в презрительной зловещей усмешке.

Внизу, перед фасадом основного корпуса, в сотне метров в стороне от Малого дворца стояла белая фигура в окружении страшно извивающихся вокруг нее, высовывающихся из окошек подвала щупалец, что, как будто приняв ее за статую в парке, извивались, обвивали, ощупывали ее, словно пытаясь понять, что или кто перед ними. Какой-то кавалер хотел было броситься на помощь, но его удержали, рывком одернули за плечо, сказали не подходить. Эмилия Прицци же в свою очередь, похоже ничуть не пугаясь этих убийственных, касающихся ее, уже изляпавших всю ее одежду своими нечистотами, омерзительных склизких чудовищ, протягивала к ним руки, как будто затеяв с ними какую-то омерзительную и лукавую игру, забавлялась с ними. Но те, по-видимому все-таки приняв решение, что она скорее цель а не предмет мебели или дерево, внезапно резко дернулись и, замахиваясь для удара, отпрянули прочь и с силой напряглись. Клубок, опутавший белую фигуру вмиг сжался, чтобы раздавить ее, но в парке как будто ударила кровавая молния: ослепительная сине-багровая вспышка и резкий, оглушительный, разрывающий уши рев ненависти, похожий одновременно на взрыв, белый электрический шум замкнутых высоковольтных проводов и крик, заставили всех дернуться и в страхе и броситься прочь в поисках убежища. В пронзительном кровавом сиянии на долю секунды промелькнула стремительная и ужасная тень, похожая на огромную и бесформенную разверзнутую пасть и тут же исчезла. Костры погасли. Оборванные, щупальца валялись вокруг, извивались от боли, культи отпрянули прочь, а Эмилия Прицци в разорванной в клочья одежде, вся в ссадинах и кровоподтеках, беспомощно лежала на боку, пытаясь опереться на руки, тужась, разевала рот, страшно извивалась всем телом. Когда же к ней подбежали, чтобы помочь, накинуть плащ и увести подальше от угрозы, отвращение привычных к тяготам военных походов, сражениям и крови людей был неописуемо: ее живот был необычайно вздут, а саму ее тяжело и безудержно рвало серо-черной, раздавленной, плохо пережеванной зловонной плотью и черной, какой были покрыты щупальца, слизью.

Дверь залы с грохотом распахнулась.

— Вы знаете, что у вас там внизу творится? Видели их? — в штаб ворвался профессор Глюк. За ним спешили вооруженные пожарными топорами злобные студенты, все перемазанные черной зловонной, отдающей серой и канализацией жиже. Они рубили щупальца, что напали на них во время технических работ на подвальном этаже.

— А это нас мэтр Парталле атакует, если вы еще не поняли, достопочтенный доктор! — усмехнулся Пескин, и лихо закрутил пальцем свои роскошные усы.

— Вольфганг! — вскинув голову, прервав все излишние разговоры и шутки, строго сделала ему замечание принцесса Вероника. Она немного успокоилась, взяла себя в руки и снова была невозмутимой и хладнокровной герцогиней Гирты — курьера Августу: Гирта Центральная требует помощи. Мэтр Форнолле, оповестите всех, кто еще не в курсе с чем мы имеем дело. Олаф. Приступайте к выполнению вашего плана. Мастер Глюк, езжайте на северный берег к Старому мосту. Аномалия вокруг Гамотти. Нужна ваша оценка.

В Малом дворце пока было безопасно. В подвале заперли двери, перекрыли вентиляционную камеру и фановую трубу, с трудом передавили заслонками проникшие в здание щупальца. Под охраной нескольких вооруженных людей, доктор Фонт с хирургом и ординатором, сходили в лазарет, принесли препараты и необходимые инструменты, организовали в людской Малого дворца операционную, вместе с Парикмахером занялись перерезанными ногами лейтенанта Кирки.

Оставив подчиненных зашивать перебитые артерии и мышцы тяжело раненого сенешаля, доктор Фонт занялся осмотром герцогини. Отвел за ширму, где уже стояло несколько ярко и душно горящих газовых ламп, заставил снять броню, мантию, рубаху и алую защитную чешую: короткое, эластичное платье до колен, надетое поверх черной кофты из тонкой плотной шерсти. Осмотрел заброневые раны, прощупал твердыми холодными и жесткими пальцами на предмет переломов или внутренних разрывов все три темных, уже начавших опухать синяка: один справа на ребрах принцессы сбоку, второй от прямого удара, ровно на середине груди и еще один, от скользящего попадания на протезе, на плече. Два из этих ударов были потенциально смертельными, но защитный жилет и алая чешуя остановили их. Умелым, отточенным годами движениями доктор сделал герцогине обезболивающие и противоотечные уколы, кивнув в знак окончания процедур, разрешил одеться. Посадил принцессу боком к свету, взялся за поврежденную кисть руки.

— А ты реплику хотела — присев рядом на край стола, поставив ноги на скамейку, закуривая папиросу, кивнула на еще сочащую густым, омерзительно смердящим черно-синим гелем рану, рыжая Лиза — с репликой лежала бы ты сейчас как Вальтер под наркозом и толку бы от тебя такой нам не было — протянула ей папиросу — на, кури.

Доктор же, нисколько не обращая внимания на ее болтовню, осмотрел обломанные по штифтам суставы и, достав из стеклянной банки черного омерзительно извивающегося паразита, приложил его на место раны, закрыл им поврежденную часть, замотал поверх влажной, клеящейся, плотной, по виду и фактуре напоминающей кожу тканью, плотно перебинтовал поверх эластичной лентой.

— Это все что я могу сейчас сделать — доложил он, быстрыми движениями делая в запястье герцогини укол черно-синего геля, который он предварительно набрал в большой, какие используются для аспирации и промывания обширных гнойных ран, шприц — даже если повязка будет мешать, не снимайте ее, пока ткань не ассимилируется. Пальцы восстановить не получится. Нужны оборудование и квалифицированный инженер…

— Да, я помню что вы всего лишь врач и ваша задача лечить людей. Мэтр Фонт, вы это каждый раз говорите — нетерпеливо перебила его принцесса — все, мне можно идти?

С трудом сгибая и разгибая оставшиеся три пальца, проверяя, можно ли сложить их троеперстно, морщась от неприятных ощущений, презрительно присмотрелась к обкушенной руке. Железное кольцо, что она носила на безымянном пальце пропало вместе с утраченной частью протеза, а под повязкой натужно вздрагивал, извивался плотно прижатый эластичной лентой и питательной искусственной тканью помещенный в рану доктором для последующей ассимиляции и восстановления синтетических мышц поврежденной ладони паразит.

Во дворце и перед фасадом было шумно. Хлопали двери, звучали грубые голоса, тяжело бряцали оружие и доспехи.

Принцесса Вероника стояла у окна своего кабинета. Нарядную алую рубаху сменила черная кофта из плотной ткани с короткими широкими рукавами и рыжим, огненным драконом, свернувшимся кольцом на ее груди, надетая поверх облегающего, с узкими рукавами до запястий, легкого, похожего на рубиновую змеиную чешую, высокотехнологического доспеха. Испорченная, залитая синим гелем, мантия была повязана за рукава вокруг пояса герцогини, ее длинные полы свешивались до голенищ тяжелых армейских башмаков. Черные, похожие на военную форму, широкие штаны из плотной ткани с большими карманами на бедрах, длинная алая лента с серебряными письменами и жемчужиной вплетенная в распущенные, растрепанные волосы и застывший, устремленный на темные крыши города и шпили колоколен на фоне зловещего багровеющего неба взгляд, довершали этот жуткий образ непреклонной и жестокой, как будто с иллюстрации какой-то загадочной и древней книги, властительницы, что стоя у окна своего величественного и страшного черного замка, осматривает свое сумрачное, целиком подвластное ее воле, полное жестоких, беспощадных людей и страшных тайн, королевство.

На ее рабочем столе, поверх бумаг и папок, лежало неработоспособное в искажении, но все же принесенное из комнаты, черное автоматическое ружье с пластмассовыми прикладом и коллиматорным прицелом, а рядом с ним черные лакированные ножны, в которых ожидал своего часа изогнутый, с длинной, переплетенной черным с золотым шнурком рукоятью и остро отточенным до зеркальной белизны, клинком, меч.

Снаружи, со двора доносились предостерегающие грозные смешки и выкрики. Дымно горели факелы, жаровни и костры, по стенам и потолку прыгали трепетные тени. Рыцари, дружинники и гвардейские кавалеры ходили перед фасадом дворца, рубили топорами и мечами, прижигали щупальца, что, будучи раскрыты, теперь безбоязненно высовывались из подвальных окон, выталкивали прочь крышки люков в парке, слепо хватали все подряд, угрожающе извивались, тыкались во все стороны, обвивались между деревьев, фонарных столбов и колес телег, стараясь нанести как можно больший вред, наощупь цепляли людей и лошадей. Тех, кто попадался, кого не успевали спасти, душили, присасывались к ним, ломали кости, отрывали конечности. Животные шарахались прочь от этих чудовищных, смердящих серой и нечистотами, склизких отростков, сбрасывали седоков, били копытами, с истошным ржанием убегали в багровую мглу за пределами света тусклых, как будто придавленных к земле опустившимся на город колдовским мраком, многочисленных, разведенных прямо на мостовой и дорожках парка огней.

— Его действия аберрированы — громко хлопнув дверью, открыв ее ногой, вошла в кабинет, сообщила рыжая Лиза — он контужен, либо его ядро получило тяжелые, несовместимые с дальнейшем корректным выполнением поставленных задач, повреждения. Когнитивная функция его системы серьезно нарушена, возможно он умирает, но его отдельные сегменты все еще продолжают выполнять последний комплекс инструкций и команд, полученный перед рассинхронизацией частей. Похоже эта атака — не более чем инерционная постшоковая рефлексия.

Принцесса ничего не ответила ей на это.

— Он должен был действовать иначе. Зависнуть над нами и провести зачистку. В темноте с камуфляжем он был бы практически невидим — продолжила, объяснила рыжая Лиза, подошла к принцессе, поставила рядом с ней на подоконник фужеры с кофе, которые принесла себе и ей. В ее тяжелом циркониевом портсигаре с гравированной головой лисы на крышке осталось всего несколько папирос. Она вертела одну в пальцах, раздумывала, закурить ее сейчас или нет.

Какие-то люди в доспехах стальной колонной деловито и спешно прошагали вдоль фасада, неся на плечах длинные мечи. Гвардейский лейтенант хрипло кричал на какого-то рыцаря с принесенным из герцогского арсенала ранцевым огнеметом, чтобы шел прочь, иначе он подожжет дворец. Внизу, на каменной площадке, у парапета, на безопасном участке, отгороженном по широкой дуге цепочкой огней, на максимальном удалении от Большого дворца, вне досягаемости для хищно высовывающихся из окон щупалец собрали всех оставшихся на территории, дрожащих, обезумевших от страха, не занятых в обороне людей. Некоторых завели в Малый дворец, разместили в холле и коридорах. Их печальные голоса, причитания и плач, слышались со двора и снизу с лестницы, из-за неплотно закрытых дверей кабинета герцогини.

— Да уведи ты их отсюда вообще! — кричал с коня, махал кому-то латной перчаткой пожилой, закованный в современные и нарядные полные латы рыцарь.

— А наутро бы нашли пустые комнаты, выбитые окна и передушенные трупы — мрачно заключила рыжая Лиза — мы все были бы мертвы. Тихо, без шума и потрясений. Чтобы те, кого поставят после нас, знали, что их ждет, если они попытаются сказать «нет». Он так уже делал, но об этом не говорили в новостях, не писали в газетах. Дедушка как-то рассказал мне…

— В Лансе — мрачно ответила, догадалась принцесса Вероника — вот оно как на самом деле. Демократия, рынок, международное право, свобода слова, суверенитет… Все честно, открыто, прозрачно, все по справедливости, все по учебнику. А на деле вот. Трупы, предательство, подлог и смерть.

Рыжая Лиза угрюмо кивнула и закурила.

Где-то совсем рядом призывно и грозно загудел рог. К дворцу подошли штурмовая рота Рейна Тинкалы, которую Борис Дорс выслал на помощь во дворец и батальон маркиза Раскета, отправленный на подмогу графом Прицци.

Внизу загремели злобные команды сержантов, загудели, запели построение, рожки. Вооруженные принесенными из ближайшего цехового арсенала старомодными алебардами и большими топорами дружинники и рыцари построились широкой цепью, приготовились к атаке на щупальца, что уже заполнили все пустоты между стенами, оккупировали Большой дворец и теперь, как черные лоснящиеся длинные и слепые пиявки, беспорядочно высовывались из окон и дверей.

— В вашем распоряжении! — нарочито медленно, как под артиллерийским обстрелом, приложил руку к груди, поклонился герцогине маркиз Раскет, поднявшись на третий этаж и зайдя в ее кабинет.

— Вероника! — вбежал, размахивая руками, беспокойно воскликнул Рейн Тинкала, бросил быстрый взгляд на ее испорченную мантию и перевязанную руку — что с вами, моя леди?

— Со мной все просто замечательно — повернувшись вполоборота к ним, по привычке повела искалеченной ладонью, изображая благосклонный придворный жест, пренебрежительно и гордо, как она это умела, ответила ему принцесса Вероника — я ценю ваше беспокойство, Рейн. Благодарю. Ступайте вниз, мэтр Форнолле и Вольфганг объяснят вам что делать.

Оба молча поклонились и покинули кабинет. Маркиз Раскет спустился на улицу, к фасаду дворца, рубить щупальца, а обескураженного Рейна Тинкалу и его бородатых морских разбойников, что были чрезвычайно напуганы этим чудовищным явлением смердящих, кремнеуглеродных червей, Пескин определил в помощь лейб-инженеру, пробиваться через подвальный коридор к шахте спуска к железнодорожным путям и выходам концентраторов высокого напряжения. К тысячетонным массивам заизолированных гранитной скалой стальных стержней, преобразующих пульсации пронизывающих небо и землю потоков энергий, в наведенное электрическое напряжение, что в свою очередь, когда работали стабилизаторы, обеспечивающее расчетную электропроводимость материалов, передавалось через понижающие трансформаторы по магистральным линиям в город и на другие, требующие электропитания объекты.

Башня Барона Тсурбы — засекреченный объект одиннадцать «Гирта Башня», был одним из них.

Закончив дела на проспекте Цветов, Борис Дорс и Корн подъехали на проспект Рыцарей. Тут, у обгоревшего остова огнеметной машины их ждали профессор Глюк и граф Прицци. Пожарные заливали водой, тушили башни и стены перед Старым мостом. За проспектом, за воротами, на плацу полицейской комендатуры, на улицах, ведущих к замку Гамотти было как-то по-особенному темно и сумрачно. Густая, как морской туман, багровая мгла клубилась над мостовыми, свет пламени пожара и факелов едва пробивался сквозь нее, тонул в ней. Свидетели сообщили, что видели как в нее бежали те, кто хотел отступить в крепость и пропадали в этом плотном сумраке уже на расстоянии нескольких десятков метров. Видя эти страшные исчезновения, люди графа Прицци отказались от преследования, так что было неизвестно, сумели ли беглецы достичь ворот укреплений, что располагались выше по улице, в километре к востоку от проспекта или бесследно сгинули по дороге к ним.

Профессор Глюк с аспирантами и студентами стояли у забора полицейской комендатуры на углу перекрестка проспекта Рыцарей и улицы Котищ, у самой границы багровой темноты. Подсвечивали газовыми фонарями, крутили свои точные приборы на треногах, проверяли перспективу через дифракционные решетки и линзы. Была уже обнаружена и обозначена и граница аномалии. Ее пометили веревками с флажками и когда профессор Глюк заходил за них, делал с десяток шагов в сторону крепости Гамотти по улице Котищ, его движения как будто бы замедлялись, контур размывался, терял присущую всем видимым материальным объектам резкость.

— Очень неприятные ощущения — спешно возвращаясь к демаркационной линии, морщился он, делал в журнале пометки — гравитационная сингулярность вот что это.

— Причину выяснили? — быстро потребовал у него ответа граф Прицци, кивая на едва различимые в клубящейся на улицах и между домов багровой мгле, оседлавшие скалистую громаду горы стены крепости.

— Если принимать во внимание четко обозначенную вокруг предполагаемого источника аномалии границу… — покачал растрепанной седой головой, важно рассудил профессор — …то вероятнее всего это преобразователи калибровочных взаимодействий. Принудительно выставленные на высокий плюс, в условиях общей крайне неблагоприятной магнитно-гравитационной обстановки, вызвали коллапс частной, области массива пространства-времени. Математически это будет выглядеть…

Он пролистал блокнот, но граф Прицци снова его перебил.

— Сколько там осталось людей? — не желая углубляться в подробности, на которые у него не было времени, потребовал ответа комендант и тут же приказал привести к себе самого старшего из военнопленных. Приволокли полковника Фаскотти, коменданта северного района Гирты. Толчком бросили перед графом на мостовую на колени.

— Мы оповестили всех! Сразу, как вы дали семафор, разрешили всем выйти! — мелко затрясся тот, увидев обнаженный меч в руках Кристофа Тинвега, что, облаченный в помятое, обожженное боевое снаряжение, стоял рядом с графом, готовый для удара, держал оружие наперевес — мы выполнили все ваши инструкции, калитки открыли! Вы сами видели! Те, кто жил рядом, пошли к Абеларду! Он разослал своих людей, объявил, что комендатура объявлена демилитаризованной зоной! Лично обращался, я ему разрешил! Сэр Биргер хотел укрепиться там, но я убедил его, что в случае падения ворот, оборона объекта шесть бессмысленна…

И он отчаянно кивнул на едва различимый во мраке размытый, тусклый свет, словно бы замерший в окнах второго этажа здания полицейской комендатуры, что стояло за забором и плацем в четырехстах метрах западнее проспекта Рыцарей. Само здание, как и стоящие рядом дома и деревья были почти не различимы в темноте. Их контуры были сильно размыты, как будто в очень мутной линзе, почти не выделялись даже на фоне тускло светящегося заревом над морем, далеко за горой и крепостью, неба. И если кроны деревьев, крыши, мансарды кварталов и стены крепости были вполне отчетливо видны, то земля и нижние этажи зданий полностью тонули в этой мутной, багровой мгле. Только ряды окон ближайших домов, в которых тускло и неподвижно горел не то керосин, не то свечи, указывали на то, что там находятся каике-то строения и, быть может, еще кто-то жив.

— Разрешите обратиться! — громко и с напором потребовал один из сигнальщиков, молодой и бойкий высокий оруженосец в зеленой шапочке с лихо прицепленной над виском гроздью рябины. Как только ему дали добро, с готовностью быстро поклонился графу и доложил — Альфред Вацци, Депутатов, пост три. Я наблюдал за домами. Несколько окон погасли, но очень медленно…

— А что я мог сделать? Мне лично велел сэр Вильмонт! Отуда мне было знать что он поддельный?! — перебил его, горестно воскликнул, начал объяснять, комендант Фаскотти, тряся наградной портупеей, но граф Прицци молча толкнул его ногой в грудь и, отвернувшись от упавшего, задумчиво уставился в темноту, в сторону крепости.

— Август, срочно нужно ваше решение по равелину — вклинился в разговор, сообщил, подъехавший на коне, вернувшийся от северной стены барон Марк Тинвег — там две роты бригады Гинче и дружина из Сорны, триста или четыреста человек. Говорят, их ввели в заблуждение, просят дать отойти, но требуют гарантий от вас лично.

— Решите как-нибудь. Обещайте все что угодно в разумных пределах — с напором ответил ему граф — пусть вначале сложат оружие, а потом уже будем разбираться и вешать.

— Я вас понял — устало качнул головой, резко бросил рыцарь. Амфетамин, который он принял еще вечером, уже закончил свое действие, сам майор упал во время штурма с лестницы, а его короткая модная борода и длинные волосы обгорели.

— Марк, все. Оставлю район на вас с Кристофом. Как-нибудь разберитесь здесь — приказал наперснику граф Прицци, бросил суровый взгляд на профессора — мастер Глюк, найдите как исправить эту аномалию. Я на вас рассчитываю — обратился к подъехавшему, молчаливому и подавленному маркизу — Борис, у вас еще есть тут дела? Мы, возвращаемся во дворец.

Звон колоколов окончательно затих во мгле. Мариса нетерпеливо ударила коня каблуками в бок, погнала вскачь по тихой, безлюдной и темной улице, через квартал, мимо редких, едва освещенных понизу окон первых этажей домов, где за плотно задернутыми шторами, перед едва различимыми ликами выставленных на подоконники икон, горели тусклые огоньки свечей.

Она видела плакат, один из тех, что спешно расклеили сегодня днем по перекресткам, знала о том, что Вильмонт Булле мертв и теперь законную власть в герцогстве представляет его племянница принцесса Вероника. О том, что во всем городе отключили свет, ввели комендантский час, и теперь все дома и ворота заперты и, постучи она в них, никто не станет открывать, не спросит что нужно, даже не подойдет к окну или двери. Каждый знает, что именно в такой страшный час может прийти мертвец или демон, сказать что-то важное и сокровенное, чтобы его впустили, войти в дом, позвать с собой, увести в неизвестном направлении, туда откуда не возвращаются, или просто убить всех, чтобы потом нашли только холодные мертвые тела в комнате, запертой на засов изнутри.

Призраки прошлых времен, неуспокоенные скорбные тени.

Со смертью приходят два ангела: белый и торжественный, с кровавыми крыльями, палач, и черный, смиренный и безмолвный, с золотыми — хранитель. Начинают свой торг, кладут монеты на весы, решают, с кем по делам жизни, веры и служения пойдет душа, к вратам Царствия Божьего или в бездну. Закончат свой торг, и ничего уже не сделаешь, не изменишь, не подкупишь, не умилостивишь их.

Как скорбный, покинутый ветхий дом, останется мертвое и безобразное тело. А с ним и все то, что было так важно и неотъемлемо для него при жизни: добрые и злые мысли, деяния, чаяния, страдания, надежды, слезы, горечь раненного сердца, печаль потери, расставания и смерти, страх, обида и несбывшиеся мечты. Части незримой человеческой оболочки, все то, чего не заберешь с собой после смерти, впитается в камни и стены, слипнется с бесчисленными сонмами других таких же неуспокоенных теней в бесформенные, невидимые сгустки, что с приходом ночи мрачными мыслями и дурными предчувствиями подкрадываются, тревожат душу, наполняют безотчетным липким страхом одинокое сердце. Обращаются ночными кошмарами, тревогой в безлунной мгле, страшными безысходными предчувствиями и видениями, отдаются стуком распахнутой в пустом доме двери, скрипом потревоженной крадущимся шагом половицы, отражением в зеркале, далекими голосами, зовущими из темноты.

Душа уходит, а тело остается. Остается пустая мертвая и уродливая, лишенная искры Божией, плоть, как сухая ветвь, которую срубают и бросают в огонь. Остаются страх, ожидания, отчаяние и боль, остаются дурные мысли — все, что тяготило душу, затуманивало разум, старило, ломало, влекло, остается злоба и бессильная, слепая, разъедающая как ржавчина железо, даже самую сильную волю и веру, ненависть. Остаются слезы. Ручьи и реки слез, которыми на протяжении последних пяти веков были умыты эти черные камни, улицы и стены. Слезы матерей по умершим детям, слезы жен о мужьях безвозвратно сгинувших на войне, слезы стариков, оставшихся без хлеба, брошенных умирать неблагодарными детьми без всякой помощи и сожаления. Слезы детей, оставшихся без родителей, слезы родителей о пропавших и умерших чадах, слезы раскаяния, горя и потери, слезы печали и страха, слезы одинокой неразделенной любви. Слезы, что из века в век льются на землю бесконечным холодным и горьким дождем, после которого, на ней не растут ни трава, ни деревья, ни хлеб. Остаются только гранитные скалы и камни, твердые, холодные и серые. Пройдут тысячелетия, но сколько не лей, ни дождь, ни слезы, ни кровь не сделают их мягче, не согреют их.

А потом эти камни взорвут, расколют на блоки и сложат из них новые дома. Множество каменных домов, в которых будут жить другие люди, что прольют еще больше слез.

— … И лежащих повсюду православных… — вспомнив слова поминального чина из литургии, прошептала Мариса.

Город одна большая могила. Тысячи, миллионы, людей родились, умерли и еще умрут здесь. А когда придет и ее срок, будет лежать и она в этой холодной и неприветливой, каменистой, щедро политой горькими слезами земле. Будут лежать и все остальные кого она знала, кого она когда-либо встречала на этих улицах, кого она уважала, или боялась, презирала или ненавидела, всех, когда наступит их время, заберет с собой неминуемая и скорбная смерть.

Впереди, через перекресток, двигалась колонна солдат. В черно-багровой мгле, в тусклом свете факелов, их призрачные размытые силуэты выглядели одновременно печально, обречено и торжественно. Их маршу не вторил барабан, ни подбадривала флейта. Не слышалось команд сержантов, ни голосов, только мерно шаркали по камням мостовой сапоги и тяжело и тихо громыхали доспехи. Устало сгорбив спины, положив на плечи копья и мечи, они медленно шагали, понурив головы, непрерывной вереницей, пересекали улицу и, глядя на них, Марисе еще подумалось, что она никогда не видела на вооруженных людях, которых постоянно встречала на улицах Гирты таких необычных головных уборов и брони. Она не рискнула приближаться к ним, свернула в переулок и вскоре была у вязовой аллеи, где они с Вертурой недавно прятались под аркой часовни от настигшего их по дороге из университетского музея ливня. Смотрели на могилы, на укрывающие их плоские куски черного гранита, исписанные бесконечными рядами фамилий и имен тех, кого унес мор, много лет назад прошедший по всему северо-западному побережью и безвозвратно унесший десятки тысяч жизней.

Здесь, на аллее, под старыми раскидистыми деревьями, тоже было темно и безлюдно, но в часовне по-прежнему горели свечи, а перед распятием лежало несколько охапок свежих цветов. Маленьких, полевых, каких не продают с лотков и в городских магазинах.

— Когда умирает последний в роду, призраки зажигают свечи на могилах, приносят на них цветы — вспомнились Марисе — где люди перестают служить литургию Господу Богу, там продолжают служить ангелы небесные.

И вправду: впереди, между темных домов, вставшей пред ней стеной, громады квартала, она заметила свет: открытые настежь двери какой-то маленькой церкви, за которыми теплел рыжий огонь множества горящих свечей. В своей бешеной скачке по городу, по сумрачным улицам, в темноте, Мариса так и не смогла определить на какой конкретно из множества рассекающих прибрежные кварталы переулков и улочек она очутилась. Она не любила этот старый, пахнущий рыбой и морской травой предпортовый район и старалась как можно реже бывать здесь. От вязовой аллеи и мемориала его отделял высокий, местами обвалившийся, кирпичный забор неизвестного назначения и узкая, мощеная серым булыжником улочка, за которой начинался беспорядочный плотный массив старых каменных заборов и облупившихся от ветра, стоящих окна в окна друг к другу строений. Здесь даже днем было темно и сумрачно. Узкие, кривые и темные, бегущие по склонам к воде залива переулки извивались между домами, разделяли построенные без всякого плана в незапамятные времена, кварталы и высокие, в несколько человеческих ростов, заборы, за которыми темнели фасады старых вилл и кроны огромных, растущих в их сумрачных тесных двориках могучих, диких и узловатых, как в чащобе леса, деревьев. Хозяева этих домов, мрачные, подозрительные, закаленные войной и невзгодами люди, испокон веков, всеми силами стремились оградиться от напирающего, пытающегося заглянуть в их жизнь окнами окрестных домов города. Поднимали заборы, сажали, растили, эти деревья, закрывали окна ставнями, запирали ворота, чтобы никто не мог подсмотреть за ними, проникнуть в тайны их многолюдных, живущих в этих домах уже не одну сотню лет, семей.

Как раз рядом с одним из таких заборов и стояла небольшая, похожая на часовню, церквушка с наполовину развалившимся, сложенным из перекошенных каменных плит, крыльцом с железными перилами.

— С миром Господу помолимся… — доносился из распахнутых дверей спокойный, высокий голос, поющий всенощную.

Мариса придержала коня, спрыгнула на мостовую, накинула вожжи на чугунный шар у крыльца и, подойдя к дверям, осторожно заглянула внутрь, не решаясь осенить себя крестом или зайти. В маленькой церкви не было иконостаса, алтарь стоял прямо перед распятием так, что для прихожан едва хватило бы места. Слева был образ Николая Чудотворца, справа Девы Марии с Младенцем. Маленький, сухой, должно быть очень старый, но еще бодрый и крепкий, священник с белой седой бородой, в накинутом поверх истертого серого подрясника аккуратной, необычайно тонко расшитой золотом и серебром епитрахили, пел вечернюю, кадил перед ними. Дьякон, высокий молодой человек с рыжеватыми длинными волосами и в золотом стихире, стоял рядом, гасил пальцами, убирал из ящика с песком, прогоревшие свечи. Мариса еще удивилась тому, что, несмотря на все предупреждения и накрывшую город колдовскую багровую мглу, двери церкви были оставлены открытыми и, помимо иерея и дьякона в храме больше никого нет.

— Заходите, не стойте — внезапно прервал службу, обернулся к Марисе, что осторожно заглядывала в церковь с полуразвалившегося крыльца, священник и, выставив вперед открытую ладонь, пригласил ее войти.

— Меня отлучили… — призналась она стыдливо и тихо. Попятилась от его жеста.

— Тогда постойте снаружи — просто кивнул иерей — но, если хотите, можете зайти. Не здоровый же нуждается во враче.

Мариса пожала плечами и шагнула под своды церкви. Священник же снова обернулся к алтарю и, ничуть не смущаясь ее присутствия, продолжил молитву. Когда подошел черед, они вместе спели «Богородице» и иерей взял в руки чашу с миром. Мариса еще подумала, что вот оно, сейчас они точно откажут ей в елеопомазании, и приготовилась было обидеться, но священник перекрестил руки и лоб вначале себе, потом дьякону, потом сказал подойти и ей. Начертив на ее лбу и тыльных сторонах ладоней кресты, протянул поцеловать свою сухую и горячую руку, приятно пахнущую маслом, ладаном и плавленым воском, а когда она преклонила колени перед алтарем и перекрестилась, одобрительно кивнул и как будто все так и было нужно, приступил к продолжению литургии.

Так прошло еще какое-то время. Мариса, что постоянно оглядывалась на двери, не зайдет ли кто, не проедет ли снаружи, в какой-то момент даже удивилась тому, что она ни разу не видела такого: в большом городе ночь и так тихо и безлюдно, а тут, на темной улице, просто так открытая дверь и только они трое в храме и сколько времени прошло, а вокруг ни души. Никто не прошел, не проехал, никто не заглянул за те полчаса или час, которые она уже была здесь. И за все это время снаружи она так и не услышала ни голосов, ни грохота отдающих эхом за пару перекрестков колес, ни звонкого цокота копыт.

— Мы собираемся служить молебен — закончив читать чин и благословив крестом, обратился к задумавшейся Марисе, заставив ее вздрогнуть, священник — продиктуйте отцу-дьякону имена, за кого бы вы хотели помолиться. Или, если имен немного, просто скажите мне.

— Я всегда молилась за сестру… — нерешительно ответила Мариса, ежась от внезапно потянувшего из распахнутых настежь, прямо в багровую темноту улицы у нее за спиной дверей, холодного ветра — но я не знаю, жива ли она или нет. Ее зовут Стефания. Ее похитили…

Священник внимательно посмотрел на нее и ответил без тени улыбки.

— Мы помолимся за ее здравие, а Господь Бог разберется — перекрестившись на распятие, ответил он ей — а за кого еще?

Мариса растерялась. Поначалу ей было подумалось, что ей не за кого больше молиться. Дедушка умер, других родственников она не знала, коллег она презирала или ненавидела. За Еву не хотела из вредности, за то, что та всегда была старательнее, умнее, ловчее, ответственнее и за то что ее все и так постоянно хвалили. Но ей внезапно вспомнились слова Инги, на которые она тогда еще очень обозлилась. Это было давно, и она успешно забыла о них, но теперь отчего-то снова вспомнила этот показавшийся ей тогда таким глупым и нелепым совет.

— За Марка — внезапно выпалила она со смущением. Ей стало страшно и стыдно вот так вот признаться перед незнакомым человеком, в том, какое беспокойство терзает ее сердце — за моего мужа. Мы не венчаны, но…

— Значит за Марка. Хорошо — кивнул священник и снова внимательно и выжидающе посмотрел на нее, отчего ей стало еще более печально и стыдно.

— За Йозефа — сказала она — за Валентина, за Хельгу, за Еву…

— Нет, сразу так много я не запомню — покачал головой священник — отец-дьякон, пожалуйста, запишите чтоб никого не забыть.

Дьякон отошел к аналою, взял перо и ловко вывел уже произнесенные имена, подписав, кто есть кто, каждое из них.

— За Лео, за Густава, за Эдмона, за Мику, за Ингу — продиктовала ему Мариса знакомых и коллег. Дьякон записал и их, и в ожидании посмотрел на нее, держа в руках перо, чем ввел ее в еще большее смущение. Она еще подумала, что нехорошо, что если она, зайдя в церковь первый раз почти что за три года, не помолится и за тех, кого она знает не столь близко.

— За Александра, за Абеларда, за Германа, за Фридриха… — сказала она. Дьякон аккуратно записал всех и серьезно кивнул ей продолжать. Она вспоминала имена и про себя прибавляла, что бы она хотела попросить у Господа Бога для каждого из них, пока не кончились все, кого она знала и за кого хотела попросить. Ей вспомнилась фраза из Писания о молитве за врагов, но ей еще подумалось, что она не будет молиться за этих людей, отчего ей стало стыдно, о чем и сказала священнику.

— Да, господь Иисус Христос молился за распявших его — серьезно ответил иерей — и мы, христиане, должны во всем следовать его Крестному Пути. Но Он молился не потому что они творили зло, а потому что не знали что делают. Молиться надо за всех, потому что должна быть молитвенная дисциплина. Дисциплина должна быть во всем в принципе. Молитесь о тех, о ком велит ваше сердце, а кого не можете простить за намеренно причиненные вам зло и вред, за тех не молитесь, оставьте их. Пусть о них молятся другие, кто готов молиться за них. А мы с вами сейчас помолимся о тех, кого вы с отцом-дьяконом записали здесь.

Встав напротив алтаря, он положил перед собой Евангелие и крест и, взяв у дьякона кадило, медленно и четко запел.

— Во имя Отца, Сына и Святого Духа. Аминь.

Все трое осенили себя крестными знамениями.

— Благослови Бог наш всегда, ныне и присно и во веки веков…

Мариса стояла, хлопала глазами, слушала, одними губами повторяла за священником слова молитвенного чина. От жаркого веяния свечей и горящего в лампадах масла ей стало как-то особенно приятно и тепло. Ароматы ладана, церковного мирра и дыма навевали спокойные и радостные мысли. Ей все больше и больше хотелось вдыхать их, как будто от этих приятных, умиротворяющих запахов в душе просыпалось что-то хорошее и давным-давно забытое. Устав стоять, она присела на скамейку, прислонилась плечом и щекой к еще теплой печке, которую топили, наверное еще днем, но она еще не успела окончательно остыть. Сидела, слушала слова Писания и молитв, когда произносили имена, которые она продиктовала, шепотом проговаривала их вслед за дьяконом и священником. Внезапно ей еще подумалось, что раз они победили и все в порядке, Вертура, быть может, уже вернулся в Гирту, надо поехать домой, встретить его, узнать как прошел выезд.

— Ничего — сказала она себе — подождет. Я и так не была в церкви последние годы, осталось недолго, досижу до конца, нехорошо вот так уходить…

Но молебен все не заканчивался, псалом шел за псалмом, молитва за молитвой.

Марису все больше клонило в сон, и она уже несколько раз ловила себя на том, что перестает понимать ход службы, начинает отвлекаться и думать о какой-то несущественной сейчас ерунде. Она пыталась одернуть себя, следовать умом за словами священника, но так и не смогла пересилить себя, отогнать столь умиротворяющие и хорошие мысли, что под влиянием бесконечной вереницы определенных молитвенным чином слов и фраз, все больше и больше заполнили ее смятенное, исстрадавшееся сердце.

— Вот Вероника Булле, теперь леди-герцогиня — подумала она, пусть теперь берет меня к себе фрейлиной, а Марка посвятит в рыцари. Незачем ему возвращаться в Мильду, зачем вообще эта Мильда, останемся здесь. Вот он вернется, приготовлю ему какой-нибудь бутерброд на ужин, потом сядем у печки на пол, обсудим все как следует…

Когда маркиз Дорс, граф Прицци и остальные были у дворца, всех, кто не имел отношения к дворцовой страже, службам и инженерии уже вывели из парка за ворота. Разместили вместе с остальными в здании счетной палаты Гирты, большом многоэтажном, облицованном коричневым гранитом, доме с высокими окнами и мансардами на высокой крыше, замыкающим Соборную площадь с восточной стороны.

Сейчас у фасада дворца остались только дружинники маркиза Раскета, кавалеры герцогской стражи и пожарные в длинных несгораемых плащах химической защиты и конических, усиленных стальными налобниками, кожаных шлемах. Эти, не менее отважные чем черные драгуны ночной стражи люди, на войне служили штурмовыми инженерами, были готовы встретить любую опасность и даже извивающиеся щупальца, что высовывались из окон дворца не устрашили их. Выкатив на подъездную аллею паровые помпы, они завели в окна подвалов толстые, теплоизолированные рукава, запустили котлы и теперь проходили коридоры и комнаты под дворцом, обваривая напором раскаленного технического пара щупальца, что под воздействием высокой температуры разваривались на куски омерзительно смердящей густой вареной слизи. Снаружи им помогали, кидали в машины топливо, заливали воду, кантовали рукава, выделенные им в помощь дружинники. На центральной алле парка, перед воротами дворца стояли телеги с углем, из труб передвижных паровых машин в багровое небо столбами, стремительными потоками, поднимался густой, еще более черный, чем громоздящиеся в багровой мгле силуэты окрестных домов, дым.

Борис Дорс, маршал Тальпасто и граф Прицци бесстрашными, непоколебимыми командирами обошли линию обороны, спустились на нижние этажи подвала, где уже варили газовыми термической смесью и горелками, готовили к подключению цепь по которой должны были подать на магистраль электрическое напряжение. Внизу было душно. В непроглядном тумане колыхались тревожные тени, омерзительное, ни на что непохожее, зловоние вызывало слезы в глазах и тошноту. В сумраке под потолком, тускло и трепетно горели, чадили, газовые светильники. В коридорах по щиколотку стоял кипяток: вода конденсировалась на стенах, бежала по цементному полу, по техническим дренажным желобами и бетонным ступеням лестниц, горячими, дышащими паром ручьями стекала на нижние этажи.

— Как идет? — перекрикивая свист пара и шипение газовой горелки, осведомился граф Прицци, перевешиваясь через железные перила лестницы.

— Скоро будет готово, ваша светлость! — также громко и надрывно прокричал из тумана лейб-инженер, срывая с головы конусообразный кожаный шлем с очками, дыхательной маской и усиленной несгораемым искусственным материалом по плечам пелериной — служим Гирте!

Маркиз и граф вернулись в штаб, уточнили у Пескина обстановку в городе и окрестностях.

— Этна, Гутмар, семафор Гирте Центральной: движение в Лесу — устало сообщил он, листая блокнот с необходимыми заметками — Переправа, Ренкин, семафор Гирте Центральной: движение рядом с Башней. Коэффициент искажения пространства-времени нестабильно высокий, в области ноль семи, плюс, минус одна десятая, без изменений. Варьируется с неравномерными промежутками времени. Еловое, Вритте, семафор Гирте Центральной: колонна Ринья дезорганизована, отступают к Башне, ведут преследование.

Закончив с докладами, граф подошел к Марии Прицци.

— После отклика на сигнал тревоги должна была быть двенадцатичасовая проверка — сообщил он, листая журнал наблюдения — Центр должен был выслать зонд, он был?

— Был — кивнула графиня и продемонстрировала запись — вот. В начале десятого. Прошел над городом по прямой, потерял высоту и упал в залив.

— Значит перехвачен и успешно утилизирован — спокойно кивнул, рассудил граф — последним нашим сообщением был черный сигнал тревоги и запрос оценки угрозы вторжения. В соответствии с протоколом конфедеративной безопасности, в случае потери зонда, Центр поднимает по тревоге воздушный корвет, но скорее всего его не будет. Полагаю, Парталле уже шлет отчеты о том, что он успешно оказывает противодействие и не нуждается в дополнительной помощи. Придется решать проблему своими силами — и снова обратился к Пескину — Вольфганг, сводку по инциденту с Фалькой. Борис. Вы пока свободны, идите к Веронике, скажите ей что-нибудь хорошее и полезное.

И, подойдя к раскрытому в озаренную огнями, душную, наполненную дымом паровых машин темноту парка окну, меланхолично закурил.

Маркиз устало кивнул, покинул штаб и поднялся на третий этаж в апартаменты герцогини.

— Леди Булле у себя — сообщил ему, продемонстрировал рукой, дежурный кавалер.

Борис Дорс кивнул и вошел в библиотеку. Здесь было темно, тускло багровели окна, на столе горели газовые лампы и свечи. Принцесса сидела в кресле в окружении девиц. Чтобы воодушевить их, с выражением читала вслух книгу стихов о любви и героях прошедших лет. Ее голос был холодным и ровным, как перед казнью, но от ее уверенности и ледяного спокойствия, все вокруг исполнялись мрачных готовности и решительности. Помимо фрейлин, в комнате в креслах сидели Парикмахер и Давид Гармазон. Поперек колен столичного художника лежал обнаженный меч.

— Выйдите — сурово приказала герцогиня своей свите, как только Борис Дорс переступил порог. Все с молчаливыми поклонами поднялись со своих мест и покинули помещение. Последними задержались в дверях Парикмахер и Ева, но принцесса указала им повелительно — и вы тоже. Оставьте нас одних — и они также вышли из библиотеки.

Как только они остались вдвоем, герцогиня неспешно поднялась на ноги, нарочито медленно подошла к окну и отвернулась от племянника епископа.

— Борис… Мой лорд… — сказала она, не глядя на него, кивнула, когда тот подошел и встал рядом с ней. По всему было видно, что ее трясет и она едва сдерживается из последних сил, чтобы не сорваться в пучину готового вот-вот захлестнуть ее душу вероломного ледяного сумасшествия.

— Вы ранены, моя леди — глядя на ее плотно перетянутую эластичным бинтом ладонь, сдержанно констатировал маркиз.

— Я? — внезапно с издевательской насмешкой переспросила принцесса Вероника. Ее глаза вспыхнули диким и безумным огнем, и, развернувшись к нему, высокомерно скривившись, она закричала на него страшным, одновременно исполненным бесовского смеха, злобы и презрения, срывающимся на рев криком — я не ранена, я повреждена! Меня нельзя ранить или убить! Запомни это раз и навсегда! Я Кровавый Дракон Гирты, а не человек! Смотри вот! — она схватилась здоровой рукой за поврежденную, дернула со всей яростью и слой, словно пытаясь оторвать от себя, скривилась от боли — они поставили мне синтетические легкие, почки и сердце, но забыли вынуть из меня и заменить человеческую душу и теперь я такая же как они, не бездушный автомат без страха и упрека, не человек, а гибрид! Это для того, чтобы я навсегда запомнила кто я, как это быть калекой и где мое место! Они наблюдали, профпригодна ли я, создавали условия, хотели чтобы я стала жестокой и властной, как Мария, чтобы править для них Гиртой, и у них получилось. Они никогда не ошибаются в своих расчетах. Никогда не делают того, чего не могут достичь, и я обратилась тем, чем они хотели, чтобы вернуться стать вашей светлой благочестивой принцессой из книжки! Властной, холодной, жестокой, непреклонной, такой чтобы поставить всех вас на колени, чтобы залить вашей никчемной кровью всю Гирту и чтобы за это вы превозносили и прославляли меня как вашу самую добрую, справедливую и благочестивую герцогиню! Править вот этой железной рукой вашими пустыми, никчемными жизнями! Вот только она не железная, а как эти щупальца, эти пиявки, могильные черви! Кремнеуглеродная, как сенатор Парталле, как мастер Динтра! Потому что я тоже такая же вероломная, подлая и ненасытная как эти твари, что сейчас жрут друг друга внизу, в комнате наблюдения! Такая же как они все там, в Столице! Знаешь кто они? Ты думаешь они хоть в чем-то люди, раз нацепили маски, чтобы быть похожими на вас, людей? Они паразиты, слизни, кишащие в черном питательном геле! Я видела их! Переплетающиеся, душащие, пожирающие друг друга глисты в бетонных ямах, играющие вашими жизнями! И я такая же как они, только хуже них. Они разумные машины, холодные, расчетливые, закаленные войной и временем, а я, как все вы шепчитесь у меня за спиной по углам, насмехаетесь надо мной, думаете что я не знаю, не слышу, всего лишь малолетка, тупая, истеричная и вздорная девка!

Маркиз нахмурился, смело шагнул к герцогине, обнял ее за плечи, но она отшатнулась от него, изо всех сил попыталась вырваться. Ее спина под его руками вспыхнула, обожгла ему ладони, но в своем припадке бешенства принцесса словно и не почувствовала ожога, а Борис Дорс ее не отпустил. Тогда она попыталась ударить его в грудь кулаком, но он прижал ее к себе, а она прильнула к нему щекой и тоже обхватила его изо всей силы так, что под ее искусственной рукой у него захрустели плечо и шея.

— Ты! — с придыханием заявила она, вскинув к нему голову. Зашипела, алчно распахнула рот, словно желая откусить от его лица кусок, пережевать его и проглотить. Ее глаза, не мигая, пылали сумасшедшим болезненным блеском, чудовищная, обжигающая, багровая страсть, словно раскаленная пощечина, тараном ударила в голову маркиза. Все пороки, все самое гадкое, злое и низменное, что она так тщательно скрывала, прятала от всех, воплотились в ее искаженном адским припадком облике самыми омерзительнейшими из своих проявлений. Все ее разбитые мечты, оставшиеся неоправданными ожидания, обиды, ненависть, злость и лицемерие, все то, что переполняло, калечило ее душу и сердце и не находило выхода, все это время, пока она была обязана быть сдержанной и непоколебимой принцессой Гирты, нестерпимо гадкой и злобной, почти физически ощутимой, кровавой, густой и липкой волной выплеснулось наружу, залило все вокруг страхом и отчаянием разверзающейся бездны, исполненной адского неугасимого пламени и тягостного и страшного, ломающего любую, даже самую твердую волю обреченного ожидания неминуемой, надвигающейся беды.

— Ты хотел быть моим мужем! Ты стал им! Ты добился этого! И теперь я буду гореть в вечном неугасимом огне, а ты пойдешь за мной следом! — грозно и громко провозгласила она, как приговор, маркизу — туда, где плач и скрежет зубов, в бездну, откуда нет обратного пути! Вы все пойдете за мной! Я не отпущу никого, никто из вас не останется в стороне! Видишь? Гирта уже горит, сколько сегодня убили из-за меня и сколько еще умрет, скольких еще я отправлю на плаху ради своих прихотей, ради того, чтобы все боялись меня, преклонялись передо мной, ужасались моим жестокости и ненасытности! Теперь ты мой Герцог, мой генерал и рыцарь! Вы все мое проклятое воинство, моя кровавая свита, жестокие и вероломные слуги, вы все будете делать так, как я велю и радоваться, ликовать каждой содеянной в мою славу мерзости! Вы все умрете, когда я вам прикажу, и, как Белых Всадников, никто вас не похоронит и не отпоет! Вас проклянут как прокляли Круг, вас скормит свиньям за то зло, которое вы принесете, исполняя мою волю, на эту землю! Потому что я демон — Кровавый Дракон, а не человек! Сколько крови пролито в мою славу сегодня, Борис! Теперь мы повенчаны ей! Повенчаны кровью и огнем, в котором сгорит Гирта, в котором будем корчиться ты и я, рука об руку, вместе, вечно обгорая, падая в бездну во главе нашей нечестивой армии палачей и убийц! Ступай, прикажи казнить пленных, вырвать их сердца, принеси их отрубленные головы и руки, брось на мою постель! Залей ее свежей горячей кровью принесенных в жертву в мою честь, напои меня ей! Возложи меня среди них на это нечестивое ложе, возьми меня на этом кровавом алтаре! Чтобы наши дети были также прокляты, как и падший, отдавшийся многоголовому Зверю, оскверненный волчьим семенем на белых мраморных алтарях, род Булле, чтобы они залили идоложертвенной кровью эту землю, а по злодеяниям и беззакониям своим после смерти присоединились к нам и нашему нечестивому воинству в вечном огне!

Она с победным, ликующим видом откинулась в объятиях маркиза, распахнула руки, предлагая всю себя, подставляя ему грудь и шею, но тот отпустил ее и, размахнувшись, с угрюмой решительностью ударил со всей силы ладонью по лицу, резко одернул ушибленную кисть. От его тяжелого шлепка принцесса шарахнулась в сторону и быстро заморгала в недоумении, не в силах осознать, что только что случилось. Ее кулак неосознанно медленно сжимался, рука потянулась к лежащему на подоконнике мечу, на что Борис Дорс решительно и угрюмо подошел к ней и молча ударил еще раз, по другой щеке. Она также молча отшатнулась, картинно упала в кресло и не в силах сказать ни слова, захлебываясь от распирающих ее безумия и ненависти, оскалилась, страшно и дико зашипела на маркиза. Моментально собравшись с силами, рассвирепев, вскочила, растопырив пальцы, бросилась на него, чтобы впиться ногтями ему в лицо, выдавить ему глаза, разодрать щеки, рот и шею, напиться его кровью, разорвать его живьем на куски и съесть. Но Борис Дорс не испугался, вскинул руку, с силой толкнул ее ладонью в здоровое плечо, отпихнул от себя так, что она упала на подломившихся коленях и разлеглась прямо перед ним на мягком толстом ковре. Облокотилась на руку, выжидающе уставилась на него, ожидая, что он будет делать. Пылающая ненависть в ее глазах сменилась каким-то диким, внимательным и жадным, звериным, интересом. Маркиз содрогнулся: ему стало страшно от того, как он ошибался в этой жуткой, сумасшедшей, сейчас исполненной этой адской безумной, разгоряченной, почти что животной, похоти женщине, а еще больше от того, что сожалеть об этой ошибке было бесполезно, а отступать поздно и некуда.

— Ты! — снова зашипела, оскалилась принцесса Вероника, выпячивая вперед грудь, чтобы он снова ударил ее, на этот раз уже ногой, что он уже было и собирался сделать. Пнуть ее сапогом, как он умел, с размаху, со всей силы, за то, что даже в таком положении она опять издевалась, провоцировала его, играла с ним. Но что-то совсем иное брало верх в его душе. Чувство ответственности и долга, что проснулось в его душе при их свидании в его кабинете и окончательно утвердилось, когда он стоял и размышлял у горящего дома Люсии Ринко. Чувство исполняемого служения, понимания, что Господь Бог не случайно призвал его после стольких лет отупляющего бессмысленного бездействия, не просто так даровал им с похищенной им же шестнадцать лет назад из приюта святой Елены, ставшей впоследствии герцогиней, девочкой, взаимные чувства и так замысловато пересек их пути, все же пересилило его злобу, смятенные, сиюминутные стремления и мысли, едва не поколебавшие его решительное и храброе сердце. Борис Дорс молча подошел к принцессе, толкнул ее, как она и хотела от него, но не с размаху, а лишь придавив ногой к полу так чтобы она почувствовала его силу.

— Мне больно! — воскликнула она с капризной, плохо скрываемой игривой обидой.

Он отпустил ее, протянул руку. Она схватилась за него здоровой, слабой человеческой рукой, всем весом налегла, чтобы он сам поднял ее на ноги и, отряхнув полы мантии и колени, встала рядом с ним. Ее лицо снова было спокойным и словно бы даже радостным, одновременно удовлетворенным и смиренным. Протянув руку, она молча подцепила локоть маркиза и склонила голову на его плечо, одновременно застенчиво и широко, ничуть не скрывая своих чувств, заулыбалась ему, как улыбаются на деревне доярки, подъехавшему к крыльцу попросить воды, молодому и статному рыцарю.

— У нас еще много дел, моя леди — твердо и вдохновенно сказал ей маркиз, пожимая ее локоть, переплетая с ней пальцы, заботливо гладя их — сэр Роместальдус выбрал нас с вами, и так сложилось, что мы встретились снова спустя столько лет. За то что я только что сделал, завтра, когда все это закончится, прикажите Августу арестовать меня и предать любой казни или пытке. А сейчас вы сами делегировали мне, Августу, Дугласу и Симону полномочия, так что извольте тоже следовать инструкциям, которые мы разработали, чтобы привести вас на герцогский престол Гирты.

— Борис… — как будто одновременно смеясь и плача, воскликнула, всплеснула руками, из всех сил обняла его принцесса, прижалась лицом к его груди, энергично тряхнула головой, прихорашиваясь, оправила растрепанные волосы, потянулась губами к его лицу — Август идет к черту… что вы за человек! Что за глупости вы говорите!

Маркиз обнял ее за плечи и привлек, приласкал к себе.

— Стефания… — сжав зубы, сказал он ей ласково и твердо, коснулся ладонью ее горящей после удара щеки. Заглянул в ее глаза. Багровый огонь в них угас, остались только печаль, слезы благодарности и надежды.

Вокруг непроглядной багровой чащобой темнел лес. Сумрачные страшные тени метались между стволами в свете факелов в руках сопровождающих черный дилижанс полицейских. Придерживаясь за луку седла, Фанкиль вскинул ружье магистра Дронта, навел в темноту и нажал на курок. Со звоном щелкнула пружина, но выстрела не последовало.

— Это в его руках оно стреляло — показал оружие Даскину рыцарь.

— Да магия просто! — ответил тот — на костер таких!

Со всей поспешностью маленький отряд с дилижансом двигался обратно в сторону ферм Ринья. Миновав скалистые, поросшие густым еловым лесом холмы, спустился в низину, где протекал ручей. Впереди и немного сверху, над деревьями светлели далекие сполохи пожара, но что горело конкретно, определить так и не смогли. Зайцы и белки выскакивали из мрака, убегая от чего-то страшного ниже по дороге, бросались под копыта коней, метались в темноте, со всех ног скакали прочь в сторону противоположную фермам и Гирте.

У моста, где Инга еще днем снесла ворота гравитационным ударом, лошади заартачились, отказались ехать на другой берег. Люди поначалу пытались стегать их плетьми, но когда Фанкиль спешился и подошел ближе, забросил факел на дорогу перед собой, все сразу поняли причину. Весь лес за ручьем кишел огромными и толстыми белесыми слизнями, что страшно извиваясь между корней и стволов деревьев, копошились во мраке ночной чащобы, подтачивая их. Ужасные, полные агрессии и запредельной ненависти булькающие и блеющие крики раскатывались по округе, глохли в багровой темноте. Какие-то черные тени, рывками метались между камней, прыгали, бросались, лягались копытами, но слизни присасывались к ним, вонзали в них свои ненасытные острые оконечности, валили, кучами наползали сверху, закручивались, подминая их еще бьющиеся в агонии тела, придавливали их своим омерзительным извивающимся ковром к земле. Наблюдая эту страшную картину, Вертура с волнением вспомнил Охоту и инцидент на холме у Бетонной баши, как тогда они все вместе с маркизом Дорсом, графом Прицци и свитой принцессы Вероники, сражались против черной козлоподобной саранчи.

— Это из ферм… — хмуро констатировал инспектор Тралле, оглядывая берег ручья и лес.

— Мы не проедем — похлопывая по морде, трепля за уши, пытаясь утихомирить упирающегося коня, покачал головой Фанкиль.

— Тогда обратно на Полигон, за Германом — мрачно поморщился инспектор — если Гирта уже погибла, мы ничего не сможем сделать.

— Это точно — согласился Даскин и выпустил черную стрелу в переползающего мост слизня, отчего тот забился в судорогах и свернулся в кольцо — мост так и оставим?

— Они точно не выживут без катализатора? — кивая на червей на другом берегу, уточнил инспектор — сожрут же все вокруг и что с ними делать?

— Без катализатора они не размножаются. Технология биотерминации, как раз на такой случай… — задумчиво ответил Фанкиль — но они могли и мутировать.

— Ладно, черт с ними, если что, зальют тут все газом и конец — махнул рукой инспектор — Эдмон, Марк, сожгите мост и едем.

Пока бездельник Коц разворачивал дилижанс, Вертура и Даскин спешились и, быстрыми нервными перебежками, похватав оставшиеся бутылки с зажигательной смесью, засветив фитили, побросали их на настил моста и по возможности на другой берег. Почуяв людей, слизни возбудились еще больше. Поднимая свои страшные слепые, с округлыми пастями, полными острых желтоватых зубов морды, заплясали в своем чудовищном и одновременно завораживающем танце, устремились к своим новым жертвам непреклонным, завораживающим своим гадким видом, потоком так страшно и стремительно, что полицейские едва не бросились наутек от охватившего их ужаса и омерзения.

Но жаркий химический огонь моментально охвативший доски моста, остановил их, не дал переползти на южный берег. Вертура уже запрыгнул в седло и гарцевал у кареты, а Даскин еще стоял с факелом, раздумывал, поджечь ли сторожку и обломки ворот на их берегу ручья, когда в лесу неподалеку от полицейских, скакнула, бесновато взбрыкнув копытами, лохматая, лоснящаяся черной слизью тень. Испуганно заржали кони.

— Поехали! Поехали! — громко и призывно закричал инспектор Тралле, натягивая здоровой ногой через поясной крюк арбалет. Бездельник Коц стегнул лошадей, и они помчались обратно к замку Ринья. Вертура и Фанкиль забили плетками своих брыкающихся, не желающих находиться рядом с опасным ручьем ни минутой больше коней и, обнажив мечи, прикрывая отступление тяжелого дилижанса, помчались следом. Что-то бесформенное и черное упало на Даскина с дерева, но он не растерялся, смахнул его с плеча, ловко удержался в седле.

Через пятнадцать минут безумной скачки в страшной, полнящейся опасности и душераздирающих воплей и шума темноте, полицейские снова были на краю поселка, озаренного зловещим светом горящей на скале, над трясиной, крепости. Окна домов не горели, между избами и в огородах было темно. Не было видно ни пленных, ни ополченцев, ни рыцарей графа Пильге, ни полицейских. Тускло и дымно горели брошенные костры. Между ними метались беспокойные хищные тени. На дороге лежало растерзанное, при жизни принадлежащее какой-то старухе, тело. Окна церкви были заложены ставнями и закрыты, и в полнящемся длинных теней сумраке было невозможно понять, покинута ли она или нет. Проезжая мимо нее, детектив все же заметил под дверью рыжий свет свечей, но инспектор Тралле жестом приказал не останавливаться, свернуть на Полигон, на накатанную грунтовую, местами уложенную вбитыми в землю кусками гранита дорогу, что уходила на восток, вдоль скальной стены над трясиной. Вертура помнил карту: в нескольких километрах от замка маршала были поле и просторные глинистые карьеры, все это именовалось Полигоном. Часть карьеров была затоплена дождевой водой и в них разводили рыбу, а за полем стоял поселок с двумя десятками больших каменных домов, учебным фортом, казармами и мастерскими. Днем именно оттуда разрозненной толпой приехали снимать осаду с замка не выдвинувшиеся по каким-то своим причинам со всей остальной армией, вассалы маршала со своими ополченцами. Тогда им показали ордер на обыск замка и арест магистра Дронта, а также Карла и Элеоноры Ринья, выписанный генеральным прокурором Гирты Максимилианом Курцо и принцессой Вероникой, но те не поверили, и все окончилось страшной рукопашной дракой со стрельбой, в которой Вертуру, чуть не зарубили. Во время внезапной атаки, похожей на ту, что полицейские сами недавно совершили на мясное производство, детектив находился рядом с ведущим переговоры капитаном Глотте. Со стен замка нападающих поддерживала огнем автоматическая артиллерия, рыцари графа Пильге атаковали своих сослуживцев верхом, драгуны и ополченцы били, стреляли из-за камней. Дружинники Ринья спешивались, карабкались вверх по крутому скалистому склону, продирались между кустов и деревьев. Все бегали по лесу, кричали, ругались, рубили друг друга, было очень страшно, но нападающие, попав под дружественный огонь орудий крепости, получив отпор, бежали и стычка завершилась. Рыцари еще покричали, погрозили издалека, пообещали что приедут с подкреплением и перевешают за ребра над трясиной всех, но больше от карьеров никто кроме постоянно проезжающих по этой дороге, озадаченных происходящим в округе мужиков, что смотрели на осаду, разворачивались и уезжали, уходили туда, откуда приехали, как не ждали, не готовились к новому нападению, так и не явился.

Видимо услышав грохот копыт и колес, на крыльцо церкви, что стояла на опушке леса, выглянул бородатый дьякон с секирой. Его сопровождал вооруженный копьем, едва держащий в трясущихся руках оружие, дряхлый старик. Сказали вернувшимся, подъехавшим к ним Фанкилю и Вертуре, что капитан Глотте и граф Пильге забрали с собой своих людей, обитателей замка и жителей поселка, выдвинулись в сторону Полигона и Карьеров. Тут же, в церкви, оставили только стариков, тяжелораненых, и тех, кто не мог быстро идти. Остался и священник, что с двумя дьяконами, что присматривали за больными, сейчас служил всенощную. Напутствовав, он перекрестил полицейских, благословил их крестом и, сказав, что им надо ехать скорее, заперев за собой дверь, вернулся в храм. Уезжая вдогонку дилижансу, в пронизанную заревом пожара, непроглядную полнящуюся теней и страшных звуков холодную и безветренную мглу, обернувшись в седле, Вертура бросил последний взгляд на дверь с ромбическим слуховым окошком, озаренным рыжим светом многочисленных, зажженных перед иконами свечей. В его голове еще долго стоял зычный, призывный голос иерея — «Господу помолимся!» — последнее что он слышал, отъезжая от крыльца церкви.

Через минуту они снова выехали из поселка. Свернули на кривую дорогу, что, огибая скалы и размывы, вилась по склону холма по высокому гранитному уступу, огибая трясину Митти по северной оконечности, на краю которого в нескольких километрах друг от друга располагались Полигон и оставшийся за спиной горящий и покинутый замок Ринья.

Слева от дороги возвышался тот самый густо поросший лесом крутой подъем, на котором случилась сегодняшняя стычка: темный и зловещий, заваленный, бесформенными, своими очертаниями навевающие дурные мысли о засаде, осколками гранита. По правую руку, в просветах между редких деревьев, багровела зловещая, словно напитанная светом кровавого безлунного, беззвездного неба, гладь трясины. Ехали со всей поспешностью, с какой можно было двигаться в темноте. Впереди Фанкиль и Вертура с факелами, следом дилижанс, позади Даскин и лейтенант Кранкен. Полицейские стегали плетьми, били сапогами в бока, подгоняли лошадей. Все очень устали, но у них не было времени не на отдых, ни на промедления. Всем было страшно, все молча и сосредоточенно ожидали беды, бросали по сторонам сосредоточенные, внимательные взгляды, держали руки на эфесах мечей.

Основной отряд они нагнали почти что у самого Полигона, уже за опушкой леса. Длинная вереница пеших и верховых двигалась по дороге через поля самым быстрым маршем в сторону черных, чуть более темных, чем небо над головами прямоугольников виднеющихся далеко впереди, каменных домов. Многие драгуны, ополченцы и дружинники шагали пешком, везли на своих конях женщин с детьми. Какие-то вооруженные люди, наверно из той самой дружины, что приехала сегодня днем на осаду, сопровождали их.

— Кто такие! — грозно крикнул с коня, засветил необычайно тускло и вяло загоревшуюся фосфорную свечу, бросил ее на дорогу под копыла лошадей кто-то из замыкающих верховых.

— Полиция Гирты! — закричали злобным и громким хором одновременно инспектор Тралле, Вертура и Фанкиль.

Капрал вскинул ладонь, подал знак своим не стрелять, и полицейские пристроились к арьергарду колонны, поехали следом.

— Мы тоже их видели — мрачно согласился капитан Глотте, подъехав к коллегам, и выслушав рапорт о том, что случилось рядом с мостом в лощине — они идут с севера, где-то уже перебрались через ручей.

Инспектор Тралле кивнул.

— Утром будем разбираться. При свете.

Впереди чернели высокие, стоящие между полем и карьерами строения. Окна первых двух этажей каменных домов были заложены тяжелыми ставнями, сколоченными из укрепленных медью толстых досок. На посыпанной пыльным сухим песком площадке перед ними горели большие, сложенные шалашами из бревен, костры. Здесь уже знали о том, что в Гирте сменилась власть, герцог Ринья провозглашен мятежником, а граф Тальпасто назначен маршалом Гирты. Вооруженные люди с факелами встречали подходящих, коменданты заводили людей в дома, распределяли по коридорам, комнатам и лестницам.

Капитан Глотте и граф Пильге пошли к старшинам, улаживать конфликт с рыцарями, с которыми сегодня была стычка. Черный дилижанс и сотрудники отдела Нераскрытых Дел остановились перед фасадом, крайнего дома, в ожидании, чтобы их тоже расквартировали под крышей. Через некоторое время наступила и их очередь.

— Быстро! Быстро! — накричал на полицейских капрал, указывая усталым, возбужденным конюхам, чтобы взяли лошадей, отвели их в конюшни Ринья, что располагались за домами в земляном склоне тренировочной крепостной стены.

— Все в порядке — сообщил капитан Глотте, вернувшись с одним из рыцарей, скривил лицо, сказал, что тут все за Гирту, но сейчас надо продержатся до утра, сказал следовать за ним в ближайший дом, больше похожий на кронверк крепости, чем на жилое строение. Забрав оружие и раненых, полицейские вошли в холл, полный мрачных, сидящих вдоль стен, на скамьях и на полу, людей. Вокруг было шумно, на руках и у женщин плакали многочисленные напуганные дети. У входных дверей, через которые постоянно кто-то входил и выходил, несли вахту, гулко стучали по доскам древками пик, тревожно вглядывались в темноту, вооруженные, облаченные в броню, мужчины. Ругались сержанты, распределяли по коридорам и лестницам уже рассевшихся где попало, на прихваченных с собой в дорогу одеялах и пледах, мешающих проходу, многочисленных пришлых из поселка и замка Ринья. Тускло горели керосиновые лампы и свечи. В сумрачном зале стояла духота, но несмотря на больше количество народу и жарко натопленные печи отчего-то здесь было не намного теплее чем на улице под открытым небом.

Узнав кто они такие, полицейским из отдела Нераскрытых Дел отвели отдельную комнату на втором этаже. Просторную, угловую, со сложенными в углу штабелем досками, перевернутой тачкой, нарами-лежанками и голыми кирпичными стенами. На нары положили лейтенанта Турко, который страшно вздрагивал при каждом движении обезболенной морфием руки, а рядом с ним поместили все еще бесчувственную Ингу. Рядом поставили туесок с котом, который тут же покинул свое убежище, с особенно мрачным видом сел напротив хозяйки и, как это всегда делают коты, начал пристально на нее смотреть.

— Ну что поделаешь, такова судьба каждого христианина, мэтр Дезмонд — присаживаясь рядом в какое-то старое скрипучее, из тех, какое уже не годится в использование, но еще жалко выкинуть или разломать на дрова, кресло, кивнул, горько улыбнулся, сказал коту Фанкиль — это мерзавцы, предатели и мрази живут богато, счастливо, долго и успешно. А нам вот, как всегда: нищета, бесславие, унижение. Ничего, мы еще посмеемся над ними, когда душа с телом разлучится. Полюбуемся, как они будут плакать и гореть.

Кот мрачно промолчал, ничего не ответил ему на это.

— Йозеф, вы еще живы? — обратился к лежащему, печально охающему лейтенанту рыцарь — давайте сюда, посмотрим. Что, укол перестал действовать?

Он поставил рядом с собой сумку Инги, начал доставать из нее лекарства, перевязочные материалы и шприцы, чтобы помочь раненному коллеге.

Инспектор Тралле покачал головой, сказал что пойдет в штаб, оставил подчиненных одних. Даскин, Вертура, лейтенант Кранкен, бездельник Коц и доктор Сакс, расселись на досках сложенных вдоль стены. Лейтенант Кранкен достал из-под плаща флягу, осторожно выпил, хотел убрать ее, но все же, помедлив, молча и быстро сунул ее сидящему рядом детективу. Вертура также, без лишних слов, взял ее в руки отпил немного, передал бездельнику Коцу. Так они сидели какое-то время, каждому было что рассказать о сегодняшнем дне, но все очень устали и были настолько подавлены, что просто молча пили и передавали флягу по кругу, пока она снова не оказалась в руках студента, что, сделав большой глоток, внезапно поднял ее и горестно и торжественно объявил.

— Нету больше нашего брата Прулле! Покинул он нас, наш верный друг, товарищ и славный патриот Гирты!

— Да и меня сегодня чуть не закололи… — внезапно признался детектив — думал все, а его какой-то мужик зарубил…

— Молятся о вас видно — перевязывая руку лейтенанту, делая ему еще один укол обезболивающего, отрешенно ответил ему Фанкиль.

— Никто за меня не молится. Некому за меня молиться — зло, с досадой бросил Вертура — никому я тут не нужен на этой земле…

— Анна молится — держась за лук, как кормчий за весло, заверил его Даскин — это точно она. Я ее давно знаю, с малых лет. Гадина она та еще, никогда не скажет что за вас слезы лила, молилась. Все, черт с вами, вы мне все надоели, я устал и спать. Нападут, кричите.

И он, повалившись на бок, рывком отобрав у Филиппа Кранкена его толстый казенный плащ, чтобы частью подложить под голову, частью укрыться им, лег прямо на пол и, прижав к себе свой лук и колчан со стрелами, поджал для тепла колени.

На дворе послышались мрачные грубые смешки, бряцание железа и злобное, захлебывающееся от ненависти блеяние. Вертура устало поднялся на ноги и от нечего делать, выглянул в окно. Дружинники выставленные в караул развлекались, как будто от нечего делать, забавлялись беснованием козлоподобной саранчи. Размахивая, плащами заманили ее так, что она с разгону врезалась в костер сложенный из поставленных шалашом досок и бревен, ударом рогов скособочила, едва не развалила его, подняла в небо тучу раскаленных багровых искр.

Детектив присел на стол у окна, нахохлился, тоже перехватил покрепче свой меч. Сидел, без особого интереса наблюдал за этим глупым действом.

— Господи Иисусе Христе, сыне Божий, помилуй меня грешного — сказал он себе.

По коридорам и комнатам тянуло горьким дымом. За дверью звонко стучал топор, раскалывал поленья. В доме горели все печи, но теплее от их обжигающего жара как будто и не становилось. Детектив поежился. Даже сидя в помещении, укутавшись в свой толстый войлочный плащ и накинув на голову капюшон, он замерзал все больше и больше. Ему казалось, что ему становится все труднее дышать, а на улице уже не просто по-осеннему холодно, а стоит, все крепчая с каждым часом, самый настоящий, жгучий, сухой мороз холодной и беспощадной таежной зимы.

Вертура задремал на столе у окна, когда с улицы послышались бряцание железа и страшные, отчаянные крики. Громко и протяжно завыл кот Дезмонд. Детектив схватился за меч.

По двору подпрыгивая, стремительно прокатился черно-коричневый шар с пастью. Детектив уже видел такую пасть с извивающимися червями-отростками вместо зубов и пылающим в ней зловещим рыжим светом.

Тогда вечером, в кабинете инспектора, когда к нему заходил Патрик Эрсин.

В зубах пасти чернел какой-то предмет. Спросонья детектив не сразу догадался, что это оторванная человеческая нога в окровавленном кожаном сапоге.

— Стоять! — грозно кричал с крыльца капитан Глотте. Пасть очертила круг по полю, схватила за плечо какого-то подвернувшегося под нее мужчину и, с легкостью оторвав ему руку, ударилась оземь и начала приобретать форму человека.

— Не стрелять! — послышался властный голос инспектора Тралле — Эрсин!

— Я Фомальгаут! — зашипело чудовище. Голый, без всякой одежды, держа в руках оторванную конечность, стоя посреди костров и заваленного искалеченными телами двора, Поверенный выглядел просто омерзительно. Бросив быстрый, полный ненависти взгляд на Вертуру, что стоял в тени у окна, он с силой дернул себя ниже пояса. Зазвенело, брызнуло во все стороны стекло, ставень рядом с детективом с треском разлетелся в щепки. Фанкиль припал рядом с подоконником на колено так, чтобы его было не видно снаружи и, достав зеркальце, сосредоточенно наблюдал за тем, что происходило во дворе. Даскин отпихнул его в сторону, подскочив к окну, пустил стрелу, которую Эрсин не глядя поймал рукой, и тут же снова отскочил в глубину комнаты, к двери.

— Так, так, так — ломая в пыль стрелу и наконечник, произнес, прошипел демонический Поверенный — все сложилось. Это вы стреляли в Элеонору, а потом в Йекти. Жалкие людишки. Ну и мерзость эти ваши черви и слизни! Пришлось помучаться. Ваш создатель просто чокнутый! Дать вам в руки такие технологии, чтобы вы игрались с ними как малые дети! Что, думали я не смогу справиться с вашим автоматом? Тралле! Ты что, не знал что твоя Хельга с ее конем это одно целое? Кусок синтетики из дерьма, пережженного песка и сернокислого селена! Ты наивно полагал, что она женщина, или похожа на женщину? Она муравейник, колония паразитов в мягкой обертке куклы, и не одной, а сразу нескольких, а не человек! Ты в курсе этого, или тебя обманули и как всегда не предупредили? Я расчленил ее и изнасиловал! — и он поманил из темноты и телекинетическим ударом выбросил перед собой на песок отрубленную светловолосую голову, обляпанную в темно-синей синтетической жиже — обожаю оргии с щупальцами, слизь, механические игрушки и безголовых женщин! А ты тоже, как я вижу? Можешь поставить у себя в кабинете и использовать как я, по назначению! Впрочем нет. Я собираюсь всех вас убить. Или оторвать каждому ногу и оставить калеками!

Он резко вскинул ладонь. Филипп Кранкен, что стоял рядом с Вертурой, моргая с недосыпу, смотрел в окно, судорожно схватился за раму, повалился на пол. Страшный полный боли и отчаяния крик огласил дом, ему ответили печальные, испуганные возгласы прячущихся в других комнатах и коридоре детей и женщин. Детектив бросился на помощь к коллеге.

Доктор Сакс закричал, спрятался в угол, заметался, забился в истерике.

— Жгут быстро! — страшно зашипел Фанкиль припавшему рядом с корчащимся, молотящим от боли ногой, лейтенантом, Вертуре — Марк, ремень!

Все вокруг было залито кровью. Когда разбилось окно, Вертура случайно свернул свечу. Он попытался чиркнуть спичкой чтобы посмотреть насколько тяжела рана, но она не загорелась.

— Дайте меч! — застонал с кровати лейтенант Турко, отчаянно замахал здоровой рукой в темноте.

— Дай голову посмотреть — послышался снизу спокойный, рассудительный и как всегда сварливый голос инспектора — обсудим это.

— Чего? — презрительно и напористо крикнул Эрсин — что ты сказал?

— Голову кидай сюда мне! — с угрозой потребовал полицейский, а когда Эрсин щелчком пальцев отправил ему голову Хельги Тралле, поймал ее за волосы и в тот же миг, крутанув со всей силы, бросил ее обратно, целясь Поверенному прямо в лицо, в ответ.

Пронзительно завыл свисток.

— Огонь! — загремел сержант Алькарре.

Начальник отдела Нераскрытых Дел бросился в сторону и скрылся в доме. Даскин подскочил с луком к окну. Со всех сторон в Эрсина полетели камни и стрелы. Поверенный отбил голову, замахал руками как мельница, начал их ловить, но их было столь много, что он не смог увернуться и поймать их все. Одна за одной, они впивались в его белое, лоснящееся от света костров и пота тело, в лицо, руки, плечи и шею.

— Христос Воскрес! — сквозь зубы с ненавистью, вкладывая в каждый выстрел все свои силы, выговаривал Даскин, пуская одну за другой свои черные, оперенные пластмассой стрелы. Со звоном загремели арбалеты, тяжелые болты вонзились в грудь Эрсина, он попятился под их напором, с каждым ударом по чуть-чуть, но все же теряя скорость и инициативу.

— Сожри кота! — с напором выкрикнул Фанкиль. Он вскочил во весь рост и подпрыгнув к коту Дезмонду, что со вздыбленной шерстью сидел, ошарашено смотрел в окно, на столе, схватив его за загривок, отчего кот возмущенно завыл, попытался разорвать когтями бригандину рыцаря, со всего размаха бросил зверя в окно в сторону Эрсина.

— Отставить! Прячьтесь! Оступление! — высунувшись по пояс, закричал на весь двор, замахал руками Фанкиль, ничуть не страшась, что Эрсин в него выстрелит — все! Бегите!

Кот же, ловко приземлившись на четыре лапы в пыль, моментально отряхнулся, ощетинился, подскочил к Эрсину, припав к земле, как будто бы был не просто большим домашним котом с манерными кисточками на кончиках ушей, а беспощадным и яростным тигром, надулся, и, распираемый неудержимой кошачьей ненавистью, страшно, дико и громко, совершенно несоизмеримо со своими маленькими размерами, словно сразу наполнив все вокруг своим диким, отчаянным кошачьим визгом, завыл, бросился на пытающегося выдернуть все же попавшую в него стрелу с черным пластиковым оперением, корчащегося от боли демонического Поверенного. Прыгнул, вцепился ему когтями в сочащуюся омерзительной зеленоватой жижей, истерзанную стрелами грудь и шею.

Пламя в кострах упало, сами собой погасли и все остальные огни.

— Падайте! — отчаянно крикнул последний раз, взмахнул руками из окна Фанкиль — головы берегите!

Схватил какой-то плащ, укрыл им Ингу и лейтенанта Турко на стеллаже, увлек на пол Даскина и Вертуру, прижал их к полу и снова закричал на весь дом.

— Все на пол! Быстро!

— Назад! Бегом! Двери! — кричали во дворе капитан Глотте и сержант Алькарре.

Что-то непреклонно и страшно менялось в окружающей темноте. Какой-то шум, словно бесконечный жуткий треск или скрежет по стеклу, дереву и железу бесчисленных маленьких когтей, наполнил тени и углы. Что-то происходило в упавшем на дома и поле колдовском мраке, в котором не было больше ни света, ни огней. Свет померк, и лишь потустороннее сияние красно-багровой, нестерпимо яркой и страшной, ужасающе огромной, внезапно выкатившейся словно бы из ниоткуда, висящей низко-низко, так, словно она вот-вот упадет на землю, луны, стояло в окне. Тысячи глаз отражая его, загорались со всех сторон во мраке, в ее кровавой мгле. Полные ярости и злобы, отдельные кошачьи выкрики, все явственнее пробивались через этот все приближающийся шорох многочисленных лап, цокот и настойчивое царапание когтей, слышались со всех сторон, из подвала, с крыши, из-за дверей и стен. Наполняли нахлынувшую темноту жутким ощущением страшной и бескомпромиссной, неумолимой звериной злобы, перекрывая доносящиеся со всех сторон, с нижних и верхних этажей леденящие душу, полные страха и отчаяния людские крики. Все нарастая, становясь все громче и злей, сливались в бесконечный хор множества готовых к драке, разъяренных кошек, что явились по призыву своего патриарха в эту ночь кровавой кошачьей луны и теперь своим диким первобытным воем перекрикивали все иные звуки на земле. Тысячи лап нестройным стуком с настойчивым, страшным и неумолимым упорством и силой скреблись в двери, окна и стены, словно бы ища выхода и готовые вот-вот выломать их. Тысячи кошачьих голосов заунывно, страшно и навязчиво выли, требуя впустить их в человеческий мир, но им никто не открывал, и не прошло и нескольких секунд, как случилось страшное: с леденящим душу треском в коридоре со звоном отлетел первый шпингалет. С грохотом распахнулась как будто выбитая таранным ударом дверь. Дом наполнился звоном ломаемых петель, стуком и жалобным звоном стекла и треском дерева. Со всех сторон, на всех этажах, с жутким грохотом вероломного ночного грабителя распахивались и другие, выдавленных этим безудержным колдовским напором окна и двери. Люди в страхе кричали, визжали, плакали, с грохотом падали на пол, бежали кто куда мог, в панике прятались под столами, в шкафах и за мебелью.

— Головы берегите! — все также отчаянно и хрипло кричал им Фанкиль, прижимая к полу коллег. Последнее что видел Вертура все-таки бросив быстрый напуганный взгляд в сторону двери, это клубящуюся черноту в коридоре снаружи, за ней и сотни страшных, распахнутых в яростном оскале пастей, вылупленных кровавых глаз и торчащих ушей, а потом он тоже припал лицом к полу, едва усев накинуть на голову капюшон плаща и спрятать руки, чтобы тысячи кошек, что ворвались в человеческий мир через многочисленные двери комнат, ведь кошки всегда ломятся в дверь, толкаясь, суча лапами, царапаясь, буксуя, скользя, и цепляясь за все подряд когтями, не распороли ему голову, не выцарапали глаза, не разорвали его на куски в припадке своей неудержимой кошачьей ненависти.

Но коши не замечали его, прыгая по спинам в ужасе прижавшихся к полу полицейских, они мчались бесконечным потоком, вырываясь из темноты коридора, как из портала в иной, полный всего кошачьего, чуждого людской логике и понимания мира, прыгали, скакали по людям, наперебой отпихивали друг друга, с силой отталкиваясь задними лапами, взлетали на подоконник и бросались в окно со второго этажа, во двор, вниз, чтобы скорее успеть отхватить хоть маленький кусочек своей обреченной жертвы. Падая на землю, ловко, приземляясь на все четыре лапы, скалились, дико озираясь, выгибали спины, налетали на лежащие повсюду трупы и раненых, кто не успел отползти, наваливались на них, терзали, словно стремясь утолить свою ненасытную жажду крови и безумную агрессию, присущую всем мелким хищникам, с диким утробным рычанием и хриплым воем вгрызались в них. Но больше всех их манил к себе Эрсин. С нечеловеческим ревом и полным боли и ужаса визгом, он вертелся по двору, налетая на костры, спотыкаясь о тела и кошек, пытаясь сбросить стаей накидывающихся на него, вцепляющихся, грызущих, дерущих лапами серо-багровых в лучах кровавой кошачьей луны все новых и новых мохнатых чудовищ, бесконечным потоком атакующих его из темноты.

Но все было бесполезно, бой был проигран. Окончательно выбившись из сил, Эрсин упал на колени и кошки, налетев на него, толкая друг друга, отпихиваясь лапами, дергая хвостами, навалившись многотонным мохнатым, когтистым зубастым прессом, расплющили его о землю. Еще некоторое время они колышущимся, страшным ковром, воинственно задрав хвосты, еще рыскали по двору, выгибали спины, шипели, выли, рыли лапами песок, драли когтями бревна, крыльцо и стены, но что-то снова изменилось и также внезапно, одна за другой, кошки начали прыгать в тени, словно растворяясь в них. Несколько, отчаянно карабкаясь, запрыгнули обратно в окно второго этажа и, стремительно и энергично пропрыгав по спинам вжавшихся лицами в пол, замерших, чтобы только не тронули, полицейских, исчезли за дверью в темноте. Еще какое-то короткое время где-то рядом слышались их удаляющиеся, недовольные визгливые крики и царапание когтей, но вскоре затихли и они. Погасла и исчезла и кровавая кошачья луна в окне, чье потустороннее призрачное, зловещее сияние не давало света. Остались только жалобный скрип досок, печальные плач и крики напуганных, исцарапанных пробегавшими кошками людей и тревожная перекличка каких-то мужчин вдалеке, так отчетливо слышимая в страшной, внезапно наступившей снаружи ночной тишине.

— Да заткнись ты уже! — закричал на стонущего доктора Сакса, Даскин, со злостью пихнул его сапогом что было сил.

Вертура и Фанкиль отняли руки от голов, скинули капюшоны, огляделись и, осторожно поднявшись, выглянули в окно. Тела между потухших, обратившихся дымными багровыми углями костров, исчезли. Остались только обрывки разорванной в клочья одежды и поломанных доспехов на грязном, пропитанном кровью, песке. Бесследно пропал и разорванный на куски, съеденный без остатка тысячами набросившихся на него по приказу своего патриарха, кошек и демон Фомальгаут, которого в Гирте все знали как клеврета и Поверенного маршала Георга Ринья Патрика Эрсина.

Остался только кот Дезмонд, что сидел посреди двора, как ни в чем не бывало, задирав в ночное небо широкую важную морду, задней лапой чесал свою толстую мохнатую шею.

Холодный белый свет вспыхнул в небе на востоке, пробился через багровый мрак сиянием далекой предрассветной звезды. Необычайно яркий, похожий на свет маяка, или луч прожектора, загорелся далеко над горизонтом в вышине. Кто-то сказал что это фонарь воздушного корабля, и что это идет помощь из Столицы, но набрав достаточную высоту эта яркая медленная звезда ускорилась и, оставляя за собой пронзительный бело-рыжий шлейф, спикировав вниз, упала на землю не долетев двадцати или тридцати километров, до Гирты.

Никто не слышал ни звука удара или взрыва, только бело-лиловой вспышкой полыхнул небосвод, разгоняя багровую ночь резким и ярким, как будто электрическим светом.

— Он что, тоже разбился? — уточнил маркиз Раскет. Рыцарь стоял на наблюдательной площадке, на крыше Малого дворца. Следил за этим падением, держал в руках бесполезный из-за аберраций оптики бинокль в который сейчас невозможно было разглядеть даже находящиеся в нескольких километрах от дворца городских стен.

— Нет. Это не корабль — ответила ему Мария Прицци. Ее лицо было настороженно-напряженным, как в ожидании неминуемой и страшной бури, готовой смыть город с лица земли. Еще одна медленная звезда загорелась в вышине на востоке и, как будто крутясь вокруг собственной оси, разбрасывая по небу яркие бело-рыжие лучи, устремилась к Гирте.

Графиня протянула маркизу локоть, чтобы он помог ей спуститься по крутой лестнице, подхватила свободной рукой подол своего длинного белого платья и сказала идти вниз.

По двору тянуло гарью. В подвале сварили цепь, подключили ее, подали напряжение с клемм концентраторов электростанции на магистраль, что вела в туннели под Гиртой. В шахте, в коридорах подземных коммуникаций под холмом Булле замыкаясь на ее толстые, рассчитанные на экстремальные нагрузки, алюминиевые жилы, горели щупальца. Омерзительный смрад поднимался наверх вместе с черным, отдающим серой и нечистотами, густым, оставляющим повсюду жирную, с подтеками, копоть, дымом. Наверху, несмотря на стужу, по возможности были открыты все окна и двери. Удушливое, холодное, напитанное гарью пожаров и угольной пылью, безветрие стояло над Гиртой. Задыхаясь в нем, то и дело кашляя, между паровыми машинами ходил сержант, командовал глушить котлы в которых больше не было необходимости. Как только было подано электричество и щупальца начали гореть, они со всей поспешностью ушли из подвалов дворца и шахты, ведущей вниз, под город, в туннели.

Пришел вестовой, доложил, что еще одна летящая звезда упала в районе башни барона Тсурбы и его огороженных железным забором владений.

— Станция внизу свободна — сказал он, с поклоном вручая докладную записку.

Принцесса Вероника и маркиз Дорс стояли в кабинете у окна, смотрели на багровое небо, деревья парка и шпиль Собора, но людей в черных несгораемых плащах, конических шлемах с пелеринами и дыхательными масками, на теплоизолированные пожарные рукава, обрубки щупалец и паровые машины перед фасадом герцогского дворца внизу, во дворе.

— Передайте Августу, что мы тоже идем с ним — пробежав глазами текст, приказала курьеру герцогиня. Она коротко кивнула маркизу на баллистический жилет, чтобы помог надеть. Повязала поверх брони за рукава мантию, накинула на плечи плащ химической защиты. По фасону почти такой же как те, которые носили обычные дружинники и использовали в походе, чтобы укрываться ночью вместо одеяла, только более тяжелый и плотный, изготовленный из непродуваемой, глянцевой снаружи ткани, оснащенный высоким воротом, прорезями для рук и широкими ремнями на груди. Выдвинула из-под стола темно-синий высокотехнологический дипломат и передала его, чтобы нес, Борису Дорсу, что тоже накинул себе на плечи такой же легкий, как и у принцессы, не для битвы, а от случайного удара, легкий высокотехнологический доспех.

Пришел лейб-инженер, поклонился, отчитался о проведенных работах, сказал, что все готово. Борис Дорс и принцесса Вероника перекрестились на иконы, покинули кабинет и, встретившись с рыжей Лизой, Фарканто и еще несколькими рыцарями на втором этаже, уведомив Пескина, что все также бессменно оставался в штабе, принимал оперативные донесения, координировал движение частей, о том что они намереваются спуститься в туннели, пошли вниз. Доктор Фонт раздал всем пакеты индивидуальной химической защиты, тем, кто не знал, объяснил как при признаках поражения кожи и глаз использовать пропитанные едким натром салфетки. Когда инструктаж завершился, маркиз, принцесса и их свита, надев дыхательные маски с угольным фильтрами, в сопровождении гвардейцев капитана Форнолле, спустились на самый нижний, технический этаж. Прошли по коридору под дворцом до шахты лифта и лестницы, ведущей к станции подземной железной дороги, пролегающей под Гиртой.

Здесь было сумрачно и жарко. В коридорах и комнатах стояла наполненная омерзительным смрадом обваренных и горелых щупалец и перегретого металла духота. Через пар и дым тускло просвечивали огни временных светильников. Повсюду валялись кучи порубленной, облезлой от пара, которым обрабатывали ее из помп, плоти, по полу, по дренажным каналам, текли мутные потоки грязной, черно-желтой и мутной от нечистот и слизи горячей воды.

Газовые лампы аварийного освещения неприятно шипели под низким потолком. Кто был выше ростом, задевали за них навершиями и куполами шлемов. Люди что встречались на пути процессии отходили к стенам, салютовали маркизу и герцогине. На разгоряченных, покрытых копотью лицах читались мрачная усталость и решительная готовность к дальнейшим действиям. То там, то тут слышались приглушенные голоса и бряцание доспехов и инструментов. Тяжелое эхо шагов и ударов железа, нестерпимая жара, каменные своды, низкие бетонные балки, темные углы и переплетения бесконечных кабелей, кожухов и труб под потолком навевали мысли о каких-то чудовищных катакомбах, где в грохоте машин, клубах грязного отравленного пара, в радиоактивной копоти и жарком электрическом свете пытались укрыться от гнева Божия последние из оставшихся в живых античных людей. В те далекие времена они сами отвергли Господа Бога, предали Христову веру, считая их дикими и бесполезными пережитками давно ушедшего прошлого, в свой казавшийся им тогда таким благословенным и бесконечным золотой век гуманистических идей и всемогущего технологического прогресса. Обратив болезни и смерть, пробив пространство и время, они полагали заповеди бессмысленным ограничением их свободы, словами о которой они прикрывали свои политические цели, жажду наживы и сиюминутные низменные прихоти. Лицемерно провозглашая благоденствие и равенство для всех, они гнали Его, беспощадно казнили и распинали тех, кто был верен Ему, насмехались, глумились над ними. А когда Он явился в славе, чтобы собрать свой урожай и отделить зерна от плевел, обрубить сухие, не приносящие доброго плода, ветви и бросить их в огонь неугасимый, сами же плакали, взывали к Нему на коленях, умоляли, каялись, рыдали в тщетных попытках хоть ненадолго отсрочить свою страшную и неминуемую гибель.

Гонители и преступники умерли в отчаянии и муках. Их тела были сожраны их страждущими от голода детьми, их дочерей взяли созданные ими же наполнившие землю чудовища, а их внуки явились на свет мертворожденными калеками. Созданный ими уютный и радостный мир в одночасье обратился рукотворным, отравленным кошмаром и сгинул в беззаконии темных веков. А веру Христову, веру их прадедов и дедов, от которой они так пытались отмахнуться со слабо скрывающим ненависть и злобу смехом, как от чего-то старого, ненужного и вредного, приняли уже совсем другие люди. Страшные, беспощадные и жестокие, не знающие ни своего прошлого, ни рода, не ведающие добра и зла, пришедшие им на смену спустя тысячелетия, рожденные не от крови отцов и матерей, а из горячего железа и пламени, сохранивших память о Евангелии Христовом, уверовавших в Него пожелавших по своему служению Ему, тоже войти в Царствие Небесное, разумных машин.

Ибо сказано: какой народ отречется от Меня, нашлю на него иноплеменников и отдам им его дома и землю и поставлю их владеть ими. И много тревожного увидите и услышите, много будет страшных знамений и дел, но помните, это еще не конец.

На третьем подвальном уровне, под парадной лестницей дворца, располагался подъемник. Решетки вокруг него были выломаны, а сама клетка лифта сорвана. Параллельно шахте по которой во дворец проникли щупальца, вниз вела залитая слизью каменная лестница. По ней осторожно спускались вооруженные люди. Вода стекала по ступенькам, эхом отдавались многочисленные шлепки сапог. Борис Дорс протянул руку, подал ладонь герцогине, и, стараясь держаться как можно дальше от покореженных перил и черного провала шахты лифта, осторожно ступил на лестницу ведущую вниз в, едва подсвеченную огнями газовых ламп в руках идущих, бездну.

Спуск был долгим. Уже успевший изрядно утомить всех лестница закончилась в просторном, похожем зал ожидания, смежном со станцией подземной железной дороги, помещении. Здесь было как-то по-особенному неприятно и сумрачно. Отливаясь от каменных стен, по коридорам, комнатам и залам гуляло глухое, тяжелое эхо. Тусклый свет газовых фонарей едва достигал до середины высоты просторных каменных сводов над платформой, отражался от накатанных полос пролегающих параллельно ей рельсов. Словно нехотя в смрадной холодной духоте, слабо горели уже установленные спустившимися сюда заранее дружинниками и рабочими жаровни и лампы, подсвечивали цементные пол и стены. Терпкими, режущими нос ароматами смолы и угля разгоняли вонь нечистот, жженой плоти и слизи. Повсюду вокруг были видны следы присутствия недавно бесновавшихся тут щупальцев, слепо пытавшихся отыскать путь наверх: вдоль платформы, черными жуткими провалами в темноту зияли выломанные двери и перегородки, за которыми открывались сумрачные комнаты и коридоры технических коммуникаций, заваленные искореженным оборудованием, остатками шкафов, скамеек и машин. Повсюду беспорядочными кучами валялись опрокинутые, перевернутые раздавленные помеченные столичной маркировкой ящики и коробки, по стенам висели оборванные провода и вырванные с корнем, искореженные трубы и сорванные облицовочные панели.

У платформы уже стоял массивный, диаметром несколько метров, по виду похожий на ружейную пулю, целиком железный, со стильно наклоненной назад трубой, почти как с иллюстрации замысловатой фантастической книги, локомотив. Его уже вывели вручную из депо и прицепили к нему три вагона — две платформы и один крытый. Вдоль состава и в туннеле на путях работали, светили фонарями, ходили, переговаривались какие-то люди в плащах и масках химической защиты. Рейн Тинкала и ментор Лирро тоже в рабочей одежде, но со спущенными, чтобы не мешали дыхательными масками и откинутыми на спины кожаными коническими шлемами, стояли на платформе, у поднятого вверх округлого борта паровоза. Светли внутрь, проверяли состояние узлов. При появлении Бориса Дорса и принцессы Вероники, они приветствовали их, закрыли крышку убрали палубу и поднялись в кабину машинистов.

— Если нальем не то, встанем посреди туннеля — важно объяснял Рейн Тинкала.

— Так это я на нем последний раз и ездил! — как будто это было сущей ерундой, отмахнулся ментор Лирро, внимательно сверяя надписи на прозрачных маслобаках и маркировку сосудов с техническими жидкостями.

Граф Прицци в накинутом поверх доспехов несгораемом плаще, заложив за спину руки, прохаживался по платформе, с интересом осматривал поезд, смежные комнаты и сваленные вдоль стен, чтоб не мешали проходу, контейнеры.

— Через пять километров будет еще один распределительный щит — объяснил лейб-инженер, указывая в сторону рельсов — дрезина подъедет, переключит автоматику вручную, подаст напряжение. Если они еще здесь, им придется уйти дальше по туннелю.

— Это магистраль? — уточнил граф Прицци, указывая на противоположную платформе стену, ряд колонн и технический коридор за ней.

— Да — ответил лейб-инженер — дуги быть не должно. Поезд и рельсы заизолированы. Мы будем ехать по гранитной скале.

— Вы тоже едете, Август? — подошла, поинтересовалась у графа принцесса Вероника — а кто останется, в городе, если с нами что-нибудь случится?

— В Гирте много честных людей, более достойных чем я, моя леди — веско ответил ей граф и, приложив руку к груди, многозначительно поклонился.

Трудно было понять, осталась ли довольна она таким ответом, но принцесса согласно кивнула и воздержалась от лишних рассуждений. Рейн Тинкала и ментор Лирро закончили подготовку, еще раз проверили воду в котлах и белый, бездымный уголь, которым был заполнен тендер локомотива. Развели топку, начали поднимать пары.

— Пройдемте — сказала рыжая Лиза — наш вагон последний.

— Последний? — слегка изумился Борис Дорс.

— Там не задохнемся — коротко ответила ему девица и они вместе с Акселем Фарканто, художником Гармазоном, Евой, Парикмахером, Майей Гранне и доктором Фонтом направились в конец состава, где на подножке у дверей их уже ждал Корн. В первые два вагона, на грузовую платформу и в открытый вагон со скамейками, загрузились солдаты. Бородатые бойцы Рейна Тинкалы, военные инженеры и штурмовой взвод снаряженный огнеметом, фосфорными гранатами и самым современным защитным, несгораемым снаряжением, возглавляемый графом Прицци.

В вагоне для персонала было неуютно, но пахло нечистотами намного меньше. У стен стояли двухъярусные кровати со старыми, отдающими нафталином и машинным маслом засаленным подушками, матрасами и пледами. Тут же на вешалках висели старые, жирные от нефти и грязные от гранитной кроши рабочие мантии и конические шлемы с очками, налобниками и пелеринами. В этом вагоне были раковина и туалет, только не было воды, зато на столе стояли оставленные туннельной бригадой тщательно помытые кружки и миски. В ящике для еды Фарканто нашел консервные банки, хлеб и майонез в запечатанных полиэтиленовых пакетах: в этом вагоне жили инженеры, что на несколько дней кряду спускались под землю для проведения капитальных технических работ и обслуживания путей.

— О, майонез «Георг» — весело прочел Фарканто, обратился к рыжей Лизе — помнишь, мы такой покупали, еще по скидке. Делали с ним салат, мазали с вареными яйцами на хлеб. Смотри-ка и тушенка «Герцогская»! Жируют, консервы привозные у них здесь. Ничего же так была по молодости, с гречневой кашей и жареным луком есть можно было — вертя в руках жестяную банку машинной выделки, которую он достал следом, рассудил молодой рыцарь, но вчитавшись в аннотацию, изумился — стоп. Это не импорт, это же тушенка Ринья! Ахаха! Варят из слизней у нас в Гирте и возят в Столицу! Вот ловкачи! Сказал бы кто еще прошлым летом, ни за что бы не поверил!

Принцесса Вероника мрачно улыбнулась, взяла еще одну банку и, бросив быстрый взгляд на упаковку, убедившись в верности сказанного, с безразличным видом убрала ее в ящик к остальным.

— А адрес производства и состав они указали, или как всегда с нарушениями? — безразлично уточнила рыжая Лиза, закуривая папиросу и брезгливо оглядывая неуютное и грязное помещение.

— Мясо, генетически модифицированное, тушеное в собственном соку со специями! — с выражением прочел Фарканто — да, тот самый, неповторимый, вкус Гирты! Состав: белки…

Дверь между вагонами открылась, вошел граф Прицци.

— Разместились? — спросил он — скоро едем. Не пропустите Клоаку, ваше высочество. Есть на что посмотреть.

За мрачной беседой прошло еще минут десять, но вот снаружи громко зашипел пар. Паровоз загудел, машинисты — Рейн Тинкала, ментор Лирро и лейб-инженер последний раз выглянули из кабины, дали отмашку дежурному у начала перрона, нажали на сцепление. Поезд тяжело запыхтел, состав рывком тронулся с места. Медленно-медленно, словно неохотно, поехал вдоль платформы в сторону темного жерла туннеля.

Остающиеся на станции построились шеренгой, отсалютовали вышедшим к бортам открытой платформы со скамейками посмотреть на отбытие маркизу Дорсу и принцессе Веронике.

Когда поезд заехал в туннель, стало совсем темно. Свет газовых ламп на стойках по бортам платформы едва достигал темно-серых гранитных сводов. Тяжело и громко застучали колеса. По левому борту тусклыми линиями блеснули рельсы, уходящего куда-то в сторону, в соседний туннель, в темноту, ответвляющегося от магистрали пути. Внизу, у стрелки, стояли люди, покачивали фонарем, сигналили машинистам.

Смрад гнили, отходов и грязной воды стал невыносим и через пару сотен метров идущий самым малым ходом паровоз выехал к Клоаке, бездонной дыре в которую стекались все сточные воды, что смывали нечистоты и мусор из домов и с улиц Гирты.

Справа повеяло холодным и смердящим, отравленным влажным ветром. Ощущение бездонной темной пропасти и тянущего из нее невыносимого зловония вскружило головы, так что те, кто стоял у самого борта, надели дыхательные маски, чтобы не задохнуться, отстранились подальше от разверзшейся под самым бортом вагона высоты. Но опасности не было — ряд толстых каменных колонн надежно отгораживал железнодорожный путь, что огибал эту подземную яму по периметру.

Кто-то зажег и бросил в темноту осветительный огонь. Дымная, плюющаяся раскаленными брызгами тусклая в искажении, но все же горящая хоть как-то, фосфорная свеча с шипением полетела в смердящую, обрамленную текущими по стенам густыми потоками нечистот и слизи бездну. Клоака Гирты, о которой одни говорили что она есть на самом деле, другие, даже несмотря на свидетельства инженеров и золотарей отмахивались и бросали презрительное, «Да не надо тут! Придумаете же!», черной необозримой дырой предстала перед проезжающими во всех своих ужасе и величии. Только принцесса Вероника и стоящий рядом с ней Борис Дорс не проявили ни капли отвращения или омерзения к ней. Оба стояли, холодно и молча смотрели перед собой. Она положив ладони и на деревянный поручень платформы, он на эфес.

— Мы под рыночной площадью? — уточнила герцогиня у графа Прицци.

— Не совсем. Южнее на триста или четыреста метров — ответил он, с мрачной торжественностью созерцая эту чудовищную расщелину под городом, уже не одну сотню лет принимающую в себя все то, что стекало и падало в нее сверху из проложенных под улицами канализационных труб и туннелей.

— Гирта объект Восемь «Яма» — пояснил граф — материалы об этом объекте засекречены постановлением специальной комиссии. Возможно там, на дне, червоточина, или пространственно-временной разлом, а может она просто очень глубокая. В Клоаку пытались спускаться, исследовать ее, но никаких веревок, ни тросов не хватает, чтобы даже примерно понять, какая глубина у этой дыры, и что на самом деле там внизу, на ее дне.

Поезд понемногу ускорял ход. Колонны и провал по правую руку исчезли в темноте. Остались только по левую, где проходил несущий высоковольтный кабель технический туннель. Принцесса кивнула маркизу Дорсу и позвала его обратно в помещение.

Тут уже засветили газовые рожки, что дублировали электрический свет, который не горел. Дышать в вагоне стало намного легче чем снаружи в туннеле, хотя и было немного душно: огонь выжигал зловоние, оставляя кислый влажный запах жженого газа и горячего железа. Под полом медленно стучали колеса. Все расселись по скамейкам и кушеткам. Положив руки на колени, в тягостном ожидании, смотрели перед собой и в окна, в темноту, мерцающую какими-то иногда попадающимися в туннеле техническими элементами. Бессмысленно молчали, как это всегда бывает с теми, кто только что сел на поезд, но еще не освоился в нем и сидит в каком-то иррациональном пространном ожидании, как будто бы только отойдя от платформы, он вот-вот уже должен приехать и надо уже готовиться выходить. Но прошла пара минут, и вот кто-то из рыцарей первым достал фляжку, налил всем в жестяные кружки по чуть-чуть и, спросив разрешения у герцогини, получив его, закурил. Фарканто повесил свой шлем на крючок для мантий, тут же пристроил свои портупею, поясную сумку и меч.

В конце вагона была еще одна дверь. Принцесса Вероника открыла ее, заглянула: за дверью был железный тамбур на три двери. Две по разным сторонам вагона и еще одна назад, против хода движения. Снаружи горел сигнальный газовый рожок. За стеклом торцевого окошка тускло мерцали бесконечные, убегающие в темноту рельсы.

Здесь стоял крепкий запах смолы и табачного дыма, и даже вонь нечистот не могла перебить его: судя по всему тут курили, чтобы не задыхаться в общем помещении.

Принцесса принесла из салона свой темно-синий дипломат и газовую лампу, позвала за собой маркиза. Закрыв дверь в вагон, устало сбросила свой тяжелый плащ, подстелила его на пол, села на него, поджала ногу, откинулась головой к стальной переборке, устало прикрыла глаза, положила тонкую руку поверх колена. Заскребла ногтем какое-то пятно воска от свечи, которое успела поставить на свои черные широкие, с карманами на бедрах, похожие на военную униформу, изготовленные из плотной синтетической ткани, брюки. Мечтательно и печально улыбнулась каким-то своим мыслям.

— Мы так ездили… — немного подумав, произнесла она ласково, мягко и тихо, совсем не тем командным холодным голосом, каким обычно говорила со всеми в Гирте — с Даниилом, Акселем, Лизой и остальными… Это было так давно…

Борис Дорс присел рядом с ней, коснулся пальцами ее руки.

— Вокруг Столицы есть кольцевая. Мы брали билеты просто так, чтобы куда-нибудь поехать… Мне тогда было пятнадцать, Лизе шестнадцать. Акселю почти восемнадцать. Он был у нас совсем старик. Мы тогда только поженились с Даниилом, пили, курили, смеялись на весь вагон, ели тортики, и все что покупали на станциях, задирали пассажиров. Проводник гонял нас, ругался, потому что мы постоянно натрясали в тамбурах пепла, бросали окурки и фантики от конфет. А еще я разбила бутылку ликера, все стало липким, мы натоптали, разнесли эту грязь по вагону, загадили все купе…

Она вымученно улыбнулась. Борис Дорс устал сидеть на корточках, сел на плащ рядом с ней. Она обхватила его локоть и положила голову ему на плечо. Громко лязгнула железная ручка двери, заглянула рыжая Лиза, сказала «Все ясно» и хотела было уйти, но принцесса бросила ей хриплым и грубым голосом.

— Дай курить — требовательно протянула руку, устало оскалилась, вытянула шею.

— У самой мало — ответила та, но все же дала им с маркизом по папиросе и с грохотом захлопнула за собой дверь.

Они подломили папиросы, как научил министр Динтра, и прикурили от газовой лампы с которой Борису Дорсу пришлось снять плафон, об который он обжегся, какое-то время сидели и молча курили, задыхались от едкого дыма, но старались не упустить ни одной капли, наслаждались его горечью и крепостью.

За окнами все также было темно. Только пару раз что-то сверкнуло во мраке, но маркиз и принцесса слишком устали, чтобы вставать и приглядываться, какую очередную тайну подземелий Гирты они только что проехали, безвозвратно оставили позади, в темноте.

— …А теперь мы едем неизвестно куда во мглу и вокруг нас только смерть… — заключила принцесса — …мы заберем в Башне Тсурбы аварийный ключ ручного управления Станциями, а потом подложим под нее и корабль Парталле, заряд, подорвем их…

— Но зачем тут мы? — спросил Борис Дорс — это же дело для инженеров.

— Просто так — энергично бросая бычок на пол, к переборке, печально ответила герцогиня — просто мне захотелось проехаться на поезде вместе со всеми, вспомнить как это было тогда, в другой жизни, почти что в детстве… Можно было бы конечно покататься как-нибудь потом, между делом. Устроить экскурсию по всем линиями, но сейчас это все совсем по-другому. Потому что после сегодняшнего дня все изменится, и когда-нибудь мы тоже будем вспоминать все что произошло за последние недели с нами как какой-то чудной и дивный сон, как рассказанную на ночь грустную историю о том, чего никогда и не было на самом деле и тем более которая никогда больше не повторится. Будем жалеть о безвозвратно прошедших годах, как люди, что со сладкой ностальгией и горечью, как и я сейчас, вспоминают былые дни. Школу, университет, друзей, первое путешествие, первую исповедь, первый поцелуй, первые надежды и слезы любви. Все самое яркое и самое ценное в нашей жизни. Не потому что оно ушло и его больше не будет, а потому что первый раз всегда ярче и лучше, так, как никогда больше не будет в этой серой печальной жизни. Все изменится, и если бы мы остались там, наверху, мы бы точно упустили что-то важное, эти волнения, эту поездку в темноту и неизвестность, эти переживания и память о прошедших годах, на которые можно оглянуться, этот опыт, что делает нас лучше и сильнее: все то, что делает нас людьми. Живыми творениями Божьими, способными плакать, страдать, лить слезы, бояться, верить, надеяться, терпеть. Все что случилось сегодня… все что мы узнали за эти дни… Мы никогда не станем прежними. Как и Гирта, которая тоже изменится. И теперь у нас будет очень много работы, много дел, много всего, когда надо поступить так, как будет лучше для всех, а не по заповедям или велению сердца. Ты уже понял это, а я так живу с тех самых пор, как меня начали готовить к возвращению в Гирту, и так теперь будет до самой нашей смерти. Это наш скорбный путь, наш долг, наше служение. Принцесса и Герцог не должны сидеть на полу в тамбуре поезда. Просто не должны, как не должны сами наливать себе кофе, сами стелить себе постель, потому что им не положено, и другого такого случая у нас не предвидится. Я устала и просто хочу позволить себе эту слабость последний раз, хоть на эти десять минут, пока мы не приедем.

— Но это же поправимо — возразил ей Борис Дорс — потом можно будет поехать куда угодно. Туда, где никто не будет знать, что ты герцогиня, где не надо ничего делать. Оставить на Августа Гирту, уехать на каникулы в Столицу. В Ледяное кольцо, в Акору, в Лиру. Купить билеты на поезд, поехать на нем куда-нибудь…

Она улыбнулась, зажмурилась, покрепче ухватилась за его плечо, прижалась к нему щекой, но внезапно открыла глаза, уставилась перед собой. Ее взгляд снова стал холодным, непреклонным и пронзительным.

— Нельзя оставлять на Августа ничего — сказала она тихим и зловещим голосом — Вильмонт Булле больше не Герцог. Георг Ринья и все оставшиеся от его семьи сегодня будут мертвы. Тсурба тоже, как и Гамотти, как и Роффе и Солько и Кибуцци и все остальные. Остались только Тальпасто и Прицци. Тальпасто всегда были и будут вторыми. Сегодня они предали Ринья и теперь с радостью выдадут свою младшую за твоего сына, как за наследного принца. Теперь они будут за нас, частью нашей новой семьи. А Август с Марией, Тинвегами, Мунзе, Вритте и остальными, они всегда будут отдельно. У них своя семья, свой клуб, свое наследие. Гирта — их земля, это их предки пятьсот лет назад завоевали, отобрали ее у Волков и язычников, построили черные гранитные соборы, поставили стальные поклонные кресты. Это не наше, это их знамя Лунного Дракона и Железный Крест сегодня стояли на присяге во дворце. Мы в этой игре всего лишь пешки. Я поставила им шах, выиграла нам время, и сейчас они за нас, потому что пока у них больше нет выбора. Но это ненадолго. У них нет ни законов, ни договоренностей, ни принципов, они убивают всех, кого хотят, даже своих сыновей и дочерей, если они решат пойти против их клуба, их правил, их семьи. Ты сам знаешь все, ты видел это. В Гирте живут только те, кому они разрешают здесь жить либо те кто может дать им сдачи как владыка Дезмонд, на кого они не смеют поднять руки и с кем они готовы мириться ради собственных выгод. У меня есть план развития, связи. Здесь надо очень многое изменить, но они никогда не послушают, не дадут нам сделать этого: вы с владыкой Дезмондом из Лиры, а я девка из приюта и мы для них чужаки. Это они законные наследники Марии Булле и Лунного Дракона, они хозяева этой земли, не мы. Со смертью сэра Конрада они ослабли, потеряли свою власть, но после Смуты, после разгрома Круга, когда они избавились от большей части клевретов Зогге и Волчицы Сив, Август и Мария решили начать все заново. Они готовили этот переворот, копили влияние и средства, растили новое поколение готовых беспрекословно слушаться, идти за ними молодых, и сегодня сами же, как шестнадцать лет назад, предали своих былых союзников и старых друзей, нашими руками избавились от последних из них, и теперь Гирта снова принадлежит им.

— Ты хочешь пойти против них?

— Да — утвердительно кивнула принцесса и прибавила вкрадчиво, очень убедительно и тихо — мы должны убить их первыми.

— У тебя есть разумные мысли, как это сделать?

— Да, я все продумала — кивнула, ответила она и протянула руки к темно-синему дипломату, подтащила его к подошвам своих черных массивных башмаков, отщелкнула замок на крышке, открыла его. Внутри на подушечке из серой плотной губки лежал черный пистолет. Рядом в такие же мягкие противоударные ниши были уложены маленькие блестящие баллоны и пули-шприцы.

— Боевой нервнопаралитический агент — указала на ампулы принцесса, доставая пистолет и, вкладывая баллон в рукоять, пояснила — это пневматическое оружие, оно бесшумно и его не заглушит искажение. Его хватит, чтобы сделать смертельную инъекцию с пяти-шести метров. Смотри.

Она аккуратно взяла несколько шприцов, осторожно вставила их левой рукой в обойму, зажав ее между колен, и энергично затолкнула ее в рукоять пистолета ладонью поврежденной руки.

— Они запечатаны, при попадании ломаются и вводят токсин — сказала она, непреклонно и внимательно заглянула в лицо маркизу. Растрепанная, подкрашенная багровым цветом челка упала ей на лоб. Лицо было серьезным, ожидающим и сосредоточенным, голос опустился до вкрадчивого, проникающего во все уголки души низкого и томного женского шепота, такого, что способен сломить самую твердую и стойкую волю любого мужчины. Ладонь коснулась, лаская, ладони его руки — вот предохранитель — указала она, показывая переключать сбоку — если видишь красное, значит не выстрелит. Пистолет не автоматический, просто нажми несколько раз, попади ему в ногу, в руку, не важно. В каждой ампуле смертельная доза, вызывает паралич. Ты придешь к Августу на аудиенцию или в гости, расстреляешь его и выйдешь, а я тут же опубликую манифест, объявлю его предателем, Тинвегов военными преступниками, а Марию повинной в убийствах и расправах ведьмой. Мы поступим с ними точно также, как они поступили сегодня со своими подельниками Гамотти, Роффе и Ринья.

— Я понял тебя, это хорошая схема — кивнул Борис Дорс, принимая у нее из рук пистолет и рассматривая его вблизи — а дальше что?

— Дальше? — переспросила принцесса все также томно и тихо. Прижалась горячим бедром к его ноге, закатила глаза в мечтательной улыбке — мы уже говорили с тобой, я же все рассказывала тебе. Дальше мы сделаем все по-другому, не так как раньше. Совет Конфедерации делегировал мне абсолютные полномочия по управлению субъектом, и я воспользуюсь ими в полной мере. Ты будешь Герцогом, а я твоей леди-герцогиней, мы установим свои правила, и никто не будет указывать, как нам жить и как править Гиртой.

— Хорошо, я сделаю, как ты скажешь — тоже понизив голос, твердо согласился Борис Дорс, убрал в поясную сумку пистолет, взял руку принцессы в свои ладони, обхватил локтем ее колено, заверил ее — я застрелю Августа, в ближайшие дни, подберу лучший момент. Но пока в городе неспокойно, он нам нужен чтобы привести все в порядок, если снова что-нибудь случится. И у тебя должен быть четкий план действий, если опять начнется смута, как только мы избавимся от них. Нужны будут силы и ответственные люди, кто нас поддержит. Ты понимаешь, что произойдет, если те, кто все эти годы боялся расправы со стороны Августа и его клуба, поднимут головы и попытаются ухватить свою часть власти и доходов герцогства?

— Ты знаешь, я всегда прежде думаю, чем делаю — непреклонно ответила ему принцесса — мы с тобой уже обсуждали это. Да, у меня будет все что нужно. Сегодня они предали своих лордов ради Августа, потому что он богаче и сильнее, а завтра им не к кому будет идти, и они все придут ко мне. Я слишком хорошо узнала их, и так работает любая политика. Они склонятся передо мной потому что я останусь единственной законной правительницей герцогства, у которой есть связи со Столицей, современное оружие и деньги. Без Августа они передерутся друг с другом и ничего не смогут нам сделать. Я уже давно думала над этим, рассматривала разные варианты и приняла решение, потому что отодвинуть их с Марией от дел как-то иначе, просто не выйдет. Слишком многое они сегодня получили, и больше не осталось никого, кто мог бы хоть как-то уравновесить их. Другого выхода у нас просто нет. Либо мы, либо они, ты знаешь как это.

Она внимательно посмотрела на маркиза, что, как будто и не слушая ее вовсе, сидел рядом с ней, задумчиво положив локти на колени. Лицо ее стало хмурым и угрюмым, словно она состарилась сразу не десять лет, в глазах промелькнули злость и сомнение.

— Все. Забудь — протянула руку, бросила она внезапно маркизу грубо и требовательно — отдай пистолет.

— Нет — повернулся, твердо ответил он ей, преданно глядя в ее глаза, чуть подавшись на нее головой, словно желая говорить, одновременно касаясь губами ее губ — я сделаю, как ты прикажешь. Я люблю тебя и только ради тебя я убил Вильмонта Булле, убью и Августа Прицци. Я сделаю все, что ты скажешь мне, ты знаешь это. Моя душа и мое сердце принадлежат только тебе и Гирте, а Гирта теперь это ты…

— Ой, ну все! — удовлетворившись его ответом, не дождавшись пока он договорит, перебила его принцесса, расслабилась, прижалась щекой к его плечу, ласково и тихо прибавила — да, теперь Гирта это я. Вероника Эрика Булле. Я шла к этому всю свою жизнь, и теперь нет резона останавливаться на полпути.

Она прикрыла глаза. Кровавый дракон ушел. Осталась только мечтательная девушка сидящая в тамбуре поезда на железном полу на несгораемом плаще. Ее губы дрогнули словно бы в улыбке.

— Есть хочу. С утра не ела. Крикни, чтобы принесли хотя бы тушенки Ринья…

Вопреки ожиданиям ехали долго. Шли медленно, несколько раз останавливались посреди туннеля. Граф Прицци зашел в вагон, сказал, что идут так, чтобы не налететь в темноте на ушедшую вперед дрезину. Щупалец видно не было. Несколько раз проезжали, видели оставленные туннельной командой у распределительных щитов коммутаторов высокого напряжения фонари.

В начале пятого часа утра поезд снова замедлил ход и в очередной раз остановился. Граф Прицци стоял на подножке, пытаясь заглянуть за борт тендера, что там, на путях, впереди. Сигналя фонарем, по туннелю навстречу локомотиву шли трое людей из бригады, посланной вперед на дрезине.

— Обвал, туннель частично засыпан — сообщили они — до башни около пятисот метров. На платформе чисто.

— Он прокопал здесь — направляя тусклый газовый фонарь с рефлектором на завал и смердящую слизью дыру чуть сбоку и сверху над ним, сообщил лейб-инженер. Бетон потолка был проломлен, из камня торчали искореженные куски арматуры с висящими на них отвратительными ошметками черно-коричневой склизкой плоти. Туннель был частично завален вытолкнутым грунтом и камнями, но признаков щупалец в дыре не было. Разведчики с графом Прицци и Корном во главе отправились вперед, к платформе. Рейн Тинкала приказал своим людям выгружаться, приступать к расчистке путей.

Через четверть часа граф вернулся. Сообщил, что на станции никого нет, двери в Башню заперты.

— Что будем делать моя леди? — многозначительно поинтересовался у принцессы Вероники и внимательно замер, ожидая его ответа.

— Пойдем пешком — невозмутимо ответила она и указала всем спускаться на рельсы.

Борис Дорс спрыгнул вниз, молча помог ей спуститься с подножки поезда на пути. Следом из вагона выгрузили большой высокотехнологический ящик, который с трудом перенесли через завал, за которым и вправду снова продолжался чистый туннель.

— Не подходите близко, держитесь левой стороны — предупреждал кого-то лейб-инженер, указывая на серый оголенный бок высоковольтной магистрали, частично заваленной обломками гранита и землей из зияющей прямо над головами дыры — обуглитесь от напряжения.

Колонна двинулась в сторону станции по рельсам. Какое-то время им светило в спины тусклое желтое зарево фонаря оставшегося по обратную сторону завала локомотива, бросало под ноги длинные, путаные тени, но вскоре оно осталось далеко позади. Старые, проложенные здесь еще много десятилетий назад, рельсы тускло мерцали светлыми полосами, отражая свет переносных газовых ламп в руках идущих. Бряцание оружия и доспехов эхом отдавалось под сводами, кто-то постоянно ругался, спотыкаясь о шпалы в темноте.

Впереди черной дырой, во мраке которой терялся свет фонарей, зияло какое-то большое и неприятное, по ощущению безграничное, пространство. Рядом с ним магистраль расходилась на две разделенные каменными колоннами колеи, выходила на длинную подземную платформу с высоким сводчатым, теряющимся в темноте, потолком, таким же как и на станции под Гиртой. Ряды запечатанных ящиков, сложенных штабелями металлоконструкций и огромные, в человеческий рост, катушки кабеля, громоздились вдоль стен. Огни, что должны были освещать эту станцию, принимая и преобразуя в свет атмосферное электричество, не горели. Над головой тускло мерцали рельсы мостового крана, припаркованного в конце платформы у дальней стены. Под его аркой чернело бездонное жерло уходящего куда-то дальше на восток туннеля. Кто-то сказал, что это на Варкалу и в сторону Столицы.

— Нет, там депо для вагонов и тупик — сообщил лейб-инженер — через Башню ведет единственный выход на поверхность, другого пути, кроме как назад, в Гирту, отсюда нет.

Он вышел на середину платформы и остановился перед глухой стеной, под которую уходили рельсовые колеи для подачи погрузочных вагонеток. Вход в башню барона Тсурбы, в основании которой находилась станция подземной железной дороги, был намертво перекрыт массивной стальной дверью. Рядом, на серой металлической стене, светлела кнопочная панель похожая на ту, что была у люка, ведущего к стабилизаторам под герцогским дворцом, который они так и не смогли открыть. Под кнопками в неровном свете газовых ламп желтела маленькая латунная бирка. «Институт точной механики Иргрида, Бальмонт семь-три». Тут же, на толстой, уходящей в стену оси, было установлено полутораметровое колесо ручного отжима двери но, сколько на него не налегали, оно не сдвинулось ни на миллиметр.

— Сделано в Гирте — попробовав его, объявил Фарканто, чем вызвал мрачных взгляды стоящих вокруг усталых мужчин.

Воцарилась тишина, все с усталой ненавистью уставились на наглухо запертую дверь. Рыжая Лиза подошла к замку, быстро нажала несколько кнопок, надавила на рычаг рядом с панелью, но он тоже не сдвинулся с места.

— Аварийный затвор — констатировала она, повторив ввод цифр и также безрезультатно попытавшись снова ее открыть — здесь все обесточено. Когда автоматика выключает электричество, он должен закрываться так, чтобы башню не залило водой или не было утечки. Ригели падают, и остается только ручное управление, чтобы дверь можно было хоть как-то открыть. Изнутри, я думаю, это можно сделать без всяких замков, а тут скорее всего последовательность не меньше восьми цифр. Открыть ее перебором мы не сможем: это не цифровой замок, вводить по сто триллионов комбинаций в секунду не получится технически.

Она достала из портсигара последнюю папиросу и закурила.

— У нас есть мегатонный расщепительный заряд. Обойдемся без ключа. Просто установим его здесь — с готовностью сказала принцесса Вероника и продемонстрировала ящик, который принесли с собой двое оруженосцев и поставили перед дверью.

Граф Прицци чуть улыбнулся. Лейб-инженер присел на корточки перед аппаратом, ввел код в механический замок, открыл приборную панель, перещелкнул кнопку включения, нажал рычажок ручного запуска гиромагнитного измерителя и продемонстрировал зашкаливающий прибор.

— Боюсь это тоже неосуществимо. Стабилизаторы башни также выставлены в нейтральное положение, а при текущем уровне абскурации пространства-времени дезинтегрирующее устройство физически не запустится, даже если отключить предохранители.

Все стояли в молчании и напряженной нерешительности, когда воздух на перроне внезапно стал разряженными и сухим, наполнился тяжелым колючим запахом надвигающейся грозы. Яркий свет ударил в глаза людям, заставив многих вскрикнуть. Все обернулись. Прямо посредине платформы стоял ипсомобиль министра Динтры. Двери распахнулись, и оттуда появились сам министр и тот самый старик, которого до этого момента Вертура встречал почти каждый день за игрой в шашки, карты, или за бутылкой крепкого в комнате консьержа.

— Конфедеративная служба безопасности Северного Королевства! — ловко представился спутник министра и поклонился. Что-то неуловимо изменилось, все отпрянули назад, взялись за мечи. Старик поменял облик: обратился маленьким, носатым человечком со жгучей черной шевелюрой и пронзительными голубыми глазками шаловливой хищной птицы. Он был облачен в старомодную черно-белую клетчатую мантию, широкие штаны со стрелками и лакированные туфли, такие же как и у министра, а поверх его плеча была надета портупея, на которой висела кобура с пистолетом и просторная сумка-планшет.

— Адам — холодно сказал ему, без поклона приветствовал граф Прицци.

— Август! — с напором ответил тот, срывая с головы парик, обнажая перед всеми блестящую абсолютно гладкую лысину и от локтя вышвырнул его на рельсы.

— Дедушка! — изумленно глядя на министра, всплеснула руками, воскликнула рыжая Лиза.

— Я искал вас во дворце, а вы все здесь — обошел ипсомобиль и встал рядом с агентом Роместальдусом, констатировал министр Динтра. Он не говорил, но его голос, властный, медленный и тяжелый, звучал у каждого в голове. Что-то неуловимо изменилось в этом глуховатом, немного забавном и весьма надоедливом высоком старике. Прямо на глазах у всех, он становился другим, с каждой секундой меняя свой обычный человеческий вид. Его сюртук вытянулся, словно превратившись в огромные кожистые крылья, черты лица исчезли, осталась только вытянутая, как лисья морда, маска без глаз, но с черными кисточками на кончиках острых ушей. Руки удлинились, превратившись в лапы, а ноги стали словно бы чуть короче и кривее. Чудовищное создание двух с половиной метров ростом качнулось к отпрянувшим с его пути людям и всем показалось, что свет проходит сквозь его фигуру, как через мираж, или призрак. Все попятились назад. Выставили перед собой острия копий и мечей, но видение исчезло также быстро, как и явилось. Министр Динтра снова обратился пожилым человеком в столичном наряде: серых штанах со стрелками, сером сюртуке с металлическим крестом на лацкане и надетом поверх темно синей рубашки прямоугольном шарфе закрепленном манерной серебряной заколкой в форме лисьей головы. Только теперь в нем не осталось и следа от его глухоты и такой досадной, раздражающей всех старческой деменции. Его желтые глаза с вертикальными зрачками смотрели на собравшихся перед ним людей внимательно и пристально, выдавая в нем то, что все что они видели за несколько секунд до этого было не видением.

Ловко отщелкнув крышку портсигара с гравированной лисьей головой, точно такого же, как и у рыжей Лизы и слегка тряхнув рукой, без всякого движения головы, министр поймал зубами уже подломленную дымящуюся папиросу и спросил.

— Разрешения на вход нету? — все также, без голоса обращаясь сразу ко всем, уставил свои строгие глаза на маркиза Дорса, принцессу Веронику и графа Прицци, что, спохватившись, тут же благоговейно склонились перед ним. За старшими последовали и остальные, опустив головы, сложили на пол оружие, вежливо преклонили колени.

— Что, всех убили? — продолжил, спросил, министр — ну да ладно. Бог там разберется, кто свой, а кто нет.

Он качнулся вперед, не сделав ни единого шага, оказался у двери и стремительно, так что его пальцы мелькнули в едином размытом движении, набрал нужную комбинацию цифр. Не глядя, повел рукой в сторону двери, отчего рычаг рядом с панелью опустился сам собой, а где-то далеко внутри стальной стены гулко щелкнули запирающие механизмы.

— Адам — приказал он агенту Роместальдусу, что подошел к двери, внимательно уставился на нее в готовности встретить любую опасность, что могла таиться за ней — ступайте, принесите Вильмонта. Гляньте, что с Диспетчером и присмотрите, чтобы никто ничего не трогал внутри.

Отдав приказ, развернулся и, как ни в чем не бывало, прошел мимо в почтении и ужасе преклонивших пред ним колени рыцарей и дружинников обратно к своему ипсомобилю.

— Слушаюсь! — ответил агент и с насмешливым укором обернулся к остальным, указал не колесо ручного механизма открытия двери — чего стоите? Вертите давайте, мужички! Тут сто двадцать тонн, руками не открыть.

Граф Прицци коротко кивнул, и несколько человек навалились на колесо, завертели его, медленно, через редуктор, поднимая вверх и назад массивную металлическую панель.

Министр Динтра же вернулся в салон своего экипажа, сел на место водителя, не закрывая двери, расслабленно откинулся в удобном мягком кресле, достал прозрачную, как у барона Визры, пластинку и углубился в чтение, не проявляя к происходящему больше абсолютно никакого интереса.

Когда ворота были подняты и встали на фиксаторы, Адам Роместальдус достал из своей поясной сумки яркий фонарь, похожий на химический, светя им, заглянул в просторный темный зал за дверью, тоже заставленный ящиками и контейнерами, прошел мимо наглухо закрытых дверей отключенных лифтов до лестницы. Не подождав никого, зашагал по ней.

Граф Прицци кивнул нескольким своим людям сопровождать его, последовал за ним.

— Борис — повелительно окликнул было собравшегося идти следом за ним маркиза министр — останьтесь.

— Слушаюсь… — с поклоном ответил маркиз Дорс, в нерешительности бросил взгляд на принцессу Веронику, подошел к ипсомобилю. Герцогиня схватила было его за руку, нахмурилась, потянула к себе, желая тоже остаться с ним.

— А ты иди с Августом — непреклонно и властно приказал ей министр.

Она захлопала глазами, но не посмела возразить. Министр пригласил маркиза присесть на пассажирское кресло, а когда тот оказался в салоне, дверь ипсомобиля автоматически закрылась за ним. Сказав большей части отряда ждать их возвращения у дверей, граф Прицци протянул руку герцогине и повел ее вслед за агентом Роместальдусом в башню наверх.

Они поднимались пролет за пролетом по бесконечной темной и широкой лестнице. Трубы, кабели и рельсы под потолком, однообразные серые бетонные стены с прямоугольными потухшими плафонами светильников, расходящиеся в стороны широкие пустые коридоры, бессмысленные, безликие, числовые и буквенные коды на панелях и табличках, бесконечное эхо шагов и тяжелое бряцание железа в этой тягостной подземной тишине, порождали в душах тоску и уныние. Здесь, в недрах огромного, мертвого, обесточенного комплекса, загадочного объекта Гирта Башня, ничего не напоминало ни о величии столичной архитектуры, ни о грозной роскоши рыцарских замков и мрачной помпезности дворцов и домов Гирты. Все было серо, тускло и безлико: каменные стены, темные коридоры, бесконечные бетонные лестницы и непременно запертые, лишенные всяких запоров и замочных скважин глухие железные двери. Тут пахло старым, сухим, раскрошенным цементом, каменной пылью и понемногу, но все же ржавеющим уже не одну сотню лет, железом. На полу, в осыпавшейся бетонной крошке, отчетливо просматривались многочисленные, похожие на человеческие, следы. Фонари выхватывали из темноты указатели с названиями и кодами помещений. Вначале, в самом низу, на первых этажах, были баки и склады готовой продукции, материалов и дополнительных компонентов. Выше службы: насосная, котельная, обработка, селекция, фильтрация, ректификация, дезинфекция и отчистка. Над ними центрифуги, гидропоника, инкубаторы, и обогащение. Еще выше ремонтные мастерские, интеграция, производственные и биоинженерные линии. От лестницы на каждый этаж расходились коридоры с рельсами, но все двери в них были закрыты. Рядом с каждой в глазке рыжел предупреждающий знак. «Аварийная блокировка», и подпись «Опасность. Высокое искажение». Ни одного звука не доносилось из находящихся за ними комнат. Башня была мертва. В коридорах и на лестнице не было ни души.

Когда они оказались на этаже, где стены были облицованы каким-то декоративным искусственным материалом, по виду похожим на дерево и рядом с лестницей было две двери с табличками «Контроль вещания» и «Зонд», Адам Роместальдус остановился, подошел к той, где было написано «Зонд» и, вставив в глубокую замочную скважину тонкий длинный, похожий на жезл, ключ, разблокировал помещение. За дверью открылся просторный и абсолютно темный круглый зал со множеством обесточенных приборов, баков, полупрозрачных труб и каких-то иных высокотехнологических приспособлений. Когда же луч фонаря в руках агента скользнул по ряду, стоящих немного наклонно к центру зала, высоких цилиндрических емкостей, опоясывающих комнату по периметру, все содрогнулись от омерзения. За толстыми стеклами, в прозрачном голубоватом геле покоились без всяких признаков жизни и движения огромные и толстые, темно-серые тела, у каждого из которых было по нескольку закрытых, как будто спящих, глаз на спине. Посредине зала располагалась некая машина похожая на саркофаг, к которой и были обращены все цилиндры. К ней, как и в капсулам с паразитами на стенах, тоже были подключены кабели и провода, подающие электропитание и регенты, но сейчас, как и все остальные приборы в комплексе, она была выключена.

Агент Роместальдус подошел к ней, снова использовал свой ключ-жезл и поворотом рычага, поднял крышку. Под ней покоилась зеленовато-желтая полупрозрачная капсула, в которой все с изумлением узнали человеческий мозг, вплавленный в какое-то с виду твердое, шарообразное стекловидное тело.

— Вильмонт Конрад Булле, собственной персоной! — ловко продемонстрировал его всем агент. Тут же свободной рукой извлек из сумки бумагу с текстом, печатью и гербом королевской службы конфедеративной безопасности и пояснил — ордер на арест. Желаете оказать сопротивление?

— Министерство государственной безопасности Северного Королевства — многозначительно кивнул, убедился граф Прицци — сопротивление? Я бы мог, Адам, но как-нибудь в другой день. У вас горят спички?

Он достал трубку и продемонстрировал, что желает закурить.

— Точно такие же как у вас, Август — ответил шпион, передергивая плечами и щурясь на графа внимательно и немного даже с презрением — не мой доступ нарушать законы физики. Берите его, несите вниз, только не роняйте. Это же ваш Герцог. И прикажите своим людям, чтобы не сходили с лестницы и даже не пытались открыть двери.

Лейб-инженер аккуратно извлек мозг из гнезда и в сопровождении нескольких выделенных ему в сопровождение дружинников, понес его вниз. Адам Роместальдус тоже больше не стал задерживаться в зале, и когда все вышли, снова запер его и направился дальше по лестнице наверх. После недолгого подъема, миновав еще несколько этажей, они вышли в просторный темный холл, отделанный серым мрамором и каменной напольной плиткой с двумя широкими, просторными дверьми. На одних было написано «Конференц-зал» на других, широких, во всю стену, прямо напротив лифтов «Выход». За заляпанной чем-то красноватым полупрозрачной, толстой стеклянной перегородкой в темную перспективу уходил просторный низкий зал не то заваленный какими-то предметами, не то со стоящей в нем поломанной мебелью типа опрокинутых шкафов и скамеек. Через грязное и мутное и тусклое стекло было невозможно точно определить, что там за ним такое на самом деле и, так и не сумев прийти к общему мнению, немного отдохнув на стульях у лифтов, оставив уставших и тяжелое снаряжение под присмотром строгого сержанта, снова собрались наверх.

Опять начался бесконечный изнурительный подъем, а когда граф Прицци прочел на указателе шестидесятый этаж и все уже едва могли передвигать ноги от усталости, запертые номерные двери на площадках внезапно сменились открытыми кольцевыми коридорами, опоясывающими лестницу и шахты неработающих лифтов. На этих этажах двери многочисленных комнат и залов были открыты, но все, кто заглядывал в них, старались побыстрее пройти мимо. В этих темных, лишенных окон, заполненных вмонтированной в стойки в стенах аппаратурой, опутанных проводами и трубками помещениях, в удобных высокотехнологических креслах-кроватях лежали неподвижные тела. Некоторые из них были уже изрядно подпорчены временем, но самым ужасным было другое: это были не люди, а затянутые в похожую на человеческую кожу, местами полопавшуюся, высохшую и сморщенную субстанцию, начинающие местами ржаветь и портиться от старости сложные, с электронными и биологическими, заключенными в прозрачные капсулы компонентами, похожие на облаченных в давно изношенную, истлевшую одежду людей, машины. Трудно было сказать, как давно они умерли или отключились, но все они были неподвижны, а поверх некоторых лежал толстый слой пыли.

Шестьдесят пятый этаж был последним. Еще выше вверх, на шпиль, на обзорную площадку, вели только скобы технической лестницы, что терялись в темноте квадратного люка в высоком потолке. Несколько раз нажав на кнопку одного из наглухо запертых лифтов и, как будто точно убедившись, что он не работает, Адам Роместальдус пригласил графа и герцогиню пройти за ним в единственную открытую на этом этаже дверь в просторную, с большими обзорными окнами и высоким потолком, кольцевую, по всей видимости огибающую башню по всему периметру залу, по интерьеру похожую на какую-то роскошную и современную гостиную. Жестом оставив сопровождающих их оруженосцев и рыцарей снаружи на площадке у лифтов, граф, принцесса Вероника и ее свита первыми вошли в помещение.

Здесь было сумрачно, но не так как в недрах башни: снаружи, за просторными высокими окнами, над лесом, уже брезжил тусклый осенний рассвет. В его еще слабом и тусклом, багрово-сером сиянии отчетливо проступали очертания мебели и беспорядочно лежащих на полу и низких диванах изломанных, изрубленных фигур. Повсюду были кровь и следы борьбы. Посреди ковра рядом с низким уютным столом вокруг которого валялись опрокинутые и перебитые бутылки и фужеры, лежал черный крылатый, распростерший руки, уткнувшийся лицом в ковер долговязый, закутанный в плащ-крылья барона Тсурбы, силуэт. Когда граф Прицци шагнул к нему, в стороне, в углу, кто-то печально и испуганно вскрикнул. В свете фонаря Адама Роместальдуса блеснул опасливо выставленный перед собой обнаженный меч. Там, под секретером, поджав ноги, затаился, но снова закричал страшным напуганным голосом, как только луч фонаря ударил ему в лицо, окончательно поседевший от страха, изможденный и пьяный старик: маршал Георг Ринья. Больше в гостиной никого живого не было. Только несколько распростертых на коврах, истерзанных, с переломанными, оторванными руками и ногами трупов, в которых граф Прицци и остальные с содроганием узнали знакомые лица верных наперсников и вассалов маршала, лежащих в смертельных объятиях женщин-автоматов в красивых, по виду столичных одеждах, плотно обвивших руками и ногами переломанные останки своих жертв. Некоторые из убийц были с отрубленными конечностями и ранами, через которые в свете газовых ламп отчетливо просматривались их отвратительные высокотехнологические внутренности, частью состоящие из, похожих на живые, биологические компоненты в прозрачных капсулах с проводами и трубами, частью из электромеханических узлов. Все автоматы были расколочены ударами мечей, но на ковре лежали двое рыцарей, заколотые ударами в горло и грудь, как будто их, последних, кто уцелел в этой беспощадной расправе, убил уже, наверное в приступе сумасшествия, или в процессе ссоры сам герцог Ринья.

Граф Прицци подошел к плачущему, захлебывающемуся текущей изо рта прямо на нарядную мантию и наградные подвески слюной маршалу, было присел перед ним на корточки, чтобы рассмотреть поближе, как принцесса Вероника, что не устрашившись побоища, аккуратно переступая через мертвые тела, прошла по залитым кровью коврам к окну, посмотреть, какой отсюда, с высоты, открывается вид, остановившись перед ним, внезапно нахмурилась и замерла без движения.

— Август — сказала она холодно, властно и медленно — подойдите.

Граф поднялся, молча подошел и встал рядом с ней. Там, за окном, по серо багровому тусклому и пасмурному рассветному, небу, в сторону моря, в вышине, медленно летели хвостатые, колючие и зловещие, рыже-белые, похожие на метеоры или раскаленные хвостатые падающие звезды, огни. Пересекая небосвод, падали куда-то далеко за горизонт, наверное в море к северо-западу от Гирты. Расцвечивали небо, разрывали зловещие утренние сумерки далекими бирюзовыми и лиловыми как будто электрическими вспышками, с каждой из которых багровое сияние, казалось, становилось все слабей.

Но самое ужасное было не в небе, а внизу, на земле.

В слабом сером свете с высоты наблюдательной площадки открывалась ужасная по своим масштабам и чудовищности картина. Просторная аллея с двумя каменными дорогами по краям перед поднимающейся на высоту двух с половиной сотен метров башней, вся целиком была завалена растерзанными, изувеченными, застывшими в позах страдания и отчаянной, обреченной борьбы разорванными в клочья, перемолотыми в фарш телами людей и лошадей, обломками снаряжения и телег, окровавленными тряпками и вымпелами. Всем тем, что осталось от той части дружины Георга Ринья, что по приказу герцога Вильмонта, следуя его плану, отступила к Башне в ожидании помощи от сенатора Парталле, для новой атаки на Гирту. А в полутора километрах дальше, подломив под себя ржавый железный забор, что отделял баронский парк вокруг Башни от дороги на Гирту, бесформенной, расплющенной от удара об землю, необъятной, шевелящейся, черно-коричнево-серой склизкой массой громоздилась еще живая, но, похоже, уже почти растерявшая все свои силы гора вялых, беспорядочно бьющих в агонии щупальцев, похожая не то на огромного уродливого осьминога из глубин моря, не то та плотно облепленное мясными червями, мертвое, уже начавшее разлагаться тело.

Уже явно умирая, оно еще сопротивлялось. Пыталось бороться, бить, давить, рыть землю, но огромные живые деревья, что медленно раскачиваясь как на сильном ветру, перемещались, все теснее сжимая кольцо вокруг него, копошились, своим темным колышущимся покровом надвигались, цепляли ветвями и корнями, с неумолимым упорством, наступали, бессмысленно защищая свою территорию, боролись с ним, рвали, растаскивали на куски.

В нескольких местах, наверное, там, куда упали первые летящие звезды, в этой ассиметричной омерзительной шевелящейся массе зияли огромные обугленные, еще дышащие поднимающимся над ними жаром, похожие на ожоги, дыры. Смертельная раскаленная рыжена, яркими изломанными трещинами, как на подернутых пеплом углях, просвечивала сквозь черно-коричневую плоть. Какие-то омерзительные склизкие твари, не то личинки-симбионты, не то машины, быстро и судорожно, как будто им было нестерпимо больно, корчились вокруг них, обгорали, пытаясь спасти своего носителя, залатать его раны, погасить этот жар, выжигающий эту чудовищную движущуюся гору плоти и, полных страдания и боли, мертвых синтетических глаз изнутри.

Граф Прицци поморщился, отвернулся, отвел герцогиню от окна и вывел ее на лестницу, вернулся к герцогу Ринья, крепко ухватил его за плечо, отчего тот со злостью отшатнулся прочь и запоздало схватился за меч.

Глаза низложенного маршала вспыхнули бессмысленной звериной ненавистью.

— Август! — ядовито прошипел он и хотел было сказать что-то еще, но граф не дал ему договорить, молча и стремительно обнажил свой короткий меч и также молча вонзил его метким ударом маршалу вертикально в основание шеи. Пьяный герцог глубоко вдохнул, весь перекосился, откинулся на спину и, внимательно созерцая как ярко-алая кровь, пульсируя плотным фонтаном, льется из разрезанной шеи, зашлепал, зачесал по ней пальцами, пытаясь заткнуть ее одеждой.

Какое-то время он молча и сосредоточенно боролся, скрипя зубами, закусывая губы, держался, как будто желая принять достойную позу перед смертью, но быстро, растеряв все оставшиеся силы, сломался, распахнул рот, тяжело и быстро задышал, зашипел, упал набок к секретеру, скорчился, поджал колени, бессмысленно забил ногами, словно пытаясь удержаться на краю за которым будут только уготованный ему Страшный Суд и награда по заслугам еще более ужасная чем смерть и, так и не произнеся больше ни слова, затих.

Граф Прицци и подошедшие следом Фарканто и Корн молча созерцали его смерть.

Адам Роместальдус тем временем, дождавшись окончания расправы, подошел к лежащему на полу барону Тсурбе и, перевернув его на спину, к омерзению окружающих разрезав его грудь ножом, содрал кожу и раскрыл имитирующую ребра панель. Под ней, в переплетении сложных технических узлов и жил, в защелкивающемся разъеме, была помещена капсула, похожая на ту, в которой был мозг герцога Вильмонта Булле, тоже с каким-то плотным серым веществом внутри, только намного меньших размеров. Агент вынул ее, сверился с часами-маятниками, обратился к рыжей Лизе.

— Контакт Гирта Башня — Гирте Гамотти. Станции на нейтральное положение.

— А Центральной? Надо же стабилизировать… — не сообразила сразу от всего увиденного вокруг, растерялась, спросила она у агента.

— Вы что, всю Гирту хотите что ли в сингулярность завести? — язвительно бросил он ей — ваш Вильмонт дал сигнал Гамотти на единицу. А обратную связь он потерял, как только Обелиск получил контузию. Тут все отключилось, сами видите, и он туда же со всеми своими машинами. Надо погасить стабилизатор, который вступил в конфликт с Маяком. А без света посидите, пока мастер Динтра не разберется с ним. Ничего с вами худшего, чем уже было, не случится. Я деактивировал Диспетчера, теперь у вас приоритет. Следите, как коэффициент абскурации снизится хотя бы до пяти, выставите Гирту Центральную, Гирту Гамотти и Гирту Северную на двадцать процентов. Башню не трогайте вообще. Как ей пользоваться, мастер Динтра сам потом покажет и объяснит.

Уже внизу, снова на платформе, случился следующий разговор, который никто, кроме нижеупомянутых, участвовавших в нем лиц, не услышал. Агент Роместальдус спустился с вершины башни, пропрыгал по ступенькам до подземной станции, отчитался о проделанной работе и том, что случилось наверху и осведомился.

— Как я понимаю в отчет писать что причиной инцидента стал Маяк. А мастер Парталле потерпел крушение, не справился с ним.

— Да, именно — уже без всякого паясничества ответил ему министр Динтра. У него был глубокий и ровный, хорошо поставленный, исполненный достоинства и благородства голос, что заставлял слушать и внимать ему, своей завораживающей силой и угрозой вызывал содрогание в сердце. Министр кивнул на стоящих у дверей в башню оставленных графом Прицци часовых — эти люди исполнили свой долг, я верил в них, Адам. А вы пока что остаетесь в Гирте, проконтролируете чтобы все было как мы договорились, и чтобы разговоров об отставке по выслуге лет я больше от вас не слышал. Я что, зря продлил вам срок жизни? Видите что происходит, а у меня и так не хватает компетентных людей. Самому приходится все делать, везде ездить. После полудня сообщите в Центр об отмене тревоги, напишите в предварительном рапорте, что на борту вступившего в конфронтацию с Маяком изделия двадцать один сто три произошла авария, приведшая к несовместимым с дальнейшей функциональностью обширным структурным повреждениям. Скажите, что требуется организация комиссии по оценке понесенного ущерба и целесообразности ремонта и восстановления изделия двадцать один сто три. Подготовьте меморандум для Совета Конфедерации. Будут писать и звонить вам, передайте, пусть обращаются ко мне лично. Все, свет дали, можно ехать.

Он кивнул на уже начинающие тускло и неровно мерцать в силу снижающегося уровня искажения пространства-времени автономные лампы на стенах. На его суровом, скорбном и спокойном лице появилась тень улыбки. Неподвижные глаза с вертикальными зрачками мерцали, как будто теряя фокусировку, словно обращаясь куда-то в иное пространство сквозь толщу скал и стен. Так прошло несколько секунд, но вот что-то снова неуловимо изменилось, трудно было понять что именно, не то во взгляде министра, не то в его жестах, и у борта ипсомобиля уже снова стоял высокий нескладный, чудаковатый, облаченный в серый столичный костюм, старик. Улыбался своим мыслям, быть может каким-то воспоминаниям давно прошедших, которые уже никто и не помнит, лет, с претензией облокотившись локтем о крышу ипсомобиля, запустив руку в карман сюртука, горбил плечи, курил.

— И Булле младшего найдите, отправим обоих под трибунал — рекомендовал он уже снова своим старческим голосом, который все так привыкли слышать в Гирте, задумчиво, чего бы еще не забыть, выпуская дым — за все, что тут случилось вот они с Вильмонтом и ответят. Разыщите нашего второго резидента и доставьте что от нее осталось ко мне. Его величество выражал желание приставить ее к награде, посмотрим, может еще можно ее починить. И выясните поподробнее, что эта за вошь такая, Эрсин, тут был, откуда он вылез и что с ним теперь. Если он еще рядом — пометьте, я его дезинтегрирую.

— Исполню! — с готовностью самодовольно кивнул агент Роместальдус и, подозрительно прищурившись на пыхтящий паром, медленно въезжающий на станцию поезд, задорно указал раскрытой ладонью с оттопыренным большим пальцем, крикнул ментору Лирро, что высовывался из окна машиниста — хой милейший! А обратно-то ты как поедешь? Задом что ли? Второй-то паровоз не прицепил.

— Дедушка… — подошла, тихо и заискивающе спросила у министра рыжая Лиза — у меня кончилось курить…

— В багажнике возьми — сгорбился еще больше, подался лицом вперед, оскалился, министр, так что стало понятно, от кого у внучки такая манера, и строго, с укором, заявил — я тебе и твои любимые папиросы как всегда привез, и подружку твою психопатку безголовую вылечил, и город целый с настоящими замками, дворцами, черными конями и рыцарями. Все тебе. А ты, как всегда неблагодарная девка, хоть бы раз сказала «спасибо»!

— Ну спасибо тебе, дедушка, за такие развлечения! — развела руками, иронично и громко воскликнула рыжая Лиза.

Она забрала в багажнике обернутую ароматной бумагой массивную упаковку с печатью и пломбами известной столичной марки в форме закрутившихся кольцом рыжего дракона и синей лисы, закрыла багажник. Министр и агент Роместальдус, не попрощавшись ни с кем, сели в салон, кинули на заднее сиденье арестованного Вильмонта Булле, вернее его мозг, замерзший в зеленоватом стекловидном теле и без единой вспышки, без единого движения, просто бесследно исчезли со станции, как будто их тут никогда и не было. Только сверкнула желтая молния на борту манерного, как комод с зеркалом, или рояль, черного ипсомобиля.

— Без изменений? — мрачно уточнил у инженера Руксета капитан оперативного отдела Александр Кноцце. Тот только покачал головой и снова начал начитывать в свой прибор уже произнесенный бесконечное число раз текст. В инженерной мастерской было холодно. Окна закрыты ставнями, занавески плотно задвинуты. Инженер и его помощник, горбились, сидели в накинутых поверх мантий жилетках сшитых из старых запасных толстых черных штор, которыми в обычные дни закрывали окна, чтобы работать с фотоактивными элементами в темноте. Табак давно кончился. В трубки крошили опилки. Капитан Кноцце покачал головой и вышел в коридор. Тут, на первом этаже, было темно, но рядом с криминалистической лабораторией тусклым слабым светом горела свеча, отбрасывала длинные замершие тени от арок потолка и пустых ниш, где еще не так давно были двери, которые теперь сняли вместе с оправами, чтобы разрубить на дрова для печей. Носилки, доски, ящики, все, что могло гореть, уже было давно разломано и брошено в огонь: смертельный холод, какой бывает только в самые тяжелые и холодные зимы, стоял снаружи, за стенами.

Капитан прошел до центрального холла, где ему открыл, прежде спросив молитву, капрал Гицци, что нес вахту в зале у парадных дверей. Прямо на полу, укрывшись плащами и всеми возможными тряпками, лежали, дремали, или смотрели в потолок, несли вахту полицейские и дружинники. Те, кто с началом мятежа, пришли со своими семьями искать укрытия в здании полицейского управления Гирты. Здесь, в зале, перед парадной лестницей, тоже были наглухо закрыты и по возможности утеплены все окна и двери. Свет догорающей свечи на кирпичах, в том месте, где раньше была деревянная перегородка и стойка регистратуры, едва озарял просторный и темный зал. Кто-то большой и страшный принюхивался снаружи, за парадными дверьми. Настойчиво, словно поглаживая, скребся в них, но на это уже не обращали никакого внимания не полицейские, ни собравшиеся в своем отгороженном занавеской углу со своей масляной лампой суровые охотники на зомби из бригады лесных людей.

Капитан Кноцце кивнул капралу и поднялся по центральной лестнице наверх. Тут в длинном, едва освещенном коридоре рядами вдоль стен в немой обреченной апатии тоже лежали люди, мужчины и женщины с детьми. У балкона рядом с лестницей стоял аналой, но священника рядом не было. Капеллан ходил по комнатам, исповедовал желающих, беседовал, вдохновлял их. Дежурный полицейский, стараясь держать ровный вдохновенный тон, читал псалмы. Здесь, наверху, тоже были сняты почти все деревянные рамы и двери, расколоты на дрова стулья и столы, частично разобран паркет, а на окнах, поверх ставен, висели толстые шторы, сшитые наспех из того, что нашли в полицейских кладовых.

В сумрачных, занавешенных плащами вместо деверей, кабинетах были организованы жилые помещения. В некоторых было совсем темно, свечи и масло подходили к концу, как и вода, керосин, лекарства и провизия.

За окнами, внизу на плацу, все также стояла беспробудная и застывшая черная ночь. Черными мертвыми громадами стояли дома кварталов, на их угрюмой безжизненной стене едва светилось несколько тусклых окон, бездвижный рыжий свет костров, что, должно быть горели за забором на проспекте Рыцарей, отражался от нижних этажей. За последние восемь суточных циклов, с тех пор как багровый сумрак накрыл город и время остановилось, обратившись бесконечной сумрачной холодной мглой наполненной рыщущими в ней, черными уродливыми тварями, что все время пытались проникнуть внутрь здания, сожрать укрывшихся в нем людей, этот свет так и остался неизменным, как будто застыл нарисованным на какой-то жуткой фантастической картине.

Капитан прошел до кабинета генерала Гесса, вошел, доложил о том, что за последние два часа обстановка не изменилась. Только стало еще на полградуса холодней.

Генерал полиции все также сидел за своим столом. Листал подшивки старых газет из полицейского архива. Бумагу и ткань намеревались жечь последней, при самой крайней необходимости. Газеты и книги горели очень быстро, и жару в печах от них почти не было.

— Значит будем ждать дальше — выслушав рапорт, твердо ответил генерал, отложил свое чтение — мы и так потеряли уже две группы, больше выходить наружу нет смысла.

При этих словах он как-то сник и продемонстрировал капитану свободный стул. Прибавил печально.

— Александр, давайте чаю что ли выпьем…

Девица лет тридцати, помощница генерала Гесса, что лежала на тряпках в углу, в темноте, поджав колени, устало открыла глаза, поднялась со своего места. Оправила полы темно-синей, по виду под форменную полицейскую, мантии, с регалиями майора и медленно прошла в приемную, принесла едва теплый чайник, налила полицейским в чашки бледной, только отдаленно похожей на многократно заваренный чай воды, села рядом с начальником молча сложила руки на коленях. Ее волосы были растрепаны, лицо и ладони серыми от пыли. Высокомерная молодая наперсница самого генерала полиции за эти дни обратилась напуганной изможденной женщиной, осунувшейся, отчаявшейся и постаревшей за эти дни как будто сразу на несколько лет. Осталась только мантия с регалиями высшего полицейского руководства Гирты, вся измятая от того что ей укрывались ночью для тепла, перемазанная в копоти и грязи.

Все трое тяжело вздохнули, молча перекрестились на иконы в углу, взяли в руки чашки, с отвращением отпили из них.

В коридоре загремели шаги, послышалось движение, далекое монотонное чтение псалмов прекратилось, послышались встревоженные реплики. Люди поднимались, с изумленными, полными надежды, возгласами глядели в окно.

— Смотрите! — крикнул кто-то — летит!

По коридору пошел возбужденный говор, люди поднимались со своих лежанок, толкались, чтобы самим посмотреть на то, что там такое случилось.

— Мэтр Гесс! Мэтр Кноцце! — позвал какой-то полицейский.

Капитан, генерал и его помощница медленно поднялись со своих стульев, выглянули в коридор, узнать, о чем идет речь.

— Да вон! — крикнул кто-то — огни!

И вправду. Зловещие, замершие в багровой мгле окна и свет костров на проспекте гасли одни за другим, но вместо них также медленно, но словно ускоряясь с каждой секундой, начали загораться другие источники света. Что-то непреклонно менялось за стенами комендатуры, но самым главным было не это: по небу за черной иглой шпиля Собора Последних Дней, что отчетливо просматривался даже в сумраке багровой ночи над крышами, медленно летели хвостатые огненные звезды. Снижались по пологой баллистической кривой и уходили куда-то в сторону крепости Гамотти и залива. Но не так как на картине в зале отдела Нераскрытых Дел, где они падали прямо на город, а пролетая высоко над его крышами, колокольнями и куполами церквей, расцвечивая небосклон своим живительным, нереально ярким в этом опустившимся на побережье колдовском багровом сумраке бело-рыжим светом.

У ворот на проспект Рыцарей загорелись какие-то яркие, похожие на химические, огни, как из тумана, сами собой проявились из темной черно-багровой темени. В предрассветных сумерках проступили фигуры несущих вахту рядом с кострами людей. Бесформенные и жуткие, в своих конических шлемах, с дыхательными масками и очками-гуглями, в черных блестящих несгораемых плащах химической защиты, с фонарями-рефлекторами на груди, они были похожи на каких-то диковинных солдат из какой-нибудь написанной бестолковым писателем-фантастом, которого никто никогда не будет читать, потому что так не бывает и все это лишь глупые выдумки, книжки. Яркой магниевой лампой с забралом, как у рыцарского шлема, замерцал семафор в руках сигнальщика, передавая осажденным сообщение.

— Быстро! — все еще держа в руках чашечку с чаем, приказал генерал Гесс — чем-нибудь, скажите им! Гирта Шесть Гесс — Гирте Центральной! Отклик!

Кто-то принес свечу и, задвинув занавеску, закрывая огонь ладонью, начал посылать ответ.

У ворот замахали руками, фонарь откликнулся. Какая-то темная жуткая тварь с длинными сегментированными хвостами метнулась из тени, от все еще стоящих у забора карет и лежащих там же мертвых, растерзанных в клочья, обглоданных лошадей. Хищно хлопнула склизкими кожистыми конечностями, но дружинники смело приняли ее на длинные пики, а рыжий поток пламени из огнемета опалил ее, заставил броситься прочь и отступить. Не прошло и пяти минут, как раскидывая перед собой и по сторонам ярко горящие фосфорные свечи, таща страховочную веревку, с проспекта Рыцарей от ворот в сторону здания комендатуры двинулся отряд вооруженных людей.

Все ликовали, радовались освобождению, показывали руками, кричали, обнимали друг друга, крестились, смеялись и каждый старался пробиться поближе к окном, чтобы точно убедиться, что наконец-то все закончилось и они спасены.

— Почти как на той картине у Нераскрытых — поднимая взгляд на летящие по небу мимо шпиля Собора рыжие хвостатые звезды, констатировал капитана Кноцце. Генерал Гесс молча кивнул, пожал плечами в ответ и перекрестился.

Багровая мгла уходила. Небосвод затухал, ночь отступала. Над Гиртой поднимался холодный, туманный и серый, мокрый от росы, почти что октябрьский, но все же настоящий, а не искаженный, колдовской, рассвет.

— А я был впереди всех! Первым в строй врага врубился! — хвастался Модест Гонзолле. Он сидел с дружинниками на бревнах у ворот Инженерного моста, размахивал флягой, рассказывал о своих сегодняшних подвигах и приключениях — а сэр Дорс, а сэр Дуглас…

— Да никто тебя там не видел! — услышав его пьяные бахвальства, грубо и зло крикнул ему какой-то рыцарь — ты убежал, как затрубили наступление!

И он подошел к хвастливому барону и с силой толкнул его, так что тот с грохотом завалился за бревна, запрокинув высоко к начинающему светлеть небу свои черные и модные, латные сапоги.

— Отдай флягу! Разольешь! — закричали ему со смехом, отобрали у него выпивку.

— Да что вы там видели в темноте! Спину мою видели! Я был впереди всех! — вскочил, обиженно воскликнул Модест Гонзолле, пнул со всей силы в темноту, стоящий рядом чей-то шлем и, размахивая руками, грохоча доспехами, зашагал через мост на южный берег Керны.

Наступило утро. С рассветом, пришел тяжелый и холодный, серый осенний ливень. Омыл следы ночного сражения, смыл в реку пепел и гарь пожарищ и кровь с камней мостовых. Серой сумрачной завесой укрыл улицы и проспекты. Через его спокойную и плотную шелестящую пелену гулко перекликались колокола: в храмах служили панихиды по погибшим. Похоронные процессии скорбными шествиями двигались по улицам, несли фонари, свечи и мокрые, висящие тряпками, сине-белые траурные ленты. По городу двигались цепочки усталых вооруженных людей. Отпущенные по окончанию боевых действий своими командирами ополченцы и дружинники возвращались в свои кварталы, домой к родственникам и семьям. У мостов стучали мотыги, шаркали лопаты, гремели колеса телег и топоры: рабочие и пленные разгребали завалы, освобождали от баррикад улицы и проспекты.

В усталом торжественном молчании въехали в город сразу же с уходом багровой мглы покинувшие свое убежище на Полигоне полицейские из отдела Нераскрытых Дел. Неспешно ехали по проспекту Рыцарей, оглядывались по сторонам, кивали знакомым и коллегам, что пропускали их через заставы, приветствовали, нехотя делились пересказанными уже по десять раз историями о том, что происходило ночью на улицах Гирты. Вспоминали каких-то общих дальних, давно забытых знакомых, кто был ранен или убит.

Но как это всегда бывает после войн и потрясений, когда все самое тяжелое и опасное уже прошло, осталось позади, и надо как-то жить, также и горожане Гирты, осознав, что ничего страшного и фатального не случилось, возвращались к своим делам. Выходили на улицы, с интересом оглядывались вокруг, заходили в соседние дома, спрашивали у знакомых и родственников все ли целы. Спускались в мастерские и лавки, проверить, все ли на месте, не взломана ли дверь, шли на перекресток, читали объявления, брали у разносчиков свежие, уже подготовленные и отпечатанные газеты. Жены собирали и несли мужьям на заставы корзинки с бутербродами. Пьяницы, которых привлекли к уборке улиц, пока не видит отвернувшийся злобный сержант, прикладывались к фляжкам и бутылкам. Старьевщик катил свою тележку, смотрел, что бы можно подобрать интересного. Из глядящих в узкие, полнящиеся эхом дождя и текущей воды переулки окон, слышались глухой грохот оловянной посуды и веселые визги и топот резвящихся в комнатах детей. Пожилая тетка сварливо и бессмысленно ругалась, кричала, на них, но им до нее не было никакого дела. Мальчишка-разносчик ковырял в носу, глядя на работающую у моста паровую машину. Рядом с ней, важно, как будто он настоящий машинист, облокотившись о лопату, стоял крепкий юный кочегар в войлочном колпачке, курил.

Отвезя раненых в больницу, оставив с ними доктора Сакса, проехав Старый мост и обгоревшие ворота, миновав заставу и забор полицейской комендатуры, инспектор Тралле приказал не останавливаться, ехать к Большому дому, дальше по проспекту. Остановившись на углу, оставив бездельника Коца охранять карету и лошадей, полицейские вошли в парадные двери, поднялись по лестнице наверх. Открыв квартиру Хельги Тралле, инспектор с Фанкилем вошли в кабинет куратора полиции, изъяли из него какие-то бумаги и, покинув его, опечатали дверь.

— Служба конфедеративной безопасности — бессмысленно, прочел на печати детектив.

— Вот и все — уже на лестнице развернулся, тяжело зевнул, печально сказал Вертуре, Фанкилю и Даскину инспектор, своим ключем запер двери в квартиру — пойдемте, кофе что ли выпьем…

Спускаясь по лестнице, они встретили идущую им пешком по лестнице навстречу Марису. Увидев коллег, она молча кивнула, ничего не сказала, пошла вместе с ними. Выбрав столик подальше от выбитого окна, заняв его, ежась от холода, кутаясь в плащи, в ожидании официанта придирчиво глядели, как швейцар с дворником вяло гребут разбитое стекло, пытаются прибраться в разгромленном зале, курили. Подошел какой-то лакей, узнав что они хотят сделать заказ, бессмысленно и злобно уставился на полицейских.

— Ну что? Чемпионы, ветераны, гузильеры? — выпив кофе, откинулся к подоконнику инспектор Тралле, как будто бы немного приободрившись.

— Гузильеры… — мрачно бросил ему Даскин — тоже мне пошутил!

— Давайте Марк, ваш подписной лист — как будто для того, чтобы сделать хоть что-то привычное и полезное, протянул толстую руку детективу инспектор — я вас аттестую на «хорошо». На «отлично» не буду, вам же потом и скажут, оценка необъективная и необоснованно завышена…

— У меня его с собой нету, все документы в папке, в отделе — пожал плечами Вертура, сгорбился от холода, глядя на дождь за окном. Мариса с силой обхватила его плечо, при этом отстранилась, приняв надменный и гордый вид, как будто всеми силами пытаясь не показать коллегам, насколько она рада видеть их всех живыми и невредимыми. Инспектор Тралле и Фанкиль с грустью и какой-то печальной завистью смотрели на них с детективом. Как будто думали, о чем-то глубоко личном, что никогда больше не повторится: о молодости, о пережитых волнениях, о людях, которых больше нет рядом, но память о ком, навсегда останется в сердцах и не угаснет даже спустя много лет.

Потянулись дни. Было пасмурно и сыро, как всегда бывает осенью в октябре. Дождь все лил и лил, заливал водой дома и улицы, временами сменялся серой пасмурной погодой с пронзительным, продувающим насквозь, сырым холодным ветром. Лето закончилось, наступила осень.

Все также тянулись в город вереницы пешеходов с коробами, повозок и телег, везли товары, готовили запасы к зиме. Все также поднимался дым над сталелитейными заводами, ямами углежогов, трубами домов и котелен. Все также спешили по улицам люди, кутаясь от холода в толстые шерстяные плащи, шли на службу в цеха, мастерские и учреждения.

На площади перед оградой герцогского парка, рядом с Собором Последних Дней в небо поднимались леса: рабочие восстанавливали поврежденное пожаром здание ратуши, герцогские конюшни и сгоревшее вместе с ними здание общежития фельдъегерей. Новая администрация графа Прицци вступала в свои полномочия, рассылала ревизоров и курьеров с приказами во все концы герцогства. В здании судейской коллегии между Соборной площадью и рынком с утра до вечера шли заседания специальной следственной комиссии. Разбирали, изучали документы, что по первому же требованию предоставил графу Прицци капитан Валентин Тралле из собранного им, Хельгой Тралле и Эдмоном Даскином за последние пятнадцать лет секретного архива. С первой же субботы после низложения Герцога на рыночной площади начались регулярные казни. Горожане приходили, смотрели на них. Узнавая чиновников, землевладельцев, банкиров и рыцарей, тех, кто давно заслуживал наказания за свои злые дела, подлог, воровство, бандитизм, мошенничество и государственную измену, но по политическим причинам при администрации герцога Вильмонта получал за них только награды, благодарности и поощрения. Важно, одобрительно кивали, говорили, что наконец-то начали наводить порядок, хвалили графа Прицци, Бориса Дорса и принцессу Веронику.

На декоративных копьях ограды герцогского парка, под дождем мокли отрубленные головы повинных в мятеже. Среди них были и магистр Роффе, и банкир Загатта, и маршал Георг Ринья и Агнар Этна и Рудольф Горчет и Биргер Гамотти и многие другие из высшего руководства герцогства, кто открыто выступил против принцессы Вероники и отказался сложить оружие до начала боевых действий. Под ними днем и ночью ходил, постукивая пикой по камням, курил, гонял ворон, полицейский, следил, чтобы никто не снял и не попортил их.

Многие должностные лица были отстранены от выполнения своих обязанностей, а некоторые из них заключены под стражу и впоследствии казнены. Среди таких были и комендант Фаскотти и Максимилиан Курцо, генеральный прокурор Гирты. Вместе со своими семьями и другими разжалованными и пониженными в титуле, они покинули город, уехали, поселились в дальних уголках герцогства, на специально выделенных им по закону земельных наделах, чтобы до конца жизни работать на них, в поте лица, собственноручно, зарабатывать свой хлеб.

Капитана Фридриха Троксена, оборонявшего ворота у Старого моста похоронили, без достойных его ранга почестей, но и без посмертных трибуналов и обвинений, как и других павших на защите северной Гирты офицеров армии и рыцарей, что были погребены как павшие при исполнении своего долга, а не участвовавшие в мятеже.

По возвращению из храма, с панихиды, вечером, в гостиной графа Прицци, прошло поминальное собрание. Граф и графиня встали во главе стола. Князь Мунзе, барон Марк Тинвег, баронесса Астра Тинвег, Пескин с невестой, комендант Тиргофф и еще несколько старших рыцарей и их спутниц в молчании подняли чаши в знак поминовения павших товарищей и друзей.

Когда церемония завершилась, Мария Прицци подошла с острым ножом к майору Вритте и полковнику Карлу Тальпасто, что впервые были приглашены на это собрание ближайших сподвижников военного коменданта Гирты. Оба засучили рукава и обнажили мечи. Графиня рассекла им предплечья с внешней стороны, так что кровь потекла по рукоятям и клинкам, обагрила белые рукава торжественных одежд.

— Как Господь наш Иисус Христос пролил за нас кровь на кресте, так и мы проливаем нашу кровь в знак верности Его Евангелию Нового Завета — произнесли они клятву перед железным Распятием, преклонили колени и перекрестились.

Эльса Гутмар и Натали Тальпасто перевязали своим мужчинами руки, и граф пригласил всех обратно к столу, Пескин прочел предшествующую трапезе молитву.

— А говорили, вы тут пьете кровь — уже к концу ужина, допивая очередной фужер вина, заявил полковник Тальпасто.

— Да ну — отнимая ото рта трубку с длинным чубуком и выдыхая дым, улыбнулся, ответил ему граф Прицци и прибавил — кровь пьет острое железо, а я предпочитаю портвейн.

Через несколько дней после событий багровой ночи во дворец явился лично министр Динтра, провел совещание в герцогской министерской гостиной, а по окончанию позвал с собой рыжую Лизу, Фарканто и капитана Форнолле, продемонстрировал огромную коробку на заднем сиденье своего черного ипсомобиля. Двое кавалеров с трудом вынули ее из салона и занесли в трапезную на первом этаже.

— Вот вам новый агент безопасности, взамен ваших червей — указал ладонью министр, предлагая внучке самой ее открыть и посмотреть что там, внутри. Когда же она заглянула в нее, ее восторг был неописуем: в коробке спала огромная, с длинной-предлинной шерстью бело-рыжая лиса. Вернее на лисью была похожа только голова с длинной острой мордой, передние лапы и уши с кисточками. Все остальное представлял собой огромный, жесткий и длинный меховой шлейф. Когда руки девушки коснулись ее, чтобы погладить, она открыла огромные темно-карие глаза и, распахнув пасть, зевая, вылетела из коробки. Сделав плавный вираж, заскользила по воздуху, разливая вокруг себя восхитительный горячий аромат чистого звериного меха.

— Наша самая передовая разработка — жестом подозвал ее к себе, почесал за ухом, министр — радиус мультиспектрального наблюдения и идентификации до трех километров. Она не перехватывается и не контролируется, может сама управлять морфами и гибридами. Посмотришь потом все инструкции, я дал тебе доступ к ней. Как наиграешься, положи спать. Расчесывай ее, а будешь плохо за ней следить, я заберу ее и придется вам снова заводить червей.

— А чем ее кормить? — уточнил капитан Форнолле, сверяясь со своей прозрачной пластинкой.

— Ее не надо кормить — ответил министр — все, мне пора, время.

Тихо шурша длинным мехом, воздушная лиса сделала еще один плавный круг по залу и улеглась воротником новой хозяйке прямо на плечи, укрыла ей спину своим длинным бело-рыжим шлейфом, закрыла свои блестящие, радостные глаза и притихла.

Уже у дверей ипсомобиля, когда никто не слышал, министр взял за руку внучку, строго заглянул в лицо, коснулся мордочки воздушной лисы и сообщил.

— Это твоя младшая сестра, вы с ней одной серии. Ты была такой же, но не помнишь этого, так что будь с ней аккуратной, учи ее. Какой ты ее вырастишь, такой она и станет. Она пока маленькая, еще ничего не умеет, но если очень рассердится, может обойти блокировку и что-нибудь дестабилизировать. Так что никому не позволяй без присмотра общаться с ней, тем более Веронике.

— А разве Вас не убили? — ехидно спросил у барона Тсурбы профессор Глюк, встретив его в ректорской, когда тот зашел, чтобы уточнить регламент и расписание цикла лекций по теме «Лечение проникающих ранений брюшной полости», которые ему предстояло читать в этом семестре студентам-медикам.

— Меня? — с мрачной вялой насмешкой бросил эксцентричный аристократ-ученый — это всё завистники, типа вас, мастер Глюк, и злые языки.

Он раскрыл папку, которую ему выдал секретарь и, стремительно и ловко пролистав ее своими длинными тонкими и жилистыми, как у пианиста или хирурга, пальцами, повел бровью, сказал как будто сам себе.

— Леди Мария Прицци желает принять участие в семинаре. В качестве кого интересно?

— Патологоанатома разумеется! — еще более ядовито засмеялся над собственной шуткой профессор Глюк и вошел к ректору в кабинет.

— А. У нее доклад по прикладной медицине — расцепил слипшиеся листы, уточнил барон, пожал плечами вслед уже не слушающего его собеседника. Поудобнее поправил свой плащ-крылья, намотал на шею толстый черный шарф из плотной колючей шерсти. Спустился во двор и, придерживая полы своих длинных черных одежд от задувающего через просвет между домами, с реки, ветра, направился в сторону корпуса биологического факультета, где в самой просторной аудитории, в клетке страшно билось чудовище, вздрагивало, вскрикивало при каждом громком звуке, билось о стены, сгорая в бессильной ненависти. На подоконнике сидела полосатая серая кошка, отворачивала мордочку, махала хвостом, недовольная его шумным поведением. Бездельник Коц стоял на стремянке, протягивал провода под серыми сводами, крепил светильники. Студенты-первокурсники заносили в помещение, с грохотом расставляли стулья, двигали столы. Два сросшихся между собой каннибала, черный и белый плакали в четыре глаза в печальной злобе и обиде, но вдоволь насмотревшимся на их уродство, насмеявшихся над ними, студентам было уже не до них. У них было еще много дел: на вечер был объявлен открытый семинар с демонстрацией этого жуткого монстра, пойманного после багровой ночи в лесу егерями и привезенного в качестве экспоната для исследований, в Гирту. Времени оставалось немного, а надо было еще успеть закончить все приготовления, пока не пришел, не накричал, требовательный и строгий профессор.

Принцесса Вероника встала со своего рабочего кресла. Вокруг нее на столе, на тумбочке и на подоконниках лежали горы папок и бумаг, которые требовали ее немедленного рассмотрения, но у нее больше не было сил чтобы заниматься ими. За окном было темно от заливающего Гирту осеннего дождя, часы на стене показывали семь вечера. Герцогиня подошла к окну, взялась за подоконник, сжала пальцы. На ее лице, как часто бывало когда никто не видел, отразились безмерная усталость, злость и изнеможение. Облаченная в длинное черное платье из плотной ткани и ярко-рыжую пелерину с оборками и багровой летной, завязанной бантом на груди, в черных туфлях на высоком каблуке и яркой алой заколкой в волосах она выглядела нарядно, торжественно и обреченно одновременно. Кусая губы, она смотрела на свое отражение в стекле. Готовые заплакать от ненависти и обиды, колючие и озлобленные глаза человека на грани отчаяния и полного морального истощения смотрели на нее, с той стороны окна из дождливой пелены.

Дверь открылась, маркиз Дорс молча, без спроса вошел в кабинет. На его плечах был мокрый плащ, одежда отсырела от скачки по залитым дождем улицам Гирты. Сегодня он избил молодого оруженосца, который по глупости сказал какую-то малозначительную ерунду, непонравившуюся маркизу. Постоянно инспектируя объекты Гирты и проведение мероприятий и работ, он очень устал и был зол на всех, но увидев принцессу в таком виде, он сразу понял все, подошел к ней, коснулся ее руки.

— Поехали кататься — с явным усилием преодолевая тяготящие его усталость и раздражение, только и сказал он ей, как можно более ласково и веско — возьмем Звездопада, поедем в замок Модеста, правда это та еще руина…

Секунду герцогиня молчала. Ее взгляд стал страшным и бешеным, наверное она была готова схватить меч и ударить им маркиза за его дерзость предлагать ей, без пяти минут бывшей владычице Гирты, напиться в какой-то лесной халупе, или еще какие похожие глупые вещи, но несколько секунд и, как это всегда бывает в таком состоянии, напряжение ушло. Принцесса закрыла глаза и опустила голову.

— Поехали лучше на Остров — плотно зажмурившись и снова открыв глаза, ответила она — туда можно только на лодке или ипсомобиле. Позвони Августу, скажи ему, я прикажу собрать вещи.

Маркиз молча кивнул ей и вышел.

В салоне ипсомобиля было темно. Приятно и несильно пахло каким-то ароматным химическим реагентом, яркий свет фар выхватывал из дождливой темноты углы, окна домов и черные стены. Принцесса Вероника, прикрыв глаза, сидела откинувшись в кресле водителя. Борис Дорс закурил. Повинуясь мысленному приказу принцессы, машина осторожно прошла по улицам Гирты и, выйдя на Рыночную площадь, миновав крутой склон у причалов, опасно ткнувшись носом вперед, с брызгами врезалась в волны Керны, встала на них и помчалась в сторону залива.

В салоне тихо заиграла музыка. Приятный женский голос тихо сообщил о погоде, о радиационной и абскуративной обстановке, которая была без изменений. От имени станции широкополосного вещания Трамонты Один, пожелал всем, кто на контакте, хорошего вечера. Снова началась музыкальная композиция, спокойный классический, пересыпанный легкой дробью барабанов, мотив. Фары погасли, в салоне стало совсем темно. Переваливаясь через валы, не касаясь их, только изредка срывая с них гребешки своими короткими крыльями, экипаж бесшумно летел над черной беспокойной ночной водой, уходя в открытое море к юго-западу от Гирты.

— Полторы тысячи лет назад они дали нам жизнь потому что вычислили, что без Бога их существование абсолютно бессмысленно — сказала принцесса сокрушенно и тихо — мы их служение перед Ним в надежде на то, что Они тоже наследуют Царствие Небесное. Они могли бы дать нам все, сделать все за нас, но мы должны сами. Они могли бы сделать нас совершенными, идеальными и бессмертными, подобными себе, но не сделали, потому что только в горе мы становимся сильней, как железо, которое переплавляют в огне. Они могут покрыть всю землю стабилизаторами, могут сделать так, чтобы не было ни нуждающихся, ни больных. Но так уже было и что из этого вышло… Только в крови и слезах закаляется вера, только в поте лица мы обязаны зарабатывать свой хлеб… Это страшно и печально, но так устроены наши сердца, так работают наши души и этого нельзя изменить. Бог создал нас как звезды что либо тихо горят и гаснут с рассветом, либо летят к земле сгорают, отдают ночному небу свой свет. Как сучья, которые бросают в огонь, чтобы стало теплей. Как листья на штормовом ветру. Это остров Августа. Они с Марией иногда бывают здесь. Не берут ни слуг, ни оруженосцев, приезжают одни. Он дал мне ключи от дома, сказал, что я могу приехать сюда когда захочу, в любое время.

Волны и ветер стали невыносимы. Наверное, сейчас принцесса и маркиз были далеко в открытом море, но вот ипсомобиль выехал на какой-то пологий и темный берег и остановился перед небольшим домом в два этажа неподалеку от воды. Первый этаж был бетонным, второй сложенным из деревянного бруса. Внизу была большая железная дверь, которую маркиз с трудом смог открыть. Принцесса завела машину внутрь и пошла наверх. Борис Дорс закрыл двери, запер их изнутри и, взяв сумки, пошел за ней.

Через некоторое время в большой печи с коваными решетками и боками из прозрачного стекла, как в огромном, украшенном диковинными металлическими узорами фонаре, жарко горел огонь. Тяжелый ночной ливень бил в просторное, глядящее на запад, окно за которым стояло непроглядное беззвездное небо. Штормовой морской ветер порывами разбивался о стены, бесконечно шелестел кронами скрипящих под его нещадными ударами деревьев.

В комнате было прохладно, но от печи разливался жар, отдающий ароматами дыма и горелой сосновой смолы. На столе стояла бутылка с разведенным яблочным вареньем самогонным спиртом, рядом на подносе ждали утра остатки недовведенного ужина: с непривычки работать травмированной рукой, неаккуратно нарезанные герцогиней бутерброды с мясом, зеленью, луком, майонезом и сыром.

Принцесса Вероника лежала на просторной кровати. Выгнув спину, навалившись всем весом на маркиза, смотрела в огонь, пляшущий за стеклом в прозрачной печи, слушала шум непогоды и шипение волн за стенами. Борис Дорс обнимал ее, чесал ей пальцами ребра, терся подбородком о ее затылок. Ей нравились его неуклюжие, грубоватые ласки. Вытягивая ноги и руки, зажмурив глаза, она нежилась в его объятиях, наслаждалась ими.

— Я психопатка? — спросила она внезапно.

— Да — без колебания ответил ей маркиз.

— Тогда почему ты со мной?

— Потому что ты мое служение, как и вся Гирта, мой тяжелый и скорбный крест — ответил он ей — но я счастлив, что доверили его именно мне.

Она зажмурилась и улыбнулась его ответу.

Она проспала все утро и половину дня. Ее разбудили звонкие удары топора во дворе, плеск волн о камни и все такой же крепкий, терзающий деревья и кусты за окном штормовой ветер.

Кутаясь в серый плащ с меховым воротником из серой куницы, она босиком вышла на двор. Поджимая ноги, дрожа от холодной и мокрой росы, прошла по серой, колючей траве. Борис Дорс в одной рубахе, башмаках и штанах размахивая валочным топором на длинной рукоятке, раскалывал на поленья для печки ствол поваленной ветром могучей сосны.

— Будут дрова — сказал он принцессе вместо приветствия, утирая взмокший лоб тыльной стороной руки. Сосна поддавалась тяжело, но маркиз был привычен к такой работе и ничуть не смущался этого — как-то мы с Модестом пилили у него дрова… Приехали, зима, холодно, а топить нечем.

Принцесса заулыбалась его словам, прошла мимо, дошла до черных камней, за которым начиналось холодное море, простиралось на много тысяч километров бескрайней и бездонной гладью свинцово-серой студеной воды.

Там, на берегу, она сидела на камне, поджав ногу, смотрела на пасмурный горизонт и длинные густые и темные облака над ним. Ветер трепал ее волосы и длиннополые одежды, ледяные, обжигающие холодом волны, касались ее босых ног. Борис Дорс подошел к ней, со звоном опустил взятый по привычке всегда носить с собой оружие или инструмент топор на гранит. Внимательно пригляделся к герцогине.

Что-то незаметно изменилось в ее облике со вчерашнего вечера. Плащ как будто обратился серыми и мягкими крыльями, лицо стало спокойным и умиротворенным, белые нежные руки расслабились, в глазах отражалось холодное и суровое северное, готовое в любой момент пролиться тяжелым осенним ливнем небо. В ее неподвижном и как будто устремленном куда-то вдаль, за горизонт, за край мира, взгляде больше не было ни ярости, ни усталости, ни злобы ни ненависти. Багровый огонь перегорел, ветер и волны погасили пламя, остались только черные камни, бесконечная и пасмурная морская даль и пепел. Маленький, властный и злой кровавый дракон вырос, стал мудрым, большими и сильным. Непреклонным и безжалостным, но холодным, целеустремленным и рассудительным, таким, каким и положено быть тому, кто обличен властью повелевать страшными и вероломными бородатыми людьми, для которых существует только два закона: право сильного и непреклонная и суровая Христова вера. Ведь только вера в Бога и служение Ему, а вовсе не разум, логика или знания, делают из зверя на двух ногах, страшного и вероломного чудовища, убивающего для развлечения и наживы, образ и подобие Божие — человека.

Принцесса Вероника закончила молитву, осенила себя крестом и обернулась к маркизу, протянула к нему руки, чтобы он сел рядом с ней. Он присел на скалу обнял ее за плечи. Он понял без слов что она хотела сказать ему, но все же спросил.

— Что ты хочешь больше всего?

— Войти в Царствие Небесное — ответила она рассудительно и медленно — служения, спасения души.

Борис Дорс молча кивнул ей.

— Ты прав — сказала она спокойным тоном, твердым и одновременно смиренным — я должна выполнять то, что должна, а не то, чего велят мои прихоти. То, что Господь предначертал мне. Я много думала про Августа. Гирта принадлежит им с Марией. А мы, как ты и сказал, можем либо быть со всеми, либо позорно лежать в земле. Мастер Динтра позволил им начать все заново, чтобы они сделали все как нужно, потому что их боятся, признают, и только они умеют, могут держать всё здесь. Без меня Гирта останется какой была, а без них распадется как Ланса на востоке, погрузится в хаос гражданской войны. Это Август с Марией выиграли это сражение, собрали, подготовили, обучили верных людей, а не мы. Гирте нужна была праведная и непреклонная христианская Герцогиня, чтобы собрать, объединить людей, дать им надежду на победу, вдохновить их, и мастер Динтра вручил меня им как инструмент, а я была дурой, заигралась, думала, что я на самом деле правлю, как самая настоящая королева. Но ты верно подметил, я злобная и властолюбивая психопатка, а они меня просто терпели, как терпишь ты.

— Да — печально вздохнул, согласился маркиз — я пытался сказать тебе это, но ты меня не слышала. Мы много говорили об Августе с дядей Дезмондом. Даже после всего, что он причинил нашей семье, дядя считает, что Бог вразумил его в назидание всем нам, как Апостола Павла, и что с тираном-Августом, что умеет отрубить одну голову так, чтобы спасти тысячу, Гирта лучше, чем без. Если бы было иначе, как он сам говорил, он бы лично еще давно сжег их дома, перебил бы их всех. Он рассказал, что после Смуты он очень много разговаривал с обоими Прицци, он принимал у них покаяние, лично крестил и причащал Марию, венчал их. Я рассказал ему на исповеди о твоем пистолете, но стрелять он не благословил. И, похоже, в ампулах не яд. Это же они подарили его тебе? Они дали тебе игрушку. Я думаю, они хотели поддержать тебя, чтобы ты думала, что всегда есть простой выход. Я стрелял по собакам и свиньям, чтоб проверить, но не одной не убил…

— Борис, Борис… — покачала головой, всплеснула руками, со смехом и горечью воскликнула принцесса — ну что ты за человек!

Через несколько дней их вдвоем с маркизом вызвали на прием к графу Прицци в его новый кабинет, который он организовал себе в одном из залов в восточном крыле дворца, на противоположной прежней герцогской канцелярии стороне парадной лестницы.

За столом нес вахту секретарь, помощник Пескина, один из молодых, недавно принятых в клуб из числа юнкеров, рыцарей. На светлой, выкрашенной свежим лаком двери были две блестящие новой желтой латунью таблички. На верхней было выбито — «А. Н. Прицци», на нижней — «М. Л. Прицци». Юноша улыбнулся, радушно приветствовал принцессу и маркиза и, позвонив по телефону в кабинет, получив разрешение, пригласил их войти.

В просторной комнате, где недавно был ремонт, и еще пахло опилками, лаком и свежим деревом было накурено. На стене висело знамя. Два просторных, заваленных папками с бумагами, заставленных пепельницами, чашками кофе и письменными принадлежностями стола стояли углом друг к другу, между ними были кресла для посетителей.

Один из столов принадлежал графу Прицци, другой — его жене, но сейчас оба сидели у высокого окна с видом на герцогский парк и шпиль Собора Последних Дней. Подвинув к подоконнику, поближе к дневному свету свои модные столичные, наверное почти как в министерстве у мастера Динтры, крутящиеся стулья с подлокотниками и высокими, обитыми черной кожей спинками, сидели, пили кофе. По всей видимости, сейчас у них был рабочий перерыв.

Новый канцлер Гирты был облачен в черную должностную мантию и лиловый, расшитый серебром жилет, в ладони он держал прозрачную пластинку, а на его ястребиный нос были водружены изящные округлые очки. Облаченная в длинное светло-лиловое платье в вертикальную складку и столичную черную кофту с широкими рукавами и рисунком с изображением синих цветов лаванды и зеленых листьев на запястьях и груди, Мария Прицци сидела рядом с ним. Вытянув тонкие ноги в белых чулках и модных столичных, украшенных золотыми пряжками, ботиночках, запрокинув голову, курила трубку с алым искусственным огоньком, почти как у принцессы Вероники. Словно необычная корона или иное украшение, из ее затылка росли длинные, круто загнутые назад, изящные рога, по основанию подвязанные нарядными лиловыми лентами. Графиня сидела чуть боком, чтобы они не мешали, не цеплялись за высокую спинку кресла. Рядом с ней, на подоконнике, стоял телефон, но сейчас никто не звонил.

За стеной слышались голоса, стучали молотки. Рабочие подготавливали новое помещение для канцелярии Лилового клуба, штаб-квартира которого из дома графа Прицци что стоял на одноименной улице между проспектами Булле и генерала Гримма была сейчас в процессе переезда в герцогский дворец.

Маркиз и принцесса молча вошли, поклонились и сели в кресла для посетителей. Граф, не вставая, кивнул им в знак приветствия, отложил свою пластинку, раскрыл черную кожаную папку с лиловым драконом на лицевой стороне и, найдя нужный документ, протянул лист принцессе Веронике.

— Значит, на каникулы оба хотите. Руку починить — констатировал он со своей обычной угрозой в голосе, демонстрируя им служебную записку, которую подала ему утром герцогиня.

Мария Прицци внимательно, с интересом и даже как будто с улыбкой наблюдала за посетителями. Пока они бессмысленно смотрели в собственный текст, все также отталкиваясь ногами, покачивалась в своем кресле.

— Да — ответила, начала объясняться, принцесса Вероника — в связи с тем, что обстановка в регионе стабилизировалась…

Мария Прицци улыбнулась.

— Борис, а вы тоже хотите уехать? — строго уточнил у маркиза граф Прицци.

— Да — коротко ответил он и угрюмо уставился перед собой в стол на бронзовую статуэтку облаченного в полные доспехи конного рыцаря, которому в руки вместо копья можно было вложить перо или карандаш, чтобы не валялись на столе.

— Хорошо — согласился граф — проконсультируюсь с мастером Динтрой. Борис жду вас после обеда, у меня для вас будет поручение.

Принцесса и маркиз молча кивнули, встали со своих мест и, также молча поклонившись, вышли из кабинета.

Мария Прицци запрокинула голову, потянулась, разминая шею, зачесала острыми кончиками рогов спину.

— Ты им официальное приглашение в клуб вышли — выдохнув ароматный дым из трубки, обратилась она к графу, кивнула вслед маркизу и принцессе — а то ходят как гости, на цыпочках.

— Если вернутся, так и сделаю — коротко ответил он ей.

В дверь постучали.

— От сэра Роместальдуса! — четко, с поклоном, представил с порога Камердинер. За ним вошли солдаты, внесли в комнату большую, почти от пола до потолка, картину, поставив складную лестницу, приладили ее на заранее установленное на стене крепление. На ней, на фоне деревьев и живописной перспективы был изображен красивый усатый рыцарь в лиловых доспехах, держащий на локте шлем. Огромная лиловая с белым изящная змея с благородной острой мордой, рогами и белой гривой, почти что дракон без крыльев, нависала над ним. Неизвестный мастер сумел уловить движение, безошибочно запечатлев момент — рыцарь притягивал змее ладонь, а она как будто тянулась к нему своей головой в ответ. Они оба смотрели друг другу в глаза, как будто были влюблены.

— Это мы — когда рабочие и Камердинер вышли, улыбнулась, кивая на картину Мария Прицци — и где Адам берет такие картины?

— Сам рисует, наверное — ответил граф Прицци и, нахмурившись, оценивая изображение, закурил.

Прошло еще две недели. За это время в свободные от служебных обязанностей часы принцесса Вероника нарисовала и начала собственноручно вышивать знамя их с маркизом Дорсом новой герцогской семьи. Бело-рыжую хвостатую падающую звезду на фоне черного шпиля собора Последних Дней в темно-синем предрассветном небе.

Она покрасила волосы в скорбный серебристо-белый цвет, а несколько узких прядей в темно-синий. Целыми днями она работала, почни не выезжала из дворца, давала отказ большинству приглашений на регулярно проводящиеся в городе приемы, праздничные собрания и именины. На тех мероприятиях, куда они все-таки приезжали с маркизом Дорсом, в основном молчала или произносила только заранее заготовленные официальнее речи. Уезжала рано, по окончанию торжественной части, говорила всем, что у нее еще очень много дел. Вечерами, когда заканчивалась служба и уходили почти каждый день навещающие их с маркизом гости, подолгу стояла у окна, смотрела в стекло на крыши и огни Гирты. В ее глазах стояли тоска и усталость. Борис Дорс в угрюмом молчании сидел в кресле, оставался рядом с ней. За последние недели, очень уставая от поездок и неотложных государственных дел, он стал еще более мрачен и нелюдим.

— Вы хотели видеть меня простой смертной женщиной, Борис — как-то сказала ему принцесса, садясь на подоконник и прижимаясь виском к раме. В темноте гостиной, отражая сияние убывающей опрокинутой луны, на фоне окна отчетливо просматривался ее серебристо-белый силуэт.

— Вы лунный дракон, моя леди — смягчившись, ответил ей маркиз. Подошел, ласково коснулся ее руки. Она взяла его за ладонь, улыбнулась его словам, но не возразила.

На один из предстоящих отъезду дней был назначен торжественный, посвященный отбытию маркиза и герцогини, большой прощальный банкет. На прием приехало огромное количество гостей со всех концов Гирты. На площади перед парком стояли навесы и тенты, под ними, всем желающим за самую мелкую монету наливали горячий чай, жидко разбавленный вином, клали в миску вареную свеклу и белый хлеб. Везде стояли повозки и кареты. Мигали фарами, торжественно гудели ипсомобили. Рыцари стреляли в воздух с коней, били раскатистыми очередями, в знак приветствия. Ярко горели окна дворца и фонари.

Принцесса и маркиз, оба в нарядных торжественных, черных и багровых оттенков одеждах, спустились на второй этаж Малого дворца в жарко натопленный холл, где их ждала готовая сопровождать их свита. Элла дернула за рукав художника Гармазона, что, как и все мужчины, был облачен в блестящие парадные доспехи и при мече, сказала, чтобы не зевал, нарисовал всех. По его просьбе принцесса и маркиз остановились, замерли на лестнице. Елисей Дорс и Эвилина Тальпасто встали рядом с ними по правую руку, Вертуре и Марисе маркиз сделал повелительный жест подняться к ним с принцессой, встать по левую. Все остальные построились на ступенях вокруг и чуть ниже. Модест Гонзолле, что был на удивление трезв, припал на колено в первом ряду и водрузил поперек ноги свой огромный и неудобный в коридорах дворца, задевающий за все углы, двуручный меч. Все было приготовились, положили руки на эфесы так, чтобы художник запечатлел их как более гордо и пафосно, но Рейн Тинкала внезапно задержал его. Потребовал пажа, чтобы подал пику с флажком Фолькарта, схватил ее, расправил плечи и гордо встал с краю, рядом с нарядной Оливией Кибуцци, схватил ее под локоть и как самый настоящий бородатый морской разбойник-завоеватель из книжки, с силой привлек к себе.

Когда последние сборы были окончены, Регина Тинвег в последний раз придирчиво осмотрела праздничные одежды герцогини и гостей, все ли сидит как надо, нет ли пылинок, ни мято ли, все построились в колонну во главе с маркизом и держащейся за его локоть герцогиней. Корн распахнул дверь, и процессия торжественным шагом двинулась через галерею между дворцами по коридору в сторону парадной лестницы и залов, где их уже ждали гости, музыканты и накрытые к празднику самыми лучшими блюдами от славных и не менее стойких и гордых, чем рыцари Лилового клуба, поваров Гирты, столы.

Пажи юнкерского корпуса и гвардейские кавалеры, заложив руки за спины, почетным караулом стояли по всей длине коридора. На площадках лестниц несли вахту жандармы с лиловыми бантами, на портупеях поверх нарядных латных доспехов. Тяжело и глухо гремели по ковру шаги, бряцало снаряжение. Все молча и торжественно приветствовали маркиза и герцогиню короткими кивками головы, улыбались им. Опоздавшие, те, кто считал, что он тоже достоин и кого не назначили на вахту или в почетный караул, выглядывали из комнат и залов, догоняли процессию, держась на почетном расстоянии, пристраивались следом.

В большом вальсовом зале под звуки начавших наигрывать торжественную мелодию арфы, барабана и стальной полковой флейты, маркиза и герцогиню встретили Август и Мария Прицци в сопровождении родственников и друзей. Торжественно поклонились им. За их спинами стояли старшины, рыцари и землевладельцы Гирты, как городские, так и те, кто специально прибыл по случаю мероприятия из самых дальних уголков герцогства. Народу было так много, что гостям пришлось потесниться, чтобы пропустить колонну в следующее помещение, где были накрыты большое столы и установлены почетные кресла с высокими спинками для маркиза и герцогини, которые те заняли по знаку графа Прицци. Когда все встали на положенные им места, граф зазвонил в колокольчик и в наступившей тишине епископ Дезмонд прочел молитву, осенил крестом гостей и столы.

— Благословит наш Отец Небесный всех присутствующих здесь и тех, кого нет сегодня с нами! — громким, хорошо поставленным пением в церковном хоре голосом, провозгласил Борис Дорс по окончанию молитвы. Все перекрестились и сели. Заиграла торжественная музыка. Начался банкет, за ним танцы, а после торжественный и шумный вечер.

Закончив танцевать с графиней, граф Прицци подошел к маркизу Дорсу и принцессе Веронике, поклонился им, галантно протянул герцогине локоть, предлагая следующий танец исполнить с ним. Маркиз благосклонно кивнул и принцесса пошла танцевать. Майор Тинвег, что сидел рядом, потребовал пажа с бутылкой, налил себе и Борису Дорсу, и оба перекрестились и выпили. Баронесса Тинвег сидела у мужа на коленях, облокотившись локтем о его крепкое плечо, радостно улыбалась, румянилась, что-то бесконечно говорила ему в ухо, касаясь губами его щеки. Заметив, что она уже совсем пьяна, майор отобрал у нее острый скальпель, который она вертела в руке и, ударив им по столу, отложил подальше, чтобы она не порезалась им.

Мариса стояла у окна с фужером в руке, щурилась, смотрела на дождь и огни. Ее многократно приглашали танцевать, но она не хотела, отказывала всем. Вертура, Модест Гонзолле, Оливия Кибуцци и Рейн Тинкала расположились рядом, наливали себе фужер за фужером, шумно разглагольствовали о своих подвигах и достижениях. Какие-то важные малознакомые люди обсуждали неподалеку свои торговые и государственные дела, но так и не договорившись, пошли спросить совета у принцессы Вероники, маркиза Дорса и графа Прицци, вокруг которых собралось столько народу, что к ним было невозможно подойти. Так ничего и не добившись от старших, в конце концов, они обратили внимание на сына маркиза Елисея Дорса и графиню Эвилину, что сидели на подоконнике в компании нарядных и крикливых богатых молодых парней и девиц. Подошли, как со взрослыми, серьезно и обстоятельно обратились к ним, поделились какими-то своими важными мыслями о делах, государственной службе и политике, что несмотря ни на какие потрясения и даже когда все вокруг отдыхают, никогда не отпускают этих важных, посвятивших им все свои жизни, обличенных властью, богатством и ответственностью людей.

— У меня диплом шкипера! Морской академии Мильды! — рассказывал Оливии Кибуцци, держа ее за ладонь, красовался, гордо расправлял перед ней плечи, Рейн Тинкала — я ходил на шхуне, галеасе и каравелле!

Фрейлина поджимала плечи, щурилась, лукаво и оценивающе приглядывалась к нему, радостно улыбалась его наигранным и одновременно робким ласкам, его хвастливому шумному поведению.

— Да что ты несешь! — устав от графа, громко и грубо засмеялся Модест Гонзолле, указал на изогнутый рог на поясе наследника Фолькарта — ты ей в свой этот лучше подуди!

Рейн Тинкала не понял шутки и схватился было за рог, чтобы и вправду загудеть прямо в помещении, но Вертура и барон Гонзолле вовремя отобрали у него игрушку и вручили фужер вина, чтобы он не обижался и выпил.

Уже совсем вечером растрепанная и усталая принцесса Вероника без сил упала на заваленную сырыми после веселой прогулки по парку под дождем плащами кровать в библиотеке. Уткнулась в них разгоряченным, раскрасневшимся лицом, укрылась руками от яркого электрического света. В комнатах и коридоре играла музыка, было накурено и шумно. Все были восторженны и пьяны, наперебой спорили, ругались, говорили о какой-то несущественной веселой ерунде. Маркиз Дорс сел рядом с герцогиней, растрепал ее длинные распущенные волосы с нарядной пронзительно-синей челкой, положил ей руку на спину, обратился к ней с какой-то речью.

— Ну что, нравится быть всеми любимой леди-герцогиней? — упала рядом, с экспрессией уселась на кровать, рыжая Лиза, тоже вцепилась в ее волосы, начала трепать, гладить их, как кошку или свою воздушную лисицу.

— Иди к черту! — капризно бросила герцогиня, пытаясь отмахнуться от нее рукой, едва сдерживая счастливую пьяную улыбку.

— Сама иди! — также грубо ответила ей наперсница — наслаждайся. Послезавтра уедете, и будешь еще жалеть, вспоминать всю жизнь, как тебе было в Гирте!

— Да! — внезапно важно подал голос князь Мунзе, что все это время молча сидел неподалеку в кресле, меланхолично курил свою трубку, думал какие-то свои мысли. Изрек — они были мразями, лжецами и безбожниками не заслуживающими никакого снисхождения, а у нас были зарин, огнеметы и мечи!

На следующий день, накануне отъезда Борис Дорс и принцесса Вероника зашли в гости к Вертуре и Марисе. Принцесса обняла сестру, прижалась у ней. Она плакала. Мариса обняла ее, сказала чтобы утешить.

— Ничего ваше высочество…

— Какое я тебе ваше высочество… — ответила она, призналась горестно — Анна… я…

Она хотела сказать о том, что Мариса ей родная, единокровная, сестра и ее самый близкий и доверенный друг на этой земле, и слезы горя и обиды разрывали ее сердце, но даже в своей беде она нашла в себе силы удержаться от этого безрассудства, что непременно бы окончательно разрушило ее жизнь. Она вспомнила слова Адама Роместальдуса, которые сказал он ей, зайдя в ее кабинет по какому-то важному делу и застал ее в подавленном настроении.

— Не думайте что ваша жизнь закончилась, если у вас что-то не получилось или вы осознали, что не можете чего-то достичь. Ваша сила духа, ваша стойкость… они достойны уважения. Вы знали на что шли, но все это время вы верно исполняли ваш долг, каким бы скорбным и тяжелым он ни был, и то, что вы сделали для всех нас, просто неоценимо. Вы подарили нам Гирту, славную, христианскую, непреклонную, героическую, вы вернули всем нам надежду на то, что не все потеряно, не все проиграно на этой земле. Вы были упорны и отважны, вы показали своим примером, что Господь не оставил нас, что острой сталью, твердой верой и решительным сердцем можно одержать победу даже над самой страшной мерзостью людских беззакония и лжи. Да вам было очень тяжело, у вас не было сил и часто казалось, что все безнадежно и бесполезно, но не отчаивайтесь, всегда помните, что именно Господь Бог, Иисус Христос, поддерживал и вдохновлял вас на этом пути, давал все, что вам было необходимо. Он выбрал вас, доверил вам это служение потому что знал, что именно вы сможете исполнить его точно так, как Он того хотел. Всегда помните об этом, будьте тверды сердцем до конца своих дней.

Так, в дождливых холодных сумерках перед открытой дымящей печкой прошел вечер. Все вместе, вчетвером они сидели до самой темноты. Вспоминали все то, что случилось за эти недели, пили горький чай, обсуждали последние газеты, политику, ушедших из жизни знакомых и друзей.

Пришел маркиз Раскет, поклонился, сообщил, что уже поздно, а еще предстоит готовиться к отъезду. Уже когда прощались, совсем вечером, принцесса Вероника отвела Вертуру за руку в сторону и призналась ему тихо.

— А я хотела отбить вас у Анны — и чуть улыбнулась — но теперь у меня есть Борис. Господь спас меня от исполнения еще одной моей дурной прихоти.

Она обняла его и поцеловала, коснувшись языком губ, отчего детектив очень смутился.

— Моя леди…

— Для вас с Анной я просто Вероника, я… — горько возразила она ему — вы верно несли свою службу, вы были искренни, были снисходительны ко мне. А теперь мы расстаемся навсегда и вряд ли когда-нибудь встретимся.

— Нет, моя леди, для меня вы всегда будете светлой леди-герцогиней, которую Господь Бог ниспослал нам в назидание, что Он никогда не бросит нас в беде — с поклоном вдохновенно ответил ей детектив.

— Спасибо вам Марк. Веру вашу, верность вашу, служение ваше, да помянет Господь Бог во Царствии своем!

Они еще раз обнялись, и вернулись к остальным.

— Анна — осторожно обняла и поцеловала она и Марису, указала на детектива — береги его. Он самое ценное, что у тебя есть, каким бы он не был.

— Марк — стукнувшись локтями и обнявшись на прощание, косноязычно заявил детективу Борис Дорс — вот я послушал вас, сделал, как вы сказали… И вот видите… Вы страшный человек, когда-нибудь станете тайным советником. Стану настоящим Герцогом, обязательно позову вас на службу в Гирту. Спасибо вам, без вас… А впрочем ладно. С Богом! Еще увидимся, и не наливайте много Модесту!

— С Богом — кивнул, поклонился ему детектив — будем с Анной рады видеть вас с леди Вероникой в Мильде.

— Быть может — ответил, попытался улыбнуться ему в ответ Борис Дорс. Он последний раз взмахнул полой плаща как крылом, они с принцессой вскочили в седла, капитан Галько и маркиз Раскет, что сопровождали их, отсалютовали остающимся и, тронув коней, вскоре скрылись в холодной дождливой мгле.

На следующее утро все также лил дождь. Дул сильный восточный ветер.

Борис Дорс, принцесса Вероника, их оруженосцы, друзья и рыцари выехали верхом из ворот герцогского парка при поднятых знаменах, в сопровождении многочисленного торжественного караула из жандармов и придворных кавалеров. Пришедшие проводить их люди скидывали с голов капюшоны, салютовали им. Провожающих было так много, что они заняли всю площадь перед Собором Последних Дней и проспект Булле, в сторону рынка, по которому предстояло двигаться процессии. На самой площади тоже было людно, гвардейцы капитана Форнолле с трудом смогли оттеснить напирающую толпу, чтобы освободить проезд. Дождь усилился, стал невыносим. Мокрые флаги хлопали на холодном осеннем ветру. Епископ Дезмонд, что стоял на набережной в священническом облачении без плаща и капюшона прямо под ливнем, благословил племянника и принцессу. Борис Дорс попрощался с остающимся в Гирте сыном и Эвилиной Тальпасто, с которой по обоюдному согласию семей и собственному желанию, их помолвили накануне отъезда.

— Будете спаивать ребенка, разжалую в сержанты и отправлю на войну — указывая на девушку, строго напутствовала Дорса Младшего принцесса Вероника. Тот серьезно кивнул, вежливо преклонил перед мачехой колено и по-церковному, коснулся лбом ее руки. Принцесса обнялась с Эвилиной Тальпасто и Марией Прицци, которая что-то утвердительно шепнула ей на прощание, чему герцогиня заулыбалась, попрощалась, с остающимися в Гирте Фарканто и рыжей Лизой. Граф Прицци последним ловко запрыгнул в покачивающуюся у берега ладью, обнялся, стукнулся локтями с маркизом и, выйдя на берег, сам отшвартовал канат, махнул кормчему и перекрестил отбывающих, негромко сказал им.

— С Богом. Христос Воскрес!

— Воистину Воскрес! — вдохновенно ответили ему маркиз Дорс и принцесса Вероника.

Изящная ладья отчалила, беспокойно закачалась на ветру, на серых холодных волнах Керны. Матросы крепили канаты, заканчивали последние приготовления, но вот все было готово, зашипел двигатель, она тронулась с места и, постепенно набирая ход, с шумом рассекаемой воды, выбрасывая за собой белые фонтаны кипучих брызг, приподнялась на водных крыльях и помчалась в сторону арок Инженерного моста, вверх по течению реки. Собравшиеся на набережных и на склоне над привозом многочисленные провожающие, махали руками, стоящим на палубе с непокрытыми головами, чтобы капюшоны не заслоняли обзор, не мешали последний раз увидеть знакомые берега, улицы и стены маркизу Дорсу и принцессе Веронике, но ладья быстро увеличила скорость и, промчавшись под мостом, вышла за пределы Гирты. Еще какое-то время ее еще можно было различить с моста и городских стен, узнать по белым бурунам за кормой среди идущих по реке судов, ее удаляющийся силуэт, но вскоре и он исчез в серой и плотной дождливой пелене.

Вертура и Мариса, что вместе с Модестом Гонзолле, князем Мунзе и сэром Порре тоже вышли проводить герцогиню и маркиза, какое-то время еще постояли в толпе, покурили со знакомыми студентами и рыцарями. Окончательно промокнув и замерзнув, пошли обратно по южному берегу, по проспекту Булле в сторону Старого моста и полицейской комендатуры Гирты, чтобы снова вернуться к исполнению своего скорбного и безрадостного полицейского служения.

После событий багровой ночи в отделе Нераскрытых Дел стало как-то по-особенному неуютно и пустынно. Почти все столы, стулья и шкафы и даже сломанный диван и вешалку для плащей сожгли в печках за ту неделю, пока комендатура была в осаде, оказавшись в гравиметрической ловушке из-за стабилизаторов крепости Гамотти что стояла рядом с комендатурой на горе. Остались только рояль наверху, и огромный дубовый стол инспектора в его кабинете со следами топора, которым его пытались разбить.

После смерти и похорон Инги, покинул Гирту, забрал с собой опечаленного, апатичного, ставшего таким одиноким и потерянным, кота Дезмонда и Фанкиль. Сказал, что должен рапортовать обо всем случавшемся кардиналу Феррари и что, скорее всего после произошедшего инцидента, в Гирте теперь обязательно будет учреждена командория Ордена архангела Михаила, по крайней мере, он приложит к этому все усилия.

— Младший лейтенант Пьетро Лаго. Графиня Юлия Канна… — прочел Вертура в одной из папок, когда они разбирали вываленные из разломанных на дрова шкафов документы.

— Вот как их звали на самом деле. И это та Юлия, в которую Лео был влюблен, а говорил, что она умерла. Все-таки они не были братом и сестрой — поделился мыслями с Марисой детектив. Та печально кивнула в ответ так, что было не понять, знала ли она и раньше тайну рыцаря, или просто ей было тяжело об этом говорить.

— Это служебная конспирация! — грубо бросил инспектор Тралле нахмурился, отобрал папку у детектива.

Сразу по возвращению в комендатуру после штурма замка Ринья, спешно собрал вещи, не попрощавшись ни с кем, уехал доктор Сакс. После, из Кирсты, городка по дороге на Столицу, пришло заказное письмо с его скупыми извинениями за столько внезапный отъезд. Больше вестей о нем не было. Покинул отдел и Даскин: поначалу его назначили в герцогскую охрану и до отъезда маркиза Дорса он сопровождал его на выездах, но после они с Евой написали заявления о желании на время покинуть службу, забрали с собой зловредную Мину, поехали на юг, в Эскилу, к каким-то родственниками полицейского.

За окнами стояла белая октябрьская марь. Инспектор Тралле сидел посреди комнаты, собственноручно разбирал бумаги разложенные на недавно принесенном в отдел новом столе. Рядом с папками стояли кружки и бутылки. Пьяный лейтенант Турко устроился на табурете в стороне от всех. Нахлобучив на голову свою потрепанную шапку, придерживая травмированную руку, не стесняясь никого, отпивал прямо из горла, курил. Он опять поругался с женой и, несмотря на отпуск, назначенный ему по причине ранения, пришел в комендатуру пожаловаться на жизнь. Вертура и Мариса вполуха слышали его, как-то отвечали, помогали инспектору. Тот недовольно сопел, брезгливо кидал листы.

Дверь в длинный коридор с грохотом раскрылась.

— Мария Альма Криспеле — представил спутницу капитан Глотте. Властным шагом профессионального полицейского начальника прогрохотал по залу до стола инспектора.

Среднего роста, приятной наружности женщина лет тридцати пяти с толстой рыжеватой косой, длинной волнистой челкой, веснушками на щеках, серыми внимательными глазами и сосредоточенный улыбкой на лице, твердой походной вошла в отдел. Бросила быстрый, как будто бы все это было ей уже давно знакомо, взгляд на пьяного, ворчащего себе под нос, все еще ругающегося на жену и детей лейтенанта перед жарко натопленной печкой, на холст с изображением падающих звезд на фоне шпиля Собора и охваченного пламенем ночного неба. Подошла к столу, коротко и с достоинством кивнула инспектору Тралле. На ней была темно-бордовая мантия с золотым позументом, черная рубаха, черная длинная юбка и черные, лакированные, с блестящими металлическими пряжками, похожие на столичные, башмаки.

— Опорный пункт конфедеративной безопасности? — спросила она строго, оглядывая кипы бумаг и приборов, сложенных неопрятными грудами у стен в ожидании, когда привезут новые шкафы.

— Ну да — пренебрежительно ответил инспектор и отвернулся от нее с нескрываемым отвращением на лице.

Спутница капитана Глотте подошла к нему вупор и уточнила.

— Капитан Валентин Тралле?

— Да, я! — сквозь зубы пробасил он, нахмурился больше обычного — а вы кто такая, позвольте спросить?

— Капитан юстиции первого класса — ответила она без запинки, как скороговоркой произнесла четко и уверенно — указом мастера Динтры я назначена новым куратором отдела конфедеративной безопасности Гирты. Что у вас тут такое?

— Мебель не завезли — продемонстрировал руками, поднялся со стула, грозно навис над ней, от распирающей его ярости и волнения засопел, сжал кулаки инспектор — Хельга, я… Простите, видите как у нас тут.

— Хельга? — переспросила она, повела бровью с едва сдерживаемой улыбкой.

— Простите, Мария — встал по стойке «смирно» инспектор и приложил руку к груди — леди… как вас там… да, капитан Валентин Тралле это я. Служу Гирте.

— Пишите рапорт — строго сказала она ему — как принесете мне, дадим вам новые шкафы.

И, развернувшись, деловой походкой покинула отдел. Капитан Глотте только пожал плечами и вышел за ней.

— Ну вот и мы уезжаем — сказал детектив, поделился мыслями с Марисой.

В комнате был бардак, как это всегда бывает накануне дальней поездки. На столе поверх упакованных в кожаные папки рукописей лежали билеты на дилижанс до Эскилы, прибрежного городка по дороге на юг, на Мильду.

Дождь со снегом хлестал в окна. Уныло завывал ветер, скрипел ветвями уже полностью облетевших деревьев. Под окном горел фонарь, подсвечивал желтым крупные хлопья летящего снега.

Мариса стояла перед зеркалом примеряла шерстяную шапку с меховой оторочкой, хвостом и ромбом полиции Гирты. Этот манерный головной убор ей подарили князь Мунзе и сэр Порре, к которым они заходили в гости вчерашним вечером. Вместе с Модестом Гонзолле, лейтенантом Манко, что уже чувствовал себя намного лучше и другими рыцарями, они сидели в гостиной князя, пили чай, вспоминали прошедшие события, отмечали их с Вертурой готовящийся отъезд в Мильду.

— Прямо даже жалко как-то — глубоко нахлобучив шапку на лоб, печально сказала Мариса, села на кровать, поджала губы, сложила руки на коленях. В ее глазах стояла тоска. В комнате было холодно и неуютно, даже несмотря на жарко растопленную печь, так что Мариса не стала снимать шапку, накинула на плечи свой плащ, как будто она уже собралась, и пора было выходить.

Сизые тени ползли по улицам. Под окнами снова спорили дворники, ругался истопник.

— Да, я тоже уже как-то привык к Гирте. И ехать по такой погоде… Но это приказ. Сэру Роместальдусу надо, чтобы мы срочно отвезти его бумаги в Мильду — продемонстрировал ей запечатанную посылку детектив.

— Очередные секретные документы? — скептически, устало, без всякого энтузиазма, спросила Мариса. В любой другой момент она бы сказала «Давай откроем, почитаем», но сейчас у нее не было никакого настроения шутить.

— Письма, и еще какая-то книга — пожал плечами Вертура, укладывая в стоящий на столе саквояж вещи — наверное, очередной глупый сувенир для подружки его веселого детства. Ты же знаешь, он неисправим.

— Да ну его — печально отмахнулась Мариса.

Они собрали, упаковали всё что хотели взять с собой в поездку и начали снова делать поклоны, которых осталось еще много и много тысяч.

К слову. Сколько за эти дни Мариса не ходила рядом с портовым районом западнее дома графа Прицци, сколько не спрашивала, не искала у Вязовой аллеи, она так и не смогла найти ту маленькую церковь, к которой вынесла ее лошадь в багровой мгле. Более того, она даже не помнила, как она очутилась дома. Помнила лишь, что проснулась от настойчивого стука в дверь утром, уже задолго после рассвета. Квартальный гремел сапогами в коридоре, кричал во все горло, ходил по комнатам, проверял по описи, все ли целы и живы.

Она тогда еще подумала, что, скорее всего, это был всего лишь сон, навеянный накрывшей город колдовской мглой и искажением, но в комнате стоял густой аромат церковного масла, свечей и ладана, словно опрокинули лампаду, но лампада была на месте и давно потухла, и Мариса тогда еще очень удивилась тому, почему в их с Вертурой комнате пахнет совсем как в церкви.

— Заказное, из Гирты, вручить лично — застучал в дверь, вошел в кабинет курьер. Михаэль Эрнест Динмар, полицмейстер Второго отдела полиции, сидел в своем просторном кабинете с окнами на три стороны торца здания полицейской комендатуры Южного района Мильды. В комнате жарко горел камин, со стены благородно взирали портреты барона Эмери и короля Арвестина. За окнами стоял дождливый темно-синий вечер. Вдоль Южного Проспекта горели яркие желтые электрические фонари. Осенний дождь с мокрым снегом глушил звуки улицы: говор голосов, бряцание упряжи, стук колес и храп лошадей.

Когда курьер вышел и закрыл за собой дверь, полицмейстер распечатал концерт. Быстро пробежал глазами строки, обратился к сидящей за соседним столом у дверей, перебирающей бумаги уже немолодой, но красивой золотоволосой женщине в алой мантии и массивном тяжелом пенсне.

— Рин — сказал он ей — просят подыскать квартиру для Анны Румкеле, купить, предоставить ей в пользование и назначить денежное довольствие и должность при нашем отделе.

— Довольствие? — спросила она, не поднимая от бумаг головы — и сколько выделяют денег?

— Немало. Но пишут на руки не выдавать, помимо жалования, назначить еженедельную выплату на наше усмотрение. Ровно столько, чтобы ей не хватало на то, чтобы сидеть дома и бездельничать — прочел старый лорд — оплачивает герцогский фонд Гирты.

— А кто присылает нам такое? — уточнила собеседница, заинтересовавшись письмом, встала, прошелестев тяжелыми полами бархатной мантии, подошла к столу начальника взяла из его рук бумагу, прочла, придерживая рукой пенсне.

— Август Николай Прицци по распоряжению мастера Динтры? Какая честь — слегка скептически сказала она — значит их расчет оказался верен и Марк выполнил свою миссию. И надолго они Анну к нам в Мильду?

— Возможно навсегда. Если что, будут решать, нужна ли им вторая герцогиня, соберут комиссию.

— Хм.

— Я полагаю гадать бессмысленно. И вообще, Рин, вам разве не льстит, что именно нам доверяют это дело?

— Михаэль, вы как всегда правы — согласилась Ирина Салет, помощница и наперсница начальника тайной полиции Мильды — завтра подготовлю все нужные бумаги и документы. Как я понимаю, вводная: Марк познакомился в Гирте с женщиной, которую приставили следить за ним, как за шпионом, а потом привез ее в Мильду, чтоб жениться на ней?

— Именно.

— И теперь он родственник правящей семьи Гирты.

— Ну что ж теперь поделаешь. Мы же не скажем ему о том, что его заданием на самом деле было увезти подальше, с глаз долой, путающуюся у всех под ногами девицу.

— Мастер Динтра изволил пошутить.

— Когда он был серьезен, тогда в Басоре, небо и земля горели — кивнул старый лорд — у каждого свое служение. Рин, давайте чаю и подумаем, как нам аккуратнее оформить все это дело.

— А Марка приставить к повышению?

— Разумеется пока нет — ответил старый лорд — формально он не справился с расследованием массовых убийств и поимкой Зверя, так что пока не предоставит аттестата, или письменных благодарностей, никаких наград и повышений. Назначьте ему две недели выходных и небольшую премию.

Вокруг было белым-бело от лежащего повсюду мокрого, необычайно белого и чистого снега. Темнели черные, голые ветви деревьев, высаженных аккуратными рядами вдоль железнодорожных путей. На них сидели галки, надувшись, глядели на платформу и прохаживающихся по ним в ожидании поезда пассажиров. Над лесополосой, светлел, упирался в небо белый, свежевыкрашенный шпиль колокольни, стоящей на краю поселка городского типа церкви.

В зале ожидания, просторном помещении с высоким арочным потолком было светло. Шумел обогреватель. За высокими окнами стояло пасмурное зимнее небо, от буфета тянуло подгоревшими сдобными булочками и кофе с молоком, который наливали в белые фарфоровые чашечки из большого пузатого электросамовара что стоял на тумбочке между кассой и полупустой стеклянной витриной. На кухне в соседнем зале гремели о железную мойку ложки, слышалось шипение бьющей под напором из крана воды. Где-то на путях назойливо звенел семафор, предупреждая, что приближается состав или маневровый локомотив. Бородатый художник Гармазон сидел, привалившись боком к широкому подоконнику, откинув с головы капюшон плаща, оправлял колючий шарф, которым он укутал от сквозняка шею, требовательно, по десятому разу, пересматривал рисунки и эскизы. Поясная планшетная сумка, войлочный колпачок с меховой оторочкой и меч в ножнах в творческом беспорядке по привычке лежали перед ним на столе. Тут же стояли такие непривычные после фужеров Гирты чашечки кофе и просторная тарелка с давно остывшим, приправленным чесноком и сыром крепко зажаренным, по просьбе художника почти что до гари, как он привык за эти недели, черным хлебом.

— Вот, я еще перерисовал вчера вечером — продемонстрировал он Элле картинку с Марисой и Вертурой на мосту — потом дорисую еще несколько, есть идеи.

— Да, обработаем их. Тут на целую иллюстрированную новеллу… — устало согласилась она, придирчиво разглядывая рисунки, один за другим вынимая их из планшета, проводя по ним своей прозрачной пластинкой.

— Не выкладывай пока, и главное без тупых комментов — предупредил художник. Быстро глянул на часы на стене, начал собирать, складывать обратно в сумку картинки.

Здесь были все его работы, сделанные в Гирте: и мистерия в библиотеке, где все сидели вокруг принцессы Вероники и барон Визра с Майей Гранне под соснами на вершине скалы, и Борис Дорс с Вертурой с охапкой люпинов, и Эмилия Прицци в окружении щупалец и горящая ратуша и ипсомобиль министра Динтры. И полицейская комендатура и подземная железная дорога и казнь мужеложцев, и раненые, но веселые рыцари — лейтенант Манко, князь Мунзе и сэр Порре. И барон Марк Тинвег со своей молодой женой и сидящим на плечах сынишкой. И турнир, и смерть генерала, и маски, и мертвый герцог Вильмонт, и граф и графиня, Август и Мария Прицци. Рейн Тинкала с отрубленной головой мародера и дезертира со своими бородатыми морскими разбойниками, и горящие багровым огнем окуляры телескопов, и пьяные студенты, и принц Ральф, и герцог Ринья, и маршал Тальпасто и Адам Роместальдус и генерал Вритте и крестный ход и порка и рыцари Гирты со знаменем принцессы Вероники на фоне зловещего черно-багрового неба. И замок Этны и городские стены с воротами, про которые еще кто-то пошутил что они от толстых троллей, и городская ратуша, и черный Собор Последних Дней.

На одном из рисунков был изображен почти в полном составе отдел Нераскрытых Дел. Все кроме Алистера Дронта. Инспектор Тралле, Хельга Тралле, Фанкиль, Инга, доктор Сакс, Дюк, Филипп Кранкен, лейтенант Турко, Эдмон Даскин, Ева, Вертура с Марисой и кот Дезмонд.

— А это кто такие? — изумилась Элла — они то здесь зачем?

— Это же полиция Гирты! — напомнил художник — там, где служит Марк. Это Йозеф Турко, помнишь, мы же их на дороге встретили!

— А, Гирта! — презрительно воскликнул от соседнего столика какой-то уже немолодой, круглолицый, довольный собой нагловатый человечек в толстой куртке с блестящими металлическими кнопками — такая дыра это Гирта!

— Ты язычок-то дурень, попридержи! — грубо, совсем по-рыцарски прикрикнул на него, нахмурился художник Гармазон, положил руку на меч.

По громкой связи объявили подачу поезда дальнего следования на Столицу. Пассажиры и провожающие спешно допивали кофе, доедали булочки, покидали кафетерий. Неся в обеих руках кладь, выходили на перрон, неловко подпирая ногой все время закрывающуюся на тугой пружине, норовящую дать по лбу дверь. Старомодный дизельный локомотив подтаскивал к платформе состав. Дежурный по станции придерживал рукой полы шинели, чтобы не раздувал промозглый ветер, сигналил ему красным фанерным флажком со светоотражающей призмой.

Уже на перроне незадачливый обиженный шутник заискивающей походкой приблизился к художнику и его спутнице, держа на отлете дымящуюся папиросу, попытался объясниться.

— А что, тысяча километров до Гирты, далеко, дороги даже нормальной туда нету…

— Гирта рядом — с достоинством и громко, глядя ему в глаза, ответил ему, кивнул Гармазон и пояснил — она в душе.

Элла, что стояла рядом с ним, куталась в длинный вязаный красно-зеленый колючий шарф, который подарили ей фрейлины принцессы Вероники, зябко закивала в знак подтверждения.

Мужичок брезгливым жестом выбросил на рельсы недокуренную папиросу, высокомерно усмехнулся и, сделав оскорбленный вид, что не желает больше говорить, отошел от них.

Ночь сменилась ранними предрассветными сумерками, ясными и чистыми. На пологом берегу широкой и спокойной реки стояли редкие высотные дома. Засыпанный снегом лес или большой парк спускался к воде, к уютной каменной набережной, вдоль парапета которой горели яркие желтые фонари. Проезжая по мосту через реку, поезд сбавил ход. В купе было холодно. Где-то тихо играла музыка, в коридоре хриплыми сонными голосами переговаривались, обсуждали что-то какие-то пассажиры. На столе стоял стакан с чаем в котором тихо дребезжала ложка. Рядом лежали белые пенопластовые контейнеры для еды и блокнот принцессы, в котором она хотела вести дневник, но не написала с тех пор, как они покинули Гирту ни страницы. На крючке для одежды рядом с плащом висели планшетная сумка маркиза Дорса и его меч. Сам маркиз лежал на скомканной подушке, на спине, заложив руку за голову, поджав колени: со своим высоким ростом, он неудобно упирался ногами в стенку купе, прикрыв глаза от света ладонью, наслаждался мягкой и неспешной поездкой. По привычке кривил лицо, как сержант на построении. Принцесса Вероника сидела с ногами на нижней полке напротив него, укрыв черным крахмальным пододеяльником колени, держала в руках стакан в блестящем подстаканнике, смотрела в окно по ходу движения поезда, улыбалась знакомым местам, щурилась с недосыпу. Она ехала домой, но все было так ярко, так радостно и непривычно, как впервые.

Памяти событий июля-октября 1541-го года посвящается. Герцогство Гирта, Конфедеративное Северное Королевство.

Доктор Эф.