Его разбудили дождь и колокольный звон. Тяжелые мерные удары волнами разносились над городом, отражались эхом от стен домов и в узких улочках, заставляли едва заметно вибрировать стекла. Фестиваль еще не кончился, но дождь уже пошел. Серой пасмурной пеленой укрыл город. Заливал улицы и проспекты Гирты.

Вода журчала в трубах водостока, с холодным плеском вливалась в титан в смежной комнате. Дворник Фогге бубнил, ворчливо спорил с кем-то незнакомым на улице, вяло поводил по мокрым камням метлой. Где-то наверху, в доме, громко ругались, топали ногами по доскам пола, соседи, но толстые каменные своды глушили звуки так, что было совсем не разобрать что у них там случилось.

— Надо будет устроить горячую ванну — подумал Вертура и повернулся на бок, чтобы поспать еще чуть-чуть…

Через пять минут он был уже причесан и одет, а еще через десять стоял в храме — соборе Иоанна Крестителя, что стоял через две улицы от дома, где он жил. Внимал литургии, смотрел на тускло поблескивающие в свете высоких окон под куполом оклады икон и отражения лампад на серебряных нимбах, слушал хор и молитвы, крестился.

Терпкий дым ладана клубами стелился по полу. Жаркой душной копотью чадили, оплывали слезами блестящего ароматного воска, многочисленные свечи.

— Ты с угла Прицци и Гримма? — подошел, спросил алтарник. Молодой человек лет девятнадцати с бородкой, узким взволнованно-одухотворенным лицом, длинными волосами и, висящим на шее, на веревочке, проклеенном кожаной полоской по переносице, пенсне.

— Да — в очередной раз слегка удивившись тому, что в Гирте трудно остаться незамеченным, не соврал, ответил и опустил глаза детектив — я пришел на исповедь.

— Опоздали, исповедь у нас в семь. Подойдите к отцу-иерею, может он вас благословит — указал ему рукавом служитель. Вертура кивнул, отошел в указанный предел храма и встал в очередь под сумрачный свод, где, озаренный рыжими бликами дымно горящих в ящиках с песком свечей, стоял массивный черный крест. Тусклые, покрытые лаком и маслом, лики икон на маленьком, перегораживающим всю арку иконостасе, слабо мерцали в глубине портала, за ним, отражали их слабый трепетный свет.

Когда подошла его очередь, старенький, но широкий и крепкий священник в потертом черно-сером подряснике и нарядной светло-голубой епитрахили, поправил очки, не узнавая, вопросительно посмотрел поверх них на детектива, жестом призвал его к себе.

— Причащался? — когда он вернулся домой, мрачно спросила его Мариса.

— Не допустили — ответил Вертура — священник сказал, чтобы ты тоже подошла. Он такой в узких очках, седой, с лысиной…

— А это отец Ингвар — ответила, отмахнулась Мариса — он хороший человек.

Вертура повернул стул, вполоборота сел к столу и, положив поверх письменного прибора и папок завернутые в старый номер «Скандалов» купленные в лавке внизу сыр, петрушку и хлеб, стыдливо и бессмысленно уставился себе в колени. На печке грелся котелок с кофе. Мариса лежала в одежде на кровати, задрав ногу на ногу, курила трубку, смотрела на детектива с подозрительной, мрачной ненавистью.

— Отец Ингвар служит в соборе Иоанна Крестителя, раньше я часто к нему ходила… — неохотно пояснила она, когда стало очевидно, что Вертура не собирается комментировать свою исповедь — ты все ему выдал?

— Ничего я не выдал — покачал головой детектив и с досадой прибавил — что мне выдавать-то? Вся Гирта и так уже знает о том, что ты живешь здесь, со мной и все смотрят на меня, как на идиота… Тебя отлучили?

Мариса молча кивнула.

— Он сказал, чтобы мы пришли вместе.

— Он уже приглашал меня, но я не пойду.

— Ты считаешь, что Бог к тебе несправедлив?

— Не хочу обсуждать с тобой это.

— Придется — внимательно глядя ей в глаза, ответил Вертура — он сказал, что раз мы с тобой спим на одной кровати, это касается нас обоих…

— Ты еще мораль мне прочти! — презрительно прищурилась на него Мариса — расскажи мне как мне надо правильно жить, или что еще в этом роде, как вы все это любите делать.

— Обойдешься — также грубо и неприязненно бросил ей Вертура — открой Евангелие и сама прочти.

Он позавтракал сухим бутербродом, налил себе кофе и приступил к уборке: принес из коридора метлу и ведро с водой, заметая под кровать нанесенный с улицы песок, начал подметать пол. Мариса какое-то время следила за ним с постели, недовольно хмурилась, потом встала, подошла к нему, вырвала из рук, метлу.

— Дай! — потребовала она — ничего ты не можешь, только языком молоть. Даже прибраться по нормальному не умеешь!

— Отстань от меня. Ты же сказала тебя не трогать.

— Ты дурак что ли! — обиженно бросила она ему. Достала свои войлочные нарукавники для письма, подвязала ими широкие рукава своей рубахи, чтобы не мешались и не запачкались в грязи.

Он сел за стол и закурил. Она несколько раз взмахнула метлой, с силой ударила его по башмаку, бросила грубо и сварливо.

— Чего расселся-то? За водой иди.

Он встал, пожал плечами и вышел из комнаты, пошел искать ведро.

Выходя, обернувшись, заметил, что Мариса, стоя посреди комнаты, держа в руках метлу, внимательно смотрит ему вслед. Уловив его пристальный взгляд, она резко отвернулась, чтобы он не видел ее радостного лица и счастливой улыбки, женщины, чувствующей себя полноправной хозяйкой в своем жилище.

К обеду все дела были сделаны. Комната приведена в порядок, завтрак съеден, но так, чтобы и на ужин тоже осталось немного хлеба с сыром. Пока Мариса относила в стирку, во двор, белье, детектив успел достать блокнот и сделать в нем несколько заметок о недавних происшествиях, которым он был свидетелем. По приезду в Гирту он думал писать шифром, который ему выдали еще в Мильде и который он учил в дороге, но интуиция и логика вовремя подсказали ему, что в сложившейся обстановке лучше делать записи открыто чтобы не оказаться под еще большим подозрением, а все самое важное держать в уме. Так что он просто коротко изложил все свои наблюдения, написав пару характеристик новым знакомым и принцессе Веронике, несколько раз перечитал написанное, чтобы лучше запомнить их, вырвал листы из блокнота, скомкал их и выбросил в огонь, в печь.

Время остановилось.

В комнате было открыто окно, печка натоплена, а нагретый титан в соседней комнате раскочегарен так, что оставшаяся в нем после мытья и уборки вода едва не кипела. Едкий дым от не до конца прогоревшего угля просачивался в большую комнату. Грязная вода, которой отирали пыль, вычищали грязь из всех углов, со шкафов, с подоконников и корешков книг, вылита в очко клозета. Дымные палочки черного опиума и сандала, которые Мариса в изобилии накупила позавчера на ярмарке, курились в вазочке с песком для просушки рукописей, на столе, а за окном светлело серое, по-осеннему пасмурное и серое, дождливое небо. Там, на улице, стучали колеса и копыта лошадей, переговаривались люди. Мариса и Вертура лежали на кровати, отдыхая после проделанной работы. Она, держа его за ладони, навалившись на него спиной, он обнимая и лаская ее грудь и плечи. Вели свои нехитрые разговоры, обсуждали всякую ерунду, вроде позавчерашних происшествий и что могло случиться с доктором Саксом, которого оставили на ярмарке напившимся и упавшим рядом с такими же пьяными в дрова студентами, Фанкиля, Ингу, Еву, Даскина, инспектора Тралле и, конечно же, принцессу Веронику.

Потом Вертура начал рассказывать про Лиру. Перемежая отрывочные воспоминания из своего детства с чудными, дикими, выдумками, что он неоднократно слышал в кабаках и салонах, от офицеров, торговцев, моряков и путешественников, принялся рассказывать как нам, на юге, откуда он родом, на самом деле. Мариса как будто заинтересованно слушала его, улыбалась, важно кивала в ответ, и было совершенно невозможно понять по ее лукавым репликам, по ее хитрому выражению лица, принимает ли она сказанное за чистую монету или считает его бессовестным, нагло врущим, чтобы возвыситься в ее глазах, выдумщиком.

Где-то вдалеке одиноко стучал рычаг колонки, моросил дождь. И не было ничего кроме этого серого, бесконечного дня, шелеста берез за окном и журчания воды бегущей по камням под уклон мостовой и задувающего с улицы через открытое настежь окно холодного, с ароматом морской соли, с легким привкусом конского навоза и дыма от очагов ветра. Весь мир исчез за этой тихой пасмурной дождливой завесой. Не осталось ничего — ни службы, ни фестиваля, ни вчерашних жутких происшествий, ни черных елей в парке через дорогу, перед домом графа Прицци, ни каких-либо стоящих беспокойства мыслей. Только эта комната в большом доме, где где-то как будто совсем далеко, в ином мире, за стенами, за крепко запертыми на засов дверьми, тоже живут, переговариваются, топочут, хлопают дверями и двигают мебель, какие-то совершенно чужие и невнятные люди, до которых ни Вертуре, ни Марисе не было совершенно никакого дела.

— А может действительно, раз так приглашают, сходить что ли с тобой к отцу Ингвару? — закрыла глаза, откинула голову ему на грудь, ласково и мечтательно спросила Мариса у детектива.

— Ага — ответил ей он, улыбнулся и, бросив взгляд на иконы на стене, мысленно перекрестился.

Зашли Инга и Фанкиль. Мариса открыла им дверь, чтобы не возбуждать дурных подозрений, села в кресло, положила рядом с собой книжку. Фанкиль встал посреди комнаты и строго глядя на лежащего на кровати с распущенными волосами и в распахнутой на груди рубахе, по-хозяйски заложившего руки за голову, детектива, заявил.

— Собирайтесь, поедете с нами — и, оглядевшись, прибавил — а у вас тут уже посмотрю, все обжито. Неплохо у вас здесь.

Инга вывалила кота, которого держала на руках, прямо на стол, на блокнот детектива и неоконченные, оставленные Марисой как-нибудь на потом, статьи. Тот тут же разлегся, наверное, только чтобы не смотреть на уже успевших утомить его людей, задрал к потолку широкую мохнатую морду, недовольно и размашисто забил хвостом, отбрасывая в сторону видимо мешающие ему гусиные перья и листы.

— А мы все о вас гадали, думали! — уже на улице сообщил детективу, лукаво поглядывая на него Фанкиль — насмотрелись на такое, что без шпиона из враждебного города сплошная скукотища. Слышали про аутодафе, кого вчера на площади жгли?

— Зачем я вам нужен? — чиркая спичкой, чтобы прикурить, угрюмо спросил у рыцаря недовольный детектив — мэтр Тралле сказал, что мы с Анной свободны до понедельника, а сегодня воскресенье. Откуда вам известно где я живу, это Анна вам выдала?

— Нет, это мэтр Дезмонд — ответил Фанкиль и указал на уже притороченный к седлу лошади туесок, из которого выглядывала недовольная тем, что в него заливает дождь кошачья морда — мэтру Тралле срочно нужен отчет о ваших вчерашних приключениях. С вами Анна ничего не напишет, а так хотя бы со скуки сядет и займется делом.

Для Вертуры у рыцаря имелся запасной конь. На улице их ожидал Даскин, которого оставили снаружи, под дождем, охранять снаряжение и лошадей. Ничуть не смущаясь того что он уже весь мокрый, полицейский бодро покачивался в седле, перекидывался шуточками с дворником Фогге и истопником Гуццо, что стояли под аркой, делали вид, что очень заняты какой-то работой, курили.

— А что это вы, господа кавалеры, носите в своих сумочках? Просветите старика, уважьте, будьте так любезны! Всю жизнь узнать хотел, но все боялся спросить! — ерничал пожилой истопник Гуццо, в молодости кочегар сталелитейного цеха.

— Улики — видя, что Даскин внимательно смотрит куда-то в сторону вдоль по улице, игнорирует вопрос, отвечал ему Фанкиль — кто много болтает, тому и подкидываем.

— Эх, денежек бы лучше кто подкинул! — взмахнул рукавом, мечтательно и печально закачал головой, оперся на метлу истопник — а улики, извольте, оставьте лучше себе!

Улыбнувшись, кинув ловкому попрошайке пару мелких монет, полицейские вскочили в седла, надвинули пониже на лица капюшоны, чтобы не заливал дождь, и поехали в сторону проспекта Рыцарей.

— Это, кстати, комната Адама Роместальдуса — внезапно, когда они чуть отъехали вперед от остальных, сообщил детективу Фанкиль и многозначительно кивнул ему — интересное совпадение, не правда ли? Из ваших окон он наблюдал за тем домом, что через перекресток. Обратили внимание, чья это фазенда?

— Это во времена Смуты? Сэр Прицци был под подозрением?

— У сэра Августа было двое сыновей. Младший — Андрес, погиб под Эскилой в стычке с людьми барона Келпи, а старший — Хольгер, при невыясненных обстоятельствах сгорел в кабаке — внезапно властно и жестко сверкнул глазами, ответил рыцарь, намекая на то, что об остальном должен догадаться сам детектив — по официальной версии, причиной пожара в Червивой Харчевне при котором погибли Прицци младший и несколько его друзей, а также хозяин заведения с женой и детьми, стало неосторожное обращение с огнем. Но есть мнение, что это дело рук вашего клеврета Бориса Дорса, хотя никаких формальных доказательств к этому найдено не было.

Вертура промолчал, мысленно отправив рыцаря куда подальше, рассудил, что если тому будет действительно нужно, он сам расскажет подробно, без всяких догадок и этих глупых игр в вопросы и ответы.

Видя, что детектив не проявил к его истории никакого интереса, Фанкиль разочарованно замолчал. Ничего больше не говорили и остальные полицейские.

На улицах было пустынно. Сильный, внезапно заливший Гирту, дождь загнал всех в дома под крыши.

— Лежат сейчас, страдают все с больной башкой, не проснулись еще после бессонной ночи, бездельники — глядя на распахнутое окно и уныло сидящих на подоконнике, курящих, мрачно и бессмысленно взирающих на мостовую, как будто размышляющих, что с ними такое происходит и куда они попали, мужиков, равнодушно, без всякого энтузиазма, констатировал про себя детектив.

О празднике же, который вроде как еще даже и не закончился, сейчас напоминали только усталые прохожие в полосатых столичных плащах и беретах с помпонами, вяло бредущие куда-то по улицам, наверное еще за вином и едой, все еще висящие по фасадам домов промокшие, обратившиеся тряпками вымпелы и флажки, да черные лужи резко и неприятно пахнущей гари на перекрестках на месте погасших кострищ. Палисады, что перегораживали проспекты ночью, были разобраны или отодвинуты к домам, скамьи и столы, непрогоревшие бревна и угли унесены во дворы. Вставшие еще засветло дворники ходили с метлами по улицам, убрали черепки от разбитых по пьяни кувшинов, кружек и бутылок. Гребли опавшие с деревьев, уже потихоньку начинающие желтеть листья, счищали с улиц свежий конский навоз, что оставляли за собой с грохотом и цокотом копыт проносящиеся по улицам кареты и неспешно проезжающие верховые. Изнуренные пешеходы шагали вдоль домов. Мрачные, опущенные к мостовой лица выражали немую, безразличную покорность и уныние. Все, что было еще только вчера — яркое солнце, веселье, беззаботную радость и сладостную усталость после веселого застолья — все смыло студеным серым дождем, омывшим улицы Гирты. Как будто ничего этого никогда и не было.

— Вот это так всегда — подумал Вертура — всегда все ждут, суетятся, готовятся, все такие счастливые и восторженные, как будто бы должно случиться что-то хорошее и волшебное. И вот оно произошло и еще даже и не закончилось, но все уже устали, сказали все, хватит, денег больше нет, голова болит, все с этого дня больше не пьем и вообще отдыхать много вредно…

По знаку Фанкиля полицейские остановились у какой-то распивочной. Поскольку путь предстоял неблизкий, зашли купить в дорогу хлеба и подогретого сидра. В зале было пусто и холодно, судя по всему, заведение только открылось: как и полагается во всех христианских городах и землях, в воскресные дни питейные залы Гирты работали только после завершения воскресной литургии. Отчего-то утомленная и злая уже с самого утра служанка со слабо скрываемым раздражением сообщила, что плиту только начали топить, и горячего еще нет. Тоном, как будто намеревалась вылить за шиворот, предложила, холодное темное юво и хлеб с чесноком, от которых, когда промокаешь и мерзнешь, становится только холодней. От юва отказались, решили подождать, пока нагреют печь. Заказали кофе, расселись в пустом тихом и холодном зале у подвального окна, бессмысленно смотрели на проезжающие за мутным, забрызганным стеклом колеса карет и проходящие по улице, плещущие по лужам желто-серой грязью, нечищеные сапоги. В усталых позах, сычами сидели за широким, липким от разлитого юва, изрезанном ножами столом, ожидали, когда нагреется котел и принесут напитки и теплый белый, запеченный с ломтиками груши, хлеб.

— А Анна сестра леди Вероники? — подстелив плащ, чтобы не испачкать рукав, положив голову на локоть, со скукой глядя в окно, как будто невзначай, от нечего делать, поинтересовался у коллег детектив. Все с молчаливым неодобрением повернулись в его сторону, словно своим глупым вопросом он нарушил какое-то особое многозначительное молчание, воцарившееся в их маленьком полицейском кружке.

— Насмешили — откинулся на спинку скамейки, скептически скривился Даскин — и это вы не по адресу. Это вам в герцогскую канцелярию в письменном виде. Разъяснят подробно, в установленный законодательством срок в соответствии с гражданско-процессуальным кодексом Гирты.

Фанкиль привалился боком к стене, приложил пальцы к подбородку и исподлобья посмотрел на детектива.

— Ну вообще все это темная история — с видом, что ему известна эта тайна, и он размышляет, делиться ли ей с остальными или нет, важно сообщил рыцарь — есть генеалогические записи в магистрате. Вернее их копии. Архив ратуши сгорел при пожаре во времена Смуты — закатил глаза, словно вспоминая давно прочитанное — у сэра Конрада Булле, отца сэра Вильмонта, была младшая сестра Хендрика. Вышла замуж за графа Сигфреда Тинкалу из Фолькарта, это такой городок на побережье, к северо-западу от Гирты. А потом, после трагической смерти сэра Конрада, они там, на севере, с этого дела решили, что имеют все права на герцогский престол, ну или что вообще пора сделать Фолькарт местной столицей. Так что сорок лет назад, это еще до Смуты, сэр Тинкала старший с вассалами собрали армию, нашли какого-то генерала Барда и при поддержке сэра Визры Старшего и еще нескольких влиятельных и известных персон, пришли сюда. Даже взяли город по северному берегу Керны. Всем говорили, пропагандировали, листовки рассылали, глашатаев, рассказывали что хотят посадить на герцогский престол светлую леди Хендрику, и что сэр Вильмонт, сын Волчицы Сив, не от Бога Герцог… Этот бородатый анекдот еще с той войны. Но что-то пошло не так, то ли их не поддержали в совете Конфедерации, то ли не хватило денег, то ли кто-то о чем-то договорился за их спинами, но сэр Прицци, сэр Ринья, сэр Келпи и сэр Гамотти выбили их с северного берега, а потом осадили и Фолькарт. Четверо сыновей графа Сигфреда погибли обороняя цитадель, а сами граф и графиня покончили с собой. Впрочем, обстоятельства их смерти до сих пор окончательно неизвестны. Свидетельства расходятся слишком сильно, но кто был на этой осаде, поговаривают, так иногда, что это сэр Август лично убил их всех, а в хронику как всегда написали, что ничего такого не было. Так вот, чего бы там не произошло на самом деле, дочь сэра Сигфреда и леди Хендрики, Эрика Тинкала, осталась в живых, они со свитой бежали из осажденного города на корабле. Их поймали и привезли в Гирту, где она покаялась перед сэром Вильмонтом, своим двоюродным братом, за дела своей семьи и отреклась от титула. Так вот леди Вероника ее дочь. Внучка леди Хендрики. Она родилась уже здесь, в Гирте. Вернее не в самом городе, а на севере, в доме, который милостиво предоставил им сэр Вильмонт. Примечательно, что в ратуше нет записей, кем был ее отец. Но, когда мать умерла и девочка осталась одна, сэр Вильмонт принял ее, как свою племянницу, в семью, и дал ей свою фамилию, а когда ей было восемь лет, в самый разгар Смуты, отправил в Столицу на воспитание к своему сыну Вилмару и его семье. Там она и жила до этой весны.

— А леди Эрике Тинкале он предоставил дом на севере? Это было изгнание? — уточнил детектив.

— Я полагаю да. Впрочем, формально, как писали тогда все газеты, ну вы же знаете эти газеты, она сама высказала пожелание удалиться из Гирты — ответил рыцарь таким тоном, как будто бы он уже изучил эту тему и рассказывал по ней конспект — сэр Вильмонт не вел с ней знакомства, и, как я понимаю, просто культурно отправил ее подальше с глаз долой, чтобы не пришлось рубить голову, как изменнице. Хотя имел на это полное право — времена были такие. Сейчас в Гирте есть хотя бы видимость законной власти, а тогда каждый делал что хотел, вернее насколько ему позволяло количество монет в сундуке, так что у сэра Вильмонта было много других проблем, помимо сестры. Но все же, после смерти леди Эрики, по каким-то причинам он все-таки решил не отрекаться от внучатой племянницы. Так что леди Вероника по крови на треть Булле на треть Тинкала, а на треть… Впрочем, какая разница, раз сам сэр Вильмонт велел считать ее своей близкой родственницей. А отвечая на ваш вопрос, официально, по записям, леди Вероника была единственной дочерью леди Эрики, и никакой сестры у нее никогда не было.

Детектив кивнул. Принесли подогретый сидр с медом, темно-желтое топленое масло, ароматный, терпкий сыр и свежевыпеченный, прямо из духовки, хлеб.

— Да, такие теории заговора прямо у нас здесь — принимая кружку и в знак благодарности кивая девице-служанке, с насмешливой мрачной серьезностью закивал Даскин. За дни фестиваля он, казалось, постарел на несколько лет, как будто бы он не спал, работал все эти дни. Приглядываясь к нему, Вертура удивился этой случившейся с коллегой перемене.

Встреть он сейчас Даскина впервые, он бы никогда не подумал, что этот серьезный и суровый, по манерам похожий на охотника или шерифа из леса человек, в своем перевоплощении был так похож на деревенского простачка, явившегося в большой город себя показать и на других посмотреть — кем с первого взгляда, встретив позавчера в конторе, опрометчиво и посчитал его детектив.

Залпом выпив кружку сидра, полицейский опустил голову на локти и, словно захмелев, угрюмо уставился в стол и, больше не проронив ни слова, погрузился в какие-то свои тяжелые мысли.

— Но ведь записи можно подделать. Так поступают повсеместно — стремительно оглядев зал, есть ли кто за соседними столами, склонившись к столу и уперев локти в полы плаща, тихо сообщил коллегам Вертура и окинул внимательным взглядом собеседников — и все может быть совсем не так, как записано в архиве…

Все промолчали и подняли на него мрачные и насмешливые взгляды, словно хотели сказать, что он провокатор и спрашивает их мнения о том, о чем не следует говорить, но они его уже раскусили и у него ничего не выйдет.

— Все, пора, засиделись — похлопал детектива по плечу, чтобы он освободил проход между столом и скамейкой, Фанкиль — лейте сидр себе во фляги, отнесете с булочками домой. Вечером с Анной при свечах выпьете, и спросите у нее сами, сестры они с леди Вероникой или нет.

Они выехали за ворота Рыцарей. Миновали поле с унылыми, мокрыми от дождя шатрами, свернули от Перекрестка на запад, к крепости Тальпасто на горе на южном берегу залива. Только тут, глядя в серую непроглядную воду прудов, Вертура подумал, что, наверное, это как-то совсем не умно, что с севера и востока Гирту прикрывают кронверк, равелины и бастионы, а с юга, со стороны Мильды, только одна каменная куртина. Что должно быть эти водоемы выкопали, когда брали землю для строительства городских укреплений, и что наверное при очередном расширении города просто не хватило ни денег, ни рабочих рук чтобы построить все по науке, как на севере. А потом просто отпала надобность и так все и оставили, как есть. В общем надо почитать, посмотреть как-нибудь при случае — подумал детектив.

Впереди раскинулось свекольное поле. Далеко за ним, в серой дождливой пелене, размытой изломанной линией темнели холмы — к юго-западу от города, далеко в океан, вдавался скалистый полуостров, что с юга замыкал залив Керны, прикрывал Гирту от морского вторжения. На гребне самой высокой скалы темнели стены и башни крепости.

За полем, за ручьем, начиналось густо заросшее деревьями и серыми кустами боярышника кладбище, а сразу за ним, темнели кварталы жилых строений. От могил дома отгораживала заросшая серо-зеленой, неопрятной, торчащей из старой кладки мокрой травой и кустами земляная, укрепленная обломками гранита куртина. За проломом в стене, что заменял давно обрушившиеся и разобранные ворота, тракт по которому ехали полицейские продолжался как центральная улица небольшого городка. Полого спускаясь к морю, она заканчивалась широким и необычайно длинным, похоже бетонным, пирсом. Как сказал детективу Фанкиль — одним из тех, к которым во времена Осады швартовались приходящие с западных островов большие железные корабли. Несколько высоких каменных домов в пять-шесть этажей стояли по обеим сторонам улицы. Над крышами темнел шпиль колокольни. Высокие чугунные решетки огораживали палисадники с дубами и ивами, обрамляли дворики церквей. По улицам бегали куры и козы, щипали из корыт мокрую морскую траву, которую на корм и для производственных нужд вылавливали из вод залива. Во дворах под навесами курились печи мастерских, играли многочисленные дети. Все было также как и в большом городе, как будто полицейские просто заехали какой-то до этого незнакомый Вертуре район Гирты.

— Есть тут одна лавочка — прищурившись вдоль улицы, наверное, приметив какого-то старого знакомого, сообщил Фанкиль, указал на вывеску, где был изображен позеленевший от времени медный саксофон — продают револьверы и стабилизированные патроны. Только тут у нас, когда искажение лютует, даже эти не действуют… Недавно вот у нас партию контрабандой как-то завезли. Много так ноль вторых выстрелов и относительно недорого вроде и на тестах стреляли ими, вроде как потом в протоколах писали, все нормально было, очень быстро, как вон эти плащи и береты, по всему герцогству разошлись. А потом началось — кому пальцы оторвало, кому зубы или глаз, как младшей Тальпасто, выбило. Нападут ночью на темной дороге, проверять же не станешь, какой коэффициент, выстрелишь на авось, как есть.

— Стабилизированные патроны это же не порох и не пироксилин? — уточнил Вертура — я читал, что есть разные присадки и рецепты…

— Да, из химических, например в качестве катализатора йодистый иридий. И титанит бария в капсюле, потому что гремучая ртуть и азид свинца при повышенном фоне абскурации пространства-времени не детонируют. Знаете сколько такая пулька стоит? Есть еще например ракетные, бороводородные и фторгидразиновые, придумок-то много, но это уже такие изобретения, не на коленке сделанные. Есть правда другой метод, подешевле. По-научному называется «использование естественных биокомпонентов, устойчивых к переменным условиям нестабильности калибровочных полей». А по-человечески крови и органов людей и животных, так как у нас с вами устойчивость к искажению от Бога, иначе бы у нас кровь не сворачивалась, например, гемоглобин кислород не передавал и вообще мы бы жить не могли. Так вот с этими присадками до ноль пятнадцати, ноль двадцати можно стабилизироваться без всяких технических ухищрений. И не надо сравнивать. У вас там в Мильде курорт по сравнению с нами, а жить хочется всем. Тут тридцать километров от побережья — до ноль двух это средний естественный коэффициент, а дальше в тайгу, еще выше. Селитра уже при семи процентах взрывается как нитроглицерин, а нитроглицерин вступает в реакцию с поглотителями. Даже с водой, кремноземом и вазелином. Есть конечно способы все это и без стабилизаторов корректно обойти, например, искусственно выведенная синтетическая анаэробная бактерия, которая даже при ноль четырех, стабильно взрывается в атмосфере радона под действием света… Есть разные сложные химические соединения, работы ведутся конечно, но все же в наше время, когда законы физики представляют собой всего лишь относительные теории, тут у нас в Гирте, проще нагнать злых мужичков с топориками — будет дешевле, надежнее и проще. Все, вот и наш дом, с песнями и плясками не заскучали, доехали.

Они остановились около темного двухэтажного здания с высокой соломенной, промазанной глиной, крышей. Первый этаж был каменным и очень старым, второй, надстроенный, наверное более новый, деревянным, из потемневших, рассохшихся от сырости и морских ветров, просмоленных брусьев. Одинокая рябина торчала с торца дома, пристроившись между двух больших, обрамленных клочьями серо-зеленой мокрой травы, камней. Заслышав голоса и цокот копыт, встретить коллег из города, на крыльцо вышел печальный и толстоватый, по виду, наверное, весьма сварливый человек в темной потертой одежде. Судя по единственной регалии — бронзовой подвеске без насечек, капрал жандармерии. Он жевал кусок хлеба и, похоже, уже успел приобщиться к запасам вина, что нашел в доме при предварительном досмотре места происшествия.

— Всех стручки съели — настороженно приглядываясь к приезжим, кто такие и как с ними себя держать, сокрушенно развел руками он и, ничего не объясняя, повел всех в темную и низкую, распахнутую настежь, наверное, в попытке проветрить помещение, дверь. Кот Дезмонд наотрез отказался заходить в дом, замяучил на всю улицу так, как будто его тянули за хвост, так что Инга оставила туесок снаружи на крыльце.

Внутри и вправду пахло так, как будто здесь одновременно вялили рыбу и сушили какие-то мерзостные поганые грибы, только во много раз сильней. Даже Фанкиль брезгливо поморщился и, полив одеколоном полу плаща попытался разогнать им вонь, но даже от этого дышать стало нисколько не легче.

Вертура прищурился с дневного света, мрачно огляделся. На первом этаже, слева от входа, была кухня, она же гостиная, справа — мастерская с огромным количеством полок и верстаком, заваленным скорняжным инструментом. Посреди нее темнел квадратный провал ведущего в подпол люка, что сейчас был открыт. Оттуда особенно сильно тянуло тем самым омерзительным смрадом, похожим одновременно на запах промокшей кожи, грибов и гниющей рыбы.

— Вот они, крови насосались и улеглись — злобно пояснил, пнул какой-то мясистый синевато-белый предмет на полу, указал квартальный.

Даскин присел на корточки и потыкал его рукояткой своей плети.

— Это из Леса что ли такие? — сверкнув злыми глазами на надзирателя, строго и грубо бросил в ответ — что тут случилось?

— Ночью прибежала к соседям девчушка — нахмурившись от столь бесцеремонного требования, скривился, но все же попытался сгладить недовольство, объяснил капрал — сказала, что стручки очень быстро запрыгивали на лица… Никто, конечно, не поверил, пошли проверить, но всех уже задушили…

Фанкиль и Инга аккуратно поддели лежащий в коридоре прямо под ногами стручок инструментами, подняли на его стол. Ощупали его, потыкали, убедились, что он налит кровью и при этом полностью пассивен. При ближайшем рассмотрении организм больше всего напоминал огромную, величиной с кавалерийский ботфорт, жесткую и негнущуюся кожистую устрицу с похожим на молот, раздваивающимся концом — почти похожим на голову огромной реликтовой рыбы, чье чучело стояло в музее географического общества в Мильде, куда временами заходил посмотреть на всякие диковины, детектив. Никаких внешних органов, кроме борозды-рубца по центру организма и нескольких плотных бугорков по основанию молотоподобной «головы», полицейские не обнаружили — ни отверстий, ни пастей, ни присосок, что несколько озадачило всех — как технически они могли пить кровь, а тем более запрыгивать на лица и душить взрослых людей.

— Это из червоточины, не из Леса, рядом с Гиртой таких нет — заключил Даскин по окончанию осмотра этих необычных тел.

— Да, в справочнике я тоже такого не видел — пожал плечами, согласился Фанкиль — а где та девочка?

Привели напуганную девочку лет восьми, которую уже пристроили к родственникам, живущим в соседнем дворе. Она наотрез отказалась говорить, прятала глаза, закусывала рукав рубашечки, испуганно смотрела на полицейских. Фанкиль сел перед ней на корточки, раздумывая, смотрел на нее минуту или две, безрезультатно поспрашивал, что тут произошло, попытался угостить сладкой булкой, которую прихватил с собой из распивочной и, наконец, догадавшись, что так он ничего не добьется, повел ее к коту Дезмонду.

— Видишь котика? — указал он на открытый туесок с лежащим внутри все также недовольным котом. Девочка быстро закивала, зябко поджала ладошки и снова спрятала за рукав напуганное личико.

— Так вот, если быстро не расскажешь что тут было, он тебя на куски разорвет и съест, ясно это? — также дружелюбно, похлопав ее по плечу, сообщил Фанкиль.

— Не надо! — напугано заплакала девочка и сбивчиво пересказала историю, уже услышанную от квартального надзирателя, прибавив рассказ о том, что когда эти стручки жарили, то было очень вкусно, а вот суп из них получался просто отвратительный.

Еще пара часов ушла на то, чтобы осмотреть дом и расспросить соседей. Проверить жилые комнаты наверху и на чердаке, где у своих кроватей, лежали скорчившиеся в мучениях тела живущих в комнатах наверху людей. Самого кожевенника, его жены, его брата и его жены, родителей-стариков и еще одной пожилой женщины, как сказали, приживалки, которая готовила еду и мела двор. Сына сапожника так и не нашли, как и еще четверых детей. Но соседи сказали, что на праздники их всех отправили в город вместе с грузом стручков, помогать родственникам жены готовить из них пирожки, а потом продавать их на улицах Гирты. Даскин сказал, что съездит за ними, когда закончат здесь. Инга оглядела засосы на лицах, ногах, шеях и груди умерших, вскрыла один из стручков, но внутри не обнаружила ни органов, ни каких-либо еще признаков по которым можно было бы определить что это за организм. Вся внутренность стручка состояла из однородной волокнистой, похожей на ту, из чего состоят стебли борщевиков, дурно пахнущей, напитанной свежей человеческой кровью ткани растительных фактуры и вида.

В сопровождении местных старшин приехал комендант района. Гостям продемонстрировали место преступления. С безразличной мрачностью те покивали головами, сказали, что обязательно примут меры, но вначале дождутся письменного рапорта о результатах расследования. Посмотрели на часы и, сообщив друг другу, что у них еще очень много важных дел, судя по разговорам, поехали в замок Тальпасто на банкет.

Когда все разошлись и следственные мероприятия были завершены, Вертура, Даскин, Инга и Фанкиль собрались в сумрачной запыленной гостиной, где пахло прогорелым маслом и какой-то засохшей едой, с мрачным отвращением уставились на сварливого квартального, того самого, который по приезду встретил их у дверей.

— Ну что, сразу под трибунал, или вначале сломать руку за сопротивление? — деловым тоном, как будто бы предлагая ему подписать составленный акт, подтверждая, что результаты осмотра записаны верно, обратился к нему Даскин и многозначительно, словно проверяя вес, хлопнул себе по бедру дубинкой кожевенника, которую, обходя дом, он нашел и присвоил себе. Квартальный только пожал плечами, словно не понимая, о чем идет речь. Нахмурился, оправил портупею и грубо спросил, чего им еще от него нужно. Он наверное хотел было встать и уйти, но изменившись в лице, Даскин молниеносным движением со всей силы ударил его ниже плеча по руке, так что жандарм тяжело вздохнул от боли, и тут же, мигом сообразив что надо делать, картинно, с грохотом повалился со стула на пол, схватился за ушибленный локоть и застонал чтобы больше не били. Но прием не сработал: Даскин подскочил к нему, подхватил его руку и, упав коленом ему на лопатку, рванул в сторону так, что захрустело сухожилие, квартальный завыл.

— Состава преступления, значит, у тебя не было? — Даскин яростно сжал кулаки, и с размаху, без всякой жалости, изо всех сил пнул сапогом скорчившегося на полу капрала жандармерии — все знали, что эта мразь в подвале каких-то тварей растит. Даже рапорта не составил, пока не съели никого, нарушений не находил? Дела поважнее, у тебя были? Калым с дома имел? Думал ты тут власть и закон и обойдется? Вот тебе!

И Даскин поднял ногу и еще раз ударил по спине скорчившегося на полу, притихшего квартального. Остальные молча наблюдали за этой сценой, никто его не остановил.

— Эдмон — спокойно посоветовал Фанкиль, когда Даскин немного остыл и прекратил пинать опасливо поджимающего колени и прикрывающего голову на полу, молча плачущего жандарма — заканчивайте. До трибунала не доживет же ведь.

Он ловко подхватил свой магнитный волчок, который все время этого действа раз за разом задумчиво запускал на столе, поднялся со стула, оправил плащ, расчесывая пятерней бороду, обратился к детективу.

— Марк. Пишите, что квартальный смотритель, капрал жандармерии округа Тальпасто, какой тут точный адрес?… Двинт Нолле, оказал при задержании сопротивление… Придумайте по уму. И все остальное тоже своими словами запишите. Твари из червоточины при повышении коэффициента абскурации пространства-времени вследствие планового отключения стабилизаторов Гирты и далее по тексту. Уровень в доме немного превышен, похоже, остаточный. В общем все умерли, сожрали всех.

Даскин отстал от капрала, плюнул на него и закурил. От злобы и возбуждения его трясло.

— Всю жизнь у них так было, когда жалуешься, никогда нарушений не находят, все у них в порядке, пока на трупы не приедут.

Но он успокоился также быстро, как и рассердился.

— Впрочем, и этим поделом — заключил он, кивая в сторону лестницы на второй этаж, где в комнатах лежали тела потерпевших — сами виноваты. Нечего было всякую дрянь в дом тащить. Но эта мразь должна была хотя бы рапорт подать… Вот будет ему теперь, станет примером для других. Бардак сплошной у вас тут, Лео. Куда смотрит Хельга.

— Если бы у нас — с мрачной усмешкой бросил ему из дверей Фанкиль — это в Гирте. Мы-то все понаехавшие, не местные.

Остаток дня ушел на то, что Вертура, Инга и приставленные к ним лейтенант квартальной самообороны с двумя дружинниками и местный доктор разбирали подвал. Из города, из морга центральной комендатуры, приехала сильно опоздавшая, заказанная еще днем, телега. Всех тварей, что сейчас не подавали абсолютно никаких признаков жизни, погрузили в кожаные мешки и покидали в кузов поверх уложенных штабелем, укрытых черной ветошью тел. Туда же посадили и травмированного арестованного квартального Двинта Нолле. С ними верхом уехал в город и детектив. Фанкиль, Инга и Даскин остались на месте преступления, сказали передать инспектору Тралле, что вернутся поздно вечером.

Дождь припустил. Над унылыми серыми прудами стояла холодная осенняя марь. Капли шелестели в листьях высаженных по берегам, могучих, разлапистых и должно быть очень старых, ив. Рыбы поднимались из сумрачных глубин, высовывали из воды массивные морды, подставляли под дождь разинутые рты, хватали, щипали, уносили в пучину упавшие в воду уже подернутые ароматной гнилостной желтизной листья.

В домике смотрителей в окне теплился свет. Изможденный, мокрый обходчик понукал вялую кобылу, курил трубку, с настороженным и хмурым выражением глядя вдоль дороги, оправлял, чтобы не заливало лицо, капюшон пелерины.

Вертура зашел на первый этаж, передал в криминалистическую лабораторию доктора Фарне, какому-то тощему невнятному серому типу, что представился лаборантом, один из мешков с тварями и аннотацию от Фанкиля. Расписался в журнале и забрал корешок квитанции о передаче улик. Поднялся наверх, принес инспектору Тралле предварительный отчет о расследовании. Тот пробежал глазами строки, сморщив лицо в гримасе абсолютного омерзения, принюхался в трубочном дыму своего кабинета, не пьян ли детектив, занес запись в журнал и жестом указал, что Вертура ему больше не нужен и может идти.

— А слышали вчера про сэра Гонзолле? — резко и весело проорал детективу прямо в лицо тот самый капитан, что недавно ударил его и плюнул на Марису, подловив Вертуру, когда тот спускался по центральной лестнице на первый этаж в холл.

— Нет — коротко и мстительно ответил Вертура — я занят, спешу, важное поручение.

— Ну так в «Скандалах» еще прочтете! — ничуть не смутившись столь резкого ответа, самодовольно бросил пьяный капитан раздосадованному Вертуре и загремел по коридору прочь, рассказывать в кабинетах новую сплетню про чудачества эксцентричного рыцаря.

— Конфетки «Варсануф»? — скептически уставилась на купленный в лавке на проспекте кулек перевязанный фирменной черно-синей ленточкой в руках детектива Мариса и с укором заявила — когда в следующий раз поедешь на трупы, одеколона с лавандой, заколку для плаща, мыла и еще один фужер привези. Что ты за детектив такой! Всему тебя нужно учить. Как будто и ни полицейский!

В квартире было холодно, печь не горела. Тяжелый мокрый плащ висел на вешалке. От него на всю комнату тянуло сыростью. В углу, у кресла, валялся, сушился, раскрытый зонтик, на столе в беспорядке лежали листы бумаги и перья, а на поленнице громоздилась куча грязных черновиков, свернутых для растопки в жгуты. Работа явно не клеилась. Мариса уже успела сходить в редакцию «Скандалов», поругаться из-за того, что еще к полудню должны были быть готовы статьи о конфузах, случившихся на фестивале, анекдотах и иных актуальных происшествиях. Но как-то так получилось, что каждый из корреспондентов и колумнистов подумал, что если он сам немного отдохнет на празднике, то остальные уж точно напишут хоть что-нибудь и ничего страшного не случится. Оправдается как-нибудь, все же люди, с каждым бывает. В результате чего, как и в прошлом году, внеочередной номер, который должен был до упаду развлечь сегодняшним воскресным вечером всю Гирту, так и не вышел и редактор был просто в бешенстве.

Мариса тоже была зла, ругалась на всех и в первую очередь на Вертуру, но смягчилась, как только он налил ей в единственный в доме фужер уже холодного, напитавшегося горьким воском из кожаной фляги, яблочного сидра, что посоветовал ему взять днем из распивочной Фанкиль, встал за ее спиной, позади ее рабочего кресла, запустил пальцы в ее распущенные волосы. Положив ладони на плечи, начал ласкать ее шею.

За окном стемнело. Стало совсем холодно и сыро. Детектив закрыл окно, растопил печь и накидал в нее доверху сырых дров с улицы так, чтобы хватило на полночи, и можно было забыть о ней. С каким-то особым мрачным весельем, они с Марисой завели едкий разговор, заспорили о последних недавних событиях, о поездке за город и принцессе Веронике.

Положив босые ноги одну на другую, Мариса сидела, откинувшись в кресле, курила трубку, презрительно глядела на детектива, смакуя, кидала колкие реплики, одну язвительней другой — типа «мальчик, это Гирта», или «ты вначале свои ботинки почисти, а потом меня жизни учи», или «вот найду себе юношу, буду с ним развлекаться, а ты будешь за меня платить», или «надо быть сильным и богатым, а свободные и умные никому не нужны».

Вертура сидел на стуле у стола, тоже закинув ногу на колено, горбился, пил кофе, вертел в руках свой меч, вяло, с наигранной грубостью, отвечал на издевки Марисы, а когда совсем надоело, подошел к ней, схватил и растрепал обеими руками ей волосы на голове. Она поджала плечи, лягнула его в ответ ногой, ударила со всей силы.

Спать легли рано. Лежали чуть порознь, держались за руки, чуть касаясь друг друга плечами, укрывшись всеми одеялами и набросив поверх для тепла плащи.

Шелестел ливень. Подрагивающий в такт космическим пульсациям волн искажения пространства и времени, тусклый электрический свет фонаря на перекрестке заглядывал в окно, падал на оставленные на столе рукописи и фужер. Бледной желтой полосой заглядывал под темную арку входной двери, лежал на стене.

Капли дождя стучали в желоб водостока под крышей. Мокрыми стояли плац полицейской комендатуры и деревья. Серое небо, лужи и мокрая трава за окнами навевали мысли о том, что неплохо бы взять мольберт, поставить его у окна, закурить трубку, откупорить бутылку, заняться написанием живописного пейзажа Гирты: старого полуразрушенного бастиона, арочной ограды, домов, шпиля Собора вдалеке и тополей. А когда вторая и третья бутылка уже совсем опустеют, и все краски на палитре обратятся невзрачным, серо-бурым, как грязь за окном, месивом, сесть в кресло и, наслаждаясь теплом жарко натопленного очага, шелестом дождя, и звуками улицы за распахнутым окном, мнить себя великим художником, чей гений непременно, рано или поздно, будет признан во всем мире….

В зале было холодно, но все равно кто-то опять открыл все окна. Вертура пристроил свой плащ на спинку стула, пытаясь сделать так, чтобы не задувало в поясницу, но у него не получилось, так что он просто накинул плащ на плечи.

Фанкиль и магистр Дронт принесли в зал, поставили на стол, разложили какую-то сложную оптическую машину. Калибровали ее, подворачивали колесики линз.

— Коэффициент искажения три процента, аберрация до ноль пяти процентов — заглянув в окуляр по виду похожего на микроскоп гиромагнитного измерителя, сообщил Фанкиль — Алистер, учитывайте размытие света, выставите по таблице.

— Благодарю — скупо бросил ему магистр, явно давая понять, что он не нуждается в очевидных советах. Сверился со справочником, внес коррективы в настройки машины.

Фанкиль заглянул в табличку под стеклом на своем столе, сделал пометку в блокноте и как бы невзначай спросил.

— Ноль-ноль три это при стабилизаторах на сорок процентов? Выставили бы на семьдесят, было бы ноль-ноль один. Почти как при сотворении мира. Подводит диспетчерская, или это Центр так станции корректирует?

— Поинтересуйтесь в бюро конфедеративной контрразведки — саркастически ответил магистр Дронт и, выставив цифры на механической счетной машине, что стояла на его столе, с усилием завертел ручку. С бронзовым звоном завращались диски, выдавая результат вычисления.

— А тут у нас во дворе, на улице Котищ, дом одиннадцать, на лестнице гроб нашли. Открыли, а в нем скелет. Оказалось, это у студента лишний был, продать жалко, а ставить некуда… — рассказывал лейтенанту Турко какой-то полицейский, что принес сводку из оперативного отдела.

— И что? — нахмурился, выпятил толстый живот, сгорбил плечи, инспектор Тралле, как будто от скуки и нечего делать посмотреть как идут дела, спускаясь из своего кабинета в зал к коллегам.

Полицейский скорчил гримасу и, с нескрываемым отвращением поклонившись начальнику отдела Нераскрытых Дел, вышел, так и не уточнив, что у студента было лишнее — гроб или скелет.

Сказав лейтенанту, который сегодня был на дежурстве, что он должен зайти на почту, отправить письмо, чем вызвал у коллеги нескрываемую презрительную усмешку, не спрашивая разрешения у инспектора, детектив покинул контору и вышел на улицу под ливень. Вертура не соврал — он и вправду пошел на почтамт, где сразу же обратился в отдел доставки. В абонентском ящике до востребования на имя Евлампия Пенсатти лежал конверт с решеткой-ключом к шифру. С недоумением проморгав на строки аннотации, Вертура сразу понял, что его интеллектуальных способностей явно не хватит на то, чтобы с помощью этого ключа прямо тут, на месте, быстро составить внятный текст, и что для развернутого отчета потребуется немалое время в спокойствии и уединении.

— Вы что, серьезно считаете, что я так умею? Да все эти шпионские штучки работают только в россказнях хвастунов-пьяниц и глупых книжках! — возмутился, сказал себе детектив, окунул перо в чернильницу и вывел на листе бумаги. «Прибыл в Гирту, поселился, жду, когда привезут партию заказанных вами из Столицы книг. Есть сложности. Постараюсь уловить момент, чтобы их не перекупили. Похоже, за этими редкими текстами для вашей коллекции охотятся и другие любители старины. Действую по обстоятельствам». И подписал «Е. Пенсатти». Положил ключ к шифру в поясную сумку, чтобы потом выкинуть, и под пристальным взглядом служащего, который так и норовил заглянуть в текст, запечатал конверт и надписал его. «Биртола, Таксим, до востребования Н. Диркелю». Заплатил в окошко серебряную марку и с чувством выполненного долга вышел на проспект.

Прямо от почтамта, что располагался неподалеку от гостиницы «Башня» от проспекта Рыцарей отходило две улицы. Одна вела в сторону южных ворот города и наверх, на скалу, вдоль крепостной стены, огибая ту самую распивочную, где детектив впервые встретил страдающих от похмелья после ночного праздника студентов, вторая пересекала проспект под прямым углом. Не желая возвращаться в контору, по ней, от нечего делать, и пошел детектив. Поднялся по склону холма, прошел мимо высокой глухой стены с окнами под самой крышей, миновал узкий темный проезд с высокими домами и черную отвесную скалу, у основания которой, в старых потернах, были утроены какие-то склады и рядом стояли телеги. Через перекресток он сошел с этой улицы, свернул в какой-то переулок на север и направился напрямик по какой-то узкой кривой, зажатой серыми стенами кварталов идущей под уклон, к морю, дороге, в ту сторону, где, по его мнению, располагалась улица Зеленого Мола, и стоял дом Тильды Бирс.

Лил дождь. Вода бежала под уклон, прибивала к мостовой дымы курящихся во дворах очагов и печей. Здесь, в предпортовых кварталах, постройки были намного ниже, чем в центре. В тесных дворах, опоясанных по периметру двух и трехэтажными домами как стенами крепостей, под темными арками, под навесами, под низкими кирпичными сводами полуподвальных помещениях стояли наковальни, верстаки и котлы, работали цеха и мастерские. Гулко и мерно стучал пружинный молот, эхом отдавались удары топора и визг пилы. Тут, в этих дворах, делали все, что было необходимо для города и окрестностей. Колеса, бочки, снасти для рыбной ловли, мебель, краски, ткань и мыло. Резали обсидиан, камень, кость, янтарь и дерево. Травили и плавили свинец и медь. В домах жили мастеровые, рыбаки, наемные рабочие и их семьи. Не обращая ни малейшего внимания на дождь, по лужам бегали чумазые, веселые и свободные дети. То там, то тут возвышались груды ящиков, бочек и бревен уже привезенные к зиме, сгруженные на улицах, но еще не внесенные на склады и во дворы. Словно охраняя их, чтобы не растащили соседи, рядом на ступеньках домов, на скамеечках, на бревнах, сидели, вели свои беседы, задумчиво курили, глядели на дождь и бегущую под уклон мостовой воду, старики.

Неподалеку от дома Тильды Бирс, прямо во дворе пыхтела, выбрасывала густые клубы дыма установленная на телегу паровая машина, откачивала воду из затопленного подвала, выливала ее тут же на улицу. Под уклон к морю бежали мутные потоки воды. Усатый кочегар бросал в топку уголь, тощий чумазый мальчишка — его помощник, наверное сын, открывал и закрывал дверцу, чтобы не выпускать жар из печи. Посмотреть на работу помпы собралось много взрослых и ребятишек.

Перед самой аркой ворот дома номер три, стоял знакомый сине-золотой экипаж. Детектив нахмурился, но все же решил зайти.

— А, Марк, вот и вы! — радушно приветствовал его Эрсин. Он сидел, развалившись на скамеечке под навесом в углу дома, где была дверь в парадную Тильды Бирс. Его нарядный вид совершенно не сочетался с устроенной рядом, отгораживающей угол двора поленницей корявых дров и подозрительно озирающимися мокрыми вывалянными в грязи курицами, воровато клюющими из бадьи. Облокотившись спиной о выщербленную каменную стену, Поверенный сидел, положив ноги в модных высоких сапогах с острыми, подкованными золотом носками на березовый чурбак, курил трубку с длинным чубуком и яркой лампочкой, почти как у принцессы Вероники. Перед ним, на низком самодельном столике из серых необструганных досок и куска рябой, подмокшей, фанеры, стоял начищенный до блеска самовар, пыхтел паром и дымом не хуже недавно виденной детективом паровой машины.

Тильда Бирс в нарядной бирюзовой мантии и свежевыглаженном льняном переднике, заколотом на плечах изящными медными фибулами, была тут же. Аккуратная, с вымытыми волосами, в новых синих сапожках, она как раз подбрасывала в трубу самовара из корзинки свежих, привезенных, наверное, прямо из леса, шишек. На весь двор, перебивая все остальные запахи города, тянуло ароматами соснового бора и жженой смолы. Под стать наряду хозяйки и гостю был и чай: какой-то очень модный, похоже, нездешней марки, упакованный в по-столичному яркий, пропечатанный цветной этикеткой пакет. К нему прилагались конфеты и овсяное печенье, живописно сложенные в фарфоровую вазочку из офицерского сервиза, который Тильда Бирс принесла из квартиры для чаепития во дворе.

Третьим, к удивлению Вертуры, был тот самый манерный и одновременно зажатый Шо, спутник принца Ральфа. Деликатно поджимая узкие плечи, он кланялся, изображал жестами, что проявляет к Эрсину и хозяйке дома очень глубокие признательность и уважение.

— Ну же Марк, не стойте, заходите! — первым заметил незваного гостя Эрсин, приветственно взмахнул рукавом и выдохнул целое облако необычайно густого и должно быть очень горького дыма, так, что зачихались, недовольно закудахтали, затрусили прочь курицы, что в поисках крошек печенья, прохаживались, клевали землю у его скамейки.

— Вот как раз о вашей персоне только и говорили!

— Приветствую вас! — весело поклонилась Вертуре Тильда Бирс.

— Мэтр Эрсин — сдержанно и сухо обратился к Поверенному, едва поклонился детектив, нахмурился, явно давая понять, что он совсем не рад этой встрече.

— А вы все о сэре Жорже! Он нормальный, бросьте — отмахнулся, как будто речь шла о каком-то мелком конфузе, вроде пересказанной сплетни, и скорчил пренебрежительную гримасу Эрсин — уверяю вас, лупили бы Лео с Йозефом в вашем бардаке, именуемом полицейской комендатурой Гирты меня, а вы бы стояли в стороне, я бы нисколько не обиделся. Ну же, вам же не тринадцать лет, давайте, не стойте, садитесь. Тильда, вы же не против? Давайте, Марк, выпейте с нами чашечку. Хоть раз в жизни попробуете, это тот самый великолепный чай Кабассари, здесь такого нету. Настоящий, из Столицы, не та дрянь, которую насыпают в той дыре на Арсенальной дом шесть.

При названии чая, Шо важно кивнул, сложил ладони и почтенно поклонился, демонстрируя, что чай действительно великолепен и он очень доволен угощением.

Вертура с недоверием подошел, подвернул мокрый чурбак, и сел на него. Скрестил руки на груди, демонстративно отстранился от Эрсина.

— Ваша гордость уязвлена? Вы в бешенстве? — уже явно насмехаясь над ним, но с каким-то издевательским участием, поинтересовался Поверенный — да бросьте вы, заживет, забудется. Гордость не оторванная нога, при которой умирают от кровопотери. Хуже было бы, если вас действительно покалечили. Пришлось бы вас лечить, и вы бы заляпали кровью пол и стены.

Тильда Бирс только пожала плечами, смущенно улыбнулась детективу, что она тут непричем и налила ему ароматного чая. Тот принял чашечку и машинально сделал глоток. Замер на секунду. Всего лишь от одного прикосновения к этому напитку, Вертура ощутил какую-то необычайную приятность и душевное волнение. Словно мир качнулся вокруг него, все переменилось и этот дождь и мокрый двор и запах дыма и поленница и неудобный, жесткий, чурбак, а сам он, детектив, внезапно обратился каким-то лесным жителем, эльфом из книжки, что сидит в лесу на бревне под дождем, курит забитую сушеными листьями и дурманящими ягодами трубку, мечтает о чем-то, наслаждается ароматами лесных трав мокрых мхов и деревьев…

Вертура вздрогнул. Как только он отнял чашечку от губ, видение тут же исчезло. Вокруг был все тот же мокрый двор, стол из ободранной, поплывшей пузырями фанеры на котором летом в хорошую погоду, играют в чет-нечет, ведут свои беседы о славных прошедших временах, старики, курящийся под навесом очаг, сложенный из потрескавшихся обгоревших кирпичей, вазочка с печеньем и самовар на столе, дым из трубы которого, как назло, валил прямо на детектива.

— Что это такое? — аккуратно принюхавшись к напитку, который он только что пил, изумленно спросил он у Эрсина.

— Чай такой — заверил его тот, как будто бы это могло хоть что-то прояснить.

— Я уже понял, что вы тут не случайно и все не так просто как кажется по-первости — внимательно глядя на него, отставляя чашечку, рассудительно произнес Вертура и задал вопрос как есть — кто вы?

Эрсин широко и самодовольно улыбнулся, словно только и ждал когда его спросят об этом, вальяжно откинулся к стене. Беззаботно заложив руки за голову, характерно мотнул головой, отчего Тильда Бирс и Шо с готовностью кивнули и ушли в дом, оставив их с детективом наедине. Театрально выдержав паузу, словно дождавшись, когда хозяйка и иноземец не отойдут достаточно далеко и их шаги не затихнут в коридоре за дверью, внимательно глядя в глаза Вертуры, с улыбкой, но совершенно серьезно, сообщил.

— Для вас я фанги. Демон.

С этими словами его глаза изменили цвет. Серые зрачки стали пронзительно голубыми, а белки оранжевыми, замерцали искусственным электрическим огнем и мелькающими в них строками каких-то букв и цифр. Вертура скривился.

— Марк Мигель Вертура, год рождения 1503й. Каскас. Мать Элиза Мария Сэрра, отец Мигель Карло Вертура. Братья, Карл, Гаспар и Лоренцо, сестра Люсия…

— У меня не было брата Лоренцо — неприязненно передернул плечами детектив.

— Был. Сейчас ему было бы двадцать два. Он был младше вас на шестнадцать лет — заверил его Эрсин.

— Это мистификация, вранье. Я полагаю, как на служащего тайной полиции Мильды, это все есть в моем досье — едва сдерживая дрожь, парировал Вертура — если даже вы демон, то зачем вам раскрывать это мне. Я полицейский, а демоны запрещены.

— Как мило — улыбнулся Эрсин — демоны запрещены, а вот знака с рогатым чертом и красной полосой я что-то нигде не вижу. И да, расскажите это всем, будет забавно — вас поднимут насмех, никто не поверит. А лучше скажите вашей подружке, пусть напишет в «Скандалы». Даже в эту тухлую газетенку с уже как сто лет бородатыми анекдотами в публикацию не примут.

— Если вы серьезно, то ничего смешного в этом нет — ответил детектив.

— Конечно же нет — тут же сменив тон, рассудительно ответил Эрсин — я слишком высокопоставленное лицо, чтобы кто-то осмелился официально произнести всерьез подобное предположение. Также как и то, что все прекрасно знают, но никто никогда не признается, что виновница кровавых убийств, под формальным предлогом расследования которых вы сюда явились, не кто иная, как племянница светлейшего сэра Вильмонта Булле и дочь сэра Жоржа, да продлятся под солнцем его дни, прежде чем его душа будет гореть в аду, леди Элеонора Клара Ринья. В оккультных кругах более известная как Мапса-Тигга Наследница, волчья ведьма. Это знают все, и сэр Вильмонт и мэтр Максимилиан Курцо и сэр Август и сэр Гесс и даже Лео но, уверен, что вам не сообщили, потому что по бумажке она вроде как родственница сэра Булле, почти как Вероника, и это политика. По глазам вижу, думаете — вранье. Нет, сущая истина. Вот вы думаете, что демоны всегда лгут? Вас так учили? А вот и нет. Да, я конечно люблю иногда прихвастнуть, шикануть, пустить в глаза пыль — это моя слабость. Помистифицировать, ради собственного удовольствия ввести в заблуждение… Это бывает забавно, но опускаться до откровенной лжи — в большинстве случаев это бессмысленно. Учитывая все те сугубо человеческие лицемерие, продажность и глупость что творятся вокруг опять же сугубо по злой воле самих же людей, правда бывает гораздо веселее и забавнее всякой лжи. Да и вообще лгать это просто несолидно. Особенно в моем возрасте и должности, на которой я состою при дворе сэра Ринья.

Он подался чуть вперед и детектив вздрогнул от того, что оранжевые глаза Поверенного вспыхнули словно бы прямо перед его лицом.

— Я рационалист — веско сообщил Эрсин — как и все остальные кому подобен я и кто подобен мне. Излишество излишне. Пустая растрата времени и сил неприемлема, потому что, как известно из первого закона экономики, как бы они не были велики, они всегда ограничены.

— Тогда зачем вы все это говорите? — обдумав его слова, задал вопрос детектив.

— Предположим, я ученый и провожу эксперимент — одобрительно улыбнувшись догадливости собеседника, сообщил Эрсин — можно ли изменить предначертанное, если человек будет знать о том, что с ним случится.

— Предначертанное?

— Да. Вы же знаете, что предопределенность хода событий не отменяет свободы воли и выбора. Говоря развернуто, любой ваш выбор предопределен тем, кто сотворил все это, но делаете вы его сугубо по собственной воле, что и порождает все те веселые вещи, которые творятся на земле. Предательство Иуды было известно заранее. Чисто теоретически он мог бы и не совершать его. Не было ни одной объективной предпосылки к его поступку, но тем не менее, именно через него свершилось торжество вашей веры. Так вот. У меня вопрос, эта… дама с косой, ну та самая, что пописывает себя в этих местечковых газетенках, как Анна Мариса, как вам она во всех отношениях? Ничего личного, без обид, это сугубо конфиденциально, для анкеты в рамках моего исследования.

Вертура нахмурился. Глаза Эрсина снова стали человеческими, но от этого стало не легче. Теперь они стали такими внимательными, что словно заглядывали в душу. Детектив почувствовал омерзение, как будто крепкие теплые руки Поверенного сжали его плечи, и что-то тяжелое и инородное неприятно сдавило сердце. От этого нескромного мысленного прикосновения, вернее вторжения в его душу, детективу стало дурно, захотелось сжать кулак и ударить Эрсина по лицу, а потом вымыть руки, как будто бы он вляпался в какую-то невидимую грязь или экскременты.

Он вспомнил принцессу Веронику: она тоже могла касаться мыслями, но с женщиной это было совсем по-другому. Даже ободряюще-приятно при всей необычности и резкости ее натуры, как острый морозный луч, что пронизывал насквозь, или яркий, обжигающий, холодный свет. Но такое же мысленное прикосновение Эрсина, что без спроса вломился в его разум и сердце, и словно бы схватил его за лицо горячей и властной рукой, было просто отвратительным — настолько пристально и нескромно Поверенный смотрел в лицо детективу.

Но Вертура уже знал, что делать. Он сложил пальцы троеперстно и осенил себя крестным знамением, как щитом закрываясь от этого взгляда, и этих дурных и пакостных, как будто извне, наполнивших его голову мыслей. Он собрался прочесть про себя «Отче наш», но креста хватило — миг, все мысли и чувства вернулись на свои места, как будто ничего и не было.

— Отлично, теперь вы сами во всем убедились — как бы невзначай, отмахнулся от креста и брезгливо стряхнул в сторону пальцами, Эрсин — идем дальше. Что вы сделаете, если я скажу, что ваша новая подружка предаст вас в самый ответственный момент?

— Ничего не скажу, это беспредметное заявление — решив дослушать, чем закончится эта беседа, а уже потом сделать выводы и принять меры, ответил первое, что пришло на язык, детектив.

— И правильно сделаете, так как это предопределено — продолжал Эрсин — как предопределено и то, что вы снова встретите Каю Райне. Вы выручите ее из беды, а потом…

Вертура вздрогнул. На печи под навесом в центре двора, беспричинно лопнул полный вареной моркови горшок, чем привел в замешательство сидящих вокруг чистящих овощи для соления женщин, которые тут же, как встревоженные курицы, озадаченно озираясь вокруг, принялись бойко обсуждать это событие. Кому-то погрозили кулаком. На крыльце дома засмеялись дети.

— Откуда? — задохнувшись от тяжелого, подкатившего к сердцу огненного шара, только и спросил детектив — это что тоже было в каком-то досье? Зачем все это?

— Я же демон — просто ответил, развел ладонями, обозначая, что это само собой разумеющееся Эрсин.

— Но для чего?

— Просто так — пожимая плечами, ответил тот — мне скучно. Не нарушая воли вашего творца, я сломаю вашу жизнь. Покажу вам верные знаки, скажу вам о грядущем, и теперь вы будете жить с оглядкой на него, страдать, искать, мучиться глупой беспочвенной надеждой, догадками и другими подобными бесполезными, ломающими волю и развращающими разум, мыслями. И да, было бы намного интереснее вас убить, но сделать это сейчас у меня чисто технически не выйдет.

— Почему?

— Оттуда я знаю? Не я это придумал, но полагаю, что просто потому, что если бы мог, то будущее было бы другим и тут нарушается закон причинности. А нарушать его может только тот, у кого есть полный доступ к этой системе. Лично у меня такого нет. В общем, так устроен мир. Если что-то не произошло, значит, оно не произошло и все. Осечка, несмертельная рана, разверстая земля, ударившая молния, приступ инфаркта, упавший на голову метеорит…. Все что угодно. Это уравнение нельзя решить, потому что как бы не был верен математический расчет, он всегда помножается либо на ноль либо на единицу. И это число и есть воля того, кто создал все это. Либо получится, либо нет. Да, есть закономерности, которые нам неизвестны, есть предпосылки. Но в сухом остатке из всей последовательности событий выходит именно так, как и было предначертано. Можно поломать свой мозг, дойти до квантовых запутанностей, телепортаций, возмущений, бозонов, волновых функций элементарных частиц, эффекта наблюдателя, искажения слабых воздействий и калибровочных полей, в непредсказуемость которых мы и упремся как в то самое неизвестное, но именно в этом и есть парадоксальность существования вселенной, начала и конца времени. Провидение. И ничто и никто не может его обойти. Да, я уже пробовал вас пристрелить, проверил при первой нашей встрече. Это бесполезно. Вот смотрите.

Он коснулся своей кобуры на поясе, дважды щелкнул кнопкой на своем жезле, пожал плечами и отвел руку, но ничего не случилось.

— Вы должны были умереть минуту назад — пояснил Эрсин — первый выстрел был в вас, второй в горшок, для контроля, что не было осечки.

— Вы говорите о воле Божией и предопределении — мрачно осведомился детектив — но если вы демон, вы мятежник, и это противоречие…

— Нарушать можно только то, что в принципе нарушимо — резонно ответил ему Эрсин — а то, что нарушить возможности нет, нарушить и не выйдет. Даже у Великого Архитектора нет полного доступа, что тоже доставляет ему безмерные неудобства при обращении с Дисками, Потоками и Машиной. Впрочем, я не анархист. Мятеж ради мятежа не имеет никакого смысла. Да, нас не устраивает, что есть вещи, которые мы не можем изменить, но не мы одни недовольны этим творением, которое на скорую руку было склепано за семь дней. Я за свободу, за то, чтобы просто жить и радоваться жизни. Учитывая технологический прогресс, когда можно принять любую физическую форму, почувствовать любое наслаждение, продлевать свои дни до некой теоретической бесконечности. Чем, в общем-то я и занимаюсь, не пытаясь проломить головой бетонную стену. Впрочем, никто же не мешает мне подкопать ее, если это будет в удовольствие, верно?

— И вы здесь просто развлекаетесь? — взял себя в руки, уточнил детектив.

— А что еще в принципе можно делать в этом мире? У вас есть альтернативы? — ответил, возразил Эрсин — служение, наука, книги… Разве все это не развлечения для извращенцев, как у неудовлетворенных мужчинами развратниц с их большими собаками наедине? Просто все эти ханжи никогда не признаются, что наслаждаться молитвой или книжкой им веселее, чем пить или скакать по полю на коне. Или на ком еще, не имеет значения. И что по факту, чисто биологически, для высшей нервной деятельности мозга и гормональной системы, между этими вещами никакой особой разницы нет. Но я не осуждаю, у каждого свои причуды. Я приверженец свободы выбора и общечеловеческих ценностей, мои цели гуманны и они не касаются никого, кроме меня и вовлеченных в их исполнение лиц. Если, конечно, какой-нибудь балбес не портит мне жизнь, пытаясь напакостить или морализировать.

— И что? — внезапно вспомнив инспектора Тралле, задал неопределенный вопрос детектив.

— Что вам теперь делать? — невозмутимо уточнил Поверенный — например, расслабиться и полностью довериться своей новой знакомой, которая так мило улыбается вам, демонстрируя свою искреннюю преданность и говорит только то, что ей разрешила Хельга — он мило улыбнулся, уже совершенно не скрывая, что издевается над собеседником — только как-нибудь, между делом, расспросите ее про сэра Тарче и всех других ее мужчинах, с которыми, как и с вами, она делила постель, а также о том, что с ними в конце концов случилось. Впрочем, можете поинтересоваться об этом у Вероники. Скажу вам точно, она не откажет вам в личной аудиенции.

— Леди Булле?

— Яркая, искренняя, неординарная личность! — мечтательно закатил глаза Эрсин. Взял чашку с чаем, сделал глубокий глоток, словно замечтавшись о чем-то под влиянием этого будоражащего мысли, магического напитка, зажмурился и как бы невзначай произнес — таких как она просто так на улице не встретишь. Почти как настоящая, печальная, обреченная принцесса из глупой фантастической книжки, очередной бессмысленной выдумки, не имеющей ничего общего с жестоким реальным миром. Такой же персонаж, как и романтический принц-изгнанник детектив, что возвращается в свое королевство, чтобы вырвать у олигархов, мошенников и узурпаторов свой трон, а потом все живут долго и радостно, и счастливый конец. Так не бывает. Вернее бывает, но один раз на миллиард, в рамках статистической погрешности, в качестве исключения, подтверждающего суровую прозу жизни. В этом вы с ней схожи. Вы еще не поняли? Она одинока, а вы, мечтатель, путешественник и отчаянный идеалист, интересны ей. Подумайте сами, иначе стала бы она с вами вообще говорить?

Какой-то важный господин при подвесках и регалиях коменданта района и с лиловым бантом на груди, пешком вошел во двор, быстрым деловым взглядом нашел Эрсина, приветственно и уважительно поклонился. Поверенный сделал жест рукой, что он занят и что новоприбывший может пройти в дом. Гость кивнул и смиренно-молча, стараясь не заляпать в грязи свои модные светлые сапоги, прошел по доскам к парадной Тильды Бирс. Через минуту он вернулся вместе с ней и Шо, с ожиданием на лице, словно не решаясь начать беседу первым, уставился на Поверенного. Тот кивнул в ответ.

— Все готово… Ваши заказы, все согласовано и сделано… — сказал новый гость, словно пытаясь найти оправдание тому, что он прерывает беседу — к сожалению, меня вызывают в магистрат и у нас не так много времени…

— Ну вот и все, у меня дела — слегка разочарованно кивнул на него Эрсин, явно намекая детективу на то, что разговор окончен, но ему самому печально что он не может продолжить эту беседу — было приятно пообщаться с вами. Эсквайр Марк Мигель Вертура. Надеюсь, мы уладили все наши недопонимания и расстанемся как минимум хорошими знакомыми. Или вы все еще настаиваете на сатисфакции и хотите вызвать меня на дуэль?

Не дожидаясь ответа, он поднялся со своего места и, весело помахав рукой угрюмо надувшемуся в ответ детективу, развернулся, пошел к жандарму, о чем-то с ним заговорил.

Тильда Бирс попрощалась с ошеломленным всем сказанным Вертурой, Шо, прижав ладони к бедрам, манерно поклонился, комендант района просто сдержанно приложил руку к груди и все четверо, забрав самовар, чашечки и так и нетронутое печенье, направились в дом, оставив полицейского одного во дворе.

Когда детектив вернулся в контору, оказалось, что все уже разъехались по поручениям. Инспектор Тралле недовольно уставился на Вертуру, засопел, навис над столом, набычился, сказал, что сейчас подходящего для него дела нет, и что пока он свободен, но так, чтобы если что, не отходил далеко от рабочего места.

Детектив формально кивнул ему, спустился на первый этаж, взял в кладовке незаточеный меч и пошел с ним на плац. Под бессмысленным взглядом какого-то отдыхающего, курящего под ветвями тополей полицейского, отрабатывал удары по обмотанному канатом столбу, тому самому, который каждый день колотил Фанкиль.

— Шарфик хоть от дождя на голову повяжите, простынете — глядя на взмокшего Вертуру, закончив курить, как-то внезапно тепло и по-отечески посоветовал ему полицейский, выбил о каменную кладку пепел из трубки и зашагал к каретам.

— Ага — ответил ему в спину детектив.

Намахавшись до боли в руках, он вернулся в зал отдела Нераскрытых Дел. Поставил рядом со своим столом ботинки с вложенными в них портянками и обмотками, накинул на плечи рубаху, пристроил рядом на виду тренировочный меч, чтобы все видели, что это он занимался с оружием, а не просто так неодетый, и сел за свой стол в ожидании, когда на нем высохнут промокшие под дождем штаны. Нагло конфисковав с подоконника табакерку Даскина, с удовольствием угощался из нее, пил какой-то застарелый кофе, который нашелся в фужере на столе Марисы.

Пришел доктор Фарне, одним шумным вдохом засосал сразу половину содержимого табакерки, в экстатической судороге затрясся всем телом, спросил.

— А где вы взяли эти стручки? Там еще есть? Для всесторонней и тщательной проверки по указанному делу, мне необходимо провести серию дополнительных экспериментов!

И, не дождавшись ответа, пошел к инспектору Тралле наверх.

Заглядывал служащий из «Герольда», сказал что редактор требует уточнения для некоторых статей, но не найдя никого компетентного, ушел прочь, так ничего и не добившись. Приходили полицейские, заносили какие-то отчеты и нуждающиеся в подписи документы. Потом пришла какая-то женщина с детьми. Как выяснилось, жена квартального Двинта Нолле, плакала, просила отпустить кормильца семьи. Инспектор выслушал ее, потом вспылил, накричал, сказал, чтобы ехала в герцогскую канцелярию, там писала обращение, выставил ее за дверь. Вернулся, недовольно посмотрел на детектива, махнул рукой и сказал, чтобы тот вел журнал за столом дежурного, а сам ушел куда-то в кабинеты на втором этаже.

Потянулся день.

Заходили посетители, полицейские, служащие, квартальные надзиратели, шерифы. Приносили бумаги, искали инспектора Тралле или Фанкиля, от лени, вели с Вертурой пустопорожние, бессодержательные беседы. Детектив заносил записи в журнал, нумеровал листы, расспрашивал о происшествиях. Узнал, что в ночь отключения стабилизаторов случилось много разных неприятных вещей. О людях, которые нападали на прохожих, а когда их ловили, то оказывалось что это пустые одежды с маской, опадающие грудой тряпок, когда полиция или жандармы пытались схватить их. Узнал о том, что из подвала при церкви святого Мартина, куда свозили трупы бродяг и бездомных, исчезло несколько тел. И о том, что в городе видели многоголовую синюю кошку, что перелетала с крыши на крышу, ходила по отвесным стенам на большой высоте, пугала людей. Квартальные бы и не обратили внимания на это событие, если бы она не залезала в дома, приводя в бешенство дворовых и домашних котов, драла собак, громила серванты в гостиных, пугала жильцов появляясь в запертых изнутри комнатах в самый неподходящий момент. Прочел и о случае на аутодафе — о том, что, как было согласовано по бумагам, на костре должны были сжечь чучело, алхимическое оборудование и книги некоего колдуна Панзонга Круми, которого еще весной поймали на севере люди графа Прицци. Но как оказалось по факту, к столбу было привязано вовсе не чучело, а какой-то человек в маске химической защиты и несгораемом кожаном плаще. Подмена была столь ловкой, что обнаружилась только когда он очнулся уже в пламени и дыму на вершине огромного горящего костра и необычайно громко и страшно закричал. Все кто был на площади перед собором Христова Пришествия, участвующие в крестном ходе и последующей литургии люди подумали что так и нужно и это вселившийся в чучело демон, чем были необычайно воодушевлены. А для полиции и жандармерии епископ Дезмонд и его люди, что руководили организацией мероприятия, уже утром оперативно прислали ответ. В бумаге, подписанной маркизом Борисом Энтони Дорсом, секретарем и племянником владыки, было четко и формально разъяснено, что в соответствии с законодательством Конфедеративного Северного Королевства и в частности герцогства Гирты, в конкретном случае, в ситуации обусловленной выставленными на ноль стабилизаторами пространства-времени, духовенство, епархия, а также состоящие на ее службе гражданские лица, не несут никакой ответственности за подобные проявления потусторонних сил. Что заявленное заранее чучело было сделано из соломы, но для предания зловещего образа нечистой силы действительно облачено в изношенные и не пригодные к целевому применению дыхательную маску и плащ химической защиты, любезно предоставленные пожарной охраной Гирты в качестве пожертвования, а многочисленные обгоревшие кости и черепа найденные в воскресенье днем на пепелище являются частью магического оборудования и колдовских ингредиентов, которые также были сожжены в праздничную ночь на костре.

— Надо Йозефу показать — подумал детектив, отложив папку, чтобы продемонстрировать коллегам этот, достойный, наверное, даже генеральной прокуратуры, сухой, бесспорный и абсолютно беспредметный и бесполезный ответ.

Узнал Вертура и о происшествии в слободе святого Саввы — капитан Глотте принес папку с краткими тезисами для Марисы, которые следовало превратить в статьи для газет, скривился презрительной усмешкой, внимательно посмотрел на детектива.

Как только капитан вышел, Вертура тут же раскрыл эту черную, с гербовой, наискосок по углу, лиловой лентой и надписью от руки «для служебного использования» папку и прочел в ней, что в слободе случился бунт рабочих, которым комендант Солько и его люди отказывались платить жалование в течении нескольких месяцев. Также жители были недовольны жестокими преступлениями и пропажей людей, которые регулярно случались на северном берегу Керны и многократными отказами коменданта и его старшин расследовать их. Уже долгое время в народе ходили слухи, что части тел этих несчастных оказываются у коменданта на столе, а к востоку от Перекрестка, в лесу, вокруг туберкулезного карантина творятся настолько страшные и неприемлемые вещи, что вряд ли найдется какое должностное лицо, кто сможет серьезно прокомментировать их. Так что теперь проверить обоснованность всех этих слухов должна будет специальная следственная комиссия, которая по приказу герцога Вильмонта Булле и прокурора Гирты Максимилиана Курцо будет сформирована в самое ближайшее время.

Что же касается самого коменданта — получив срочный приказ от герцога Вильмонта Конрада Булле и ордер на арест, граф Август Николай Прицци со своими людьми оперативно прибыл в слободу, чтобы провести задержание коменданта и аффилированных к руководству района лиц. В процессе столкновения отряда жандармерии с гарнизоном слободы в доме, где держали оборону комендант и его охрана, произошел пожар, в огне которого погибли сам граф Арон Солько, его дочь, сын, а также несколько приближенных к нему административных служащих и рыцарей. В частности главный бухгалтер администрации северного берега Керны, кастелян поместья и начальник охраны Сталелитейного округа — территории за городскими стенами на северном берегу Керны. В примечании также было указано, что в статье следует особо отметить, что только благодаря быстрым, самоотверженным и оперативным действиям коменданта Гирты Августа Николая Прицци и его людей, что, несмотря на праздничные дни по приказу его светлости, герцога Вильмонта Конрада Булле быстро сформировали ударную группу, выдвинулись к сталелитейным холмам и не дали коменданту и его администрации поднять дружины и скоординировать вооруженный мятеж, было предотвращено кровопролитие, которое могло произойти в случае масштабного вооруженного конфликта, между исполняющими приказ жандармами и введенными в заблуждение заговорщиками гарнизоном и ополчением Сталелитейного округа Гирты.

В дополнении к вышесказанному в папке лежала еще одна заметка — лично от прокурора Гирты, с настоятельным требованием акцентировать внимание в статьях на тот факт, что вероятнее всего, именно люди коменданта повинны в попытке покушения на племянницу сэра Вильмонта Булле, Элеонору Клару Ринья, по причине которого погибло шесть человек.

Вернулась Мариса. Приняла от детектива папку, выразительно посмотрела ему в лицо, кивнув, взяла материалы и понесла их к своему рабочему месту.

С мастерством и презрительно-насмешливым видом профессионального ремесленника, изображая, что написать все что угодно для нее, как муху раздавить, набросала из заданного набора фраз требуемые статьи. С издевкой и одновременно серьезностью, достойной, наверное, самого генерала Гесса, начальника полиции Гирты, продекламировала их вслух, проверить, нормально читается или нет. Скривив скулу в едкой усмешке, гордо заявила.

— Я цензор Гирты, что напишу, тому и поверите. И нас там не было, ты понял это?

— Да видел я всю эту политику — также молодцевато ответил ей, отмахнулся пером, детектив — сплошные клоуны-циркачи. Вот крутят там, а кто бы еще лучше стал жить от этого.

— А кто тебе сказал, что политика это для того чтобы кто-то стал лучше жить? Политика это чтобы зарабатывать деньги на воровстве и бандитизме и ничего за это не было. Откуда ты такой наивный! — с насмешкой бросила ему Мариса, стоя над столом, исправляя внезапно затесавшуюся в текст ошибку. Собрав написанные под копирку листы, проверив, читабелен ли на последнем текст, она ловко сложила их в свою черную папку и завязала на ней бантом лиловую ленту. Вертура поднялся со своего места, взял с вешалки ее верхнюю одежду, помог надеть плащ, и вручил ей шляпу, хотел обнять и поцеловать в щеку, пока никто не видит, но она с лукавым и довольным видом ловко увернулась от него и, гремя сапогами, выбежала из отдела, относить в редакции газет готовые к публикации статьи.

Дождь за окном стал сильней.

Вернулся Фанкиль. Поежился от холода, не снимая отсыревшего плаща, начал разжигать печь.

— Что это за картина? — кивая на панно со шпилем колокольни и падающими звездами, поинтересовался у него детектив.

— Кто-то нарисовал — устало объяснил рыцарь и, словно спохватившись, что это абсолютно неконкретный ответ, пустился в пространные объяснения — возмущения атмосферы, фазы луны, положение звезд, пульсации пространственно-временных потоков вселенной навевают причудливые образы и сны. А особенно чуткие умы художников, писателей и музыкантов ловят их во мгле бессонных ночей. Кто-то как сумасшедший Занглин оставляет после себя яркий, неизгладимый след, множество картин, набросков, фресок, а кому-то дано лишь один раз ухватить образ и запечатлеть его и навсегда остаться неизвестным. Меня тоже занимало это панно, мы смотрели в архиве, но так и не нашли автора и откуда такое вообще. Валентин говорит, что это еще Адам Роместальдус повесил его здесь.

Рыжие сполохи пламени отражались на его лице, играли в усталых глазах лукавыми искорками. Рыцарь был в хорошем настроении.

— Вы много знаете про Адама Роместальдуса — заметил детектив — вы были знакомы с ним?

— Нет — покачал головой Фанкиль — мы с Ингой прибыли в Гирту пять лет назад, после воины. Раньше у мэтра Тралле были консультанты из Северо-западной командории, из Мильды, но по определенным причинам их выслали вон и пригласили нас, из Лиры. Подумали, что раз у Мильды и Лиры тоже все не так гладко как хотелось бы, то и работать мы будем против Мильды. А то, что мы из одного Ордена и северо-западная командория Мильды подчиняется капитулу в Лире, это мелочи. Главное что по ведомости все красиво. А Адама Роместальдуса тут знают все. И как бы его не чернили те, у кого он покалечил, или поубивал родню, он всегда будет героем в глазах простых людей. По сути это он остановил Смуту. Он, леди Тралле и владыка Дезмонд. Спросите у Анны, она рассказывает лучше, она много интересовалась теми временами, писала в газеты и журналы статьи, даже хотела написать книгу.

Вертура кивнул. За окнами стемнело. Струи дождя шелестели в кронах деревьев. Из длинного коридора тянуло дымом. В кабинетах высших офицеров полиции топили печи.

Часы показывали девять. Детектив передал Фанкилю журнал, прибрался на столе дежурного, где сегодня было его рабочее место, спросил разрешения идти домой и, получив его, начал собираться уходить.

— Вы когда-нибудь такое видели? — надев плащ, уже в дверях, спохватился Вертура, продемонстрировал кисет грозовой травы Фанкилю.

— Оставьте, глянем сегодня с мэтром Фарне — устало ответил, отмахнулся рыцарь — или напомните завтра, посмотрим что это.

Детектив записал в журнал, что оставил кисет, сам себе выдал сохранную квитанцию на вещественное доказательство по делу исчезновения барона Визры и, поклонившись коллеге, перекрестившись на иконы в углу, вышел из отдела.

Он вышел из ворот комендатуры на проспект. Под аркой ворот, перед мостом, снова горели привычные фонари. Капли дождя мерцали в их свете. От зловещих чадящих факелов и костров позавчерашней ночи остались только некрасивые темные пятна копоти на сводчатых кирпичных сводах и стенах. Разбрызгивая лужи, ехали повозки.

На мосту тоже было светло. Холодным желтым огнем освещали доски мостовой и массивные гранитные парапеты установленные на высоких чугунных столбах, яркие, исполненные в виде матовых желтовато-белых шаров, электрические фонари. Их свет на доставал до бегущей совсем далеко внизу воды. Река была темна и пустынна, только где-то почти под самыми арками моста, горел габаритный фонарик на корме какой-то лодки. Где-то над крепостью Гамотти маленькой молнией коротко вспыхивал проблесковый маяк, озарял часть стены и бок башни. Сигналил в сторону непроглядно-темного залива.

За мостом начинался подсвеченный снизу яркими белыми лампами многоколонный фасад высокого и огромного дома, что, занимая весь квартал, начинался у моста и заканчивался у перекрестка проспектов Булле и Рыцарей. Сверху, над четырьмя высокими, наверное, по пять метров каждый, этажами, над проспектом нависал нарядный портик, украшенный красивыми лепными барельефами из истории Гирты. К парадным дверям вела широкая каменная лестница. Проходя каждый раз мимо этой нарядной и мрачной одновременно серой гранитной колоннады, детектив все не мог понять, что это за учреждение — никаких табличек или обозначений на нем не было, при этом перед домом постоянно стояли повозки и кареты, а в окнах всегда горел яркий электрический свет.

Сейчас высокие двери одного из парадных входов были открыты. За ними просматривался просторный холл с зеркалами, цветы в вазонах и роскошная широкая лестница. Какой-то деловой господин отпускал извозчика и, оправляя меховой воротник плаща, брал за руку свою красивую, очень важную и торжественно-нарядную спутницу, вел ее по широким ступеням на бельэтаж. Перед ними кланялся швейцар, приглашая войти.

Свернув с проспекта, пройдя быстрым шагом два квартала, Вертура вышел к своему дому на перекрестке улиц генерала Гримма и графа Прицци. В окне второго этажа он приметил свет.

Мариса открыла ему. Она была в своей домашней одежде. Бордовой, свежевыглаженной крахмальной рубашке и длинной черной бархатной юбке. На ее плечах бала черная шерстяная жилетка. В комнате было холодно, недавно затопленная печь еще не успела достаточно нагреться, но на ней уже стоял котелок с кофе, а на столе ожидали готовые к ужину бутерброды, вино и смешанный с зеленью и чесноком майонез.

— Жареная свинина — кивая на угощение, пояснила Мариса — я знаю, тебе не по вкусу наша тушенка, так что я взяла недорого, вроде как свежая. Это к празднику так навезли, что теперь продают по дешевке, пока совсем не сгнила.

— А что за большой дом у моста? — спросил детектив.

— А это дом депутатов — весело бросила ему Мариса — живут они там. Сидят у окошка, скучают среди комнат с высокими потолками и зеркалами, перебирают бриллианты, думают свои черные думы о политике.

— Я уже две недели в Гирте, а ничего не знаю, ничего толком не видел — пожаловался детектив — нигде не был, дальше проспекта Рыцарей и Булле не ориентируюсь.

— Да, надо бы тебе устроить выгул — согласилась Мариса — кто выпил все «Черные дубы»? Была же целая бутылка.

— Лео сказал, что ты хотела написать про сэра Роместальдуса книгу — подсел к столу детектив — и еще, что во время Смуты, он жил в этой комнате, следил за домом сэра Прицци. А с чего все это началось вообще? Кто все это попустил? Как вы к такому скатились?

Мариса внимательно посмотрела на него. Игривое настроение моментально покинуло ее. Она стала внимательной и задумчивой, наверное, она хотела сказать «не сейчас» или просто «нет», но все же, подумав немного, поведя плечами, налила себе вина и взяла в руки фужер.

— Как всегда — ответила она медленно, словно подбирая нужные слова так, чтобы не сказать ничего лишнего и одновременно не упустить никакого важного аспекта — как всегда, все начинается не внезапно, а с определенных проверок, сигналов, поступков и предпосылок…

Ливень стучал в окна. Заглушал все посторонние звуки своим шелестом. В печи ревел огонь. Ни лучика лунного света не пробивалось через черные тучи, затмившие ночное небо. Темны были стены домов, темны были улицы, но еще темнее были поля и лес за крепостными стенами Гирты. Таинственно перешептывались, в такт порывам ветра проговаривали свои страшные, те, что никогда не дано произнести человеку заклинания, деревья. Сплетая крючковатые ветви в своих цепких смертельных объятиях, роняли первые, рано пожелтевшие листья. Те летели по каменистым склонам холмов, уплывали по ручьям к реке.

Мариса прижалась лицом к щеке Вертуры, лежала рядом, обхватив его локоть обеими руками, словно сама страшась своего рассказа, облекаемого ее безудержной фантазией в живые и страшные картины. Ее глаза горели в темноте бешеным черным огнем а, страх прошлого, что вошел этой ночью в дом вместе с этими словами об ушедших годах, завораживал ее, еще больше распалял ее воображение. Она говорила о том, что, наверное, именно в такую холодную, дождливую и непроглядную ночь навсегда покинул свой дворец старый добрый герцог Конрад, соблазненный уговорами своей жены, наученной колдуном Драбартом Зогге, что так внезапно ворвался в Гирту и добился высокого положения в городе благодаря своей жуткой прозорливости и изощренным хитрости и лжи…

Но обо всем по порядку.

Еще в середине прошлого века привез старый добрый герцог Конрад из далеких предгорий за северными холмами свою необычную, нездешней крови, светловолосую и высокую, желтоглазую жену Сив. Отметили помолвку, торжественно сыграли свадьбу, но шли годы, а молодая жена Герцога так и не подарила ему ни дочери ни сына. Тщетными оказались попытки лучших докторов, бесполезны были зелья алхимиков и знахарей из леса, что умели лечить любую хворь. Бесплодными оказались и изыскания барона Тсурбы, что ни единожды приезжал во дворец, чтобы лично проверить здоровье герцогини. Все исследования, все врачи, говорили о том, что как будто все в порядке и в следующий раз все будет хорошо, но год за годом, каждый раз, у Сив Булле рождался мертвый ребенок и все больше седых волос становилось на голове, в бороде и усах старого доброго Герцога. Поговаривали, что с каждым таким мертвым младенцем жена правителя города становится все безумнее и эксцентричнее. Ползли слухи о ее конных прогулках по Лесу в самые темные, безлунные ночи, из которых она возвращалась пешком, без памяти и в растерзанной окровавленной одежде, а в чащобе потом находили ее мертвую, лошадь, растерзанную с такой жестокостью, как будто бы на нее напал какой страшный неведомый и необычайно сильный зверь.

По ночам же герцогиню мучили кошмары, и только запретные сильнодействующие средства, что разрушают человеческий мозг, и вызывают тяжелое привыкание, помогали ей заснуть, ненадолго обрести покой и забвение.

Так было, пока к герцогскому двору не явился загадочный человек по имени Драбарт Зо и не сказал, что он сможет помочь герцогской жене. Мало кто поверил тогда ему, но он сумел убедить герцога Конрада, что сможет обратить болезнь. Он приготовил снадобье и сказал, что оно избавит от кошмаров его жену, но его надо принимать регулярно, только тогда оно сможет помочь ей. Сив Булле с покорностью выпила зелье, и в тот же вечер ее сон был безмятежен и крепок. Страшные видения о пожарах и мерцающих во мгле глазах, о голосах зовущих ее в темный лес и белых людях, что из пламени протягивали к ней руки, о которых она рассказывала наутро, на этот раз не посетили ее. Герцог Конрад распорядился своему новому знахарю приготовить еще зелья, на что тот охотно согласился. Прошло время и, пока Сив Булле принимала лекарство, кошмары, что ранее мучили ее по ночам так сильно, что ее отчаянные, нечеловеческие выкрики разносились далеко вокруг дворца, когда летом в ее спальне были открыты окна, больше ни разу не снились ей. Прекратились и ее сомнамбулические припадки, когда в безлунные ночи, приходилось надевать на нее смирительную рубаху и привязывать веревкой, чтобы удержать ее в постели.

Сив Булле снова стала веселой и радостной, стала появляться на приемах и банкетах, а вскоре у нее родились двое малышей — толстый здоровый мальчик и такая же розовощекая и нежная девочка. Радости герцога Конрада не было предела. Новорожденных назвали Клара и Вильмонт. Все были счастливы, был устроен большой праздник. А на площади, перед воротами герцогского дворца неделю стояли бочки и столы — всех угощали и каждому желающему бесплатно давали выпить и закусить. Беспокойна была только младшая сестра герцога Хендрика. Ее духовник, старец со скита на скале в лесу, на высоком берегу Керны, сказал ей скорее уезжать из Гирты. Так они и поступили со своим молодым мужем, вассалом сэра Конрада, наследником Фолькарта, графом Сигфредом Тинкалой, покинули Гирту и уехали к родственникам на север.

Какое-то время все было хорошо. Но вскоре герцог Конрад начал замечать, что его жена все больше и больше времени проводит в библиотеке с Драбартом Зо, и вокруг них с колдуном, постепенно собирается и растет некое тайное общество, словно бы интересующихся изучением оккультных и научных знаний, сокрытых в многочисленных книгах, что веками собирались в библиотеке герцогского дворца, людей.

Поначалу Герцог был столь рад рождению дочери и сына, что не особенно обращал внимание на новые увлечения своей возлюбленной жены, тем более, что вызванный на разговор магнат Зо обстоятельно рассказал ему о том, что ее болезнь в любом случае требует постоянного наблюдения, и в том, что она регулярно занимается изысканиями в лаборатории и библиотеках, после болезни обретя интерес к наукам и тайнам прошлых лет, нет ничего необычного.

Но со временем герцога Конрада стали беспокоить не сколько сама по себе тяга жены к древним оккультным знаниям, сколько то, что многие видные жители Гирты потянулись к магнату Зо, следуя ее примеру. По городу пошли слухи, что колдун умеет считать гороскопы, знает как точно толковать и угадывать важные провидения и умеет видеть предначертанные людям пути. Все больше просителей тянулось к нему за советами и заступничеством перед министрами и высокопоставленными друзьями Герцога, что под видом интересующихся историей и мистикой тоже часто посещали для переговоров и обсуждений дел этот маленький, сокрытый от соглядатаев неусыпного полковника тайной полиции Адама Роместальдуса, клуб приближенных к магу и герцогине. К магнату шли с подарками и вопросами, в какое вложиться дело, где и какой товар будет в цене, кому лучше дать в рост деньги. В его комнатах встречали важных коммерсантов, чиновников и банкиров, а его рассудительность, житейская мудрость и умение прозревать дела политики и торговли указывали в нем на то, что он не сумасбродный маг-отшельник, а человек высокого образования не чуждый светской чуткости и умения заводить связи и знакомства среди богатых и влиятельных людей. Своим ораторским мастерством он всегда умел заставить не только слушать свои слова, но и прислушиваться к своим советам и мнениям, умея убеждать в своей правоте любого оппонента, ловко выигрывая в любом споре или словесном поединке.

Так шло время. Отношения герцога Конрада с его женой становились все холоднее. С каждым годом все ширилась пропасть между добрым Герцогом, все свои силы и время тратящим в заботах о благополучии жителей города и герцогиней, целиком увлекшейся своим клубом оккультных знаний, истории, светской жизни и политики. А магнат Зо все более приближался к герцогскому престолу, завоевывал все больше влияния и доверия видных чиновников, торговцев и рыцарей, помогая им в получении сиюминутной выгоды и зачастую выступая в роли третейского судьи в их спорах и конфликтах, обретая все больше и больше влияния в Гирте.

Дети выросли. Старшего, Вильмонта Герцог отправил учиться в Столицу, а его сестра Клара осталась в городе и с малых лет вела дружбу с юным герцогом Георгием Ринья, сыном одного из богатых землевладельцев и хозяина ферм, обеспечивающих город мясом, друга герцога Конрада, чей замок стоял недалеко от города, к юго-востоку от Гирты. В возрасте четырнадцати лет герцогиня была помолвлена с ним, а когда ей исполнилось пятнадцать, Георг Ринья и Клара Булле сыграли свадьбу и уехали из города в замок на горе у трясины Митти.

Снова герцог Конрад остался наедине с женой, но в их отношениях уже не было и тени прежней любви, и даже самые недоверчивые стали замечать, что уже никакие общие интересы, ни чувства, ни политические взгляды, не объединяют отдалившихся друг от друга, когда-то любивших друг друга Герцога и герцогиню. Знакомые и придворные видели их всегда порознь. Ему были неинтересны ее банкеты, тайные приемы и беседы, ей — его государственные и военные заботы о благополучии Гирты. Поговаривали даже, что герцогиня нашла себе какого-то юного любовника и тешится с ним, встречаясь в особняке магната Зо, в специально оборудованной комнате с тайной дверью… И по мере того, как росло подозрение Герцога, в городе начали твориться необычные вещи. Все больше людей посещало собрания новомодного тайного общества, что для своих нечестивых сборищ облюбовало дом, пожалованный одним из самых богатых торговцев магнату Зо за то, что тот вылечил от эпилепсии его сыновей. Поговаривали даже, что люди, что посещают этот дом, перестали появляться в церкви, считая себя не нуждающимися в Боге, и даже сняли нательные кресты. В большинстве своем это были те, кто ранее просил совета у магната по финансовым и личным делам и теперь беззаветно верил каждому его наущению. По городу начали ходить слухи, что втайне они проводят свои молельные собрания, и каждую среду и пятницу в скрытой от посторонних глаз глубоко под землей крипте, совершают некий нечестивый ритуал, где по жребию ставят одного из участников действа на четвереньки к белому алтарю с головой волка и, под мерный бой омерзительного оккультного барабана, по очереди вступают в противоестественную половую связь с ним.

Что было необычно, в ту зиму, когда появились эти самые слухи, не было ни одного набега приходящих из северных предгорий волков, но при этом люди генерала Монтолле, тогда еще молодого бригадира артели охотников, не раз сообщали, что видели рядом с предместьями Гирты огромного многоголового волка, что искал возможности проникнуть внутрь кольца городских стен.

Также внимание газет тех времен привлекла серия внезапных финансовых разоблачений, происшествий и банкротств, от которых в одно небольшое время сильно пострадали несколько богатых семей. Так или иначе, но пересуды и кривотолки, а также зловещая последовательность всех этих знаков и событий, сколько он не пытался закрывать на них глаза и отгонять от себя дурные мысли, наконец, привлекли внимание Герцога. Он знал, что действовать надо наверняка и что лишние расспросы только настроят коварного, уже имеющего большое влияние в городе магната против него и немногих, оставшихся верными ему людей, и, как прозорливый и мудрый правитель, он решил нанести удар первым. Призвав к себе своих самых доверенных и близких друзей: полковника тайной полиции Адама Роместальдуса и главу герцогской стражи Вильяма Бинсолена, он отдал им тайный приказ, схватить одного из богатых торговцев, близкого соратника магната Зо, тайно вывезти за город, доставить в условленное место, допросить, а потом казнить, инсценировав несчастный случай или самоубийство.

Так они и поступили. Под покровом ночи они вошли к торговцу серебром Крокке, когда он отдыхал со своей тайной любовницей в отдаленном сельском особняке, схватили обоих, убили попытавшегося оказать сопротивление камердинера и подожгли дом, инсценировав нападение лесных грабителей. С мешками на головах отвезли обоих арестованных в одну из пещер в скалах у трясины Митти, где была организована тайная канцелярия для расследований особых преступлений.

Там, в каземате, глубоко под землей, их уже ожидали палач, и Герцог. Видя решительность агентов и своего сюзерена, торговец Крокка, плача, поведал своим мучителям страшную тайну о том, что творилось в комнате с волчьей головой на белом мраморном алтаре. Что каждую среду и пятницу, в дни, когда предали и распяли Господа нашего Иисуса Христа, по повелению магната Зо, в ней проводился омерзительный, глумливый, ритуал: жребием выбирался один из присутствующих, после чего он становился на четвереньки на мраморный алтарь и клал голову в разверстую волчью пасть, из соседней комнаты выходил магнат Зо в звериной маске со стеклянным глазом во лбу и под нечестивые песнопения и заклинания похожие на слова извращенной литургии, совершал с жертвой противоестественное совокупление. Такова была истинная плата за советы и помощь в финансовых и личных делах, которую, как полагали все, безвозмездно, всего лишь из сочувствия к их проблемам, оказывал магнат богатым жителям Гирты. Также пленник рассказал и о том, что в один день в доме магната появился страшный многоголовый волк, и магнат приказал, чтобы каждый из участников тайного общества привел на алтарь свою самую старшую, незамужнюю дочь или сестру, чтобы этот волк спарился с ней. Те же, кто отказывался, становились жертвами внезапных, вроде бы случайных происшествий и разоблачений, что вело к необратимым последствиям и краху всей семьи. Каждый из членов секты ставился перед выбором: власть, деньги и благополучие в обмен на надругательство над собой или самой старшей незамужней женщиной из семьи, либо позор, нищета и унижение. Некоторые отказались, кто-то бежал из города, но согласившихся было гораздо больше, ведь человек, привычный мерить деньгами свою жизнь и своей совести и душе тоже ставит определенную цену.

В мрачном молчании, оперев голову о локти, слушал эту историю старый добрый Герцог и в конце повествования задал самый важный вопрос. На что до смерти напуганный раскаленной жаровней посреди комнаты торговец ответил, что не раз видел на этом алтаре и жену герцога Конрада, сладострастно извивающуюся всем телом под жутким, упивающимся звериной похотью, многоголовым зверем. После этих слов Герцог со звоном бросил об пол свой меч, вышел из комнаты и приказал продолжить допрос без него. Адам Роместальдус же и Вильям Бинсолен еще долго допытывались у своей жертвы подробностей и записывали все в протокол, а наутро, казнив преступника, принесли герцогу полный отчет, дополненный очередными страшными и омерзительными откровениями. В частности, узнали они о том, что лекарство, которое давал магнат Зо жене герцога Конрада, которое помогло избавить ее от кошмаров, припадков и бесплодия, было изготовлено из семени и крови многоголового вожака, обладающих огромной потусторонней магической силой. А также то, что его употребляли и остальные члены секты магната, лакая языками, то, что оставалось по окончанию нечестивых ритуалов на белом мраморном алтаре…

В отчете было еще очень много всего, что касалось магических изысканий и достижений магната Зо, а также отдельные главы, посвященные механистическому устройству мира, множественности планарных пластов и переплетению энергетических потоков пронизывающих небо и землю, которыми могли управлять люди, достигшие мастерства магии и продавшие души дьяволу, явившемуся по призыву магната в образе чудовищного многоголового зверя. И, как учил своих последователей сам магнат Зо, во время своих проповедей, что все эти кощунственные ухищрения нужны прежде всего самим его ученикам, чтобы они освободились от бесполезных предрассудков веры, со всем желанием отреклись от Христа и намеренно осквернили себя самыми страшными из грехов в подтверждение твердости своего выбора. Чтобы, обретя эти знания и освободившись от оков прежней жизни, они могли самостоятельно и без оглядки использовать сполна всю потустороннюю мощь и возможности падших ангелов, иных тварей и забытых идолов, используя только разум, логику и вероломную целеустремленность, не скованную ни заповедями, ни человеческими чувствами, ни верой. Потому что падшие духи и языческие идолища, увидев, что человек с готовностью сорвал с себя крест и отринул Христа, всегда помогут ему обрести те самые тленные знания, успех, могущество, богатство, а также влияние и уважение, стоит только обратиться к ним и принести им жертву. Что никто не сможет уберечь того, кто посмеет встать на пути у Избранных, кто подобным беззаконным образом присягнул этой силе, потому что Бог не защитит никого, как никогда не защищает он людей от голода, меча и болезней. А если найдется человек, что попробует с оружием препятствовать этой новой вседозволенности и новой свободе, для этого есть деньги и готовые за них на все беспринципные люди, что тут же убьют его самым жестоким способом в назидание другим смельчакам, кто попытается противостоять творимым бесчинствам. Наступает новая эра свободы, роскоши, богатства, прогресса и успеха, и так будет во веки веков.

Таким был окончательный смысл страшных ритуалов, что проводились на изляпанном нечестивым семенем мраморном алтаре с головой волка и иных приготовлений, что проводил все эти годы магнат Зо в Гирте.

Так что, поначалу, прочтя этот полный страшных, противоречащих всему доброму и благочестивому, полный жутких, безысходных откровений текст, герцог Конрад хотел было казнить своих верных клевретов за то, что они так грубо насмехаются над его любимой женой и над ним, но остыв, невзирая на протесты Адама Роместальдуса и Вильяма Бинсолена, опасавшихся, что Сив Булле уговорит его лаской, угрозой или сладкоголосой ложью последовать за собой к алтарю с волчьей головой, все же решил призвать ее к себе, и вызвать на откровенную беседу.

Под страхом расправы прогнав от себя своих друзей, убитый горем старый добрый герцог Конрад пошел в свои покои и приказал не беспокоить его ни по какому, даже самому важному делу. Весь оставшийся день он в смятенном одиночестве ожидал в спальне, когда Сив придет к нему, а вечером она вошла в его покои в самом нарядном своем одеянии и возлегла на его постель. Потом они долго и ласково беседовали как в былые времена, словно между ними не были никакой розни или вражды. Она мягко, но настойчиво убеждала его, а он отвечал ей со слезами и горечью, взывал к ней в бесплодной мольбе.

Так они провели первую ночь вместе за много лет. Надо ли говорить, что наутро в покоях не нашли ни герцога Конрада ни его жены. Слуги шептались, что в самый глухой час ночи, под покровом непогоды, кто-то скребся и стучал в стекла других комнат, словно ошибся окном в темноте, но взволнованные бурей насельники дворца подумали, что это ветви деревьев снаружи и струи дождя стучат в стекла и не придали этому значения.

В этот же день полковник Адам Роместальдус и Вильям Бинсолен приказали схватить всех, кто был причастен к оккультному обществу. Во главе полиции и армии они атаковали принадлежащее магнату Зо укрепленное поместье, но как только жандармы сломили сопротивление охраны и вошли внутрь, стены этого массивного, больше похожего на крепость, чем на дом, здания, сами собой рухнули, похоронив под грудами камней не только оставшихся в живых сподвижников магната, но и многих рыцарей и полицейских. Под камнями погиб Вильям Бинсолен — верный друг Адама Роместальдуса и Конрада Булле, глава герцогской стражи Гирты.

Когда же разобрали завалы, под ними действительно нашли мраморный алтарь с разверзнутой пастью волка, а на нем переломанное упавшими камнями и балками обнаженное тело герцога Конрада, что сжимал в объятиях огромную белую волчицу. Он обнимал ее как любимую жену, а рядом лежали нарядные одежды, в которых Сив Булле вошла в покои Герцога. Адам Роместальдус приказал сжечь ее останки, вместе с другими трупами убитых соратников магната Зо, а тело градоправителя отнести в некрополь Булле, организовать там мавзолей, но потом тайно захоронить его за забором кладбища, далеко в стороне, пока в городе не прознали о том, что на самом деле случилось с их любимым добрым Герцогом. Полицейские же, рыцари, солдаты и агенты, что были свидетелями этой мерзостной, открывшейся в подвале рухнувшего дома, картины, дали клятву молчания, многими из которых она впоследствии была нарушена, породив еще больше страшных слухов и сплетен.

Эта история с исчезновением и смертью герцога Конрада породило много разговоров и перетолков, взбудоражила всю Гирту, тем более, что магната Зо среди погибших так и не нашли. Но самым жутким было другое. Город начал полниться сплетнями о нечестивых ритуалах, древней магии и людях, что презрели волю Божию и, как в древние времена, присягнули иным силам, чтобы они даровал их семьям богатство, успех и сиюминутное благоденствие. Пошли жуткие и нелепые разговоры о том, что все не так и как говорят, что на самом деле все совсем иначе и что правда гораздо страшнее любых самых безумных выдумок, но ее тщательно скрывают Адам Роместальдус и его тайные агенты. И сколько бы полиция не пыталась заставить замолчать болтунов, сколько бы не писали о разоблачениях банды мошенника магната Зо в газетах, многие горожане соблазнились, видя головокружительный успех семей, чьи отцы и дочери побывали в комнате с мраморным алтарем, оскверненным нечестивым волчьим семенем.

В скорости из Столицы вернулся молодой наследник Вильмонт. Он внимательно выслушал доклад Адама Роместальдуса, важно покивал головой, а после его ухода приказал отпустить всех заключенных в тюрьмы по делу пропажи и смерти старого Герцога, а самого полковника отстранил от должности главы тайной полиции под предлогом того, что тот не сумел уберечь от гибели его родителей.

Молодой Герцог провел перестановки в магистрате, назначил на место городских чиновников новых людей — в основном тех, кого знал с самого детства, своих оруженосцев, однокашников и клевретов, чем вызвал еще большое неудовольствие среди жителей Гирты. А потом то у одной незамужней женщины из приличной, небедной семьи, то у другой, начали рождаться дети с желтыми глазами, как у жены герцога Конрада, Сив. Все они страшно кричали, когда их крестили, пытались сорвать с себя крест, и в городе заговорили о том, что это дурной знак и что для Гирты наступают последние дни.

Огонь в печи почти прогорел. Вертура лежал с закрытыми глазами. Словно сон, словно целую прожитую жизнь, он увидел перед собой прошедшую перед его внутренним взором историю, случившуюся в конце прошлого века, со времен которой прошло уже более пятидесяти лет.

— Ты как будто сама все это видела — тихо похвалил он Марису. Та открыла глаза и ответила серьезно и грустно.

— Я хотела написать книгу, но у меня ничего не вышло. Историю Адама Роместальдуса от сэра Конрада до Смуты. Искала о нем в мемуарах, расспрашивала старожилов, смотрела подшивки газет. Пыталась собрать все воедино так, чтобы было занимательно, поучительно и интересно, но все что выходило было как-то по-детски, глупо, нелепо, наивно… Быть может, потому что это слишком серьезные для меня темы, и я просто не знаю как правильно писать о них. Но все именно так и было. Двое, кто видели этот алтарь своими глазами, рассказывали мне об этом…

— Это не те вещи, о которых болтают со случайными собутыльниками в кабаке… — осторожно заметил детектив.

— Да. Так оно и есть — согласилась Мариса. Ее голос стал тяжелым и глухим. По всему было видно, что она очень хочет рассказать ему что-то очень важное, чтобы высказать все эти тяготящие душу воспоминания и мысли, но по какой-то причине пока не собирается делиться этим с детективом. Она резко повернулась к нему спиной и уставилась в противоположную стену. Вертура развернулся к ней, заботливо укрыл ее и себя одеялами, положил руку поверх ее бедра, притянул к себе, спросил.

— Не хочешь об этом говорить?

— Может быть, в другой раз — тихо ответила она и потребовала — обними.

Взяв его руку, положила ее себе на грудь.

В комнате было холодно. Детектив лежал, смотрел поверх плеча Марисы на матовую дверцу печки, за которой тускло багровели раскаленные угли, оставшиеся от давно прогоревших поленьев. В какой-то момент ему почувствовалось что она плачет, но, когда он приподнялся на подушке, на локте и заглянул в ее лицо, понял что он ошибся. Ее застывшие глаза были сухими. Она тоже смотрела в огонь, наверное, думала какие-то свои печальные тяжелые мысли, быть может, ждала от него ласкового слова или поддержки. Он ободряюще погладил ее плечо, поцеловал в щеку и в шею, снова обнял за грудь и прижал спиной к себе. Она положила свою ладонь поверх его руки.

— Я знаю как это. Но это всего лишь рана — тяжело вздохнул он, прошептал ей ласково и тихо — и она до сих пор болит.

Ее рука дрогнула, пожимая его пальцы в ответ.

— В первый раз увиделась Юлия, ну это моя старая знакомая… Очень отчетливый, яркий образ, давно такого не было. Потом банкет после сдачи экзаменов в Академии — загадочно ответил детективу Фанкиль, отстраняясь от микроскопа и разминая на ладони щепотку грозовой травы. Он вдохнул и прикрыл глаза, расслабился, улыбнулся. Сложил руку троеперстно, но все же удержался от непроизвольного жеста — теперь колокола Лиры… Забавный эффект. Вот что это.

Он развернул на столе, продемонстрировал Вертуре раскрытый справочник с названием на цурике, рисунком и аннотацией о том, что грозовая трава это папоротник, что вещества, содержащиеся в нем, не имеют никаких выявленных психоактивных эффектов, но при этом, благодаря уникальному набору простых ароматов, только в сумме и определенной пропорции влияющих на восприятие человека, он способен активизировать произвольные сильные чувства, воспоминания и мысли. Механизм этого влияния на психику не имеет никакого доказанного химического или медицинского объяснения и по принципу действия сходен с эффектом плацебо.

— Господь Бог создал в душе человека пустоту, которую нельзя заполнить никакими материальными ценностями — возвращая детективу кисет, назидательно объяснил Фанкиль — а еще он создал ключи к нашей дурной голове и это один из них. Ну и где эти ваши свободы воли и выбора, о которых вы все так любите говорить? Сколько я вокруг Гирты ходил, ни разу не видел.

Наступило утро среды. Снова шел дождь, на улице, в домах и в отделе было холодно и сыро. Какой-то экипаж, промчавшись по проспекту на всей скорости, окатил детектива грязной водой. Мариса, что шла ближе к домам почти не пострадала. Вертура поморщился. Они подошли к дому, где жила Хельга Тралле.

В холле ресторана на первом этаже было пустынно. Только какая-то небольшая компания вялых молодых людей, расслабленно навалившись локтями на столешницу, расположилась на диванах перед окном у дальней стены. Не стоял у дверей, а сидел на скамейке, где снимали галоши и плащи, зевал, швейцар. Вялая, печальная атмосфера сырых, пасмурных и холодных августовских дней как-то внезапно и повсеместно наполнила улицы, проспекты, площади, дома, комнаты, коридоры и лестницы Гирты. Шум дождя за высокими окнами, мостовая и серые стены, легкое позвякивание рюмочек и фужеров, что живописными пирамидами выставлял бариста на высокой, под столичный манер, стойке, навевали мысли о том, чтобы пойти домой, лечь обратно в постель и спать до самого вечера.

Лифт опять не работал. Пока поднимались наверх, кто-то где-то пожаловался, что это какая-то большая компания еще в первый день фестиваля застряла в нем и едва выбралась, а мастер до сих пор пьян и так и не зашел, чтобы его починить. На лестничной площадке пятого этажа, на скамеечке, боком сидела мрачная, светловолосая девица в нарядной, так не сочетающейся со столь угрюмым видом, длиннополой темно-зеленой с серебром мантии и вплетенными в длинные распущенные русые волосы под цвет одежды лентами. Положив на подоконник локоть, смотрела в окно на проспект. Уголки ее губ были опущены, длинные растрепанные пряди упали на бледные щеки и лоб, в глазах читалось обреченное и сумрачное, как дождь и небо за просторным окном, раздражение.

— Ну как? — громко и с напором, спросила ее Мариса.

— А, Анна… — с мрачной завистью, глядя, как важно та держится за локоть детектива, вяло проворчала та в ответ — давно тебя не было.

— Я теперь тайная советница и у меня много важных дел! — указав не Вертуру, хвастливо кивнула ей Мариса.

— Ага — отозвалась девица и трагично прибавила — и тебе нашелся нормальный человек. А мне что делать с этим майором. Приходил тут, Рюкке взял за шиворот, с лестницы спустил. Цветы принес — розы и гвоздики, сказал цветов Первого Рейтарского Гирты, это он лично в оранжерее срезал… кататься за город на охоту пригласил, с отцом уже обо всем договорился. Жениться ему на мне приспичило.

— Раз хочет жениться, бери его в мужья, чем он тебе не угоди? — категорично перебила ее, махнула рукой, как будто бы это было решенное дело, Мариса — любит тебя, принес тебе самое ценное в своей жизни. А ты…

— Злая ты Анна — даже не улыбнулась шутке девица, кивая на двери квартиры — сама за него и иди! Вон предложись, он там, в квартире, чай пьет с отцом, брату трубку и табак подарил. Пусть на лошади женится и запрягает ее в телегу. На свою охоту на ней и ездит!

— Дура ты малолетняя! — со знанием дела ответила ей Мариса — он майор. Молодой, с усами, добрый, честный, богатый, красивый. Что ломаться-то? Будет по его команде перед тобой маршировать вся Гирта. А ты плачешь о каком-то вшивом студенте!

— А если будет бить?

— Будет конечно! Как будто ты этого не заслужила! А если будет сильно, жалуйся мне, я скажу леди Веронике, и она его мигом лейтенантом сделает — покровительственно заверила ее Мариса и с нескрываемым апломбом заявила — леди Булле сказала, что мы теперь с ней подруги.

И они с детективом пошли наверх.

— Эльса Гутмар — уже на площадке седьмого этажа, когда девушка не могла их слышать, тихо и самодовольно сообщила Мариса — младшая мэтра Гутмара. Влюблена в аспиранта Рюкке, как-то целовалась с ним в лифте. Тут все говорят, этого Вритте хотят повысить до генерала взамен сэра Кибуцци, а мэтр Гутмар…

— А ты бы сама пошла за него? — тряхнув ее за локоть, осведомился детектив.

— Я? Нет конечно! — ответила, возмутилась Мариса — впрочем была бы незамужней малолеткой, и по-серьезному, как Эльсе, предложил, можно подумать было бы.

И нажала на звонок.

Дверь перед ними открылась. Ева впустила их в квартиру.

Как сказала Ева, Хельга Тралле срочно уехала на совещание во дворец. Опоздав на фестиваль, в Гирту явился наследный принц Фолькарта, граф Рейн Тинкала. Недавний шторм и восточный ветер сильно задержали в пути две его каравеллы.

— Отсюда до Фолькарта еще пятьсот километров. Такой медвежий угол, та еще деревня! — развалившись в кресле на кухне, показывая рукой, доходчиво объяснила детективу Мариса. Подперев голову ладонью, она вяло болтала по столу высокий фужер с недопитым вином, рассуждала о политике. Ева, посмеиваясь ее веселым пьяным философствованиям, щедро подливала ей из пузатой бутылки с каким-то ароматным, приправленным нездешними травами и листьями лиловым напитком. Вино было крепким. Выпив всего глоток, Вертура почувствовал, что начинает хмелеть, но Марисе, похоже, не было до этого никакого дела.

— А что Тинкала! — пренебрежительно восклицала она, закусывая мятным пряником и собирая в ладонь крошки — как все, приехал к этой Булле жениться! Даром, что он ей двоюродный брат, или кто там. Свататься будет, кренделем по Гирте ходить! Помню, приезжал он весной. Со всей своей братией по улице маршалом туда-сюда ездил, завоевателя-конкистадора из себя корчил на коне… Шпорами сверкал, в рог дудел!

— Так это князь Баррусто из Ронтолы был! — заулыбалась пьяным рассуждениям названной сестры, напомнила Ева. Веснушки на ее полных щеках зардели от натуги: она из последних сил пыталась удержаться от смеха. Отставив опустевшую бутылку, она достала вторую из буфета и снова налила Марисе полный фужер — и это он к тебе, а не к леди Веронике, свататься ездил!

И для детектива весело пояснила.

— Говорил, где тут ваша ведьма из Гирты, которая вырывает сердца у мужей и сырыми их ест, дайте сюда, я ей мигом намордник надену!

И продемонстрировала уже пьяно треплющую хвостик своей длинной косы, которую она, то наматывала на руку, то закусывала зубами, Марису.

— А эта с похмелья на диване лежит! И тазик у изголовья. Заходит он к нам сюда, а тут по комнатам такой перегар, что при окнах открытых хоть топор вешай. Посмотрел и говорит — фуфуфу, мне ее что теперь, в ванну ставить, из лейки поливать и щеткой как лошадь тереть? Так и уехал, а то бы замуж выдали и пинком под зад обоих красавцев из Гирты!

— Это все ты, налила мне опять какую-то дрянь! — обиженно бросила Мариса, и нажаловалась детективу — так бы замуж за благородного рыцаря вышла бы, была бы княгиней…

— Пол бы соломой с коровьим дерьмом стелила бы в его избе! Гусей гоняла хворостиной! — подначивая, весело стыдила ее сестра — ты, дура, у тебя даже твой детектив весь мокрый и грязный ходит, как свинтус. Ты и с ним умудришься поссориться. Тебе всё дают, всё разрешают, все делают, а ты только и жалуешься, что Бог тебя обидел, и жизни тебе тут нету. Кому ты нужна такая бестолочь? Ничего не умеешь, ничего не можешь, ешь только, кровать занимаешь и пьяной лежишь!

— А твой Эдмон вообще… — попыталась Мариса и ткнула ей рукой.

— Только тронь Эдмона — схватила ее за палец Ева и выкрутила так, что Мариса изогнулась всем телом и припала грудью на стол. Ева повела вправо-влево так, чтобы сестра почувствовала, что с ней шутки плохи и отпустила.

— Немедленно за меня заступись! — ткнула пальцем Вертуре, громко и скандально потребовала у него Мариса.

— Да, понимаю. Печально все это — выпуская облако дыма из трубки в потолок, с умным видом первокурсника-студента которому доверили расставлять стулья перед ученым советом, закивал в ответ, чем еще больше развеселил Еву, детектив.

— Нечего ее тут защищать! — заявила она ему — она еще и вам на шею сядет и поедет! Палкой от швабры надо ее лупить, кобылу, а то совсем обнаглела!

Так они сидели за столом на кухне, вели свои колкие веселые беседы, из которых детектив узнал, как так получилось, что Ева и Анна стали названным сестрами и живут на попечительстве куратора полиции Гирты.

Выяснилось, что в приюте святой Елены, где они вместе росли, было уложение, что все девочки именовались сестрами вне зависимости от родства, старшим полагалось ухаживать и присматривать за младшими, а когда дедушка привел в приют четырехлетнюю Анну и ее младенца-сестру Стефанию, мать которых скончалась при родах в деревне, восьмилетнюю Еву назначили присматривать за ними. Когда много лет спустя в приют пришла Хельга Тралле и сказала, что ей нужны две девицы в помощницы, воспитатели посоветовались и выдали ей на выбор всех самых лучших учениц. Строгая, но веселая, шестнадцатилетняя Ева, что в отличии от многих других воспитанниц приюта, что уже в юном возрасте нашли себе мужей и покинули заведение, все еще жила со всеми, помогала старшим, приглянулась куратору полиции Гирты. Хельга Тралле поговорила с ней, кольнула палец ногтем и, ничего не сказав, уехала. Через некоторое время она вернулась, сообщила, что забирает ее с собой в Гирту. Вместе с Евой она увезла и Анну, приметив в огороде худую чумазую темноволосую девочку, выпалывающую сорняки из зарослей буйной свекольной ботвы.

— Что ты любишь больше всего? — властно и строго спросила она, подойдя к ней, заглянув в мокрое от пота, потемневшее от нещадной душной летней жары личико.

— Бездельничать! — ответила та нагло и одновременно испуганно — ненавижу огород!

Воспитательница из-за спины куратора полиции грозно покачала головой. Хельга Тралле ничуть не смутилась, внимательно посмотрела в глаза девочке, потом спросила у наставницы.

— Это сестра Стефании? — и, получив удовлетворительный ответ, распорядилась — поедешь со мной, иди, собирай вещи.

Еву Хельга Тралле вскоре отправила в Столицу. Зачем точно, та не говорила, но, когда, спустя три года, она вернулась оттуда цветущей девятнадцатилетней женщиной, ее было почти не узнать. Красивая и статная, она обрела силу, скорость и сноровку, какой, обладал в городе, наверное, только граф Прицци. Как она сама говорила, ничего интересного там не было, кроме того, что ей постоянно делали какие-то инъекции, и каждый день наблюдали врачи.

— Да, было скучновато. Я даже хотела выйти замуж за того молодого аспиранта, который делал мне эти уколы — рассмеялась Ева — но мне сказали нельзя, что, когда закончится курс, я поеду обратно в Гирту.

— А куда он тебе уколы делал? А? Ну-ка всем расскажи! — стуча фужером о стол, пьяно потребовала Мариса.

— Не в то место, по которому тебя каждую пятницу на линейке в приюте лупили! — улыбнулась Ева — везде делали, но больше всего в основание черепа.

— Какая-то терапия? — попытался было подобрать научные слова, но так, чтоб не выглядеть глупо, просто уточнил детектив.

— Что-то вроде — уклончиво ответила Ева и сделала выразительную паузу так, что было понятно, что это не то явление, о котором она будет подробно говорить.

Мариса же эти годы занималась тем, что была секретарем и помощницей леди Тралле. Целыми днями она проводила за переписыванием документов, занятиями грамматикой, прописями, историей, литературой и словесностью.

— Как я ненавидела все это! — покачала головой Мариса — больше я ненавидела, наверное, только полоть сорняки. А потом появился этот Гарро…

— Ага, все бросила, только за ним и бегала, начала пить с ним. Дура шестнадцатилетняя — кивнула Ева — я как увидела его, вышвырнула отсюда взашей. Ему было уже двадцать три и все младший лейтенант. И она еще ушла со скандалом, побежала за ним. Год ее не было. Потом вернулась, говорит, он ее бесит, жить с ним и его семьей не хотела. И все равно каждый вечер все норовила с ним в кабак отпроситься, пока они комнату не сняли. И сама же в конце концов его со свету и сжила.

— А как? — делая как можно более беззаботный вид, как бы невзначай, поинтересовался детектив.

— А это вы у нее спросите — загадочно кивнула Ева. В ее руке плясал полный фужер из которого она сделала только один глоток. Глядя на ее ладонь, детектив пытался проморгать — временами ее движения становились столь стремительными, что вместо ее пальцев он видел только быстрое светлое размытие.

— Что, это я его с лошади что ли скинула? Так ему и надо было! — зло бросила, обиделась Мариса.

— Любовь у нее такая была, ненавидела его и сама же за ним бегала — наслаждаясь ее пьяной злостью, ответила Ева — она у нас большой и черный демон-фанги, что очень захочет, то и случится. Вот, хотела она написать фантастическую книжку-небылицу про честного и благородного принца-полицейского, все мечтала, вот вы и явились. Только вы ей не понравились, глаза у вас видите ли не как у мальчика с картинки, борода не так подстрижена, не той длинны и значит не мужик. Разговаривать с вами не хотела, отнекивалась, пока леди Тралле не пригрозила ей!

В ее прищуренных бледно-зеленых глазах плясал загадочный веселый огонек, но от него становилось совсем не весело. Что-то нечеловечески-холодное таилось в этом необычайно внимательном, можно сказать даже пристальном взгляде. Вертура не сразу понял что, но, осознав, отметил про себя, что надо быть осторожнее с этой женщиной. Он не раз видел такие внимательные взгляды у очень хитрых и вероломных мошенников и полицейских, что под маской милой улыбки заставляют жертву сознаться во всем так ловко, что одураченный, он сам и не заметит, как выложит все самое сокровенное или отдаст все свои деньги.

— Анна у нас дракон с обратной стороны луны с количеством хвостов стремящимся к бесконечности! — едва сдерживаясь от смеха, глядя на реакцию собеседников, многозначительно пояснила Ева — ну, это всегда бывает, когда мнишь себя кем-то а по жизни тобой помыкают и тычут лицом в грязь по всякой мелочи — кивнула она на Марису — вот и злится. Она бы и меня подушкой придушила, только я ей не по зубам, дернется, дам подзатыльник.

Так они просидели еще часа три. Явился посланник с холма Булле, совсем юный кавалер в модном лиловом берете и бантом в косе. Их с детективом вроде даже представили друг другу, но как его зовут, Вертура уже успел забыть. Он сообщил, что леди Тралле задерживается, не сможет принять сегодня детектива и передает ему распоряжение возвращаться к своим прямым служебным обязанностям, в отдел.

— А сама-то, нашла себе этого Даскина! — жаловалась уже на улице, мстила за все обиды Мариса — в какой канаве она откопала эту деревенщину! Тьфу! Уже десять лет как не могут пожениться. Любовь до бутергроба у них!

И важно подхватила Вертуру под руку, опустила подбородок, выставила вперед лоб, нахмурилась, требуя, чтобы он поддержал, пожалел ее, сказал что она лучше всех.

— Ты черный дракон! — ободряюще пожал ее локоть детектив — давай купим ленточку и повяжем на твои хвосты. Кстати, зайдем в ратушу, у меня есть идеи, мне надо посмотреть архив.

Еще два часа они сидели в читальном зале ратуши за столом друг напротив друга, просматривали регистрационные книги свадеб, рождений и смертей. Мариса недоумевала, что они ищут, а Вертура не говорил. Уклончиво отвечал на все ее попытки это выяснить. Она совсем обиделась, и хотела было уйти, но сдержалась, оставалась около него, сидела, с ненавистью листала подшивки старых газет.

В высокие окна, в резные, фигурно выпиленные из фанеры рамы, стучал косой дождь. Серый свет неба дорожками отражался на покрытых рыжим лаком половицах. В тишине скрипели стулья и перья. В просторном зале за столами работали, делали выписки, вели свою работу, городсике нотариусы и юристы.

— Итак — когда они уже стояли под аркой ратуши, смотрели, решаясь, идти ли под ливень на мокрый проспект или обождать, пока дождь не приутихнет, курили, поделился мыслями с Марисой детектив. Вода лилась по мостовой с площади, убегала вниз под уклон, по проспекту. Звуки дождя отражались под каменным сводами гулким, журчащим эхом. У дверей ратуши стояли пешеходы. Кареты и кучера ожидали снаружи, на площади, под ливнем. Громыхал доспехами усатый стражник-гвардеец, стучал по камням стальной пяткой пики, изредка перебрасывался короткими репликами с полицейским постовым.

— Сестра сэра Конрада Булле, Хендрика — заглядывая в блокнот со схемой, чтобы не ошибиться, тихо рассказывал Марисе детектив — выходит замуж за графа Сигфреда Тинкалу. Это пятьдесят пять лет назад. У них рождаются дочь и четыре сына. Двое сыновей, а не четверо, как сказал Лео, погибли при осаде Фолькарта сэром Прицци тридцать четыре года назад. Двое были еще детьми и спаслись вместе со своей сестрой Эрикой. Смотри. Нынешний граф, наместник Фолькарта, Ортвин Тинкала — сын графа Сигфреда и леди Хендрики. А Рейн Тинкала, его сын, сейчас прибыл в Гирту. Он двоюродный брат леди Вероники. И оба они потомственные Булле. Сэр Август Прицци убил его дядьев, и деда с бабкой. И получается, что граф Рейн Тинкала, как и леди Вероника, тоже вполне законный наследник не только Фолькарта, но и всей Гирты. Эти записи — копии книг из Фолькарта. А записей из ратуши Гирты нету, они все сгорели, их восстанавливали по копиям и книгам из районных управ и церквей.

— И что? — спросила Мариса.

— А Элеонора, дочь сэра Жоржа Ринья и сестры сэра Вильмонта Клары Булле. По закону, вначале престол наследуют дети сэра Вильмонта, а потом уже все остальные. Но вот что выходит. Берн служит на юге. Он не приедет быстро, так что вряд ли на него кто-нибудь рассчитывает. Вилмар служит при королевском дворе, на должности полковника юстиции, а генеральная прокуратура это… в общем вряд ли его просто так отпустят в Гирту. Агнесс и Ральф Булле слишком молоды и бесперспективны, они не в счет. На них может поставить только тот, кому выгоден слабый градоправитель. То есть, кому выгодно, чтобы все продолжалось как есть. Остаются Элеонора Ринья, Рейн Тинкала и леди Вероника. При этом у леди Вероники меньше всего прав на престол, чем у всех остальных.

— К чему все это? — начинала злиться Мариса — что мне с этого? Зачем ты все это говоришь?

Вертура взял ее за руку, и они пошли под дождь, подальше от чужих ушей.

— Дослушай — рывком осадил ее, когда она демонстративно отвернулась, всем видом показывая, что не желает с ним говорить, продолжал детектив — но если бы я был герцогом Ринья, я бы женил свою дочь на сэре Ральфе, даром что они тоже кузины и посадил их на герцогский престол. И назначил бы себя регентом. Но если это случится, тут будет война. Раз сэр Тинкала явился сюда, да еще с двумя каравеллами полными вооруженных людей, то явно он привез не подарки на пятисотлетие Гирты, тем более что это не круглый юбилей. Элеонора Ринья волчица-оборотень, это знают все. Мастер Дронт ездит к ней, я видел его блокнот, в нем списки ингредиентов. Я знаю эти товары, учил номенклатуру, чтобы каждый раз не искать по справочнику, когда мы консультировали таможню. Это сильнодействующие психоактивные средства, ингибиторы нервной системы и прекурсоры для изготовления наркотических веществ. Скорее всего он лечит Элеонору Ринья, также, как магнат Зо жену сэра Конрада, Сив. Мэтр Тралле и остальные знают об этом, и как я понимаю, знаешь и ты. Но ничего не делается из-за того, что Элеонора Ринья племянница сэра Вильмонта и без пяти минут герцогиня Гирты. Одним словом я раскрыл это дело, и моя миссия тут выполнена. Запиши это в отчет для леди Хельги и поехали в Мильду.

— Ага, сейчас — нахмурилась Мариса, пытаясь скрыть волнение — ну и что? Ну Волчица, внучка Сив. Можешь пойти ее зарезать.

— Моей изначальной задачей было установить преступника, и я его установил — парировал детектив — дальше меру пресечения пусть выбирают уполномоченные лица. И еще я нашел доктора Ардейра Гранне. Он погиб тогда на той войне, во время осады Гирты войсками Сигфреда Тинкалы. Он воевал под знаменем генерала Барда. И официально у него не было никакой жены.

— При чем здесь этот Гранне? — спросила Мариса — кто это такой вообще?

— При том, что был такой доктор, жил в Йонке, ездил по округе, лечил людей. А это значит, что барон Визра сейчас тоже где-то в лесу у некой Майи Гранне, а доктор Гранне был одним из мужей ее матери, которую лесные люди зовут Хозяйкой Грозы. Призрак женщины, которая завлекает к себе мужчин, а потом селяне находят у своих порогов новорожденных девочек. Надо расспросить Лео…

— Но это глупая сказка! — возразила Мариса — никакая мать не бросит так своих чад, если она в здравом уме…

— А она и не бросает — объяснил детектив — она растит их, находит им мужей, и они уходят из Леса. Я не знаю, зачем это нужно, но так происходит, если мы подождем, то, вскоре барон Визра должен объявиться в городе вместе с этой Гранне и уедет с ней дальше в свое академическое путешествие. И это дело я тоже раскрыл, а вы не цените. Но, чтобы знать наверняка, мне надо посмотреть архив в отделе…

— Я и так тебе отвечу — мрачно покачала головой Мариса. Смутная догадка начинала одолевать ее, но пока она не решалась задать вопрос, чтобы ее прояснить. За разговором они миновали перекресток с проспектом Рыцарей и уже подходили к мосту через Керну — это дело уже не раз пытались поднять и расследовать. Это еще с основания Гирты, все одно и то же. В основном скептические статейки в газетах типа «Скандалов», или сводки из полицейского архива. Я готовила статьи, даже отсылала их в Столицу, но там ничего не ответили, решили, наверное, что местный фольклор им неинтересен… Хозяйка Грозы это тоже какой-то воплощенный падший дух, она заманивает благородных мужчин, берет их семя и передает своим дочерям свою силу. Есть мнение, что Мария, первая Булле, тоже была ее дочерью. Только ее отцом был Дракон, который спит под Собором Последних Дней. Через нее в наш мир пришла кровь Булле… Вот что ты за человек, надо же было тебе и в это угодить!

Они вошли под арку ворот за мостом. Остановились, детектив принюхался к стоящей тут же, в каменной нише жаровне, свежее ли мясо, купил два больших горячих бутерброда и кружку юва. Дождь припустил. Играла шарманка, плаксиво выпрашивая денег на закуску и выпивку. Горожане толпились под воротами, неохотно расступались перед проезжающими каретами и грохочущими упряжью верховыми. Ворчливо беседовали, ели бутерброды, отпивали из кружек, морщились от горького, холодного напитка.

Громко шелестел дождь. Детектив и Мариса молча ели бутерброды, тоже пили жидкое темное юво. Мариса привалилась локтем к стене, обреченно смотрела на льющиеся струи воды, на то, как по мосту бегут какие-то мальчишки, один убегал от компании, те отставали, грозили ему, кричали что-то вслед. Вертура стоял рядом с ней, склонившись к своей спутнице, говорил тихо, чтобы никто не мог подслушать их.

— Это от нее кисет? — внезапно как-то по особенному зло, потребовала ответа Мариса — ты был с ней?

— Я не знаю, что это было — опустив глаза, честно признался детектив. Мы с Йозефом вроде как очень сильно напились, он так говорит, но я не пил… — и он рассказал ей то, что помнил из своей истории неудачных поисков пропавшего барона Визры.

— Значит ты все-таки принц — уставив глаза на дождь, дослушав его, рассудила Мариса и подняла не него печальные, полные ожидания глаза — а Йозеф у нас безродная деревенщина.

— Прости… — сокрушенно покачал головой Вертура — я…

— Вот если бы та на мне женился, и я бы стала принцессой, ты бы меня удивил. А так это просто очередное свинство — изо всех сил стараясь не сорваться, скрыть жгучую досаду, поморщилась Мариса и в несколько шумных глотков допила юво из кружки, подняв ее к лицу, так, чтобы он не видел, что она едва сдерживается от слез горечи и обиды, сдавивших ее сердце. Молодцевато и громко, с наигранной претензией, заявила — ну что ты встал? Не видишь, все кончилось, иди, еще купи.

— Просто омерзительно все вышло… — вернулся с добавкой, начал оправдываться детектив.

Пока он ходил к телеге, он боялся, что она уйдет, но, спешно протолкнувшись через толпу с полной кружкой юва и новым бутербродом, который он купил ей, чтобы хоть как-то загладить ее обиду и куда специально попросил положить побольше мяса и майонеза, все таки нашел ее на том же месте. Она все также стояла плечом к кирпичной стене, смотрела на дождь и реку. Даже не повернулась к нему, когда он подошел и передал ей юво, встал за ее спиной, коснулся ее руки, на что она брезгливо дернулась всем телом.

— Черт с тобой — заявила она, залпом выпив сразу половину. И, словно спьяну, подалась на шаг назад, наваливаясь на него спиной — раз ты такой индюк, использую тебя, как эта Гранне, чтобы стать принцессой в твоем королевстве, а когда взойду на трон, заведу себе молодого любовника и подошлю к тебе наемным убийцей.

— Когда у меня будет королевство, я обязательно сделаю тебя королевой, обещаю — обнял ее, утвердительно кивнул ей детектив и передал ей свежий бутерброд с жареным фаршем луком, капустой и жиром — это тебе.

— Ну так можешь начинать. Вперед, давай, завоюй свой трон в мою честь — принимая бутерброд и энергично кусая от него, внезапно неумолимо заключила Мариса — что ты стоишь, языком только мелешь? Вот, начни хотя бы с Гирты.

С реки послышались грозные пьяные выкрики. По мосту переходили на северный берег, шатаясь, придерживая над головами от дождя новомодные полосатые плащи, которые портные словно бы забыли оснастить капюшонами знакомые студенты.

— За Гирту хоть в реку! Слава Гирте! — вскинув руки, хрипло и пьяно провозгласил хвостист Прулле, взывая к стоящей под аркой ворот, прячущейся от дождя безразличной к его патриотическому порыву толпе.

— В очко сортира! — глумливо высказался какой-то корявый старый дед.

— Чего? А ну! — наддал не него яростный хвостист.

— А ты что за Гирту не готов в очко сортира? А? — строго прокрякал наглый дед — а если сэр Булле прикажет лично? Патриот ты или нет?

— Ты чего? А, дед? — обиделся хвостист Прулле и сник.

— А вот и вы! — закричал, весело замахал бездельник Коц, заметив Вертуру и Марису.

— Да, принц-изгнанник собственной персоной — пьяно кивнула она на детектива, не рассчитала движения, ударилась о его подбородок затылком — а я лунная королева, и вы будете нашими верноподданными. Мой первый приказ — на колени и вылижите мне сапоги! Марк и ты с ними.

И она развернулась, схватила его обеими руками за плечи, словно пытаясь бросить на мостовую, но сама пьяно оступилась на мокрых камнях, и если бы Вертура не удержал ее, точно упала бы следом за недоеденным бутербродом, который выронила из рук, обляпав свой черный нарядный плащ белым жирным майонезом.

В контору они вернулись только вечером. В зале никого не было. Дюк, что сидел за столом дежурного, скривившись, принюхался, грубо заявил, что от них разит перегаром, сказал о том, что из за них, инспектор был вынужден отправить Фанкиля, лейтенанта Турко и доктора Сакса на поиски каких-то пропавших людей, но почему именно из за них, так и не потрудился уточнить.

— Мразь! — сжала зубы, поморщилась Мариса, кивая на Дюка, требовательно схватила за руку детектива, затряслась от ненависти, зашипела — убей его! Разбей ему череп!

— Подстилка! — запрокинул голову, демонстративно усмехнулся полицейский. Вертура сделал вид, что спьяну не расслышал о чем идет речь.

Он взял Марису за плечи и, не обращая внимания на кривую, вызывающую усмешку и злой, налитый кровью, исполненный готовности к драке взгляд коллеги, положившего ладонь на древко секиры, вытолкал ее на лестницу.

Закончилась неделя. Наступил понедельник, такой же серый и дождливый как и воскресенье. Потянулись дни. Иногда шел дождь, но чаще было просто пасмурно и ветрено. Медленно и печально тянулись дни. Серые, холодные, с бесконечными часами ожидания в конторе и выездами по каким-то бессмысленным расследованиям происшествий, типа того, что случилось в Тальпасто со стручками из Леса. Были какие-то встречи, какие-то знакомые и незнакомые люди, с которыми разговаривали о каких-то путаных делах и каких-то других еще более неясных людях инспектор Тралле или Фанкиль. Вертура, Дюк и лейтенант Турко на таких расследованиях и встречах в основном молчали, как примерные полицейские, не вникая в дело, строили грозные морды, несколько раз, по приказу, совершали аресты, или просто применяли силу. Били ногами и плетьми, без особого энтузиазма, но сильно.

Даскин опять куда-то уехал. Куда — никто не говорил. Не задавал вопросов и детектив.

В пятницу случилось неприятное. Пришли двое жандармов, без всяких приветствий подошли к столу Вертуры и предъявили ему повестку на допрос к помощнику прокурора Гирты. Никто из коллег не сказал ни слова, ничего не возразил. Детектив покорно встал и пошел со своими конвоирами. Четыре часа он провел в тесном коротком коридоре с жесткой скамейкой и двумя тяжелыми запертыми дверьми, томясь в тяжелом безысходном ожидании, когда его изволят вызвать в кабинет. У него конфисковали меч, портупею и сумку и оставили одного в тесном и темном, лишенном окон помещении. На приеме выяснилось, что детектив проходит как подозреваемый по делу о служебном подлоге в отношении эсквайра Вига Троппа, который сейчас находятся под стражей в тюрьме, будучи арестованным по показаниям незнакомого Вертуре квартального надзирателя и самого детектива. Когда его вызвали, на допросе, Вертура честно и обстоятельно рассказал всю историю с Эрсином, которой он был свидетелем, не преминув уточнить, что лично он не выносил никаких решений, не подписывал никаких протоколов и не давал ровным счетом никаких показаний против домовладельца, что может подтвердить капитан Валентин Тралле, которому он, детектив, сам лично, по первому же требованию начальника, изложил все обстоятельства этого дела. Его объяснения внесли в протокол, дали подписать что с его слов все записано верно, снова отвели в коридор и заперли дверь. Вертура был опечален. Самые дурные мысли о том, что теперь его самого арестуют и теперь уже он сам попадет под жернова правоохранительной машины Гирты, терзали его сердце. Он думал о том, что это конец, дело против него уже составлено, и арест Вига Троппа это всего лишь формальный повод, чтобы расправиться с ним. Его обвинят, арестуют, а потом будут тюрьма и суд, тот самый, который так щедро подписывает приговоры по отрубанию голов, рук и ног, и Мариса будет свидетельствовать перед судейской коллегией против него, подтвердит любое обвинение, которое уже придумал и проработал следователь. А потом его казнят на потеху толпы как шпиона, предателя и злодея самой жестокой и страшной смертью. Он больше никогда не выйдет из этих застенков, не увидит синего неба и солнечного света, разве что когда поедет в клетке на казнь из тюрьмы… Это было ужасно, и когда дверь в кабинет снова открылась и вошли двое жандармов капитана Троксена, чтобы отвести его обратно в кабинет, детектив был окончательно подавлен и сломлен настолько, что готов был признаться во всем, лишь бы вдобавок ко всем своим злоключениям не попасть еще и под пытку. У стола дознавателя на стульях сидели инспектор Тралле и еще какой-то незнакомый человек, судя по регалиям, высокий начальник жандармерии. Как понял из их разговора детектив, комендант юго-западного района Гирты. Оба сурово и безразлично смотрели на подследственного, и по всему было видно, что они уже приняли решение.

— Читайте и если возражений не имеете, подписывайте — бесстрастно подвинул бумагу и чернильницу Вертуре следователь. Детектив мысленно перекрестился и, сказав себе «Господи помилуй меня грешного», с замиранием сердца прочел заявление о том, что получив анонимный донос от неустановленного лица, лейтенант полиции Марк Вертура и лейтенант кварталной самообороны Эмиль Рулле, в соответствии с уголовно-процессуальным кодексом Гирты были обязаны провести по нему проверку. По ее результатам лейтенантом Рулле, за необходимостью срочного ответа, по причине отсутствия лейтенанта Марка Вертуры в городе по служебному поручению (к тексту прилагалась выписка из журнала отдела Нераскрытых Дел с датой их с Фанкилем поездки на северный берег Керны, к карантину) в силу серьезности и тяжести изложенных в доносе обвинений, было принято единоличное решение о необходимости ареста эсквайра Вига Троппа, о чем лейтенант ходатайствовал своему начальнику, капитану жандармерии Нильсу Гукке, по одобрительной резолюции которого, обвиняемый был помещен под стражу с целью предвосхитить его возможные попытки повлиять на свидетелей, скрыться от следствия или уничтожить улики до завершения дополнительной проверки, назначенной для окончательного подтверждения или опровержения приведенных неустановленным заявителем аргументов.

Вертура подписал бумагу, что ознакомлен с протоколом и полностью подтверждает изложенные в нем объяснения. Инспектор Тралле хмуро кивнул и они с детективом покинули кабинет. Вертура хотел поблагодарить капитана, но видя его злое, насупленное лицо и сжатый кулак, устыдился и молча поплелся за ним обратно в отдел.

— Ну что? — потребовал ответа доктор Сакс, когда они вошли в зал.

— Оправдали — кивнул от своего стола на растерянно держащего в руках свои вещи, которые ему вернули по окончанию допроса, изможденного, не знающего что и сказать после пережитого, Вертуру, Фанкиль и заключил.

— Ну и Бог с ними — и снова обратился к своим записям, как будто все это было в порядке вещей. Мариса не сказала ничего, только еще более мрачно и подозрительно посмотрела на детектива.

Ничего примечательного больше в эти дни не было.

Первая желтизна проступила в листве деревьев. В сыром воздухе уже чувствовались холод и аромат осени. Унылыми черно-зелеными зарослями стояли сады. Серыми, выветренными фасадами громоздились дома. По улицам тянуло конским навозом и терпким дымом многочисленных печей. Стремительные мутные ручьи текли между камнями кривых улиц под уклон к заливу. Печальными силуэтами темнели на серой глади моря, ожидали погрузки и попутного ветра корабли.

Вертура и Мариса стояли на набережной у устья Керны, вдыхали пряный аромат горящих поленьев, сушащейся на веревках рыбы и морской травы, смотрели на воду, на гуляющие по заливу серые волны. Молча курили, слушали скрип снастей, шелест ветра и тяжелый плеск хлюпающей между камнями воды.

Казалось, все темы для разговоров давно иссякли, осталось только молчаливое, напряженное присутствие. Дни детектив проводил на выездах или в отделе. С Марисой они приходили домой порознь. Она работала за его письменным столом, а он спал, либо читал лежащие на подоконниках и в шкафу книги. Вечерами они вместе выходили на прогулку. Делали круг по городу, спускались к морю по улице, на которой стоял дом Вертуры, шли по набережной, смотрели на серое небо, на море, поднимались по южному берегу Керны, мимо Университета, к Старому мосту, возвращались по проспекту Рыцарей мимо депутатского дома обратно до улицы генерала Гримма.

Также в эти дни Вертура удостоился приема у Хельги Тралле. На прямой вопрос о расследовании по делу об убийствах на Еловой дороге, детектив многозначительно сообщил что слышал определенные слухи, которые взяты в качестве рабочей версии, но они заслуживают внимания только как опорный материал для проверки. Куратор полиции Гирты кивнула и ответила, что пока этого довольно и отпустила его в полной растерянности — он так и не смог понять, удовлетворена ли она проделанной работой или нет. Как-то ездили с Фанкилем в больницу. Смотрели какие-то бумаги в ординаторской и бухгалтерии, вместе с котом Дезмондом искали ночного грабителя, что забрался в больничный морг, и, устроив там погром, вскрыв несколько тел, очень сильно обглодал их, но виновного так и не нашли. Как и черного человека, так напугавшего почтенную семью в ночь фестиваля Гирты. Пару раз ездили в Лес. Из этих поездок детектив возвращался весь грязный, мокрый, голодный и злой, Мариса смотрела на него с ненавистью и презрением, качала головой, но все равно оставалась у него, относила его вещи на ночь в стирку и забирала до рассвета свежими и высушенными. Он же старался быть с ней ласковым и вежливым, но выходило так себе. Он очень хотел преодолеть это холодное недоверие к ней, что предательски закралось и поселилось в его сердце после всего увиденного, услышанного и случившегося за время его пребывания в Гирте, но это было выше его сил. Он жалел Марису, что волей куратора полиции была приставлена к нему, всеми силами старался преодолеть это неприятное чувство, но не мог справиться с ним — выдержки хватало только чтобы не дать ей затрещину за очередную издевку, или обидную, злую насмешку. И все равно почти каждый вечер они ложились на одну постель, лежали рядом друг с другом, а когда ее не было рядом, она задерживалась где-нибудь или допоздна засиживалась с сестрой, в его душе просыпались тоскливое, тревожное и одинокое беспокойство. Раз, не дождавшись ее поздно, он встал, презрев усталость, оделся и пошел к дому Хельги Тралле.

— Уже поздно, пойдем — тихо сказал он Марисе.

Она была пьяна. Поджав колени, сидела на табурете как всегда у окна, рядом с кухонным столом, под светом яркой, режущей глаза электрической люстры, застланной густым и едким трубочным дымом. Услышав, что он пришел за ней, она грубо ответила ему, но он сказал, что скоро полночь, протянул руку. У нее был такой вид, что она хотела плюнуть ему в раскрытую ладонь, но она отставила недопитый фужер, тяжело и печально вздохнула, надела плащ, шляпу и сапоги и пошла домой вместе с ним.

Надо ли говорить, что за эти дни они так и не дошли до храма, куда их приглашал отец Ингвар. О разговоре, что случился в тот день, когда он ходил на службу в собор Иоанна Крестителя, больше не было и речи. Правда, иногда были моменты, когда словно бы между детективом и Марисой и не было того недоверия, что ощущением серой тягостной и непредсказуемой угрозы тяготило и ее саму и детектива. Чаще всего так случалось, когда они ходили по центру города, где величественные, возведенные еще в прошлые века, постройки дворцов, учреждений и церквей, как это всегда бывает в таких местах, прогоняли тоску, навевали радостные мысли о том, что все дурное закончится, а хорошее навсегда запечатлеется, останется в душе, что слезы и боль с годами перегорают в теплые воспоминания, а сиюминутные тяготы это всего лишь скорбный миг, которой пройдет, как прошло и отступило то зло, что когда-то пыталось разрушить и осквернить и эти площади улицы и стены.

Раз они стояли на площади перед герцогским дворцом, спиной к воротам парка. Задрав головы, смотрели на серое небо и черный шпиль Собора Последних Дней.

Сизые и хмурые, как штормовое море, облака бежали низко над крышами ратуши и счетной палаты, высокими решетками и деревьями. Это был тот редкий час, когда дождь уже закончился, а мощный, порывистый, дующий над городом, раскачивающий кроны дубов и ив, стучащий флюгерами и ставнями, ветер еще не успел нагнать новых туч, чтобы обрушить на побережье и город новый, очередной, уже почти по-сентябрьски холодный и темный ливень. Чайки, что залетали в поисках еды к Рыночной площади, в молчаливой торжественности очерчивали широкие дуги вокруг колокольни Собора. Голоса прохожих и цокот копыт эхом отдавались от камней мостовой и высоких стен. Прошедшее здесь торжество, кровавые поединки и потешное сражение, убийство генерала и ночь Масок — все осталось где-то в далеком, недосягаемом прошлом. Остались только грязно-рыжая стена ратуши с торжественными высокими окнами, герцогский парк и мрачные в своем величии фасады окрестных строений. Люди, пешие и верховые спешили от одного к другому концу площади, сутулились, вжимали в плечи головы, словно пригибаясь под гнетом низко нависшего над ней, холодного, пасмурного неба.

Над высокой чугунной, украшенной литыми венками и кошками, решеткой ограды поднимались ввысь черные стены Собора. Его массивные арочные двери были плотно закрыты, через витражи в узких высоких окнах невозможно было заглянуть в окна, узнать, что там внутри.

— Он стоит тут уже три тысячи лет — подняв взор на фасад, медленно, словно нехотя, как будто что-то заставило ее говорить против воли, произнесла Мариса — Собор Последних Дней. Он был тут еще до того как люди поселились на побережье. В архивах нет никаких записей, когда его построили и кто его архитектор. Есть история, что некий падший ангел, что раскаялся в своем мятеже, возвел его, в те времена, когда на земле не осталось ни одного человека, в знак того, что когда люди перестают служить Богу, то ангелы продолжают исполнять молитвенный чин вместо них. Бог смилостивился над ним и остановил время до тех пор, пока не наступят Последние Дни. И когда мир будет рушиться, погрузится во тьму, и лишившиеся своего царства обреченные падшие духи пойдут на приступ Небесного Иерусалима, чтобы не остаться во внешнем небытии, врата Собора откроются, и другие падшие ангелы, кто пожелает отречься от своего князя, сатаны, будут служить в нем самую последнюю литургию… — Мариса тяжело вздохнула — конечно можно сказать, что все это ерунда, но вокруг него действительно какая-то аномалия. Собор постоянно кто-то пытается исследовать, но никакие машины, ни люди не смогли в него войти. Говорят, что если смотреть по фотографиям, видно только черный контур, который не отражает свет, а то, что мы видим глазами, двери, витражи и окна, это просто мы видим так, как будто бы они существуют на самом деле… Лео тоже смотрел его. Часто ходил сюда со своими приборами. Он говорит, что никакой логики или физики здесь нету, и это просто чудо, оставленное в назидание нам Господом Богом, как звезды, которые видно, но на самом деле их нельзя достичь, потому что там, за границей неба, за морем, за краем земли, ничего нет. Только пустота, искажение и внешняя чернота эфира… — она отпустила локоть Вертуры, раскинула руки в своих широких черных рукавах и повернулась на носках своих сапог, как будто совершая какое-то танцевальное движение. Ветер подхватил ее темные длиннополые одежды и косу, перевитую скорбными белыми и синими лентами, на миг сделав ее похожей на расправившего крылья черного дракона или большую темную птицу.

— Я вот думала… — попыталась улыбнуться она, печально глядя в серое небо — читала книги, слышала от Лео, что звезды, солнце, луна, это всего лишь квантовые возмущения и на самом деле их нет, но их воспринимают некоторые наши приборы, наши глаза и души. Что просто Бог создал их как камни, как деревья, как ветер, чтобы мы не были одиноки, не жили во тьме и пустоте. А леди Хельга не видит их. Для нее весь мир — глухая пустота и чернота. Хотя она и чувствует солнечную, звездную и лунную энергию, но совсем по-другому, не так как мы. Наверное, как ангелы и демоны… Если бы я не знала кто она, я бы думала что она спустившийся на землю огненный ангел Божий с мечом. Но это не так. Как грустно, какое разочарование, когда еще одна сказка истаивает пылью… А еще в какой-то книге было что звезды — это глаза ангелов, которых Бог поставил присматривать за нами, за землей, и раньше их было больше, потому что со временем и они тоже умирают, ломаются, гаснут, падают в ад с небосвода, становятся черными, обгоревшими. И когда закатится последняя звезда, все погрузится во тьму и наступит Страшный Суд…

— Да, я видел как-то иллюстрацию, гравюру, в одной книге — глядя на Собор, поймал ее тонкие пальцы, взял за ладонь, согласился детектив — кто-то пытался представить себе мир как огромное дерево под грозовым звездным небом, которое посадил Бог, и на этом дереве множество яблок и каждое из них это целая вселенная. Бог стоит с топором и когда яблоки созреют, он соберет их все, срубит засохшее дерево и бросит в огонь, а потом посадит новое из семечек. Мы придумываем аллегории, потому что наш разум слаб и ограничен и, когда он не способен осмыслить какие-то вещи, чтобы не сломаться, он рождает вот такие причудливые картины. Быть может в этом и есть парадокс нашей веры. В попытке осознания безграничности и холодности вселенной и нашей ничтожности перед этой пустотой, возведенной в бесконечную степень. Если бы Бога не было, мы бы сами придумали его чтобы не сойти с ума в этих неизмеримых массивах формул и цифр, которыми описывается окружающий мир… Но нам не надо ничего придумывать или прятаться, потому что Он есть.

Мариса обернулась к нему. Отпустила руку. Ее лицо скривилось в презрительной улыбке, взгляд черно-карих глаз на миг полыхнул каким-то злым и страшным, необузданным блеском. Он хотела сказать что-то еще, несомненно, очень важное, то что ее беспокоило, возразить, быть может что-то даже крикнуть, но удержалась от этого порыва, ничего не сказала в ответ.

— Пойдем отсюда — скривив губы, сгорбившись, бросила она Вертуре, цепляя рукой его локоть, потащила его под арку ратуши, и прибавила как бы в оправдание — скоро дождь.

Он кивнул и последовал за ней.

— Зачем тебе все это? — горестно упрекнула она его, когда они ухолили с площади — ты читал много книг, ты знаешь все обо всем, почти как Лео, витаешь в облаках, рассуждаешь о чем-то. Но здесь на земле все по-другому. Хлебом духовным сыт не будешь, разве ты не понимаешь этого? Здесь грязно, холодно и сыро. И всем все равно, что будет завтра, а уж тем более, после смерти или на небе, главное сегодня быть одетым, довольным и сытым…

— Мне не все равно — твердо ответил детектив — но и Апостолам тоже говорили: это все бесполезно, один в поле не воин, кто вы такие, вас не будут слушать, вы ничего не сможете, ничего не измените.

Мариса остановилась, внимательно посмотрела ему в лицо. В ее глазах промелькнула едкая, жгучая и завистливая злость.

— Это все глупые иллюзии! Обман! Как эти ваши звезды, как ваша Божья милость! — возразила она — нашел пример, Апостолов! А что толку-то? Даже святых распинали с особой жестокостью. И почему Бог не помог им? Хотя бы в качестве чуда, проповеди, чтоб другим неповадно было, чтоб все знали, что он Творец и он на самом деле велик, а не просто так. Только не рассказывай мне о свободной воле. Все только и твердят…

— Нет. Вопрос тогда был не в том, чтобы сойти с креста в славе, а в том, чтобы явить подвиг веры… — попытался Вертура — и к тому же…

— Подвиг веры? — с обидой упрекнула его, начала распаляться Мариса — пусть явили бы его лучше, убив всех язычников, иноверцев, воров, развратников, насильников, продажных чиновников и убийц. Вот это был бы подвиг веры! А они на крест. Что мне с такого-то подвига? Свидетельства того, что Бог не просто икона в храме, немой жестокий наблюдатель, нужны не в житиях каких-то там святых, что творят какие-то чудеса, которых никто никогда в глаза не видел, и не тем, кто и так наслаждается литургией и постоянно ходит в церковь, а таким грешникам, как я, и не тысячу лет назад, а сию минуту, здесь. Как в том псалме. Но нет же. Как все пишут в церковных книжках, ангелам и Богу от нашей грязи противно! Не снизойдут до нас жалких людишек, но зато очень хотят нас ткнуть мордой в навоз, чтобы у нас где-то что-то вздрогнуло. А где они все были, спрашивается, когда мир рушился, и вокруг творилось беззаконие? Когда надо было как следует наказать мерзавца так, чтобы другим неповадно было и все поняли — вот это оно и есть, а не просто так, упал там когда-нибудь через десять лет, оступился, голову о камни разбил. Где падающие огненные звезды, где праведное христианское воинство, где творящие настоящие чудеса святые, которые делают дело, а не просто призывают тихо помолиться? Зачем мне такой Бог, от которого гадам, вором и убийцам одни попущения и прощения, а мне только испытания и «от Меня это было». Мне не нужно, чтобы они горели в каком-то там аду потом, мне нужно, чтобы они горели и мучились за свои злодеяния здесь, на моих глазах, на земле, а я бы смеялась и подбрасывала дров в костер. И вот тогда бы я точно знала, что Бог есть и он велик, и вместе со всеми пела бы ему «Аллилуйя!». Но где все это, а? Ответь мне, раз ты такой умный и верующий!

— Не знаю — смущенный, таким яростным напором, растерянно ответил детектив.

— Ну вот и все! — мстительно заключила Мариса и отвернулась от него со злым и победным видом.

Они спустились к мосту. Молча стояли на перекрестке проспектов Булле и Рыцарей под навесом «Бу-лочной», как гласила глупая крикливая вывеска. Приторные ароматы сдобы и обжаренных до корки кофейных бобов навевали тошноту. Снова начался дождь. Редкие неубранные после фестиваля флажки и вымпелы печальными мокрыми тряпками свешивались из окон вдоль фасадов домов, прибитые дождем, некрасиво липли к стенам. От черных туч на улицах и в тесных дворах было почти темно. Над рекой забил колокол. Ему ответил собрат с соседней колокольни. За ним запел еще один. Сумрачные узкие улички, проспекты, небо и дождь — все наполнилось этим густым всепоглощающим чистым медным гулом. Прохожие останавливались, скидывали с голов капюшоны, повинуясь его пульсирующему непреклонному напору, осеняли себя крестным знамением.

Также поступил и детектив.

В храмах начиналась вечерняя служба. Всенощная, что продлится весь вечер субботы и будет идти до утра, пока не сменится заутренней литургией и не закончится в полдень, в воскресенье.

Наступил вечер. В городе еще звонили колокола. Их мерный глубокий бой навевал сон, сливался с шумом ливня. Прислонившись к кровати спиной, согнув ногу в колене и положив на нее руку, детектив сидел на полу, смотрел в огонь печи, слушал, как на проспекте цокают копыта лошадей, грохочут колеса редких экипажей едущих по своим делам куда-то в сумрак дождливого вечера. Мариса лежала на кровати, смотрела книгу, без особого интереса пробегала глазами строки, листала страницу за страницей. Напряженное молчание повисло в комнате, только щелкали дрова в печке и шелестели капли дождя за занавеской.

— Ты пойдешь спать или будешь и дальше сидеть? — отложив книгу, внезапно как-то по-особенному сварливо и зло, как будто задумав его унизить, спросила Мариса.

Детектив вздохнул, встал, взял в руки плащ, подошел к шкафу и заглянул в него. Нашел несколько колючих шерстяных пледов, которыми, наверное, укрывались в холода зимой, собрал их, оттряхнул нафталин, начал пристраивать на полу перед печкой. Приподнявшись на локте и перегнувшись через край кровати, Мариса внимательно следила, за его приготовлениями.

— Я лягу тут — заверил ее, ответил на ее незаданный вопрос детектив.

— Не дури! — бросила она ему одновременно с угрозой и обидой.

Он вздохнул, отвернулся и снова сел к кровати спиной на пледы, задумчиво и мрачно уставился в огонь, играющий за матовой дверцей печки.

Ее рука осторожно легла на его плечо. Смятение и ледяное беспричинное беспокойство тяжелой, утягивающей в пучину одиночества и безысходности волной захлестнули его душу, словно на миг он сам почувствовал все то, что до этого читал в ее глазах, чувствовал в ее сердце.

От этого завораживающего прикосновения ему внезапно стало настолько печально и одиноко, что он непроизвольно поднял руку, ласково взял Марису за ладонь и, повернув голову, приложил ее руку к своей щеке. Темные, почти черные, отражающие рыжий огонь печи глаза Марисы горели прямо перед ним. Она улыбнулась ему печально и горько. Из последних сил сдерживая слезы, стараясь не играть лицом, она смотрела на него, едва сдерживаясь, чтобы не заплакать в голос.

— Я знаю за кого ты меня считаешь… Я… — сказала она горестно и тихо.

— Я уже все давно понял — мрачным глухим голосом ответил он ей — с первых дней. Но раз у тебя приказ приглядывать за мной, я не собираюсь мучить тебя своим присутствием или прикосновением… Будешь спать на кровати, а я на полу, мне привычно.

— Ты дурак что ли! Не в этом дело… ляг рядом — настойчиво повлекла она его к себе.

Он тяжело кивнул, встал, перекрестился на иконы лег рядом с ней и укрыл их обоих одеялом, она подвинулась к нему щека к щеке. Прижалась всем телом, обхватила рукой за плечо и сказала ему тихо-тихо, словно кто посторонний мог услышать их.

— Обними меня — попросила она и зажмурилась — а я закрою глаза и представлю что ты мой муж. Что все хорошо, что у нас семья и дом и дети…

Он откинул волосы с ее лица, как можно более ласково поцеловал в лоб, бережно обнял. Не открывая глаз, она попыталась улыбнуться.

Наверное он слишком сильно устал, или неосознанно вложил в свои действия все остатки моральных и физических сил, не оставив для себя ничего, что тут же почувствовал что его глаза слипаются и он никак не может противостоять этой навалившейся на него тяжелой утомленной сонливости. Уже окончательно засыпая, на грани сна и яви, на один лишь только миг он увидел образ, почувствовал себя закованным в броню рыцарем или каким-то иным, совсем нечеловеческим существом, что прижимает к себе другое, тоже нечеловеческое создание, черное и ветреное, переплетаясь с ним не то многочисленным хвостами, не то шлейфами энергетических потоков, не то крыльями и тут же проснулся, встревоженный этим необычайно ярким и реалистичным, как вспышка молнии, видением. Но все было по-прежнему. И комната и отсветы печи на потолке, и колокольный звон далеко за окном и шум идущего за окнами ливня.

— Почему так поздно звонит колокол? — спросонья не сразу сообразил он. Стояла глубокая ночь, за окном было темно и тихо.

— Пожар — тревожным шепотом ответила Мариса. Наверное, ее внезапное беспокойство, что передалось ему во сне, или какое ее движение разбудили детектива. Она лежала, приподнявшись на локте, замерев, поводила головой как дикий зверь, прислушивалась к дождливой темноте. Ее глаза горели сумасшедшим пламенем, словно воспоминания пережитого ужаса разбередили какие-то страшные воспоминания в ее сердце. Ее лицо снова стало настороженно-холодным, но ее ладонь по-прежнему уверенно и твердо лежала поверх груди детектива, и ему почувствовалось, что в этом выразительном жесте в минуту хоть и далекой, но все же опасности, сокрыто гораздо больше, чем во всех словах, что она могла ответить ему на все его подозрения. Он поднял руку, коснулся пальцами тыльной стороны ее руки.

— Завра поедем, будем смотреть — словно убедившись в том, что колокол звонит не в их районе, мрачно улыбнулась Мариса и навалилась на Вертуру, с силой прильнула к нему, до боли сжала его плечо. Он поймал ее руку, сцепил с ней пальцы. Она ответила на его рукопожатие, пожав его пальцы в ответ.

— Заберу тебя в Мильду и назову тебя своей женой — перевернув ее на спину и прижав к подушке, заверил ее детектив.

Она не ответила ему. Только ее глаза сверкнули перед его глазами темным, мягким и бархатистым светом.

Стояла глубокая ночь. Заложив ногу за ногу, откинувшись на высокую резную спинку, Мариса в одной нижней рубахе сидела на стуле у окна перед рабочим столом, перевивала распущенную косу, курила. Вертура стоял за ее спиной, ласкал ее шею и плечи, глядел в окно, закончив с косой, она склонила голову, ласково прижалась щекой к его руке. Усталость, досада, подозрения и недоверие, что еще недавно ледяной стеной стояли между ними, словно остались где-то далеко за пеленой дождя, за окном. Тихая беседа о каких-то совершенно несущественных вещах сменила недосказанность последних дней.

— Поехали сейчас — внезапно спохватился детектив и выразительно заглянул ей в лицо — возьмем коней на почтамте до Эскилы, оттуда до Ронтолы, а там уже никто не догонит. Никто не выследит нас в такую погоду, никто не найдет. Прямо сейчас. Уедем из Гирты.

Она подняла голову, было улыбнулась, но задумалась и коротко ответила.

— Нет.

— Почему?

— Просто нет — резко ответила она. И ее глаза снова вспыхнули тем самым холодным и презрительным огнем, какой он замечал в ее взгляде все последние дни. Наваждение прошло, благостный тихий вечер завершился.

— Иди спать на пол — мрачно приказала она ему, сбрасывая его ладони со своих плеч.

— Сама иди на пол! Это мой дом, стерва! — также нарочито грубо и повелительно, нахмурился, скорчил гримасу, чтобы не засмеяться, схватил ее за плечо, толкнул, ответил ей детектив и упал на кровать по диагонали так, чтобы занять на ней как можно больше места. Она радостно и самодовольно заулыбалась, встала, подошла и резко, всем весом, навалившись на него, крепко обхватила его плечи руками, прижалась щекой к его груди.

Дождь стучал в окна. Фонарь на улице не горел. Наверное, снова отключили электричество. Колокол затих. Все было хорошо. Детектив поздно спохватился посмотреть сколько времени.

Завтра утром он хотел пойти в храм на литургию.

В воскресенье, после службы, в соответствии с должностной инструкцией, Вертура зашел в отдел, узнать, нет ли для него каких важных поручений. Из разговора капитана ночной стражи Германа Глотте и Фанкиля узнал, что ночью сгорел дом какого-то банкира недавно вернувшегося из поездки в Мирну. Предполагаемой причиной пожара было неосторожное обращение с огнем. Больше, за исключением того, что кто-то сорвал решетку, ведущую в старую канализацию под холмом Булле и пытался открыть за ней какую-то дверь, ничего особенного за эту ночь не случилось.

Оставшуюся часть дня Мариса и Вертура бесцельно, только чтобы не сидеть дома, ходили, гуляли, по улицам Гирты. Смотрели, как солнце играет в бегущих над морем клочковатых черно-серых тучах, просвечивает через бледные, выгоревшие за лето листья высаженных еще в прошлом веке вдоль набережной вязов и ив. Любовались рекой, крепостью Гамотти на противоположном берегу Керны, на горе, парусами судов на заливе, бегущими по серой холодной воде ладьями и лихтерами. Наслаждались бряцанием арфы в руках прогуливающегося по набережной музыканта. Крепкого, сурового, бородатого человека, в плотной черной мантии и зеленой пелерине с низко надвинутым на лицо шапероном с бубенчиком на хвосте. Что-то в его игре заставляло прислушиваться к каждой ноте, к каждому аккорду, что извлекали из блестящих струн его истертые, с перебитыми суставами, жилистые пальцы. А когда его пронзительный взгляд холодных светло-голубых глаз внезапно обратился к словно бы невзначай остановившимся у парапета неподалеку Вертуре и Марисе, Мариса вздрогнула и крепко сжала локоть детектива, но тут же, словно опомнилась, гордо расправила плечи и быстро отвернулась к заливу, подставляя лицо дующему с моря ветру, вмиг подхватившему полы ее плаща и пряди волос на висках, которые она для красоты выпустила из косы.

Загадочный музыкант же неторопливо проследовал мимо, не выказав своим слушателям больше никакого интереса. Удаляющееся пение его арфы, обрывки коротких выразительных энглинов, еще некоторое время слышались где-то под деревьями вдалеке, но внезапно их сменило веселое пиликанье гармошки: большая компания студентов, спускалась на набережную по каменной лестнице от корпуса Университета. Еще сверху приметив стоящих на набережной детектива и его спутницу, школяры направились к ним.

До ближайшей лавки, где продавались вино и юво шли веселой толпой, потом, подложив свернутые плащи, чтобы от жестких досок не затекали ноги, сидели на полу у стены в тесной комнате, где сегодня была назначена очередная «академическая» встреча. Ушли рано, как стало скучно, а заглянувший в окна мансарды закат и свежий холодный ветер снова позвали на улицу, прочь из душного, накуренного помещения.

Вернувшись домой, ждали ночи с открытым окном и жарко натопленной печкой, беседовали в сумерках в полутьме.

Вертура сидел на полу, облокотившись спиной о кровать, положив руку на колено, пристроив рядом ножны и убранный в них меч. Мариса лежала на кровати, раскинув как тяжелые черные крылья рукава и подол своих длиннополых одежд, ласкала рукой его шею, трепала длинные распущенные волосы, из которых уже давно выпал, и куда-то закатился его серый бант, что схватывал их.

Так прошел еще один день.

— О, вот тут в кроссворде пересекаются слова «вошь» и «герцог»! — глумливо и радостно воскликнул доктор Сакс и, окунув перо в баночку с красной тушью, аккуратно пометил еще не отправленный в печать макет «Скандалов», чтобы взяли на вид.

— Да что там герцог и вошь — резко продемонстрировал от локтя письмо лейтенант Турко — тут прокуратура нарушений в деле квартального Двинта Нолле со стручками не видит. Восемь трупов, а состава преступления у них нет. Да, у них и когда их бабушку резать будут, нарушений не увидится — продолжил, скривился лейтенант, показывая письмо Вертуре, который как раз переписывал отчет — мы в герцогскую канцелярию отсылаем запрос, а они его обратно к прокурору спускают. Самого себя за бездействие ловить…

— А вот мы тут как будто святые сидим — покачал головой, прервал его Фанкиль — такие красивые, что нам прямо перед герцогским дворцом и ходить.

— Напишите леди Веронике — как будто чтобы хоть как-то поучаствовать в обсуждении, словно между делом, не отрываясь от журнала, внезапно посоветовал детектив.

Все обернулись к нему, посмотрели недовольно и презрительно, с таким видом, как будто он сказал какую-то дикую несусветицу. Только Фанкиль загадочно заулыбался, при этом, как и все, делая вид, что он тоже считает это абсолютно нелепой идеей.

Еще не наступило время обеда, но унылый, тянущийся за монотонной бумажной работой день уже казался бесконечным. Редкие несмешные, проговоренные, перемолотые языками по десять раз шутки и колкости на тему нелегкой полицейской службы вызывали только вялое раздражение. От тяжелых, нависших за окнами туч было почти темно. Поднявшийся еще с утра ветер гонял по плацу клубы пыли, шелестел листьями. Тени от раскачивающихся за окном деревьев заслоняли и без того тусклый, временами пробивающийся через клочковатые, быстро мчащиеся над крышами и кронами тополей, тучи, солнечный свет. Все говорило о том, что вот-вот пойдет дождь, но часовые стрелки описывали круг за кругом, дождь все не начинался, а ветер становился даже как будто бы сильней. Чтобы не задувало пылью в окна и не заносило на столы опавших листьев, Фанкиль рабочее место которого располагалось в юго-восточной части зала, со стороны плаца, закрыл их. Так прошло еще сколько-то времени. Полутьма и духота в зале навевали зевоту. Доктор Сакс от нечего делать надоедал своими шутками, пока Дюк не нахамил ему, отчего тот обиделся и притих. Пару раз заходил магистр Дронт, окидывал злым взглядом коллег, уходил к инспектору Тралле, возвращался за свой стол, садился вполоборота, открывал папку, делал в ней записи и, с ненавистью захлопнув ее, забирал свой плащ и снова уходил. От его раны не осталось и следа. Поверенный Эрсин сдержал свое слово — с виду магистр выглядел полностью выздоровевшим.

За последние две недели Вертура окончательно освоился в полиции Гирты, как будто бы всю жизнь служил в ней. Он выполнял поручения инспектора Тралле, участвовал в нехитрой социальной жизни отдела Нераскрытых Дел: ходил за кипятком в свою смену, шутил со всеми несмешные шутки о полиции, жандармерии, прокуратуре и Герцоге, также как и все, не смеялся над ними, но при этом, как и все, делал замечание полицейским из других отделов и коллегам, если они позволяли себе излишнюю фривольность в суждениях.

Сегодня он переписывал городскую сводку происшествий, которую принесли в отдел, чтобы подготовить ее для архива, но бумаги быстро закончились и теперь детектив сидел за своим столом, бесцельно листал последний, за прошлую неделю, номер «Скандалов», который кто-то принес в отдел и положил на его стол, с безразличным презрением разглядывал карикатуру недели. Вполне техничную, даже с претензией на художественность, гравюру на весь последний лист. Развязно, как пьяница на углу, прогнувшийся назад голый негр в черных очках и с толстой и длинной черной же полосой цензуры наискосок снизу вверх через поясницу, танцевал перед пафосным пешим латником с крикливым плюмажем на шлеме. У негра было подписано — «у меня больше всех!». У рыцаря в руках был огромный двуручный меч и рядом подпись — «Сейчас укоротим!».

Детектив показал карикатуру доктору Саксу, сказал, что старье, но доктора это нисколько не смутило — он радостно заулыбался, как ребенок конфетке и сообщил, что сам же и допускал в печать эту картинку и что на ней изображен никто иной, как сэр Гонзолле и тот самый сбежавший из клетки черный человек.

— А слышали, что сделали с теми нехристями? — откидываясь на своем стуле, с довольной усмешкой спросил лейтенант Турко — шумели тут на фестивале заезжие. Но наши быстро отреагировали, пресекли. Анекдот был: владыка Дезмонд Бориса со священником молодым прислал, тот приехал, говорит, даю вам пять минут. Сейчас отец-иерей быстро расскажет вам о нашей вере и либо вы креститесь, либо всех сварю в кипятке.

— И что? — бросил от своего стола, развернулся Дюк.

— Ну крестились они конечно — охотно ответил полицейский — так у них еще толмач из наших был. Помогал им, книженцию их на улице вслух читал и переводил. Его Борис отдельно за город вывез и язык ему там отрезал.

— Да. Думал дурак, что деньги это просто деньги — скептически покачал головой, улыбнулся, поддержал тему Фанкиль — вот и пострадал от жадности за чужую веру. И все правильно сделали, нечего им у нас тут насаждать свои мракобесия. Лицемеры они все и мрази, всё прекрасно понимают в глубине души, что идут против правды Господней, знают на кого рты поганые разинули. У нас Иисус Христос, сын Божий, а у них лжепророки и черти. Всё они чуют прекрасно, только упорствуют, пока по-серьезному не пригорит. Как запахнет могилой, сразу все проясняется в голове, правда, к сожалению, не у всех… Кстати кораблик их сэр Август себе забрал, но я тут слышал, пожертвование очень щедрое сделал. Был я тут на Гончаров у Этны, там доктор служилый от епархии ходит, смотрит детишек, больных лечит. Рассказывал трапезная для неимущих при храме только по субботам и воскресеньям летом кормила, денег не было. Крапиву с черничным листом вместо чая делали, а тут овощей и пшена завезли. Объявление, что со следующий недели каждый день будут всем бесплатные обеды, каша и суп с морковкой и хлебом, висит.

— А что в газету не написали, раз такое дело? — грубо уточнил Дюк.

— Да черт их знает… — пожал плечами Фанкиль — сами же знаете эти газеты, не любят они писать о хорошем, а особенно о вере.

В зал вошел инспектор Тралле, окинул всех неодобрительным взглядом.

— Заканчивайте тут морально разлагаться — строго заявил он — Лео, у вас есть идеи, как ловить ваших каннибалов?

— Есть конечно — выдыхая из трубки дым, со скучающей серьезностью ответил Фанкиль — на сырое человеческое мясо, разумеется.

Уже сильно после обеда произошел неприятный инцидент. Во дворе, под стенами, началась перепалка. Последовав примеру бессовестного доктора Сакса, который не пропускал без внимания ни одного скандала, что постоянно случались в центральной полицейской комендатуре Гирты, детектив замер, навис над столом, прислушиваясь к тому, что там случилось. Вначале было не разобрать слов, потом четко и ясно прозвучало полное бессильной злобы и уязвленной гордости.

— Мразь!

Послышались грубые обидные смешки. Через минуту внизу загремела входная дверь, застучали каблуки, и на второй этаж в зал взлетела разгоряченная Мариса. Слезы катились по ее раскрасневшемуся лицу, руки тряслись.

— Скотина! — воскликнула она, тряхнув рукавами, жалуясь коллегам — мразь!

— Что такое? — спокойно поинтересовался от своего стола Фанкиль.

— Да он… — попыталась она, но полный мрачной готовности Вертура подошел к ней, резким движением подвел к окну и, продемонстрировав рукой группу удаляющихся полицейских, только и спросил.

— Кто из них?

— Вон тот, Кролле, мелкий… — сквозь слезы, с мстительной злобой в глоссе, указала Мариса.

Сопровождаемый любопытными взглядами Дюка, Фанкиля, доктора Сакса и лейтенанта Турко, детектив быстрым шагом без лишних слов прошелся по залу, достал из сумки флягу с крепленым вином, залил в себя сразу половину, схватил со спинки стула портупею с ножнами, сжал их в кулаке, накинул на плечи плащ, опять взялся за флягу и снова начал пить.

Кровавая пелена стояла перед его глазами, руки тряслись. Он было сделал шаг к все еще стоящей у окна, но уже переставшей плакать, внимательно наблюдающей за ним Марисе, но та только поджала локти и резко шарахнулась от него в сторону, настолько ужасным было его перекошенное лицо, исполненное мстительной злобой и ненавистью.

— Только без мечей — властно остановил за локоть уже у двери, сильным рывком развернул к себе детектива, перехватил его ножны с мечом, грозно заглянул ему в лицо, громко и властно крикнул, моментально вскочивший от своего рабочего места, догадавшийся что сейчас произойдет, Фанкиль — ясно? Никакой поножовщины здесь!

— Я понял — коротко и холодно бросил ему Вертура, и побежал по лестнице вниз. Не помня себя от ненависти, он нагнал обидчика уже у карет. Молча подлетел к веселой, наверное уже и позабывшей об инциденте компании серой, сумеречной тенью и, проскользнув между двух плечистых постовых со всей силы ударил свою жертву эфесом меча по шее.

— Придурок, ты что творишь! — тут же закричали вокруг, но было поздно.

Детектив уже сцепился врукопашную со своим противником, ухватил его одной рукой и, выронив ножны с мечом, бил второй в голову, согнувшегося, поджавшего плечи от боли полицейского. Он успел нанести два тяжелых хрустких удара, прежде чем увесистая плеть не обрушился на его спину. Толстый шерстяной капюшон погасил удар, но чьи-то крепкие руки уже вцепились в одежду детектива, отрывая его от обидчика Марисы. Их попытались разнять, но, не помня себя от ярости, Вертура все же успел ухватиться за него обеими руками, вцепиться что есть силы. Падая, как медведь, молча повалил за собой на траву тяжело дышащего от натуги и боли, контуженного, все еще пытающегося вяло сопротивляться полицейского. Снова ударила плеть. Тяжело и хлестко врезалась в затылок детектива, обхватила его своим хвостом и, загнувшись, врезалась шлепком в щеку. Тяжелый багрово-огненный шар вспыхнул в его голове, отдался глухим и тяжелым деревянным треском. Это было последнее, что он помнил. Дальше его ударили еще несколько раз уже по спине, но, увидев, что он уже не сопротивляется и затих, прекратили.

К месту драки неторопливым шагом приближались лейтенант Турко, Дюк и Фанкиль. Следом семенил доктор Сакс, опасливо держась на некотором расстоянии за спинами коллег.

Обсуждая случившееся, полицейские с интересом разглядывали лежащего на траве на боку, держащегося за голову, поджавшего колени Вертуру и его тяжело дышащую от боли, пытающуюся утереть с лица льющуюся из разбитых лба и рта кровь жертву.

— Со спины крыса налетел! — злобно рычал, стонал, пытался достать обидчика ногой, полицейский — найду, убью!

— Во! — сложил пальцы в фигу, продемонстрировал ему в нос, перевернулся на спину, откинулся на траву, детектив.

Все вокруг засмеялись. Сразу несколько пар рук потянули их вверх, настойчиво подняли на ноги.

— Да ты слабак! Дерьмо! — оправдывался перед сослуживцами, чуть не плача от обиды и унижения, истерично выкрикивал полицейский — еще получишь у меня, гнида!

— Все, пойдемте — подхватил под локоть Вертуру, повел в сторону, Фанкиль, поинтересовался — ну как, удовлетворились?

— Ага — пытаясь удержать равновесие, опираясь на локоть рыцаря, со слабо скрываемым стоном, ответил детектив. Лейтенант Турко встал рядом, как бы невзначай между коллегами из отдела Нераскрытых Дел и постовыми полицейскими, закурил, изобразил, что он тут совсем не в деле. Дюк запустил руки в разрезы штанов, прошелся вокруг, с глумливой и злой гримасой оглядывая место и участников происшествия.

— Что у вас тут такое? — строго спросил подошедший капитан Кноцце — из-за чего драка?

Фанкиль молча указал на Марису, все еще наблюдавшую за сценой из окна второго этажа комендатуры, как дама с картинки, на каких рисуют сражающихся под стенами замка с прекрасной принцессой рыцарей.

— Объяснительную ко мне на стол сегодня же — строго потребовал капитан. Тоже самое он сказал и старшему из полицейских. Фанкиль молча кивнул, и все пятеро пошли обратно в отдел.

— Только покажись мне! — прокричал в спину удаляющемуся Вертуре побитый полицейский. Но оглушенный звоном в голове и выпитым детектив уже не слышал его обиженных злобных выкриков.

— Больно было? — игриво и волнительно спросил доктор Сакс, сжимая и разжимая белые кулачки с таким видом, как будто бы это он только что устроил драку и победил в ней.

— Да через плащ-то совсем и не попало — без сил падая на диван, растирая ушибленную щеку, медленно и самодовольно ответил ему детектив. Все столпились вокруг него, не сговариваясь, дымно закурили.

— Анна — спустился в зал, еще больше обычного нахмурился, скривился инспектор Тралле, обращаясь ко все еще стоящей у окна, держащейся за раму, мрачно сосредоточенной и одновременно бестолково моргающей Марисе.

— Не будьте дрянью, не стойте, хоть похвалите вашего заступника. Из-за вашего же дурного языка получил — и, подойдя к Вертуре, присел на подлокотник дивана, заглянул ему в лицо, оценивая ущерб нанесенный здоровью детектива — вот вам бы башку дурную дубиной проломили, а отвечать кто будет? Владыка Дезмонд? Черт с вами, что сделано, то сделано, идите домой. Увидите этого Кролле, полезет, врежьте ему без разговоров еще раз как следует.

Он уже поднялся на ноги и собирался уйти обратно к себе наверх, как в зал вошли двое, что поднялись по лестнице в отдел за Фанкилем о стальными, войдя в здание через служебную калитку на первом этаже, которую доктор Сакс, что шел последним, от волнения забыл запереть на засов изнутри. Дюк, что был сегодня дежурным, но тоже решил посмотреть, что там с коллегой, оставил без присмотра пост у лестницы, запоздало скривив злую рожу, направился к ним.

— Аристарх Модест Визра! — с легким поклоном и благородным недоверием, несколько отстраненно представился высокий юноша. Густые черные кудри и бакенбарды обрамляли тонкое одухотворенное лицо поэта, крупные темные глаза смотрели проницательно и одновременно с каким-то легким укором и весельем. Все выказывало в этом человеке тонкую художественную натуру и ветреную юношескую экспрессивность. Даже потемневший от пыли дорожный наряд засыпанный лесной хвоей и опавшими листьями — просторные черные штаны заправленные в высокие, почти до колен галифе и черную же мантию тоже до колен и с модными серебряными застежками на груди, не нарушали образа творца-передвижника, для лучшего осознания красот дикой природы, приобщающегося к сельской жизни. При этом черный плащ барона был некрасиво измят, словно его подкладывали в качестве подушки, или укрывались им как одеялом, а на голову вместо модного берета или шляпы был водружен затертый платок из крашеной лесными травами в бардовую и зеленую клетку шерсти.

Майя Гранне стояла рядом со своим спутником, поджав локти, скалилась в улыбке, оглядывая отдел полиции и собравшихся сотрудников, улыбнулась пристально глядящему ну нее лейтенанту Турко и подошла к детективу. Ее дикий лесной вид ничуть не изменился за эти дни: на ней были все те же длинное льняное платье и шерстяная лейна, а на плечах та же бордовая накидка с вышивкой, как будто только вчера детектив и лейтенант ездили в лес и разговаривали с ней. Не было только лаптей из березового лыка. Теперь вместо этой грубой деревенской обуви на ее ногах были надеты крашеные в нарядный черный цвет модные кожаные башмачки, острые носы которых выглядывали из под подола ее платья подпоясанного шерстяным кушаком, расшитым магическими символами и украшенным плетеными лесными амулетами.

— А говорили, барона не брали, не видели… — чуть улыбнулся ей с дивана, приложил руку к груди в знак приветствия, детектив.

— А может вы бандиты были, убить его хотели! — засмеялась Майя Гранне.

— Мои путевые бумаги утеряны! — с претензией громко обратился к попытавшемуся нависнуть над ним инспектору Тралле, барон Визра. С высоким инспектором они были почти одного роста, так что у инспектора на получилось произвести впечатление и он отступил: барон был недоволен: по всему было видно, что по приезду в Гирту, лишенный денег и документов, он уже вкусил местного гостеприимства.

— Моя биометрическая подпись… — важно заявил он инспектору.

— Присаживайтесь — мотнул головой в сторону столов начальник отдела Нераскрытых Дел — сейчас мы установим вашу личность. Анна, ну что стоите? Бегом за Хельгой.

— Сплошная глухомань ваша Гирта! — развязно падая на диван и сажая рядом с собой Майю Гранне, по-хозяйски не стыдясь никого, обнимая ее за талию, громко и весело обратился к детективу барон-поэт.

— Да, у нас тут даже сэру Булле без жетона не нальют — согласился тот и представился — эсквайр Марк Вертура, гранд Каскаса. Проездом из Мильды. К вашим услугам — и игриво продемонстрировал разбитую плетью щеку — пострадал от произвола местной полиции.

— Ага! Мы только вас и искали! — ответила, засмеялась Майя Гранне и снова так весело заулыбалась детективу, что тот, смутившись своим нахальным пьяным враньем, отвернулся, чтобы скрыть свой пристыженный вид.

Пришла Хельга Тралле. С порога внимательно посмотрела на барона Визру. При этом ее правый глаз стал оранжевым, как у Эрсина и поменял фокусировку, а левый метнулся в сторону инспектора, словно в знак подтверждения, что барон не поддельный. Тот коротко кивнул в ответ.

— Наши документы у вас — сказал он — не спрашивайте как. Но вначале вы должны пойти короткий осмотр.

— Что, я? — изумился барон и указал себе пальцами в грудь, словно не веря в подобное пренебрежение к своему титулу.

— Да — строго осадила его куратор полиции — мы должны убедиться, что в вас не вживлен паразит. Покажите вашу грудь.

— Возможно у него регенерация… — в сомнении приложил руку к подбородку Фанкиль.

— Такой шрам не зарубцуется так быстро — ответила ему Хельга Тралле — эти диски оснащены маскировочными системами. Мы имеем дело с технологией, превосходящей имеющиеся в моем распоряжении средства. Я его не сканирую. Сэр Визра. Снимите верхнюю одежду и рубаху. Это необходимо.

— Это просто унижение! — для порядка фальцетом воскликнул юный барон, но подчинился, встал посреди комнаты и под пристальными взглядами восьми пар глаз, демонстративно сорвал с себя плащ.

— Привыкайте — когда осмотр закончился и Фанкиль с Хельгой Тралле и инспектором, наконец пришли к согласию что никаких дисков скорее всего в барона не имплантировали, пытаясь сдержать улыбку, совсем по-товарищески обратился к нему детектив — это Гирта. Пойдемте, я угощу вас сидром. Вы пьете сидр? Вино тут дорогое и от него болит голова, потому что его завозят с юга, разбавляют и крепят самогоном. Это от того, что никто не додумался сажать виноград в трясине. Зато тут сажают брюкву. Брюквой с медом и перцем можно закусывать сидр. Вы когда-нибудь так делали?

Пришла Мариса, вручила оскорбленному барону его папку со стихами, путевыми документами и эскизами. Выразительно посмотрела на собирающегося уходить детектива.

Фанкиль бросил короткий вопросительный взгляд на инспектора Тралле, тот только пожал плечами и кивнул на куратора полиции Гирты.

— Анна, Марк — повелительно сказала Хельга Тралле Марисе — как нагуляетесь, отведете гостей ко мне домой, и пусть Ева организует им комнаты и ужин. Сэр Визра, завтра мы отвезем вас во дворец, а сегодня вы с вашей спутницей переночуете у меня на квартире.

На дворе уже стояли светлые августовские сумерки. У летней кухни особенно ярким в вечернем свете рыжим пламенем полыхали костры. У ворот уже зажгли газовый светильник, но электрические фонари на проспекте еще не горели.

Обидчика Марисы нигде не было видно, зато заметив детектива, кучера засмеялись и попытались начать шутить, но Вертура откинул плащ, продемонстрировал им меч и грозно заявил.

— Я вашему Кролле руку отрежу, так и передайте этой скотине. Пусть только попадется мне! — и повлек прочь Марису и остальных.

— Сапоги гвоздями к полу прибьет! — на весь плац смеялись, гнулись от хохота кучера и постовые, порадованные столь резким заявлением, за спиной детектива — в спальню залезет, кучу наложит в постель!

Но удовлетворенный своим смелым заявлением Вертура не обратил на них ни малейшего внимания. Держась за рукоятку меча и все же, внимательно поглядывая по сторонам, вывел спутников на проспект.

— Я вашу Гирту уже ненавижу! — залпом осушив фужер кислого грушевого вина, запальчиво объявил юный барон Визра, чем вызвал громкий, смех Майи Гранне и улыбку детектива. Все вчетвером, вместе с Марисой, они сидели в распивочной на бельэтаже дома между рекой и проспектом Булле у самого моста на южном берегу Керны. На проспекте было сумрачно, фонари так и не зажглись. В доме депутатов на противоположной стороне улицы, в большом зале с бордовыми занавесками на высоких окнах на втором этаже, в каком-то большом помещении, наверное, конференц-зале, горели яркие электрические светильники. По всей видимости, на сегодня там был назначен банкет. Многочисленные нарядные повозки и кареты тянулись вереницей, останавливались перед фасадом, подвозили на прием важных гостей. Швейцар учтиво приветствовал каждого новоприбывшего, кланялся, вверял приезжих расторопным слугам, чтобы проводили их дальше в помещение.

Как подметил для себя Вертура, среди присутствующих, помимо гражданских лиц, было едва ли не больше половины с лиловыми бантами — членов Лилового клуба, но самого графа Прицци, он так и не усмотрел.

После первого выпитого фужера Вертуре почти сразу же стало легче. Сама собой прекратила болеть голова, утихла и боль в ушибленной щеке. Глядя на то, как барон Визра самозабвенно и по-юношески искренне, не обращая внимания на то, что они в людном месте, ласкает свою спутницу, он взял за руку Марису и торжествующе, как рыцарь, выигравший свой трофей на турнире, привлек ее к себе. Она подвинулась к нему, навалилась на него боком, запрокинула голову и, ни сказав, ни слова, вопросительно и покорно заглянула в глаза детектива. Ее лицо было благородным и печальным, полным какой-то выжидающей и усталой тоски, в темных глазах отразился свет фонариков, что гирляндами были вплетены в деревянные решетки разделяющие зал на уютные отделения для посетителей.

— Хельга Тралле это же глава отдела конфедеративной службы безопасности Гирты? — внезапно спросил барон Визра — почему мы едем к ней, а не во дворец к Веронике?

— Так дом леди Тралле ближе — нашелся детектив — тут сразу за мостом. Отдохнете с леса спокойно, поужинаете, отряхнете дорожную пыль, вон сколько в ельнике налипло, а завтра утром, как раз при параде и во дворец.

Мариса одобрительно пожала его локоть. Похоже, усталый с дороги, юный барон удовлетворился этим пространным веселым объяснением и снова обратился к фужеру сидра. Так они просидели еще минут десять, перекидываясь ничем не значащими фразами, обсуждали Гирту и переменчивую северную погоду, шутили, пока Вертура, как бы невзначай, не спросил.

— А где те люди, кто был с вами еще в карете? Как их звали?

— Один мэтр Рапсон… — вспоминая, рассеянно отвечал барон — банкир с женой. И капитан Валле, вроде как из вашей жандармерии. Не знаю, что с ними… Я как услышал крики, сразу побежал. И этот голос…

Юношу передернуло.

— Он был просто омерзительным. Я никогда такого не слышал.

— Скорее всего, они уже мертвы — заключил Вертура — ясно. Пойдемте. Поздно уже.

Они расплатились и вышли из распивочной. Спустились на первый этаж по нарядной, украшенной кадками с цветами лестнице. Миновали высокие резные, перегораживающие парадную арку подъезда двери, которые предусмотрительно открыл перед ними слуга, вышли на проспект.

Как и приказала Хельга Тралле, проводили барона Визру и его спутницу до порога квартиры куратора и вручили их попечительству Евы.

Сегодня, в виду важности поручения, обошлось без обычной болтовни.

Уже почти стемнело. Вертура и Мариса спускались пешком по лестнице, смотрели в окна. Яркий свет уже включенных фонарей, больших желтых плафонов на массивных чугунных, украшенных кованными цветами и извивающимися драконами стойках ярко освещал проспект. Мощными электрическими огнями мерцали фасады богатых домов, приглашали зайти в просторные холлы, где за высокими арочными окнами в роскошных залах расположились самые лучшие магазины торговых домов со всех концов земли. Но Марису нисколько не впечатляло это яркое великолепие. Всю дорогу, с того самого момента, как они покинули полицейскую комендатуру вместе с Майей Гранне и юным бароном, она была мрачной и нелюдимой, но только когда они с детективом вышли на улицу и остановились чтобы закурить, крепко обхватила его плечо обеими руками, прильнула к нему, закусила зубами его плащ, что есть сил прижалась лицом к его груди. Но он как будто не заметил этого, коснулся свободной рукой ее руки и задумчиво произнес.

— Если бы я был преступником, вживляющим в тела контрольные диски, и заполучил бы банкира, я бы ограбил банк. Погоди. Рапсон. Где-то я уже слышал это имя…

От этих рассудительных слов Мариса отняла лицо от его мантии и, недоуменно заглянув ему в лицо, с презрительным раздражением спросила.

— Тебе что, совсем что ли башку дурную отбили?

— Нет — проигнорировав ее возмущение, покачал головой детектив — но мы должны сообщить об этом. Пусть мэтр Тралле и Фанкиль проведут проверку. Если мы поймаем этого банкира, возможно леди Тралле сможет установить того, кто управляет дисками. Зайдем в контору, все равно по пути.

Мариса только горестно покачала головой. Вертуре показалось, что она сейчас возьмет и плюнет ему на башмаки в знак презрения или обиды, но, уже немного привыкнув за эти недели к причудам ее эксцентричного характера, он не придал этому особого значения.

— Хельга собиралась допросить их вечером, у себя, за фужером кофе — выслушав доклад и измышления Вертуры, в ненавистной гримасе выпятил нижнюю губу, пролистал журнал, сверился с записями и захлопнул папку инспектор — но вы конечно же быстрее всех… Черт с вами. Вы только, там в вашей королевской контрразведке или что у вас там за подразделение, напишите потом в характеристике, чтобы и меня за службу наградили. Пойдемте вниз.

Впятером с доктором Саксом и Фанкилем они все вместе спустились на первый этаж в арочный коридор, где под кирпичными сводами приглушенно, так что было невозможно различить мелодию, но вполне отчетливо, гремели басы молотящей за толстой стеной, граммофонной пластинки. Дневная смена уже закончилась, несколько пустых носилок стояли у дверей криминалистической лаборатории прислоненные рядком к стене в ожидании, когда привезут тех, кто нуждается в быстром допросе, эксгумации или вскрытии. Но, несмотря на то, что час был еще не поздний, дверь в кабинет была уже закрыта. Инспектор Тралле с размаху забил в нее сапогом. Открыли не сразу, через минуту или две.

— Чем вы тут занимаетесь? — набычился начальник отдела Нераскрытых Дел, заходя в заполненный резким, до тошноты пряным дымом, смрадом жженого кофе и пронзительным светом галогеновых ламп кабинет. Граммофон на столе доктора заело на последней дорожке, но это ничуть не меняло сути заведенной на нем однообразной ритмичной композиции.

— Шахматы играем, развиваем интеллект! — с готовностью продемонстрировал три водруженных на операционный стол доски, хитрый криминалист. Двое серых с недосыпу лаборантов-санитаров и дикого лесного вида девка с растрепанной немытой косой и в накинутой поверх черной докторской мантии манерной жилетке из проетого молью неопределенного цвета и происхождения серого меха, что делала ее похожей на волчонка из леса, держа в руках плоские керамические чашки для выпаривания реактивов, озадаченно глядели в доски, расчесывали над фигурами затылки. Доктор играл против коллег из морга и девицы-магнетизера из отдела по убийствам сразу на три доски.

— Несите труп банкира — приказал инспектор Тралле — и приберитесь здесь. Сию же минуту! Быстро!

— Сию секунду! — с готовностью ответил доктор и, сорвав со спиртовки бунзеновскую колбу, налил себе в выпарную чашку горячего, кипящего кофе, подкрутил завод и переключил граммофон на начло заевшей пластинки.

— Ну и ароматы! — втягивая носом едкий дым курящихся на раскаленной жаровне смол и смеси еще каких-то пахучих ингредиентов, восхитился доктор Сакс — как в будуаре у красотки! Пробивает аж жуть, прямо до тошноты!

— Это чтоб не смердело мертвечиной — мрачно осадил его инспектор. Лесная девица-магнетизер захихикала в знак подтверждения, таинственно и призывно засверкала глазами, и в тяжелом опиумном дыму всем показалось, что ее зрачки в полутьме фосфоресцируют, переливаются желтоватыми огнями, а кончики зубов заострены на крошечные кровавые конусы, как у вампира с картинки из фантастической книжки.

Безмолвные санитары взяли в коридоре носилки, принесли из подвала, с ледника, обугленный труп банкира Рапсона, убрали шахматы и выпарные чашки. Бесформенной обгорелой грудой водрузили на стол останки тела. Даже несмотря на густой, вьющийся под потолком, заглушающий свет ярчайшей электрической лампы, пряный дым, лаборатория тут же наполнилась удушливым смрадом гари. Девица в темном углу заулыбалась еще шире, повела носом, принюхиваясь к новым запахам, облизнула губы нечеловечески длинным и острым языком. Все мрачно нависли над столом в ожидании дальнейших действий. Яркий свет опущенной низко к столу лампы выхватывал из дымной темноты застывшие безмолвные лица.

— А амфетамин вы тут что, трупам даете, чтоб они плясали под ваши пластинки? — глядя на банки с порошками, на столе, без тени улыбки, строго потребовал ответа инспектор.

— Спать нельзя! — деловито отвечал доктор, прямо так, без перчаток, разворачивая обугленные ребра и отирая о полы своей черной мантии ладони перемазанные в липкой дурно пахнущей жиже. С готовностью пояснил — эманациями своих мыслительных сил я сдерживаю эгрегор некротических энергий трупов хранящихся в морге. Иначе они поднимутся и захватят Гирту.

— А что же вы нашего каннибала-то мертвого пропустили? — с издевкой спросил его Фанкиль.

— А что вы мне там тогда насыпали? Думать надо было, прежде чем всякую дрянь нести! — нашелся доктор, бросил ему встречное обвинение. С хрустом разрываемых тканей достал из груди умершего покрытый нагаром и копотью диск, вытянул его и продемонстрировал, уходящие в глубину обугленной плоти многочисленные тонкие отростки — то, что вам нужно? Резать или экстрагировать каждый по отдельности?

И бросил многозначительный, зловещий, взгляд на своих ассистентов.

— Резать — ответил инспектор — и заверните эту дрянь, чтоб грязь не разносить. Эксгумируйте остальных троих с этого пожара, и пусть проверяют каждое поступающее тело. Приступайте сейчас же, приказ спущу чуть позже, сегодня вечером.

Доктор Фарне ничего не ответил. Только загадочно переглянулся с уже бросающими выразительные, голодные взгляды на шахматные доски на лабораторном столе санитарами и девицей-магнетизером из отдела убийств, что как будто пряталась в тенях, в дальнем углу у раковин и шкафов с медицинскими инструментами, держась подальше от яркого света лампы и незваных посетителей.

— Он что себе, помощников из кусков трупов, что ли склеил? — когда закрылась дверь, уже в коридоре, едва сдерживаясь от смеха над собственной шуткой, заюлил, заулыбался, доктор Сакс, заглядывая в лица коллег, не засмеются ли — кормит их частями неопознанных тел!

— Да, он так и делает — с мрачным отвращением ответил ему инспектор Тралле — если, вы Густав, еще не знали этого.

Когда они с Марисой выходили из здания комендатуры, детектива снова охватило терзавшее его после драки волнение, но он мысленно сказал себе, что не обязательно быть смелым, можно лишь показывать это своим видом. Сделав над собой некоторое усилие, он остановился прямо посреди двора, но все же не под самым фонарем, чтобы не просматриваться изо всех концов плаца, окон и дверей, грозно подбоченился о меч, закурил трубку, обозревая окрестности, огляделся победным взглядом в поисках обидевшего Марису полицейского. Несколько раз быстро вдохнул дым и, удовлетворившись собственной храбростью, последовал за нетерпеливо тянущей его за локоть спутницей дальше к воротам на проспект.

— Как вы его ловко, в спину-то! — засмеялся, окликнул Вертуру у ворот дежурный, пожилой бородатый полицейский с пикой и в шлеме-морионе, выглянувший из своей лилово-полосатой будочки им навстречу.

— Свинья, оскорбляющая беззащитных женщин не заслуживает иного обращения! — важно парировал детектив и, повлек злорадно ликующую Марису на проспект.

Пока они шли до дома, с каждой минутой он все больше и больше ощущал, как нарастает напряжение идущей рядом с ним, прижимающейся к его плечу спутницы, все такой же молчаливо-сосредоточенной, но то и дело с нетерпением ускоряющей шаг, чтобы он шел быстрей. Как будто, повинуясь этому внезапному, охватившему ее возбуждению, что она с такими трудом и досадой сдерживала, пока они были на людях, таща его за собой, этим быстрым изнуряющим бегом она пыталась хоть немного унять беснующуюся в ее сердце бурю чувств и мыслей. Чувствовал ее цепкую ладонь, ласкающую его локоть и бок, ее дрожащие пальцы, все крепче сжимающие его руку, чем ближе они подходили дому, где он жил. Ощущал как, та дрожь, что зарождалась в ее пальцах, когда она гладила ими его ладонь, постепенно переходит в лихорадочный озноб, с каждой минутой все сильнее охватывающий все ее тело. И, всю дорогу, осторожно поглядывая на нее, замечал, как она поджимает губы и отводит пылающий взгляд, пытаясь скрыть под низко накинутым на голову капюшоном разгоряченное лицо, пытается не смотреть на своего спутника, чтобы самой не сорваться раньше положенного времени. А когда они поднялись на второй этаж, она властно, напористо и нетерпеливо втолкнула его в комнату, с грохотом захлопнула входную дверь, рывком задвинула за ними засов и только Вертура и успел что расстегнуть заколку плаща, как она, обхватив его руками, вцепилась в него, прижавшись к нему всем разгоряченным телом, выгнула спину, заглянула в лицо и прошептала как приговор, тяжело, страшно и волнительно.

— Ты дрался, ты готов был убить его ради меня, и теперь я буду принадлежать только тебе!

Он не успел ответить, как она уже была у серванта. Схватила из него какую-то керамическую чашу и, наполнив ее до краев вином из бутылки на столе, упала перед Вертурой на колени. Расплескав половину на пол, на свою и его одежду, протянула ее детективу. Он принял чашу из ее трясущихся рук, а Мариса подалась вперед, обхватила его и с силой прижалась к его бедру щекой. Как дикий зверь, тяжело задышала, вцепилась зубами в его одежду. Когда же он допил вино и отставил чашу, она вскочила с пола, налила вина себе, держа чашу одной рукой и не отпуская детектива другой, выпила залпом все и, сорвав через голову плащ, схватилась за свою косу. Миг и белые с синим траурные ленты были на столе. Мариса резко тряхнула головой, как строптивая лошадь гривой, ее растрепанные темно-каштановые волосы рассыпались по плечам, упали на раскрасневшееся, охваченное жаром лицо, искаженное страшным безудержным волнением.

— Когда мужчина убивает ради женщины, он забирает ее себе! — срывая одну за другой застежки мантии, тяжело и быстро произнося слова, декламировала она, страшно и пристально глядя в глаза детективу — теперь я твоя жена, и я навсегда принадлежу только тебе! Возьми меня, делай все что угодно. Раздели со своим конем, женщиной или другим мужчиной! С кем угодно! Все в твоей власти! Только так, потому что теперь я принадлежу только тебе, и теперь ты мой муж, и по праву можешь назвать меня своей!

Сорвав с плеч верхнюю одежду, она резко развернулась к детективу спиной, прижалась к нему, схватила его руки, положила себе на грудь и принялась с силой тереться об него спиной, плечами и бедрами, резко и энергично прогибаясь то назад то вперед, но, словно быстро пресытившись этим действом, снова развернулась к нему, обхватила его руками и с силой повлекла на постель. За это время он только и успел, что одной рукой отщелкнуть карабин портупеи с ножнами и распустить две верхние застежки мантии, как она, опрокинув его, с силой рванула и оторвала третью.

— Что ты медлишь? Ты разве еще ничего не понял? Возьми меня, чего ты ждешь? — прошипела она и навалилась, вскочила верхом на детектива.

— Прочь эти негодные тряпки! Кто придумал всю эту ненужную мишуру! — обеими руками распахивая рубаху на его груди, она откинулась назад и прогнулась, пытаясь освободиться от своей алой крахмальной рубахи и которой случайно затянула бант завязки на груди.

Ее трясло, ее руки дрожали все сильней, пальцы плясали на толстой тяжелой ткани, не в силах найти пуговицу на юбке. Вертура попытался помочь ей, но она с яростью оторвала от себя его руки, схватила его за запястья, с нечеловеческой силой и агрессией прижала к постели и длинными движениями, как собака или иное животное, оставляя на его коже подтеки сладкой от вина слюны, с хрипом и шипением принялась облизывать его грудь, лицо и шею.

Через две минуты все было кончено и Мариса, схватив с пола бутылку, не отпуская с себя детектива, допила ее, бросила в угол, с ненавистью вцепилась в растрепанные длинные волосы Вертуры, оттянула назад его голову, крепко схватила ладонью за горло, как будто пытаясь его придушить.

— Ты слабак! — шипела она злобно и презрительно — иди, позови другого мужчину, раз ты такой дряхлый неумеха! Я хочу двоих, троих по очереди и сразу всех! Или, приведи из леса белых волков! Твоих дружков, Дорса и Гонзолле! Коня сэра Прицци! А потом убей их прямо здесь, зарежь, заколи, напои меня их кровью, отдай мне их жизни!

Ее глаза горели диким и пронзительным черным безумием разверзшейся за ними, мерцающей адской бездны. Ничего человеческого или разумного, даже страсти, похоти или опьянения, не осталось в них. Слепая демоническая пустота, исполненная жажды и ненависти, пронизанная богомерзким аритмично пульсирующим движением чудовищных, вращающихся в ней похожих одновременно на уродливых склизких, членистоногих, перепончатокрылых и бескожих тварей и исполинских, вращающих миры и звезды живых колес, потоков и шестерней смотрела в лицо детективу. Весь ее облик исказился, исполнился почти, что физическим ощущением какого-то адского, продувающего насквозь, разрывающего на куски запредельного, потустороннего ветра. Все исчезло, остались только глаза: страшные и пустые, как дыры в эту чуждую всему живому и человеческому, жуткую и безысходную, из которой нет пути назад, нет спасения, бездну.

Наверное, Вертура должен был бы ужаснуться этому, или ему должно было бы стать дурно от отвращения к тому, что только что было сказано и всему что между ним и Марисой только что случилось, но какая-то запредельная печаль и жалость внезапно наполнили его сердце. Твердым, но заботливым движением он отвел от своего горла, разжал ее цепкие и холодные, как хватка могилы, острые, с обгрызенными под корень ногтями, пальцы, отнял ее руку от своих волос, перевернулся, лег рядом с ней и, заложив руку за голову, свободной рукой сжал ее ладонь. Последним рывком она попыталась побороть его, сжала руку в кулак, чтобы ударить, попробовала снова навалиться на него всем телом, но он удержал ее, прижал ее ладонь к своей груди. Это далось ему без особого труда. Порывистая, дающая ей силы, клокочущая в ее сердце неудержимость, покинула ее. За эти несколько секунд снова обратив Марису из черного, бесформенного, многоголового и многохвостого, извивающегося, полощущего, бьющегося на этом страшном, сумрачном, пронизывающим насквозь ветру, как огромный и жуткий воздушный змей, чудовища в обычную смертную, растрепанную, без сил откинувшуюся на постели, изможденную безумным демоническим припадком, женщину.

За окном горел фонарь. Завывал, с шумом раскачивал ветви деревьев, рвал листву, все усиливающийся штормовой ветер.

Мариса без движения лежала рядом с детективом. Повернув голову набок, смотрела на Вертуру печально, укоризненно и тоскливо, словно хотела попросить прощения за случившееся, но для слов у нее не осталось никаких сил. В ее темных, уже человеческих глазах стояли слезы.

— Ничего — пожимая ее пальцы, прошептал он ей — ничего страшного…

— Кода мужчина убивает врага ради своей женщины, он отдает ей его душу и его силу — как заклинание произнесла она внятно и тихо. В ее глазах снова полыхнул темный огонь, но тут же снова притих.

Мариса отпустила его руку, села на кровати, накинула на плечи рубаху, налила себе из оставшейся под столом бутылки вина в фужер, пересела в кресло, положила ногу на ногу, и с видом скучающей юной красотки из модного романа для пожилых дам, что упиваясь чувственными книгами о цветущих фрейлинах и плечистых рыцарях с мечами на белом коне, пытаются оживить в своих душах уже как не одно десятилетие перегоревшие девичьи чаяния и мысли, обычным своим тоном, укоризненно и грубо спросила.

— А что так быстро-то?

— Это из-за драки? — спросил в ответ Вертура — я не понял, что это с тобой было?

— Ты не понял? Чего ты не понял? — возмутилась Мариса и продемонстрировала ему свою нарядную красную рубаху с оторванной тесемкой — из-за тебя еще придется одежду чинить.

И прибавила с каким-то ожиданием.

— Ну, ты уже готов? Или, может, придумаешь что поинтереснее?

— Пока хватит — начиная сердиться, ответил детектив. Он встал, начал искать свою мантию, чтобы одеться — пойду на улицу. На ужин ничего нет.

По дороге домой он зашел к дворнику Фогге в подвальчик дома через улицу, того самого, что стоял во дворе заросшего березами и осинами сквера, где каждый вечер за игрой в шашки собиралась компания местных дворников, мастеровых, истопников и их друзей. Купил и принес им большой кувшин юва и горшок тушенки Ринья. Но сам не выпил, ни глотка: даже в компании неунывающих пьяниц и нищих весельчаков, ему не стало легче. Он хмуро сидел в углу на расшатанном табурете, подперев голову локтем, слушал, но не воспринимал идущую вокруг одновременно сварливую и веселую простецкую беседу. Все больше и больше сердился на них за то, что им радостно, когда ему плохо, а когда его кувшин закончился и пошли разговоры, что надо бы купить еще и покушать, выгреб из поясной сумки несколько мелких монет, сказал, что вот его доля, но не стал дожидаться, когда сходят в лавку, пошел на улицу в темноту. Не удосужившись попрощаться ни с кем из компании, покинул сквер.

Он сделал круг по кварталу, вернулся к своему дому. Долго стоял под фонарем смотрел на арку окна своей комнаты, подсвеченную снизу тусклым рыжим светом керосиновой лампы на столе. Вдыхал дующий вдоль улицы холодный и промозглый морской ветер.

Никто не подошел к нему, никто не спросил о его печали, не разрешил его сомнений. Ощущение чего-то омерзительного, тревожного и чуждого поселилось в его сердце. Словно какая-то разъедающая разум, как ржавчина железо, неизлечимая душевная болезнь, которой он заразился от Марисы этим вечером, или еще раньше, как только она поселилась в его комнате, уже явственными тревожными симптомами накатила на него приступом безысходных и беспричинных отчаянья и тоски. Как смердящую черную клоаку отверзла какую-то полную всего низменного, дрянного и пакостного червоточину в его душе.

Первым делом, он было хотел подняться наверх, со всей накопившейся злобой схватить Марису за плечо, ударить ее по голове так, чтобы пошла кровь, чтобы сломать ей что-нибудь, нанести увечье, выволочь на улицу, вышвырнуть из дома на камни мостовой, чтоб она расшибла себе лоб, руки и колени, как можно более жестоко оскорбить ее, унизить, отомстить за эту дрянь, которой она, как болезнью, заразила его, когда они были вместе.

Он сжал кулак в ненависти, и сделал было движение, подобное фехтовальному, когда бьют уколом в лицо, чтобы нанести смертельную рану противнику, схватился за меч, но это простое действие и ощущение тяжелой стали в руке, напомнило ему о тренировках с оружием, предало ему стойкости солдата на войне, немного охладило его пыл.

Первые крупные капли дождя с тяжелыми шлепками упали на мостовую. Рассыпались миллионами крошечных брызг. Тучи, что весь день ходили по небу, наконец-то пролились на землю. Надвигающийся шелест наполнил улицу — ветер принес с моря ливень. Вертура отпустил меч и поднялся в комнату. Мариса лежала на кровати, уткнувшись в подушку лицом. В полутьме ее темнее одежды и рассыпавшиеся по спине волосы предавали ей сходство с лежащим драконом, раскинувшим свои черные крылья. Детектив сел рядом с ней. Коснулся ее рукой, но она только молча, но грубо и с силой оттолкнула его от себя, встала с кровати и пересела в кресло. Ее лицо было снова мрачным и застывшим. Глаза смотрели не мигая. На все вопросы детектива она отвечала односложно и, сколько он не пытался узнать, что у нее на сердце, он получал только презрительные взгляды и короткие ответы.

В конце концов, уже лежа на кровати, утомленный сегодняшними событиями и обидой, он оставил эти бесплодные попытки. Не снимая одежды, укрылся плащом и прикрыл глаза.

Ливень за окном навевал сон. Где-то далеко сверкнула молния. Запоздало прокатился далекий треск грозы.

Последнее что видел детектив, когда Мариса погасила керосиновую лампу и подошла к окну, это вырванную из темноты вспышкой далекой молнии стену комнаты и на ее фоне темную и угрожающе-неподвижную фигуру с застывшим в уродливой, нечеловеческой, полной стремления, отчаяния и злобы лицом, с печальными, почти что плачущими глазами, словно воздетыми в мольбе к темному грозовому небу и ее сжатые на высокой резной спинке стула, напряженные, как будто из последних сил пытающиеся удержаться от чего-то страшного и неминуемого, кулаки.

Он хотел встать, обнять ее, заговорить с ней, узнать, что тревожит ее после всего случившегося, но обида и усталость снова взяли верх и он уснул.

Где-то далеко за стеной тяжело и гулко, как колокола ночного набата, забили часы.

По темным волнам залива скользил вопреки штормовому предупреждению отчаливший от пристаней в районе Зеленого Мола шхербот. Он вышел еще засветло и теперь, вздымаясь на гребни валов, перекатываясь по ним с носа на корму, уверенно шел в бакштаг, удаляясь от берега в открытое море к северо-западу от Гирты. Патрик Эрсин сидел на корме, зажав под локоть румпель, опытными движениями бывалого морехода вел судно к известной только ему цели. Его глаза пылали оранжевым светом и, словно бы видели в темноте: как только упали сумерки, он приказал двоим матросам, которых взял с собой для помощи с рангоутом, ни под каким предлогом не зажигать установленные по бортам фонари. В ногах у Поверенного, перед мачтой на деревянной решетке, подогнув колени, расположился Шо. В белой рубахе и одной наброшенной на плечи цветастой легкой накидке, прикрыв глаза и сложив руки на коленях, он сидел неподвижно, словно приготовившись к чему-то очень важному и неизбежному. Капли дождя стекали по его застывшему лицу, предавая ему образ замершей в позе медитации статуи из книжки про далекие, полные страшных чудес, лежащие за граню цивилизованного, подвластного христианским монархами и законами мира, земли.

За его широкий, многократно обмотанный вокруг тонкой обнаженной талии белый пояс был заткнут меч. А у колен, на маленькой, специально предназначенной для подобных вещей, укрытой платком с магическими иероглифами скамеечке, лежал остро отточенный ритуальный нож, тускло поблескивающий во мраке, словно отражая свет пронизывающих вселенную, невидимых человеческому глазу, энергий.

Беспокойно и долго тянулись минуты, медленно переходили в часы. Двое бородатых моряков мрачно курили на баке, вглядывались в темные, бесконечные, громоздящиеся по курсу движения судна валы. Опытные контрабандисты были привычны к подобным рейдам, что нередко проводятся в самую ненастную погоду, когда портовый надзиратель сидит дома и играет в кости с квартальным, а офицеры береговой охраны коротают время в своем гарнизоне за картами и чаем, и только беспокойный прожектор маяка однообразными круговыми движениями обводит лучом света волны, да резкими голубоватыми точками мерцают проблесковые огни на стенах и башнях прибрежных крепостей.

Обычно такие лодки не уходят далеко от берега — где-то за мысом или в нескольких километрах в стороне от города, в недосягаемости для прожекторов, всегда дрейфует маленькое грузовое судно, как будто ожидая, когда утром подойдет лоцман, укажет куда швартоваться, поможет завести парусник в залив. Но сегодня никакого судна не было, и шхербот все дальше и дальше уходил в открытое море, в мерцающую беспокойной водой темноту, преодолевая километр за километром, убегая все дальше и дальше от берега. Моряки уже начали беспокоиться — в бесплодном ожидании, гонке по бурной ночной воде проходили часы. Едкий трубочный дым, разъедал губы, одежда отсырела. Вокруг стояла непроглядная мгла. Небо было темным, впереди была только непроглядная чернота. Давно погасли и скрытые непогодой и высокими волнами, оставшиеся где-то далеко позади за кормой, освещающие улицы и набережные города, электрические фонари.

Шхербот шел в никуда, в открытое море, но опытные контрабандисты не задавали вопросов и только тревожно переглянулись, когда Эрсин внезапно зажег фонарь и приказал спускать держащий парус рей.

Матросы повиновались и, когда такелажные работы были завершены, Эрсин молча кивнул Шо. Тот тоже ответил кивком, сложил ладони, коротко поклонившись во мрак, снова сел на колени, взял обеими руками ритуальный нож и обернул его лезвием к себе.

Когда он окончательно затих, к его мертвому телу был прочно привязан поплавок, и моряки сбросили его в воду, Эрсин приказал ставить парус и начал разворачивать судно обратно в сторону Гирты. Но как только матросы снова подняли рей и закончили крепить шкоты, оба внезапно, без единого звука, упали на шканцы с разорванной в клочья грудью и перебитыми спинами.

Эрсин же поудобнее перехватил румпель одной рукой, зажал его всем телом так, чтобы в случае порыва ветра шхербот не перевернулся и, откинувшись на гакаборт, дважды перщелкнул кнопку на своем жезле, что всегда был при нем на поясе в кобуре.

Вертура проснулся от звука защелкнутой застежки саквояжа, резко сел на постели. За окном дул ветер, тревожно шумел ливень. Наверное, именно то чутье, что отличает писателей, поэтов, музыкантов, путешественников и детективов от простых людей, разбудило его, сколько бы тихо Мариса не пыталась собирать свои вещи.

— Уходишь? — только и спросил он спросонья.

— Пошел прочь! — грубо бросила она ему, и уже подхватила свой саквояж, чтобы выйти, когда он подошел к ней, взял за руку, попытался остановить.

Она с треском и без лишних слов дала ему пощечину и попыталась вырваться, но он протянул руку, удержал дверь. В ответ она молча, без лишних слов, как в уличной драке, схватила из ножен висящих на спинке стула его меч. Еще не до конца проснувшись, он немного не успел перехватить ее руку, лезвие сверкнуло перед его лицом. Вертура схватился за стул и поднял его ножками вперед, пытаясь заслониться от нацеленного ему в лицо яростного удара, но что-то внезапно изменилось. Он сморгнул: только что Мариса была у стола где он оставил свое оружие, но тут же она оказалась за его спиной. Сумасшедшие пустые глаза мертвыми черными огнями вспыхнули в полумраке комнаты, тени безумной пляской пробежали по искаженному ненавистью лицу, тусклое пламя керосиновой лампы сверкнуло на остро отточенном лезвии. Меч детектива был не как солдатские мечи, что не точат, а расковывают так, чтобы можно было бы резать хлеб, чтобы в бою он не обкололся о доспехи и другие мечи. Короткий, в длину чуть больше шестидесяти сантиметров, но при этом увесистый, с узким клинком и остро отточенным лезвием, он был оружием одного удара, инструментом убийцы или тайного полицейского агента, что даже через толстую одежду нанесет глубокую рану или увечье. Миг и Мариса бросилась на детектива, пытаясь заколоть его, но опыт кабацкой драки и стычек подсказал ему верное решение, держа обеими руками массивный стул, он заслонился им как щитом, принял на него удар и с силой толкнул ножками нападающую на него женщину. От удара Мариса вскрикнула, но не выронила меч, отшатнулась назад к поленнице у дальней стены.

— Убью тварь! — страшно и громко, на весь дом, загремел на нее детектив, замахиваясь на нее стулом, затряс им над головой, грозя ей. Мариса вскрикнула, выронила меч и сжалась в углу. Ее рука непроизвольно потянулась к топору рядом с дровами, но бой был проигран, отставив стул, Вертура подошел к ней, перехватил за руку, умелым движением так, как учили на тренировке, больно, но без травмы, вывернул запястье, рывком поднял на ноги и отвел к столу.

— Мразь! — только и выкрикнула она плаксиво, когда он отпустил ее, не зная, что с ней дальше делать. Она попыталась снова дать ему пощечину, но Вертура снова сжал кулак, замахнулся и опять пошел на нее в наступление, Мариса в отчаянии испуганно закрылась руками и упала в кресло, как ребенок поджала колени, чтобы он ее не бил. Так какое-то время она сидела, испуганно глядя на него, прикрывая голову руками, прижавшись щекой к спинке, а он стоял над ней, грозно сжимал и разжимал кулаки, стараясь унять злость, сдержаться от накатившей на него обиды и ненависти. Он мог бы начать бить ее, таскать за волосы или делать что еще, что в припадке бешенства делают некоторые недостойные мужчины, срывая злость на тех женщинах, кто по глупости или жажде денег оказался рядом с ними, но он не сделал ни того, ни другого, ни третьего.

Мысленно перекрестившись на образ Богородицы в алькове, детектив тяжело вздохнул, отступил, поднял опрокинутый стул и подсел на него к столу, отвернулся, уставился себе в колени.

Мариса же молча встала с кресла, демонстративно громко стуча сапогами, прошла по комнате, приняв вид, как будто собралась толкнуть его плечом, но, видимо побоявшись, не посмела сделать этого и, подхватив свой саквояж, который она собрала пока он спал, и зонтик, направилась к двери.

— Ты куда? — только и спросил детектив.

— Подальше от тебя! — зло бросила она ему и, хлопнув дверью, вышла в коридор. Загремела сапогами по лестнице.

Сказав заглянувшему в дверь соседу, что это полиция Гирты, он схватился за свои башмаки, чтоб было быстрее, накинул шнурки только на верхние петли, надел плащ и со всех ног бросился следом.

Пробежав полквартала под проливным дождем в сторону проспекта Рыцарей и не найдя ее, он вернулся к своему дому. Рассудив, что, скорее всего она пойдет вкруговую, в прямо противоположном направлении от моста через Керну, единственного пути к полицейской комендатуре и дому Хельги Тралле, он все-таки догнал ее у соседнего перекрестка по улице графа Прицци.

— Стой! — как юноша-студент, обогнал ее, остановился он перед ней. Его волосы были уже мокрыми от дождя. Капюшон слетел с головы. Вода заливалась за ворот, стекала с плаща на мантию и штаны.

— Отойди от меня! — глядя ему в глаза, яростно и холодно бросила она ему в ответ.

— Хорошо, если ты хочешь уйти, я отведу тебя до дома леди Хельги — начал снова сердиться детектив и сказал первый аргумент, что пришел в голову — ты не пойдешь одна…

Ее лицо скривилось в презрительной усмешке.

— Это мой город. Иди, если хочешь, только не смей подходить ко мне! — она свернула от него на ближайшую улицу и зашагала по ней в сторону проспекта Рыцарей. Он пошел рядом, но она толкнула его плечом, чтобы он не пытался пристроиться под ее зонтик, перекинула его на другое плечо, подальше от детектива, а пройдя еще полквартала, приглядевшись к тому, что он совсем промок, злорадно заулыбалась и нарочно замедлила шаги. Остановилась, демонстративно достала трубку и кисет. Попытался закурить и детектив, но спичка под дождем не загорелась.

Минут через пятнадцать они были у моста. В доме депутатов уже притушили свет. Из раскрытых окон лилась тихая умиротворяющая музыка, мелодичные аккорды фортепиано перекликались с шумом ветра и журчанием текущей по камням воды. Стояла глубокая ночь, время веселых танцев и официальной части завершилось. Усталые гости собрались в салонах и гостиных, играли в шахматы, пили вино, или участвовали в мистерии, что позволяет зрителю почувствовать себя участником событий случившихся в иные времена и в иных землях.

Яркие желтые фонари освещали мост. С грохотом пролетела тяжелая карета, остановилась перед запертыми на ночь воротами на другом берегу реки, проезжая по луже, окатила и без того уже мокрого Вертуру, облила его с ног до головы. В любое другое время он бы показал вслед кучеру неприличный жест, или крикнул что-нибудь оскорбительное, но сегодня он был уже настолько подавленным и раздосадованным всем случившимся, что оставил этот инцидент без ответа.

Мариса, что все это время шла ближе к домам, и чуть впереди него, немного замедлила шаги. Похоже, ей наскучила эта игра с зонтом. Пройдя несколько десятков метров по мосту, она внезапно остановилась, и положив руку на гранитный, украшенный решетками со змеями и цветами парапет, уставилась в сторону моря, в мерцающую нитями дождя темноту над Керной.

— Встань под зонт — не оборачиваясь, мрачно приказала она подошедшему детективу.

— Чего остановилась? — грубо и зло спросил он, не доходя до нее пары метров. Он уже промок насквозь, изрядно замерз и был взбешен ее выходками насколько, что был уже готов плюнуть и уйти, но принцип, на который он пошел, чтобы до конца быть благородным кавалером без страха и упрека так, чтобы она наутро почувствовала бы себя неблагодарной, недостойной мразью, был выше унижения, холода и насмешек. С мрачной гордостью и слабо скрываемым презрением, он уставился на нее, откинул с головы и без того уже мокрый насквозь капюшон и закусил отсыревшую спичку.

— Встань я сказала! — с угрозой повторила Мариса.

— Так и будем стоять? — ответил он ей, сгорбился, в мрачном ожидании облокотился мокрыми рукавами о холодный и твердый гранит. Мариса шагнула к нему, желая укрыть зонтом.

— Убери — отмахнув локтем ее руку, грубо сказал он ей.

Без лишних слов она поджала губы, отняла от плеча зонтик и со всей злостью с размаху зашвырнула его с моста в темноту, в реку. Шум дождя поглотил шлепок удара об воду. Положив руки на парапет, Мариса замерла, словно прислушиваясь, глядя во мрак под мостом, встала неподвижно, не обращая внимания на ливень. Вода стекала по ее лицу, по рукавам, заливалась за ворот ее нарядной алой рубахи. Миг и ее руки напряглись, она чуть подогнула колени, подалась вперед, но детектив вовремя заметил движение, подскочил, не дал завершить начатое, удержал, оттащил в сторону от высокого парапета.

— Отпусти меня, мразь! — сдавленно закричала она, пытаясь ударить локтем, вырваться из его рук — не трогай меня, скотина!

— А ну! Не стоять тут! — по доскам моста от ворот к ним шагал крепкий высокий человек в длинной, до колен, черной кожаной куртке надетой поверх бригандины и шлеме: знакомый драгунский лейтенант ночной стражи Гирты — а, это вы. Не спится в такую погоду или на деле?

Узнав коллег, смягчился полицейский. Где-то на горизонте снова полыхнула вспышка грозы.

— И не говорите… — все еще держа Марису за живот спиной к себе, ответил ему детектив.

— Все в порядке? — приметив, что она пытается молча сопротивляться, осведомился полицейский.

— Да… — ответила она и передернула плечом, чтобы детектив ее отпустил. Вертура пожал плечами и отодвинулся от нее на полметра. Мариса демонстративно отвернулась от него, подалась назад, толкнула его спиной в плечо, надменно сложила руки на груди и с горькой насмешкой заявила — дела лучше некуда. Вот стоим тут, ссоримся. Просто безудержное веселье.

— Вы тут на мосту только не стойте — заботливо предупредил драгунский офицер — поедет ревизор и вас заберет и меня на вид. Будете мэтру Глотте и мэтру Алькарре рассказывать, что вы не ночные грабители.

— Да, сейчас уйдем — кивнул детектив.

— Пойдем домой — взяла его под руку Мариса, он поднял с досок ее саквояж, и они зашагали обратно в сторону улицы генерала Гримма.

— Ты дурак! — обиженно бросила она ему, когда они снова проходили мимо дома депутатов.

— Пойдем обратно, я отведу тебя до леди Хельги…

— Нет — ответила она категорично.

— Если ты о своем задании, я напишу в отчет, что это все по моей вине. Пусть меня депримируют.

Мариса повернула к нему свое мокрое, залитое водой лицо. По ее губам пробежала одновременно горькая, мрачная и насмешливая улыбка.

— Я не хочу — тут же снова став печальной, ответила она ему коротко и прибавила, пояснив — не хочу возвращаться в ту квартиру.

— Бог с тобой, пойдем ко мне — устало кивнул он ей.

Когда они дошли до дома детектива, было уже не меньше часа ночи.

— У вас все нормально? — открыв им дверь, спросил консьерж, что еще полчаса назад по очереди выпускал их обоих на улицу, под ливень. Здесь, в доме, за тяжелыми дверями и толстыми стенами, с непогоды было как-то по-особенному уютно и тихо. Пахло крепким, до чифиря, заваренным чаем и дымом. Самовар с изогнутой трубой, уходящей в стену, был растоплен так, что грел не хуже печки. Душная керосиновая лампа с рефлектором горела в комнате на столе. Худощавый нескладный старик в огромных минусовых очках, какой-то друг или знакомый консьержа, сидел напротив стола в кресле качалке, вытянув шею, выглядывал в коридор — кто еще там пришел в такое позднее время. На столе перед ним стояли шахматы, в которые они с дежурным по парадной играли ночи напролет, коротая часы, утоляя старческую бессонницу своими загадочными разговорами о прошедших днях, умерших людях и каких-то неизвестных даже Вертуре книгах.

Дождь на улице, казалось, стал еще сильней. Все чаще, но все равно как-то необычайно редко для настоящей грозы, сверкали синие вспышки. Через полукруглое окошко над парадной дверью озаряли высокий арочный холл и узкую лестницу.

— По погодке и развлечения — мрачно кивнул, ответил вахтеру детектив, демонстрируя текущую ручьями с мокрого плаща воду. Мариса, что также как и Вертура промокла насквозь, важно кивнула в знак согласия с ним.

Они поднялись в комнату, заперли на засов дверь.

— Вот, возьми, переоденься. Простынешь — доставая из шкафа какую-то старую одежду передал ворох Марисе детектив.

— Сам-то весь насквозь — снимая мокрый плащ и отжимая из него воду прямо на пол у двери, кивнула она ему с горестной улыбкой.

— Твоими стараниями — с укоризной ответил он ей.

Он подкинул дров в печь, раскрыл поддувало, чтобы горело как можно жарче, достал из шкафа все пледы и одеяла, мантии и плащи. Положил их на пол, сел, на них, протянул замерзшее ноги к огню, надел свои старые изодранные рубаху и штаны, в которых приехал в Гирту, укрыл плечи одеялом с постели. Мариса села рядом с ним. Она переоделась в строгую белую рубашку и черные широкие штаны со складками, что по словам Фанкиля остались тут еще от Адама Роместальдуса, были ей коротки и едва закрывали колени. Тоже накинула на себя какой-то колючий, неопределенного серого цвета шерстяной плед. Вертура обнял ее за плечо, поцеловал в мокрые волосы на виске, она прижалась к его боку и уставилась в огонь за матовой дверцей печки. Так они сидели минуту или две, пока она не заговорила.

— Я знаю что то думаешь обо мне… — глядя на пляшущие языки пламени, сказала она серьезно, тревожно и тихо, тщательно расставляя слова, словно пытаясь подобрать самые точные фразы и выражения — все что ты слышал, это правда. Но я расскажу тебе. Расскажу не только потому что не хочу возвращаться в тот дом и мне некуда больше идти… А потому что ты должен знать кто я на самом деле… Я расскажу тебе все, и ты будешь в полном праве осудить меня, выгнать из своего дома, заколоть мечом, избить или передать полиции, потому что я действительно та самая лживая лицемерная мразь, как все говорят обо мне, и я действительно повинна в тех смертях и не только в них… Я уже не верю людям. Я видела много дряни от тех, кого все считали благородными и честными, без страха и упрека, почти что святыми, кто под ловкой лицемерной маской творил беззакония, предавал, приносил людям страдания и смерть. Я каждый день вижу продажных чиновников и полицейских, что делают честные глаза и лица, отчитываются о том, как они стараются, а на деле только набивают свои карманы и творят беспредел и я сама же пишу эти лживые заказные заметки и статьи… Ты сам все это видишь, это происходит повсеместно… Я смотрю на всю эту дрянь и даже не уверена, могу ли даже после всего, что случилось доверять вообще кому-либо, но это уже не важно. Я не могу так больше жить. Уже четыре года как я не была в церкви. Я боюсь исповедоваться в том, что я сделала и продолжаю делать, но все равно все винят меня, все догадываются… Просто выслушай меня, быть может, если я расскажу тебе все это, мне самой станет легче. Выслушай, а потом можешь заколоть меня и сбросить в Керну, или сдать под суд, который, когда откроется истина, уже не будет столь снисходителен ко мне. И они будут правы, если присудят мне самую страшную смерть, потому что я сама знаю, что иной участи я не заслужила.

Выговорившись, она сделала долгую паузу. Вертура еще крепче обнял ее за плечи и взял за руку. Она только печально и скептически покачала головой в ответ на его жест и, решившись, произнесла.

— Я не убивала Гарро… Просто так совпало, так получилось. Не знаю почему. Наверное, потому что эта земля проклята. Она отравляет души, воплощает все самые нечестивые и низменные чувства и мысли… Когда Господь Бог отчистил твердь земную от отвергнувших Его людей, некоторые, самые злые и сильные из них по каким-то причинам избежали его гнева. Быть может в назидание нам, чтобы были те, с кем мы могли бы бороться, являя подвиги стойкости и веры… Я не знаю зачем это, но до прихода Булле, до Гирты, на этой земле жили те, кто, как говорят, как пишут в книгах, когда-то был потомками прежних, античных людей. Чудовища, выродки, смешавшиеся с порождениями этой проклятой земли. Такие, как мэтр Фарне, мастер Дронт, Сив Булле, Дюк, Элеонора Ринья, Эбба… Это их земля, не наша. Она всегда была их. Сейчас тут стоят храмы и железные кресты. Они держат здесь все, но сколько бы монахи и священники не поливали бы эти болота и камни святой водой, никто не знает, сколько еще надо сделать, чтобы отчистить эту напитанную кровью, вымощенную костями невинных жертв, землю. Я не знаю, какое беззаконие творилось тут раньше, но даже сейчас эта чернота, эта проклятая трясина, эти камни зовут нас к себе, нашептывают злые мысли, навевают кошмары, разжигают чудовищные влечения, посылают вещие сны. У вас, на юге, такого нету. Твои предки, предки Лео и Инги, как и пришедшие с востока Булле, явились из машин, которые были построены, чтобы заново возродить из пепла гнева Божия род людей. А мои предки были тварями, уродливыми порождениями проклятой, окропленной идоложертвенной кровью трясины. У меня темные глаза и темные волосы. Говорят это кровь Булле, кровь людей из Ледяного Кольца, основавших Гирту, но она давно смешалась во всех нас с кровью Многоголового Волка, разбавилась ею. За эти века, что стоит Гирта, мы все смешались кровью, и теперь она как проклятая печать, как червоточина, как яд. Она просыпается в нас, зовет, и поколение за поколением никому никуда от нее не деться. Ни сталью, ни огнем, ни крестом, Булле за пятьсот лет так и не смогли выжечь эту мерзость. Сэр Конрад был последним из старших наследников Лунного Дракона. Он был нашим защитником, как прежние Герцоги, он бы не допустил Смуты, если бы они не оболгали, не убили бы его, и если бы сэр Бард и лорд Тинкала спалили бы здесь все дотла, быть может, они могли бы разомкнуть этот круг, могли бы все изменить… Но я не об этом. Я не убивала Гарро. Так случилось. Он был не таким уж и дрянным человеком. Нам было весело вместе. В отличии от других мужчин, что чуть что поднимают руку на своих жен, он меня почти не бил. Мы напивались, валялись с похмелья. Несколько раз он брал меня прямо на глазах у своих приятелей прямо на столе, где мы пьянствовали все вместе. Так делают и некоторые другие мужчины со своими женами, чтобы показать себя. Это гадко, но так происходит, когда люди живут только вином… Ничего особо дурного от Гарро я не видела. Он покупал мне медные безделушки, иногда ткань на мантию и рубаху, нарядные ленты для косы… Он был обычным человеком. Не намного хуже других…

Она вздрогнула и осеклась. Ее пальцы сжались в кулак. Осуждение и ледяная скорбь проскользнули в ее голосе. Она могла бы заплакать, начать оправдываться, но оправдания даже для себя самой у нее не было.

— Это все омерзительно… Это потому что у меня не было детей. Другие уже растили своим мужчинам по двое по трое сыновей и дочерей, а это обязывает. А я пила с ним и его приятелями, ходила на их попойки, валялась на полу, на диване… Ты знаешь как это омерзительно. Так происходит с любой женщиной, которая пьет, и у которой нет детей, и с мужчиной, если у него нет семьи. Приедается все. И вино, и танцы, и песни. Остается только блуд… А потом Гарро упал с лошади и утонул. Я вплела эти траурные ленты в косу, вернулась к леди Хельге… Но ненадолго. Генри Тарче был капитаном жандармерии, он вернулся с войны, стал депутатом от квартала, метил в полковники. Мне тогда было почти двадцать три. По службе мы часто виделись с ним. А потом… Он был влиятельным человеком, и никого не смущало что я вдова, и мы не венчаны. Ведь это нищим и подневольным надо беспрекословно соблюдать законы, а у богатых и власть имущих все всегда не так просто. Это простой человек по-христиански должен смиряться и терпеть. А богатый может делать все что угодно и все благосклонно будут кивать, выгораживать его, оправдывать любой его самый гнусный беспредел. Потому что нищий никому не нужен, для него правила, а для важных всегда исключения. Богатый всегда полезен и нельзя из-за каких-то пустяков вроде преступления закона, неоплаченного долга, нарушенной клятвы, откровенного грабежа, подлога или измены ссориться с тем, кто в нужную минуту может оказать услугу, сделать что-то полезное… У Генри Тарче был маленький клуб. Как клуб графа Прицци — шутил он. Но сэр Август все же очень честный и благородный, хотя и злой и жестокий, закаленный войной человек. Многие не любят и боятся его, но он христианин, верный слуга сэра Вильмонта и, наверное, последний и единственный защитник Гирты. Он мог бы убить Адама Роместальдуса, Бориса Дорса и других, отомстить за смерть сыновей так, как он умеет. Но он сказал в храме перед открытыми Царскими Вратами на коленях — я каюсь перед Господом Богом и всеми православными христианами Гирты, что как отец не смог воспитать своих детей в благочестии и Христовой вере. Их вина и кровь, пролитая ими, на мне. Он никогда не допускал беззакония среди своих людей. Генри Тарче был важным и влиятельным человеком, но сэр Август не принял его в свой Клуб, как не принял и его друзей. Я вначале не понимала почему, не сразу догадалась и когда Генри Тарче предложил мне разделить меня с другими мужчинами. Они регулярно собирались в его особняке, в нескольких кварталах отсюда, неподалеку от проспекта Булле, в таком узком каменном доме на углу, с толстыми серыми стенами, больше похожем на маленькую крепость. Там были низкие потолки и узкие окна, толстые ковры, гарнитуры из красного дерева и крепкие дубовые двери. Этот дом построил еще отец Генри. Его и его мать за их злодеяния убил Адам Роместальдус. В их же доме, пустил в окно газ, потом вошел, зарубил обоих топором и насадил головы прямо на перекрестке, на решетку у двери, чтобы люди смотрели и говорили — так и надо, гореть им в огне. Но он пощадил брата отца и самого Генри, не знаю почему, лучше бы он убил их всех… Иногда, когда Генри отдавал меня своему дяде, Натану Тарче, тот потом рассказывал, как ему и другим мужчинам и женщинам было под многоголовым волком в доме Драбарта Зо, на том самом мраморном алтаре… Он не раз предлагал совершить ритуал, позвать это чудовище из леса. Говорил, что во мне есть сила и, если я забеременею то, смешав их семя, смогу родить их семье наделенного властью повелевать стихиями и путями людей, как Круми или Дихт, Наследника…

— Тебе нравилось? — внезапно перебил, спросил у нее детектив — ну все это…

Мариса вздрогнула и сжалась, словно ей думалось, будто она проговаривает свою исповедь в пустой комнате для себя, а не для постороннего человека. Ее дыхание стало тяжелым, взгляд помутнел, словно далекие воспоминания адскими выхлопами снова подступили к ее сердцу, но она с усилием воли сложила руку троеперстно и крестным знамением сбросила с себя эту нечестивую похоть теплой и зловонной, кишащей переплетающимися нагими человеческими телами, бездны.

— Да… — прошептала она совсем тихо — все было просто… Так не бывает в жизни. И сэр Генри покупал мне украшения, богатые одежды, мы вместе посещали дома и приемы уважаемых и богатых людей… И эти сессии, это было как… просто космически. Эти мужчины и женщины, сразу все… А потом как похмелье, расплата. Это было просто мерзко, хотелось пойти броситься в реку, и с каждым разом становилось все тяжелее и гаже на душе, но как и похмелье все эти терзания через пару дней проходили, и хотелось снова и снова чувствовать в себе и вокруг эти тела, сразу много мужчин. Такие перемены было невозможно терпеть. Я ненавидела их всех, но уже не могла без них, я приходила, не могла усидеть на месте… Ты сам все сегодня видел. Я маялась, ждала всю неделю, когда Генри соберет всех своих друзей, разденет, поставит меня перед ними, поставит на колени, на кровать посреди той комнаты с узкими окнами, тяжелыми коврами и низким потолком, как на мраморном алтаре. Отдаст меня им…

Вертура молча слушал, не пытаясь прервать ее речь.

— …Или на диван у стены, спиной ко всем… — продолжала Мариса, ее голос стал тихим и глухим, словно пережитые когда-то чувства и образы рождали в ее сердце новые похотливые, затмевающие разум, мысли. Но она осеклась и, сжав руки детектива, сделала паузу и внезапно произнесла холодно и коротко.

— Я сожгла их всех. Встань, я покажу тебе.

Ее голос наполнился ненавистью, стал звенящим гулким и ледяным. Не понимая, о чем пойдет речь, детектив поднялся на ноги. Мариса взяла его за запястья. Ее лицо было охвачено волнением, но не тем похотливым бесовским пламенем, что сегодня он видел в ее глазах, когда через них на него смотрела кишащая уродливыми падшими тварями бездна, а ледяным, одухотворенным огнем, когда даже в самом вероломном грешнике на миг просыпается частичка Божьей силы, способная подвигнуть его на очень ответственное и праведное решение.

Что-то изменилось вокруг. Вертура не успел опомниться, на миг ему показалось, что они куда-то падают. Одной рукой он схватился за Марису, второй принялся отчаянно искать какой-нибудь опоры, но ни стола, ни кровати, ни спинки стула рядом больше не было. Вокруг стояла темнота, хлестал мокрый ледяной дождь, задувал ревущий, пронизывающий насквозь ветер, разрываемый необычайно резким и яркими электрическими вспышками, похожими на мерцание проблесковых маяков, что зажигают ночью на стенах примыкающих к морю укреплений.

— Это башня замка Гамотти! — перекрикивая рев ветра, звонко воскликнула Мариса — на северном берегу Керны!

Миг отчаяния — Вертура даже не успел спросить, что случилось, как они уже снова стояли в комнате, держась друг за друга, но уже в снова мокрой от дождя одежде. Теперь они очутились у стола, рядом с дверью. Вода стекала на пол с вмиг промокшего, накинутого поверх рубахи пледа. Марису трясло. Скинув с себя мокрое одеяло, она обессиленно упала на положенные перед жарким очагом подстилки, опустив плечи, уставилась в огонь, поджала под себя колени. Вертура сел к кровати на пол рядом с ней, крепко обхватил ее, притянул к себе, обнял ласково и нежно, коснулся подбородком ее волос. Она навалилась на него спиной, уткнулась затылком в его шею. Эти объятия, казалось, придали ей новых сил.

— Леди Хельга называет это принудительным калибровочным преобразованием. Я не знаю, как это работает… Просто в какие-то моменты это получается, когда мне очень плохо, или когда все бесит. Обычно, если просто захотеть, ничего не выходит, но сегодня получилось… О том что я так умею, знают только леди Хельга, Ева и теперь ты. Скорее всего, еще, мэтр Тралле, но он никогда никому не скажет, это только с виду он тупой и ленивый, на самом деле он совсем другой человек. Леди Хельга хотела бы сделать его начальником полиции Гирты, но там нужен политик и хитрец, типа сэра Гесса, а мэтр Тралле не справился бы… Я могу переместиться в то место, которое когда-либо видела. Еще дедушка говорил мне никогда никому не рассказывать об этом, иначе меня убьют, но скорее поймают, будут держать на сильнодействующих средствах. Кто-нибудь типа Загатты или Ринья для своих черных дел. У нас была няня в пансионе. Когда я была маленькой, она до полусмерти била меня, если я пыталась использовать свой дар, запрещала мне о нем даже говорить, шплепала по губам до крови. Я ее ненавидела. Но потом поняла, что она делала это чтобы меня спасти… Когда была очередная встреча я сказала что не смогу прийти. У друзей Генри тоже были подруги, которых они приводили с собой на эти сессии, как они называли эту мерзость. Так что в этот вечер они собрались без меня, а я была в отделе, старалась держаться на виду, заглядывала в кабинеты, чтобы все видели что я здесь, и никуда не уходила. Обычно в такие вечера Генри и его дядя, Натан Тарче, отпускали всех слуг и оставались со своими подельниками одни. Я переместилась в их дом, у меня были ключи от их дверей, а пока они все были заняты в большом зале с коврами, низкими потолками и узкими окнами с решетками на втором этаже, я заперла все замки, подожгла занавески и ковер на стене. Они были так увлечены наверху, что ничего не услышали, а когда пошел дым, то не смогли открыть дверь. Я забросила ключи в очко клозета, чтоб не было пути назад, думала остаться, сгореть вместе с ними, слышала их отчаянные и жалобные крики о помощи сверху. Они задыхались в дыму. Вокруг бушевало пламя. Если ты когда-нибудь видел, как горит комната, из которой ты не можешь выйти… Мне стало так страшно, что я неосознанно вернулась в комендатуру. Мэтр Тралле увидел меня, сказал поднятья к себе наверх. Он спросил, что у меня плохо с сердцем и налил крепкого, повел через весь второй этаж в кабинет к леди Хельге. Он догадался обо всем, он очень умный человек, но не сказал никому ни слова, ни тогда, ни на суде. Они сгорели все. Девять человек. Тут же меня осудили, что я вдова была в порочной связи с покойным Генри Тарче, которого хоронили всей Гиртой и все говорили, какой он был замечательный, честный и хороший человек. Меня хотели привлечь как виновницу пожара, но дело развалилось: все видели меня в комендатуре целый день. Но мне присудили плетей за блуд, самое большое количество, какое разрешает судебник, и публично отлучили от церкви. Хотя, пока Генри был жив, все видели нас на людях вместе, все всё знали и никто даже и не думал сказать ни слова осуждения ни ему, ни мне. При этом все были уверены, что именно я виновата в смерти этих людей, потому что только я одна осталась из всей той компании, что каждую неделю в пятницу, в день, когда распяли Христа, собиралась в том доме, хотя лучше бы я тогда тоже сгорела вместе с ними…

Она сделала паузу, словно ожидая ответа детектива, но он только пожал ее руки и кивком головы велел ей продолжать.

— А потом леди Хельга сказала, что я должна быть с полковником Лантриксом. Она просто приказала и все. Ей все равно, она не человек. Она такая же ведьма, как и Мария Прицци, она тоже жрет людей, хотя этого никто никогда не видел, а те, кто видел, мертвы. Но она другая, она из Столицы, не наша. Она никогда не ест со всеми, только пьет какой-то похожий на кровь напиток, но это не кровь, что-то другое, какая-то мерзостная химия. Она никогда не делает того, что делают обычные люди, она не расчесывается, не моет волосы, как будто они сами распрямляются и расчесываются, она не стареет. У нее нет запаха как у всех людей, кроме запаха ее благовоний и еще какого-то странного, как будто какой-то ароматической смолы… и когда она быстро ходит от нее веет жаром. У нее очень горячие руки. У людей так просто не может быть. Она тренирует Еву с мечом, и она всегда быстрее. Они занимаются с открытыми окнами и все равно в маленьком зале под крышей, в ее квартире, жарко так, как будто там горит костер или растоплена печь. Когда я жила с ними, она всегда приказывала мне тренироваться по утрам вместе с ней и Евой. Когда она движется, на ней не появляется ни капельки пота. Только усиливается этот запах смолы и становится очень жарко в помещении… Она и сэр Прицци убивают всех тех, кого прикажет сэр Вильмонт, но в отличии от сэра Августа и леди Марии, которыми все восхищаются, у которых ищут наставничества и покровительства, с которым все хотят дружить, леди Хельгу открыто сторонятся и ненавидят. Она приказала мне, чтобы я вступила в отношения с сэром Лантриксом. Тогда, три года назад, он был комендантом южной Гирты. Он не был дряхлым стариком, но был уже не молод, он был омерзителен мне во всем. Леди Хельга дала мне пилюли, я пила их и забывалась, когда он хватал меня своими красными ручищами и тащил в свою мокрую от пота, вонючую постель. Он тоже пил что-то, какой-то стимулятор… Подолгу мучил меня со всех сторон и никак не мог завершить начатое дело. Уставал, лежал с отдышкой, кряхтел, начинал, все сызнова… Я хотела бежать, но леди Хельга сказала, что я должна и все. Она дала мне прозрачную пластинку, сказала, что я должна открыть сейф полковника, достать бумаги и провести ей рядом с ними. Но я не могла открыть сейф, а полковник не допускал меня в свой кабинет. Как-то я спросила его о делах, и он с грубым смехом ответил, а может мне лучше присмотреть себе новую нарядную мантию, сапоги, плащ, или какое украшение, а не лезть в дела серьезных мужчин. Он не был гадом или дрянью… Скорее старым богатым, бесчувственным служилым человеком, который даже не понимал с чего бы это молодой женщине на тридцать пять лет младше его, вести с ним отношения. Он был уверен, что я с ним из-за роскоши и денег и, был со мной даже добр. Как с дорогой игрушкой, как с породистой кошкой или редкой птицей… Операция была назначена на одну из ночей. Леди Хельга дала мне бутылку вина, я должна была сказать, что купила ее ему в подарок. Я думала это снотворное, но оказалось что от нее он стал просто бешеным… С вечера я сказала слугам пойти домой, что мы собираемся провести вечер вдвоем и, когда они ушли, впустила Эдмона. Мне было очень страшно, что он убьет его, или что все повторится, как у Траче, я уже не во что и никому не верила… Но пока полковник мучил меня, развлекался с таким омерзительным остервенением и такой силой, что я думала что не выдержу и разобью ему голову, Эдмон проник в его кабинет, открыл его сейф и сделал копии всех бумаг. Через две недели его арестовали и увезли в замок Этны. Эдмон сказал, что на сейфе стоял контрольный механизм оповещения, который запускал систему безопасности, если пытались открыть его, пока полковник не дома или спит. Я дала показания под присягой в суде, что полковник не посвящал меня в свои дела, и они очень легко удовлетворились этим ответом. Видимо это была заслуга леди Хельги. Но мне опять дали плетей за то, что я вдова и была с мужчиной… Грозились в следующий раз побить камнями у позорного столба. Если бы они знали как все было на самом деле… Но все кто знал, молчали и все обвинения рассыпались. Протокол вели мэтры Алькарре и Глотте, в чьих свидетельствах никто никогда не посмеет усомниться. Все догадывались, показывали на меня пальцем, сторонились, потому что я сгубила не просто еще одного влиятельного, доброго и достойного человека, но еще и честного, уважаемого полицейского.

— Он был вторым, кто рассказывал тебе о том мраморном алтаре? — внезапно уточнил детектив.

— Да — прошептала Мариса — на суде, на основании изъятых у него документов выдвигалось обвинение, что он был не только причастен к злодеяниям Круга Белых Всадников во время Смуты, но и к делу о смерти сэра Конрада Булле. Как выяснилось, это он покрывал богатые семьи, не давал ходу делам герцогских прокуроров. Прямо выгораживал участников Круга и лично договаривался о смягчении наказаний, если они все-таки назначались, и изъятии улик. Эти и другие показания он дал перед казнью в замке Этны. А Эдмон потом как-то шепнул мне, что лично отрезал ему чресла на допросе и прижег рану раскаленным железном, потому что знал, как омерзительно было мне все это время. Многие бы назвали его жестоким и беспринципным человеком, если бы знали, какие деяния он совершил… Но он верный слуга леди Хельги и непреклонный, настоящий, патриот Гирты. Самый лучший для Евы. Им бы уехать отсюда, из этого проклятого города, забыть все это, быть счастливыми мужем и женой где-нибудь на другой земле…

Она замолчала. Казалось, этот долгий сбивчивый рассказ забрал у нее последние силы. Огонь в печке почти прогорел. Синие язычки пламени плясали над раскаленными углями, переливающимися в такт дыханию ветра в трубе. Мариса скорбно молчала. От сегодняшнего адского наваждения ни осталось и следа. Вертура протянул руки и взял ее за косу. Начал распускать ее. Погруженная в свои тяжелые мысли, она не сразу поняла, что он хочет сделать, а когда спохватилась, детектив уже вынул белые, с синими скорбными письменами ленты из ее волос и, скомкал их в руке.

— Что ты делаешь? — только и спросила она его, запоздало попытавшись отобрать их.

— У нас в Мильде так и делают — разглаживая ее густые, длинные, чуть волнистые от косы, волосы, ответил он ей — когда мужчина распускает траурную косу вдовы, это значит, что он берет ее себе и намерен жениться на ней.

— Ты сумасшедший?! — презрительно спросила она его, попыталась вырваться из его рук — тебе, как и тем другим, так нравится мое тело, что ты готов пойти за него в огненную геенну?

— Нет — твердо ответил он, удерживая ее рядом с собой — хотя и это тоже бесспорно. Ты красивая женщина. Но не в этом дело, раз я тут, и кто бы не свел нас вместе, так произошло, на то была Воля Божия, и кто-то должен разорвать этот порочный круг, закончить всю эту дрянь, что творится с тобой, чтобы такое больше никогда не повторилось.

— Я утащу тебя за собой в бездну — ответила она, но в ее голосе отчетливо слышались сомнение и надежда — ты что не понял ничего? Кто я такая, что я за человек.

— Прекрасно все понял — строго ответил он ей, поднимаясь на ноги и подходя к столу. Тысячи картин, видений из его прошлого моментально пронеслись перед его внутренним взором. Кая Райне, Сэй Майра, Симона Эмрит. Те, кто надеялся на него, верил ему и кого он подвел. Годы бессмысленного существования без надежды что-то исправить, изменить, проваленные дела и поручения, пьянство и нерадение на службе, неисполненные обещания, малодушие и трусость, все то гадкое и низменное что наполняло его никчемную и бестолковую, никому ненужную жизнь.

Он обернулся к Марисе и заявил.

— Да, я тоже сделал в своей жизни много чего дурного — его голос стал тяжелым и глухим — я полицейский, агент, детектив, грешник с маленькой буквы, и быть может так суждено, что ты мой крест, который я должен взять и нести, чтобы сделать хоть что-то хорошее и полезное в своей жизни. К тому же сегодня ты сама сказала, что теперь ты принадлежишь мне. Я догадывался, но теперь мне все ясно. Я выслушал твою историю, узнал твою тайну. Да она ужасна, но я подумал и принял решение. Я не похотливый семнадцатилетний юнец и не старик, для которого женщины с каждым годом требуют все больше денег. То, что ты рассказала, это просто чудовищно, если не сказать хуже. Не знаю, что вообще сказать тебе на все это. Просто я вижу, что тут я могу сделать что-то достойное, и я это сделаю. Мне плевать, хочешь ты того или нет, но я пойду к леди Тралле, и скажу, что когда мое служение здесь закончится, я возьму тебя в жены и заберу с собой в Мильду.

Мариса встала с пола, подошла к окну, укуталась в плащ, принимая достойный вид. Длинные пряди ее темных волос упали вдоль ее щек. Без косы они ниспадали до самого ее пояса, рассыпались по плечам и спине. Сложив руки на груди, она встала перед детективом, ее лицо снова было застывшим и ледяным, но на этот раз от раздумий, а не от разрывающей ее сердце ненависти.

— Зачем тебе жена, которая не может родить детей… Только для одного. Они все так говорили. — сказала она ему.

— Прекрати — жестко парировал детектив — Мильда это не Гирта. Не деревня. У нас и Орден и Королевская Медицинская Академия. Леди Салет, наша леди-наставница поможет найти лечение. Она очень хороший магнетизер и доктор. Есть разные средства…

Мариса презрительно улыбнулась.

Но Вертура взял из серванта стоящую рядом с иконами чашу, ополоснул ее, налил в нее вина. Достал из поясной сумки нож с коротким, как у сапожного, остро отточенным лезвием.

— Мы пойдем к отцу Ингвару. Ты расскажешь ему все. Пусть он нас благословит. Дай руку — сказал он ей.

Отражая свет керосиновой лампы, бело-оранжевое острие сверкнуло в его руке. Мариса сделала шаг к детективу. Ее глаза сверкнули непреклонным яростным блеском, как сполох молнии за окном в темном ночном небе. Секунду она размышляла, но то светлое, что еще осталось в ее сердце, та искра Божия, что от рождения горит в каждом человеке и порой озаряет даже самые черные души, сподвигая их на покаяние и исправление совершенных злодейств, подсказала ей единственное верное решение.

За окном полыхнула молния. Поднялся ветер, ударил со всей силы, словно повинуясь ее неудержимой воле, которой в эту минуту она, казалось, ломала всю свою прошлую жизнь, сбрасывая с обливающегося кровью и одновременно ликующего сердца весь накопленный за годы своей горькой полицейской службы дурной опыт, все свои страхи и сомнения.

— Если и ты обманешь и предашь меня, гореть тебе вечно в огне! — страшно оскалилась Мариса, закатала рукав, с готовностью подставляя руку под лезвие.

— Предают тогда, когда есть ради чего предавать — глядя в ее пронзительные темные глаза, решительно ответил детектив — а я не богач и не уважаемый человек и моя душа не стоит ровным счетом ничего, как и вся моя жизнь.

И прибавил.

— Ты и я. Мы повенчаны кровью.

Мариса коротко кивнула в знак согласия и протянула ему руку. Острое лезвие длинной алой нитью рассекло ее белую кожу на внутренней стороне запястья. Закончив с ней, детектив рассек руку и себе и взял Марису ладонью под локоть, сводя раны. Она тоже захватила его под локоть, крепко и решительно два раза сжала пальцы в знак подтверждения. Снова ударила молния. Мариса и Вертура стояли друг напротив друга, безмолвно смотрели друг другу в глаза. Темная алая кровь бежала между их руками, капала в чашу, смешивалась с вином, тяжелыми густыми каплями падала мимо. На рукописи, на стол. На лежащий поверх бумаг, меч, на трубку и набор так и не убранных письменных перьев.

— Анна Мария — тихо произнес детектив, отнимая ладонь от ее руки.

— Марк… — сказала она и осеклась, смущенно улыбнулась тому, что такой торжественный момент вышел так глупо — как звали твоего отца?

— Михаэль — ответил детектив.

— Везде ты просто Марк Вертура — ответила она, доставая из поясной сумки чистый, расшитый черными с лиловым цветами платок и перевязывая руку детектива. Повязка тут же окрасилась кровью — разрез оказался слишком глубоким. Достав свой платок, спохватившись, что он засаленный и грязный, Вертура оторвал от левого рукава своей чистой белой рубахи длинный лоскут, перевязал им руку Марисы.

— Ну ты меня понял — указала она пальцем в пол и прибавила без тени улыбки — если ты нарушишь слово…

Детектив молча кивнул. Взял со стола чашу с вином и кровью и отпил из нее, аккуратно держа обеими руками, передал ей.

Они выпили все вино и теперь, оставив чашу на столе, стояли, обнявшись посреди комнаты. Мариса улыбалась, прижавшись к его груди щекой, жмурилась, ласково сжимала пальцы, захватывая одежду на его плечах. Он гладил ладонями ее волосы и спину. Так прошло некоторое время.

— Расскажешь мне как-нибудь про все эти гадостях еще? — когда торжественный момент уступил место легкому опьянению, и счастливой глупой эйфории, что всегда приходит на смену любой напряженной серьезности, ласково, словно произнося слова любви, спросил на ухо Марисы детектив.

Она отняла от него лицо, озадаченно и лукаво посмотрела на него.

— А я еще и не такое могу придумать. Ничего, как-нибудь к слову расскажу, не помилую! — и улыбнулась ему счастливой по-детски радостной, веселой и хитрой улыбкой, точь-в-точь как Майи Гранне сегодня в отделе — а ты что, так и поверил мне во всю эту ерунду, которую я для тебя выдумала?

За окном снова полыхнула молния. Прошло не меньше минуты, прежде чем раскат грома докатился до города. За это время Вертура уже успел поцеловать Марису в улыбающиеся губы, и она тоже одарила его нежным и ласковым поцелуем в ответ.

Стояла глухая дождливая ночь. Детектив проснулся. Он лежал на боку, подложив руку под подушку. Тяжелая с недосыпа усталость свинцовой тяжестью смыкала его веки, но отчего-то он не мог спать. Снова какое-то беспричинное беспокойство закралось в его сердце. Ему еще подумалось, что он все еще спит и видит какой-то дикий и чудовищный сон, какое-то сумасшедшее и неясное видение. Но сейчас все это было наяву. И тихо, беспокойно стонущая, шепчущая что-то во сне, словно ища у него защиты, прижавшаяся к его спине всем телом Мариса, и этот дождь, и эти необычные редкие молнии, озаряющие за окном откуда-то сбоку, со стороны моря, небо.

Словно почувствовав что он проснулся, насторожилась и Мариса, приподнялась на локте за его спиной, обхватила покрепче рукой его бок, поймала его за руку, повела головой, словно прислушиваясь к чему-то в темноте.

— Что-то не так… — только и прошептал он.

— Да — тихо и тревожно подтвердила она, кивнула в ответ и легла обратно на подушку. Он взял ее за руку, приласкал, притянул к себе. Она снова прижалась всем телом к его спине и уткнулась ему подбородком в затылок.

Он снова засыпал, но знал точно, что она не спит. Крепко держась за него, все также безмолвно и настороженно прислушивается к стоящей за окном тревожной ветреной и дождливой темноте.

С самого утра на улице поднялся какой-то шум. С моря, с крепости Гамотти, несколько раз вхолостую стреляла сигнальная пушка. На улице стояла необычайная возбужденная суета, то и дело слышались голоса, пересказывающие друг другу какие-то непонятные вести.

Вертура проснулся. Укрыв босые ноги одеялом, Мариса лежала рядом с ним на постели, в той же позе как всегда лежал сам детектив: заложив руку за голову и согнув ногу в колене, прислушивалась к происходящему под окнами. Рубаха на ней была распахнута, длинные распущенные волосы ниспадали на грудь и плечи. Лицо было мрачным, настороженным и, как всегда на службе в конторе, высокомерно-презрительным.

С улицы слышался голос дворника Фогге, в коридоре тоже шла какая-то оживленная шумная беседа.

— Это все-таки случилось — увидев, что Вертура проснулся, прокомментировала пока неясное ему событие, Мариса — вставай. Идем в контору. Быстро.

— Уже почти полдень. А ты меня не разбудила.

— Это у богатых медовые месяцы — строго осадила его Мариса — а у людей подневольных, типа тебя, только пять минут и те в обеденный перерыв.

Вертура было удивился ее словам, но все было наяву. И жгучая рана на руке, и грязная от крови из разрезов постель, и присохший к запястью платок, и надменно-повелительный взгляд Марисы.

— Только не говори мне, что вчера ты был пьян — неприязненно бросила она ему, соскакивая с кровати на пол и резким движением выпрямляя локти и колени — никаких оправданий. Раньше думать надо было. И головой, а не каким другим местом. Теперь я командую в этом доме, а тебе положено тихо сидеть под каблуком, никто тебя за язык не тянул, ты сам этого хотел. Быстро одевайся и не забудь тщательно почистить зубы, а то будешь лечить их, и мне не хватит денег на новую заколку и серьги. И жди на улице. На завтрак времени нет. Это ты во всем виноват, тебе и расследовать.

— Ну отсюда-то совсем не видно — важно и пространно объяснял дворник Фогге, показывая детективу куда-то вдоль проспекта генерала Гримма, в сторону дворца Прицци и моря так, словно уже давал интервью в газету — но если так, то слишком далеко и особо и не на что смотреть.

— С крыши все хорошо видно! — важно вмешался старый печник Олле. Бывалый отставной артиллерист — тут сказали мэтр Глюк будет стрелять из своей пушки. Вот и поглядим, достанет эта перечница туда или нет.

Детектив мрачно кивал в знак согласия головой, поджимал от холода плечи, курил, слушал эти беспредметные обсуждения. Как и сказала Мариса, ждал ее на улице у парадных дверей.

На мосту было людно. Жители и все еще многочисленные гости города останавливались, подходили к парапету, чтобы получше разглядеть и обсудить то, что за ночь возникло в море к северо-западу от Гирты. И было на что посмотреть.

Два тяжелых воздушных корабля, поднятые по всей видимости по тревоге, парили низко над гладью залива в нескольких километрах к западу от крепости Гамотти, а за ними, вдали, быть может в тридцати или сорока километрах от города — с высоты моста, соединяющего два высоких берега реки было трудно определить без дальномера, прямо из моря, поднимался красно-оранжевый, похожий на башню барона Тсурбы, только во много-много раз больше, Обелиск. Вертура достал из поясной сумки свою маленькую подзорную трубу и навел ее на артефакт, за одну ночь выросший из пучин. Через увеличение можно было разглядеть, что стены Обелиска имеют грани и больше всего похожи на ребра жесткости конструкции, как дол на мече, а верхушка напоминает какие-то густые рыже-красные заросли, как губка или какое еще дивное морское растение, густыми кущами обрамляющее вершину. Насмотревшись вдоволь, детектив молча передал оптический прибор Марисе, но та только бросила взгляд на неопознанный объект и тут же перевела его на парусники, что с попутным ветром, спуская паруса, чтобы сбросить у берега скорость, входили в залив, мчались по мерцающей свежим утренним солнцем, серой холодной воде.

— Я нарисовал эту штуку с балкона дворца леди Вероники — внезапно образовался рядом с Вертурой встревоженный художник Гармазон — вот, вам, наверное, нужно для вашего расследования. У вас тут с оптикой что-то не так, но сегодня почему-то нормально. Это же из-за искажения? Вот возьмите, я увеличил, сколько получилось.

И он передал ему картинку. На ней было все то же, что сумел разглядеть и детектив. И вершина Обелиска была действительно скрыта какой-то рыжей, словно покрытой ржавчиной, не то листвой, не то пеной. Они с Марисой поблагодарили художника, сказали, что им надо спешить и зашагали в сторону комендатуры на северный берег Керны.

— Инструкции? — отдавая инспектору Тралле рисунок Гармазона, осведомился детектив.

— Все как обычно — вкладывая карточку в папку, ответил начальник отдела Нераскрытых Дел и недовольно прибавил, заметив, что Вертура не удовлетворен ответом — вы что, моряк что ли? Боцман, лоцман, водолаз? Собрались туда плыть? Ценю ваше рвение, но у нас ограбление филиала Королевского Банка Иргрида. Лео уже уехал, а вы с Анной только глаза продрали, как малые дети, тринадцать лет. Займитесь делом, выпейте там кофе, покурите. Все, не отвлекайте меня, идите вниз.

И он насупился и дымно закурил.

— Раз сказали все в порядке, значит написанному верить! — весело закричал от стола доктор Сакс, обеими руками приветствуя Вертуру и Марису.

— Ага. Где посеем, там и пожнем — глядя в окно, в сторону проспекта Рыцарей, согласился детектив — Анна, пойдем к леди Тралле. Я же обещал.

Они пересекли плац и вышли на проспект. Большой отряд солдат без доспехов, но с мушкетами, мечами и пиками маршировал откуда-то прочь от южного берега Керны, длинной колонной сворачивал в сторону крепости Гамотти на перекрестке, следующем выше по проспекту Рыцарей за улицей Котищ. За колонной солдат тянулись телеги и несколько воздушных экипажей в сопровождении всадников с лиловыми бантами, среди которых Вертура узнал князя Мунзе и Пескина. Как охотно рассказала ему на ухо Мариса, пока они стояли у ворот комендатуры, пропускали плотно и медленно движущуюся вереницу экипажей и верховых — это из южного арсенала, что рядом с Университетом и везут какое-то высокотехнологическое снаряжение.

На улице у Большого дома, вдоль фасада прогуливались трое вооруженных пиками и мечами герцогских гвардейцев в полных латах и с выбитыми на кирасах расправившими крылья птицами. Еще двое вооруженных мужчин, как бы невзначай стояли на углу дома. Оба в бригандинах, тяжелых полукруглых темных плащах, и с короткими, как у магистра Дронта, похожими на ружья или пистолеты, жезлами.

Когда Мариса и Вертура вошли в холл, слегка подивившись тому, сколько снаряженных самыми современными сбруями, седлами, подсумками и композитными налобниками и нагрудниками коней стоит у коновязи с торца здания, прямо у дверей их встретил знакомый им по казни перед Малым дворцом, тот самый, малоприятный, черноволосый кавалер, Вальтер Кирка. В маленьких круглых черных очках на ному, в намотанном высоко под подбородок плотном черном шарфе, тоже снаряженный жезлом-револьвером и облаченный в полный доспех, он был готов отразить любое нападение.

— По какому делу? — высокомерно и снисходительно улыбнувшись, фамильярно и громко поинтересовался он у детектива. Вертура огляделся. Ближайший столик был полностью занят какой-то небольшой компанией людей в разномастных плащах и простых городских одеждах. Перед ними на засыпанном трубочном пеплом столе лежали головные уборы. Тут же стояли нетронутые кружки с сидром. Детектив едва сдержал улыбку — внимательные взгляды и общая физическая форма выдавали в них замаскированных под простых людей герцогских агентов.

— Доклад для леди Тралле — насторожившись, ответил он первое, что можно было сказать в подобном положении. Удовлетворившись его ответом и сверившись со своей прозрачной пластинкой, лейтенант кивнул и без лишних расспросов пропустил их на лестницу. Лифт снова не работал, так что наверх пошли пешком.

— А мы тут как раз чаю попить собрались! — весело приветствовал Вертуру Фарканто, открывая им дверь. Как и люди снаружи, он был облачен в легкий современный доспех герцогского тайного агента, только через плечо по-прежнему была перекинута широкая лиловая, украшенная бантом портупея — почетный знак клуба Лиловых рыцарей.

В кухне было густо накурено. Обеденный стол, по всей видимости, унесли, чтобы было больше места. Стулья достались только женщинам. Рыжая Лиза, устало облокотившись о кухонный стол, сидела спиной к окну, одну за другой курила папиросы, давила окурки в уже заполненной бычками пепельнице. Нервным непроизвольным движением оправляла потускневшие от дыма, засаленные волосы, вытягивала пряди, пропускала их сквозь пальцы, приглаживала их, качала головой, хмурила лоб, на котором явно проступали глубокие темные морщины, старя ее сразу на много лет. Осунувшееся, потемневшее, со впавшими щеками и глазами ее лицо выражало усталое, одновременно сосредоточенное и безразличное ко всему вокруг, тупое раздражение. Тяжелая однобортная мантия с высоким воротом, больше похожая на доспех, чем на повседневную одежду, явно тяготила ее плечи. Рядом стояла пустой фужер. Судя по налету, в него неоднократно наливали кофе. Крепкий, тошнотворный запах жженых кофейных бобов стоял в помещении, смешивался с табачным дымом, но форточка была закрыта.

Ева сняла с плиты кофейник, налила в фужер, поставила его рядом с фрейлиной. Та коротко и безразлично кивнула, но не притронулась к напитку.

Вокруг нее, кто облокотившись о кухонный стол, кто прислонившись спиной к стене, с выжидающим спокойствием, словно охраняя ее, собрались мужчины. Фарканто, Корн, майор Вритте, какой-то непонятный черноволосый юноша в белой мантии и еще двое кавалеров, имена которых Вертура забыл. У Фарканто помимо меча за поясом в кобуре висел револьвер. Все мужчины, кроме черноволосого юноши, были при форменных поясных сумках и лиловых клубных бантах на портупеях, все дымно курили от нечего делать, вели свои вялые и грубые, как походные на войне, беседы. Но что больше всего поразило Вертуру, это то, что в углу, прямо на низком стульчике, который, наверное, носит с собой каждый бродячий музыкант, чтобы не садиться на землю, пристроился уже знакомый детективу по набережной чернобородый бард в темно-зеленой пелерине и с арфой у стены. Тут же на табуретах сидели Майя Гранне, Агнесс Булле и еще какая-то незнакомая фрейлина. Барона Визры в комнате не было.

Вошел какой-то уже немолодой человек с острым внимательным лицом, тоже в черной, расшитой серебром одежде, но без доспеха и с папкой в руке, заговорил с Евой, спросил Хельгу Тралле, раскрыл папку, в которой оказалась уже известная детективу мерцающая прозрачная пластинка. Из их беседы детектив понял, что это не кто иной, как сам советник Максимилиан Курцо, генеральный прокурор Гирты, имя которого он не единожды видел на резолюциях и приказах в отделе.

— Вертура — сухим и трескучим, хорошо поставленным властным голосом, строго обратился он к полицейскому — а вы что тут делаете?

— Я тут живу вообще-то… — без своего обычного наглого напора, так чтобы и не наказали, но все же, чтобы хоть как-то явить свой склочный характер, огрызнулась Мариса — а это мой жених. Спросите леди Хельгу…

Все переглянулись, на лицах появились улыбки. Советник покачал головой и снова обернулся к Еве.

— Как мило — приветственно помахал детективу латной перчаткой один из рыцарей. Молодой, причесанный и умытый, с аккуратно остриженной бородой и блестящей русой челкой, ниспадающей справа до самой щеки, кавалер — а мы все думали, что шпионы, как есть, беспринципные холостяки! Выходит, лгут все эти ваши глупые пьески и книжки?

Вертура хотел было уже ответить, как в коридор вышли Хельга Тралле, принцесса Вероника и барон Визра. За ними, властно грохоча ногами, следовал незнакомый детективу широкоплечий, румяный, с большими крепкими руками, бородкой без бакенбардов и усов, как носят молодые преподаватели в университете и пытающиеся подражать им студенты, полноватый, умного вида, молодой человек в нарядной, толстой серо-багровой мантии, что модно топорщилась у него на бедрах, широких плечах и спине.

— И вас тоже зачислить в мою свиту? — увидев детектива и его спутницу, чуть улыбнулась им принцесса Вероника и, бросив быстрый взгляд на хозяйку дома, заметила — Хельга, я позаимствую у вас этих двоих?

И, получив утвердительный ответ, обратилась к рыжей Лизе.

— Новое что-нибудь есть?

— Станции Гирта Гамотти, Гирта Тальпасто и Гирта Центральная в зоне прямого контакта, станция Гирта Северная фиксирует. Станция Фолькарт и станция Иркола фиксируют — прикрыв глаза, отвечала она глухим голосом, словно читала под гипнозом какой-то невидимый список, сказала несколько похожих на коды сочетаний букв и цифр и снова преступила к перечислению — станция Ронтола, подтверждает. Станция Мирна Цитадель, станция Мирна Университет не подтверждают. Остров Аркна фиксирует. Станции Мильда Собор, Мильда Замок и Мильда Арсенал подтверждают. Станция Старна не подтверждает и не фиксирует. Станция Трамонта северо-восточная не подтверждает и не фиксирует. Станция Гирта Перевал не подтверждает и не фиксирует. Центр не подтверждает и не фиксирует. Мирна Цитадель высылает зонд. Инструкция — контакт. Ожидание, код готовности оранжевый.

— По контакту? — не обращая внимания на то, что от усталости у девицы уже начинает заплетаться язык, холодно спросила герцогиня.

— Йекти — глухо и тихо, одними губами прошептала Лиза и прибавила — все то же. Как с самого прибытия. Йекти. Йекти. Йекти. Йекти…

Потянулась рукой, взяла папиросу из предложенного ей Фарканто украшенного сложной, по всей видимости столичной, гравировкой в виде венков и лисьей головы, портсигара, моргнув глазами, не касаясь ни спичек ни раскаленной плиты, засветила ее. Одним глубоким и долгим вдохом выкурила сразу половину.

— Йекти, Йекти… — как под гипнозом покачиваясь от усталости, монотонно произнесла она, словно наслаждаясь этим не то названием, не то именем.

— Довольно! — прервала ее принцесса Вероника. Ее глаза сверкнули холодным яростным блеском — быстро найдите этого бездельника Ральфа и Фрюкаста, обоих сразу ко мне. Будут сопротивляться, сломайте руку, но не калечьте.

— Передам сэру Прицци — кивнул незнакомый детективу кавалер и, быстро затянувшись из трубки, покинул квартиру.

— Вам отдать в жены Анну? Разрешить забрать ее в Мильду? — строго спросила у Вертуры Хельга Тралле и бросила быстрый взгляд на принцессу. Та утвердительно кивнула в ответ. По ее напряженному, усталому лицу проскользнула тень улыбки.

— Ага… — кивнул обескураженный столь внезапным поворотом событий детектив.

Куратор полиции внимательно посмотрела на Марису.

— Ну я… — смутилась, начала оправдываться та.

— Если он тебя обидит… — заботливо привлекла к себе, положила ее голову себе на плечо, обняла ее, принцесса Вероника и сказала как бы на ухо, но так чтобы слышали все — пожалуешься мне на него в переписке.

И прибавив холодно и жестоко детективу.

— А вы, Марк, найдите розгу покрепче и держите ее в ежовых рукавицах.

И, закончив эти короткие напутствия, стремительным властным жестом приказав всем следовать за ней, вжав голову в плечи, подавшись вперед, быстро вышла на лестницу. На ней снова была та самая морозная голубая мантия, алая рубаха, вплетенная в длинные распущенные волосы бордовая, с серебряными письменами и бубенцами, лента, а на ногах массивные, с высокими голенищами, тяжелые, почти как у детектива, только новые и блестящие черные, гулко грохочущие по полу башмаки.

— Леди Вероника вам все сказала, идите — строго кивнула бросающим на нее вопросительные взгляды Вертуре и Марисе куратор полиции Гирты и жестом приказала следовать за принцессой и ее свитой.

— Это гранд Марк Вертура! — уже на лестнице, весело представил румяному кучерявому рыцарю детектива юный барон Визра.

— Рейн Ортвин Тинкала! — слегка гнусавя от возбуждения, гордо отрапортовал тот, расправил плечи, принял картинный горды вид. Вместе со всеми квартиру Хельги Тралле покинули и Майя Гранне, Агнесс Булле и арфист.

— Вот и помолвились — только и развел руками смущенный детектив, пропуская кавалькаду вперед, чтобы не устраивать затор на лестнице — ты говорила пять минут. А тут и одной не было.

— Это Гирта — мрачно согласилась с ним Мариса.

Спешной молчаливой цепочкой, закованные в доспехи мужчины прогрохотали через холл на первом этаже, вызвав интерес у каких-то отдыхающих за столами, по виду столичных, бездельников, что тут же потянулись за рамками, чтоб нарисовать спешащих, одетых в броню рыцарей, вышли на проспект. Следом, так и оставив нетронутыми фужеры с сидром, ресторан покинули и одетые в штатское герцогские агенты.

Колонна уже прошла. По улице снова спешили пешеходы и верховые. Катились кареты. Двое лиловых рыцарей верхом ожидали у фонаря напротив дверей. У одного было мороженное в цветастом бумажном рожке, что продавали в соседней кофейне.

— Занкин! — приказала кавалеру принцесса Вероника — на Гирту Гамотти. Пока что устный приказ: в случае команды на атаку от Гирты Центральной — команду игнорировать. В течении получаса будет письменное подтверждение. Дилле, на Гирту Тальпасто — аналогично.

— Да, ваше высочество — отсалютовали ей оба всадника, затрубили в рога, призывая прохожих посторониться и дали в галоп, один к крепости Гамотти, другой к мосту на южный берег Керны. Фарканто и лейтенант Кирка подвели принцессе и рыжей Лизе коней.

— Считаете ожидание верным планом действий? — важно подошел к герцогине, предложил руку, помочь подняться в седло, нахмурился граф Тинкала.

— Мы тут не обсуждаем приказы Центра.

— И что?

— Рейн — ловко вскакивая в седло без его помощи и садясь по-мужски, раздраженно осадила родственника с севера принцесса Вероника — когда я прикажу вам, вы нырнете в море, поплывете, приклеите к этой штуке расщепительную мину и подорветесь вместе с ней. Потому что дистанционные и с задержкой она дестабилизирует. А пока ни на что иное вы тут не годитесь.

Граф Тинкала только открыл рот от изумления, а его бард пожал плечами и взял на своей арфе разочарованный магический аккорд. Все быстро вскочили в седла и гремящей доспехами и тяжелой упряжью кавалькадой, разгоняя прохожих и верховых гулким и повелительным пением рога в руках Корна, помчались за герцогиней. У ворот полицейской комендатуры детектив приметил знакомое лицо. Кролле стоял на дежурстве в будочке с пикой. Не сбавляя хода, Вертура показал ему неприличный жест и, убедившись, что тот все видел, весело кивнул Марисе.

День они провели без дела в Малом Дворце. Как рыцари в походе, сидели раскинув затекшие ноги, оседлав скамейки, в аудитории на втором этаже, той самой, где в праздничную ночь проходил торжественный банкет. Ели горячие бутерброды с фаршем, капустой и майонезом, курили, фужерами пили горький, без сахара, необычайно бодрящий напиток. Как и остальные, не снимая снаряжения и доспехов, ждали распоряжений герцогини. Как только появлялись приказы, тут же мчались по поручениям.

За окнами стояло яркое серое небо. Ветер задувал в раскрытые окна, раскачивал занавески. Пришел Вальтер Кирка, позвал Майю Гранне, детектива и еще двоих рыцарей. Приказал им спуститься на кухню, взять подносы с бутербродами, чашками и кофейниками, отнести их наверх. Войдя в кабинет принцессы, Вертура едва сдержался от того, чтобы не задрожать от охватившего его непроизвольного оцепенения. Над картой города, на которой сами собой подтеками живых жидких чернил перемещались потоки людей, обозначались укрепленные районы и ореолы укрывающих их защитных барьеров, склонился сам граф Прицци. Рядом с ним в почтительном молчании стояли, ожидали распоряжений, какой-то незнакомый детективу немолодой человек с золотой подвеской высокого руководства герцогства и майор Вритте.

На рабочем столе принцессы, стоял телефон, трубка была снята и положена рядом. Из нее, как из граммофонной трубы, только совсем тихо, по комнате разносилось монотонное, глухое шипение, сквозь которое, детективу показалось, что он слышит какой-то ритмичный шепот, повторяющий одно и то же слово на незнакомом ему языке.

Рыжая Лиза лежала на кровати. Легкую броню сменили красная мантия с широкими рукавами до локтя и зеленой пелериной, длинная, до пят, темно-зеленая рубаха и белые шерстяные чулки. У нее был очень усталый и измученный вид. Сложив руки на груди, прикрыв глаза, она все также произносила какие-то буквенные коды и цифры. Ее губы пересохли, голос охрип. Черноволосый юноша в белой мантии сидел у изголовья ее ложа. На его коленях лежала папка с большой прозрачной пластинкой, в которую он то и дело смотрел, но что больше всего удивило мельком заглянувшего ему через плечо Вертуру, так это то, что никакого изображения, ни букв, ни слов, ни картинок на ней не было.

— Помоги ей — указав на рыжую Лизу, приказала принцесса лесной девушке.

— Да — с готовностью кивнула Майя Гранне и сняла через голову свой перекинутый через плечо лохматый плед и бросила его на качель, ту самую, где в ночь фестиваля беседовали детектив с принцессой — мне нужно немного холодной воды…

— Анна, принеси — не отводя глаз от карты, водя по ней стеком, бросила герцогиня Марисе, что все это время была рядом с ней и, увидев Вертуру, приказала и ему — Марк, к мэтру Тралле. Отчет по коду «восемь-четыре» ко мне.

Детектив молча поклонился ей и быстро зашагал к дверям, где на пороге едва не столкнулся с герцогом Вильмонтом Булле. Любопытный пожилой градоправитель зашел, не касаясь рукой, распахнув тяжелую, лишенную всяких посторонних открывающих механизмов, панельную дубовую дверь, заложив руки за спиной, повел лицом, улыбнулся поклонившимся ему майору Вритте и графу Прицци.

— Симон, Август! Славные времена! Мы снова вместе, друзья мои. Прямо как тогда, в штабе, на воине! — улыбнулся он радостно и слегка насмешливо — Вероника, я уже сомневаюсь, может и вправду стоит нарушить традицию, уйти в отставку, выдать моим сыновьям-лоботрясам в наследство по коню и пике и передать Гирту тебе?

— Ваше высочество — сделала перед ним вежливый, не нетерпеливый книксен, первый раз за сегодняшний день радушно улыбнулась принцесса — вы же сами прекрасно знаете, что Гирте нужен именно такой мудрый и рассудительный правитель как вы, а не ветреная малолетняя девица!

— Именно! — переменился в лице, стал строгим и непреклонным, осклабился герцог — заканчивай свои игры Вероника. Август. Быстро с докладом ко мне.

— Никак нет — отозвался, отсалютовал сюзерену граф Прицци — код готовности «оранжевый». Приказ Центра. Требуется всесторонний анализ диспозиции, угроз и сил предполагаемого противника.

— Так значит генеральный штаб Гирты у нас теперь здесь? — яростно сверкнул глазами и тут же снова сделал улыбчивое лицо Герцог — отлично. Направлю к вам Дугласа, Жоржа и Биргера. Только вот боюсь, от сияния их светлейших персон эта комната треснет.

И он, развернувшись, все также заложа руки за спину, быстрым шагом покинул кабинет.

Получив у капитана Форнолле жетон на пропуск во дворец, надев опознавательную ленту принцессы Вероники, детектив вскочил в седло и помчался в комендатуру. Влетел во двор, бросил вожжи конюху, взбежал на третий этаж в кабинет инспектора.

Тот все также невозмутимо сидел за столом, готовил письма, надписывал конверты. На его столе, у левой руки, все также лежал пистолет. Казалось суета, что происходила в городе и во всем полицейском доме, все разговоры, перетолки и сплетни ни в коей мере не коснулись отдела Нераскрытых Дел.

— Отчет Эдмона им? — услышав код, переспросил он скептически — не было от него ни рапорта, ни отчета, ни докладной записки — с нескрываемым презрением глядя на ленту на рукаве Вертуры, отрапортовал ему инспектор — ничего не присылал. Если так надо, пусть едут сами и ищут, все технические средства у них есть.

— А где его искать? — только и спросил детектив.

— Я-то почем знаю? — окончательно рассвирепел полицмейстер — спросите у Хельги, он передо мной не отчитывается.

Хельга Тралле молча выслушала вопрос и доводы зашедшего к ней Вертуры, сказала что пока новостей нет. Пришлось возвращаться ни с чем.

— Он стоит вне стабилизаторов. Центр сказал ждать. Говорят везде это «Йекти»… - загадочно и тихо пояснила Мариса, когда детектив вернулся после доклада в трапезную на втором этаже.

Принцессы Вероники в штабе уже не было. Отчитываться пришлось графу Прицци. Выяснилось также, что за то время, пока детектив ездил в комендатуру, удалось отыскать и принца Ральфа с сэром Фрюкастом. Их вместе со студентами с которыми они лежали с похмелья, силой приволокли во дворец. После короткого допроса студентов за пьянство и нерадение к учебе отправили в сад убирать территорию, а наставнику принца прямо перед парадными дверями всыпали плетей и тут же заковали в кандалы. Как ни искали, третьего спутника принца Ральфа, Шо, так нигде его и не нашли. Оба, и принц, и сэр Фрюкаст, клялись и божились, что он просто ушел, как только выздоровел чудодейственного после лекарства Эрсина и пропал неизвестно где. Вертура рассказал Фарканто, что видел его с Поверенным, но, зная сколь быстры на расправу люди принцессы Вероники, не стал подставлять Тильду Бирс, хотя мысли о том, что они неспроста сидели в ее дворе все вместе, закрались в его сердце.

Томительное ожидание вытягивало силы. От бодрящего напитка к горлу подкатывала тошнота, тяжело билось сердце. Все были усталы, возбуждены и злы. Ясные ветреные сумерки уже опускались на город, но страшного так ничего и не случилось. Обелиск стоял все там же, где и появился. Только оставшиеся воздушные суда, что ожидали загрузки, плавно покачиваясь на волнах залива, поднялись в небо и, медленно проплыв на фоне звезд, массивными бесшумными тенями, покинули Гирту.

— До отбоя полчаса — когда пришло время, сухо сообщил всем лейтенант Кирка. Зачитал по списку вахтенных и дежурных, остальных отправил восвояси до востребования.

— Пойдем завтра к отцу Ингвару, пусть благословит, раз леди Вероника разрешила. Может это вообще наш последний день — моргая на яркий свет фонаря перед фасадом Малого дворца, обратился к Марисе детектив.

— Как муж ты меня уже утомил. Вот думаю, а не прикончить ли тебя, как и остальных? — неприязненно бросила она ему в ответ, и они устало сутулясь и пригибая плечи, зашагали к выходу из парка. В этот вечер все окна дворца были освещены. Охрана у ворот, и на площади перед Собором, у ратуши, усилена.

От выпитого бодрящего напитка одновременно очень хотелось спать, но сна ни в одном глазу как и не было. Беспокойный штормовой ветер за окном то и дело сменялся шумным кратковременным ливнем. По мостовой гремели колеса карет. Какие-то всадники проносились по улице, гулко цокая копытами лошадей. Иногда кто-то особенно дерзкий трубил в рог, оглашая ночные улицы режущим уши натужным гулом многократно усиленным эхом. Дудели у ворот дома графа Прицци, наверно приносили какие-то новые важные вести.

Проснувшись посреди ночи в самый глухой и темный час, Вертура не сразу сообразил что происходит. Мариса лежала рядом, спала, примкнув кулак к лицу, поджав колени. Дождь, порывистый ветер и скрип деревьев в палисаднике через улицу перебивали все иные звуки, и детектив не сразу догадался, что его разбудило, но прислушавшись, он сразу вспомнил, то загадочное.

— Везде это «Йекти» — которое от усталости и всеобщего возбуждения он благополучно пропустил сегодня вечером мимо ушей.

Едва шевеля губами, тихо-тихо, на самой грани возможного, Мариса шептала во сне медленно и ритмично так, что если не прислушиваться, можно было спутать этот шепот с ее беспокойным дыханием, когда ее почти каждую ночь посещали кошмары и тревожные сны. Раз за разом, одними губами, она повторяла одно слово, то самое, которое сегодня детектив впервые услышал на кухне Хельги Тралле от рыжей Лизы.

— Йекти. Йекти. Йекти…

Стояло серое прохладное утро, накрапывал дождь. В окно заглядывало тусклое пасмурное небо. Ветер раскачивал березу на углу желтого двухэтажного дома, напротив, через улицу, в какую-то дверь в коридоре, громко скреблась, навязчиво выла, ломилась, кошка. Ей открыли и мяуканье прекратилось.

— А что это за человек, который ходит с Эмилией Прицци? — задумчиво раскуривая трубку, поинтересовался детектив. Он принес кипятка из титана у консьержа внизу, но кофе оказался слишком горячим, чтобы пить сразу — это же ее мы вчера видели на мосту? А тот рыжий с ними…

— А, Готфред Манко — деловито отстраняя детектива от стола, бросила ему Мариса, собирая неоконченные рукописи, которыми она занималась вчера до самого позднего вечера — лейтенант жандармерии, привратник и подручный сэра Прицци. А еще старшина квартальной самообороны по проспекту Булле дом сто три. Это тут неподалеку, у вязовой аллеи. У него сестра такая дура, уже двадцать, а все на выдане, прислуживает за столом в доме сэра Августа, никто ее замуж не берет… Но брат его ничего, правда совсем малолетка.

— Нет, я про того, который держал за руку дочь сэра Августа. Это ее муж?

— Это барон Кристоф Тинвег, младший брат сэра Марка, того, который с пистолетом, они сэру Августу как племянники. Их отец был другом сэра Прицци — на этом пространном объяснении Мариса сделала вид, что это этого объяснения довольно, захлопнула папку и указала детективу на выход из комнаты, что пора собираться и идти, а покурить и попить кофе можно и на рабочем месте, в отделе.

— А что с ней не так? — попытался спросить снова Вертура, вспоминая их первую встречу с дочерью графа на турнире.

— Напиши в прокуратуру Гирты — насмешливо ответила Мариса — запроси поднять дело.

— Понятно. Просто еще одна неудобная история — перекидывая на плечо портупею и надевая через голову, чтобы не снимать заколку, плащ, заключил детектив.

В мастерской было светло, под сводчатым потолком вился, закручивался густыми живописными кольцами, табачный дым. Усатый инженер в надвинутых на лоб очках выпускал дым прямо в работающий электронный прибор, стоящий перед ним на просторном, но заваленном инструментами и радиотехническими деталями верстаке. Пыльные серые занавески были откинуты с высоких, выходящих на обратную сторону комендатуры, в сиреневый сад окон. Снаружи лил дождь, весело журчал в водосточных трубах и канавках из красиво выложенных вокруг клумб камней. Почти что сентябрьская свежесть, полнящаяся ароматами дождливого уходящего лета, вливалась в зал через открытую нараспашку форточку.

Высокие застекленные шкафы и полки, заставленные разнообразной сложной, мерцающей витками катушек и алюминием конденсаторов, аппаратурой и медный рельс заземления под подоконником навевали мысли о популярных книжках с иллюстрациями о достижениях современной науки и промышленности. Пахло крепким, как в кисете у боцмана, табаком, горячим железом, канифолью и пригоревшим текстолитом.

— Она стабилизирует широкий спектр электромагнитных частот, даже оптика не аберрирует — продемонстрировал спаянную наверное прямо этим утром на стеклопластиковой панели электрическую схему инженер и повернул переменный резистор. Лежащий тут же, видимо вынутый из колонки громкого оповещения для ремонта, угольный динамик захрипел знакомыми ритмами. В них не было никаких внятных звуков, ни голоса, но монотонная и тяжелая, словно дыхание или удары сердца пульсация сразу же вызвала у всех мысли о недавно слышанном слове.

— Йекти — угадал Фанкиль.

— Почему «она», а не «он» или «оно»? — внезапно спросил доктор Сакс. Инспектор Тралле нахмурился.

— Да, я знаю, Густав, кто-то всегда должен задавать глупые вопросы — пренебрежительно бросил он.

— Радиопередача? — с интересом уточнил Фанкиль, наклоняясь над колонкой — это какой-то шифр?

— Не совсем, это немодулированный сигнал, больше похожий на электропомеху. Но вполне может быть и целенаправленным вещанием. Например, для получения радиолокационной картины. Или сигналом бедствия: в условиях нестабильности нашей атмосферы беспроводная передача информации при помощи электромагнитных волн без существенных искажений и потерь практически невыполнима, так что станции и некоторые воздушные и морские суда используют похожие коды для экстренного оповещения. Дают широкополосный сигнал в эфир и ждут ответа, когда с ними свяжется контактор из Центра. Мое дело поставить вас в известность, если нужны подробности, уточните у леди Тралле, она должна знать, что там случилось, может авария, или что еще — пожал плечами инженер. Он развернул к себе папку и обратился к бумагам, чтобы написать аннотацию к исследованию, но его снова отвлек Фанкиль.

— А сейчас, как я понимаю, мы абсолютно стабильны? — демонстрируя экран работающего осциллографа, уточнил рыцарь — радиоэфир полностью открыт?

— Да, это есть в учебниках по физике и электротехнике, в теоретических разделах — охотно ответил инженер — но я сам первый раз такое вижу. Я молнировал на Гирту Центральную и в Университет, подтверждают близкий к нулевому уровень искажения. Измеряют протяженность аномалии и области доступных частот. Смотрите.

Он переключил приемник на другой массив частот и повернул колесико переменного конденсатора, осторожно настроил его так, чтобы сигнал был отчетливо различим. Звуки к колонке поменялись. Комната наполнилась гулким, отдающим эхом журчанием, словно потек полный гладких металлических шариков ручей, через который все также откуда-то издалека побивалось уже знакомое, ритмичное «Йекти».

— Цифровой сигнал — пояснил инженер — это навигационные системы воздушных судов. Здесь они используют лазерную навигацию и оптический семафор, но у них есть и передатчики и радары в качестве запасных систем. Видимо включили их, проводят измерения, тоже тестируют. Вот еще.

Он еще раз переключился на другой массив и снова начал крутить настройку частоты.

— … три минуты, восемь секунд. Передача записи в тестовом режиме. Просьба игнорировать — монотонно вещал пересыпанный помехами, далекий, едва различимый спокойный, похожий на механический, голос с каким-то необычным, чуждым всем современным языкам, какие когда-либо слышал Вертура, акцентом.

Все внимательно прослушали повторяющуюся запись до конца.

— Остров Аркна. Двенадцатое мая, двадцать седьмого года. Угловая высота минус сто пятьдесят восемь и пятнадцать. Угловое время плюс четыре градуса, семнадцать минут, восемь секунд. Передача записи в тестовом режиме. Просьба игнорировать.

— Это в двух с половиной тысячах километрах от нас — продемонстрировал рукой карту с пометками на стене Фанкиль.

— Тысяча пятьсот двадцать седьмого года? — уточнил детектив.

— Двадцать седьмого — улыбнулся в усы инженер — это вещание ведется с антенны острова Аркна уже полторы тысячи лет. По сути это просто навигационный радиомаяк. Там очень мощный архипелаговский передатчик и антенный массив. Еще античный. С их помощью раньше, до современных трансмерных технологий, проводили дальнее сканирование внешнего эфира. Так что его почти всегда слышно. Окончательно глохнет только при сингулярности, при аномально высоком уровне искажения. Только раньше до Гирты всегда доходил один белый шум. По его интенсивности, насколько он заглушен, можно было без приборов определить коэффициент абскурации пространства-времени. Есть даже справочные таблицы, специально рассчитанные для каждого региона на побережье. Но сейчас — сами все отчетливо слышите.

— Занимательно, бесспорно — покачал головой инспектор Тралле — мэтр Руксет, изложите в трех копиях, мне, леди Тралле и сэру Гессу.

Уже в коридоре первого этажа, проходя мимо распахнутых настежь дверей мастерской, за которыми вяло и громко переругивались слесаря, гремели железом, колотили по заготовкам, пилили, сверлили и клепали упряжь, доспехи и запчасти для карет, полицейские приметили две знакомые фигуры. Хвостист Прулле и бездельник Коц, оба в пыльных рабочих кожаных фартуках, стояли на каменной площадке ведущей в подвал лестницы, глядели в низкое арочное окошко на дождливый сад, слушали веселое журчание стекающей из водосточной трубы воды, смеялись над какой-то веселой шуткой, курили.

— А вы, недоумки, что тут делаете? — нахмурился, грозно крикнул им, перевесился через перила, сделал угрожающее лицо, инспектор.

— У нас практика — начал оправдываться хвостист Прулле — мы же политехники…

— А куда еще таких недоумков как мы? Только в полицию! — нагло и весело глядя на нависшего над ним с высоты лестничного пролета начальника отдела Нераскрытых Дел, широко расставив ноги и манерно разминая в руках чубук трубки, весело прокричал в ответ бездельник.

Уже наверху инспектор Тралле остановился, задумался и вонзил свой взгляд в детектива.

— Есть мысли? — только и спросил он.

— Есть — с готовностью кивнул Вертура.

— Ну так езжайте, не стойте — рассердился инспектор — в одиночку справитесь или выделить кого?

— Справлюсь — ответил он.

— Все, жду результатов проделанной работы. Идите.

Проверив перевязь, накинув на голову капюшон, детектив спешно вышел на улицу. Размышляя о том, что он знает о беспроводной передаче информации, возмущениях атмосферы, трансмерных технологиях и электропомехах, гулко шлепая по образовавшимся у тренировочных столбов лужам, он пересек плац и направился к воротам на проспект.

— Куда поехали-то в такую погоду, на картошку что ли? — поплотнее кутаясь в потрепанный черный плащ, прижимая к груди пику, чтобы были свободны ладони, пытался прикурить, спрашивал у выезжающих из ворот людей генерала Монтолле дежурный полицейский.

— А черт его знает! — стыдливо отводя глаза, отмахивался кучер — приказ командира обсуждению не подлежит.

Вместе с охотниками бригады снимались, уезжали и их семьи. Женщины выносили из общежития на северном краю плаща горы скарба, тряпья, посуды и утвари кидали их в фургоны и телеги. Заносили маленьких детей, сажали их в сооруженные из одеял и плащей гнезда, вручали им игрушку или леденец. Тем кто постарше чтоб не копались, помогали с погрузкой, давали подзатыльника.

— Что за исход евреев из города Мо? — строго спрашивал у возчиков капитан Кноцце.

— А мы в тайгу! Прыг и с головой! — с натужной веселостью отмахивались от его вопросов мужики — кедра наломаем, барсуков наколотим, разбогатеем!

— Крысы корабельные! — ругался, качал головой знакомый детективу пьяный полицейский капитан, делился недовольством с коллегой, глядя, как очередная телега прошла через ворота — керосин учуяли. Бегут пока не пригорело.

— Да — рассудительно согласился с ним начальник оперативного отдела — они-то мужики вольные, куда ветер подует, туда и покатятся. А у нас присяга, долг, честь мундира и трибунал, если побежим.

У кострища, где люди генерала Монтолле всегда готовили себе еду, уже снимали знамя. За эти дни его несколько раз подбивали кольями, чтобы ветер не вырвал из размытой дождями почвы и теперь никак не могли его вытащить. Тянули во все стороны, под задорные смешки полицейских, что обедали, развлекались зрелищем как спектаклем, наперебой советовали, как лучше сделать. Кто-то предложил просто срубить топором, а потом поменять флагшток, все равно поедут в лес, но в конце концов дернули под корень в шесть рук, но не удержали и уронили в натоптанную тут же у костра, черную от углей лужу. С руганью, обвиняя всех, кроме себя, принялись спешно отряхивать, отирать знамя от грязи.

— Это они запасы к зиме делать? — с видом знатока, поинтересовался у пьяного капитана детектив — охотиться поехали?

— Да вроде как — покачал головой тот и презрительно махнул рукой — у них какой-то переполох вчера ночью был, а сегодня вот охота и грибы уже у них. Духовник всей общиной на заготовки ехать благословил. Ничего, побродят по мокрым перелескам оголодают, никуда не денутся, вернутся. Далеко от кормушки не уедут.

Выйдя на проспект, Вертура решил прогуляться пешком. Он свернул на юг, прошел ворота и Старый мост, миновал дом депутатов, где перед парадным входом сейчас стояла полицейская повозка, и незнакомый жандарм листал какую-то папку, прикрывая ее от дождя зонтом, чтоб не намочить. Пересек проспект Булле, потом еще один перекресток, прошел улицу генерала Гримма, потом еще одну улочку, и вышел на площадь к проспекту Иоанна Крестителя, откуда по правую руку был виден темный фасад одноименного собора, куда детектив недавно ходил на литургию. Прошел площадь, и еще одну улицу, вышел к развилке, к крепостной башне и главпочтамту Гирты. Свернул перпендикулярно проспекту Рыцарей в сторону залива и снова пошел напрямик, срезая через переулки к улице Зеленого Мола, в сторону дома Тильды Бирс.

Терзаясь неприятными мыслями о возможной встрече с Эрсином, которого он выдал на допросе по делу ареста домовладельца Троппа, по рассеянности свернув не на том углу, он немного заплутал между каких-то незнакомых темных домов, но выйдя к искомому серому фасаду с низкой аркой, с нескрываемой радостью отметив для себя, что ипсомобиля Поверенного рядом нигде не видно, тут же повеселел, ускорил шаги.

У самых ворот, перегородив узкую улочку, стояла груженая напиленными на дрова бревнами телега. Мальчишки с трудом поднимали чурбаки, заносили во двор, в одном из чумазых работников, Вертура узнал сына Тильды Бирс.

— А это вы! — приветствовал знакомого юнец, с готовностью доставая трубку из своих широких штанин.

— Веди к матери — коротко и сурово приказал, привычным движением откинул полу плаща, демонстрируя подвеску лейтенанта полиции Гирты, детектив. Парень гордо передернул плечами, по-деревенски заломил руки в разрезы штанов и жестом указал следовать за ним.

Когда они поднялись на второй этаж, миновали поленницу и заставленный сломанными, полными всякого старого домашнего хлама шкафами, коридор, Вертура сразу заметил перемены, что случились в доме вдовы со дня его первого визита. Худая дверь и рассохшаяся рама были заменены на прочные, новые. На свежих желтых досках чернели массивные стальные щечки замка, а в самой квартире больше не пахло ни гарью, ни щелоком, ни дымом. Миновав сумрачную, пахнущую нафталином прихожую, мальчишка проводил Вертуру в зал, откинул, украшенный бисерными нитями полог, что заменял дверь. До этого Вертура заходил только на кухню, но оказавшись в комнате, тут же догадался, что и здесь все обновилось: свежие светлые занавески на окнах, вычищенные шкуркой, покрытые блестящим лаком дубовый стол и шкаф явно свидетельствовали о том, что хозяйка квартиры решила капитально взяться за обустройство своего жилища.

На полках тускло поблескивал фарфором тот самый свежевычищенный капитанский сервиз, на столе лежал раскрытый на каком-то сложном, похожем на эскиз для рукоделия, рисунке, альбом, а рядом стояли большая чашка чая и вазочка с печеньем. Тильда Бирс сидела на стуле у окна, ловко вышивала по плотной белой ткани узор с цветами, листьями и змеями.

— А это вы! — улыбнулась она, поднялась от окна навстречу детективу и сделала книксен.

Белые с синими письменами ленты вдовы все также были вплетены в ее черную косу, но теперь весь ее облик излучал радость и умиротворение человека, что, после долгих лет несчастий и нищеты, наконец все же добился заслуженного покоя и благоденствия. На ее румяном лице играла радушная счастливая улыбка, глаза лучились теплым, приветливым светом. Старую засаленную как банный халат мантию сменила новая, красивых бирюзовых оттенков, ворот черной нижней рубахи-кину был аккуратно выглажен, а на ногах вместо сандалий из лыка, блестели модные кожаные башмачки.

— Леди Бирс… — тяжело вздохнул, попытался хоть как-то начать разговор детектив, когда она, весело и благодарно глядя на него, предложила ему присесть к столу и кивком приказала сыну удалиться.

— Вы зря все это купили, показали, что у вас есть деньги — глядя на нее, печально покачал голой — вас могут обокрасть, обмануть. Нельзя так делать.

— Вы что-то хотели? — спросила она, внимательно приглядываясь к его угрюмому виду. Улыбка исчезла с ее лица, взгляд стал как прежде напряженным и подозрительным — или просто зашли в гости? Хотите чаю, вам налить?

— Расскажите мне про Шо — наконец решившись, задал вопрос Вертура — что с ним?

— С ним? — слегка изумилась Тильда Бирс, отложила шитье, еще более пристально и недоверчиво посмотрела на полицейского — я только один раз его и видела. А что с ним случилось?

— Его ищут люди сэра Прицци — прямо, не кривя душой, ответил Вертура — я не сказал им что видел его у вас после того как он ушел от сэра Ральфа и это очень серьезное дело. Для вас оно может очень плохо кончиться, и, если вы мне не расскажите, зачем они с Эрсином и районным надзирателем встречались здесь, мне, как уполномоченному лицу, все же придется передать эту информацию в разработку по делу исчезновения этого человека — он сделал паузу, тяжело вздохнул. Тильда Бирс слушала, не перебивая, Вертура продолжил — скорее всего, если будет что-то серьезное, комендант района укажет на вас, как на виновницу, чтобы выгородиться. Вы сами знаете, какие применяются методы, когда дело касается государственной измены.

Тильда Бирс выждала паузу, внимательно и пристально посмотрела ему в глаза.

— Я сама пойду в полицию — ответила она коротко и быстро. Ее рука скользнула под стол. Где-то внизу тяжело громыхнуло железо, как будто там был нож, или какой еще стальной инструмент.

— Не пойдете — кладя ладонь на ножны с мечом, которые он положил рядом с собой на стол, чтобы, пока он сидит, не бились об колено, покачал головой детектив — Эрсин дал вам денег и пригрозил расправой, если вы раскроете его тайну. Сказал, что если вас увидят в полиции, он сожжет ваш дом.

Тильда Бирс вздрогнула. Страх пережитого кошмара и тревога исказили ее лицо, как будто бы он угадал слово в слово все ее чувства и мысли.

— Я понимаю ваше беспокойство — глядя ей в глаза, продолжил Вертура, одновременно прислушиваясь к тому, что происходит в прихожей за пологом гостиной, и для верности держа руку на мече — я не хочу подвергать вас опасности, и этот разговор не войдет в протокол. Просто намекните мне о чем они говорили. Я служил с вашим братом, вы можете не верить мне, но, если бы я был бесчестным подлецом, я мог бы и не передавать вам вексель, утаить награду и обналичить деньги. Никто бы никогда этого не смог проверить, либо доказать что я украл их. Как говорит ваш Эрсин, не было ни одной объективной причины, чтобы не обмануть вас, но я поступил иначе. Можете не верить мне сколько угодно, но правду все равно узнают. Вопрос, какой ценой. Я же даю вам мое слово.

— Улица Юлия Радека, Еловое предместье — тяжелым низким голосом ответила она после некоторых размышлений. Страх отразился в ее глазах, ужасной застывшей маской исказил лицо. Опустив взор, поджав плечи, она произнесла быстро и тихо — контора «Жикс и Морек». Я не знаю кто это, но так было в бумагах, которые мэтр Фракко принес мне от сэра Патрика, чтобы я подписала их. Они говорили о каком-то каменном доме в холме по дороге на Варкалу, за Еловым предместьем. Больше я ничего не знаю, ничего не слышала… И только ради моего брата, оставьте нас в покое, я благодарна вам, но оставьте нас, больше не приходите…

— Берите детей, все ценное и как можно скорей уезжайте из Гирты — вставая из-за стола, забирая свой меч, коротко посоветовал ей детектив. Не вынимая руки из-под стола, Тильда Бирс кивнула ему на выход и прошептала тихо и с угрозой.

— Уходите.

В прихожей, в полутьме, сверкнуло лезвие топора, Вертура положил руку на эфес, напрягся, приготовился отразить удар и осторожно, боком, без лишних слов протиснулся в дверь. Напряженные пронзительные глаза проводили его взглядом из квартиры. Сидящая на дровах в коридоре кошка внимательно и недовольно наблюдала за ним с поленницы. Печально, как будто бы она пила всю ночь и теперь страдала с похмелья, свесив вниз свою помятую, растрепанную черно-белую мордочку, смотрела ему вслед.

С тяжелым сердцем Вертура покинул дом Тильды Бирс. Он дошел до почтамта на проспекте Рыцарей и сверился с большой картой на стене, где с некоторым трудом все-таки нашел дорогу на Варкалу, что вела на восток от Елового предместья, уходила куда-то за нижний край схемы Гирты и окрестностей, параллельно южному берегу Керны.

— Все сходится — рассудил Вертура — он не убил ее сразу, значит, не станет убивать и потом, так что время есть. Надо найти районного надзирателя, этого Фракко и сообщить в отдел…

Чтобы немного успокоиться после случившегося с ним в доме вдовы неприятного инцидента и привести в порядок свои мысли, детектив направился пешком напрямик в сторону площади Христова Пришествия, в намерении пересечь реку по Инженерному мосту и пройти до комендатуры вкруг по городу, по северному берегу реки. Пройдя вдоль внутренней крепостной стены, что разделяла надвое южную Гирту, он вышел на какой-то каменистый уступ у Восточной куртины. Стоя на тесной площадке под дубом между трех высоких домов, примыкающих друг к другу стенами, облокотившись о широкий парапет, смотрел с высоты обрыва на крыши домов внизу, городские укрепления и поля, через которые они, казалось бы так давно, а на самом деле не больше месяца назад, ездили с Эрсином в замок Ринья. Где-то там, за холмами и лесом, к юго-востоку от города, стояла зловещая маршальская резиденция, расположились лесопильные мельницы, коптильни и те самые загадочные страшные, о которых постоянно так много говорили и шутили в Гирте, Фермы. Разглядывал подернутые серой дождливой марью поросшие густым темным лесом холмы у реки, бегущую к ним, кажущуюся со стены извилистой, дорогу, что начиналась за восточными воротами Гирты и темную многоэтажную громаду замка Этны. Задумчиво рассматривал через свою подзорную трубу медленно движущиеся по мокрому тракту под серым безрадостным небом унылые вереницы фургонов, пешеходов, верховых и телег. Ямы, какие-то навесы, лачуги и черные трубы натыканных по полю за воротами вдоль дороги, похожих на гончарные, печей.

— Надо будет завтра с утра съездить… — сказал себе детектив — если дождя не будет, конечно. Посмотрю хоть, на это Еловое предместье…

По узкой кривой улочке, где в желобе между брусчатки мостовой весело журчал бойкий мутный ручей, детектив спустился на какую-то маленькую, тесную площадь, к окошку уличной харчевни. Прижавшись к черной, сложенной из грубо отесанных кусков гранита, каменной стене, чтобы вода с крыши не лилась за шиворот, жевал пирожок с какой-то хрустящей, горьковатой зеленью. Слушал занимательную и глумливую беседу двух дворников, с местным пьяницей о том, что все нечистоты города сливаются в какую-то бездонную дыру под герцогским дворцом Булле, и никто до сих пор не знает, какой она глубины. Доев пирожок, и так и не дослушав этот беспредметный спор, прошел аркой мимо какой-то богатой виллы с окнами под самой крышей и высоким глухим забором, за углом которого оказался проспект Цветов, что упирался в Восточные ворота Гирты. Пройдя по проспекту в сторону реки, вышел на площадь перед собором Христова Пришествия. Тем самым огромным зданием белых, алых и желтых тонов, мимо которого они проплывали с доктором Саксом, когда по приказу Фанкиля сплавлялись по реке и перед которым в ночь фестиваля, проходило то самое зловещее аутодафе.

На башне собора тяжело ударил колокол. Отразился от мостовой, скал и стен домов звонким и чистым эхом. Вертура скинул с головы капюшон и перекрестился. Также поступали и другие прохожие и верховые.

До сих пор детектив ни разу не бывал в этом районе, кроме как проездом по делу, и какое-то особенное ощущение чего-то непримелькавшегося и нового, при виде этой просторной площади перед ступенями и порталом второго по величине храма Гирты, в ансамбле высоких и старых, должно быть стоящих тут еще с самого основания города домов, рождало в его сердце благоговейные и восторженные мысли. Отчего-то ему вспомнилась история, рассказанная принцессой Вероникой.

— Вот тут, на этом самом месте, Карл и Мария Булле приказали убить Многоголового Вожака, его вассалов-старейшин и всех, кто пришел с ними посмотреть на ритуал и осквернить эту церковь — глядя на высокий фасад храма, сказал сам себе детектив. Обернулся, чтобы получше оглядеться — скорее всего, тогда они шли колонной оттуда, от Восточных ворот, сворачивали на площадь вон на том углу. Их атаковали кавалерией по проспекту Булле и с моста так, что те, кто был в арьергарде шествия, не видели начала атаки и не могли организовать сопротивление. Их опрокинули одним ударом, а тех, кого не растоптали конями, хватали и кидали в костры и проруби в реке. В тот день они привели полюбоваться, поглумиться над бесчестием светлейших Герцога и Герцогини, всех своих родственников и клевретов. Насладиться зрелищем, надругаться над нашей верой, унизить нас всех… Но Господь Бог поругаем не бывает. И когда они поняли что обречены, они просили пощады на коленях, закрывали телами своих жен и детей… Но ведь их тоже просили пощады на коленях. Разве они сами когда-нибудь кого-нибудь щадили? Твари достойные презрения. Когда их было больше, они были смелыми, гордо заявляли о своих правах сильного. Когда тащили на свои кровавые алтари невинных женщин и детей, насиловали, срывали с них кресты, когда жгли церкви, убивали священнослужителей, пили их кровь, приносили в жертву их семьи, приказывали выбирать, либо отречься от Христа, либо умереть страшной мученической смертью. Тогда они даже и думать не могли, что все это случится с ними самими, считали, что раз не поразила сразу молния с неба, то можно делать любое зло, любую мерзость. Так им и надо, гореть им в аду, страдать на земле их внукам и детям. Господь вершит свое правосудие независимо от людей. Посылает болезни, немощь, увечья, гибель родных и близких — беды пострашнее быстрой внезапной смерти. Ничего не остается неоплаченным. За злодеяния отцов и дедов, рождаются, становятся калеками, умирают в страдании и болеют малые дети. За блуд матерей дочери обречены на распутство в притонах, и жизнь с мужьями-пьяницами в страхе и нищете. Слово, сказанное против Господа Бога, дело, направленное против Него, Христовой веры и церкви, искупают кровью всей семьи. Таков закон. Так устроен мир. И кто не живет по нему, тот не живет вообще, потому, что такие Ему не нужны. Ветвь, не приносящую доброго плода, срубают и бросают в огненную геенну. Воскреснут все. Только одни в вечной благодати, а другие в вечном осуждении.

Вертура стоял посреди площади, с откинутым с головы капюшоном, подняв мокрую голову к высокому арочному порталу входа в собор, разглядывал шпиль колокольни и крест. Над парадными дверьми темнела икона. Иисус Христос, пришедший в Славе, подпоясанный мечом и облаченный в огненные одежды. Под иконой горели, три лампады. Необычайно яркие, на фоне холодного серого дождливого неба, камней и белой, бесцветной известки, как будто бы взятые из иного, более настоящего, исполненного нездешней четкости и света мира. Зеленая, красная и синяя.

Вокруг темнели дома. Сложенные из осколков грубо отесанного гранита, похожие на крепостные, нависали стены. Белыми треугольниками на их фоне ярко выделялись фахверковые фасады надстроенных поверх каменной кладки, четвертых и пятых этажей. По крутым подъемам на каменный холм и в сторону Рыночной площади поднимались узкие улочки суровой и неприветливой Старой Гирты. Те самые, постройки еще позапрошлых веков, мощеные истертым булыжником улицы на которых, словно проникаясь той силой, что впитали в себя за все эти годы эти темные камни, невольно ощущаешь себя одним из тех славных и могучих защитников веры Христовой, что столетия назад жили в этих домах, несли свое служение, воспитывали сыновей и дочерей, ходили по этим мостовым. А когда приходило время, садились в седло, брали свое копье и меч и, следуя призыву великих патриархов и королей, отправлялись в поход, в далекие земли, на войну с иноверцами и язычниками, что из века в век, повинуясь ведущей их злой воле, раз за разом вторгались в христианские земли, не оставляя свои нечестивые попытки захватить их, разрушить храмы, осквернить святыни и обратить в свою нечестивую веру живущих на них людей.

В горнилах сражений и смут пали многие. Скорбными слезами горя и потерь, как водой и маслом в кузнице мечи, закалялись воля и вера. Только живя под непреклонной тенью смерти, чувствуя, как утекают неминуемо приближающие к ней дни, каждый из которых может стать последним, постоянно ощущая веяние бездны, понимаешь, чего на самом деле стоят бесцельно потраченная в развлечениях жизнь, сиюминутная неправедная слава и накопленные обманом богатства и деньги. Только держа в руках меч, жертвуя собой, отдавая свои силы служению, осознаешь ценность того, для чего ты на самом деле нужен на этой земле.

Детектив стоял посреди площади, смотрел на портал собора Пришествия Христова и облик Спасителя, но вот громыхнули двери храма. Трое бородатых мужчин, служащие, с ведрами пошли к колонке. Вертура посторонился, чтобы не стоять у них на пути.

Дождь почти закончился, но вода еще лилась с крыш, шумно стекала по желобам в бочки и лужи под стенами. Понуро прядали ушами лошади, впряженные в телеги, стучали копытами. Худой, но строгий бородатый монах в истертом до дыр сером подряснике и деревянных ботинках на босу ногу, стоял по щиколотку в грязной воде, ничуть не смущаясь холодной погоды и дождя, беседовал с извозчиками. Те слушали его, по привычке отвечали ворчливо и грубо, кивали в ответ. Мальчишки с хмурыми, сосредоточенными лицами разгружали какие-то тюки с воза, заносили их в подъезд.

У окошка, где от епархии бесплатно раздавали горячие вареные овощи и хлеб, зазвонили в колокольчик, созывая нуждающихся в еде.

Вертура вышел на мост. Перегнувшись через гранитный парапет, заглянул в сумрачную пучину реки под скалой, под стенами церкви, и, не увидев ничего нового и интересного, окончательно замочив рукава о мокрые камни, направился на другой берег. Шагал, приглядываясь к серой дождливой мари над рекой, вдыхал пряные, наверное из-за дождя, такие приятные и свежие ароматы воды, конского навоза и дыма. Вошел в ворота укреплений, похожие на те, что были у Старого моста, рядом с полицейской комендатурой Гирты.

Когда он спросил, Мариса как-то рассказала ему, что первыми строениями в городе были крепости Гамотти и Тальпасто. Тогда они назывались иначе, это потом им дали названия по именам семей сенешалей, впоследствии ставших уважаемыми фамилиями Гирты… Тогда все ждали, что Ледяное Кольцо и Мильда падут и Гирта окажется в осаде, к тому же земляные валы и дома строились машинами из Трамонты, так что камня и земли на возведение защиты не жалели, укрепляли все что могли. Когда-то на южном берегу Керны было даже еще одно кольцо стен — малое, оно охватывало по основанию холм Булле, защищало герцогский дворец, но потом его частично разобрали, частично застроили, примкнув к нему дома. А потом война закончилась, город разросся, пришлось достраивать с юга новые районы и чтобы хоть как-то защитить их, возводить новую стену. Но машин уже тогда не было, денег тоже, строили лопатами и мотыгами, вот и вышло что с севера и востока Гирта оказалась укреплена по всем правилам фортификации с бастионами и равелинами, а с юга оказался только один земляной, укрепленный кусками гранита, вал и пруды.

Вдоволь насмотревшись с моста на черные стены бастионов, выбитые в скале лестницы и пирсы, детектив прошел через туннель ворот и углубился в тесные и темные кварталы северного города, пошел в сторону проспекта Рыцарей и комендатуры переулками, плутая в тупиках и проходных дворах между проспектом Цветов и набережной Керны.

Когда он вернулся, было уже почти темно. Снова пошел дождь, вокруг журчала вода, капли сверкали в свете газовых фонарей. Помощник повара тыкал в тент палкой, сливал воду, чтобы на нем не образовывались лужи. Запоздало кричал «Посторонись!».

Вертура зашел под навес, сел за стол полевой кухни и грубо, как делали все, запросил положенный каждому полицейскому стакан горячего сидра с чаем и вареньем. Сегодня из подбродившей брусники.

Пока ждал, узнал, что не все люди из бригады Монтолле дезертировали из Гирты. Два десятка суровых бойцов, самых грозных и неприхотливых, при полном снаряжении бутылок, котелков и мисок в которые они наливали юво вместо кружек, за отсутствием собственного костра и котла с кашей, теперь сидели, бездельничали под тентом летней кухни за общим столом с полицейскими. Как с усмешками сообщали друг другу постовые, генерал Монтолле оставил их, чтобы спали в общежитии сразу на всех кроватях, чтобы их не заселили семьями постовых. Внештатные не отставали, зубоскалили в ответ.

— Мы охотники на замби! — угрожающе продемонстрировал всем маленький, игрушечный, вырезанный из куска фанеры для сынишки, топор, насмешливо провозгласил один, самый лохматый, могучий и злой мужик.

— Как найдете одного, нам хоть покажите! — шутили над ним.

— А чего тут смотреть-то? Напейтесь, изваляйтесь в грязи, на друг друга и глядите! — отвечали охотники. Они покопались в тюках, достали и открыли очередную бутылку «Лилового номер один», а когда к ним потянулись с кружками, отомстили полицейским за все обиды — не налили никому, сами все и выпили.

Так, сидя за столами под светом яркой газовой лампы, глядя в дымный костер, с шутками и усмешками, собравшиеся коротали время, пока кухари не разогрели котел и не начали выдавать положенные вечерней смене чай с вином и вареньем.

Где-то кто-то усмехнулся.

— Сейчас драка будет! Глядите! Во идет, готовится уже!

— Ну что?! — с грохотом упал рядом с Вертурой постовой Кролле, потребовал ответа, ударил кружкой о доски так, что расплескал половину.

— Убью! — презрительно поморщился, оскалился, приготовился к новому раунду драки, положил руку на эфес меча, скривил рожу детектив.

— Ааа! — воскликнул Кролле, схватив его, за затылок, по-солдатски боднул головой в лоб — твоя девка, защитил! Молодец!

Все засмеялись вокруг в знак одобрения.

— Теперь моя! — также грубо ответил ему Вертура, с мрачным, угрожающим видом доставая из поясной сумки бутылку, что он купил во время прогулки, чтобы не замерзнуть под дождем, и наливая обоим в кружки в знак примирения — и не девка, а невеста. Всех зарублю, никому не отдам, моя и все. Поняли тут все?

Ему снова ответили смехом.

— Я бы тебя убил! — продемонстрировал натруженный кулачище полицейский — ты же из Мильды? Ненавижу Мильду, там воняет и все ослы!

— Я из Каскаса — слукавил, ловко уклонился от оскорбления, детектив — это рядом с Лирой. Через залив реки Эсты.

— А черт знает, где это! — допивая и подставляя кружку за добавкой, презрительно отмахнулся Кролле. И, видимо удовлетворившись компромиссом и угощением, гордо зашагал к раздаче за горячими бобами с жаренными луком и хлебом. Вертура же решил убраться восвояси, скрыться в темноте на плацу, пока вроде как улаженный конфликт слово за слово вновь не перешел в фазу боевых действий.

— В зоосаду нашем не были? Там такие страусы, закачаетесь. У них самые большие яйца — с порога весело поинтересовался у детектива Фанкиль — что, так и не сходили? Ничего. Есть тут и у нас на что посмотреть.

Они спустились в коридор, в криминалистическую лабораторию. Навстречу им из дверей двое полицейских конвоировали санитаров, что несли на носилках какого-то дрожащего в конвульсиях, стонущего, залитого слюной человека. У одного полицейского был протокол и подписной лист, у второго веревка, но арестант был в таком состоянии, что сопротивляться у него не было никаких сил.

Доктор Фарне вполоборота сидел в своем продавленном кресле под яркой лампой, оскалившись, заполнял журнал. Рядом стояла выпарная чашка с кофе. Криминалист словно и не узнал детектива, не поднимая от стола головы, крикнул грубо и грозно, но без особого рвения.

— У меня смена закончилась! На ночь закрывайте, завтра приводите!

— Мэтр Фарне — обратился к нему Фанкиль — продемонстрируйте-ка нам вашу подопытную.

— Было бы на что смотреть — сразу же отозвался, встрепенулся тот и, указал пером в дальний конец зала, где рядом с операционным столом спиной к агентам стояла, вращала в центрифуге какой-то материал, проводила анализ Инга. Рядом с ней к докторскому столу за руки, за ноги и через талию, с плотно зафиксированной колодками и ремнем головой, была притянута ремнями какая-то женщина. Глаза ее были закрыты, похоже, она спала, шевеля губами в уже знакомом детективу ритме, но как только доктор повернул на штативе, направил в ее сторону галогеновую лампу, привинченную к пололку над столом для пыток, распахнула нечеловечески большие глаза, полнящиеся фосфоресцирующим белым, переливающимся как в заполненных пламенем декоративных шарах, светом и оскалила желтые, острые клыки. Вертура и Фанкиль инстинктивно подались назад. Прямо на глазах у полицейских ее черты изменились, губы расширились, обратившись пастью на все лицо. Необычайно длинный и острый язык высунулся и задергался, облизывая истончившиеся белые губы, щеки и шею.

— Йекти! — произнесла она резким зловещим шепотом и снова раскрыла пасть, словно пытаясь ухватить ей с интересом разглядывающих ее людей.

— Это морф — представила ее Вертуре Инга, по ходу записывая в журнал результаты своих исследований — к людям отношения не имеет. Скорее что-то среднее между древовидными папоротниками и полиповыми. При выращивании можно предать практически любую форму и немного менять ее в некоторых, установленных генетической архитектурой пределах.

— Йекти, Йекти, Йекти! — услышав ее голос, ритмично зашептала подопытная, завращала глазами и снова уставилась на собравшихся вокруг зрителей.

— Она разумная? — с сомнением глядя на эти зловещие, происходящие с ней метаморфозы, поинтересовался детектив.

— Смотря с кем из знакомых сравнивать — пространно ответил Фанкиль и пояснил — сугубо на уровне животной рефлексии. Сами по себе они абсолютно бесполезны. Я имею в виду без контрольного устройства или интерфейса нейропатического обмена.

Он указал на подопытную и продемонстрировал ладонями круг.

— Типа тех дисков? — догадался детектив.

— Именно — победно улыбнулся Фанкиль — ее нашли вчера ночью, слонялась бессмысленно по городу, ее арестовали, думали сумасшедшая, доставили сюда, а мэтр Фарне ее сразу раскусил.

Доктор зловеще улыбнулся и кивнул.

— Вот смотрите — распахнув на животе лежащей рубаху, продемонстрировал детективу глубокий крестообразный, вдоль той области, где у каждого обычного человека находятся брюшные мышцы, секционный разрез. В глубокой, не меньше пяти сантиметров, аккуратной борозде не просматривалось никаких органов. Плотная, внешне гомогенная, но при ближайшем рассмотрении состоящая из множества длинных серых очень тонких волокон, ткань наполняла брюшную полость на всю глубину рассечения. Густой растительный запах не то смолы, не то какого-то пряного, горьковатого сока, разливался над раной, перебивал смрад крови, химических препаратов и благовоний, стоящий под сводами помещения.

— Гомункул — пояснил детективу с интересом разглядывающую их вскрытую, но, похоже совсем не тяготящуюся раной пациентку, Фанкиль — гибридный организм, совмещение растительных тканей, кислоуглеродного метаболизма и синтетических нервных клеток. В свое время античные люди наделали таких, чтобы те выполняли за них всю простую работу и для развлечения, ну, вы же знаете, что потом стало с античными людьми. В общем производство гибридной плоти и последующее генетическое морфирование, это сложный технологический процесс. Тут и ретровирусы, и кремнийорганический синтез, и сернокислый селен и химические катализаторы и активные биокомпоненты. Не считая оборудования. Законодательством Конфедеративного Северного Королевства наложен мораторий на производство гибридов. Впрочем, есть и исключения: для научных, военных и медицинских целей. Например, высшие синтетические паразиты активно используются при протезировании, когда по определенным причинам нет возможности произвести полноценную репликацию утерянного органа или конечности.

Рыцарь взял с ближайшего стола деревянную палочку и поднес ее ко рту пациентки. Та потянулась к ней губами, попыталась схватить.

— Я думаю, Марк, вы меня поняли. Что в том, что она у нас тут, ничего хорошего нет. Но сейчас вопрос в другом. В ней нет диска и, похоже, прошлой ночью, что-то взбрело в эту пустую голову. Предохранитель, если таковой у нее есть, может вышел из строя, или, как считает мэтр Фарне, наигрались, устали и выбросили, в чем я не уверен. Но как-то она ушла, оказалась на улице. И возникает два вопроса. Первый — откуда она, кто ее хозяин, а второй….

— Обелиск влияет на нее — догадался, кивнул детектив.

— Именно — перебил его Фанкиль — возможно он и перехватил контроль над ней и теперь наблюдает за нами, используя ее нервную систему.

— Мы зафиксировали ее — указала на ремни, пояснила Инга — пока она только шепчет. Но у морфов очень высокая эмпатическая восприимчивость и мы не знаем наверняка, что она еще может сделать.

— А причем тут я? — прямо спросил Вертура, пытаясь понять что от него хотят в конечном счете, раз позвали и теперь подробно демонстрируют ему это явление.

— Я думаю для протокола — ответил ему Фанкиль. Он пытался вынуть палочку изо рта подопытной, но она зажала ее столь сильно, что перекусила — вы напишете отчет в свое ведомство, отправите куда нужно, чтобы мы потом сказали: вот видите, мы же собрали факты, экстраполировали, а вы все выжидали и вот получилось. И, кстати, эти диски, которые мы нашли, конструкционно не подходят к людям, вызывают обширное отторжение тканей с последующей смертью. Мы нашли на них следы попыток внесения в них модификаций с помощью весьма посредственных, скорее всего, просто не предназначенных для работы с подобными системами, технических средств. Я думаю для того, чтобы кого-то контролировать на протяжении как можно более длительного времени. Так что это тоже внесите в рапорт и как можно скорей.

— А чьи эти диски по-вашему? Трамонты?

— Нет — разочарованно развел руками его недогадливости Фанкиль — даже мы с Ингой тут всего лишь консультанты и то на компромиссных условиях и с определенными ограничениями. Архипелага и Ордена тут не было уже как полторы сотни лет. С тех пор как мэтр Парталле сменил в совете конфедерации предыдущего куратора субъекта. Вот и думайте сами и пишите куда надо, пока чего не случилось.

— Было бы куда писать! — уже в коридоре огрызнулся детектив. Не стесняясь никого, закурил — да я уже понял, что вот я по глупости попал на прием к леди Веронике и сэру Прицци, а вы меня теперь возомнили агентом королевской контрразведки. Адамом Роместальдусом. Берро. Ага. Пишите в свое ведомство. Тоже мне!

В темном арочном коридоре первого этажа было холодно. Доктор Фарне за стеной снова завел свою пластинку.

Для того, чтобы узнать, не арестовала ли полиция Шо, Вертура зашел в оперативный отдел. От лаборатории проследовал по первому этажу, миновал холл и центральную лестницу, зашел в просторный зал с низкими кирпичными арками, столами и душными газовыми светильниками. Еще было не поздно, но тут уже во всю готовились к уходу домой, и передаче дел, заступающим на ночную смену драгунам из ночной стражи Гирты. За столами в арочных нишах у окон, не снимая портупей с мечами, ждали окончания рабочего дня жандармы и оперативно-уполномоченные полицейские. Положив свои форменные колпаки и шарфы перед собой на стол, лениво листали газеты. С серьезным безразличием подперев голову ладонью, кивали, выслушивали просителей и потерпевших. Вяло писали в блокноты, чирикали по бумаге вставленными в обрезанные гусиные перья грифельными стержнями. Перекидывались друг с другом мрачными шутками и усмешками. У жарко натопленной, дымящей так, что слезились глаза, печки один на другом горой висели, сушились, многочисленнее плащи. В дальнем конце зала, под ярко освещенными газовым светом сводами, сидели на неудобных табуретах рядом с мольбертами, давали показания, свидетели. Двое полицейских художников-скетчистов зарисовывали словесные портреты. Во всю стену вдоль коридора висел большой стенд с рядами исполненных в несколько гротескной манере, нарисованных карандашной графикой морд. В одной из серий Вертура узнал стиль автора карикатур недели.

По разным концам зала работали два окошка — канцелярия и регистратура. За стеной, в маленьком душном зале с таким же тесным, примыкающим к нему коридором, несмотря на поздний час, ожидала небольшая очередь. Усталая женщина средних лет, наверное, такая же внештатная служащая полиции, как и Мариса, вела прием, вносила в журнал жалобы, доносы и заявления. Некоторых вызывала в зал к оперативным уполномоченным, других отправляла восвояси с безучастными — будем рассматривать, расследовать, проводить проверку, ждите ответа в сроки установленные законодательством Гирты.

Кто-то рассказал вернувшимся откуда-то с улицы вымокшим под дождем постовым историю, сучившуюся сегодня после обеда о том, что какие-то обманутые горожане приволокли в отдел бродячего хохмача-гастролера, что продал им свиток телепорта. При этом на самом свитке было так и написано «Свиток телепортации». Бдительные граждане сразу же замети наглую подделку, потащили столь циничного обманщика в полицию, где он начал доказывать, что свиток настоящий и это не мошенничество. Лейтенант Траццо послушал-послушал спорщиков и предложил уличному торговцу самому доказать отсутствие состава преступления, продемонстрировать всем что товар не фальшивка. Тот пожал плечами, взял свиток и исчез на глазах всего отдела, как и не было. Кстати, так и не вернув плату за свиток, вместе с которым сам же и телепортировался.

— А когда он воровать начнет, как будете его ловить? — с мрачной веселостью прокомментировали историю от столов. Никто не засмеялся и не ответил.

— А у нас тут, на Весельной, бабку Гуниллу хоронили — басовито отозвался какой-то жандарм — злобная была и пакостная, колдовала, детишек пожрать грозилась. Бориса позвали, он вчера приехал, говорит: прекращай мутить, ведьма. Она на него наорала, прокляну, жена бросит, детей не будет, говорит. А он ее за волосы схватил и плеткой. Ночью померла, никто помогать спускать на улицу не хотел, так всех вывела. Пьяниц позвали за бутылку, а они ее с лестницы уронили.

В дальнем окошке, за которым располагалась канцелярия, детективу сказали, чтобы он шел к художникам и рисовал портрет, чтобы можно было выставить попавшего Шо в розыск, но при этом посоветовали лучше сразу сходить в морг, посмотреть среди неопознанных тел, есть ли похожее среди них или нет.

Покурив с хвостистом Прулле и бездельником Коцем под лестницей у подвального окошка на первом этаже, выслушав вместе с ними нарекания, уже разгадавшего их убежище начальника слесарной мастерской, детектив поднялся в отдел.

Снаружи шелестел кронами тополей, шумно дул ветер. За окном, с плаца, из темноты, резким белым светом прямо в окна ударили фары ипсомобиля. Послышались предостерегающие, возмущенные грубые окрики. «Смотри куда едешь!». Тяжело хлопнула закрытая ударом дверца.

— Слышали про Дюка? — листая журнал, многозначительно кивнул на пустое рабочее место детективу, Фанкиль.

— Да на этих каменных стульях геморрой заработать только так! — елозя в неудобном деревянном стуле на месте дежурного, пожаловался, поделился мыслями доктор Сакс и сам же попытался засмеяться над собственной репликой.

— Для вас лично, Вертура! — неприязненно бросил сидящий за своим столом спиной ко всем перед своими оптическими, как для опытов по физике, приборами магистр Дронт — где вас носит, мэтр Тралле вас весь день ищет.

Его портупея и плащ были накинуты на спинку стула Марисы, который он подвинул к своему столу, презрев вешалку у входной двери. Похоже магистр был устал и зол. Он яростно, с нетерпением, встряхивал над спиртовкой в нагретой пробирке какую-то прозрачную тинктуру, направлял на нее через решетку свет своей оптической машины. Недовольно разглядывал образующейся на фотопластинке узор, между делом яростно чиркал спичкой, быстро вдыхал дым из постоянно гаснущей трубки и, зажав ее в зубах, снова продолжал свой эксперимент. Вертура пренебрежительно пожал плечами и пошел на третий этаж, но внизу, в отделе, громыхнула и ударилась о стенку распахнутая пинком дверь, в зал ворвался Патрик Эрсин. Через две ступеньки взлетел следом, схватил за плечо, необычайно сильным и грубым толчком отпихнул от дверей кабинета инспектора опешившего и даже не успевшего толком испугаться, что это может быть за ним, детектива.

— Что это? А?! — проигнорировав едва сумевшего устоять на ногах от его мощного удара Вертуру, не обращая на него больше никакого внимания, ворвался без стука к инспектору в кабинет. Со всей яростью бросил на стол перед капитаном древко обломанной под наконечник черной, оперенной каким-то плотным, похожим на пластмассу материалом, стрелы, загремел на весь отдел — что вы тут устроили? За дураков всех тут держите?

— А что вы мне показываете? — невозмутимо спросил инспектор и, откинувшись на спинку своего высокого кресла, как бы невзначай положил руку на пистолет. Он не выразил ни страха, ни беспокойства. Презрительная и ненавистная гримаса, почти как у кота Дезмонда, та самая, с которой инспектор слушал своих коллег и просителей, застыла на его лице — что это?

— Это я вас спрашиваю! — хватаясь за свой жезл, с угрозой выкрикнул ему Эрсин — это стрела! Что не видите?

— Ну это кусок стрелы — все также меланхолично и рассудительно уточнил инспектор Тралле — это очевидно. Откуда такая? Хотите, чтобы мы это расследовали? Пишите заявление, рассмотрим в соответствии со всеми сроками установленными…

— Вы мне тут ваши шуточки не крутите! — ударил в стол кулаками Эрсин так, что бумаги брызнули во все стороны, повалился стаканчик для перьев и едва не опрокинулась чернильница.

— Откуда я знаю что это? Откуда вы вообще ее принесли? — еще больше нахмурился, теперь возмутился уже инспектор — вы показываете мне всякий мусор, не по существу орете здесь. А будете угрожать, и на вас управу быстро отыщем. Ваш сэр Ринья не всесилен, если он это забыл. Особенно перед Советом Конфедерации и мастером Динтрой. А вы и подавно здесь никто и ничто. Если вы заявляете о правонарушении, хотите расследования, объяснитесь.

Эрсин глубоко вдохнул и выдохнул, отчего кабинет наполнился каким-то необычным терпким неприятным, похожим на растительный, запахом, обвел полным ненависти взглядом уже неприкрыто пылающих оранжевым огнем, как топка печи, глаз кабинет и громко упал в кресло перед инспектором. Его лицо измелилось, губы растянулись, но вместо зубов наблюдающему за этой сценой из зала с роялем Вертуре показалось, что во рту Поверенного извивается множество коротких и толстых белых червей, а из самого рта при каждом слове, бросая тени на мебель и потолок, светит тот же, что и из глаз, зловещий рыжий свет. Но, похоже, сам Эрсин в порыве бешенства не замечал этих, кажется непроизвольно происходящих с ним перемен, либо уже прямо угрожал полицейскому, являя ему свой истинный вид. Но на лениво наблюдающего за ним инспектора это как будто не произвело совершенно никакого впечатления.

— Этой стрелой прошлой ночью ранили леди Элеонору Ринья. В прошлый раз вы все свалили на Солько — наклонившись к столу, с угрозой глядя прямо в лицо полицейского своими огненными глазами, объяснил Поверенный и щелчком пятерни сбросил древко со стола на колени инспектору.

— И что? — спросил тот, прихватывая стрелу рукавом и со скучающим интересом разглядывая ее на просвет.

— Вы и сами знаете что! — прошипел демонический Поверенный.

— Это вы все сами знаете — вернул ему стрелу инспектор Тралле и взялся за бумагу и перо — а мне это ничего не говорит. Если вам все заранее известно, зачем вы вообще сюда пришли? Оставьте это здесь, мы проведем экспертизу. Лео с мэтром Дезмондом найдут виновного, мы будем держать вас…

— Наконечник этой стрелы не извлечь — кажется взяв себя в руки, с угрозой, тихим вкрадчивым голосом пояснил Эрсин — он растекся вместе с кровью по телу леди Ринья, пророс в ней.

На его постоянно меняющимся лице промелькнуло сомнение, взгляд на миг упал на лежащий на столе слева от инспектора пистолет. Поверенный еще раз тяжело вдохнул и спросил с новой угрозой в голосе, как будто это дело касалось уже его лично.

— Откуда это? Такой технологии нет ни в Гирте, ни на всем побережье. У вас ее вообще не должно быть.

— Если вы считаете, что не должно — выдал ему сохранную расписку на обломок стрелы инспектор и, подхватив древко листком бумаги, положил в ящик стола и с грохотом задвинул его — будем разбираться, что это. Заполните бланк внизу у Лео, я подпишу, поставлю печать и выставлю для лаборатории максимальный приоритет…

— Вы мне тут ваш футбол выключите! — снова грозным, хорошо поставленным командным голосом, закричал Эрсин — слышите?

Разговор пошел по второму кругу. Они еще какое-то время припирались наверху, пока Поверенный, окончательно растеряв все свои запал и силы в бесплодной борьбе с начальником отдела Нераскрытых Дел и, по всей видимости, нисколько не удовлетворившись, не покинул кабинет. Крикнув, что он еще разберется с ними, он с грохотом спустился по лестнице на второй эта, где его уже ждал Алистер Дронт. Держа на локте плащ, все это время он мрачно и нервно шагал от стены к стене, прислушивался к голосам сверху, а когда Эрсин спустился, с готовностью подскочил к нему, перегородил дорогу, заглянул в лицо тревожно и требовательно и заявил.

— Я поеду!

На что Эрсин молча кивнул и жестом приказал следовать за ним.

— Твари! Формалисты! Бездельники! Прокуратура нарушений не видит! — удостоверившись, что их спешные шаги на лестнице затихли, и внизу ударила захлопнутая с ненавистью пинком входная дверь, вскочил со своего места, запрыгал по залу, с мстительным ядовитым самодовольством принялся ломаться и дразниться, весело закричал, доктор Сакс на весь отдел.

— Да. Полиция Гирты даже адских демонов наизнанку вывернет — с едва сдерживаемой мстительной улыбкой с гордостью согласился, кивнул Фанкиль — что о людях-то говорить.

Снизу снова полыхнули огни фар ипсомобиля.

— Чтоб он с моста прямо в реку — отходя от окна, покачал головой лейтенант Турко и перекрестился. Вернувшись из поездки по городу, он застал только последний акт сцены.

Инспектор Тралле спустился в зал. Даже его обычный наигранный, полный ненависти вид не мог скрыть злорадного ликования во всем его облике и движениях.

— Лео, на ночное. Запритесь и не пускайте никого, кроме Германа. Мэтр Сакс, Йозеф, Марк по домам — распорядился он, подавив в себе все радостные человеческие эмоции, что было захлестнули его после случившейся беседы — Марк, Анну не ищите, ее вызвала Хельга. Чтобы завтра утром к семи все были здесь.

— А вы, такая милая девушка, наверное, тоже принцесса? — словно плохо слыша, поворачиваясь к ней одним ухом, подставляя ладонь, вялым старческим голосом уже третий раз спросил у Марисы министр Динтра. По его виду было совершенно не понять, шутит он или нет.

— Нет, ваше сиятельство — с усилием над собой попыталась улыбнуться Мариса и сделала вежливый книксен.

— Очень жаль, очень жаль — затряс головой старый министр, и тут же, словно отвлекшись на какую-то внезапно посетившую его идею, отвернулся от нее к стене. На этом их общение, к радости Марисы и завершилось.

Потеряв к ней всякий интерес, сопровождаемый Фарканто, министр проследовал в большую комнату, что располагалась рядом с лестницей, неподалеку от кабинета принцессы Вероники и, судя по всему, служила одновременно ее гостиной и библиотекой, и остановился перед просторной кроватью у смежной с коридором стены, на которую положили бесчувственную рыжую Лизу. Фарканто хотел сказать что-то, но министр предупредительно и властно поднял ладонь, сделал над спящей, какой-то, похожий на месмерический, жест, и, не сказав больше ни слова, покинул помещение.

Регина Тинвег пригласила всех в библиотеку. Пришли художник Гармазон со своей Эллой, Майя Гранне и барон Визра, Агнесс Булле и как будто не понимающий, зачем его позвали на ночь глядя во дворец, граф Рейн Тинкала. После недолгой беседы с Хельгой Тралле подошла и принцесса Вероника. Оглядела собравшихся, улыбнулась, притушила освещение до приятной спокойной полутьмы. Явились несколько молодых женщин и с ними пришли пажи. Девицы принесли и поставили на низкий просторный стол посредине комнаты блюда с бутербродами и зеленью, пажи расставили вокруг несколько бутылок с вином и крепкими напитками. Фарканто что-то тихо сказал Вальтеру Кирке, отдал ему какое-то распоряжение, вошел в библиотеку, закрыл дверь и сел в кресло у изголовья кровати рядом с рыжей Лизой. Регина Тинвег, подобрав полы своей тяжелой красной мантии, присела на край кресла рядом со столом. Намотав на запястье широкий рукав, отведя за ухо челку, чтобы не подпалить, начала зажигать свечи. Все расселись на диванах и креслах в ожидании молитвы перед трапезой, или какого еще приготовленного для них герцогиней занимательного действа.

— Анна, заплети мне косу! — громко и весело приказала принцесса Вероника Марисе, села вполоборота на тахту, сложила руки на коленях и расправила плечи. Мариса с готовностью подсела к ней, взялась за ее волосы, достала из поясной сумки гребень.

Граф Тинкала поднялся со своего места и, подойдя к столу, налил всем «Черных Дубов» на треть фужера. Первый с поклоном поднес герцогине.

— Благодарю — кивнула она прохладно, но все же приняла кубок и чуть улыбнулась в ответ.

Воцарилась тишина. Барон Визра и художник Гармазон взялись за лежащие на столе многочисленные книги.

— Вчера же мы смотрели другие! — тоже потянувшись к одной из них, внезапно спохватилась Элла — я точно помню, я хотела досмотреть ту, с кораблями, с картинками, даже оставила закладку, но сегодня кто-то убрал их и положил эти…

Принцесса Вероника улыбнулась.

— Почитайте нам — повелительным тоном предложила она Элле. Мечтательно и сладостно прикрыла глаза, вздохнула и откинулась спиной в объятия Марисы.

— Почитать? — изумилась Элла.

— Да, вслух. Любую из них — не открывая глаз, утвердительно кивнула, ответила герцогиня — уберите свет.

В комнате было темно. Только свечи слабым низким огнем теплились на столе. За окнами, отражая электрические огни города, стояло пасмурное ночное небо. Фарканто подошел к свечам, припал на колено и, прикрывая ладонью, чтобы не летели брызги воска, аккуратно задул их. На какой-то миг все оказались в темноте, но что-то поменялось и комната начала полниться каким-то мягким и приглушенным ночным, как за окнами, светом. Скрытые в стенах светильники по-прежнему излучали какое-то слабое, но выразительное, достаточное для того чтобы были хорошо различимы контуры предметов и лица, освещение. В углу, где стояли кресла Гармазона и Эллы, под широкими листьями какого-то похожего на пальму растения, было чуть светлее, настолько, чтобы можно было читать, не боясь испортить глаза в темноте.

— Называется «Старик без головы»… - раскрыв одну из книг где-то посредине, нерешительно прочла Элла, смутилась и подняла вопросительный, недоумевающий взгляд на принцессу Веронику. Но никто ничего не ответил. Элла пожала плечами и продолжила, стараясь читать без запинки — во времена правления светлейшего герцога Раймонда и герцогини Клариссы жил к северу от Гирты очень злой человек, имя которого Герцог после его смерти приказал вычеркнуть из всех архивов и учетных книг и забыть. Этот рыцарь был очень злым и получал удовольствие от того, что истязал людей, и очень многих таким образом он погубил и еще больше покалечил. Но время брало свое, и старость подкрадывалась к нему, сковывала руки, морщила кожу, и с каждым годом оставляла ему все меньше и меньше сил. Чем ближе к нему подбиралась смерть, тем больше этот человек боялся Божьего Суда, потому что все явственнее чувствовал, что расплата неизбежна. Он очень раскаивался в своей прошлой жизни, совершал добрые дела, раздавал милостыню. Но Бог отвергал все его подношения и все, что он совершал, неминуемо оборачивалось злом: монахи покупали на его деньги вино, нищие убивали друг друга за богатое подаяние, сыновья и дочери его соблазнились о его наследстве и убили друг друга в страшной междоусобной вражде. Так Господь не принимал его нечестивой жертвы, и рыцарь решил покончить с собой. Он принял яд, но яд не отравил его, а только еще сильней подорвал его здоровье, принес еще большие мучения. Он спрыгнул с башни, но не умер, сломал себе спину. Он приказал палачу, своему наперснику, что всегда был рядом с ним и в прошлом помогал ему в камерах пыток, отрубить себе голову, но у того дрогнула рука и он только еще больше покалечил своего господина и убежал, испугавшись этого страшного знамения. Тогда рыцарь возроптал на Бога и призвал Падшего Ангела принять его в свой легион. В эту же ночь к нему явился некий человек с мечом, отрубил ему голову, положил ее в сундук и, посмеявшись над наивным смертным, сказал, что тот будет проклят до тех пор, пока не найдет свою голову и не вернет себе ее на плечи. С тех пор безголовый старик ночами выползает из своей гнусной смердящей норы, появляется на дорогах, слепым червем с перебитой спиной извивается в грязи, бросается на людей, разрывает ночных путников на куски, отрывает им головы, пытается их приставить себе на плечи, потому что по его злодеяниям даже после смерти, ни Бог, ни дьявол не приняли его к себе… А устрашенный этими жуткими событиями герцог Раймонд, что был женат не прекрасной леди Клариссе, узнав о них, сказал, что это Божие знамение и в назидание всем и приказал навсегда вычеркнуть из архивов и учетных книг нечестивое имя этого злого и вероломного человека….

Элла подняла взгляд от страниц и вопросительно оглядела собравшихся гостей. Барон Визра отнял голову от своей прозрачной пластинки, чуть улыбнулся рассказу. Поджав длинные ноги, он сидел как кузнечик на подлокотнике кресла Майи Гранне, был увлечен каким-то своим чтением.

Художник Гармазон выставил руку вперед и с торжественным видом нарисовал всех сидящими на диване вокруг принцессы Вероники. Та, прикрыв глаза, все еще откинувшись спиной на Марису, улыбалась, словно рассказ навеял на нее какие-то приятные и радостные мысли.

— Прочти еще — энергично тряхнув головой в знак подтверждения своей воли, потребовала она у Эллы.

— «Непослушание» — прочла та название следующей истории в полной тишине. Толстые стены глушили все посторонние звуки, только за окнами шелестел холодный ночной ливень. Не было слышно ни голосов сидящих внизу, в трапезной, коротающих вечер за шитьем, девиц, ни псалмов, что сменяясь, без перерыва читали дьякона в смежном с ней помещении дворцовой церкви, ни спешных шагов кавалеров и фрейлин, ни бряцания лат назначенных в караул юнкеров и рыцарей, несущих вахту в холлах и на площадках лестниц. Ни один голос, ни один звук не доносился снаружи, как будто во всем Малом дворце, что соединялся с основным корпусом аркой, и двумя галереями, сейчас надежно перекрытыми крепкими дверьми, не осталось никого, кроме принцессы Вероники и ее гостей.

Фарканто и лежащая на кровати на боку, укрывшаяся для тепла плащом рыжая Лиза, Барон Аристарх Визра, что уже погасил свою пластинку и с интересом наблюдал за происходящим, его спутница из леса Майя Гранне, граф Рейн Тинкала, Гармазон, Элла, Агнесс Булле, Регина Тинвег и Мариса: все, кто был в библиотеке, кого герцогиня зачем-то позвала к себе в этот вечер, замерли, приготовившись слушать новую историю.

— Читай — приказала принцесса Элле.

— «Непослушание» — прочла она на этот раз четко и с выражением — один монах хотел уйти в лес на скит. Но старец его не благословил. Монах очень скорбел и все хотел уйти в черный лес. Он считал себя готовым к схиме и полагал, что духовник, старенький настоятель, что когда-то был лавочником, но потом ушел в монастырь, ошибся в нем и специально не дает ему подвига, потому что соблазнился и боится что, закалив свою душу молитвой, постом и безмолвием на скиту, его духовный сын станет святым и займет в обители его место. Так рассуждал монах и, наконец, решил уйти без благословения. Он пришел в черный лес и там построил себе шалаш. Но когда наступила ночь, увидел он в сумерках что к нему идет какой-то человек, держащий в руках цепь. Человек дал монаху цепь и сказал: что же ты на скит ушел, а вериги забыл. Надень на себя, будут тебе вериги. Надел на себя монах цепь, поблагодарил гостя и человек ушел. На следующий день незнакомец пришел снова, принес власяницу и говорит: ты хочешь быть святым, а власяницу и забыл. Надень ее, будешь как святой во власянице. На третий день снова в сумерках пришел человек принес веревку и сказал: ты ушел на скит, у тебя есть вериги и власяница, значит ты святой. И вот на этой веревке я тебя, такого святого, и повешу. Так он и сделал. Через неделю нашли его монахи в черном лесу и дивились: повесился брат высоко на дереве в три обхвата шириной, куда никто не мог залезть и, чтобы снять его пришлось им идти обратно в обитель за длинной лестницей.

Снова воцарилось молчание. Бутылки, что стояли на столе, из которых Регина Тинвег наполняла фужеры гостей, наполовину опустели.

— Вероника… леди Вероника — наконец обратилась Элла к герцогине и смущенно прибавила — что происходит? Зачем все это?

— Низачем — печально ответила принцесса. Освободилась от ласковых объятий Марисы, прошлась по комнате и произнесла печально и тихо — девочка подросла, вернулась домой, пожила среди родни, поняла, что всю жизнь она занималась не тем чем нужно, решила позвать старых друзей, но и ничего прежнего в душе уже нет и быть не может… Рейн! — внезапно обратилась она к графу Тинкале, что стоял у окна, держа в руке кубок, задумчиво смотрел на ночные огни и крыши Гирты.

— У? — обернулся, задумчиво ответил тот и, облокотившись о подоконник, скосил глаза поверх своих прямоугольных очков и фужера.

— Или сэр Тинкала? — игриво уточнила принцесса Вероника.

— Можно Рейн — улыбнулся, с готовностью ответил граф.

— Знаете, Рейн, мне нужен муж — словно кроме них в комнате никого не было, деловито призналась она так, как будто просила его принести ей от стола мятного печенья, отчего граф вздрогнул, поджал локти и непроизвольно отстранился.

— Мы почти не знакомы, но вы мне почти как брат, Рейн — пристально глядя на него, подходя к нему в упор, наседая на него, и, как будто размышляя вслух, продолжала герцогиня — вы граф славного Фолькарта, Булле по крови и вполне подходите, чтобы стать наследником сэра Вильмонта и законным герцогом Гирты. Вы станете отцом моих детей, которые будут править этим городом с подобающим христианским правителям благочестиям… Простите, я забыла ваши полные титул и имя…

— Леди Булле…

— Вероника.

— Я… — совсем было смутился граф, но взял себя в руки, обернулся к собравшимся, выпрямился, облокотился о подоконник, отставил вбок руку, как студент с указкой, готовый отвечать экзамен у доски и произнес с некоторым волнением, представился всем собравшимся в гостинной — Рейн Ортвин Тинкала. Старший сын графа Ортвина Сигфреда Тинкалы. Наследный принц Фолькарта и сопредельных земель…

Принцесса Вероника заулыбалась его ответу и, не дав договорить, обхватив его под руку обеими руками, прильнув к его плечу щекой, сказала ему, обращаясь одновременно ко всем.

— Рейн, здесь все мои друзья. За исключением тех, кто сейчас, по долгу службы охраняют спокойствие Гирты в эти непростые дни. Но вы здесь впервые. Вас никто не знает, Рейн. Просто расскажите нам немного о себе, кто вы такой, откуда вы.

— Фолькарт небольшой город… Я учился в Мильде, в морском училище. Я думал поступить на службу к сэру Эмери, но отец не хотел портить отношения с сэром Вильмонтом и…

— Вы хотели повести флот на Гирту, Рейн? — изменившись в лице, крепко сжав его локоть правой рукой с застывшей картинной улыбкой, но глядя на него уже пронзительным и холодным взглядом готового нанести удар убийцы, строго потребовала ответа принцесса. В ее свободной руке тускло сверкнул широкий острый, зловещего вида нож, что все это время был спрятан в ее рукаве. Глухо щелкнула сталь: Фарканто в углу сделал неверное движение, подцепив большим пальцем за гарду свой меч. Проснувшаяся за их разговором Рыжая Лиза повернулась на бок, поудобнее подложила руку под голову, молча следила за происходящим. Барон Визра все также сидел, поджав колени, опустив кучерявую голову в свою пластинку, но было видно, что он исподлобья разглядывает лица сидящих вокруг него людей. Уже пьяные от крепкого напитка Гармазон и Элла заморгали глазами, казалось, пытаясь понять что происходит вокруг них. Регина Тинвег сжала пальцы. Слово в предвкушении жестокой расправы, немигающими, хищными глазами уставилась на герцогиню и Рейна Тинкалу. Майя Гранне еще сильнее оскалилась в торжествующей кровожадной улыбке, с которой сидела, откинувшись на подлокотник и скрестив руки на груди. Только Агнесс Булле, что утомившись за день, уже давно, еще во время чтения, уснула в своем кресле в углу, никак не отреагировала на случившееся.

Воцарилась напряженная тишина.

Лицо графа изменилось. На нем отразились страх и смятение. Он стыдливо опустил глаза в пол и сказал сдавленно и тихо.

— Вы знаете историю нашей семьи…

— И теперь вы еще посмели явиться ко мне, чтобы требовать моей руки!? — не сулящим ничего хорошего тоном, заявила принцесса подняла нож и все также крепко держа графа под локоть, коснулась острием его шеи. Ее взгляд стал сумрачным и диким, горящие безумием глаза бешено мерцали в темноте, властным, непреклонным и выжидающим взором обводили гостей.

— Да, моя леди… — оправдываясь, кивнул граф, даже не пытаясь сопротивляться угрозе — то есть нет…

— Анна, сестра! — повелительно и громко, так что Гармазон и Элла встрепенулись в своих креслах, обратилась принцесса Вероника к Марисе и, опустив нож к животу графа, отвела его для удара, чтобы вонзить, вспороть его снизу вверх — нужен ли нам такой Герцог? Скажи свое слово, ты же разбираешься в мужчинах.

Мариса замерла. Единственное что пришло на ум, это слова молитвы. Мысленно перекрестившись на иконы, что лакированными окладами и нимбами мерцали в алькове в полутьме, повинуясь какому-то внезапному, вдохновившему ее порыву, смело встала и, глядя в глаза грозной герцогине, ответила.

— Оставь его! Он простой человек!

И тут же осеклась, испугавшись своей дерзости.

— Да неужто? — обвела туманным взглядом собравшихся в библиотеке принцесса.

— Не сказал бы что простой, моя леди — покачал головой, поморщился, зловеще улыбнулся Фарканто, что как бы невзначай все это время держал за рукоять свой длинный меч.

— Да, забавно — пожал плечами барон Визра — но Аксель дело говорит.

— Вероника! Что вы делаете! — услышав, что пошел разговор, подали голос, испуганно воскликнули Гармазон и Элла.

Регина Тинвег бросила на них быстрый презрительный, недовольный взгляд, но не сказала ни слова, замерла, вцепилась пальцами в подлокотники кресла.

— Какая ты злая, Вероника! — чуть улыбнулась, сонно вздохнула с кровати рыжая Лиза — не буду с тобой дружить!

— И ты бы взаправду его зарезала? — удивленно спросила Майя Гранне.

— Этим? Нет конечно! — уже своим обычным тоном ответила, засмеялась принцесса — просто вспомнила ту пьесу, которую мы ставили в театральном кружке. «Кот и Герцог».

И, хлопнув обескураженного графа рукавом по руке, продемонстрировала ему нож, с силой провела по своей ладони тупым, предназначенным для тренировок и отработки упражнений, лезвием.

— Рейн, а вы что, серьезно думали, приедете тут и прямо с палубы, вертя одной рукой штурвал, завоюете мое сердце? — отпуская его локоть и отходя на несколько шагов, обозначая дистанцию, насмешливо спросила она у графа Тинкалы.

— Вероника… — только и выдохнул он — леди Булле… Это…

— Мистерии! — догадался барон Визра, откладывая свою пластинку — вы позвали нас всех, чтобы сыграть эту мистерию и узнать наши истинные характеры и намерения! Мы тоже играем в такие игры, но с таким погружением впервые. Это было просто великолепно!

Принцесса взяла со стола колокольчик и энергично позвонила им. В комнате стало светлее. Открылась дверь. Вошли Оливия Кибуцци, высокая дама Пескина и еще одна красивая молодая женщина, принесли густое черное юво, холодные закуски, салаты, хлеб и приправленный чесноком и сыром майонез. Вошел Вальтер Кирка, чинно склонился к своей жене, тихо сказал ей что-то на языке людей Мирны, та радостно заулыбалась, зажмурилась, обхватила его руками, прижалась к нему, ответила ему похожими словами с сильным местным акцентом. Пришел Корн, снял мокрый от дождя плащ, сел в кресло рядом с Агнесс Булле, нежно обнял ее за плечи.

— А? Что-то случилось? — когда рука молодого рыцаря ласково коснулась ее нежной шеи, проснулась, томно воскликнула спросонья герцогиня.

— Рейн! — присаживаясь на кровать, быстро крестясь на иконы, весело обратилась ко все еще бестолково моргающему у окна графу принцесса Вероника и, держа в руке бутерброд, указала на низкий стол с подносами с едой и напитками — вы что обиделись? Ой, ну все, идите к нам, садитесь есть.

Вертура пришел домой. Рыжий свет из распахнутой настежь двери комнаты консьержа падал на черно-белые шашки пола, отражался от деревянных панелей и крашеных нарядной белой краской сводов и стен. Детектив заглянул к старикам, спросил, не приходила ли Мариса. Те лукаво переглянулись, тот, что в непропорционально огромных очках и широченных черных, весьма модных штанах, подкрутил торчащий ус, отложил колоду каких-то карт с цифрами, надписями и сложными рисунками, хитро и таинственно улыбнулся, внимательно посмотрел на полицейского. На большом столе перед ним была разложена картонная доска с картинками. Играли в какую-то замысловатую игру, вносили записи в тетрадь, сверялись с толстой книгой. На стене висели часы. Но не обычные, а как будто с маятниками вместо стрелок. Только сейчас Вертура подметил, что их асинхронная пульсация больше похожа на беспорядочный стук дождя, чем на ритм отмеряющего время механизма. Рядом, на стене, висел старый потертый арбалет с бахромящейся на петлях тетивой, изготовленной из металлических жил заплетенных косицей.

— Если что, кричите — загадочно посоветовал консьерж. Не сговариваясь, он и его оппонент по игре набили трубки и дымно закурили.

Вертура пожал плечами и поднялся к себе наверх. Он не стал растапливать печь, просто съел хлеба с сыром запил холодным кипятком из котелка, погасил керосиновую лампу, разделся, прочел на ночь «Отче наш», быстро перекрестился и лег в постель.

Сон не шел к нему. Ему мнилось, что сейчас тихо откроется неплотно закрытая дверь в маленькую смежную комнату с титаном, бадьей для мытья и клозетом, и оттуда бесформенной горбатой тенью, громко и стремительно ковыляя на переломанных ногах, скребя руками по полу, появится темная, с желтыми пылающими глазами и острыми зубами фигура. Вцепится в него, страшно и молча навалится всем телом.

За окном на проспекте, вроде бы совсем близко, но по ощущениям, словно в другом, недосягаемом мире, проезжали припозднившиеся кареты. Слышались шаги пешеходов, но от присутствия рядом людей, не становилось ничуть не спокойней, ни легче. Он был один в пустой квартире наедине со своими страхами и таящимися в сумрачных тенях, ожидающими, когда он задремлет, чтобы явиться к нему, чудовищами из темноты. Думая эти беспокойные страшные мысли, детектив даже специально повернулся на бок и подвинулся к краю постели, чтобы видеть, что происходит на полу, но это нисколько не прибавило ему уверенности, так что в конце концов он встал, засветил керосиновую лампу, взял с полки крест положил рядом с собой на подушку, тут же, у изголовья, пристроил к подлокотнику кресла свой меч, и перекрестившись, закрыв глаза, попытался успокоить свои тревожные мысли.

Ему привиделся какой-то беспокойный и неприятный сон, полный каких-то неясных резких образов и картин. Но сколько он не пытался, потом он так и не смог вспомнить, что ему снилось.

В одиннадцать вечера во дворце объявили отбой. Лейтенант Кирка раздал команды несущим вахты кавалерам. Быстро пробежал глазами записку из полицейской комендатуры, что принес припозднившийся вестовой, отнес ее герцогине наверх. Та пробежала ее глазами, улыбнулась и, разорвав в мелкие клочья, сказала сжечь.

Когда караулы и смены были назначены, а двери закрыты, Фарканто и барон Визра вернулись в библиотеку. Фарканто к рыжей Лизе, что после укола доктора снова спала тяжелым беспробудным сном, барон к Майе Гранне, которую принцесса приставила следить за своей наперсницей. Оба отказались идти в свои комнаты, сказали что подежурят, поспят на диванах и креслах прямо здесь.

Марису Вероника Булле позвала с собой в свою спальню, угловую комнату, одну из смежных с библиотекой. Тут, в уютном, с высоким светлым потолком, помещении с двумя просторными окнами на запад и на юг, стояла большая удобная кровать. Еще в комнате были мягкий, застеленный простыней и одеялом низкий диван, кресло у окна, по всей видимости, для чтения и два стола: один маленький, для мелких вещей в изголовье постели, второй большой с комнатными растениями в горшках, что в полутьме напоминали один огромный разлапистый куст. Заключенная в массивную раму, высокая, почти от пола до потолка картина — портрет какой-то красивой женщины в архаичном тяжелом одеянии с длинными, до колен, рукавами, украшала свободную стену.

Принцесса жестом указала Марисе помочь ей раздеться. Переодевшись в длинную ночную рубаху и умывшись в соседней комнате, прочла вечернюю молитву, легла на постель. По ее мысленному приказу притих и без того слабый, едва озаряющий стены свет.

— Умойся и ложись — указала она на диван Марисе.

Вернувшись из ванны, та подошла к своему спальному месту и, сняв мантию, легла на него. В комнате была открыта форточка и влажный, холодный ночной ветер наполнял помещение ароматами подступающей осени и мокрых, растущих во двориках под окнами дворца, у подножья высокой скалы, деревьев, но как только Мариса укрылась одеялом — толстым, мягким и хрустким от свежевыглаженного крахмала, ей тут же стало как-то по-особенному уютно и тепло, как бывает только в гостях на непривычной, но очень удобной и мягкой постели. Так, заложив руку за голову, какое-то время она молча лежала, приглядывалась к нависающим над головой темным зарослям комнатных цветов, рассматривала неверные тени переплета окон в тусклом желтом зареве городских улиц и проспектов на высоком белом потолке.

Прошло несколько минут.

— А поехали кататься — внезапно предложила принцесса Вероника — возьмешь Марка. Позовем Аристарха и Майю. Можно еще Гармазона и Эллу. У Августа есть загородный дом. Он не откажет дать ключи. Проведем хоть вечер как нормальные люди, без всей этой беготни…

— Если леди Тралле отпустит… — ответила Мариса и тут же улыбнулась своему глупому ответу.

— … Одолжим ипсомобиль у сэра Вильмонта — рассудительно продолжала принцесса Вероника — а лучше у мастера Динтры. Он с генератором червоточин. Раз и на месте. Видела такое? Я тоже не видела. Таких даже в Столице ни у кого нету. Вот будет номер, если его закусит в каком-нибудь дереве или стене.

— А это опасно? — внезапно заинтересовавшись вопросом, спросила Мариса.

— Нет — с улыбкой ответила герцогиня — там происходит квантовое замещение в пределах границ объекта. Но без сноровки застрять в скале или в воде — пустяковое дело. Так что лучше ипсомобиль сэра Вильмонта. Он, куда ему укажешь, туда и едет. Так как тебе?

— Я предложу — почувствовав, что с ее мнением считаются, важно ответила Мариса — у нас решает Марк, если он согласится…

Принцесса Вероника улыбнулась.

— Вот ирония. Тебе достался принц, а ко мне в мужья лезут одни солдафоны, торгаши, корабельщики и племянник епископа, который даже слово мне сказать боится. Спирт с Гонзолле хлебать и мужичье плеткой лупить, вот и все его развлечения. А туда же, женихом себя возомнил.

— Я тоже про Марка так думала, как увидела… — отозвалась, согласилась Мариса — мямля, ничтожество, трус, сплетник, два слова связать не может. Мечтатель, пьяница, неряха, подкаблучник, а еще принципиальный идеалист…

— И передумала?

— Да нет, все сходится, все так и есть.

— Но тогда зачем он такой тебе?

— А я и сама не знаю… — уклончиво ответила Мариса, едва сдерживая радостный смех, чем вызвала у принцессы улыбку — а может и Борис тоже ничего на самом деле?

— Так пусть хотя бы ко мне приедет! Признается в любви, цветов привезет, на коне покатает, посватается как нормальный человек! — с упреком и какой-то детской обидой ответила принцесса, рывком перевернулась на спину, заложила руки за голову, выгнулась, нетерпеливо тряхнула коленом — не мне же к нему ехать. Как он надоел! Скажу Августу притащить его сюда в кандалах, бросить на колени… А я и совсем забыла, будет же охота. Поедете с нами.

— Да, конечно… — изумившись случившейся между ними беседе, ответила Мариса и запоздало прибавила — благодарю вас за приглашение, моя леди…

— Ага — рассеянно кивнула герцогиня, прикрыла глаза и мечтательно улыбнулась каким-то своим мыслям.

Усталость беспокойного дня и тревоги клонили в сон. Но этот короткий и веселый разговор навеял приятные и радостные мысли о лесе и деревянном доме, где горит жарко натопленная печь, где много народу и свечи на столе. Все друзья, знакомые и друзья друзей. Где кружки и кувшины юва, передержанное в котле на открытом огне, отдающее гарью рагу, сметана, лук и черный хлеб. Арфист наигрывающий энглины, оружие оставленное у стойки у стены. Где все за одним столом, такие молодые, радостные и счастливые. Где с улицы слышался звон топора раскалывающего ствол поваленной сухой сосны, бряцание лошадиной упряжи, деловитый разговор о совершенно неактуальных вещах на крыльце. Тяжелый плащ, накинутый на плечи, и ледяная вечерняя роса на босых ногах от которой холодит все тело. Верховая прогулка по лесу, бутылка вина, прихваченная со стола, важная беседа на закате на крутом берегу реки и холодная сырая ночь в лесу, когда возвращаешься к покинутым еще с заката жаркому очагу и веселью уже в полной темноте.

— Напиши об этом своей книге… — прошептала принцесса Вероника, но Мариса уже спала, или просто не ответила на эти тихие слова в темноте.

На улице дул сильный ветер. Клочковатые облака мчались по небу. Снова, как в дни фестиваля, было ясно, холодно и ветрено. В зале отдела Нераскрытых Дел были распахнуты настежь все окна. За ними качались, шумели листвой, деревья, навевали мысли об осеннем боре, костре, фляге с горьким красным вином и печеных сардельках.

Прогулявшись с утра по свежим, умытым ночным дождем, улицам Гирты, Вертура пришел в отдел в благодушном, даже почти веселом настроении. Но, не увидев там Марисы, был опечален тем, что она до сих пор не вернулась, усевшись за свой стол, с тоской и тревогой думал о том, что еще за очередное важное поручение на ночь, пытался не подавать виду, насколько он не рад такому положению вещей.

— Наша Анна вчера ездила во дворец — безошибочно разгадав его мрачные мысли, подошел к нему, присел на край стола, заглянул в лицо, ободряюще кивнул Фанкиль — по личному приглашению леди Вероники.

— Выдаст ее кому-нибудь из своих — мрачно хохотнул лейтенант Турко — раз и все, ничего уже не сделаешь. Они там это умеют. Вот только недавно совсем было…

— Йозеф, заканчивайте, не видите, страдает человек — бросил коллеге, поморщился Фанкиль.

Вертура промолчал, ничего не сказал в ответ. Из длинного коридора загремели шаги. Громыхнула дверь, в зал вошел инспектор Тралле, навис над столом доктора Сакса, нахмурился и строго спросил.

— Густав, вы пишете книгу о животных? Разбираетесь в них?

— Моя будущая монография «Драконы и кошки»! — расплылся в восторженной улыбке доктор, приготовившись начать свои путанные, пространные объяснения писателя, рассказывающего неопытному слушателю о своей неоконченной книге — это такие архетипы…

— Не надо мне объяснять, я не разбираюсь в зоологии — резко перебил его полицейский — идите, берите у Лео кота, поможете с ним Хельге.

На плацу стояли холодные, синие от отражающегося в них неба, лужи. Холодный ветер, задувал с реки, трепал, раскачивал рябины, срывал с них первые желтые, увядающие, листья. Свистел рожок сержанта, фыркали лошади. Перед фасадом полицейского дома капитан Троксен проводил смотр вверенного ему в командование батальона жандармерии. Проезжал мимо протяженного строя пеших длинноволосых, с едва пробивающимися, еще по-юношески мягкими светлыми бородами и усами, молодых людей. Придирчиво оглядывал их оружие и одежду, проверял, не лохматятся ли бригандины, наточены ли копья, нет ли грязи на плащах, исправны ли сапоги. Отдельной группой, верхом, стояли старшие рыцари. Чтобы войти в здание через парадный вход, всем приходилось обходить построение вкруг, идти вдоль кустов шиповника и стены.

Пока Вертура, Фанкиль и лейтенант Турко седлали коней, к ним подошел неугомонный доктор Сакс. Для равновесия вытянув в сторону руку, он нес не плече тяжелый туесок с котом Дезмондом.

— А слышали о кровавой кошачьей луне? — громко, на всю конюшню заявил он так, что все кто был на сеновале и под навесом отвлеклись от своих дел, недовольно обернулись в сторону полицейских. Даже кошки свесили с балок свои мохнатые мордочки, уставились на него внимательно и сердито.

— Кошачьи патриархи могут вызывать ее! — показывая себе за спину, с гордостью, что сообщает всем то, что кроме него никому неизвестно, продолжал он — тогда все кошки в округе нападают на людей и животных и разрывают их на куски!

— Аки клыкастые демоны! — весело крикнул ему какой-то молодец из-под крыши. Лейтенант Турко просто махнул рукой, и полицейские тронули лошадей. Фанкиль предложил поехать через проспект Цветов северным берегом Керны. Свернули от ворот комендатуры налево, и, миновав два квартала, улицы Гамотти и Котищ, свернули на углу у Большого дома. Спустились по проспекту до площади с пятью углами, церковью и растущим посредине дубом, с которой, в просвете между высоких плотно стоящих домов, была видна река, скала и шпиль Собора Последних Дней. Проехали кварталами, где вчера гулял детектив, неспешно продвигаясь в потоке людей и повозок в сторону Инженерного моста и северо-восточных ворот Гирты.

Вертура было подумал, что они снова едут за город на северный берег, но его чаяниям не суждено было сбыться: они свернули на Инженерный мост и, миновав его, выехали к собору Христова Пришествия.

Глядя на панораму открывшейся перед ними площади, черные каменные стены и умытые ночным дождем фахверковые фасады, на величественные очертания храма, детектив улыбнулся этому красивому, умиротворяющему зрелищу. Сегодня здесь все было совсем иначе: над просторной площадью стояло пронзительное синее небо, ярко контрастировало с черной, истертой до блеска брусчаткой мостовых, летали веселые и деловитые галки, ходили многочисленные люди, проезжали телеги. Мерно звонил колокол, эхо его гулких ударов и голосов многократно отражалось от высоких каменных стен. В ворота, что вели на задний двор собора, выстроилась длинная очередь: в трапезной церкви кормили всех нуждающихся в бесплатной еде. Много было женщин с детьми, но среди оборванных нищих и усталых пожилых мастеровых, Вертура заметил и несколько граждан одетых вполне прилично, но монаху, стоящему на раздаче было все равно: каждому пришедшему, кем бы он ни был, полагалась большая тарелка каши и кусок хлеба. Рядом с раздачей стояла жестяная кружка — каждый желающий мог сделать пожертвование.

— Тут бани неподалеку — со знанием дела указал куда-то вниз по улице лейтенант Турко — каждый четверг бесплатный вход для неимущих. Только очереди большие. Приходит пол Гирты.

Полицейские миновали площадь и виллу с высоким забором и окнами под крышей, рядом с которой вчера проходил детектив. По проспекту Цветов выехали к восточным воротам, миновали рынок, что был устроен во дворе между стеной бастиона и равелином. От полицейских узнали, что ночью на дороге была большая драка, а когда выехали за внешние ворота, увидели черный госпитальный фургон, рядом с которыми штабелем лежало несколько укрытых темными грязными саванами тел. Несколько жандармов несли вахту, полицейский доктор листал бумаги, вносил в них какие-то пометки. Идущие в город возчики и пешеходы бросали на них быстрые взгляды, щурились на солнце, насмешливо кивали на убитых.

За глиняным карьером начиналась деревня гончаров. На плотно утоптанном поле стоял веселый детский смех и скрип трущегося дерева. Те мальчишки, что помладше, прыгали в чанах, месили синюю глину, бросались друг в друга комьями, толкались, валялись в ней. Те, что постарше помогали отцам и дедам, подносили сырье, вращали колеса, относили на обжиг готовые изделия. Неподалеку, в стороне, курились печи. Чуть поодаль, на отшибе, у самого капустного поля, стоял большой, многоэтажный каменный дом. За серым, сложенным из валунов, забором, перед его парадными дверьми, жарко горел большой костер с установленной над огнем треногой. Жены, сестры и дочери гончаров, на время оставив роспись посуды, которой занимались рядом под навесами, чистили и резали овощи, готовили обед для своих мужчин.

Комендант района, жандарм в черной кожаной куртке, как у людей капитана Глотте, вооруженный плеткой и луком со стрелами, разъезжал на коне, курил трубку, жевал кусок хлеба, обозревал окрестности. Лейтенант Турко приветствовал его, как старого знакомого, подмигнул, сказал веселую шутку, но тот нахмурился и ничего не ответил.

Впереди и по левую руку от полицейских, на плоской скале у самой реки, возвышался замок Этны. Тот самый, что вчера рассматривал со скалы детектив. Вытянутый вверх, в восемь этажей высотой, с просторными и высокими арочными окнами на двух верхних ярусах и узкими бойницами на нижних, с тремя округлыми архаичными башнями, он больше напоминал какой-то, замысловатый и мрачный дворец великана-людоеда, чем элемент городских укреплений.

Внезапно прекратил дудеть лейтенант, отнял от губ свою флейту.

— А слышали эту историю? — мрачно и задумчиво обратился он к детективу — Анна не рассказывала, про графиню Этну? Я тогда служил на рынке, он тогда был на месте Гончарной, где мы только что проехали. Ну это еще когда сэр Лантрикс служил комендантом, южной Гирты. Графиня принимала у себя людей из Круга, они устраивали оргии вон там в залах, видите те большие окна на верхнем этаже? Со стен и из окон домов все было видно. У них там еще был барабан, в который они колотили. А как-то приехали какие-то артисты, она позвала к себе этих циркачей, отобрала троих молодых мужчин, а ночью, натешившись с ними, приказала отрубить им всем головы. Мы тогда еще должны были приехать забрать их, но в ту ночь была драка в кабаке. Сэр Ринья Младший с компанией подожгли его, подстерегали и убивали всех, кто пытался спастись. У нас тогда не было ни свободных людей, ни фургонов, так что эти трое так и остались с отрубленными головами прямо там, в крепости. Там внутри такой узкий, мощеный булыжниками двор и множество арочных окон и галерей. Ночью была сильная гроза, это тогда сгорело старое здание ратуши. А графиню наутро нашли задушенной в своих покоях и трое циркачей с отрубленными головами лежали на ее ложе рядом с ней. Тогда еще наш доктор шепнул, что у нее со всех сторон было их семя и что так быть не может, потому что все должно было вытечь сразу же после смерти. Вот так вот. Когда люди не могут покарать злодея, его карает Бог.

— Как вы тут жили, раз тут такое было? — выждав паузу, мрачно спросил детектив.

— А что намного лучше стало? — разозлился, скривил губы, сверкнул глазами лейтенант Турко — также как и сейчас живем, так и жили. Как все простые люди. Утерся, уткнул глаза в землю и молча пошел прочь, пока шестопером не дали по башке. Тогда, у сэра Лантрикса договор с Кругом был. Нас, полицию и егерей, не трогали, а мы в сторону Всадников даже и не смотрели. А сейчас что? Вон они все, жандармерия, Лиловый клуб, магистрат, всё те же лица. Они тут хозяева, как были так и остались, куда от них денешься. Это только Дорсы с ними открыто враждовали, потому что они не местные. Сцепились с Кругом из-за жены и дочери Бориса, которых те конями на улице задавили и то недолго выдержали. После осады Иоанна Крестителя, владыка Дезмонд пригрозил сэру Вильмонту, что пустит огонь по всей Гирте. Собрались они с сэром Августом и сыновьями, кое-как договорились. Дорсы официально извинения принесли, языки прикусили, молчали с тех пор, как все, тихо сидели, в политику больше не лезли. Были конечно еще такие, кто вяло огрызался, тявкал из тайги, пытался урвать что-нибудь и к себе в лес унести. Ловили их иногда, за ребра над Керной вешали, чтоб другим неповадно было. Так что если кто вам будет говорить что его там не было, ничего не знает, он тут непричем, он и его семья все честные, не верьте. Все тут повязаны одной кровавой цепью.

Фанкиль молча кивнул, как будто слушал в пол уха и согласился сугубо из вежливости. Вопреки своей словоохотливой натуре, все это время он не принимал никакого участия в разговоре, улыбался словам лейтенанта безмятежно и снисходительно, как детской болтовне. Но приглядевшись, Вертура заметил брошенный искоса злой, недовольный взгляд и плотно сжатые пальцы на поводьях: из последних сил сохраняя казалось бы радостный и отстраненный вид, рыцарь едва сдерживался, чтобы не вступить в это скорбное обсуждение со своими терзающими его душу мыслями.

По дороге до холмов, полицейских обогнали несколько групп верховых. В них детектив узнал некоторых депутатов ратуши, рыцарей Лилового клуба и пару известных землевладельцев и уважаемых жителей Гирты. Когда они были уже далеко, Фанкиль сказал про них, что это на поклон к сэру Ринья, будут фрондировать.

— За Друлля что ли такой толпой просить поехали? — подняв руку к глазам, мрачно глядя вслед мчащемуся над капустным полем, украшенному длинной алой лентой вымпела ипсомобилю магистра Роффе, мэра Гирты, не удержался, сообщил лейтенанту Турко Фанкиль.

Тот скорчил рожу, скривился.

— Да ну — насмешливо и грубо бросил полицейский — Друлль своровал из казны и не поделился, вот они сами же и сдали его сэру Августу, а сейчас это они откупаться от военных сборов полетели. Отчитаются потом, что сто миллионов мужиков в полных доспехах привели, а если война, будет как в прошлый раз: одни мертвые души по спискам.

— Когда воруют из казны и не делятся, это не в суд тащат, там совсем другие методы — покачал головой Фанкиль — мэтр Друлль в этом списке не последний и не первый. Думаю, раз уже и за банкиров взялись, то грядут перемены.

— Это вы про сэра Августа и леди Веронику? — скривил скулу, возразил лейтенант Турко с малоскрываемой обидой — да все они с лиловыми бантами, всех все устраивает, все довольны. А если что, денег просто Клубу не дадут, и дело с концом. Кто за них без денег воевать-то будет? Это с деньгами ты человек, а без денег, ты хоть с правдой Божией, хоть с патриотизмом, хоть с чем, все одно — пустое место.

— Ну не дадут добром, сэр Август сам без остатка заберет — молодцевато отвечал, настаивал Фанкиль — вот только меня беспокоит арсенал Гамотти. Видел я тут как-то списочек, там в подвалах и самозарядные ружья и артиллерия с зажигательными и химическими снарядами и бронемашины…

— А разве Гирта имеет право использовать все это? — уточнил детектив.

— А кто спросит, когда задним числом просто напишут, что была какая-нибудь угроза, типа вторжения? — вопросом на вопрос ответил Фанкиль — сами знаете, как у нас тут дела делаются, и вон, тут и червоточины из которых дрянь всякая лезет и еще этот Обелиск. Если бы у них тут тротил детонировал, и гидразин как надо горел, тут бы залповыми друг друга, не стесняясь, поливали, как в Лансе, в прошлом году. По счастью тут так стабилизаторы выставили, что такой технической возможности просто нету. Только в пределах стен города и производства и то не на полную. Вот где фонари там стабильно, а за стенами, все как во времена темного средневековья — копьем и хитростью.

— Ронтолу же обстреливали современной артиллерией? — уточнил детектив.

— А вы Мильду и Гирту не сравнивайте. В Мильде арсенал Конфедерации на случай большой войны, что они оттуда выкатили и с собой привезли, в отчеты не напишут. И Ронтола на пятьсот километров южнее и искажение там поменьше. Вы с холма в свою подзорную трубу посмотрите. Тут уже на двадцатикратном увеличении аберрации такие, что одна муть и ничего не видно.

— Ну я смотрел вчера. Нормально все видно. И башню сэра Тсурбы из города можно и без трубы разглядеть…

— Это сейчас видно, когда Обелиск стабилизирует. А глазом видно от того, что наш мозг обрабатывает не только электромагнитные волны, которые фиксирует сетчатка глаза, но и много чего еще. А вот с дополнительной оптикой глаз и мозг не откалиброваны, как рука, если она непривычна к мечу, поэтому и сбоит. Причем со степенью искажения корреляция там нелинейная. Видели у мэтра Дронта как раз для этого аппарат на столе, с дифракционной решеткой, шкалой и линзами? Это как раз для определения коэффициента электромагнитного рассеивания…

— Ха! Смотрите-ка! Знакомые лица! — насмешливо скривился, замахал своей модной шапкой, кивнул рыцарю, указал коллегам лейтенант Турко — хой, Карл! Не поздновато ли в город ехать?

Перед подъемом на холм, на самой опушке леса, какой-то склочный злой мужик ругался на дороге с женой в коляске и возчиками. Верховые и легкие крестьянские телеги проезжали свободно, но один массивный, запряженный четверкой фургон, покосившись, стоял на обочине и, по всей видимости, никак не мог объехать увязшую по самые ступицы колес в глубокой желтой луже маленькую открытую бричку.

Кучера сидели на козлах, расчесывали пятернями бороды, лениво курили, с насмешкой глядели, как вокруг повозки, по колено в воде суетится какой-то громкий худощавый мужчина с густыми капральскими усами, в закатанных по колено мокрых штанах и растрепанной рубахе с нарядной красной вышивкой по вороту и груди. С издевкой качали головами на все его просьбы войти в лужу и помочь из нее выехать. Злая рыжая девка лет тридцати трех или тридцати пяти сидела на спинке сиденья коляски. Задрав колени, поставив ноги на противоположную скамейку, чтобы не запачкать в грязной воде нарядные кожаные сапожки, придерживая длинные пряди манерно выпущенных из косы волос и подол длинного платья, громко и сварливо ругалась на мужа, подзадоривала возчиков, заливисто смеялась на весь лес. Ее спутник изо всех сил налегал грудью на грязные колеса, дергал вожжи, понукал кобылу, пытались вытолкнуть повозку из лужи, но, раскачивая, только еще глубже загонял ее в мутную от раскисшей глины топь, разящую конским навозом и опавшими листьями.

— Дура тупая! — окончательно устав и разозлившись от упреков, закричал он своей жене, утер грязной мокрой рукой вспотевший лоб, разгладил ладонью усы и погрозил ей своей капральской плеткой — нет, чтоб помочь слезть!

— А ты! — выкрикнула она неоспоримый аргумент, скидывая с головы по всей видимости надоевший ей платок и по-деревенски поводя плотными плечами, повязала его на шею поверх толстой рыжей косы. При этом она все-таки замочила в грязи подол, отчего снова принялась ругаться на мужа, винить его в том, что это только он виноват в их беде.

— Сапоги мои куда утопила? Придержать не могла что ли? Дура! — крикнул ей мужик, согнулся, принялся шарить руками у колес в глубокой воде.

— Полиция Гирты! Приходит на помощь потерпевшим! — заметив Вертуру, Фанкиля и лейтенанта, что подъехали к ним и теперь в раздумьях созерцали всю эту картину, едко воскликнул он — Йозеф, вот ты посмотри на эту стерву! — продемонстрировал он свою нарядную жену на спинке сиденья — вот ответь, у них что, это семейное? Мика у тебя что, такая же бестолочь?

Услышав его слова, девица захохотала так, что лошадка дернула, и она сама едва удержалась, чтобы не опрокинуться спиной с тележки.

— Йозеф! Йозеф! — как ни в чем не бывало, позвала она — это вот так мы на рынок собрались! А вы к нам в гости что ли едете? Что это с тобой за господа-рыцари?

— Расселись как сычи, мрази не местные! — плюнул в лужу себе под ноги, вышел из воды капрал и махнул плеткой в сторону так и не потрудившихся слезть со своей телеги войти в грязь, чтобы помочь, презрительно кривящих морды, похлопывающих древками кнутов по ладоням, возчиков — черт бы вас подрал! Как нехристи, сами же проехать не можете! Увижу на переправе, без лодок у меня поплывете, слышали?

— Отчего же свояку не помочь! — весело и сварливо крякнул с коня лейтенант Турко и, хитро подмигнув Фанкилю, схватился за свой топор, выкатил страшные глаза и крикнул возчикам с такой злостью, что те даже вздрогнули — а ну марш, чего сидите! Быстро помогли, скоты! Всех засеку! Полиция Гирты!

Фанкиль и Вертура не сговариваясь, продемонстрировали регалии и боевое снаряжение. Приунывшие возчики без лишних разговоров спрыгнули со своей телеги, вошли в лужу и в три приема выкатили коляску на твердую землю.

Попрощавшись с капралом Карлом Трогге, бывшим сослуживцем лейтенанта Турко и его женой, полицейские миновали рощу, пересекли какой-то старый, укрепленный камнем не то эскарп не то ров и въехали в лес. Дорога свернула налево, огибая какой-то большой серый камень, за ним пошла вверх. Терпкий запах дыма стоял под мрачными елями, клубами стекал по склонам в низины. Рядом, неподалеку, как сказал Фанкиль, стояла пережигающая дрова в светильный газ печь. То там, то тут, в чаще стучали топоры. Под плотным, густым покровом черно-зеленых ветвей было сумрачно и сыро. Это был тот самый черный мрачный и неуютный лес на холмах, который Вертура и доктор Сакс видели по южному берегу в то утро, когда после ночной погони, сплавлялись к городу по реке. Проложенная через него дорога вначале полого поднималась на холм, потом по вершине, потом снова пошла под уклон. По ней, обгоняя пешеходов, телеги и возы, ехали достаточно долго, пока не выехали к полю, где паслись овцы, а вдалеке, над склоном каменного холма, светлели шпиль колокольни и белая полоска похожей на монастырскую ограду стены.

Пока ехали к ним, считали удары колокола, отбивающие время. Насчитали три. Пасущиеся у дороги черные жирные и лохматые бараны с отчаянным, захлебывающимся блеяньем бросались на повозки, пеших и верховых, едва не срываясь с привязи, не доставая до своих жертв, вскакивали на дыбы, бешено звенели колокольчиками, яростно трясли бородами, сучили копытами. На поле перед стенами предместья работали женщины. Убирали кабачки, свеклу и турнепс, сгребали в кучи ботву, кидали ее вилами. Вокруг суетились, помогали, многочисленные веселые дети. Огромные полосатые кошки, вынесенные из домов и изб, приглядывали за малышами, оставленными в лагере на краю посадок под навесом.

Перед избой, у дороги, за вкопанным в землю деревянным столом, сидели сельские стражники с синими бантами Ринья. Наливали себе в глиняные чашки из густо дымящего самовара ароматный чай без сахара, пили, закусывали неспелыми грушами, поглядывали на дорогу, вели свои меланхоличные простецкие беседы.

Заметив важно подбоченившегося в седле лейтенанта Турко, сделавшего вид, как будто он сам генерал полиции Гирты со свитой, приветствовали его насмешливо и весело. Тот гордо отвечал старым знакомым, ломался, сверкал подвеской лейтенанта, корчил из себя городского перед деревенскими. За заставой снова начинался подъем. Над головами темнели высокие фасады с прямоугольными окнами, почти такие же как в Гирте: множество разделенных узкими улочками и высокими каменными заборами многоэтажных домов, стояли вплотную друг к другу в небольшом пространстве на вершине каменистого холма. Вокруг по полям, по пологим склонам, стояли избы и строения поменьше. Повсюду виднелись заборы, за которыми зеленели огороды и сады. Еще несколько строений, по виду совсем новые, тянулись вдоль дороги на южной стороне предместья. Два шпиля колоколен — один черный, городского храма и один белый — монастырский, поднимались над крышами. У дороги, перед воротами городка, стоял ухоженный, украшенный свежими гирляндами цветов и листьев, поклонный крест.

Осенив себя крестными знамениями, полицейские въехали в предместье. Проехав через него напрямик, миновав центральную площадь и черный, гранитный фасад храма, выехав через восточные ворота, по указанию лейтенанта Турко, тут же свернули под скалу, налево, где и обнаружили дорогу Юлия Радека, ту самую, которую упомянул во вчерашнем отчете по делу о проверке противозаконной деятельности Патрика Эрсина детектив. Тут же, на въезде в огороженной с одной стороны скалой, а с двух других кривыми домами, у которых первый этаж был каменным, а второй сложен из бревен, двор, нашли и нужную вывеску с изображением барана бодающего рогами колесо от телеги. Лейтенант Турко сказал, что сейчас он все узнает, скривил грозную похмельную рожу, сжал кулаки, и вошел в ворота. Пока его ждали, Вертура спешился и отошел за угол, где его забодал козел: манерный бородатый, как армейский сержант, с колокольчиком, сделанным из прохудившейся стальной кружки, видимо сорвавшись с привязи, он без всякого предупреждения напал на детектива. Вертура гулко и тяжело врезал ему плеткой промеж рогов, но это только раззадорило возомнившего себя местным жандармом которому все можно, дворового хищника. Деловито, как будто для него охота на людей была самым обычным делом, он отошел на пару шагов, роя землю копытами примерился, и с разбегу бросился на Вертуру, так что тот едва успел отскочить и, придерживая одной рукой полу мантии, второй сжимая плетку, в отчаянии побежал обратно к Фанкилю.

— Вот тварь! Пошел отсюда! — едва успев запрыгнуть в седло, со смехом закричал детектив. Козел в ответ попытался атаковать лошадь, на что конь взбрыкнул и едва не сбросил полицейского в навоз. Как кавалерист в пылу битвы, Вертура замахал плеткой, пытаясь отогнать навязчивое животное, но, нисколько не преуспев в этом, уже было схватился за меч, как вернулся лейтенант Турко, умело и властно схватил козла за рог, отодрал его за ухо и, дав пинка, развернул в противоположную сторону от детектива. Козел же высокомерно тряхнул своей лохматой сержантской бородой и, как будто у него вдруг образовалось какое-то очень важное неотложное дело, как ни в чем не бывало, горделиво зашагал прочь, таща за собой по грязи оборванный поводок, которым он был привязан к колышку или дереву.

— А этот Юлий Радек, кто это такой? — кивнул на корявый путевой столб у дороги, поинтересовался Фанкиль.

— Старшина ополчения. Во времена войны с Фолькартом удерживал переправу — словно и не заметив сарказма, ответил лейтенант Турко — нам к Белой Могиле. Это семь километров по дороге на Варкалу на восток. Они там бетонировали стены и ставили двери.

— А Эрсин тут конечно же совсем непричем? — прищурившись, уточнил рыцарь.

— В бухгалтерской книге он не фигурирует — ответил лейтенант — бумаги подписывала какая-то Тильда Бирс, принимал работу некто Нил Фракко, которого они не знают, а Эрсин, как они сказали, просто пару раз посмотреть приехал.

— А что это за Белая Могила? — вставил свое слово, уточнил детектив.

— А это вдоль реки, в Лесу, всякого понастроили, когда еще была старая дорога на Столицу — указал рукой на восток, пояснил лейтенант — от самых ворот Гирты, через Исток и Перевал. Мы как раз на ней, когда-то была целиком каменная, но у города ее уже давно расколотили, а вот дальше в тайгу, там почти целая.

— А что забросили, раз целая?

— По северному берегу искажение средне-статистически ниже — ответил за лейтенанта Фанкиль — не знаю, почему так, не могу ответить. И червоточин там поменьше и не такие жуткие, как здесь. Там, дальше на юг и восток, в лесу, зоны есть, где физика совсем поломана, можно или в небо улететь, или под землю провалиться. В общем, по северному места не такие гиблые. А эта дорога еще Трамонтовская, времен Осады. Ее проложили, чтоб напрямик до Перевала без мостов и объездов. По ней на Столицу конвои ходили, а конвоям все равно. Они со стабилизаторами и эмиссионными лампами были, зальют все жестким излучением, если что, и проедут. Так что местами, ну там, за Варкалой, это километров сто еще на восток, еще и радиационные очаги. Вот с тех самых пор дорога стоит, а до Перевала все едут по северному берегу, через поворот на Мирну, Йонку, где в развлекались, Кирсту ну и дальше по тайге.

Так, беседуя о червоточинах, большегрузных бронированных машинах с эмиссионным вооружением, о местных достопримечательностях и истории, полицейские проехали поля и снова въехали в лес. Почти сразу за опушкой начался и потянулся по левую руку от дороги ржавый забор с бетонными столбами, пандусами и вертикальными стальными прутьями высотой в несколько метров. Как пояснил Фанкиль, он огораживал охотничий парк и личные владения барона Тсурбы, ближайшего друга и сподвижника герцога Вильмонта и, судя по многочисленным разговорам, которые детектив нередко слышал в городе и полиции, самого загадочного и страшного, живущего в своей башне уже не одну сотню лет, ученого, врача, мага, вампира и алхимика во всем герцогстве. Помимо всего прочего по средам и пятницам он посещал больницу, оперировал сложных пациентов, преподавал в университете медицину и нередко привозил на практические занятия и семинары по хирургии приговоренных к смертной казни арестантов из тюрьмы. Последнюю сплетню детектив слышал о нем буквально на днях: рассказывали, что барон лично оперировал одного из приближенных Герцога и заменил ему больные почки и печень. Откуда были взяты донорские органы, капрал капитана Троксена рассказавший об этом случае, не уточнил.

Вертура заглянул за забор. Огромные черные деревья по ту сторону ограды стояли сумрачной неприступной стеной, нависали над дорогой проросшими через метал стволами и ветками. Под их сумрачной сенью, в переплетении цепких корней, горами лежал гнилой, переломанный бурей валежник. Редкие ростки пробивались в этом сумраке из толстого покрова хвои между острых, торчащих то тут, то там, камней. Отчего-то даже в такой приятный солнечный и ветреный день вид этой чащобы за этим мрачным ржавым, должно быть очень старым, но при этом все еще крепким и непрерывным забором, и ощущение таящейся в ее глубине какой-то неясной иррациональной угрозы, навевали неприятные и беспокойные мысли.

Через километр или два впереди в массе деревьев показался просвет. Массивные стальные ворота без будок, запоров и лакеев, к которым выехали полицейские, были наглухо закрыты. Через их вертикальные стальные прутья просматривалась широкая и очень длинная аллея, упирающаяся в подножье невысокого, геометрически правильного, наверное, рукотворного, холма, из вершины которого высоко в небо поднимался серый каменный шпиль. Тот самый, который детектив уже не раз видел с противоположного берега реки. Две аккуратные, посыпанные осколками кирпича дорожки убегали по сторонам просеки вдоль темной, стоящей стеной чащобы к основанию башни. Между ними были разбиты как будто клумбы, но на них ничего не росло, кроме короткой, как будто бы коротко подстриженной травы. На бетонном столбе у ворот был установлен предупреждающий знак в виде изображенной на сером фоне красной руки.

— Так опасно? — огляделся по сторонам детектив.

— Ну было бы совсем опасно, люди бы не ездили — рассудительно ответил Фанкиль, кивая на каких-то бодро шагающих в сторону Елового предместья пешеходов-коробейников и пошутил — бегали, или прятались бы. А за забор да, лучше не ходить. Не зря написано. У Анны спросите, там каждый месяц кто-нибудь пропадает. Все знают, что опасно, а все равно лезут.

— Есть захочешь, полезешь — мрачно ответил лейтенант Турко, и погнал коня прочь от ворот. Вертура и Фанкиль поехали за ним.

Выехав из леса, проехали поворот на поселок, или деревню, дома и колокольня которой виднелись на вершине холма по правую руку, вдалеке. За поворотом начиналось поле, плавно спускающееся к реке. Жаркая духота, наполненная ароматами сырой, умытой прошедшим ночью дождем земли стояла над ним. Пронзительно и резко, так что хотелось морщиться и ковырять в ухе, стрекотали кузнечики. По полю бродили многочисленные коровы, собирались группами, меланхолично помахивали хвостами, ели траву. Неподалеку, на высоком камне, сидели, присматривали за стадом, пастухи.

Миновав поле и начавшийся за ним перелесок, снова выехали на равнину. Невысокое, серое, ни на что не похожее здание с наглухо забранными каменными заглушками полукруглыми окнами под крышей, прилепилось к каменистому склону холма. Наверное, из этих странных окон должен был открываться приятный вид на лес и поля вокруг, трудно было определить точно, но первое что больше всего поразило детектива в этом выщербленном, изъеденном, выбеленном ветрами строении, так это то, что весь дом был словно отлит целиком из выгоревшего на солнце, белого цемента. Вертура и раньше видел такие дома и в Мильде и в Гирте. Похожие на останки каких-то укреплений руины из арматуры и бетона, чаще всего первые этажи или фундаменты давно разрушившихся построек, над которыми были возведены более поздние стены из камня или дерева, встречались ему повсеместно. В Мильде, на северном берегу Ниры было немало таких домов: пяти и шестиэтажных однотипных, с рядами квадратных окон, построенных с помощью современной техники, для служащих ордена Архангела Михаила. Но именно такую постройку Вертура видел впервые. Что-то зловещее было в этих контурах, напоминающих по своим очертаниями усыпальницу или склеп.

Когда же полицейские подъехали к дверям, то были удивлены еще больше: на входе в задние стояли новые, еще не успевшие потускнеть от дождя и сырости, массивные стальные двери, похожие на те, какие видел детектив, когда в ночь фестиваля они с Марисой и принцессой Вероникой проходили техническими коридорами под дворцом. Сейчас они были намертво закрыты, плотно примыкали к свежей бетонной стене, а на самих створках не было ни замочных скважин, ни петель. Над воротами, на высоте не меньше шести метров, темнели те самые широкие полукруглые, плотно забранные каменными ставнями окна без стекол, и едва различимый аромат каких то не то тяжелых благовоний, не то нечистот, разливался перед фасадом, сочился изнутри дома, через невидимые полицейским с дороги вентиляционные отверстия или щели.

— Когда-то это была могила — брезгливо кивнул лейтенант, пытаясь закурить, но получилось только с третьего раза, сломав несколько спичек — когда был Мор, сюда приносили умерших от чумы. Потом склеп замуровали, но вот понадобился же Эрсину. Мразь он конченая, а не человек.

— Тут должна быть еще одна дверь — глядя на дом, внезапно подметил детектив. Все обернулись к нему — у каждого замка есть своя потайная дверь. Он наполовину врыт в склон холма. Так что где-то на другой стороне должен быть еще один выход.

Оставив Вертуру охранять лошадей, лейтенант и Фанкиль спешились. Прогулявшись между поросших высокой травой обломков скал и кусков каких-то по виду обтесанных камней, оставшихся, наверное, от каких-то старых, когда-то стоящих здесь стен, спотыкаясь, раздвигая руками ивняк, обошли холм примерно на половину, когда нашли натоптанную тропинку, ведущую вкруг от дороги через заросли крапивы и иван-чая к глубокой и неприметной, укрытой в кустарнике канаве, заканчивающейся белой бетонной стеной с округлой железной дверью.

— Цемент свежий — подцепив ногтем стену, подметил Фанкиль. Здесь их поиски увенчались успехом — в отличии от входа, на этой двери была большая рукоять, а в рукояти барабан и скважина, в которую по всей видимости, вставляли ключ. Лейтенант Турко с готовностью достал из своей поясной сумки отвертку и щуп и попытался ее отпереть. Он ковырял минуту или две, но ничего не вышло. Лейтенант отстал от замка, сообщил Фанкилю поморщившись.

— Похоже на фиксаторе изнутри.

— Значит они дома — сделал вывод рыцарь. Он присел на корточки и начал оглядывать дорожку — Йозеф, что думаете?

Лейтенант Турко оправил полу плаща и присел рядом с ним. Оглядывая примятую траву и опавшие листья, они вышли обратно к дороге, туда, где выходила на нее окольная тропинка, метрах в трехстах от главных дверей.

— Многократно что-то тащили. Возможно трупы. Вот след от пальцев — указал лейтенант на песчаную прогалину, которая, наверное, осталась от лагеря рабочих, что жили тут, пока вели ремонт и устанавливали железные двери.

— Тащили от самой Гирты? Тут до города километров тридцать, не меньше — покачал головой Фанкиль — не вижу смысла.

Лейтенант брезгливо пожал плечами. Полицейские вернулись к прогуливающемуся перед фасадом, Вертуре. Какой-то всадник в темной мантии с синей форменной лентой через плечо, строго спрашивал у него, зачем он здесь. Еще пятеро егерей с синими перьями на шапочках, с луками за плечами, арканами и плетьми, по всей видимости, разъезд, собрались полукругом за спиной своего командира.

— По устному распоряжению его светлости сэра Эрсина ведем расследование покушения на леди Ринья! — не дрогнув лицом, демонстрируя подвеску лейтенанта полиции Гирты, формально отвечал детектив.

— Полиция Гирты значит — приметив Фанкиля и лейтенанта, обоих при регалиях, пренебрежительно скривился егерь — черт с вами, езжайте, только чтобы никто из старших вас тут не видел. А то всех троих на одном суку нам же и прикажет вас перевешать. Но!

Он развернул лошадь, и егеря направились по дороге в сторону Елового предместья.

Поднявшись на вершину холма и осмотрев глухую бетонную стену, полицейские переглянулись.

— Можно залезть наверх конечно… — кивая на каменную крышу постройки, поднимающуюся над вершиной холма чуть выше человеческого роста, рассудил Фанкиль — но раз двери железные, вряд ли они оставят незащищенными окна или дыру в потолке…

Так они некоторое время стояли на вершине холма. Сильный ветер дул над полями и рекой вдали, колыхал травы, трепал торчащие то там, то тут, между осколков гранита скирды нарубленного к зиме сена. Темный лес был все также торжественно-мрачен. По дороге, что огибала холм по подножью, редкой цепочкой тянулись пешеходы и телеги. Рассудив, что проще подождать и посмотреть, кто выйдет из дома, полицейские, отъехали на опушку леса так, чтобы просматривалось все поле и, удостоверившись, что позиция вполне сносная в ожидании переглянулись.

— Йозеф — обратился Фанкиль к лейтенанту Турко — вас тут все знают, поедете в поселок, порасспросите, что к чему. Мы будем здесь, подождем, последим.

Лейтенант Турко кивнул и, вскочив в седло, неторопливо поехал в сторону дороги. Вертура и Фанкиль проводили его взглядами, повели лошадей в лес.

Рассудив, что в чаще и без них немало народу, дровосеков и углежогов, чьи звонкие удары топоров разносились далеко по округе, полицейские тоже развели за камнями костер. Не от необходимости, а больше от того, чем бы занять руки, и от мошкары. Кое-как замаскировав свою позицию воткнутыми в трещины гранита еловыми ветками, и постелив поверх поросших мхом скал плащи, сели на них. По очереди набрали брусники и теперь, разгрызая ее, плюясь от кислятины, бессмысленно смотрели на поле и дорогу, наблюдали за домом в холме.

Ветер крепчал, облака мчались по небу. Через некоторое время снова видели, возвращающийся откуда-то с запада уже знакомый егерский разъезд. Медленно, в созерцании плетущихся по тракту пешеходов и телег, потянулось время.

— Вы же никуда не торопитесь? — уточнил у Вертуры Фанкиль, заметив, как тот нащупывает на дне поясной сумки часы, достает их и подводит пружину.

— Домой бы к вечеру — недовольно ответил детектив.

— Ну это уж как получится — заверил его рыцарь, спускаясь к костру, прикуривая он горящей веточки трубку и для пробы кладя поверх табака ягодку брусники — что, заберете Анну в Мильду?

— Заберу — мрачно ответил детектив и прибавил с мстительной обидой — вот никому она не нужна была, сами вы все ее отовсюду гнали, а теперь только с этим вопросом и лезете.

— Народ, отдающий своих женщин чужакам и иноземцам, обречен на гибель — веско ответил ему Фанкиль, выкидывая ягодку из трубки прочь и выпуская в костер дым.

— Как будто я черный иноверец, как тот в клетке — переворачиваясь на спину, чтобы видеть собеседника, недовольно нахмурился, ответил ему детектив, начиная сердиться, достал из-под рубахи, молча и резко, с вызовом, продемонстрировал ему железный нательный крест.

— Ну, были бы черным нехристем, вас бы вообще сюда никто не пустил. В клетке бы сидели, где таким и место — выдыхая дым из трубки, одобрительно салютуя его жесту, рассудил Фанкиль.

— А Инга ваша жена? — внезапно поинтересовался детектив.

— Сестра — внимательно и строго заглянув в глаза коллеге, не отводя взгляда, чуть кивнул рыцарь — родная, не только во Христе. Меня тоже поначалу все спрашивали кто мы такие. Не вы один тут вкусили местного гостеприимства. Впрочем все правильно делают. Есть свои, а есть приезжие. Кто такие, зачем они тут, что у них там за дерьмо в голове, неизвестно. Никто, нигде и никогда от этих гастролеров ничего хорошего не видел. Тут вон, и своих дураков и мразей полно, вешаем, не можем всех перевешать, куда еще чужих-то?

Какое-то время они сидели молча. Фанкиль внизу у костра, Вертура наверху, на камне, на наблюдательном посту, пока у детектива не затекла спина, и он не сел, облокотившись о толстый ствол ближайшей ели.

Над головами шумел ветер. Тихо скрипели стволы. Где-то невдалеке звонко и ритмично, как инструмент музыканта, ударял топор. Пели, щебетали, лесные птицы. Детектив и рыцарь молчали, каждый думал свои мысли, но величие леса, шум ветра и это торжественное одинокое безмолвие среди вековых деревьев, наконец вынудило их снова заговорить. Вертура оставил свою позицию и вернулся к костру, чтобы зажечь трубку — он извел с десяток спичек, но ни одна из них не загорелась.

— А я из Каскаса — как-то печально признался он Фанкилю — ну вы видели в досье… Наш дом стоял в конце улицы Кастельфидардо, у самой скалы. Столько лет прошло, самому уже и не выговорить.

— Знаю это место. Я же сам из Лиры. Часто бывал у вас, видел этот дом. Недалеко от площади Манзони и маленького парка с соснами-пиниями — кивнул рыцарь, поднимаясь на наблюдательный пост — он так и называется дом Адмирала. Там рядом еще была церковь…

— Он еще принадлежит нашей семье? Кто в нем живет? Вы видели мою сестру? — всеми силами стараясь скрыть жгучий интерес, спросил Вертура — я не был там уже… — он начал загибать пальцы, чтобы посчитать, сколько лет.

— Я в дом-то не заходил — просто ответил Фанкиль, отнимая от глаз подзорную трубу детектива, через которую он собирался разглядывать дорогу и строение в холме — бывал в тех местах по нескольку дней по каноническим поручениям. В основном по монастырям, по школам, по церковным бухгалтериям. Это же епархия Лиры. Мне почти сорок девять, а я до сих пор младший лейтенант, доверенное лицо при квесторе, а по сути курьер…

В его голосе прозвучала сдержанная, но явная обида.

— Вы поехали в Гирту, чтобы поучить повышение? — подкидывая в костер мха и еловых веток и разглядывая, как пламя с треском и дымом захватывает их, спросил Вертура. Фанкиль замер, недовольно помолчал несколько секунд, потом покачав головой, горько улыбнулся в бороду.

— Должны будут дать капитана как минимум… — ответил он — но теперь я уже ни в чем не уверен…

— Вы сопровождали леди Ингу как квалифицированного специалиста… — начал было детектив и тут же осекся, вовремя осознав, что едва не сказал лишнего, быстро прибавил — а в Гирте все оказалось намного сложнее.

Фанкиль молча кивнул, сделав вид что ничего не заметил, или решил просто не развивать, увести в сторону тему.

— Рубить головы без суда прямо на улице нас все-таки не учили — медленно ответил он детективу — и напильником портить зубы при дознании и пальцы тисками давить. И разгонять толпу кавалерийским наскоком, тоже такого в книжках, на лекциях и на проповедях не было. Хотя к этому как-то быстро привыкаешь, наше дело, по счастью, в основном бумажки, протоколы и следствие, так что Господь миловал. В Лире все по-другому. Пансион, монастырь, трапеза, литургия, адекватные люди, книги. Зря конечно я сюда поехал, не знал, на что шел, жалею что вызвался, если так, искренне, положа руку на сердце…

— А как сейчас пытает инквизиция? — уже несколько утомившись тяжелыми рассуждениями коллеги, от нечего делать, поинтересовался детектив.

— Если цивилизованно, то проповедью и беседой — ответил Фанкиль — бывает наркотиком. Введут, и сам все расскажешь как есть. Ну, или есть методики дознания под гипнозом. Мы же христиане, не язычники.

— Это может и гуманно, но так нельзя — внезапно возразил Вертура — я вот тоже когда-то раньше так думал, что милосердие там, по-христиански, по-человечески… Но насмотрелся в жизни на всякие и теперь понимаю, что инквизиция на самом деле обязана быть жестокой и непреклонной. Искоренять врагов народа, кощунников, колдунов, гонителей веры с костром, крестным ходом, на центральной площади города, так, чтобы все видели и понимали, что Бог это Бог, а не какое-то там сопливое прощение подлецам, мразям и убийцам. Так, чтоб другим неповадно было.

— Ну да, все верно, так оно и есть — согласился, печально кивнул ему Фанкиль — но знаете, Марк, вот вы полицейский, вы же понимаете, что это недушеспасительно, как и собирать налоги, как казнить приговоренных к смерти. Но кто-то все же должен делать это. На войне кто-то должен умереть, чтобы выжили другие. Также и в нашем деле. Да, воин Христов умирает ради людей, что поручили ему власть защищать веру как стержень и основу любого общества, любой нации, любой земли. Вряд ли в раю можно встретить много инквизиторов. Епископов, думаю, больше в разы. Аутодафе, акт веры, это звучит красиво. Общая молитва за трапезой, хор, крестный ход, причащение. А с другой стороны крестовый поход, анафема, отлучение от церкви, дознание, казнь распутной женщины, вероотступника, мошенника, врага народа, мужеложца, растлителя детей, колдуна, пришедшего проповедовать еретика или иноверца. В тишине библиотеки за шелестом фонтана, хорошо рассуждать, писать книги о том, что Бог есть любовь и что Он милосерден ко всем. Что можно покаяться и все простится, что нет ничего слаще благодати веры… А в жизни ты видишь наглого и хитрого злодея, который скажет любую ложь, подставит, продаст, даже свою собственную мать, чтобы выгородиться. Мразь, которой плевать на Бога, которая пойдет на любой обман, на любую мерзость и лесть, только чтобы достичь своей нечестивой цели, богатства, власти, уважения… Видишь упорствующего безумца, что доказывает всем, что никто кроме него не знает как надо на самом деле, все лгут, и только он один укажет путь к истине. Видишь подлого обманщика, продающего нищим за последнюю монету фетиш для привлечения богатства и денег, видишь недоучку-шарлотана, обещающего быстро исцелить от всех болезней, видишь старого богатого развратника, предлагающего детям разделить с ним ложе за бутылку и горсть мелких монет, а потом придушить их в постели в припадке страсти, потому что в достатке и богатстве ему уже наскучили все иные развлечения с мужчинами, животными и женщинами. И при этом все они в один голос говорят: а что такого, я не виноват, я ничего не делал. Доказывают, что Бога нет, что мир не черно-белый, указывают на других, обосновывают, вспоминают всю возможную мерзость, чтобы обелиться и доказать что все это в порядке вещей. Твари, ходячие трупы, что источают заразу, отравляют своим смрадом сердца окружающих людей, подают дурной, пример, проповедуют свою гнилую жизненную позицию, развращают, убивают, души, тянут всех за собой, вниз… Такие вообще не должны жить. Когда-то я думал, что во всех нас есть искра Божия, что каждого человека можно спасти, нужны только нужные слова, вдохновение, вера и молитва… Что у всех этих людей, наверное, были какие-то духовные раны, дурной опыт, переживания, и что это просто такая тяжелая душевная болезнь. Но это не так, им все это не нужно. Они счастливы плескаться в собственном дерьме и окунать в него других. Они делают все, чтобы достичь своих целей не оглядываясь ни на Бога, ни на законы, ни на то зло, которое они причинили другим людям, привнесли в окружающий мир. Они грызут наше общество изнутри, разъедают как ржавчина, соблазняют призрачными иллюзиями, развращают наших женщин и детей. У них свои цели, свои кумиры, свои идолища: это удовольствие, власть и деньги и только наша христианская вера мешает им заполучить в свое безграничное пользование весь мир. Когда мы приехали в Гирту, тут на мосту висели двое над Керной. Аспирант из университета, что развращал девиц из нищих семей, которым давал дешевые уроки грамматики, и его отец. Тела не снимали две недели, говорили, что это люди сэра Тинвега ночью вывели их из дома и повесили, по личному приказу сэра Прицци. Все ходили и показывали пальцем, говорили, «наконец-то», что суд и полиция никак не могли привлечь этого человека, потому что не было состава преступления. Закон защищает власть и порядок, а кто защитит души людей? Кто остановит эту мерзость? Кто не побрезгует испачкать руки в нечестивой крови, принять на себя эту ответственность? Господь Иисус Христос сказал, что не мир принес на землю, а меч. И что разделятся царства и народы, восстанут друг на друга. А разговоры о милосердии, о гуманизме, о том, что воин Христов сражается с грехом, а не с грешником, что нужно лаской, словом и примером… Это все ложь. Просто сказка для того чтобы хоть немного почувствовать себя не кровожадными, голодными сторожевыми псами, а людьми. Такая же отговорка, как и у церкви темных веков, предающей светскому суду колдуна или еретика уже заранее приговоренного к смерти. Попытка омыть свои руки и души, отстраниться… Потому что если Они не люди, а животные, потребляющие на входе пищу и вырабатывающие дерьмо и глистов на выходе, мрази плевавшие на Бога и тянущие за собой в бездну других, мы все-таки как-то пытаемся быть христианами, оставаться людьми. Пытаемся следовать заповедям и добродетелям в надежде на то, что за наше скорбное служение Господь Бог все-таки проявит к нам то самое милосердие, которое мы сами никогда не проявляли к тем, кто пытался посягнуть на наших людей и нашу веру. Потому что кто-то должен заниматься и этим делом, и, как показала практика, если мы не будем беспощадными и жестокими с некоторыми из Них, точно такими же, только намного хуже, будут поступать уже со всеми нами Они.

Устав говорить, он закрыл лицо руками и сгорбился еще больше. Вертура сказал «ага», покачал головой, чтобы показать, что он все услышал и согласен с этим.

Сизые сумерки спускались на поле и лес, стояли между деревьями.

— Лео, я не хочу вас осуждать — убедившись что Фанкилю больше нечего сказать ему, осторожно обратился детектив — но мне кажется, вы… Впрочем я просто о том, что нам не стоит оставаться здесь, надо вернуться в Гирту.

Фанкиль поднял голову и с неодобрением уставился в лицо детективу. Вечерело. Чем ниже закатывалось за деревья солнце, тем ярче казались блики костерка, пляшущие на камнях и деревьях. Становилось холодно. Вертура сидел у костра, болтал в огне еловую веточку. Фанкиль ничего не ответил, снова вопросительно и недовольно посмотрел на детектива.

— Лео, вы слышите меня? — с напором потребовал Вертура — мы должны вернуться в город. Я знаю, вы герой, но мы даже не знаем чего ждать от этого дома, не знаем что тут, скоро наступит ночь, комендантский час. Я видел отчеты…

— Раз страшно, езжайте, я остаюсь — глухо бросил ему Фанкиль. В его глазах стояли жгучая обида, что его слова, его вдохновенная исповедь, остались неоцененными, просто так, совершенно впустую, прошли мимо ушей человека, к которому он обращал их.

— Нет — твердо ответил Вертура — мы уедем вместе. Потому что мэтр Тралле приказал ехать втроем. И я докладываю вам о том, что не знаю чего ожидать в этом лесу. И мне кажется, вы тоже этого не знаете. Я все понял. Вы ищите подвига веры, проверяете на прочность себя и других, специально для этого и вызвались добровольцем, поехали в Гирту. Все, достаточно проверок. Я прошу вас Лео, вы старший, но мы все отвечаем друг за друга, мы должны ехать вместе. Завтра мы напишем рапорт и вернемся с мэтром Глотте и слесарями, вскроем эти двери…

— Все, езжайте давайте! — вскочил со своего места, указал рукой на дорогу Фанкиль — вы мне тут такой не нужны.

— Я не уеду один — твердо ответил Вертура и, положил руку на эфес меча в знак важности своего намерения.

Фанкиль подошел к нему в упор и, хоть и был по комплекции и росту почти таким же, как и детектив, толкнул его обеими руками в плечи с такой неудержимой мощью и силой что тот потерял равновесие и опрокинулся на хвою. Острые камни и какой-то корень больно впились в плечо. Вертура пополз назад, попытался было перевернуться на четвереньки, вскочить и выхватить меч, но Фанкиль разгадал его маневр, шагнул к нему. В его руке мелькнула плетка, Вертура дернулся, тяжело и сдавленно вдохнул, завращал глазами от боли: жгучее, нестерпимое пламя охватило его ногу и спину.

— Да хватит уже! — переворачиваясь на спину, вскинул руки ладонями вверх, чтоб больше не били, детектив.

— Марш в город! — прогремел рыцарь как сержант строевой подготовки, на весь лес, грозно указал в сторону дороги, презрительно бросил — тоже мне умник нашелся! Доброволец, подвиг веры!

Было уже почти темно, кода, понукая коня, детектив ехал по до дороге в сторону Гирты. Ветер охладил его синяки, а хорошая ясная погода, свежий вечерний ветер и быстрая езда почти исцелили обиду. Надо сказать, что Вертура был даже рад такому исходу событий: он благополучно избежал опасности, ехал обратно в город, оставив страхи ночного леса далеко позади. Он миновал поворот на поселок, проехал мимо ворот и забора парка барон Тсурбы и выехал в поля перед Еловым предместьем. Вокруг стояли сады, колосилась рожь, а на склонах спускающихся к реке холмов, в сизых вечерних сумерках теплились окна многочисленных человеческих жилищ.

Лошадь лейтенанта Турко детектив приметил под навесом коновязи с торца дома надзирателя стоящей на отшибе Елового предместья деревеньки. Объяснив вышедшему навстречу недоверчивому бородатому стражнику с пикой и факелом в руке, что он тоже из полиции, он привязал своего коня рядом с конем лейтенанта и направился к высокому крыльцу.

В просторных окошках красивого и нового, сложенного из толстого бруса дома, теплился свет многочисленных свечей. Еще с крыльца, что поднималось к дверям бельэтажа, Вертура услышал знакомый резкий голос, на всю улицу рассказывающий какую-то веселую, бестолковую и пьяную историю из быта полиции Гирты.

— А, Марк это вы! — приметил его с порога лейтенант, хлопнул по бедру шапкой и представил хозяевам детектива — принц-изгнанник. Марк, как его отца там зовут, Вертура. Наш шпион, женился на этой твари, Анне и наконец-то увезет ее на… прочь из Гирты!

И со всей силы ударил в стол кулаком. Хозяева дома весело засмеялись тому, как лейтенант представил коллегу, пригласили Вертуру к столу, где уже стояли жаровня, кружки и наполненный ювом кувшин. На закуску были разломанные ржаные караваи, горшок с ароматным вареным чесноком и тертая свекла в общей деревянной миске.

— Это Карл! — еще раз гордо представил он собутыльника, знакомого усатого капрала из лужи с дороги, и его рыжую крепкую и плечистую, под стать деревенской ломовой кобыле, девку — мой лучший друг, брат и сослуживец! И леди Эстри, сестра моей Мики! Такая же дура, хоть кол на голове теши!

Он вскочил от стола и картинно указал обеими руками на жену надзирателя, но тот схватил свою плетку, звонко и страшно хлопнул ей по столу.

— Ты руки то убери и язык не распускай, дурачина! — грубо крикнул лейтенанту хозяин избы.

Эстри Трогге засмеялась тем громовым ведьмовским смехом, которым, застряв в коляске, сегодня днем она смеялась на дороге на весь лес, подхватила под локоть мужа, зарумянилась, заулыбалась, прильнула щекой к его тощему жилистому плечу. Еще днем на ней была зеленая шерстяная мантия с широкими рукавами выше локтя и модный городской платок, почти как у принцессы Вероники и ее девиц, больше похожий на шарф, что оставляя открытым затылок, закрывает только виски, уши и шею. Но теперь ее сменила простая деревенская одежда: длинное льняное платье, рыжая кожаная жилетка и передник, а нечесаные рыжие волосы она заплела у висков в две толстые, перевитые полосатыми голубым с зелеными шнурками, косы.

Детектив устало приветствовал хозяев, поклонился, перекрестился на иконы напротив входной двери и в изнеможении повалился на скамью рядом с коллегой.

В комнате горело множество свечей. Свежий, полнящейся ароматами деревни и леса ветер врывался в окна, в которые еще не вставили снятые на лето рамы со стеклами, колыхал огни. Рыжие сполохи приветливо плясали на бревенчатых стенах. Эстри Трогге поднесла детективу глиняную кружку горького до слез юва, из которой он, еще раз быстро перекрестившись, тут же выпил половину.

— А где наш Лео? — после некоторой сумбурной и шумной беседы, спросил лейтенант у детектива. Вертура выпил еще и смущенно поведал о том, что с ним случилось.

— Да к чертям этого дурня Лео! Достал всех уже! — ударив кружкой о бедро, рассердился лейтенант — придумает вечно, а мы исполняй! Это пусть Эдмон по лесам бегает! Этот-то городской, куда он вечно лезет? Еще один нашелся герой! Места тут гиблые! Ну сколько ему говорили! Ладно себя, но других-то что губить! Пусть его там в червоточину ко всем чертям засосет, раз дурак и ума нету!

Хозяева дома поддержали полицейского.

— Так и бросим что ли? — спросил Вертура — некрасиво.

Все выпили еще и закусили.

— Да бросим конечно! Ну его! — возмутился лейтенант, достал свой нож и с грохотом вонзил его в стол. Надзиратель Трогге, что был уже изрядно пьян, тоже выхватил нож и с такой же силой воткнул его рядом с ножом полицейского. Его растрепанная рыжая жена дико завращала глазами и снова засмеялась тем страшными, безудержным смехом, от которого, казалось бы даже затряслись посуда и стены, а где-то наверху заплакал разбуженный ее голосом малыш. Но она тут же притихла, зашипела на мужа и гостей, чтобы вели себя тихо, вскочила со скамьи и, вытирая о передник залитые ювом руки, побежала на второй этаж, наверх.

— Карл, выручай брат! Поехали! — когда она ушла, наклонился к собутыльнику, загремел на весь дом пьяным голосом, срываясь на тяжелый хриплый шепот лейтенант Турко — собирай кого можешь. Выручай Гирту!

— Вы бы хоть ко мне вначале… — развел руками надзиратель — я бы вам сразу объяснил, чтоб вы туда не ездили. Никуда не поеду. У меня завтра инспекция. И так опять с тобой напились… а у меня обход и бухгалтерия…

— Давай Карл! — схватил его за плечо, затряс лейтенант — ну же, к черту инспекцию, в топку бухгалтерию!

— Иди, седлай лошадей — оторвал от себя его руку, прохрипел ему надзиратель — езжайте без меня, я скажу парням, с вами съездят…

Лейтенант и детектив спустились с высокого крыльца и, отвязав лошадей, с некоторым трудом вскочили в седла. Переглянулись. Так прошла минута или две. На дворе было совсем темно. Только светились окна дома над головами, да в руках злого стражника горел факел, слепил глаза, мешал приглядеться в темноте. Холодный ночной ветер срывал с него яркое желто-белое пламя, за его трепетным светом не было видно ни звезд, ни луны.

— Ну что, вдвоем едем? — встревожено, с сомнением, спросил детектив, всматриваясь в непроглядную темноту и рассуждая, сможет ли он в таком мраке найти то место, где он оставил Фанкиля.

— Считаем до пяти! — заревел на ухо, показал пальцем на дом, наклонился к нему лейтенант Турко и, выставив пятерню, загибая пальцы начал считать — один, два, три…

С грохотом распахнулась дверь. Надзиратель Трогге вывалился на крыльцо, достал рог и загремел в него хрипло и гулко так, что по ночным улицам деревни покатилось эхо, а в домах и огородах печально и протяжно завыли растревоженные этим резким зовом коты.

— Ба!!! — выкрикнул еще раз в рог надзиратель и, облокотился о перила, повис над ними, как будто собрался тошнить вниз, но не сделал этого.

— Я же его знаю! — пьяно и самодовольно похвастался лейтенант Турко — он так всегда «не поеду, не поеду» говорит!

Не прошло и десяти минут, как к дому с разных концов деревни подъехало не меньше двух десятков человек вооруженных факелами, копьями и луками со стрелами. Сгорбившись, сидели в седлах, недовольно смотрели на дом командира, поджимали от холода плечи. Среди ополченцев детектив узнал и тех самых егерей, что видел сегодня у дома Эрсина.

— Мэтр Турко! — заметив лейтенанта, весело закричали из толпы — ворюга с рынка приехал! Мы люди нищие, брать у нас нечего! Чего ты тут забыл?

Кто-то начал проверять арбалет и бесцельно пустил стрелу в темное ночное небо. Явился старший сын надзирателя, мальчишка лет тринадцати, принес отцу шлем и бригандину, прямо на крыльце надел ему на плечи доспех, начал завязывать тесемки под рукой с правой стороны.

— Ну, все собрались? — свирепо оглядев недовольных ночным вызовом подчиненных, прорычал надзиратель — кого нету, завтра вне очереди в обход поедет!

Он ловко вскочил в седло, отсалютовал своей жене, что сидя боком на подоконнике с улыбкой наблюдала за отъездом мужчин, качая на руках маленького, завернутого в мохнатый шерстяной пледик, младенца. Перекрестился и снова затрубил в рог, командуя колонне движение.

Обернувшись, детектив заметил, что глаза Эстри Трогге горят в темноте ярким фосфоресцирующим светом.

А ополченцы, подбадривая себя веселыми деревенскими шуточками типа.

— Непобедимая кавалерия Гирты!

— Выпьем все и прыг в кусты!

— Топоры наточены, фляги наполнены, бани натоплены!

Поехала со двора, по дороге на Варкалу, на восток, в сторону Белой Могилы.

Находившись кругами между стволов, побив до боли в пальцах шестопером деревья, Фанкиль вернулся на свою наблюдательную позицию. Как всегда говорили старцы, учителя церкви и книги, в таком состоянии души следовало перво-наперво помолиться, но молиться совсем не хотелось. Рыцарь четыре раза нетерпеливо прочел «Отче наш» и, в конце концов, сорвавшись на.

— Мразь вонючая, дерьмо, пьяница, бездельник! — и еще немало бранных слов, хотел уже было разбить оставленную на камне подзорную трубу детектива, но, выговорившись, утихомирился, упал на камни и закурил. Снова попытался прочесть молитву, но снова не смог собрать воедино беспорядочно мчащиеся в его голове обидные мысли. Решив повременить, успокоиться, Фанкиль снова обратился к дому за полем, но там по-прежнему не было ничего нового и интересного. По дороге, тянулись груженые углем и бревнами припозднившиеся телеги, следом, закинув на плечи свои инструменты, устало шагали бородатые мужики. Работники возвращались к себе домой в деревни. Только артельщики, что бригадой могли поставить себе сруб, барак, или какое другое надежное ночное укрытие, оставались в Лесу после темноты.

Фанкиль поудобнее подмял топорщащиеся под плащом во мху, маленькие елочки и выглянул на дорогу. Все было также. Рыжий с синими облаками закат горел над полем в вышине.

— Наверное, тут какая-то аномалия, раз деревьев нету… — рассеянно подумал рыцарь и, достав из поясной сумки, крутанул на камне свой волчок, но тот сделал только несколько оборотов и, как-то по-особенному быстро потеряв скорость, опрокинулся.

В дальнем конце поля была вырубка. Там, на опушке леса, почти у самой реки, стояла, дымила печь-гута в которой плавили железо. Пройдет года два или три, или даже уже следующим летом лес скроет эту полную корявых пней прогалину вокруг нее, буйными зарослями тянущегося к солнцу подлеска снова подступит вплотную к воде.

— Сколько его там не руби, все равно вырастет… А тут, совсем рядом, на поле, только трава, ивняк и кусты — оглядывая в подзорную трубу противоположную опушку леса, подметил Фанкиль. Еще когда они с Ингой только прибыли в Гирту, они многократно пролистывали справочники и смотрели карты, даже ездили смотреть такие поля в Лесу, которые никогда не зарастают, и каких было особенно много вокруг городских стен. Они даже ходили в ботанический сад, смотрели архивы наблюдений, но так и не нашли никаких внятных ответов почему везде этот Лес растет с небывалой скоростью, наступает на дороги, поля и поселки, а местами как будто прочертили границу, дальше которой не растет ни одного лесного дерева.

— Какие-то очередные неизвестные и неочевидные нам механики, наверное. Как кошачьи манки, расхождение в восприятии картины мира между человеческим мозгом и точными приборами, звезды в небе и прочие околонаучные, ничем не подтвержденные теории — подумал Фанкиль и заключил — научный парадокс, как чудо Божие. Как веревка в темноте, у которой нет ни начала, ни конца, но за которую слепо держишься, чтобы не сбиться с пути. Все-таки как же тут после города тихо…

Эти мысли вернули в его душу покой и умиротворение.

— Все-таки нехорошо вышло — снова вернувшись мыслями к их с детективом ссоре, сказал сам себе Фанкиль и снова закурил — вот назвался христианином, крестоносцем, защитником веры, инквизитором и сразу же искушение, на тебе.

Громко, трубя на всю округу, проехал последний разъезд, оповещая всех, чтобы поспешили домой, не ходили по дорогам в темноте. Тракт опустел. Тихо стало в лесу. Мерно ухала кукушка. И только где-то далеко, во мраке, на другом конце поля, рядом с плавильной печью, горел костер и била колотушка, созывая к огню, в избу отошедших далеко от стоянки по каким-то своим делам артельщиков.

— Ночью в лесу все иначе. Здесь пропадают и меняются люди — сказал себе Фанкиль — просто пропадают и все. Днем такого нету. Может это из-за звездной энергии, что открывает червоточины, истончает ткань мира, наполняет силой, пробуждает к жизни падших духов и неупокоенных умерших. Усиливает эгрегоры человеческих страхов и некротические энергии могил. Облекает в физические формы неведомые ни науке, ни богословию, лишенные всяких логики, причины и смысла сущности и силы… Наши науки давно достигли предела технологического абсолюта, объяснили все что есть, все, что можно рассчитать в перспективе, и то, что могло бы быть иметь место чисто теоретически, но они по-прежнему остались иррациональны по своей сути, потому что основываются на фундаментальных аксиомах мироздания, только после которых и начинаются математика, химия и физика. Точно также же, как иррациональными за эти миллионы лет эволюции остались и наши души, для которых вера, как точка зрения, всегда будет сильнее веских доводов, логики и свидетельств. Хельга столкнула лбами этих двоих. Марка и Анну, и теперь они вырвут друг за друга глаза любому, кто посмеет их разлучить. Сэр Август Прицци злодей, расчетливый палач и убийца, но он единственный, кто сохранил Гирту от новой смуты и войны. Он мог убить Дорса, Гонзолле и Адама Роместальдуса, как убил многих других, но не сделал этого. По его приказу выступят рыцари и их вассалы, чтобы поднять на престол леди Веронику, которая же потом прикажет казнить его самого как государственного преступника и мятежника, но он верен ей, потому что в глазах людей она, кровавая и жестокая, единственная праведная правительница, за которой с радостью, с готовностью умереть, пойдет вся Гирта. Йозеф, нищий полицейский, украл и продал мечи, чтобы прокормить семью, в прошлом месяце давали премию, он мог бы пропить ее, но отнес деньги домой, купил новые одеяла, детям рубашки, платья и штаны, жене плащ и накидку, ничего не утаил. Мэтр Сакс — милый юродивый оборванец, а в Столице же он богатый, успешный и уважаемый человек, бросил жену и детей все оставил им, уехал к нам, в Гирту, живет здесь. И сколько вокруг таких. Рациональны и полностью расчетливы только банкиры, которые считают деньги, судьи, что меряют любое дело взятками, и демоны. Абсолютная власть закона, машинная, логика, справедливость, расчет, объективность. Да, порядок, законы и власть необходимы. И командорам, инквизиторам, епископам, бальи, патриархам, королям и рыцарям, им всем, как людям, несомненно, приятно быть влиятельными, чтобы к ним приходили тысячи последователей и просителей. Нравится править миром, казнить и миловать, творить добро и зло, но многие из них не выбирали этого пути. Не раз и они задумывались о тихой монашеской келье, о лампаде и потемневшем образе Спасителя под белым покровом на стене. О жесткой холодной постели и тихой благодарственной молитве в ночной тиши. Но это тоже служение, тяжелое и скорбное, быть среди людей и сопротивляться не только всему тому, что давит извне, но и противостоять самому себе. Своей силе, власти, гордости, вседозволенности и возможности без оглядки творить и говорить все, на что хватит власти влияния и денег. Бог это не любовь, как пишут в умильных столичных книжках глупые, мнящие себя творческими личностями женщины, которые никогда не нянчили ребенка, никогда не знали нищеты, всегда купались в достатке, роскоши и благосклонности мужчин. Бог это отец, любящий, но строгий, с розгой для непослушного сына. А мы его бестолковые дети, которые заставляют его печалиться, мы все братья. Братья во Христе. И мы иррациональны и слабы, иначе мы были бы как всемогущие демоны, или наделенные нечеловеческой логикой и сверхразумном и силой машины, которые никогда не наследуют Царствия Небесного. Мы слабы и делаем много глупого, низменного и непотребного, и я точно такой же, как и все. Ничем не лучше других. Но я христианин и я хотя бы понимаю подобные вещи. Этим я лучше язычников и тех, для кого Бог это просто слово-архаизм с маленькой буквы в книжке или переписке. Оправдать, обосновать и объяснить можно все. Любой самый свинский поступок, любое самое гнусное преступление, любую мерзость. Доказать свою правоту, привести аргументы… Но это путь в бездну. Когда дело касается души, логика это непозволительное для нас излишество, мы не созданы для этого. Какой смысл просить прощения у Бога, если ты не можешь попросить его у безвинно обиженного тобой человека? Какой смысл вообще молиться, если ты сам мразь и ничего хорошего не делаешь? Услышит ли тебя Бог, если ты сам никого не слышишь? Просто подойти и сказать: «Прости меня брат, я был неправ, как я могу искупить то, что причинил тебе?». Вот с этого и надо начинать, когда говоришь о покаянии, а не с миллион раз механически прочитанных молитв, крестов и пустопорожних рассуждений на тему «все вокруг дряни, а что я-то плохого сделал?» и, бессмысленных без попытки исправить содеянное зло, разговоров о спасении души.

Фанкиль поднялся с камней. Костер за его спиной почти прогорел. Рыцарь залил его ювом из фляги, подудел в беззвучный манок, подзывая лошадь. Та вернулась из леса, захрапела, замотала головой, словно чуя рядом угрозу, недовольно звенела сбруей, когда Фанкиль поймал ее за уздечку.

— Ну, ну — видя ее беспокойство, приласкал животное рыцарь, обхватил его за шею, потерся о горячую щеку бородой — сейчас поедем.

Он вскочил в седло и дал в галоп в сторону дороги на Еловое предместье.

Поспешно снявшись со своей стоянки, он так и не увидел в темноте, в сотне метрах от себя хищно крадущуюся по полю со стороны дома в холме огромную и уродливую бесформенную тень. Вскочив на четыре лапы, она было сделала несколько неуклюжих прыжков за всадником, как будто пытаясь его настичь, но лошадь была быстрее. Две пары внимательных и алчных глаз с тоскливым, жестоким сожалением промахнувшегося хищника, сверкнули вслед удаляющемуся рыцарю.

Фанкиля они встретили на дороге в перелеске. Шумной кавалькадой, иногда трубя в рог, они неспешно ехали через поля, потом через лес, мимо забора владений барона Тсурбы, потом опять по полю, мимо одиноко стоящей на опушке избы. От Елового предместья до Белой Могилы было не меньше семи километров, и детектив не имел никакого понятия, как они будут искать коллегу в темноте, но, похоже, это мало заботило деревенское ополчение. Похоже, для них это был привычный ночной выезд: достав фляги со слабым, разбавленным, сидром и отваром из листьев брусники, размахивая факелами, светя по сторонам, сельские мужики разделились на двойки и тройки, завели свои разговоры, растянулись в длинную процессию.

Они уже проехали больше трех четвертей пути, когда позади колонны послышался отчетливый, приближающийся стук копыт. Загремели предостерегающие окрики, зашипела горящая стрела, выпущенная в дорогу, перед копытами преследователя.

— Аминь! — гулко закричал из темноты Фанкиль — не стреляй! Полиция Гирты!

— А вот и вы! — грубо и недовольно закричал ему надзиратель Трогге — едем по вашу душу!

Все окружили рыцаря.

— Пропустил вас, думал егеря, но вижу с вами Марк и Йозеф.

— Что же вы Марка-то обидели? — строго потребовал у него ответа лейтенант Турко, подъезжая совсем близко к рыцарю, со злобной готовностью продемонстрировал свою плеть.

— Да, я вот как раз ехал мириться… — развел рукавами, печально улыбнулся Фанкиль — Марк, ради Бога, простите… Гадко вышло…

— Все, поехали — глядя на эту сцену, поворотил коня надзиратель Трогге и загремел на весь лес группе, отъехавшей вперед — хой парни, назад! Отбой! Все, нашли городских!

Они развернулись и колонной поехали обратно в сторону предместья. Уже в полях не доезжая, наверное, километра или полутора до Елового предместья, из темноты в глаза всадникам внезапно ударил яркий электрический свет. Лошади зафыркали, шарахнулись в стороны, забили копытами. В свете факелов сверкнула золотая молния на синем капоте ипсомобиля. Экипаж Патрика Эрсина перегородил путь и остановился, по-прежнему светя фарами вдоль дороги в лица верховых.

— Так, откуда едем? — Поверенный вышел из машины, не доставая спичек, щелкнув пальцами, закурил и прибавил с явной брезгливостью — что за разъезды по ночам, что вы за пионеры такие?

— Балькина, помощника нашего шерифа искать ездили, ваша светлость! — нахмурив брови, грубо и важно отрапортовал надзиратель Трогге — по распоряжению мэтра Данзе ездил на Хутор и припозднился.

— И как, нашли? — с нескрываемой издевкой, подчеркивающей, что он не верит ни единому слову, уточнил Эрсин.

— Да, ваша светлость! — продемонстрировал одного из коллег надзиратель, на что тот с пьяной учтивостью поклонился Поверенному.

— И что за заминка случилась?

— Как всегда — важно ответил егерь — напились!

— Все вместе пили? — брезгливо покачал головой Эрсин.

— А кто же в Лес ночью трезвым-то ездит, ваша светлость? — с хитрой подобострастностью бывалого солдата все также ловко отвечал надзиратель Трогге.

— Езжайте давайте. Кавалерия Гирты — снисходительно распорядился Поверенный, сел обратно в ипсомобиль и, дав его боком, отвел с дороги. Проезжая мимо машины, Вертура заметил, что, внимательно приглядываясь к проезжающим мимо верховым, Эрсин смотрит именно на них с лейтенантом Турко и Фанкилем. От этого взгляда ему стало страшно, в его сердце закралось предчувствие беды и, глядя на коллег, на их угрюмые лица, детектив догадался, что они думают те же самые печальные и страшные мысли.

Когда они шагом доехали до деревни, спрыгнули с коней, отправили по избам ополченцев и поднялись в дом, надзиратель Трогге и помощник шерифа Балькин, тот самый высокий и крепкий, уже немолодой человек в толстой кожаной куртке, при луке, плетке и походном котелке, плотно закрыли дверь и ставни, и, сжав кулаки, скривив злые морды, грозно уставились на полицейских. Помощник шерифа заслонил выход и с видом палача скрестил могучие, натруженные топором и лопатой руки на груди.

— Допрыгались вы — уперев кулаки в стол, заявил надзиратель Трогге, навис над полицейскими. Вертура, лейтенант и Фанкиль сели рядком на скамью, потупили головы, как арестанты или школяры в кабинете директора.

— Это он за вами приехал — зло, как на плацу, объяснил капрал — к дому никого из служилых Гирты подпускать не велел. Хорошо, мои вас знают, сделали предупреждение. Сегодня у сэра Ринья совет, скоро объявят общий сбор. У нас тут разговоры ходят, со дня на день всех поставят под копье, погонят на Гирту, против Прицци. Мужики на северный берег бегут, у вас там, что, совсем донесений не читают, не соображают вас сюда посылать, что ли совсем?

— Карл! Ну мы же люди подневольные! — вскочил со скамейки воскликнул лейтенант Турко — командуй что делать, ты же наш капрал! Куда прикажешь туда и побежим!

— Ага… — размяк от этой лести, кивнул надзиратель Трогге — но по Еловой прямиком на Гирту вам нельзя, там на ночь застава стоит, не наши, Горчетовские, они и будут вас там ловить. Этот черт, Эрсин, к нам в одиночку не полез. Побоялся, наверное, что расколотим ему телегу. Сэр Ринья ее в Столице себе купил, очень ей дорожит. Как-то мальчишек двоих за то, что они ее поцарапали, до смерти приказал засечь… Эрсин уже в Замке и за вами уже выслал. Так что сейчас спуститесь к переправе, там паром на нашем берегу. Скажите «порка», вас перевезут, и ищи свищи.

— А мы-то что им скажем? — бросил выразительный сердитый взгляд на старшину помощник шерифа Балькин и снова сжал кулаки.

— А что ордер какой, или приказ был? — грозно шагнул на него, задергал плечами надзиратель Трогге — ты его видел? Нам что, Поверенный лично приказывал задерживать их устно или письменно? Что, не видишь, это от сэра Вильмонта, если что с ними случится, кто потом отвечать будет, ты? Все, Эстри, налей нам скорей на дорожку, и катитесь с Богом, чтоб вас тут больше не было.

Жена надзирателя, что все это время молча слушала мужчин, как пошел серьезный разговор, сидела не вмешивалась, смиренно сложив руки на коленях, быстро вскочила с лавки и пошла в другую комнату. Вернулась с кувшином, налила всем в еще стоящие на столе с вечера кружки. Все перекрестились и молча выпили.

— Йозеф — допив первым, наклонился к лейтенанту надзиратель и грозно захрипел осипшим от юва голосом — ты там скажи кому нужно… Мы же тоже люди подневольные, у всех семьи, дети…

— Да я сам виноват, Карл… — печально развел руками полицейский.

— Ладно. Ничего — дружески хлопнул его по плечу тяжелой капральской рукой надзиратель Трогге — мы тут все за Гирту. За сэра Августа, за леди Веронику. Главное чтоб не Ринья с Тальпасто, Горчетами и Эрсином… Все, с Богом, бегите.

Полицейские покинули избу, спустились с крыльца, быстро оседлали коней и, по указанию помощника шерифа Балькина, который вышел с ними на перекресток и продемонстрировал направление, помчались в объезд Елового Предместья вниз под горку, в сторону реки. Мимо земляного вала и темнеющих на фоне неба над ним домов, мимо ворот, где в будочке нес вахту мрачный ополченец с копьем, мимо стен монастыря и освещенных тусклым светом лампад перед образами окон стоящего высоко на склоне общежития. Мимо спящих грушевых садов и домиков у которых, как и у избы надзирателя, полуподвальный первый этаж был каменным, а надстройка и чердак из дерева. Распугивая редких припозднившихся прохожих и беспокоя спрятавшихся на ночь в свои будочки коз, заставляя их тревожно вздрагивать, со звоном трясти бубенчиками.

Раз их окликнули из темноты, кто едет, но Вертура приложив руки к лицу, глухо сообщил пароль.

— Порка — и их пропустили.

Через некоторое время полицейские спустились к реке, где дорога упиралась в сложенные из кусков гранита просторные набережные и пирсы. По берегу были навалены кипы прессованного сена, штабеля бревен и досок, стояло множество повозок, подвод и телег. У самого берега стояли, глухо стучали бортами, покачивались на волнах баржи и ладьи.

Пахло лошадьми, навозом, мокрой травой, рекой и дымом. То там, то тут светлели палатки и тенты, у костров сидели, ужинали, отдыхали мужики: рабочие, матросы, ночные сторожа, грузчики и прибившиеся к ним, ожидающие рассвета и открытия переправы деревенские. Рыжие ответы пламени плясали на усталых, изможденных тяжелым физическим трудом лицах. Невдалеке тихо наигрывала гармошка. Какие-то люди, похоже, солдаты или ополченцы, отдельной компанией сидели в стороне, смотрели в огонь, держали в руках кружки и бутылки. Несколько всадников в форменных мантиях и синих, с золотыми молниями на плече плащах, ожидали в седлах. Мрачный жандарм объезжал привоз, приглядывался к собравшимся у костров, о чем-то говорил с ними.

— Все, приехали — покачал головой Фанкиль — они нас опередили…

— Ничего — ответил лейтенант, указал вниз по течению реки. Они свернули и поехали высоким каменистым берегом вдоль каких-то заборов и деревьев, вне досягаемости света костров и огней. Отъехав на несколько сотен метров от пристаней, осторожно спустились с обрыва по темной крутой тропинке и очутились почти у самой воды. Здесь, у подножья высокого обрыва, на неопрятных подушках из осколков прибрежного сланца, так, чтобы не затапливало в половодье во время разлива реки, стояли почерневшие от сырости, сараи и избы. То там, то тут темнели вытащенные на каменистый берег рыбацкие лодки, на покосившихся столбах сушились сети. Чуть ниже по течению, под черным срубом лесопильной мельницы, с плеском вращалось водяное колесо. Неподалеку горел костер, рядом с ним сидели бревнах, варили что-то в котелке, какие-то люди, не то матросы, не то рыбаки.

— Сдадут нас здесь — покачал головой лейтенант Турко — тут одни нищеброды. За серебряный конечно никто не продастся, а вот за пять уже подумают, так что тихо.

Сверху, по краю обрыва, светя факелом, неспешно ехал знакомый разъезд. Слышались голоса, в такт езде тяжко и ритмично громыхали доспехи. Полицейские затаились, уставились вверх, принялись гладить по мордам лошадей, чтобы не бряцали упряжью, не стучали копытами по камням в темноте.

— Хой, внизу! — бросая к лодкам и костру горящий сверток бересты, зычно крикнули рыбакам сверху — чужаки есть?

— Никак нет! Все местные! — зачесали растрепанные бороды, вяло, протяжно и хрипло закричали в ответ мужики, поднимая в темноту усталые заросшие лица.

Удовлетворившись этим ответом, не останавливаясь, разъезд проследовал дальше по дорожке, в сторону водяной мельницы.

— За мной! — тихо скомандовал лейтенант Турко и развернул коня. Они поехали обратно вверх и, убедившись, что разъезд уже достаточно далеко, свернули в противоположную сторону, обратно к пирсам. Выехали на свет, не скрываясь, проследовали к лодкам у воды. Вертура и Фанкиль напряглись, но лейтенант Турко, похоже, знал что делает — усталым людям у костров, многие из которых уже спали, кто сидя у огня склонив голову, кто лежа на бревнах или прямо так, на холодной земле, не было совершенно никакого дела до явления новых должностных лиц с регалиями полиции Гирты.

Большие плоскодонные лодки-завозни, что днем переправляли пассажиров, грузы и скот, рядком стояли у причала, на корме одной из них, в гнезде из колючих пледов дремал какой-то пожилой человек.

— Порка! — выразительно шепнули ему пароль.

— А Йозеф, это вы… — проснулся, узнал полицейского, воскликнул смотритель — капитана так и не дали? Много поймали врагов нашего Герцога?

— Много мэтр Носсе, но еще не всех — ворчливо отвечал лейтенант, многозначительно кивая в сторону северного берега.

— Вас предупредили, что ночью беру тройную и никаких векселей? — спросил паромщик, сразу же перейдя к делу.

— Как всегда — отозвался лейтенант и многозначительно обернулся к Фанкилю. Тот молча сунул руку в поясную сумку, не глядя в темноте, достал несколько монет. Лейтенант передал их паромщику, быстро поторговался, взял сдачу, часть забрал себе, часть отдал рыцарю.

Через две минуты они были уже далеко от берега. Вертура и лейтенант гребли, Фанкиль помогал еще одним веслом с левого борта, чтобы не сносило течением, паромщик стоял на руле. Лошади смиренно ожидали на палубе, понуро склонив головы, глядели на удаляющуюся землю и мерцающую рыжими сполохами далеких огней воду у пристаней.

— О! Вон они, красавцы-то! Гляди-ка, поплыли! — указал деревянной ложкой на силуэт удаляющейся от берега лодки, насмешливо скривился один из рыбаков у водяной мельницы. Темные контуры суденышка и стоящих на нем лошадей, отчетливо выделялись на слабо мерцающей звездным светом глади реки.

— Да, опять надурили нашу деревенщину, ловкачи! — обернулся к воде, глумливо согласился второй.

— Сиди репу в огороде руби, раз ума своего нету! — с напором глухого, надрывисто, на весь берег, закричал самый старый из рыбаков и, высказав это авторитетное мнение, отломив от каравая кусок хлеба, потянулся ложкой проверить, готова ли уха в котелке.

Уже на другом берегу Вертура и Фанкиль порывали с себя форменные шапочки, поснимали с плащей банты с опознавательными бронзовыми ромбами полиции Гирты, попрятали подальше подвески, что всегда было положено носить на портупее на виду, на груди. Паромщик Носсе расселся на корме своей лодки, насмешливо заулыбался в бороду и, любуясь их суетными преображениями, закурил. Приняв подобный вид, служащие из отдела Нераскрытых Дел, мигом превратились из полицейских в зловещих разбойников-рыцарей из леса: небритый, усатый лейтенант Турко в своей потрепанной меховой шапке, с кнутом и топором на поясе, старательно отирал от конского навоза, в который вляпался на лодке свои широкие штаны, Фанкиль распустил волосы, всклокочил свою короткую седеющую бороду, хмурился, с сомнением оглядывал свой черный орденский плащ с темно-зеленым крестом на плече. Один детектив просто нацепил на голову шейный платок и теперь расхаживал у воды, приглядываясь, прислушиваясь к реке, не гонятся ли кто за ними с южного берега.

— Ну как? — приглядываясь в темноту, уточнил у него Фанкиль.

— Да они домой уже поехали, скажут никого подозрительного не видели, найдут на кого свалить — приглаживая свою шапку, сварливо ответил лейтенант Турко и широко зевнул.

Паромщик Носсе привез их к тому самому поселку на переправе, где они проезжали, когда ездили к карантинному дому и в Йонку, к повороту на Мирну. Попрощавшись с лодочником, подхватив под уздцы лошадей, пробуксовывая по песку, полицейские направились вверх по песчаной дороге в размыве высокого берега, к домам, окна которых теплились между деревьев в ночной мгле.

— Знаете Марк — таща за собой лошадь, догнал Вертуру, как бы невзначай обратился к нему Фанкиль — а вы пожалуй даже правы были…

— Отстаньте. Тронете меня еще раз, я буду являться ночами в кошмарах вашей жене — мрачно ответил ему детектив.

— Бросьте — передернул плечом Фанкиль — дела житейские, все мы тут нервные. Бог простил и нам велел…

— Ну да… — нехотя ответил Вертура и, все-таки не выдержав, заявил Фанкилю со всей злостью и обидой — у вас там в храмах учат перед Боженькой каяться, да формально в Прощеное Воскресенье «Бог простит» говорить, прощать и клеймить там абстрактных грешников которым в глаза вы никогда и слова поперек не скажите, потому что они дают вам деньги. А конкретные, простые люди вам так, дерьма кошачьего куски, мусор, грязь, пыль, не заслуживающие вашего смирения грешники. Отойдите от меня, нечего тут миндальничать. Знаю я все ваши разговоры, всем о смирении талдычите, а сами! Идите вы к черту Лео.

— Марк… — попытался рыцарь и, не дождавшись больше ответа, оставил попытки к примирению.

Наверху, у дороги, горел костер. Рыжий свет озарял стволы редких сосен и фасад какого-то двухэтажного строения. Массивный бревенчатый сруб со множеством уютных окошек с видом на реку навис над обрывом. Откуда-то сверху доносились голоса, на ветках сосен или в кустах смородины пела веселая ночная птичка.

В зале придорожной гостиницы, несмотря на поздний час, было еще достаточно людно: засидевшиеся допоздна за кружкой юва и тарелкой каши путешественники, беседующие, играющие в шашки припозднившиеся сельские мужики, какие-то, похожие на наемников люди в истрепанных одеждах в уголке, быть может охотники из леса, а быть может и настоящие налетчики подыскивающие своих жертв. Полицейские пристроились к каким-то старикам, которые были не против компании, перекрестились, заказали по кружке юва и хлеба.

— Ну что, узнали что-нибудь новое? — устало спросил лейтенант Турко у Фанкиля, доставая планшет и вставленный в обрезанное гусиное перо грифель. Он залпом выпил половину кружки жидкого и слабого юва и, быстро захмелев, как будто приготовившись делать записи, уставился в чистый лист.

— Мы убедились, что все наблюдения и выводы Марка верны — рассудил рыцарь.

— Вот я тут записал, что Карл говорил… — пролистал блокнот, прищурился в тусклом свете огарков в глиняной миске на столе лейтенант и прочел — склеп этот начали расчищать полгода назад. Под видом переоборудования могильника. Лицо разумеется тоже подставное. Цемент привозили с цеха Ринья. Три недели назад там начали ставить двери. «Жикс и Морек» занимались ими, заказали со сталелитейных петли, запоры и рамы. Из внутренних помещений вынесли весь мусор, но никакой мебели, ничего нового не завозили. За доставку и установку расписывалась и расплачивалась Тильда Бирс с улицы Зеленого Мола дом три… А вот из морга госпитального дома Елового предместья за эти недели в несколько приемов исчезло почти два десятка тел. А вместе с ними и старик сторож…

— А раньше такое было? — уточнил детектив.

— Всякое было — покачал головой лейтенант Турко — тела пропадают постоянно. Чаще всего следы ведут в трясину Митти, да и в Лесу любители мертвечины тоже есть… Такие дала ни мы, ни местные шерифы не расследуют, у нас на живых то ни времени ни денег, а тут еще мертвые. Но столько тел сразу с одной точки, это много. Такое только во времена Смуты было, знаете что с ними делали?

— Очевидно, что Эрсин — рассудил Вертура — но если…

— Порошочек для хороших мыслей! — интригующе зашептал, наклонился к Фанкилю какой-то темнолицый бородатый и сутулый, словно привыкший ходить вжимая голову в плечи, мужик. Он уже некоторое время переходил от стола к столу, шептался с посетителями, чем уже успел вызвать интерес наблюдательного рыцаря.

— На троих — спокойно ответил Фанкиль и откинулся, чтобы достать из поясной сумки деньги.

Продавец сунул руку под полу плаща, раскрыл торбу, проверил лежащие в ней конверты и, выбрав один, протянул над столом. Но рыцарь ловко перехватил торговца за запястье и, придавив его руку к столешнице, ударил по ладони кулаком. В тусклом свете очага сверкнула сталь перочинного ножа, пригвоздившего ладонь к доскам. Продавец порошка скорчился и запоздало захрипел.

— Полиция Гирты! — тут же вскочил со своего места, грозно и пронзительно закричал лейтенант Турко, срывая с пояса секиру. Тут же рядом очутился и детектив, в его руке сверкнул бронзовый ромб, а форменная шапочка вмиг оказалась поверх платка на его голове.

— Хахаха! — засмеялись у столов — попался! Второго лови! Вон бежит!

И пронзительно и яростно засвистели.

Какой-то человек в неприметном серо-буром одеянии метнулся к дверям. Его поймали за плащ, но он ловко дернулся, сорвав заколку и, оставив своих преследователей с плащом, стремглав бросился к двери и растворился в темноте. Лейтенант Турко с топором наперевес, молча сорвался с места и помчался за ним. У стола запоздало забился, пытаясь вырвать пригвожденную ножом к столу руку, завыл, пойманный Фанкилем торговец порошком, но Вертура подскочил к нему и несколькими ударами кулака в голову сверху вниз, заставил его притихнуть, упасть на колени и запросить чтобы больше не били. Фанкиль вынул нож из его пробитой руки и, бросив выразительный взгляд на детектива, поволок свою охающую от боли жертву за плечо, в сторону входной двери. Следом, со стуком отодвигая скамейки, весело переговариваясь, подались и зевающие, пробудившиеся от пьяной полудремы в душном дымном зале, увлеченные внезапным новым зрелищем посетители.

Посредине двора ярко горел костер, озарял коновязи и фасад гостиницы трепетным тусклым светом. Неверные рыжие сполохи плясали на желтом сухом песке.

— Это не наш! — крикнули из толпы во дворе — это с привоза, с лодок!

— Комендант Фикко в доле — шепнули в темноте.

— Давно тут этой дрянью торгует. Убейте его!

— Зарежьте его и дело с концом, управы на них нету!

Вертура открыл конверт, который прихватил с собой из зала вместе с торбой. Внутри был белый порошок. Соленый, с неприятным рыбным оттенком, как оказалось при пробе на язык.

— Не бей! — жалобно запросил торговец, придерживая раненую руку, упал на колени. Но Фанкиль только покачал головой, удержал его за плечо и подтолкнул к костру.

— Убейте его! Полиция Гирты, хоть раз сделайте что-нибудь! — засвистели из толпы.

Из темноты вернулся лейтенант Турко.

— Похоже, сильно он тут местных разозлил — поморщился полицейский, кивая на собравшихся вокруг людей и многочисленные заинтересованные лица в окошках гостиницы и соседних изб. Подойдя к задержанному, выразительно посмотрел на Фанкиля, качнул секирой. Тот обвел глазами собравшихся, молча поджав губы, замахнулся ножом и без промедления вонзил его в шею стоящему перед ним на коленях пленнику, а когда тот скорчился от боли, опрокинул его в костер тяжелым пинком в спину.

— Так его! — закричали из толпы. С сухим треском разламываемых обгоревших поленьев в ночное небо взвился сноп зловещих бордовых искр. Дохнуло жаром. Люди шарахнулись в сторону. Какая-то женщина опасливо всхлипнула, испугавшись зрелища, запросила пощадить, но ее схватили за плечи и заставили прекратить истерику.

— Христос воскрес! — сдавленно, сквозь зубы, прошипел, тяжело выдохнул, рыцарь.

— Едем — коротко приказал он спутникам и направился к коновязи, где предупредительный слуга уже отвязал их лошадей и протягивал удила полицейским.

За их спинами завыл, выкатился из пламени израненный, обгоревший пленник. Кто-то милостиво подскочил к нему, накинул сверху плащ, начал тушить его горящую одежду. Тот кричал, хрипел от боли, хотел вырваться из рук пытающихся помочь ему, извивался на песке, но властный охрипший глосс приказал.

— Оставьте его.

Все расступились. Абель Маззе, уже знакомый детективу пожилой шериф, спрыгнул с лошади, неспешно подошел к трясущуюся в судорогах обгоревшему телу, присел рядом на корточки, кивнул как старому знакомому.

— Все равно умрет — приглядываясь к выгоревшему лицу, покачал головой, поднял суровый взгляд на подъехавших к нему Фанкиля, лейтенанта и детектива. Нахмурил густые седые брови, прищурился, присмотрелся, кивнул полицейским.

— Езжайте с Богом. Завтра его отвезу к вам на телеге.

Они отъехали со двора. Уже когда они поднялись на вершину холма на склоне реки, обернувшись, увидели группу всадников с факелами, въезжающих на двор гостиницы. Верховые покружились у костра и вокруг все также лежащего на песке тела, посветили вокруг и поехали куда-то в сторону, противоположную от реки. Опасаясь, что они бросятся в погоню за полицейскими, Вертура, лейтенант и Фанкиль уже было свернули лошадей с дороги, чтобы спуститься подальше в заросли, в лес, но процессия свернула куда-то в сторону, обратно, откуда приехала. Еще какое-то время удаляющийся свет факелов в руках верховых еще мерцал между темными силуэтами изб, больших двухэтажных деревянных домов и высаженных в огородах деревьев, но потом затих, затерялся где-то в садах на соседнем холме.

— Амфетамин — когда они отъехали уже достаточно далеко, проверил конверты лейтенант Турко, поделился мыслями с детективом — на коксохимическом есть цех, там делают лекарства, ну и это. Солько тут самые главные были, так что это их рук дело. Прошлой весной был приказ, мэтр Глотте приехал, всех повыловил, развесил по соснам вдоль дороги по северному берегу. Вою и плачу сколько было, Лео, ну вы помните… — лейтенант усмехнулся — помогло, но ненадолго. Мелочь-то переловили, а все коменданты, все шерифы, все местные землевладельцы, так или иначе либо глаза закрывали, либо были в деле — и прибавил обреченно-философски — продали и купили нас всех тут давно. И на том берегу и на этом.

— Кто бы говорил, Йозеф — с недобрым намеком, ответил ему приободрившийся после своей ловкой расправы Фанкиль.

— Лео, а шапочка леди Инги? — внезапно со злым, обиженным напором потребовал у рыцаря полицейский — просто, так, за красивую косу, подарили?

— Помните тот скандал? — устало ответил раздраженный нападками коллеги, снова начал сердиться терять самообладание, Фанкиль — когда леди Вероника ездила в больницу с инспекцией. Ей там показали как все красиво, а она через неделю приказала попечителя, бухгалтера, главного врача и старшую медсестру арестовать и всех без суда за ребра над Керной подвесить. Она тогда выделила дополнительные средства на современные лекарства и оборудование, а нам спустила приказ провести проверку. Так вот знаете, какие там схемы были, кому эти лекарства передавались и сколько нам только за сокращение списка нарушений предложили? Не знаете. Так что молчали бы Йозеф. А шапку эту я сам Ю… леди Инге в подарок под заказ на именины, в лавке «Маротти» сшил, можете лично проверить сходить.

Лейтенант презрительно усмехнулся, но ничего не ответил. Дальше некоторое время они ехали молча.

— А сегодня же банный день — внезапно печально и устало заметил полицейский, глядя с обрыва на слабо мерцающую, светлую, обрамленную непроглядно черными лесистыми берегами реку.

— Ага — просто чтобы хоть как-то поучаствовать в беседе, ответил ему детектив.

Над головами темнело облачное и безлунное ночное небо. Искры от вдохов вылетали из трубок, озаряли сполохами усталые, изможденные лица. На часах Вертуры было без двадцати четыре.

Весе утро и весь день Мариса провела рядом с принцессой Вероникой. Когда та приказывала, бегала, носила по кабинетам бумаги, отдавала их нужным людям во дворце. По всей видимости, эту работу обычно выполняла Регина Тинвег, или какая другая девица из свиты герцогини, но сегодня старшую фрейлину приставили присматривать за Рыжей Лизой, которую снова уложили на кровать в большом кабинете и сказали лежать и никуда не ходить. Впрочем, кажется такое бездействие нисколько не смущало подругу принцессы: она спокойно лежала на кровати, прикрыв глаза, сложив руки на груди, временами проговаривая какие-то похожие на коды наборы букв и цифр, но большую часть времени молчала, не двигалась, как будто в полудреме, или забытье. Доктор Фонт заходил каждый час, мерил ей температуру, заглядывал в глаза через специальную линзу. Заходила Регина Тинвег, приносила кофе и бутерброды, принеся большой поднос, свершившись с часами, потрясла за плечо рыжую Лизу, сказала что пора обедать.

Остальных же девиц принцесса отправила вон, чтобы не мешали своей болтовней и шутками заниматься делом: бесконечными папками и документами, которые, сидя за рабочими столами, они разбирали с прокурором Максимилианом Курцо и столичным юристом. Так что бегать приходилось теперь Марисе, которую герцогиня отчего-то решила назначить сегодня своей фрейлиной.

С самого утра, как полагалось по расписанию, была тренировка, потом завтрак и сокращенная литургия в домовой церкви, что располагалась на первом этаже в Малом дворце в соседнем с трапезной для пажей и фрейлин помещении. В полдень явился помощник магистра Роффе, мэра Гирты. Напомнил о приглашении на запланированный еще за месяц, назначенный на сегодняшний день в доме депутатов, приуроченный к именинам старшего сына мэра, молодого и очень талантливого, недавно защитившего диплом в известном столичном училище финансиста, торжественный банкет. Привез букет цветов, осведомился, соизволит ли герцогиня приехать сегодня вечером, получив утвердительный ответ, в кулуарах уточнил у лейтенанта Кирки, сколько с ней приедет человек.

— Тебя надо подстричь — глядя на Марису, строго сказала герцогиня и позвала Парикмахера, мрачного молодого юношу с пронзительными черными глазами и суровым узким лицом, больше похожего на ученика мага-алхимика, чем на мастера стрижки. Он ополоснул руки холодной мыльной водой, и, не отряхивая их, достал ножницы и стальной гребень, взялся за волосы Марисы. Она уже было испугалась, что ее сейчас обстригут совсем, или сделают какую-нибудь модную столичную прическу, какие совершенно непригодны для обыденной человеческой жизни, но Парикмахер оказался мастером своего дела. Он вымыл и расчесал Марисе волосы, каскадом чуть подрезал концы, почти как у принцессы и слега загнул горячими щипцами несколько прядей чтобы было красиво. То же самое сделал и с ее челкой и, критически оглядев свою работу со всех сторон, снова расчесав их, развернул вращающийся стул к зеркалу, но так и не дал Марисе уйти. Ловко подхватил часть волос чуть ниже затылка и заплел ей тонкую косу перевив ее алой, с черными письменами, лентой с жемчужиной и манерной мохнатой кисточкой на конце.

— Так приказала леди Вероника — прикладывая руку к груди, с поклоном сообщил Парикмахер, продемонстрировав Марисе в большом зеркале, ее собственное отражение. Глянув на его руки, она слегка удивилась тому, насколько они были грубыми, жилистыми и крепкими, как будто привычными скорее к мечу, лопате или топору, нежели к инструментам для наряжания девиц.

После обеденной трапезы начали собираться на торжественный банкет. Приехал князь Мунзе. Высокий, сутулый мужчина лет пятидесяти, с треугольным желчным, обрамленным серыми бакенбардами лицом, в блестящей кирасе, высоких модных сапогах и с начищенным до блеска, почти как у майора Тинвега, самозарядным пистолетом на поясе в кобуре. Привез в повозке свою жену и невесток. Вместе с ним верхом явились его двое облаченных в латы, как на войну, сыновей, свояк и еще человек тридцать нарядных, кто во что горазд, пеших, больше похожих на позеров с перекрестка, чем на солдат, его вассалов, оруженосцев и рыцарей. Демонстрируя себя герцогине, что наблюдала за ними из окна своего кабинета, они выстроились как на параде перед Малым дворцом по стойке «смирно», подняли знамя дружины Университетского квартала с изображением черной пятиголовой гидры с бирюзовыми глазами на багровом полотне. Фрейлины принцессы Вероники долго и придирчиво рассматривали его в лорнет, обсуждали, что они сшили бы лучше, поссорились с княжескими невестками. Но князь Мунзе спешился, перекрестился и, приложив руку к груди, молча и торжественно встал между ними, на чем ссора как-то сама собой и завершилась. Видя эту сцену, принцесса велела передать ему, чтобы отправил всех своих домой, а сам, вместе с младшим сыном, подождал внизу, пока она и ее свита не соберутся к выезду.

Собрались относительно быстро, но всех задержала принцесса Вероника. К ней в кабинет явился какой-то важный человек из герцогской администрации, вручил толстую папку и сказал, что требуется какое-то срочное заключение, так что выехали только около шести часов вечера. Неспешно, торжественной верховой процессией, пересекли Соборную площадь, проехали под аркой ратуши, выехали на проспект Булле, поехали по нему вниз, в сторону проспекта Рыцарей.

На перекрестке, у дома депутатов, нес вахту почетный караул, облаченный в нарядные доспехи с лиловыми клубными лентами. Лейтенант Манко и его люди поклонами приветствовали герцогиню и ее свиту. Заметив князя Мунзе, рыцарь одобрительно прищурился, кивнул ему. У моста ярко горели фонари. Перегородив проспект, здесь стояло множество колясок, повозок и карет. Тусклым железом и нарядной краской сверкали ипсомобили. У коновязи не хватало мест. На широких ступеньках, в стороне от входа, сидели, ожидали своих хозяев и рыцарей оруженосцы и лакеи.

Процессию встретили граф Прицци, Пескин, барон Тинвег и майор Вритте. Военный комендант чинно поклонился принцессе, сдержанно, но радушно улыбнулся ей, на что она благосклонно кивнула в ответ. Протянув руки, помог спешиться, галантно взяв под локоть, повел в ярко освещенные электрическим светом распахнутые двери депутатского дома, за которыми сиял множеством огней богато отделанный белым мрамором, зеркалами и желтым лакированным деревом, украшенный статуями и декоративными растениями холл, к ведущей на второй этаж выложенной зеленой ковровой дорожкой парадной лестнице.

Наверху, в залах, играла музыка. Рыцари и гости почтительно расступались, салютовали, прикладывая руки к груди, улыбались, низко кланялись герцогине, приветствуя ее как саму правительницу Гирты, а графа как самого Герцога. Суровые рыцари, облаченные в красные, черные и синие мантии с золотыми и серебряными цепями и позументами, в расшитых блестящими письменами шарфах с длинными хвостами, закинутыми за плечо, в украшенных наградными подвесками и нарядными накладками портупеях, с суровыми и грозными лицами торжественно вставали по стойке «смирно». В готовности служить, сжимали перебитые пальцы на эфесах мечей. Такие же гордые и торжественные женщины, их жены, дочери и сестры в тяжелых длиннополых одеждах, в расшитых золотыми кошками, извивающимися драконами и змеями, цветами, волнами и листьями накидках, в украшенных теснением кожаных перчатках, поясках и сапожках, с переливающимися в свете ярких электрических огней красными, лиловыми и зелеными камнями в заколках, браслетах и ожерельях, с перевитыми нарядными, цветов Гирты, лентами волосами, держались за локти сопровождающих их мужчин. С благосклонными улыбками взирали на графа, принцессу и ее свиту. Прикладывая к лицам рукава и веера, скалились, весело перешептывались, поводили плечами, с улыбками обсуждали новоприбывших.

— А где же Борис? — спрашивал кто-то, многозначительно кивая на графа Прицци, что вел под руку такую же властную и гордую, держащуюся за него как за своего мужа, принцессу Веронику.

— Да он никогда сюда не приедет! — отвечали ему, приподнимая большим пальцем в ножнах меч и клацая им в знак важности своего мнения.

Граф проводил принцессу и ее многочисленную свиту на второй этаж, где в просторном банкетном зале с окнами с видом на проспект Рыцарей, мост и реку стояли заранее расставленные для них диваны, стулья и кресла, а в стороне был накрыт стол с холодными закусками и напитками.

Здесь их уже ожидала большая компания городских депутатов, старшин, банкиров и их нарядных и важных сыновей. Приветствуя герцогиню, они ловко расступались перед ней, оправляя столичные сюртуки, вскакивали со своих мест, добродушно улыбаясь, слегка кланялись, веселыми голосами осведомлялись как здоровье и настроение. Бодро шутили, как и все важные люди, что всегда на «ты» даже с самым высокопоставленными лицами. Закончив приветствия, формально откланявшись, спешно отходили, как будто дорога была каждая минута, собирались в маленькие кружки по двое по трое, чтобы продолжить свои разговоры о новостях, событиях в мире и политике. Важно салютуя друг другу фужерами, веско и аргументировано высказывали свои оценки, ссылались на знакомых влиятельных и известных людей, их мнения и мысли, излагали их с таким видом, что, глядя со стороны, могло показаться, что именно они и есть истинные и полноправные правители герцогства. Но как только следом за принцессой, графом и остальными в зал потянулась и приветствовавшая их внизу и на лестнице шумная и многочисленная молодежь, добродушно морщась и покачивая головами «ах, как все сумбурно, сколько вас здесь!», как-то постепенно прекратили свои разговоры, а потом и вовсе начали покидать зал, переходить в другие помещения, чтобы найти место где потише и никто не будет мешать важным деловым беседам, которые обязательно надо провести, пока все рядом и не за кем не нужно бегать по особнякам и кабинетам.

Все собрались у стола, принцесса Вероника запрокинула голову, зарумянилась, улыбнулась, умелым быстрым движением закинула на запястье широкий рукав, сложила пальцы троеперстно и энергично перекрестилась в сторону окна и темного ночного неба. Ее жесту последовали и остальные, и за этим делом еще не успели набрать себе закусок и напитков, как в зал ворвался, хорошо поставленной грациозной походкой направился прямиком к герцогине, высокий и очень модный молодой человек. С красивой бородкой, коротко подстриженный, облаченный в стильно, под столичный манер, распахнутую на широкой груди красно-золотую мантию, штаны со стрелками и блестящие лакированные туфли, он возглавлял компанию таких же богатых, восторженных, нарядных и шумных, как и он сам, молодых людей и девиц. Протягивая принцессе Веронике роскошный букет цветов и подарок в коробке перевязанной гербовой черно-багрово-лиловой лентой, он радостно приветствовал герцогиню как давнюю и близкую знакомую. А когда та формально протянула ему руку, чтобы он поцеловал ее, низко наклонился и заглянул ей в лицо с таким пламенным, вдохновением и властным видом, как будто собрался прямо тут делать ей предложение стать его невестой.

— Вероника! Ваша светлость! — с гордым и волнительным придыханием протянул он ей букет, на что принцесса весело и надменно улыбнулась, бросила быстрый, многозначительный взгляд на графа Прицци, который все это время был рядом с ней, держал ее под руку, не выражал никакого протеста этой веселой молодецкой игре, и сделала повелительный жест Регине Тинвег забрать подарок и цветы.

Но сын мэра Гирты ничуть не смутился таким обхождением, улыбнулся еще шире и тут же предложил ей танец, на что герцогиня все также радостно и фамильярно ответила, что она еще не выпила, и потребовала принести ей чего-нибудь некрепкого. Он ушел и вскоре вернулся с фужером игристого вина в руке. Приняв напиток, принцесса Вероника быстро и нетерпеливо поблагодарив юношу за оказанную услугу, предложила не уходить далеко, сесть где-нибудь поблизости и тут же снова обернулась к графу и своей свите, чтобы продолжить прерванную этим явлением, веселую беседу.

Яркий электрический свет слепил глаза с вечерней темноты. Окна были раскрыты, от них веяло теплой августовской свежестью, водой и ивами, что росли на склоне под окнами, на высоком берегу реки. Все было необычайно ярко и весело. В соседнем зале закончились танцы, музыканты взяли перерыв и теперь граф Прицци сел за рояль, что стоял в банкетном зале и исполнил известное музыкальное произведение. Набрав от стола бутербродов, держа в руках фужеры, все потянулись к инструменту. Собрались у него большой шумной компанией, поставив на крышку напитки. Кричали, шутили, задирались, смеялись, грозно клацали мечами в ножнах, пожимали бока, пальцы и локти своих девиц.

Явился магистр Роффе, мэр Гирты, очень высокий плотный человек уже в летах, но все еще статный и крепкий. С руками кузнеца-молотобойца, с лысиной на затылке, но длинными заплетенными в косу волосами и аккуратной, модельно подстриженной бородой, на чудачества и веселье молодежи он смотрел благодушно и весело. Приметив в толпе принца Ральфа, которого принцесса Вероника распорядилась взять с собой, он подхватил его под руку, отвел к окну, подозвал своего помощника и о чем-то доверительно заговорил с ним. Вокруг собрались, вернулись из своих кружков, и другие важные люди из свиты мэра. Встали рядом с ним, требуя каких-то сложных и быстрых ответов.

Граф Прицци отошел. Какой-то кавалер исполнил этюд на рояле и спел куплет, но, его дама засмеялась и сказала, что хочет танцевать, и он ушел вместе с ней. И тут случилось то, чего не ожидал никто: высокая шелестящая длиннополыми одеждами фигура, энергично протолкнулась через толпу и, пока никто не занял место у клавиатуры, села за инструмент. Словно пытаясь понять, что теперь с ним делать, на миг уставилась на него, замерла перед ним, без всякого движения.

Кто-то успел сказать, что она сумасшедшая и изумился, что она здесь делает, но Эмилия Прицци словно не слышала ни удивленных возгласов, ни недоумевающих реплик. Посмотрев перед собой, так, как будто она была одна во всем зале, энергичным движением откинула с плеча свою длинную и тонкую, перевитую алой летной косу в которую была заплетена часть ее волос на правом виске, и без всякого счета ударила по клавишам столь резко напористо и сильно, что, казалось бы от этого скорее эмоционального, чем звукового удара, зазвенели стекла и затряслись пол и стены. Кто-то что-то вскрикнул, но все голоса, все посторонние звуки, тут же потонули в этом напористом потоке аккордов и нот, какой-то необычайной, похожей одновременно на шум буйной горной реки, или шелест листьев под порывами ветра музыки, моментально заполнивший все помещение.

Усмешки на лицах сменило недоумение, а потом и восторг: белые необычайно худые и жилистые руки стремительно летали над клавишами, надавливая их, казалось бы вез всякого порядка, структуры и системы, при этом рождая какой-то абсолютно неподвластный никакой логике, но при этом математически точно выверенный и необычайно целостный, захватывающий, дезориентирующий, заставляющий сжиматься и чаще биться сердце мотив. Один переход стремительно следовал за другим, ноту сменял аккорд, терцию секунда и невозможно было определить, какая фигура будет следующей в этом чуждом человеческому разуму, отчаянном и беспорядочном, как порывы ветра, напеве. Разговоры в зале притихли. Все с интересом и вниманием обернулись к исполнительнице.

— Кто ее сюда пустил? — брезгливо поморщился банкир Загатта, плотный, неприметный, среднего роста мужчина, с мрачным, недовольным и требовательным лицом пресыщенного всеми материальными благами человека, возмутился, брезгливо высказался, но только так, чтобы слышали лишь стоящие рядом друзья и коллеги. Его лицо стало еще мрачнее, чем обычно: по всему было видно, что эта потусторонняя музыка, рожденная в сердце больной, умалишенной женщины чем-то задела и оскорбила его до самой глубины души.

Магистр Роффе пожал плечами, нахмурился, многозначительно продемонстрировал у уха, что ему громко, жестом предложил пройти в другой зал, с чем все, кто был в его кружке, согласились и направились за ним.

Но прошло не больше минуты, как графиня опустила ладони, гордо откинулась назад, картинно и пренебрежительно улыбнулась в сторону так, что бледная кожа на ее худом лице натянулась, губы скривились, ямочка на щеке обратилась глубокой темной расщелиной.

— Что это за произведение? — спросил кто-то — это было великолепно!

— Откуда эта мелодия? Вы сами сочинили?

— Нет — ответила графиня как будто совсем не тому, кто ее спросил и, резко крутанувшись на стуле, протянув длинные, худые, негнущиеся ноги, встала от инструмента, отставив в сторону руку, как будто для танца, прошла прямо через толпу с таким видом, словно вокруг нее никого не было.

Вернулся барон Кристоф Тинвег. Облаченный в черную с серебром мантию, широкоплечий и крепкий мужчина лет тридцати с пронзительными серыми глазами и длинными светлыми усами и бородой, он бережно поймал ее за слепо отведенную в сторону руку, словно пытающуюся нащупать что-то в полной темноте.

— Пойдем танцевать — сказал он ей на ухо тихо, обнимая ее за плечи. Словно слыша только его голос, графиня чуть кивнула, и сомкнула длинные белые пальцы на его руке.

Церемониймейстер в парадной кирасе и черных с алым перчатках, чинно прохаживался по вальсовой зале, громко и торжественно, тем, кто не услышал с первого раза, объявлял название танца, умело и ловко организовывал построение. Последний раз пройдясь вдоль окон, проверив, все ли готовы, он принял благородный вид генерала на войне и уже собрался командовать дирижеру, но барон Кристоф Тинвег и Эмилия Прицци спешно прошли вдоль цепочки пар, подвинули первую, сами встали во главе процессии. Церемониймейстер кивнул, дирижер взмахнул палочкой, барабан отсчитал ритм. Ударил по соль-диезу бас, запела виолончель.

— Идут! — сообщил кто-то, обратил внимание принцессы.

Граф Прицци, что сидел на подоконнике, согнув в колене одну, и опустив на пол другую ногу, герцогиня, ее спутники и все присоединившиеся к их большому и веселому кругу с интересом обернулись к двери. Граф прищурился, принцесса Вероника зловеще улыбнулась, но моментально подавив в себе, было начавший разбирать ее, смех, ловко подобрав подолы мантии и платья, села на подвинутый ей кем-то из свиты стул, приняла серьезный и деловой вид. С картинной, нетерпеливой скукой обернулась вполоборота, положила ногу на ногу, оправила волосы. Пренебрежительно облокотившись о спинку, поглядывая в сторону вальсового зала, с видом красотки, которой танцы, музыка, смех и игристое вино важнее серьезных разговоров о политике, приготовилась принимать магистра Роффе и его людей.

Многочисленные спутники принцессы спешно поднялись со своих мест, встали полукругом за ее спиной, как молчаливая и грозная свита вокруг восседающей на троне королевы. Мужчины расправили плечи, чинно положили руки на эфесы мечей. Женщины приняли торжественный и злой вид.

Мэр Гирты во главе делегации важных, с характерными лицами привычных к финансовой и административной работе, обличенных властью и влиянием мужчин, быстрой деловой походкой прошел вдоль окон, подошел к герцогине, приложив раскрытую ладонь к груди, коротко и формально поклонился. За его спиной стояли банкир Загатта и принц Ральф, которому указали выйти вперед и встать рядом с мэром. В знак подтверждения важности встречи, к их компании также присоединилось не меньше полутора десятка известных землевладельцев и рыцарей.

Произнеся короткую вступительную речь о том, что он очень рад, тому, что ее светлость соблаговолила лично посетить этот скромный прием по поводу именин его родного сына, магистр Роффе вежливо посетовал, что несмотря на то, что ввиду некоторых событий и возникшего недопонимания, за предыдущую неделю он неоднократно обращался в герцогскую администрацию и, в частности к ее светлости, через своего помощника с просьбой проведения рабочего совещания для прояснения некоторых финансовых и административных вопросов, за это время, он так и не получил на все свои просьбы никого внятного ответа. В связи с этим, сейчас, он хотел бы лично договориться о проведении серии рабочих встреч посвященных актуальным накопившимся проблемам и их решению, а также выработки единой концепции среднесрочного стратегического развития региона в рамках взаимодействия герцогской администрации с финансовыми и венными элитами Гирты.

Бросая задумчивые взгляды на носок своего черного ботинка, которым она покачивала над сверкающим свежим воском паркетом, принцесса, не перебивая, выслушала его речь. Убедившись, что мэр договорил, словно бы обдумывая ответ, подперла подбородок рукой и ответила тем же формальным и сухим языком, что на данный момент у нее достаточно плотный рабочий график, но как только меморандум, который помощник мэра по каким-то причинном так и не донес до нее за эти дни, лично, будет на ее столе, она тут же ознакомится с ним и приложит все свое влияние на администрацию сэра Булле для решения актуальных и перспективных задач, стоящих перед органами управления герцогства. А пока она не видела его, она не может сказать ничего конкретного, но при этом всецело поддерживает необходимость проведения внеочередной серии встреч для разрешения накопившихся финансовых и административных противоречий и проблем. На что магистр Роффе вежливо поблагодарил ее и, протянув руку, взял у одного из депутатов толстую папку, попытался вручить ее принцессе Веронике лично, но, ни она, ни граф Прицци ее не приняли. Не выказали желания брать ее в руки вперед старших и остальные спутники герцогини.

— И все же, от лица магистрата и совета города, я хотел бы настаивать на скорей шей встрече… — с невозмутимостью профессионального политика, сообщил принцессе мэр. За его спиной уже недовольно хмурили лица депутаты и рыцари. Банкир Загатта кривил рот, давая понять, что он же предупреждал, что все это бесполезно, но герцогиня ответила уже совсем беззаботным тоном, с интересом глядя в вальсовый зал за распахнутой настежь дверью.

— Возможно завтра. Обратитесь к леди Тинвег, чтобы назначила вам время.

И, вспорхнув со своего кресла, сделав нетерпеливый жест своей свите, направилась к выходу из помещения. Только зашелестели ее длиннополые одежды и загремели по паркету башмаки.

— Они же обидятся! — глумливо заметил Фарканто, кивая на мэра и его людей.

Войдя в зал, принцесса остановилась у колонн, прищурилась на танцующих и обернулась к графу Прицци.

— Лучше бы веревку вместо цветов подарили, чтоб всех их на ней и перевешать — пожаловалась она и, тяжело и яростно выдохнув, как маленький дракон, протянула графу локоть — Август, пойдемте танцевать, мне нравится танцевать с вами. Вы самый лучший в Гирте.

— Вы льстите мне, моя леди — с улыбкой поклонился ей граф и протянул ей руку в ответ.

— Но дерется он все-таки лучше, чем танцует — кивнул за его спиной князь Мунзе, с чем все и согласились.

Граф Прицци станцевал с принцессой Вероникой, Рейн Тинкала пригласил Марису, чем очень польстил ей. Принесли игристое вино, пирожные и печенье. Фарканто, который сегодня был один, присел на подоконник рядом с бароном Кристофом Тинвегом и Эмилией Прицци, положил на колено свой меч, молодцевато улыбнулся графине, на что она тоже ответила ему бледной, но радостной улыбкой.

Что-то изменилось в ее отстраненном холодном облике, словно танец и музыка на какое-то время снова вернули ее к жизни. Пальцы крепко сжались на руке барона, словно она испугалась, что весь этот водоворот звуков, танцев и людей унесет ее прочь от него, выбросит где-нибудь далеко, в холодной и ветреной ночи.

Казалось, ее совершенно не беспокоили ни мужчины, что при оружии пришли на этот торжественный банкет, ни случившаяся недавно напряженная беседа. Все осталось где-то в стороне. Ее пальцы вздрагивали в такт музыке, словно пытаясь нащупать незримые струны или клавиши, чтобы влиться в этот поток звуков, аккордов и переливов. Большие светло-карие глаза лучились радостным теплым светом. Заворожено глядя на танцующие пары, она внезапно подвинулась ближе к барону Тинвегу и откинулась на него спиной, а тот машинально обнял ее одной рукой за талию, другой за узкие плечи.

— Как переговоры? — несколько смутившись этих действий, но стараясь не подать виду, как бы невзначай поинтересовался у Фарканто рыцарь.

— Готовят заговор — беззаботно ответил тот и закурил.

— Тут Загатта Младший подходил ко мне — сообщил Пескин графу Прицци, когда они с принцессой Вероникой закончили танцевать и вернулись к остальным — интересовался, кого все-таки сожгли во в ночь фестиваля на площади перед Пришествия.

— Ну это пусть он у Бориса спрашивает, кого там они на костер кинули — пожал плечами, рассудил граф Прицци, все еще держа за руку принцессу Веронику — нас с вами, Вольфганг, там вообще не было.

Он многозначительно кивнул принцессе, что улыбнулась его шутке, пожал ей локоть, обращая ее внимание, и сообщил.

— Кстати, я выслал Борису приглашение, но, похоже, он меня игнорирует.

— Какое сожаление! — как будто беззаботно кивнула она и улыбнулась, но вышло неестественно. Она была разгорячена танцем и громкой музыкой. Граф Прицци взял у слуги бутылку, собственноручно продавил пробку, наполнил кубок светлым игристым вином и галантно поднес ей. Принцесса с благодарностью кивнула, но лишь вежливо коснулась губами напитка и отставила фужер. Рейн Тинкала, что все это время внимательно и с завистью следил за графом и принцессой, но держался чуть в стороне, крепко, с досадой непроизвольно сжал пальцы Марисы, напрягся еще сильней, чем, к своему несчастью обратил на себя внимание герцогини, что даже не обернувшись к нему, лишь снисходительно посмотрела на наследника Фолькарта через зеркало, рядом с которым они стояли с графом Прицци. Полноватый, широкий в талии и бедрах, с мягким округлым румяным лицом, в арбузно-красной мании, с золотой цепью из лавровых листьев на рукаве, при старомодном кованом мече в кожаных, украшенных заклепками, ножнах, по сравнению с другими блистательными гостями, больше всего он напоминал не принца, а сельского пижона, купившего обновку на городском рынке. Не хватало только зеленой пелерины с капюшоном, на конце которого пришит оловянный бубенчик и большой глиняной кружки с ювом в руке.

Полной противоположностью наследника Фолькарта был граф Прицци.

Немолодой, с густыми седеющими усами и длинной толстой косой темно-русых, тоже с проседью волос, при лиловой ленте, в пурпурной мантии из тяжелой плотной ткани, больше напоминающей какой-то необычный изящный доспех, чем парадную одежду, своими гордыми, непреклонными посадкой головы и плеч, своим острым профилем с крупным ястребиным носом, он напоминал изображение полководцев прошлых времен с древней, достойной коллекции известного нумизмата, монеты. Узкие столичные штаны из плотной парусины, черные блестящие ботинки с острыми носами и золотая рыцарская цепь на бедре рядом с длинным узким мечом в деревянных лакированных, с серебряными накладками, ножнах, довершали образ самого благородного и воинственного рыцаря Гирты. Заметив выразительный и пренебрежительный взгляд принцессы, прямо так и говорящий, что сравнение не в его пользу, наследник Фолькарта смутился, и как хулиган из подворотни, принял еще более презрительный и гордый вид.

Локоть принцессы дрогнул, словно бы невзначай оборачивая в его сторону графа Прицци.

— Дуэль? — заметив напряженное выражение оппонента, тут же уловив намек, манерно склонился он ухом к Рейну Тинкале, словно уже плохо слыша его вялый, неразборчивый, лепечущий, еще не сказанный ответ.

Сделав безразличное лицо, граф Тинкала отвернулся, проигнорировав насмешку, сделал вид, что не слышал, о чем его спросили.

— Тогда я заберу вашу женщину — ответил ему граф Прицци и, с поклоном поцеловав руку принцессе Веронике, на что она с благосклонной улыбкой сделала книксен, подхватил под локоть Марису, властным движением, которому она нисколько не сопротивлялась, отстранил ее от Рейна Тинкалы и повлек в соседний зал, где столичные музыканты, известная популярная группа, уже готовили инструменты и аппаратуру к выступлению.

— Мой юный друг — держа в руке фужер с игристым напитком, к ним подошел герцог Вильмонт Булле, что все это время наблюдал за всем происходящим в зале со стороны — треснете ему как следует в шлем. Ей Богу, он вас провоцирует.

— Это точно! — весело согласился Фарканто — но Рейн, все же зря вы его рассердили. Вместо зарядки по утрам сэр Август бьет людей.

— Прислали дополнительные наряды на снабжение на две тысячи человек строевого состава, две тысячи лошадей, и еще тысячу нестроевых, запрашивали егерский батальон для маневров и стрельб. Собираются выдвинуть на согласование маршрут тренировочного марш-броска с переправой через Керну — сообщил Пескину вернувшийся из соседнего зала майор Симон Вритте, высокий, мужчина благородного облика, с большими серыми глазами, бакенбардами, усами и чистым высоким лбом умного, открытого и смелого человека. Сегодня он впервые пришел на торжественный прием со своей невестой. Первые две минуты от начала банкета Эльса Гутмар изо всех сил делала вид, что ей все здесь чуждо и неинтересно, но повстречав знакомых веселых девиц и их грозных кавалеров, заметив как другие незамужние девушки смотрят на высокого красивого майора, скалятся, улыбаются ему, заискивающе здороваются, заговаривают с ним, выпив фужер игристого вина и поев пирожных, уже не выпускала из своих цепких рук его локтя, не отходила ни на шаг и удалилась только когда подошел Пескин со своим блокнотом, и уже сам майор строго приказал ей отойти, пока они не обсудят дела, и он не вернется к ней.

— И вот, даже несмотря на то, что я здесь, они уже все обращаются только к тебе! — подошел, добродушно улыбнулся герцог Булле принцессе Веронике. Сегодня он был в хорошем и веселом настроении — совсем совесть потеряли, наглецы. Что ж, пока они не передрались друг с другом, доверяю отрубить пару голов на твое усмотрение!

Он ловко снял с тонкого жилистого пальца перстень и вручил его герцогине. Та с поклоном приняла его и, разомкнув цепочку на шее, поместила его у себя на груди рядом с нательным крестиком. Когда она прятала цепочку обратно за ворот, в свете ярких, исполненных в виде декоративных растений, настенных светильников, под ее модной алой рубашкой отчетливо сверкнула блестящая чешуя доспеха скрытого ношения, тускло переливающаяся радужными багровыми бликами.

— Сколько у вас человек? — отойдя от майора Вритте, осведомился у графа Тинкалы Пескин.

— Двести семь — обиженно ответил тот, наливая себе игристого вина в два фужера и залпом выпивая один.

— В Сорне? — ничуть не смутился его тона, уточнил рыцарь — извольте переместить их вот по этому адресу. Он достал из поясной сумки пенсне, блокнот и химический карандаш, написал на чистом листе название улицы, развернул блокнот к графу и, убедившись, что тот прочел, закрыл страницу.

— Либо завтра утром вы будете там, либо, настоятельно рекомендую до рассвета покинуть Гирту — объявил он коротко и ясно, снял пенсне и спрятал письменный прибор обратно в свой планшет.

— Рейн, но вы же не покинете нас так быстро? — к раздосадованному столь пренебрежительным отношением к своей персоне наследнику Фолькарта подошла принцесса Вероника, крепко схватила его под локоть и с улыбкой заглянула ему в лицо снизу вверх тем ласковым, радушным взглядом, после которого можно простить любую, даже самую горькую обиду.

— Приехали как завоеватель, а уедете ни с чем.

Граф Рейн вздрогнул, словно жаркое электричество полилось по его венам, передавшись от этого крепкого рукопожатия герцогини. Что-то раскаленное и яростное вспыхнуло у него под горлом в груди.

— Я останусь в Гирте! — повернув лицо к принцессе, вдохновенно глядя ей в глаза, с пылкой готовностью, сказал он ей — все мои войны будут в вашем полном распоряжении, моя леди!

Его кулак сжался, порыв вскочить, пойти, найти графа Прицци и вонзить ему с размаху в живот меч, захватил его сердце…

— Ну вот и отличненько. Значит мы договорились! — кивнула принцесса и, моментально отпустив его руку, завела беседу с кем-то другим.

В соседнем зале приглушили свет. Ритмично забил барабан, зазвенели клавиши электропианино, мелодично заиграла перегруженная гитара, запела скрипка. Известная модная мелодия, синтез напевов прошлых веков и современных инструментов, всколыхнул сердца в едином порыве, призывая покинуть столы и кресла, пойти и послушать концерт.

Как будто заинтересовавшись звучанием, обернулась, прислушалась, направилась в сторону музыки и принцесса Вероника, позвала за собой остальных. Со всеми ушли и Кристоф Тинвег, которого увлекла за собой Эмилия Прицци, герцог Вильмонт Булле, майор Вритте с Эльсой Гутмар, и Пескин.

Граф Тинкала остался один. Присев на мягкий кривоногий стул, подпер голову ладонью, прислушиваясь к музыке, в одиночестве приуныл над недопитыми фужерами. Рядом из знакомых остались только Гармазон и Элла, что увлеклись крепкими напитками и были уже изрядно пьяны и какой-то одетый скромно, но нарядно одновременно господин лет тридцати, с длинными темными волосами, темными глазами и большой кожаной папкой на коленях. Сидя на низком диване, высоко заложив ногу за ногу и деликатно держа в руках модную перьевую ручку, крупный, но не толстый, с мягкими руками, приятным добрым лицом и в очках, он был похож скорее на какого-то важного столичного служащего, чем на придворного Гирты.

— Максвелл Эмрит — приложив руку к груди, представился он графу из кресла — капитан юстиции второго класса. Я тоже родом из Фолькарта и очень рад нашей встрече. Если потребуется, для меня будет честью оказать вам квалифицированное юридическое сопровождение.

Последними печальными и вдохновенными аккордами фортепиано закончилось выступление столичных артистов. В вальсовой зале отдохнувшие скрипачи уже ожидали новых распоряжений от церемониймейстера. Важные господа и рыцари, кто не готов был танцевать снова, или кому было просто не с кем, расселись на диванах и стульях, закинули ногу на ногу, закурили, распустили верхние застежки мантий, ослабили шарфы, снова завели свои респектабельные деловые беседы. Лакеи принесли новые кушанья, бутылки с вином и чистые фужеры, переменили блюда на столе.

За окнами стояла ночь. На мосту через Керну, на набережной ниже полицейской комендатуры и стенах крепости на скале, горели фонари. С непривычки устав от танцев, музыки, шума, дыма и выпитого, Мариса, отошла к окнам. К ней подошел граф Прицци.

— Вы вызвали сэра Тинкалу на дуэль? — поинтересовалась у него Мариса, когда тот усадил ее в кресло у окна и принес ей фужер вина и конфет.

— Мне омерзительны трусы и бесхребетные тряпки, которые, раз избив слугу, или пьяницу в кабаке, мнят о себе, что имеют право бахвалиться и хамить всем подряд без всяких на то причин — ответил граф, присаживаясь рядом на подоконник, насыпая себе на руку нюхательного табаку и предлагая Марисе табакерку. Та кивнула, тоже насыпала себе на тыльную сторону руки и поочередно вдохнула крепкую, приятно жгущую нос пыль.

— Не видела, чтобы сэр Рейн кому-нибудь хамил — слегка изумилась его ответу Мариса — он галантный кавалер…

— Если он не хамил лично вам, это не значит что он не хам в принципе — строго ответил ей граф Прицци и философски-снисходительно рассудил — что вообще женщины понимают в мужчинах? То, что если мужчина скачет на задних лапках, исполняет любую прихоть, смешит и сам хихикает, значит, он милый. Если он злой, значит сильный, раз хамит, значит смелый, а если не лижет ей сапоги, он мерзавец и скотина? Доверьте женщинам выбирать себе мужей, и они тут же нарядят своих нежных женоподобных мальчиков с подведенными глазками в узкие розовые штанишки и не выпустят за порог из постели. Такое общество обречено на гибель.

— Скорее всего, так и есть — кивнула Мариса, доставая трубку и раскуривая ее — но сэр Тинкала не похож на женоподобного мальчика…

— Это несложно проверить.

— Прямо здесь? — уточнила Мариса и лукаво прищурилась, почти как принцесса Вероника.

— Зачем портить вечер? И так слишком много тех, кто любит делать всякую дрянь и мешать окружающим жить. А кровь надо лить на землю, а не на ковер или паркет — салютуя проходящим мимо знакомым, ответил граф Прицци. Он сидел на широком подоконнике боком, держа в руках табакерку, свесив одну ногу и согнув вторую в колене, так что в своем облике, при цепи и мече на фоне темного ночного неба, он был похож на персонажа из какой-то романтической рыцарской книжки.

— Пускай повеселит нас на охоте, покажет себя во всей красе, а будет не смешно, или леди Булле не понравится, никогда не поздно отрубить ему руку и бросить в Керну. Кстати оповестите сэра Вертуру, леди Вероника хотела видеть вас обоих в своей свите.

— Да, конечно… — уже совсем захмелев от вина, рассеянно ответила Мариса. Приметив что она устала, граф легко спрыгнул с окна, поцеловал ей руку, галантно попрощался и исчез в толпе.

Принцесса Вероника нашла Марису задумчиво сидящей в одиночестве в кресле у окна, с фужером и трубкой в руке.

— Ты грустишь потому что одна, а он уехал? — строго и холодно спросила герцогиня. Мариса спешно встала с кресла, оправила полы мантии, вежливо поклонилась, опустила глаза в пол и молча кивнула в ответ.

— Я уже распорядилась найти твоего Марка — сказала ей герцогиня — но они за городом по служебному поручению. Ничего, потерпишь. Дело мужчины служить, а женщины растить детей, прибираться в доме и утирать слезы разлуки в ожидании, когда муж вернется с войны. Пойдем. И если Марк тебя не устраивает, отдай его мне, я найду ему достойное применение.

— Нет, меня все устраивает, моя леди — ответила Мариса учтиво, но с улыбкой, и последовала за герцогиней.

— Дитрих! — властно обратилась к князю Мунзе, что уже с готовностью ждал ее у дверей, распорядилась принцесса — четверых коней к черной лестнице, сэр Раскет, проводите нас до Гримма.

Через пять минут они были у дверей, что выходили на проспект Булле, где их уже ждали Корн с друзьями, держащие под уздцы четырех оседланных коней. Надев на плечи выданные им одним из рыцарей специально на случай такой поездки неприметные бордовые плащи, накинув тяжелые капюшоны так, чтобы в темноте было не видно лиц, принцесса Вероника и Мариса в сопровождении маркиза Раскета и князя Мунзе, выехали в сторону улицы генерала Гримма. Простые и обычные седла покрывали спины лошадей, и со стороны могло показаться, что это две подруги прогуливаются верхом по городу, наслаждаясь свежим ветром и хорошей погодой в сопровождении двоих кавалеров, которых позвали с собой, просто чтобы было не страшно на темных ночных улицах, набережных и проспектах. Они сделали круг, обогнули по подножью скалы сад и дом графа Прицци, выехали на перекресток, к дому, где жили Вертура с Марисой. Оставив мужчин на улице, под фонарем, охранять лошадей, вошли в парадную, миновали открытую дверь в комнату консьержа, где старики сделали вид, что не заметили припозднившихся гостей, и поднялись на второй этаж в комнату детектива.

— Вот как вы живете здесь! — присаживаясь вполоборота к столу, положив локоть на высокую спинку стула, с интересом оглядывая комнату, сказала принцесса Вероника. Чиркнув спичкой, что в обилии лежали на листах бумаги, засветила керосиновую лампу на столе.

— Да — печально и устало ответила Мариса, спешно поправляя неаккуратно застеленную Вертурой постель. В комнате было сумрачно, холодно, одиноко и сыро. Пахло табаком и мокрыми поленьями. Мариса села на кровать, но тут же спохватилась.

— Вина моя леди? Вы будете пить?

— Да, немного — ответила герцогиня, устало улыбнулась и прибавила тихо, как будто ей было совсем непривычно произносить это слово — спасибо.

Мариса встала, взяла бутылку и налила в единственный фужер.

— А ты? — спросила принцесса.

— У нас только один фужер — развела руками та в ответ.

Принцесса улыбнулась, сделала маленький глоток и отдала кубок Марисе.

Так, некоторое время они сидели молча, курили. Мариса свою трубку с длинным чубуком, Вероника Булле свою, с зеленым огоньком и ароматным химическим дымом. За окнами проезжали редкие ночные кареты. В перерывах между ритмичным и звонким цокотом копыт было слышно, как переговариваются мужчины внизу у дверей. Негромко и важно обсуждают то, что сэр Ринья настаивает на необходимости дополнительных мероприятий по подготовке офицерского и строевого состава и предоставил на согласование расширенную программу маневров и военных учений, но скорее всего это только повод, чтобы в лишний раз получить из казны денег и напомнить о себе. Что в Гирте и ее окрестностях очень много людей, в том числе и среди крупных землевладельцев, кто должен мэтру Загатте, брату главы Королевского банка Гирты, и они непременно поддержат магистрат, если они с мэтром Роффе и сэром Ринья заявят о своем желании получить больше прав и автономии от герцогской администрации и прямых приказов сэра Прицци, без которого все эти демократии, свободы и суверенитеты, не отольются ничем иным, как новой смутой или хуже того, распадом герцогства. Обсуждали кто за кого, кто против, кто заслуживает доверия, кто нет, диспозицию и расклады сил.

— Слышишь, какие у нас мужчины? — глядя на печальный вид Марисы, ласково коснулась ее плеча, кивнула в сторону окна принцесса Вероника — они защитят нас любой ценой. Они смогут, смиренно сидеть и смотреть не будут, они не такие. И Марк у тебя такой же, как наши рыцари. С ним ничего и никого не бойся. Все, мне пора. Если хочешь, поехали ко мне во дворец. Я скажу, чтобы оповестили Марка, как только он вернется. Послезавтра охота. Вы тоже едете.

— Я дождусь его здесь — с благодарностью, печально, но твердо, кивнула в ответ Мариса — спасибо вам за доверие, моя леди. Вы незаслуженно добры ко мне.

Она встала, хотела проводить свою гостью вниз, но принцесса сделала повелительный жест остаться. Мариса поклонилась, попрощалась с герцогиней и закрыла за ней дверь, но не стала закладывать засов, заперла замок на ключ изнутри.

Через минуту внизу снова послышались голоса. Загремели удаляющиеся копыта коней. Принцесса и ее спутники дали в галоп по проспекту, возвращаясь обратно в дом депутатов к остальным.

Мариса сняла сапоги, легла на постель, поджала колени, укрылась пледом. Ей было одиноко и грустно в темноте. Она сама не заметила, как из ее глаз полились слезы, щеки и одеяло стали мокрыми. Она безгулно плакала, сама не понимая, что за боль без всяких повода и причин мучительно разрывает ее сердце.

Она не стала гасить лампу. Ей мнилось, что вот-вот Он тихо войдет в комнату, по привычке положит на стол ножны, подойдет к ней, ласково повернет на спину за плечо, сядет рядом и, склонившись к ее лицу, проникновенно заглянув в глаза, поцелует в губы. А она протянет руки, зажмурится, обнимет его, прижмет к себе и никогда больше не отпустит его ни в какой Лес.

— О, какие стильные! — несмотря на ранний рассветный час, у ворот полицейской комендатуры уже стояли, курили, развязно заломив руки в разрезы штанов, хвостист Прулле и бездельник Коц, вели какой-то бессмысленный с недосыпу, утренний разговор с дежурным полицейским. Бестолково смотрели на шествующую по проспекту Рыцарей процессию, благо и в правду, было на что поглядеть.

Длинная пешая колонна снаряженных как на какой-то чудной парад или фестиваль бойцов шагала под вертикальным знаменем с изображением сосновой ветви и закатного солнца — штандартом Фолькарта, мимо забора полицейской комендатуры, в сторону моста через Керну.

Грозные и бородатые длинноволосые бойцы в кожаных рубахах и кольчугах, в меховых шапках и с круглыми щитами с шишками-умбонами, с топорами, копьями и луками, шагали по два три человека в ряд, и были настолько непохожи на безразличных ко всему тощих, облаченных в форменные плащи и современные бригандины, солдат Гирты, что своим архаичным и пафосным видом вызывали веселые улыбки у ранних прохожих и входящих на плащ, спешащих на службу к утренней смене полицейских.

Дружину возглавляли трое верховых. Рейн Тинкала в серой кольчуге, меховой шапке с хвостом, просторном полукруглом плаще с роскошной меховой оторочкой и камнем-лалом на золотой заколке, ехал чуть впереди всех, обозначая командира дружины. Его сопровождали бард в таком же наряде, только теперь с волынкой, вместо арфы, на которой он наигрывал однообразную воинственную мелодию и могучий рыжебородый знаменосец в остроконечном шлеме. Рядом со стременем шагали барабанщик, отбивающий ритм в расписанный рыжими и черными магическими символами барабан, больше похожий на шаманский бубен чем на военный музыкальный инструмент и чернобородый, дикого вида, иерей в сандалиях и черном шерстяном балахоне, при топоре на поясе и с раскачивающимся на широкой, богатырской груди массивным железным кресте. Следом, не поспевая в шаг за старшими, семенил маленький тощий черноризый, послушник с ликом Спаса Нерукотворного и ларцом-дарохранительницей.

Оглашая утренний, еще не проснувшийся, город гулом барабана и пронзительными завываниями волынки, дружина не в ногу маршировала по проспекту, ничуть не смущаясь ни внимательных взглядов, ни насмешек. Вертура, Фанкиль и лейтенант Турко, придерживая усталых, клонящих понурые головы к лужам на мостовой, лошадей, стояли, ждали на перекрестке, пропуская их. Тупыми с недосыпа взглядами смотрели на этих воинственных и свирепых, как с картинки из книжки про бородатых морских разбойников, мужчин. Бессмысленно моргали, словно пытаясь понять, на самом ли деле они видят перед собой этих необычных людей, или это призраки давно канувших в глубине темных веков сражений и смут пробудились ото сна и теперь, как в стародавние времена, боевым маршем следуют по зову герцогской трубы, шагают на общий сбор по улицам и проспектам Гирты.

Но все это было на самом деле. И бородатые разбойники и меховые шапки, как у лейтенанта Турко и иерей с железным крестом и пронзительная гнусавая волынка.

Капитан Галько, тоже в доспехе, но не в архаичной кольчуге, а в современной легкой кирасе с набедренниками и оплечьями, надетой поверх аккуратной лиловой мантии, ехал впереди всех, держась на некотором расстоянии от графа Рейна Тинкалы. При рыцарских регалиях: ленте, подвеске и форменной шапочке, с шеей, манерно укрытой под самый подбородок широким и длинным лиловым рыцарским шарфом, при мече с блестящим фрезерованным винтом эфесом, и треугольном щите с гербом Булле притороченном к седлу, он сопровождал дружину, сигнализировал фиолетовым флажком экипажам и полицейским, чтоб не задерживали движение.

— Серьезные мужики — кивали от ворот с усмешками им вслед — эти точно навоюют!

— Камни перегрызут!

— Воротничками передушат! Хой, Вертура! Вы уже не в моде, вон ваши конкуренты, скорее нападайте со спины!

— А ну их всех — устало, с вялым раздражением бросил в ответ детектив, и они с коллегами въехали во двор.

В зале было холодно, печь не горела. Дверь в длинный коридор стояла нараспашку, сквозняк врывался в помещение через раскрытые настежь окна, приносил сырость и запах сопревших листьев. Вертура, Фанкиль и лейтенант Турко сидели на диване рядком, поджав плечи, кутались в плащи, с ненавистью смотрели на фужеры с обжигающим кофе, ждали пока остынет. Доктор Сакс зевал во весь рот, тер глаза, но был весьма доволен проведенным временем.

— Поймали синюю кошку! — хвастливо заявил он — всю ночь на весь дом выла! Клетку опрокинула, электричество перегорело! Фонари мигали на проспекте! У нее три головы и два хвоста, я даже и не думал, что такая тварюга вообще может быть!

— Эдмон — обратился к Даскину инспектор Тралле, кивнув на Фанкиля и коллег — поедете, проследите за той постройкой. Сегодня же. Йозеф, вчера вас не было, так что сегодня уборка, вы на дежурстве. Марк, Лео, найдете Анну, напомните, что никто не отменял ее обязанности мыть пол, потом поедете к Дюку домой, посмотрите что с ним.

Вертура и Фанкиль с мрачной досадой уставились перед собой, но возражать уже не было сил.

У ворот на мосту случилась заминка. Уже как четверть часа, там не хотели пропускать через заставу дружину северных гостей. Гулко и тяжело ухал барабан. По-прежнему фальшиво, врезаясь в воспаленный мозг своими дикими первобытными звуками, завывала волынка, эхом отражалась от стен домов на проспекте.

Утомленный ее назойливым, раздражающим гудением, инспектор Тралле подошел и рывком закрыл одно из распахнутых окон, но это нисколько не помогло, что привело полицейского в еще большее бешенство.

Когда они снова выехали на проспект, колонну уже пропустили. Белое пасмурное небо стояло над головами, светлело в переулках между высоких темных стен. С реки тянуло сыростью.

У дома депутатов хриплыми, усталыми голосами перекликались кучера и пажи. Покачиваясь в седлах, развалившись на сиденьях колясок, разъезжались припозднившиеся гости. Кое-как укрывшись плащами от утренней свежести, прикорнув на борт коляски, обняв для тепла жену, вяло махали рукой оруженосцу или лакею везти себя домой, но так, чтобы не растрясти на неровных мостовых.

Обелиск все также стоял в море на том же месте. Все также вокруг него, то исчезая, то появляясь в небе, плавно, как змея в воде, покачивая длинным сегментированным хвостом, летал зонд, описывал широкие, многокилометровые круги.

Оставив Фанкиля у парадной в компании словоохотливых дворников, с лошадьми, Вертура поднялся в свою квартиру. Здесь тоже было распахнуто окно. Мариса сидела у стола, закатав рукава чтобы не испачкались в чернилах, работала с каким-то текстом. Ее белая рубашка и волосы были растрепаны сквозняком, но в комнате было тепло от жарко натопленной печи.

— Мэтр Тралле распорядился… — крепко обхватив ее за теплые плечи, обнял ее со спины, что есть силы прижался лицом к ее голове, затерся щекой об ее затылок, сказал ей детектив.

— Я сделала специально для тебя новую прическу, а ты и не заметил! — с сокрушенным видом, наматывая на палец прядь волос, отстранилась от его ласк, перебила его Мариса.

— Да, красиво — с улыбкой согласился он и, положив ладони ей на плечи, взялся за ее волосы, принялся пропускать их через пальцы, гладить их.

— Не трожь руками, я их только вчера помыла! — неприязненно дернула плечом, бросила она в ответ.

— А ну хватит тут бездельничать, стерва! Марш на службу и быстро! — сильно сжал ее плечи, надавил всем весом, нахмурился детектив — все, рыцари и принцессы кончились, тебя ждут швабра, тряпки, немытый пол и ведро грязной воды.

Мариса встала со стула, ловким красивым движением оправила подол юбки, подошла в упор к с готовностью обнявшему ее Вертуре и, со счастливой улыбкой запрокинула голову, зажмурилась, прогнулась назад спиной, демонстрируя ему свою жилистую крепкую шею.

— Тебе хорошо с такими волосами — заверил детектив, лаская ее бока и спину, касаясь ладонью ее лица, с улыбкой любуясь ее новым обличьем — почти как леди Вероника.

— Ага! — самодовольно ответила она, энергично схватила его руками за шею и лицо и привлекла к себе.

— А правда что в Лире есть собор, который все называют «пианино»? — густо дымя трубками, лукаво интересовались старики, консьерж и его друг, у Фанкиля, что важно сидел, откинувшись в седле.

— Собор Святого Петра — уточнил тот — да у него черно-белая колоннада, снизу, с улиц, примерно так и выглядит.

— А Мазини это известный художник? — уже со смехом не унимались, допытывались они у рыцаря — врут, или нет?

— Довезем до конторы? — указал на вышедшую следом за ним на улицу, потеплее кутающуюся в тяжелый темный плащ Марису, детектив.

— Не выйдет — пожал плечами Фанкиль и похлопал по высокой луке седла между своих колен — эти седла, чтобы при погоне не вылететь, а не для того, чтобы кого-то возить. Для полицейских. Не для героев и их девиц. И боком на таком тоже неудобно, проверяли, ничего хорошего не вышло.

— Вот неудачники! — с наигранной досадой покачала головой Мариса.

И, махнув на прощение рукой, быстро зашагала прочь в сторону проспекта Рыцарей.

Дюка они нашли у себя дома, в одном из кварталов у Южной Куртины. Оставив лошадей какому-то невнятному, лохматому дворнику, вошли в огромное, четырехэтажное сумрачное строение, притулившееся к высокой скальной стене одного из тех серых каменистых холмов, которые Вертура видел с балкона герцогского дворца, в день фестиваля, когда они ездили на турнир, а потом в слободу святого Саввы, к Сталелитейным.

На лестнице было темно. Женщина с грубым, мрачным лицом, сестра Дюка, встретила полицейских, провела их темным, заставленным старой мебелью, сумрачным коридором, пропахшем грязными пеленками и псиной.

— Что вы раньше-то не приехали? Помрет же — сварливо спросила она, вытирая покрытые волдырями и отеками, разъеденные щелочью руки заношенным серым полотенцем.

Вертура и Фанкиль молча кивнули и проследовали за ней в заваленные хламом и тряпками комнаты, где селилось большое и шумное семейство родственников полицейского. Вошли в небольшую, и тесную от обилия разнообразного хлама, отгороженную фанерой в угловом зале каморку с кроватью, письменным столом и постелью. Дюк лежал на ней на каком-то темном, наваленном лохматой горой, тряпье. Тяжелый и густой, режущий нос, запах болезни стоял в комнате, но окна были закрыты. Рядом с топчаном, на табуретке, в тазу, в зловонной, грязной воде с содержимым желудка Дюка лежали, пропитанные кровавым гноем, пожелтевшие от многократного использования тампоны и бинты. Горка серых, свежевыкипяченных, видимо приготовленных для перевязки кусков ткани лежала поверх бумаг на рабочем столе. Наготове стояли самогонный спирт в бутылке из под «Лилового Номер Один» и мазь в коробке, пропечатанной полустершимися бледно-синими аптечными чернилами.

— Лео… — мучительно приоткрыл слезящиеся глаза больной — ради Бога, прошу вас, вы же можете, выньте из меня это…

Фанкиль взял со стола папку с должностными бумагами, помеченными «Для служебного пользования», что лежала среди книг и записей полицейского. Подвинул табурет, сел, положил ногу на колено, подпер голову локтем, молча продемонстрировал папку, уставился в лицо коллеге.

— Это не я, я не хотел… — начал оправдываться тот — сэр Булле сказал, что если я не соглашусь, он прямо там вырежет мне почки и печень…

И вялым движением откинул мокрую рубаху с груди. Повязка, что охватывала его тело, уже успела снова пропитаться гноем. Фанкиль протянул руку и начал разматывать бинты. Рана была уже в таком состоянии, что больной не чувствовал, как присохшие тряпки с хрустом отламываются вместе с побелевшей, лопающейся кожей и мышцами. На груди, на всей правой стороне над ребрами сине-желтым пятном темнел один большой гнойный пролежень. Кожи на ребрах уже не было. Пожелтевшая плоть и белые кости тускло блестели в сером пасмурном свете, пробивающимся через мутное окошко над рабочим столом больного и постелью. Под ребрами справа отчетливо розовел недавно очищенный, наверное местным доктором, но уже снова гноящийся разрез.

— Там диск — кивнул головой Дюк — он врос в меня, пустил корни, его не вынуть…

Фанкиль проверил горячий лоб больного, приложив руку на запястье, посчитал пульс.

— Можно вынуть — только и сказал он и, забрав служебную папку с документами, которую Дюк вынес из отдела, встал с табурета и вышел. На вопросительный взгляд сестры, многочисленных родственников и детей, ответил — спустите его вниз. Ждите телегу — и покинул квартиру полицейского.

— Он сказал, сэр Вильмонт? — принимая поводья из трясущихся рук похмельного, покачивающегося на нетвердых ногах лохматого дворника и вручая ему мелкую монету, уточнил уже на улице детектив.

— Да — мрачно кивнул, как будто вспомнив что-то очень дурное, неподвижно уставился вдоль домов Фанкиль — там, в карантине. На втором этаже. Я тоже его видел. Он работал с теми телами в операционной. Там еще было медицинское оборудование, похожее на современное.

Большие темные каменные дома, разделенные поросшими дикой малиной и акацией мусорными кучами, стояли, прижимаясь к высокому каменному обрыву. Улица загибалась вдоль его подножья, уходя куда-то вбок и вниз. Напротив парадной желтела глухая стена какого-то казенного учреждения расположенного немного ниже по склону горы. Из трубы на его пологой черепичной крыше, стекая прямо на дорогу, лился едкий белый дым. От него першило в горле и жгло в носу.

— Баня, наверное — подумал детектив.

Фанкиль остался у дома Дюка. Вертура поехал в отдел, передал докладную записку инспектору. Тот нисколько не удивился, оторвал от уборки Марису, передал ей донесение для Хельги Тралле и велел, чтобы отнесла не задерживаясь. Детективу же приказал взять санитарную телегу и ехать за больным. Когда они выезжали со двора, снова начал накрапывать дождь. Все думали, что это будет полноценный ливень: полицейские попрятались под навесом летней столовой и на скамеечках под ветвями растущих по старому земляному валу у реки тополей, но только несколько особенно крупных капель шмякнулось в сухую пыль на плацу, и дождь прекратился.

Когда детектив вернулся с Фанкилем и Дюком, все собрались в лаборатории.

Доктор Фарне, Инга и Хельга Тралле внимательно осмотрели больного полицейского.

— Вырезать-то вырежем — вдохнул дым из шланга своей курительной машины, заключил криминалист — только уже начался абсцесс и под жаропонижающим температура критическая. Я конечно сделал ему два антибиотика, но он все равно умрет. С нашими средствами это бесполезно.

Хельга Тралле согласно кивнула, в очередной раз аккуратно проверила, пальпировала рукой, разрез.

— Обширное отторжение чужеродных тканей — продемонстрировала опухшие лимфатические узлы на шее и в паху больного Инга, достала скальпель и сделала аккуратное рассечение в районе пораженного участка на животе. В глубине плоти тусклой паутиной мерцали нити отростков, что уже видели следователи, когда вскрывали мертвых, в кого были вживлены уже знакомые диски.

— Они должны дублировать нервную систему для полного контроля тела морфов — пояснила Инга — мы нашли в справочнике описания аналогичных систем. Гибридные паразиты этого класса производятся с учетом технологии биотерминации: намеренным преданием им особенных химических и биологических свойств с целью сделать их несовместимыми с кислоуглеродными формами жизни. Иммунная система человека отвергает их как враждебный инородный организм. В принципе, извлечение на ранних стадиях симбиотического процесса могло бы привести к реабилитации организма, но, похоже, сейчас он пророс уже по всему телу, так что извлечение основного тела паразита не остановит общего отторжения. Чтобы его спасти, надо извлечь все его части, а это технически невыполнимо.

— Да, как паутина — озадаченно теребя бороду, согласился Фанкиль — ну, есть технологии квантового замещения, например…

— Где-то может и есть — пожал плечами, мрачно кивнул инспектор.

— Это значит, что человек с лицом сэра Вильмонта экспериментирует над приспособлением этой технологии к людям? — уточнил детектив.

— Да — как будто до этого было давно очевидно для всех, кроме Вертуры, с раздраженным напором ответил инспектор Тралле — все, пойдемте отсюда.

И они покинули кабинет.

— Значит, они хотят подчинить себе какого-то человека или группу людей — уже в кабинете инспектора, наверху, обсуждали происшествие инспектор Тралле, Вертура и Фанкиль. Начальник отдела Нераскрытых Дел завертел колесиком, набрал код, раскрыл сейф и достал из него массивную треугольную бутылку «Черных Дубов», налил всем троим.

— Возможно — мрачно ответил он и обвел недовольным взглядом коллег — Лео, уточните в оперативном, установили того, кто был четверным в карете сэра Визры. Марк, эту записку сэру Гессу, и вы с Анной на сегодня свободны, отдыхайте. Завтра у вас тяжелый день, утром поедете на Охоту. И не забывайте, что едете не развлекаться, а по службе, ясно это?

Он рыком развернул к коллегам папку и продемонстрировал приказ из канцелярии жандармерии, о временном переводе Вертуры и Марисы в личное подчинение полковнику Дитриху Мунзе, в должности консультантов по безопасности, подписанный майором Марком Иоганном Тинвегом.

— Та самая Охота на людей — весело пояснила Мариса, пока они собирались домой. Сегодня она особенно тщательно расчесывалась перед зеркалом, отирала от грязи сапоги и подол юбки, стряхивала с рукавов мантии пылинки — бывала я там несколько раз, писала о ней заметки. Давно, несколько лет назад. Просто так туда не пускают, развлечение не для толпы. У вас, в Мильде, есть такое? Когда берут самых опасных преступников, дают им ножи и выпускают в Лес, а через несколько часов начинают преследование и убивают как диких зверей. Знаешь, нет ничего более захватывающего, чем охота на человека. Я бывала на обычной охоте, но это глупо стрелять с коня из ружья или арбалета зайца, который не может защититься. Если мужчина убивает беззащитное животное ради развлечения, он не мужчина, а неуверенный в себе кусок дерьма. Другое дело охота на человека. Чего эти твари только не придумают, чтобы спасти свои богомерзкие жизни!

— Вот, смотри — она схватила со стола номер «Скандалов», тот самый с негром и бароном Гонзолле на карикатуре, деловито повела тонкими пальцами с недавно тщательно подпиленными ногтями по строкам и прочла вслух — лейтенант бригады Келпи, Кабестан Григге, пленен сэром Прицци накануне фестиваля. Банкир Моше Друль, тот самый, который протратил деньги из казны. И Двинт Нолле… Это же тот самый полицейский, вы же его и арестовали. Он вправду такой опасный злодей?

— Я вспомнил, откуда это. Помнишь тогда, на ужине у леди Вероники? — внезапно спохватился, бросил невпопад, детектив и, подойдя к книжным полкам, нашел какой-то старый рыцарский справочник по традициям и истории, начал листать оглавление — вот, смотри.

Мариса, держа в руках шляпу, подошла к нему и наклонилась над разворотом с, выполненным в стиле старой гравюры, красивыми черно-белым изображением.

— Перед началом важного совещания герцог или князь всегда резал себе руку для того чтобы показать вассалам, что он не оборотень, а человек. У оборотней либо нету крови вообще, либо она других консистенции и цвета. Например черная, как у многоголового волка, или синяя, как у человекоподобных машин. Долгое время это считалось архаизмом, пережитком темных веков, но леди Вероника возродила эту традицию. Возможно из-за того, что она опасается, что ее подменят…

Мариса нахмурилась.

— Если бы я писала книгу — сказала она тихо и зловеще — я бы придумала, что сэр Булле собирается передать ей власть, инсценировать свою смерть, а потом вставить в нее этот диск. Но что мешает сразу подменить ее морфом, плюнуть на все традиции и сказать так нужно? Никто же не возразит.

— Не знаю — расписываясь в журнале, что берет справочник для расследования, пожал плечами детектив — может они как раз и пытаются, но пока ничего не добились…

Белое полуденное небо заглядывало в раскрытое окно. Дул ветер, приносил запах сотен растопленных печей. Вертура оставил на спинке стула мантию и портупею с мечом, лег на кровать, потянул за собой Марису. Лаская, растрепал ее нарядную алую рубаху и волосы, повернувшись на бок, прижав ее за руки к своей спине, укрыл ее и себя одеялами и пледами так, чтобы не мерзнуть без одежды.

— Эта Белая Могила… — попытался он, но она обхватила его руками за шею и плечи, уткнулась ему лицом в затылок. От этого нежного прикосновения он быстро пригрелся, потерял мысль и, закрыв глаза, уснул.

Когда он проснулся, он некоторое время просто бессмысленно лежал, пытаясь понять, который сейчас час, но так и не смог угадать без часов.

За окнами все также стояли ясное сине-серое небо.

Было еще светло. Рыжие отсветы заката лежали на стенах, полу и на столе. На улице, на перекрестке бойко переговаривались прохожие, заливисто смеялись дети. Мариса ловко орудовала утюгом, разложив на письменном столе, сушила, гладила просторные темно-серые, хлопковые штаны. Модные и широкие, со стрелками и манерными разрезами от пояса до середины бедер, через которые пижоны крыльями выпускают расшитый подол нижней рубахи, а пьяницы и солдаты заламывают в них руки, что является признаком хамства и дурных манер. Тут же, рядом, стояла квадратная бутылка с ядовито-лиловой жидкостью и бледной наклейкой с изображением конного рыцаря, а рядом лежала новая рубаха, которая, по всей видимости, тоже предназначалась детективу: свежая, нарядная, светло-синяя, с пришитой по вороту яркой бордовой лентой.

— Я взяла твои деньги и купила тебе обновку — заверила проснувшегося Вертуру Мариса, бесцеремонно кидая ему поверх одеяла рубаху и штаны. Продемонстрировала бутылку — одеколон «Завоеватель», самый жгучий от сэра Августа. Этой дрянью поливается вся Гирта. И ленту я тебе тоже сама пришила. Запомни: я творческая личность, но не белоручка, хотя все эти дела по дому меня просто бесят.

— Ничего, привыкнешь. Погода хорошая, пойдем на улицу — требовательно разглядывая свой новый наряд, весело ответил ей детектив.

В переулке неподалеку от дома графа Прицци они услышали музыку. Идя на нее, приметили обнесенный высоким чугунным забором уютный, засаженный акацией и шиповником, с большой разлапистой ивой чьи ветви, перевешиваясь через изгородь, нависали на улицей, сквер. Сэр Порре, князь Мунзе и лейтенант Манко, как рыцари в походе, расположились под полого поднимающимся стволом дерева. Развлекали игрой на барабане, гитаре и флейте сидящих неподалеку на скамеечках, вокруг большого деревянного стола, занятых шитьем и веселой беседой девиц.

Вокруг носились, играли дети. Над головами на ветру шумели листья. Рядом с сэром Порре, что сидел на коврике, постеленном прямо на земле, вытянув раненую ногу, чесал медиатором струны гитары, лежали костыли.

Мариса ускорила шаг, настойчиво повлекла Вертуру за собой под сень ивы и с благосклонной улыбкой самой леди-герцогини гордо и важно приветствовала князя Мунзе и остальных. Увидев ее, девицы насмешливо зашептались между собой, бросая на нее быстрые недовольные взоры, но рыцари заставили их угомониться, радушно приветствовали детектива, угостили их с Марисой сидром, налив им из большой бутылки, что стояла тут же, под деревом.

— Теперь я подруга леди Вероники! Она называет меня своей сестрой! — когда, после непродолжительной благосклонной беседы, они вышли на улицу, бросила мстительный и ликующий взгляд на забор скверика Мариса — а они как и были кухарками, няньками и швеями при своих солдафонах-задирах, так и останутся на всю оставшуюся, жизнь. А ты должен соответствовать моему статусу — она требовательно дернула Вертуру за локоть — ясно это?

Они свернули на перекрестке, снова прошли мимо парка графа Прицци и дома Вертуры и, миновав еще два квартала оказались перед высоким темным фасадом стоящего на площади собора Иоанна Крестителя, где служил отец Ингвар, иерей, у которого исповедовался детектив.

Узкое, темное, с высокой колокольней и острым шестиугольным шпилем, здание, чернело, грозно возвышалось, над серой монолитной стеной квартала, фасадом смотрело на площадь, в сторону проспекта Рыцарей. Два массивных, величественных дракона с грозно поднятыми лапами и распахнутыми пастями стояли на высоких гранитных постаментах на верхней ступени широкой лестницы, по обеим сторонам от парадных дверей. Немыми каменными стражами встречали всех входящих в церковь, поддерживали на своих поднятых крыльях эркер с украшенной витражом с изображением Иисуса Христа розеткой. Узкие окна с желтыми витражами в глубоких, как бойницы, каменных портиках по обеим сторонам фасада и устремленный в небо окованный черным железом, зеленой медью и белым серебром, граненый шпиль, навевали мысли о торжественных постройках прошлых веков, о Старой Гирте, величественной и мрачной, такой же суровой и непреклонной, как и холодное, по-северному бледно-рыжее, вечернее августовское небо над головами, в вышине.

Вокруг темнели распахнутые окна домов. На площади перед храмом было людно. Вечерняя уже закончилась, но до начала всенощной оставалось еще несколько часов. Посетители выходили из парадных дверей церкви, проходили коридором между пьедесталами с драконами, разворачивались на ступенях, поднимали лица к образу Спасителя, крестились.

Остановился перед фасадом, перед широкой лестницей, ведущей ко входу в храм и детектив. Тоже осенил себя крестным знамением. Мариса встала рядом с ним, накинула на голову платок, склонила голову, перекрестилась быстро и скованно, так, чтобы никто не видел.

Люди что проходили мимо, узнавали ее, бросали короткие быстрые взгляды, но молчали, и как будто старались держаться в стороне. Только уже знакомый Вертуре старенький иерей, в темном подряснике, лаптях, с холщевой торбой через плечо, приветственно улыбнулся в густую белую бороду, кивнул, спустился к ним с высоких ступеней церкви.

— Пойдемте — сказал он, уставившись поверх своих узких очков, на Марису.

— Куда? — спросил детектив, непроизвольно подавшись вперед, словно заслоняя собой свою спутницу, несколько сбитый с толку этим внезапным приглашением.

— Анне, в церковь нельзя. Присядем на скамеечку — указал иерей на высокий чугунный забор, отгораживающий от улицы и площади палисадник перед высоким, пятиэтажным домом, по своим очертаниям больше похожим не на особняк, а на замок или маленькую крепость. Его литые, украшенные металлическими листьями и венками ворота высотой в три человеческих роста выходили на площадь, на угол с улицей Прицци. За ними просматривался маленький, огороженный с трех сторон стенами и башенками строения, мощеный булыжниками двор, густо засаженный по периметру кустами шиповника и сиренью. Перед самым фасадом здания, отгораживая окна от площади, росли несколько лип. Все остальное пространство сквера занимал огромный старый вяз, что склонил свои могучие ветви к красиво выложенному черным речным сланцем и разноцветными камешками пруду с маленьким водопадом и гранитным ограждением. По краю каменной площадки перед парадными дверьми, вокруг водоема, стояли аккуратные, свежевыкрашенные в спокойные, светло-желтые тона, скамейки. Сообщив вахтеру с черной лентой на древке пики, что это с ним, иерей проводил Вертуру и Марису к одной из них и, усадив обоих, сел рядом со стороны детектива. Здесь, рядом с бегущей водой, под сенью тесно смыкающихся кронами деревьев, было как-то по-особенному спокойно и тихо. Где-то вдалеке, как будто играла музыка, звонил колокольчик, щелкали ножницы невидимого за кустами садовника. Высокая, чугунная решетка и кусты отгораживали этот маленький парк от шума соборной площади, а звуки воды заглушали голоса и цокот копыт.

На колокольне забил колокол, его эхо гулко отдавалось от стен. В вышине темнели узкие окна загадочного и торжественного дома, во двор которого отец Ингвар пригласил своих гостей.

— Вы уже все знаете или нет? — кивнул на Марису, прямо спросил он у детектива — вы все рассказали ему? — не дожидаясь ответа, задал, такой же внезапный и строгий вопрос Марисе.

Та опустила глаза и печально кивнула в знак подтверждения.

— Марк, вас же зовут Марк? — уточнил отец Ингвар — зачем вам такая жена?

Вертура был озадачен этим прямым требовательным взглядом и столь прямолинейным вопросом. Священник же оперся на свою палку обеими руками и теперь смотрел на детектива внимательно, строго и вопросительно. Детектив смутился, все мысли смешались в его голове. Ему стало страшно от того, что этот малознакомый ему человек там прямо требует от него ответа на такой важный вопрос, лежащий в сугубо иррациональной плоскости его мышления. Стала мрачной и напряженной и Мариса, отпустила руку Вертуры, поджала плечи. Печальное выражение появилось на ее лице, во взгляде читались сомнение и страх, все усиливающиеся с каждой секундой промедления детектива. Но, обернувшись к ней, заметив ее страх, он нашел в себе силы и ответил.

— Я хочу взять ее в жены. Увезти с собой в Мильду.

— Зачем? В Мильде нет подходящих девиц? — настаивал иерей. Взгляд его добрых серых глаз изменился, стал непреклонным и суровым, как у человека, готового взять и ударить в любой момент — или вы будете кормить ее обещаниями пока вы здесь, а потом сбежите, как делают все безбожники, трусы и проходимцы?

— Нет — все-таки собравшись с силами, твердо ответил детектив. Мысли спутались в его голове. Он взял Марису за руку и внимательно посмотрел в глаза иерею — я дал слово Анне, себе и Богу, чтобы все, что с ней произошло, никогда больше не повторилось. Каждому мужчине нужна женщина, что будет ему подругой и будет во всем оказывать ему поддержку и каждой женщине нужен мужчина, что будет ее другом, защитником, мужем и отцом ее детей… В общем… Я видел много всякого, я слышал об Анне много всего дурного, в некоторых вещах убедился лично, но я принял это решение и теперь намерен забрать ее в Мильду и жениться на ней.

— А что думаете вы? — дослушав детектива, кивнул Марисе иерей.

— Я не против — ответила та, тоже растерявшись от волнения и быстро прибавила — если он обманет, я его зарежу…

— Очень хорошо, с обманщиками так и нужно — кивнул ей отец Ингвар — благословляю на помолвку, а вот венчание не раньше чем через год. Но прежде вам обоим епитимья. Пятьдесят тысяч поклонов на двоих. Выполните, пишите мне, я поговорю с мэтром Дезмондом о снятии с Анны отлучения. Пятьдесят тысяч. И чтобы делали оба вместе.

Он поднялся со скамеечки. Встали и Вертура с Марисой, преклонили головы к благословению, поцеловали тяжелый стальной наперсный крест. Все втроем вышли из скверика. Отец Ингвар, попрощавшись, зашагал прочь по улице. Вертура и Мариса переглянулись.

— Пятьдесят тысяч поклонов ты понял? — строго спросила она у детектива — ты хоть представляешь, сколько это?

— А что это за дом? — оглядываясь на высокий забор и скрытый липами и вязом фасад, рассеянно поинтересовался он — почти как крепость…

Вахтер — человек явно военный, вооруженный мечом и пикой сидел в будочке у ворот в тени, внимательно наблюдал за ними.

— Ты что не знаешь что ли? — увлекая детектива подальше от ворот, раздраженно, бросила ему Мариса — это дом владыки Дезмонда, тут живет твой дружок Борис. Прячется от сэра Августа и леди Вероники. Она приглашает его на все приемы и банкеты, хочет посмеяться над ним, как над юродивым дурачком, а он все не приходит, как прокуратура игнорирует. Совсем ее вывел.

Когда они вернулись домой, уже начало темнеть. Рыжий закат заглядывал в окно. Холодало, сквозняк колыхал огонек керосиновой лампы на столе. Сидя рядом с ним, листая рыцарский справочник, Вертура обратил внимание на одну из статей со сложной, с многочисленными подписями, иллюстрацией выполненной в художественном стиле средневековой гравюры. Указал не нее Марисе.

— Служение Христу, что способно переломить любое проклятие, колдовство и злую волю. Это Лео такое любит, наука, математика, богословие через физику — кивнула она, встала рядом с детективом, положила руки ему на плечи. Он коснулся пальцами ее ладони. Что-то торжественное и прекрасное было во всем ее облике, словно какие-то необычные внутренние изменения произошли в ней за эти недели, одухотворив ее черты какими-то особенными спокойствием, красотой и величием, которые он впервые заметил в ее облике тогда, в ночь фестиваля, когда принцесса Вероника позвала их к себе во дворец.

Вертура спохватился. Достал из своей сумки чистый лист бумаги и написал на нем «Поклоны», встал посреди комнаты, уставился на стоящие на полке в книжном шкафу иконы и крест. Задумался, подошел к ним, вытер тряпочкой красно-белую, в шашечку, лампаду, налил в нее масла, засветил фитиль. Снова встал посреди комнаты, не решаясь начать. Отчего-то ему стало неловко и стыдно от того, насколько глупо и нелепо он будет выглядеть со стороны.

— Ничего — подбадривая, сказал он себе — Христос за нас вообще распят был, так что не пристало христианину креста стыдиться.

Он встал на колени и, перекрестившись, поклонился лбом в пол, снова встал на ноги и повторил действие. Мариса какое-то время с недоумевающим скептицизмом смотрела на него, потом встала рядом, кинула плащ, чтобы не вставать подолом юбки на доски, собрала волосы в косу, и тоже начала делать поклоны.

— Где-то двести пятьдесят на двоих — когда она окончательно выбилась из сил, чуть улыбнулся, помог ей подняться на ноги Вертура и сделал пометку на листке — осталось всего… В общем, еще много. Ничего. Это самое меньшее, чем можно расплатиться здесь, на земле. Лучше так, чем вечно гореть в бездне.

Мариса кивнула, обняла его за плечи, в изнеможении повисла на нем. У нее был утомленный и полностью сокрушенный вид. За окнами уже стемнело. Последние отсветы заката еще расцвечивали уже почти совсем по-вечернему темно-синее ясное небо. Над Гиртой снова звонили колокола, возвещая о начале всенощной.

Ему снились книги. Множество книг с картинами и схемами. Он сидел за просторным, заставленным толстыми массивными томами, столом, в темноте, в окружении жарких, оплывающих свечей, листал страницы, видел какие-то схемы и таблицы, но не понимал не текстов, ни подписей к ним.

Перед его глазами проплывали исполненные в стиле старинной гравюры иллюстрации, аллегорические рисунки изображающие историю Творения.

На них он видел, как ангелы Божие, бесконечные потоки ужасного, обжигающего пламени в непроглядной глухой пустоте, как кисти художника в руках Господа Бога, рисовали, сплетаясь своими бесчисленными хвостами и шлейфами, составляли собой ткань мира, создавали вселенную. Видел Адама и Еву, на новой, сотворенной для них и подаренной им Творцом земле: как на циферблате огромных часов, на котором росли красивые деревья, стояли горы и текли реки. Крышкой этих часов были облака и небесные светила, а снизу его вращал, приводил все в движение, сложный, состоящий из множества шестерней, колес и шкивов, механизм. Он видел сатану, великого Архитектора, что, будучи смотрителем и главным механиком этих часов, позавидовав блаженной слепоте и счастью первых людей, пожелав погубить их, открыл им суть работы этих часов, показал им устройство мира и тайные рычаги управления им, чем навсегда сломал их души, отравив их ледяных дыханием разверзшейся под ногами бездны. Видел человека темных веков со светильником и крестом в руках, с тревогой вглядывающегося вперед, слепо бредущего, в кромешной темноте. Видел пришедшего ему на смену, человека античного, отвергшего Бога, посчитавшего себя центром вселенной, научившегося с помощью наук и знаний менять свое тело и окружающий мир, познавшего тайны материи и энергии, презревшего Бога и выродившегося в чудовище, подобное обладающим бесконечной силой повелевать ветрами и земной твердью, гасить и зажигать звезды, демонам. Видел как, обратившись ужасными тварями, эти, потерявшие свой первозданный облик и разум сущности пожирали друг друга в страшной междоусобной вражде. Видел пришедшие им на смену не менее жестокие и страшные разумные машины, что утилизировали последних уцелевших из тех, чьи предки когда-то назывались людьми. Видел картину, где Ангел Божий укрывал своей десницей, оставшийся от этих огромных часов, крошечный, озаренный светом, осколок земли с реками, морями и облаками в глухой бесконечной пустоте. По нему ходили люди, работали, служили, молились в храмах, растили хлеб, а снаружи, из внешнего мрака, на них таращились множеством ненасытных глаз, скалились, исполинские уродливые твари, наводили на них свои линзы и технические устройства, раскрывали пасти, готовые в любой момент наброситься, разорвать и пожрать их.

— Воля Божия, единственное, что не дает им сделать этого — пояснила смысл последнего рисунка Мариса.

Миг и видение изменилось: теперь он снова созерцал диск мироздания уже целиком. Современную схему планарных пластов, как юлу из множества колец разного размера, которую великий Архитектор, князь мира, держит рукой за навершие, и кишащих у ее основания слепых, безумных и вечноголодных ужасных тварей, что, обвивая ее своими склизкими, похожими одновременно на червей и живые детали машин, тушами, вращают ее, корчась в своем бесконечном нечестивом движении. Непрестанно переваривая, обгладывая, перемалывая, высасывая сыплющиеся, падающие к ним сверху, с дисков планарных пластов, прямо в их черные страшные пасти души погрязших в беззаконии и распутстве, отвергших и презревших Бога, людей, бесконечно двигая звезды и земную твердь, порождая своими пертурбациями поддерживающие материю и энергию квантовые возмущения, порой они поднимают свои слепые уродливые головы. Прозревая на миг, вырываются из своих оков и пастями черных дыр выглядывают в видимую, осязаемую, вселенную, как пиявки, пожирая все вокруг, засасывая в свои ненасытные бездонные чрева, все, что окажется рядом с ними.

Он видел схемы и таблицы, на которых были изображены ранги и звания Ангелов — Господства, Власти, Силы и понимал, что в древних нечестивых оккультных книгах они имеют другие названия: Потоки, Колеса и Диски и младшие ангельские чины: Архангелы и Ангелы — Драконы и Рыцари. Отдельно кошки самых разных мастей и размеров — маленькие неусыпные духи-помощники, посланные через бездонный мрак внешней пустоты Господом Богом к человеку, чтобы быть всегда рядом с ним, незримо помогать, хранить от опасностей дом, вдохновлять на благочестивое служение, поддерживать на нелегком сумрачном, полном горя и отчаяния, пути.

Ему снились Маяки: как неусыпные глаза, мерцающие желтыми огнями во мгле Бездны. Те самые, с жуткими, нечеловеческими голосами, похожими на те, которые он слышал в мастерской, когда проверяли радиоэфир. Он не знал, зачем они нужны, но отчетливо видел во мгле где-то рядом, один из них.

Как будто он, Вертура, ехал в каком-то экипаже, откуда не мог выйти, вместе со множеством других, каких-то незнакомых ему сумрачных людей, по дороге у подножья какой-то огромной черной горы, где выше по обочине еще больше усиливая окружающую мглу, стояли такие же желтые и пронзительные, как будто бы электрические, фонари, а над ними, в страшной потусторонней тьме бесконечной ночи, на какой-то необычайно высокой, крутой, зловещей в своих размерах и пропорциях, противоречащей своей сущностью всем законам физики, горе, каких никогда не было и не будет в тварном человеческом мире, горел Маяк, мерцал желтым страшным светом. Как мотылька на огонь, как рыба с фонариком из бездонной пучины свою жертву, манил к себе. И этот мертвый холодный, пульсирующий, свет было видно как будто бы изо всех концов земли, а его ритмичный голос непрестанно пронизывал все вокруг, рождая в душах страх, безысходность и смятение, осознанием неизбежности разверзающейся под ногами бездны и вечного падения в ее ледяной мрак кишащей хищными и ненасытными тварями, похожими одновременно на червей, слизней и детали огромных, непрестанно движущихся, мягких, живых машин.

Он слышал шепот, вещающий что-то страшное, на всех частотах далеко за пределами ощутимого человеческим разумом и любыми созданными наукой приборами электромагнитного и гравиметрического спектра. Что-то неразборчивое, непонятное, но подрывающее веру, лишающее воли и всяких сил. Проникаясь этим голосом, все явственнее осознавал, что за этой аритмичной пульсирующей, грохочущей безбрежной тьмой небытия нет ни Бога, ни Его Царствия, ни Спасения, и что все это всего лишь наивные сказки слепцов, пытающихся успокоить себя, бежать от нее в хрупкие детские иллюзии о надежде, вере и всемогущем и всеблагом Творце. Чувствовал, как разрушается его душа, не в силах принять эту безысходную и страшную истину и одновременно желая познать ее до конца, всем своим сердцем проникнуться ей.

Но когда он спросил, зачем нужны эти шепчущие, пугающие своими пронзительным всепроникающим светом и голосами, Маяки, Мариса ответила ему, что это опасно и не для людей. Взяла его за руку, отвернула его от этого страшного, безысходного зрелища, заботливово прижала к себе.

Где-то посреди ночи он проснулся. Кто-то был в коридоре за дверью. В шелесте листьев и шуме ветра за окном было трудно различить звуки, но детектив отчетливо слышал, как кто-то тихо касается досок, ощупывает их. Потом раздался стук. Резкий, настойчивый, тяжелый и долгий, как обычно стучат солдаты или полицейские. Мариса больно вцепилась в плечо детектива, приподнялась, прислушиваясь, кто там за дверью. Ее испуганные глаза тревожно мерцали в темноте.

— Не открывай! — прошептала она тихо-тихо, прижавшись к Вертуре еще сильней, чтобы он ее защитил.

— Не открою — прошептал чуть слышно, согласно кивнул он ей. Он тихо нащупал свободной рукой ножны с мечом, что оставил у изголовья постели рядом в кресле, прижал их к груди, положил руку Марисы на холодный стальной эфес, сомкнул свою ладонь поверх ее руки.

Стучали тяжело, настойчиво и долго, как будто знали, что в темной комнате кто-то есть, словно поверяли выдержку, не спрашивали ничего, не назвали себя, ничего не говорили, не требовали открыть, но все-таки через некоторое время прекратили. Прислушиваясь в шуме ветра и шелесте листьев за окном, детектив так и не смог понять, были ли в коридоре удаляющиеся шаги. Не смогла сказать ничего определенного и напуганная, еще долго и напряженно глядящая в сторону двери, внимающая тишине за ней, Мариса.