Звали меня Анри де Вентадорн, но я взял себе имя другого человека, умершего.

Могу с уверенностью сказать, что имя Вентадорн известно любому встречному, однако, как это ни странно, славой своей оно обязано двум людям, в сущности не принадлежавшим к нашему роду. Один из них — Бернар де Вентадорн, что сложил некогда песню:

был сыном пекаря в нашем славном замке. Он пел перед Элеонорой Аквитанской после того, как та развелась с Людовиком Седьмым и стала супругой короля Англии Генриха Второго. Элеонора отправила Бернара в Шампань, к дочери своей от первого брака Мариелле. Призрак этого певца — верней, тень его имени, — преследовал меня, пока я звался Анри де Вентадорном, ибо каждый ждал от меня песни. Меж тем на мне лежит проклятье: мои песни отпугивают даже ворон.

Второй Вентадорн — точнее вторая — прославленная певица из рода Тюреннов — вышла замуж за моего брата Эбла. Звали ее Мария. Чем больше она пела, тем громче воспевали ее. Именно Марии принадлежат знаменательные слова: «Не оттого заслуживаю я славы, что знатна, а оттого, что я женщина, умеющая дарить любовь…» Каждому.

Из-за нее, едва достигнув шестнадцати лет, покинул я родовой замок.

Двадцать лет спустя судьба привела меня в Рим. Близился год 1216-й от Рождества Спасителя нашего. Уже прошел Четвертый Латеранский собор во главе с папой Иннокентием III, при участии двух патриархов — завоеванных Римом Иерусалима и Константинополя, семидесяти одного митрополита, четырехсот двенадцати епископов, девятисот аббатов и бессчетных посланцев князей церкви и светских коронованных особ. Многие прислали своих людей представлять их в Соборе оттого, что сами не могли — или не посмели — прибыть. Тайно прибыли в Рим так называемые (или сами себя так называвшие) предводители альбигойцев — граф Раймунд Шестой Тулузский с сыном, также Раймундом. Надеялись они испросить папскую милость.

Перед началом Собора, незадолго до летнего солнцестояния, английские бароны, настигнув на Рунимедских лугах своего короля Иоанна Безземельного, принудили его подписать Великую Хартию вольностей, и тот вскричал в ярости: «Двадцать пять королей поставили надо мною!» Папа тотчас принял сторону униженного Иоанна, коего сам перед тем отлучил от церкви, и Собор издал одну за другой Хартии против свобод. Когда читаешь канон с осуждением всех ересей, бросает в дрожь. Собор отнял земли древнего рода графов Тулузских и передал их во владение Симону де Монфору — от Безье до океана и от Пиренеев до Дордони.

В Риме я сопровождал соседа Симона де Монфора — Симона де Ноффля, получившего на Соборе обещанный ему замок в Провансе. Затем он покинул Рим, а я там остался.

Известно ли вам, во что способны превратить город десятки тысяч нерадивых и неопрятных людей. Несколько недель подряд лил тихий дождь, называемый Уголиновым оттого, что шел он из Остии, епархии кардинала Уголино. Но и дождю не удалось смыть с города все нечистоты.

Первый день миновал. Остаются еще четырнадцать для того, чтобы записать воспоминания мои. Было у меня пятнадцать дней и один потрачен на эти первые страницы. Воспоминания настолько завладевают мной, что я забываю, где я. Звучащие вокруг песнопения не мешают мне.

В сущности, в моей власти решить, осталось у меня четырнадцать дней или, скажем, четырнадцать лет. Но я с беспощадной ясностью сознаю, что если откажусь от имени, каким ныне зовут меня, то не вправе я буду повествовать о богомилах или же делать это следует совсем иными словами.

Тех, о ком я пишу, давно уже нет на земле. Называя чье-то имя, я тут же говорю себе: «Я пережил его». Средь такого множества умерших, человек начинает робко и боязливо верить, что он и сам смертен. Однако я чувствую себя ныне более живым, чем когда-либо прежде. А коль суждено мне навсегда исчезнуть, то не все ли равно, произойдет это через четырнадцать дней или четырнадцать лет? Поющие вокруг меня люди убеждены, что никогда больше не вернутся в тело свое. Другие же — те, кто готовятся лишить меня жизни, верят в свое воскресение. Думаю, что все мы окажемся, к изумлению своему, в одном и том же месте — там, куда никак не ожидали попасть.

Дыхание мое спокойно, сердце бьется ровно, как у младенца. Левой рукой я пишу быстрее, чем мог ожидать. И, значит, успею рассказать больше, чем рассчитывал. Можно не спешить. Можно не спешить…

Хотелось бы мне писать сдержанно и мудро. Чтоб воспоминания мои были прозрачны, как вода, долго стоявшая в серебряном сосуде, где вся муть давно осела на дно. Однако выходит иначе. Воспоминания, точно горный поток, увлекают меня за собой, бьют и бросают о камни и лишь изредка выносят к тихому омуту, и тогда я облегченно перевожу дух и вижу небо.

Признаюсь: я написал так, как написалось. Возвращаться к уже написанному, думать, поправлять не будет времени. Вспомнилось мне, как король, коснувшись мечом моего плеча, произнес: «Делай, что должно, а там будь, что будет».

Итак, я понял, отчего папа избрал для поисков Тайной книги меня, бедного странствующего рыцаря, коему суждено живому — не иметь крыши над головой, а мертвому — могилы.

На стене нашей трапезной красовался гобелен, благородно потемневший от пыли и дыма, хоть и висел поодаль от очага. На гобелене молодая дама заплетала волосы — одна половина их золотым водопадом ниспадала до пола, а вторая была уже заплетена в золотую косу. Над головой у нее цвел розовый куст с тремя алыми розами. А перед нею сидел рыцарь, весь закованный в доспехи, с зеркалом в руках. На флажке, укрепленном на его копье, алели такие же три розы. А позади него бил копытом оседланный конь с золотым крестом на лбу.

При каждом взгляде на этот гобелен, или даже при одном воспоминании о нем слышалась мне негромкая песня, голоса трубадуров и звуки лютни. Этот гобелен с самого моего детства и вплоть до побега из родового замка опускался, точно завеса перед моими глазами и уводил из жизни в мечту.

Когда отправился я в странствия по белу свету, гобелен стал ветшать. Нити его истончались, а затем стали рваться. Сперва смутными тенями, позже все отчетливей и отчетливей стали вырисовываться на нем существа иного мира — полузвери, полулюди — сплетавшиеся в борьбе и похоти. Дама и рыцарь застыли недвижно, а тени эти двигались, сгущались и то наливались, то истекали кровью. Где-то вдалеке за этим гобеленом вроде бы забрезжил другой, сотканный каким-то третьим миром, и чудилось, что там тоже звучит негромкая песня, но сонмище шкур, клыков и когтей не дает мне приблизиться, разглядеть, что́ кроется за этой новой завесой.

Еще отроком — большого роста, но малого ума — оказался я как оруженосец в царстве Иерусалимском. «Иерусалим есть пуп земли, он как бы второй рай. Тот, кто здесь уныл и беден, там будет радостен и богат», — было сказано папой. Я поверил ему. Чтобы впоследствии увидеть, как погибающие от жажды рыцари пьют то, что сами исторгают из себя; как съедают они трупы своих лошадей и ездят верхом на запаршивевших быках, а щиты свои возят на истощивших баранах. Там повстречал я Ричарда Львиное Сердце, он был для меня, отрока, олицетворением рыцаря с того гобелена. И понял я, что прозвище дано ему за то, что он, как хищный зверь, разорвал на куски Мессину и прикончил беззащитную Сицилию. Да, был он отчаянно смел, но и сумасброден, алчен и жесток. С высокомерием и наглостью совершал он невероятные безрассудства, а затем пытался исправить их отвагой и силой. Он спал рядом с простыми воинами, на шее коня его висела связка отрубленных арабских голов. А прекрасная дама под розами превратилась в потерявшую от страха человеческий облик, окровавленную пленницу или в продажную портовую девку, которая по ночам снимает с тебя все, вплоть до шпор.

Да, многого лишился я в Палестине, но сумел понять, что наши враги — тоже люди, а не исчадья ада. Саладин, курд, в дни перемирия присылал нам корзины с плодами. Он сам, собственными руками напоил погибавшего от жажды иерусалимского царя. Святой Франциск даже воскликнул: «Мусульмане чище духом, нежели христиане!» И покинул наш стан.

Я вернулся во Францию со стесненным сердцем и горстью золота за пазухой. И начались мои скитания из университета в университет вместе с нечистой и распутной оравой студентов, умевших лишь шуметь, затевать потасовки с горожанами или с городской стражей, грабить или христарадничать. Читал Абеляра, Аверроэса и Маймонида. Но мог ли я оставаться с ними и драть глотку в корчмах, я, видевший вырубленный лес и несчастных, посаженных там на кол? И я вернулся к мечу и щиту, и получил рыцарские шпоры.

Мне не спалось. Поднялся среди ночи и сел за свои воспоминания. Следует написать о моей встрече с Бояном и оставить ее позади, забыть о ней, двинуться дальше. Господи, спустя тридцать лет я все еще не способен решить, была ли эта встреча проклятьем или благодатью, наваждение ли она или я сам нашел в ней то, чего нет и в помине.

Слышатся тихие, затаенные женские всхлипывания. Женщины словно плачут во сне — или же не спят, как и я?

Да, вот уже тридцать лет повторяю я каждое слово, вспоминаю, как дрогнули тогда его губы. И никак не могу разгадать тот, прощальный взгляд Бояна.

Я повстречал Пэйра де Муасака в корчме. Там было шумно, дымно и пахло жареным мясом, огромный очаг источал тепло. Нет, не было очага.

С той минуты, как Боян из Земена прыгнул в костер, я держусь подальше от любого огнища. Не помню, факел ли освещал лицо Пэйра или же в узкое оконце заглянуло солнце. Помню лишь белозубую его улыбку. При виде человека, улыбающегося так, как Пэйр, — губы приоткрыты не для того, чтобы рассмеяться, а чтобы приветствовать людей и свет солнца — мое сердце пронзает какая-то белая молния.

Люди папы донесли Доминиканцу, что трубадур направляется в Тырнов — за Священной книгой богомилов. С ним — еще трое: жонглер, глотатель огня и возница. Никто из этих трех ничего не знал об этой книге. Ехали они в повозке. Сперва я думал скакать за ними следом, что было нетрудно, но затем решил, что еще проще стать спутником Пэйра. Я был Анри де Вентадорном, направлялся в Константинополь, и мне не составило бы труда побудить Пэйра самому пригласить меня поехать в Тырнов вместе. Кто мог добраться до пергамента, спрятанного у меня на груди под кольчугой — послания Иннокентия III царю Борилу?

И я подошел к Пэйру. До сих пор не в силах забыть его улыбку. Я дивился тому, что он еретик — такой молодой, русоволосый, улыбчивый, радующийся, как дитя, тому, что жив и может дарить людям свои песни. Он сидел напротив меня — красивый, пышущий здоровьем, впивался ослепительно-белыми зубами в кусок жилистого кабаньего мяса и одновременно витал в каком-то ином мире, где обитали прекрасные дамы, в садах цвели нетленные цветы и звучали неземные песни. Должен сознаться, что однажды увидел во сне мир Пэйра. Каково было трубадуру жить в нашем нечистом мире, где вместо прекрасной дамы взирала на него Богоматерь? Как находил Господь место в сердце, занятом любовью к женщинам? Ведь для него, еретика, земной мир был творением Сатаны? Лишь со временем понял я, что любовь Пэйра выше людской расчетливости и жестокости, любовь — она парит над оградами замков, вопрошая не о том, благородных ли ты кровей, а о том, человек ли ты. Пэйр восхищенно смотрел на меня не оттого, что принадлежал я к пятому поколению владельцев замка де Вентадорн, а оттого, что носил я то же имя, что и Бернар де Вентадорн. Разумеется, он тотчас протянул мне свою лютню — на ней можно было перебирать струны, как на гитаре, или, как на виолончели, извлекать звуки смычком, и он протянул мне ее, чтобы я спел. Как будто всем Вентадорнам надлежало быть трубадурами. Я вернул ему лютню с кислой усмешкой.

Ночью мне не спалось. Когда принял я поручение папы, думал, что он избрал меня еще и потому, что я убивал и был готов убивать и впредь. Да, я был воином и убийцей. Знал, что, вероятно, потребуется убить тех, у кого в руках будет Священная книга, или же, кто охраняет ее. Но при виде улыбчивого светловолосого великана с лютней… Верно говорили закоренелые головорезы — если хочешь кого-то прикончить, лучше всего не заговаривать с ним, а молча нанести смертельный удар. Узнав человека, трудно поднять на него руку.

На другое утро мы двинулись в путь вместе. Потом я поотстал и свернул в сторону от дороги. За нами, естественно, следили — трое негодяев в кольчугах под плотно запахнутыми плащами. Я мог убить всех троих, но только пожал плечами и поскакал вдогонку Пэйру. Кто я был такой, чтобы Доминиканец доверял мне?

Пэйр вез с собой три клетки с голубями.

В дни того путешествия я возненавидел этих птиц. В башне Тырновской крепости, куда заточили меня, голуби садились на оконный карниз. Битва при Адрианополе произошла в апреле, а заточили меня — и еще семерых плененных рыцарей — в мае. Голуби ворковали так сладостно и печально, с такой нежностью ласкали клювами крылья голубок, что никто из нас, загрубевших людей, пикнуть не смел, из боязни спугнуть птиц. Позже мы стали выделять им крохи от скудного нашего пайка. И тогда увидели, что голуби жадны и жестоки. Почти как люди. Голубиные графы и бароны отгоняли голубиных париев с такой злобой, что крошки разлетались, оставляя голодными и самих насильников. Помимо всего прочего стражники громко возмущались, что мы сыплем хлебные крошки им на головы. Моя любовь к воркованью и голубям вовсе испарилась, когда у меня на глазах ворон изнасиловал голубку. Она отдалась ему, присела и, распахнув крылышки, оперлась ими о камень. А этот черный дьявол остервенело клевал ее шейку.

Однако голуби Пэйра мало-помалу возвратили себе мою любовь. Я, конечно, сразу понял, что голуби эти — почтовые. Они переносили сообщения в мешочках на шее или обернутыми вокруг лапок. Пэйр, не таясь от меня, отправлял голубей, а затем в какой-нибудь деревне обзаводился новыми.

Небо от Черного и Эгейского и до самых северных морей было расчерчено невидимой сетью дорог, освоенных голубями еретиков. Я вспомнил, что при осаде очередного замка рыцари напускали охотничьих соколов на голубей из осажденной крепости.

Если голубь изгадит вывешенное для просушки белье, склюет оставленный на столе хлеб и чуть свет разбудит вас своим воркованьем, не кляните его и не гоните. Подымите голову к небу, где восседает Отец наш небесный, и проследите за вольным полетом птиц его. Как знать, быть может, одна из них несет благую весть.

Мы погрузились на корабль в Марсилии и достигли Константинополя. Наши крестоносцы с помощью венецианцев разграбили, обглодали город, но не одолели стен его, — в отличие от стен сказочных замков — и посему остались там величественные дворцы и мраморные монументы.

Мы с Пэйром направились дальше, в Тырнов. И у пограничного рва я встретил Меркита.

Ошибиться я не мог — он стоял на холме в стороне от дороги, будто сросшийся со своим конем, появившись как видение из дальних степей. Когда он приблизился, я увидел, как не похоже лицо его на наши лица — кроваво-черное, с ободранной кожей, чтобы борода не росла и не мешала забралу шлема; глаза-щелки словно сплющивали желтые зрачки. То были глаза тигра. Вспомнилось мне, что когда он отпускал меня, ни слова не было сказано о том, вернусь ли я. Ведь я так и не заплатил выкупа.

Меркит прибыл как друг. Та же могущественная рука, что послала меня, прислала и его. У еретиков были голуби, а у людей папы, возможно, были ястребы… Меркит знал, для чего я послан. И рассудил, что проще всего ему встретиться со мной как давнему знакомцу времен моего плена.

Однако почувствовал я, что Пэйр насторожился. И он ни разу при Мерките не запел.

Колесо судьбы вдруг бешено завертелось — так неспешная и незлобивая река внезапно с бешенством перекатывает через стремнины, пенится в теснинах и низвергается водопадами.

Мы остановились в большом селении у перевала через Хемус — болгары называют эти горы Стара-Планиной. Меркит и я расположились на постоялом дворе, Пэйр — в одном из домов на краю селения. Я заметил в глубине двора, за пчельником, голубятню. Над ульями вились пчелы, над голубятней — голуби.

Проснулся я ранним утром, еще не встало солнце и роса еще не сверкала, а лежала тяжелыми каплями на листьях и траве, точно расплавленное олово. Выйдя из дому, я зашагал по поляне. От росы сапоги мои вмиг потемнели.

Подошел я к голубятне со стороны леса. Голуби только просыпались, пчелы еще спали.

Откуда-то, с серого неба, прилетел усталый голубь — он с трудом взмахивал крыльями, сел на деревянную решетку перед клетками и радостно заворковал. Я подошел ближе, потянулся к нему и поднял с решетки. Он прильнул к моей груди, было слышно, как колотится его сердечко. К лапке его был привязан тщательно свернутый пергамент.

Когда я погладил голубя, он клюнул мой палец. Голоден был.

Я прочитал пергамент. Написано было на провансальском. Пэйру надлежало через неделю, в воскресенье, быть к заходу солнца там, куда падает тень Бодуэновой башни. И держать в руке лютню. К нему приблизится человек с медной братиной, накрытой платком с вышитыми голубями. Если погода окажется пасмурной, не будет солнца, человек с братиной и платком станет ожидать его перед домом госпожи Керацы, что торгует любовными утехами. Имя этой блудницы высечено на каменной плите над дверью дома.

Я стоял, держа на ладони голубя, и он все клевал и клевал мой палец, а я никак не мог решить, следует ли вновь привязать пергамент к его лапке. Поискал глазами тоненькую ниточку кошачьей кишки и увидел, что она упала и исчезла в мокрой траве. Тогда я отпустил голубя, а пергамент спрятал у себя за поясом.

Когда наш маленький караван двинулся к горе, мы с Пэйром поскакали вперед, оставив остальных всадников за очередным поворотом.

Я сказал ему:

— Я не тот, кем назвался тебе.

Он придержал свою лошадь и повернул ко мне голову. Я продолжал:

— Меркит не должен заметить, что мы говорим о чем-то важном.

И добавил:

— Я Анри де Вентадорн. Послан папой завладеть вашей Священной книгой.

Пэйр побелел и ссутулился, словно ему стало плохо. И еле слышно произнес:

— Ты знаешь о Книге…

Я сказал:

— Я знаю все.

И вынул из-за пазухи свиток с папской печатью. Вынул и свернутый лист пергамента.

— Это послание папы Иннокентия III царю Борилу. А это пергамент, что принес ваш голубь. Игра проиграна, Пэйр.

Он долго молчал, дышал медленно, глубоко — пытался взять себя в руки. Он был певцом, но с сердцем воина. И, наконец, сказал:

— Игра?.. Это не игра.

И снова погрузился в тяжелое молчание. Молчал и я. Он заговорил первым:

— Известно ли тебе, что значит для нас Священная книга?

Я ответил:

— Известно. Папа дает мне за нее пять тысяч золотых венецианских дукатов.

Он нашел в себе силы засмеяться, но смех этот был похож на рыдание.

— Пять тысяч дукатов… За Слово апостола Иоанна. Но коль скоро Спаситель был продан за тридцать сребреников…

Я сказал на это:

— Пэйр, ты умный человек. Ты изучал труды греческих мыслителей. Читал арабские рукописи. Ваше Пятое Евангелие написано попом по имени Богомил — а, может, это вы назвали его милым Богу. Два с половиной столетия назад, во времена болгарского царя Петра, Симеонова сына.

Он сказал мне:

— А ты не читал Четвертого Евангелия. Там, в конце, Спаситель говорит апостолу Петру, когда тот вопрошает о судьбе апостола Иоанна: «Господи, а что станется с ним?» И Спаситель ответствует: «Если я хочу, чтобы он пребыл, пока прииду, что тебе до того?» Еще в ту пору распространилось среди всех братьев это слово, что не умрет тот ученик, покуда не возвратится Иисус. Анри, — впервые назвал он меня по имени, — Иисус еще не возвратился. И апостол Иоанн еще жив.

Что мог я сказать ему? Человеку, верящему, что апостол Иоанн живет тысячу двести лет? Вера оттого и вера, что не подвластна разуму. Помолчав, Пэйр сказал:

— Ты мне отвратителен.

Быть может, он сказал это так, не думая о последствиях, как дитя, каким он, в сущности, и оставался. А, возможно, хотел обидеть меня, ранить, даже вызвать на бой. Он, трубадур с лютней, против меня — воина, чей меч пронзил, самое малое, десяток сердец. Я ничего не ответил ему, а он повторил:

— Ты мне отвратителен.

И добавил:

— Ты и все римские лжехристиане.

Я сказал:

— Для Рима лжехристиане вы, еретики.

Он сказал:

— Анри, Анри, неужто слеп ты? Христос проповедывал бедность, паписты погрязли в золоте. Христос велел прощать и не убивать, а римская церковь преследует, истязает, убивает во имя Христово.

Тогда я сказал:

— Я думаю так же, как ты.

Он повернул ко мне белое, как мел, вмиг постаревшее лицо — рот провалился, глаза погасли. И посмотрел на меня с недоверием — но, словно бы, и с надеждой. Я повторил:

— Да, я думаю так же, как ты.

Он спросил:

— Тогда… зачем ты служишь папе?

Я ответил якобы небрежно, но сам расслышал звучавшую в голосе горечь:

— Ты сам сказал — паписты погрязли в золоте. Папа хорошо платит.

Пэйр презрительно обронил:

— Ты — наемник…

Я громко вздохнул: подобные разговоры не забавляли меня и, помимо прочего, были пустой тратой времени. И потому сказал:

— А мне отвратительна уверенность фанатиков в незыблемой своей правоте.

Пэйр сказал на это:

— Тридцать тысяч убитых в Безье. Двадцать тысяч в Земене. Тысячи костров в Провансе, Иль-де-Франсе, Германии, Ломбардии, Болгарии. Истерзанные, сожженные, заживо погребенные люди. Нас ли называть фанатиками? И ты — на их стороне…

Я возразил:

— Я ни на чьей стороне.

Глухим, надтреснутым голосом больного и мудрого старца он произнес:

— Это невозможно. Ты не пожелал сделать свой выбор, но другие сделали его за тебя. Всегда, всегда — каждый стоит по ту или иную сторону. А те, кто мнят себя стоящими посередине, мне всего более отвратительны.

Слова его причинили мне боль. Но я был далек — как звезды до земли — от мысли выхватить меч и обрушить его на голову этого юнца. Я лишь сказал:

— Пэйр, если бы род человеческий хоть на йоту изменился с того дня, как Спаситель умер на кресте… Если б стал он хоть сколько-нибудь лучше… Если бы… если бы… Всегда есть одна сторона и другая… Чья лучше? И по ту и по другую сторону есть хорошие люди и плохие. Хороших мало. Очень мало. Во что мне верить?

Пэйр мгновенно ответил:

— Верить — означает сделать выбор. Быть свободным. А ты раб своих страстей. Тот, кто продает себя, может стоять лишь по одну сторону — с продажными.

Я поскакал вперед. Затем повернул коня и возвратился. Пэйр ждал меня. Он был бледен и полон решимости. Я сказал ему:

— Дай мне свою лютню.

Мне казалось, что невозможно побледнеть еще больше. Но он просто побелел. Побелели и губы его, и глаза.

Я продолжал:

— Я должен явиться на встречу с твоей лютней в руках.

Он оторвал ее от своей груди, как мать отрывает от себя дитя, когда к нему тянутся руки палачей. Я понял, что он сдается.

Наши лошади стояли так близко, что мы с Пэйром соприкасались коленями. Вдали, из-за поворота, показался Меркит. Я повернул своего коня, перехватил у Пэйра его поводья, и мы поехали стремя в стремя. Я сказал ему:

— Ты ведь знаешь, что я должен убить тебя.

Он не отозвался. Я продолжал:

— Сделай так, чтобы я поверил тебе, и я поверю. Поклянись самым для тебя святым, что не попытаешься предупредить богомилов с помощью твоих голубей. И нынче вечером, когда мы остановимся на ночлег, сядешь в седло и вернешься в Константинополь.

Ответом мне было молчание. Я сказал:

— Поклянись, что если предашь меня, десница твоя отсохнет, и ты никогда более не коснешься струн, а язык твой прилипнет к нёбу, и ты онемеешь.

Он произнес с невыносимой болью и отчаянной мольбой:

— Прошу тебя — не богохульствуй!

Я ненавидел себя. Зачем пытался я с мрачной насмешкой отыскать какое-то сходство между плененными евреями при реках Вавилонских и этим певцом? Те тоже были певцами. Я знал, что, вопреки всем своим клятвам, они, в конце концов, запели вновь. Взглянул на Пэйра. Мне стало жаль его и жаль себя. И я сказал ему:

— Битва альбигойцев проиграна. Поверь мне. Вы можете бороться с папой, но французский король вас одолеет. Он жаждет получить Прованс и получит его. Да, если ты привезешь Книгу, ты дашь надежду обреченным. Но за нее и за тебя отдадут свои жизни еще десятки тысяч отважных людей.

Он, потупившись, произнес:

— Зачем им жить предателями…

Я возразил:

— Они не предатели. И ты не предатель. Отступить перед жестокой правдой — не предательство, а мудрость.

Он молчал. Не собирался ли с силами, чтоб умереть? Казалось мне, что я сломил его. У меня заныли зубы — так крепко я их сжимал. Я ведь тоже собирался с силами. Пэйр глухо проговорил:

— Клянусь пеплом отца моего, смешавшимся с пеплом диакона Жерара де Ля Мота и еще пятнадцати альбигойцев, сгоревших на костре под стенами Лаверора… Я не предам тебя богомилам. Я хочу жить.

Послышался топот копыт — он звучал как бьющееся в тревоге сердце. Приближался Меркит.

К вечеру мы достигли деревни и высившейся рядом с нею крепости. Нас приняли в этой крепости, мне отвели каморку, и я тотчас лег, раздавленный усталостью и теснотой каменных стен. Посреди ночи поднялся шум, зазвенело оружие, узкое окошко осветилось огнем факелов. Я выскочил за дверь — она выходила прямо во внутренний двор крепости. Меркит встретил меня словами:

— Пэйр бежал. Утром вышлю за ним погоню.

Я снова лег спать. В предрассветные минуты самой плотной тьмы я внезапно пробудился. Келья тонула во мраке, но я почувствовал, что рядом со мною кто-то стоит, затаив дыхание. Нащупал под подушкой рукоять своего меча. Из мрака долетел тихий голос Пэйра:

— Анри, это я.

Он стоял на коленях подле моего ложа. Я сел, и ступни тотчас замерзли на каменных плитах пола.

Он прошептал:

— Я вернулся…

Будто я сам не понял того.

Он добавил:

— Мне надо поговорить с тобой.

Я сказал:

— Меркит понял, что ты бежал.

Он спросил:

— Сколько дукатов дает тебе папа за Священную книгу?

Я ответил:

— Пять тысяч.

Отчего не сказал я «Ты ведь знаешь»? Наверно, еще не совсем проснулся.

Он сказал:

— Мы дадим тебе пятнадцать.

Я глубоко вздохнул. Он, наверное, подумал, что я колеблюсь, и потому продолжал:

— Напутствуя меня перед отъездом, епископ Бертран из монастыря Святого Мартина сказал, что если Книга попадет в руки папистов, я могу заплатить за нее пятнадцать тысяч дукатов. Послушай меня! Я мог бы пообещать и пятьдесят тысяч и сто. Но пятнадцать — та цена, какую мы можем заплатить тебе.

Я снова вздохнул.

— Пэйр, Пэйр… Пятнадцать тысяч дукатов… Ты сам как-то сказал: за самого Христа дали тридцать сребреников. Времена меняются, меняется и цена.

Он настаивал:

— Поверь мне, у нас есть деньги.

На это я сказал:

— У истово верующего мало разума, или же нет его вовсе. Фанатик бывает не слишком умен.

Он помолчал, потом спросил:

— Не понимаю. Сколько ты хочешь?

Я ответил:

— Да, ты не понял. Я не продаюсь. Пять тысяч дукатов стоят мои труды. Не я.

Он молчал. Мне почудилась в темноте чья-то тень. Пэйр по-прежнему стоял предо мной на коленях, как блудный сын в ожидании отцовского благословения. И тихо, но настойчиво, почти торжественно изрек:

— Книгу следует доставить в укрепленный замок Брансел… Если же замок пал, то к разрушенной церкви Святого Назария в Безье… Каждое воскресенье по утрам там будет ожидать слепой нищий с малым ребенком. В рваном плаще крестоносца. Крест будет надорван и пришит черной ниткой.

Вслед затем Пэйр неслышно приоткрыл дверь кельи и растаял во тьме.

Я снова уснул, будто и не просыпался вовсе. Возможно, Пэйр только приснился мне. Я ведь даже не видел его, только слышал голос. Однако не суждено мне было наспаться вдосталь. Утром, открыв глаза, я увидел Меркита. Он склонился надо мной, протянул мне лист пергамента и сказал:

— Это признание трубадура Пэйра.

Я встал, подошел к тому углу кельи, где в деревянной бадейке светилась на утреннем солнце серебряная вода. Рядом с бадейкой стояла, прислоненная к стене, лютня Пэйра. Я плеснул себе в лицо холодной воды, вылил ее на голову.

Меркит сказал:

— Пэйр вернулся. Мы схватили его. Вот его слова.

Я взял пергамент. Сев на свое ложе, заметил, что рукоять меча высовывается из-под подушки. И сказал Меркиту:

— Ты пытал его.

Он покачал головой.

— Нет. Лишь рассказал ему, как буду пытать. Для певца зло, которое он может себе представить, страшнее истинного зла. Он во всем признался.

Я посмотрел на пергамент. Содержание его мне было уже известно из послания голубя. Я только спросил Меркита:

— Где Пэйр?

И услышал:

— Он мертв.

Видимо, выражение моего лица вынудило его проговорить виновато:

— Он хотел умереть. Я дал ему возможность бежать. Он остался, чтобы быть убитым.

Я молчал. Меркит добавил:

— Анри, он был мне благодарен…

Я вытащил меч, положил себе на колени. Клинок зашуршал, выскальзывая из ножен — они остались под подушкой. Левой рукой я извлек из-за пояса пергамент, доставленный голубем. И сказал Меркиту:

— Тут написано все то, что сказал тебе Пэйр. Я знал это. Он не предатель.

Меркит повторил:

— Он хотел умереть.

Я сказал на это:

— Ты говоришь так, будто ты Господь Бог.

Он не прервал меня, и я продолжал:

— Когда мы бросали кости, решалась моя судьба: смерть или свобода. Тогда как ты ничего не терял. Ты желаешь быть Богом. Ты дал Пэйру возможность бежать или умереть. Но не дал возможности сразиться с тобой.

Он по-прежнему молчал. И я сказал ему:

— Не будь ты последним из племени Меркитов, я бы убил тебя.

Тогда он заговорил:

— У меня девять сыновей от трех жен. Теперь в племени Меркитов десять мужчин — девять моих сыновей, десятый — я.

Он хотел сразиться со мной. Хотел бросить вызов судьбе, чтобы увидеть ее решение — должен ли остаться в живых он — тот, кому она некогда даровала жизнь, ему, одному из десятков тысяч Меркитов. Или же останусь жить я, коему столько раз уже выпадал счастливый жребий.

Мы сразились. И я убил его.

Не торопясь осмотрел я наследство, доставшееся мне от Пэйра. Тощую котомку с какой-то одеждой решил я оставить первому нищему, какого встречу. Лютня была мне нужна. Листок со стихами я сунул под кольчугу вместе с посланием папы и роковым пергаментом, принесенным голубем.

Да, голуби… Конечно, Пэйр возил с собой клетку — с тремя голубями. Я сел перед ними на корточки, и они стали просовывать клювики сквозь ивовую решетку. Проголодались. Показалось мне, что я узнал того голубя, что принес известие о встрече у Бодуэновой башни. Он клевал мой палец, но нежно и ласково, как в то недавнее и далекое утро. Серое оперенье с черным ожерельем вокруг шейки — это и впрямь мог быть тот самый голубь. Отпусти я его, он вернулся бы в свою голубятню возле пчельника. Где были гнезда двух других голубей, я не знал. Сегодня, сейчас, я мог бы распознать и назвать поименно десятка два этих замечательных птиц — долгие годы дружил с ними.

Я вынул недоеденный Пэйром хлеб. Середина еще не успела зачерстветь. В задумчивости отщипывал я от него кусочки и скатывал хлебные шарики. Подносил на ладони голубям, и они склевывали их, трогательно поднимая головки и вытягивая шеи. Не мог я выпустить их из клетки, ведь они возвратились бы без ответных посланий, что вызвало бы тревогу. Можно было, конечно, свернуть им головы. Или зажарить на ужин. Но — говорил я себе — голуби, как и лютня, принадлежат Пэйру. Для других еретиков они были опознавательными знаками. Я решил взять голубей с собой.

Знай я заранее все, что случится в дальнейшем, взял бы я их?

Я поднялся на Святую гору над Царёвградом Тырновом и верхом на коне озирал город сверху. В то раннее утро долина подо мной была затянута мглою, но взошло солнце и растопило ее. Первым выплыл из тумана золотой крест собора на холме Царевец, затем показались зубцы крепости. Туман сползал по крутым обрывам скалистого полуострова, и город вырастал из него, делаясь все выше и выше. Пока не заблистали изумрудные воды Этера.

Я почувствовал, как опять болят челюсти. Всплыли в памяти два года плена в этом городе, когда я с утра до вечера стискивал зубы, и ночью тоже, отчего челюсти непрестанно болели.

Мне думалось о том, что некогда, много веков назад, стоял на этой горе царь-жрец, воин и маг. Закрыв глаза, я представлял себе сказочную крепость, не людьми сотворенную и недоступную врагу. А когда открыл глаза, увидел Тырнов. Скалистый полуостров с высокими, крутыми склонами, увенчанный каменными стенами и стройными башнями; реку, что обегает его со всех сторон во рву, выкопанном богами, извивается, как змея, а затем бежит к другому холму — Трапезице. К крепости ведет узкая скалистая гряда с пропастями по обе стороны и тоже рассеченная глубоким ущельем. Такая крепость не могла быть создана по прихоти природы, она была плодом ума человека, его мечты.

В этом сказочном городе могли происходить события, о коих рассказывается в сказках. Говорят, например, что тридцать лет назад, когда ромейский император стоял осадой под Тырновом, один пастушонок по имени Литовой, вышел из крепости, повернул назад, но был схвачен ромеями. В бреду, в предсмертной агонии сказал он, что послан в Тырнов с радостной вестью — на подходе войско освободителей, болгар и куманов, бессчетное конное войско. В действительности же не было никакого войска, оно существовало лишь в голове мальчика, потерявшего от боли рассудок, и в отважном сердце его… Однако встречались мне в Константинополе и зрелые мужи, бежавшие из-под Тырнова потому, что углядели вдали тучи пыли из-под копыт того самого войска и сверкание копий. Позже, ночью, освещенной пламенем горящих осадных машин, все ромейское воинство обратилось в безоглядное бегство, и растоптанных оказалось больше, нежели павших от болгарских стрел.

Не знаю — если б не стоял я перед этим городом, перед этим миром, сотворенным не только руками человека, но и снами его и мечтаниями, возможно, не сделал бы я того, что сделал в тот день. Когда я просил у Пэйра лютню, мелькнула у меня мысль, что, выдав себя за него, можно попытаться в его образе завладеть Книгою. Позже я отбросил эту мысль, точно горячий уголь — не хватало еще, чтобы меня заставили петь. Но нельзя ли представиться спутником Пэйра? Подлить в чашу истины каплю яда — лжи?

Клянусь, я даже не помню, в какой миг пришло мне в голову назваться именем погибшего альбигойца Бояна из Земена. Не помню и того, когда вспомнилось мне это имя. Наверное, оттого, что имя и образ, стоявший за ним, все время тайно жили в голове моей и сердце. Могло случиться, что болгарским богомилам этот человек был известен. Многие видели его со стен Лаверора. Но его имя преследовало меня, сто раз принуждало оценивать его поступок и считать его то героем, то безумцем, то глупцом.

Можно было явиться пред очи царя Борила и вручить ему послание папы Иннокентия. Борил уже знал обо мне — послал ведь Меркита мне навстречу. Но я решил отправиться туда, где ожидали Пэйра, и выдать себя за Бояна из Земена.

Въехав в Тырнов, тот самый город на берегу реки Этер, что раскинулся в белом подножье крепости Царевец, я оказался в другом, прежде не знакомом мне мире. Такого Тырнова я не видел прежде.

Я въехал в цирк, но цирк, построенный в лечебнице для душевнобольных. Он напоминал покойника, облаченного в яркие лохмотья, яростно терзаемого хищными зверями, источенного червями, тонущего в испражнениях и зловонии. Меня оглушил адский шум, от огня и дыма перехватило дыхание, бросило в пот от палящей жары. По запруженным людьми улицам прокладывала себе дорогу церковная процессия. Поражало число священников, выглядевших, по меньшей мере, иерархами — сверкали парчовые одежды, короны, жезлы. Крепость и река зажимали собой город, отчего дома громоздились один на другой, а на улицах едва могли разойтись два встречных осла с поклажей. На тот день пришелся большой церковный праздник, так что из окрестных деревень, кольцом окружавших город, сюда хлынули тысячи людей. На холмах вокруг Тырнова дымили костры и гомонил народ, пришедший поторговать, поглазеть и поворовать.

Я понял, что царь Борил созвал на этот церковный праздник Собор против богомилов. Смотрел, как встает солнце и мысленно прикидывал, куда на закате упадет тень Бодуэновой башни. И, следя глазами за тенью, достиг площади, где истязали еретиков.

Господи, ты не дал этим несчастным даже уединенности и уважения, каких заслуживает каждый, кто обрек себя на муки и смерть. Страдания и жертвы злосчастных богомилов не могли стать средоточием этого торжища, не приковывали к себе взоров и внимания людских толп. Правда, на краю площади собрались зеваки, но остальная толпа, поглощенная своими делами, оттеснила их на мостовую главной площади города. Случайные зрители шарахались в ужасе при виде костров, где раскаляли железные клейма для казни. Болгары не жгли людей на кострах. Они клеймили еретиков раскаленным железом, отрезали носы и уши, бичевали цепями. И почти вплотную один к другому горели костры для еретика и для барана.

Палач с ножом в руке резал живую человеческую плоть, а рядом мясник разрубал на куски забитое животное. Еретик, распятый на пыточном колесе вопил, но не менее оглушительно орал и торговец жареной рыбой. Было страшно и странно.

Я пробился сквозь толпу, стремясь уйти подальше от этого круга ада. И вступил в пригород иноземцев.

Направляясь в Тырнов, опасался я, что буду отличаться от его жителей, привлеку к себе излишнее и опасное внимание. Однако иноземцы, как оказалось, были тут не в диковинку. В Тырнове соприкасались три, даже четыре мира.

Он служил границей и средоточием Востока и Запада, Севера и Юга. Тут было великое множество ромеев, а в их число входят два десятка народов. И все эти люди равнодушно проходили мимо своих смертельных врагов — крестоносцев, что заняли и разграбили их столицу Константинополь. А крестоносцам встречались тут сарацины — осквернители Гроба Господня, против коих и выступили они в поход. Были тут и посланцы просвещенных и благородных народов, что обладали крепостями, флотом и каменными темницами. Но были и норманны, русы, степняки-куманы, печенеги — владельцы каменных темниц называли их варварами. Всех оберегал закон Борила о гостеприимстве, а собирала вместе взаимная выгода. Повсюду на земле встречались они, обнажая мечи, а здесь — обнажая зубы в улыбке.

Волею судьбы тень башни легла на загон для скота — огражденную плетнем изрытую площадку, что служила обычно для пригоняемых на продажу овец. Сейчас там толпилось человек сто богомилов, на вид равнодушно ожидавших своей участи. Возле плетня расхаживали несколько крестоносцев в звериных масках, пришедшие сюда будто с другого сборища, быть может, демонов. Из-под плащей у них поблескивали кольчуги. Они носили маски, чтобы скрыть лица. А скрывали их оттого, что вершили дьявольское и позорное дело — ведь явились они сюда, чтобы купить еретиков и перепродать в рабство. Но не решались войти в кошару и проверить товар — гнушались нечистотами.

Когда солнце зашло и тень истаяла, плетеные ворота кошары открылись, и оборванное, изнуренное человеческое стадо поплелось по тропе, что вела их неведомо куда.

В нескольких шагах от ворот куманы принялись отделять малых детей и грудных младенцев от матерей. Да, вырывали из материнских объятий и отшвыривали в сторону. Только тут стало ясно, что богомилы тоже подвластны боли и скорби. Матери завопили.

Их крики оглушили меня, глаза заслонила багровая завеса — словно мне рассекли мечом голову и по, лицу заструилась кровь. Вдобавок шагах в десяти от меня трое жонглеров стали подкидывать и ловить горящие факелы — дождались, пока скроется солнце — а неведомый мне трубадур забренчал на лютне и запел песню Вентадорнов:

Пэйр, Пэйр, что ты сделал со мной?

Неподалеку стоял пожилой крестоносец без маски и бесстрастно разглядывал жалкую толпу еретиков. Я спросил его:

— Это ты покупаешь их?

Он смерил меня взглядом и ответил:

— Нет. Их покупают те, что в масках. И продают сарацинам.

Я спросил:

— Кто продает? Куманы?

Он ответил:

— Нет. Царь Борил сам торгует своими подданными. Чтобы платить куманам.

Тут оглушенные мои уши различили кем-то ко мне обращенные слова:

— Следуй за мной.

Позже, когда мы отдалились на несколько шагов, и я стал понемногу приходить в себя, незнакомец спросил меня:

— Кто ты? Ты не Пэйр.

Я ответил:

— Я Боян из Земена.

Мы вышли из Тырнова и зашагали по берегу Ксилифора — речки, впадающей в Этер. Когда шум города затих, вдали стала слышна песня воды. Я дышал глубоко, чистый воздух освежил голову. Светила луна. Я всмотрелся в своего спутника. У него было лицо воина, и понял я, что среди богомилов есть не только овцы, но и волки. Мне предстояло иметь дело с волком.

Меня ввели в какую-то землянку. Тускло мерцала восковая свечка. При ее свете невозможно было толком рассмотреть сидевших напротив меня людей.

Я поведал им мою историю, полуправду, полуложь. Дескать, не посылал меня Пэйр за Священной книгой. Волею случая путешествовали мы с ним вместе, для обоюдной выгоды. Узнал от него о Книге и о месте встречи у крепости, когда склонился над ним в его предсмертные минуты. А перед тем я прикончил Меркита. Он считал Пэйра мертвым.

Они молчали. Тут только я вспомнил, что не выбросил послания папы Борилу. Они вышли. Свечка догорела, и я остался один в полной тьме.

Что привело меня в эту сырую землянку? Зачем я прыгнул в омут, не зная, есть ли там дно?

Утром пришли двое богомилов, завязали мне глаза и повезли куда-то. Ехали долго — и верхом, и в телеге.

Когда повязку сняли с глаз, оказался я пред Старцем — богомильским папой или, как называли его, антипапой. Я упал на колени, но тут же, одумавшись, встал. Хотел шагнуть к нему, поцеловать ему руку — и не мог.

В голове мелькнуло: «Этого человека Доминиканец не посмел бы сжечь». Даже отдай он такое повеление, те двое — железноголовые — не посмели бы коснуться Старца. Да и сумели бы коснуться? Был он человеком во плоти или призраком? Он весь светился в белой своей рубахе, седовласый, седобородый…

Мы находились, видимо, в большой пещере, но подвешенные к сводам белые полотнища выгородили в ней узкое пространство. Откуда-то сверху свисали белые каменные сосульки, едва освещаемые огнем четырех светильников. Я взглянул на них когда вошел и тут же забыл. Позже, уходя, снова поднял к ним взгляд. И понял, отчего в продолжение всего нашего разговора надо мной будто нависал меч, державшийся на паутине — каменные сосульки походили на мечи. Еле ощутимый ветерок слегка надувал белые полотнища, мы словно плыли на паруснике. Где-то медленно и мерно капала, отмеряя вечность, вода.

Старец молвил:

— Ты не Боян из Земена.

Я вздрогнул. Понял, что впервые в жизни не стану защищаться, даже не способен поднять руку на этого человека. Но он не спросил, кто я. Он спросил:

— Зачем ты поехал с Пэйром?

И я сказал ему правду:

— Хотел увидеть Священную книгу.

Он сказал:

— Ты не веришь нашей Книге.

Я не мог солгать ему:

— Не верю, что написана она апостолом Иоанном.

Старец сказал:

— Она написана рукой попа Богомила более, чем двести лет назад. Но никто не может сказать, что поп Богомил не был апостолом Иоанном.

Здесь все могло быть сказано и все могло произойти — в этом диковинном белом пространстве, где временное и недолговечное переплетались с вечным и непререкаемым, меж этих белых полотняных стен, колеблющихся, как огонек свечи, но защищенных каменной горою.

Старец продолжал:

— Не следовало тебе убивать Меркита. Негоже участвовать в нескончаемой круговерти зла.

Я вспомнил, как стоял перед Доминиканцем Боян из Земена. Он был воином, раненным в битве и в битве плененным. И я сказал Старцу:

— Мы сражаемся против зла с мечом в руке.

Странно… Много раз на протяжении лет снилась мне эта первая моя встреча с главой всех богомилов. Но всякий раз во сне видится мне не качающийся парусник, а гора. Вкруг нее — безлюдные, мрачные вершины. Из другого мира. И не понять, лето стоит или зима. Видны лишь голые камни. Я стою на высокой скале над пропастью. По другую ее сторону высится одинокая островерхая скала, похожая на крепостную башню. На самом верху ее, средь облаков — тот Старец. Время от времени клочья тумана проносятся мимо него и прячут от глаз. И скала его выше моей.

На мои слова Старец вздохнул и, внезапно спустившись с заоблачных высей, где был рожден, воплотился в обыкновенного человека. Он сказал мне:

— Вы, альбигойцы, наполняете мне сердце смятеньем и тревогой. У вас бароны и графы, даже один король, стали богомилами.

Окрыленный надеждой, что передо мной простой смертный, а не существо, сотканное из света, я сказал ему:

— Разве богатый не может прозреть истину?

Он ответил:

— Может. Но на другой же день обязан он раздать свои богатства, как это сделал купец из Лиона по имени Вальдес. Лед может коснуться пламени, но станет водою.

Тогда я сказал:

— Море необъятно, ибо вбирает в себя все реки, и не слишком прозрачные тоже.

И услышал в ответ:

— Да, но в мире четырнадцать богомильских общин — наша, болгарская, пятнадцатая. Она мать, все остальные — дщери ее. Реки могут быть мутными, но исток должен остаться чистым. Сын мой, мы — семя, а семя умирает в земле, дабы вырос колос. Мы соль и должны оставаться солью, дабы были солеными моря. Наш Спаситель Иисус был богомилом. Папа стал царем. Холщовая рубаха превратилась в златотканую мантию. Можно ли позолотить дерево или цветок? Они погибнут.

Он замолчал. Молчал и я. Немного погодя, он заговорил вновь:

— «С мечом» в руке… Меч носили и воины, распявшие Спасителя. Когда и где меч что-либо создал?

Меня внезапно осенило: Господи, ради чего погиб Пэйр? Альбигойцам была нужна Священная книга, чтобы сделать ее тем знаменем, что поведет за собой вооруженных мечами людей. Они ищут в ней ту силу, что заставит их держать в руке этот меч. А Старец ведет за собой толпу босоногих, нищих, но вдохновенных мужчин и женщин, отдающих свои тела (но не души!) на растерзание палачам. Да, Книга давала силу, но то была сила принять смерть со скрещенными на груди руками.

Я оказался там, где не следовало мне быть. И говорил то, чего мне не следовало говорить. Не имело смысла.

Нет, имело. Я не был лишь вором в доме, каковой вознамерился, было, ограбить. Я был человеком — и как всякий человек искал некую опору, чтобы продолжать жить. И потому я спросил Старца:

— Отец, какой путь верен — борьбы со злом или непротивления злу? Если не бороться со злом, как победить его?

Он ответил:

— Верен лишь один путь. Внимай мне, ибо моими устами будут сейчас говорить два голоса — мой человеческий и голос Истины.

Тут он впервые прикрыл глаза, и тень заволокла лицо — всю свою силу вложил он в голос, не желая тратить ее на взгляд. И новым, глухим и глубоким, как из колодца, голосом произнес:

— Из незримого и зримого естества создал я человека, из смерти и жизни… И дал ему волю, и указал два пути — светлый и темный. И сказал ему: вот добро и вот зло, выбирай, дабы увидал я, любовь питаешь ты ко мне или ненависть…

Слова эти были обращены ко мне, Анри де Вентадорну. Но также к Бояну из Земена. И к каждому человеку: выбирай. Только что есть добро и что есть зло? Понтий Пилат спросил когда-то: «Что есть истина?»

Старец открыл глаза, осияв меня синевой своего взора. И сказал:

— Не говори, будто не ведаешь, что есть добро и что зло. Взирая на ночное небо и звезды, не ведаешь разве, где свет и где тьма? В давние времена все небо и земля были черны. И Бог окропил их каплями света. Порой думаю я, что обронил он сосуд с небесным золотом, в другой раз — что намеренно разбросал горсти звезд. И засиял свет во мраке. Коль просыплется у тебя горсть прозрачных зерен в дорожную пыль, средь конского навоза и птичьего помета, как поступишь ты? Всего лучше — как в той детской сказке — послать муравьев подобрать просыпанное. Господь послал одного из сыновей своих — Сатану, творца зримого мира — сотворить тело человеческое. А сам он, Господь наш, дал человеку душу и волю сделать выбор. Но люди притворились, будто не отличают света от тьмы. И тогда Бог послал второго своего сына, Иисуса Христа — указать нам путь к свету…

Сила взгляда его и голоса придавили меня, я упал на колени, опустил голову, закрыл глаза. И слушал идущий из мрака голос:

— Мы, люди, подобны муравьям — собираем рассыпавшиеся по земле зерна света. Когда призовет нас Господь, мы поднимемся на небо и станем собирать их там. Нам, людям, до́лжно отделять зерна от плевел. Как знать — быть может, Бог повелел собирать зерна эти и муравьям, и всем живым существам на земле, какие ходят, плавают или летают…

Наступила тишина. Я не поднимал головы. И вновь долетели ко мне из мрака слова:

— Не сам ли Господь побудил Сатану скрыть лик свой под маской, красною, как раскаленная печь? А по скончании времен не сбросит ли Сатана свою маску и не встанет ли — светел и чист — подле Отца своего, Господа нашего? Ибо Христос и Сатана — братья…

Голос смолк. Я заставил себя поднять голову и открыть глаза. Ожидал я, что Старец исчез, но он стоял предо мной и смотрел на меня, показалось мне, с жалостью и снисхождением.

Я спросил его:

— Отец, зачем пожелал ты увидеть меня?

Он ответил:

— Я знаю, как погиб Боян из Земена. И пожелал увидеть того, кто дерзнул назваться его именем.

Больше он ничего не сказал и не подал никакого знака, но полотнища раздвинулись, и ко мне подступили двое мужчин в длинных серых власяницах, чтобы увести с собой. Старец сказал:

— Ты увидишь Священную книгу.

И я увидел Книгу. Меня отвели в келью, выдолбленную в скале и освещенную лучиной, горевшей над чашей с водой. На потолке играли отсветы ее огня. На узкой постели были разбросаны какие-то одежды.

Я остался один. Понял, что надо снять свое платье и переодеться. Надел белую рубаху, сотканную целиком, без единого шва. В таком непривычном одеянии было холодновато.

Я подошел к светильнику. Вода в чаше сверкала, как растопленное золото. Однажды видел я сосуд с расплавленным свинцом, схожий с гладким серебряным зеркалом. Какой-то глупец тронул это зеркало пальцем, и палец сгорел. Я не посмел коснуться золотой воды, только легонько постучал пальцем по чаше, и золотые отблески заплясали на потолке. Этот пляшущий свет, еле заметное шевеление занавесей — все казалось мне легким и недолговечным, как отражение в речной воде.

Богомилы, приведшие меня сюда, вошли снова и молча повели за собой по длинному переходу. Тот, что нес факел, неожиданно погасил его, опустив в каменное корыто с водой, и мы остались в темноте. Второй богомил взял меня за руку и куда-то повел.

Я почувствовал, что мы вступаем в огромное пустое помещение и что поблизости множество людей, сколько — этого я определить не мог. Я слышал их затаенное дыхание, ощутил дуновение легкого ветерка. Мы остановились. Тот, кто вел меня за руку, опустился на колени. То же сделал и я.

Зажглись огни — множество неярких огоньков. То были не факелы, а светильники, под ними — поддоны с водой. Они стояли рядами справа и слева, далеко от меня. Свет мало-помалу изваял очертания коленопреклоненных мужчин и женщин — их согбенные спины, опущенные головы. Спины были белые, волосы — черные, русые, седые, все до плеч, так что трудно было отличить, где мужчины, где женщины. Мы находились в огромной пещере. Я взглянул вверх — ничего не видно. Тьма.

Впереди медленно приоткрылась тяжелая завеса. Уже не из холста, а из какой-то другой ткани, возможно, из кожи. Сквозь узкую, высокую щель в пещеру хлынул свет. Люди подле меня запели тихими, скорбными голосами:

— Благослови нас, смилуйся над нами. Аминь. Да будет все по слову Твоему. Да простит Отец, Сын и Дух святой все грехи наши. Трижды поклонимся…

И все мы трижды коснулись лбом каменного пола. Затем богомилы запели вновь:

— О, Владыка, суди и осуди пороки плоти нашей, будь безмилостен к плоти, рожденной от тленного, но смилуйся над духом, что заключен в плоти сей…

Завеса медленно раздвигалась, и когда раскрылись обе ее половины, перед нами возникло подземное озеро. Вода блестела, гладкая, как застывшая смола или огромная плита мрамора. И по ней скользили отражения невидимых огней, прятавшихся за скалами.

Внезапно раздался голос — звучный и торжественный. Обладателя его видно не было, но голос я узнал. Голос Старца. Он изрек:

— В начале не было земли и не было людей. Везде была лишь вода.

Послышался голос женщины. Она спросила:

— А где был Сатана?

Старец ответил:

— Сатана обладал такой властью и такой славою, что повелевал ангелами небесными. И взирая на славу Того, кто движет небесами, надумал он уподобиться Всевышнему. И решил Сатана создать землю.

По черной, неподвижной глади озера заскользил плот. На плоту стоял Сатана — нагой, черный, с черными крыльями и багровым лицом. Он носил маску, возложенную, точно корона, на главу его, отчего казался намного выше любого рослого мужчины. В маске были прорези для глаз и рта, и сквозь эти прорези светились огни. Он походил и на ангела, и на дьявола, какими их рисуют на церковных фресках.

Черная эта вода и Сатана на плоту — то была разделительная черта между нашей церковью и верой богомилов. Я помнил — был не в силах забыть — тяжелую, в медном окладе Библию, куда тайком заглядывал в часовне нашего замка, потому что мирянину, тем более ребенку, читать Священное Писание не должно. Там, на первой странице, написано: «В начале сотворил Бог небо и землю. Земля же была безвидна и пуста, и тьма над бездною, и Дух Божий носился над водою». Это первые слова в Библии, на первой из двух тысяч ее страниц. Коль сотворил землю Бог, то и порядок на ней освящен Богом — с папами и царями, со всей пирамидой господ, построенной на спинах рабов. Но коль земля — творение дьявола, то порядок на ней не свят.

Плот остановился на середине озера. Сатана сошел в черную воду — там, должно быть, имелись ступени. Вода перед ним расступилась. Он опускался, пока она не сомкнулась над головой его. Плот заскользил в сторону и исчез. Тогда над гладью воды возникла черная, сжатая в кулак рука. Она раскрылась — издали видно было не так отчетливо, но я догадался, что в руке — горсть грязи.

Сбоку подплыл другой плот — слой земли, и на нем тоже кучка грязи. Сатана вышел из воды. Вода, конечно, уже погасила огоньки в прорезях его маски. Но глаза и рот внезапно вспыхнули вновь.

Прозвучал голос Старца:

— Так дьявол извлек горсть земли со дна бездны. И земля стала расти. И повелел Сатана земле родить пернатых и пресмыкающихся, зверей и травы. Так всё на земле, что бегает, летает, ползает и плавает, суть творения Сатаны.

Женский голос спросил:

— Кто же создал человека?

Старец продолжал:

— Тогда задумал дьявол создать человека по образу своему и подобию, дабы служил ему. И слепил человека из грязи и глины. Но не сумел вдохнуть в него душу, ибо дух его стекал в землю…

Пока звучал голос Старца, Сатана нагнулся и стал что-то лепить из грязи у ног своих. После чего извлек из этой грязи и поставил перед собой на коленях человеческое тело. Он счищал с него грязь, будто ваял статую. Человек гнулся и покорно покачивался перед ним, а под конец застыл, окаменел, все так же стоя на коленях. Сатана приблизил к изваянию свое лицо. Из уст его вырвался огонь. Затем он поднял руку человека, но та упала. И Сатана обнял свое создание — оба были черны — дьявол и человек, сотворенный им из грязи.

Женщина снова спросила:

— А кто дал человеку душу?

Старец ответил:

— Тогда смилостивился Бог и, послав Святого Духа своего, дал человеку искру от вечной жизни…

Пока смотрел я, как изображают богомилы сотворение Земли и Человека, в пещере становилось светлее. Посветлел воздух, черное стало серым, побледнели тени. В недоумении поднял я глаза кверху. И увидел, что в своде зияет отверстие и сквозь него вливается в пещеру утро. Внезапно на черное озеро упал целый сноп света, соединивший небо с землей одной сверкающей колонной. Блеск воды немилосердно слепил глаза.

И в этот водопад света неспешно влетел вырезанный из дерева голубь с широко раскинутыми крылами. Большой, крупнее самого крупного орла. В когтях нес он свиток пергамента. На обруче, в котором он летел, горела дюжина свечей. Но поток света, лившийся со свода, казалось, гасил их. А голубь все плыл и медленно спускался в золотой этот поток. Нитей, что держали бы его, не было видно, у нас на глазах свершалось чудо. Послышались негромкие возгласы:

— Книга, Книга…

Изо всех сил противился я тому благоговению, опьянению, восторгу, что охватили окружавших меня людей. Я не был одним из них. Чужеземец, я хотел сохранить трезвость, остаться сторонним свидетелем. Это было трудно, голова шла кругом — я будто видел сон и пытался проснуться.

Старец уже не говорил, а кричал:

— Чада мои, братья возлюбленные, снизошла на человека благодать Божья. Снисходят к нам животворные слова, начертанные рукою апостола Иоанна. Он прильнул главой к груди Спасителя нашего. И сказал Христос Иоанну, что тот не умрет, а дождется возвращения Сына Божьего. Братья мои, возлюбите ближних своих и помните, что брат рядом с вами может оказаться живым, бессмертным апостолом Иоанном, ожидающим спасения мира от власти Сатаны.

С трудом заставил я себя отвести взгляд от голубя и от Книги. Оглянувшись же, увидел, как светятся глаза у всех, кто был в пещере. В свете раннего утра лица были бледны, но глаза сияли. И впрямь, если подумать, что человек рядом с тобою — возможно, сам апостол Иоанн… Мы верим в чудо воскресения и в день Страшного суда, отчего же не поверить, что Бог даровал Иоанну вечную жизнь? Ему ведь стоило лишь пожелать…

А там, на грязном островке, первочеловек уже выпрямился во весь свой рост. Сатана с угасшим взором остался стоять перед ним на коленях. Человек вскинул руки кверху, голубь спустился и словно застыл прямо над его головою. Человек коснулся свитка со Священной книгой и торжественно провозгласил:

— Божья мудрость сотворила меня, человека, из семи частей — плоть моя из земли, кровь из росы и солнца, очи из пучины морской, кости из камня, волосы мои из полета ангелов, жилы из трав земных, а душа из ветра и Духа Божия.

Женский голос спросил:

— А когда родилась первая женщина?

Старец ответил:

— Увидал Господь, что первочеловеку, Адаму, нехорошо быть одному. И дал ему жену, дабы шла с ним вместе дорогою правды.

Тут я впервые увидел Ладу. Она возникла из полумрака — высокая, статная, в белом одеянии. Стояла она на краю черной бездны, за спиной у нее глубь пещеры тонула во мраке. Своим белым одеянием и русыми волосами своими вбирала она в себя весь свет невидимых светильников и потока небесного. И, казалось, плыла, оттого что за нею была лишь пустота — свет не проникал в незримые недра пещеры.

Да, певцы не смели воспевать красоту Елены Троянской. Говорили лишь, что древние старики вставали, когда она проходила мимо. Пред красотою Лады хотелось мне остаться навечно коленопреклоненным.

По другую сторону озера вышли и остановились там Старец и еще трое седовласых мужей, в таких же белых одеяниях, как и все мы. На плече Старца сидел голубь. Старец поднялся на уступ в скале и вскинул руку. Тишина воцарилась такая, что я впервые услышал рокот воды. Казалось, это рокочет водопад света.

Старец сказал:

— Каждый год в день сотворения человека голубь избирает трех новых хранителей Священной книги. Человече, на твое плечо опустится живой голубь. Воля Творца — подчинись ему, забудь о себе и храни животворное слово Иоанна.

И голубь взлетел с плеча Старца вверх. Другой, деревянный голубь по-прежнему еле заметно покачивался над головами Адама и Евы.

Живой голубь взмыл к зиявшему в своде отверстию, откуда струился свет. Перья его засверкали. Я думал, он вылетит на волю и растает в небе. А он принялся кружить над нами, притихшими, замершими в ожидании. И неожиданно сел мне на плечо и клюнул меня в мочку уха. Вздох, вырвавшийся из тысячи грудей, казалось, покачнул водопад света. Да, то был голубь трубадура Пэйра. Про́клятый или благословенный голубь, что заставил меня сомневаться — зарезать его, отпустить ли? Теперь он узнал меня.

Трижды пускали голубя и трижды садился он на мое плечо. Он уже не колебался, а, вспорхнув с ладони Старца, прямиком устремлялся ко мне. Так стал я единственным новоизбранным хранителем Книги, больше голубь никого не избрал. Оттого из прежних хранителей остались первый человек Адам, осененный Духом Божьим, и первая женщина Ева. Звался Адам Ясеном, а Ева — Ладой. Дьявола изображал Влад.

На третий раз я встал, снял голубя со своего плеча, сжал в своих ладонях. Он сжался в комочек и заворковал.

В это мгновение гулко зазвучали удары, удвоенные — нет, удесятеренные огромным пространством пещеры, превратившейся в гигантский колокол. Мне почудилось, что задрожала даже колонна из света.

Я обернулся и увидел, что вход в пещеру прегражден дощатой дверью, утыканной круглыми головками крупных гвоздей. Внезапно гвозди попадали наземь, дверь треснула, и в щелях вместе с лучами солнца засверкали лезвия топоров. Затем дверь рухнула целиком вместе с опорами, на которых держалась. В разверзшемся проеме стояла толпа куманов, а над ними возвышались железные шлемы крестоносцев, украшенные медными орлами, рогами и когтистыми звериными лапами.

Когда поток вооруженных воинов разлился по пещере, в дверном проеме остались двое — крестоносец с маской на лице и ухмыляющийся Доминиканец.

Богомилы двинулись им навстречу, взявшись за руки, будто скованные одной цепью, и стали живой преградой остриям копий и мечей.

Я обернулся к черному озеру. На другом берегу по-прежнему белели одеяния Старца и тех, кто пришли с ним. И вдруг Старец пошатнулся. Сверкнули перья стрел, пролетевших над черной водой.

Я подбросил голубя вверх. Он забил крыльями, а затем бросился вниз головой в озеро. И чуть не разбился — озеро то было рукотворным, всего в две пяди глубиной. Богомилы сотворили его, залив дно пещеры водой, а воду зачернили какой-то краской. Там, куда на наших глазах спускался дьявол, была, надо думать, яма. Когда я перебрался на другой берег этого мелководного озера, белая моя рубаха была будто залита дегтем, а с головы капала черная смола. Голубь бесстрашно сел мне на плечо. Дьявол у меня на глазах выхватил свиток со Священной книгой из когтей деревянного голубя. А тот продолжал плыть в водопаде света.

Мы бежали по каким-то темным проходам, поднимались, спускались… Черный дьявол и белая Ева поддерживали — вернее, несли на руках раненого Старца. С белой рубахи его капала кровь, с моей рубахи — деготь. Первочеловек Адам, грязный и мокрый, нес горящий факел, от которого летели во все стороны искры. Если б кто пустился за нами в погоню, то легко проследил бы наш путь. Но мы беспрепятственно достигли подземной реки и погрузились в лодку — я, Старец, Дьявол, Адам и Ева.

Остановились мы у тщательно уложенных камней небольшого причала, все еще в пещере. Там, на мокрый песок, положили Старца. В груди у него торчала переломившаяся надвое стрела. Лицо было совершенно спокойно, будто не ему принадлежало умиравшее тело.

Факел потрескивал и гаснул. Лишь тогда Дьявол снял с головы огромную корону с маской и опустил ее наземь. Раскрыв ее, он зажег ту свечу, что светилась в глазах и челюстях маски. А маска теперь валялась в стороне с погасшим взором. Впервые увидел я тогда лицо Влада.

Старец проговорил:

— Владе, отдай Священную книгу тому, кто называет себя Бояном из Земена.

Дьявол-Влад протянул мне свиток. Старец обратился ко мне:

— Бояне, ты отнесешь Книгу братьям нашим альбигойцам, да станет она знаменем и хоругвью в борьбе их.

Я стоял, оцепенев. А он продолжал:

— Когда голуби-ангелы принесли весть о том, что Пэйр-Певец идет к нам за Книгою, мы собрались вместе — все старейшины богомильской церкви — и порешили послать Священную книгу в западные земли Европы.

Он так и сказал: голуби-ангелы. Ведь «ангел» на языке греков означает «вестник».

Старец продолжал напутствие свое:

— Сказано было: «Отец небесный даст Духа Святого просящим у него». И Господь даровал нам, богомилам, живой дух апостола Иоанна. И еще сказано: «Есть ли между Вами такой человек, который, когда сын его попросит у него хлеба, подал бы ему камень?» Альбигойцы — сыновья нам, они просят и мы дадим им благословенный хлеб слова Иоаннова.

И, уже еле слышно добавил:

— На колени, Бояне.

Я опустился перед ним на колени. С волос моих и одежды на мокрые камни и окровавленную рубаху Старца стекали черные капли. Острие стрелы пряталось в складках его рубахи, стрела переломилась пополам, и другой конец ее тоже упирался ему в грудь. Как сейчас вижу эту треугольную хрупкую рамку, сквозь которую светился спокойный лик Старца и предстояло улететь душе его. Он сказал мне:

— Ты, избранный голубем, поцелуй эту Книгу. Отныне нет у тебя ни матери, ни отца, ни жены. Избран ты быть стражем и хранителем Книги.

А у меня и так не было ни матери, ни отца, ни жены. Поистине годился я в богомилы, даже в их «Совершенные».

А Старец все говорил:

— Завещано нам — три хранителя должны быть богомилы, а один может и не быть, поэтому с тобой пойдут трое: Влад, Ясен и Лада.

Глаза его еще сияли лазурным светом, но голос уже угасал. Еле заметным кивком головы он приказал мне склониться к нему, и уста его прошептали:

— Помни о муравьях — они собирают зерно Божье, но есть среди них и воины.

И смежил веки. Он был бездыханен. А казался бессмертным.

Подошли люди. Повели нас наверх по высеченным в скале истертым ступеням.

Мы вышли на скалу перед пропастью. Простор и синева. Встречал нас старик в выцветшей рубахе, руки раскрыл он так, словно хотел заключить нас в объятья. На волосы его и плечи садились птицы, а над головой летала стая. То были голуби, но я с отвращением заметил средь них и большого ворона.

Старик подвел нас к голубиным клеткам: их было множество на скале — настоящий город голубей. Они били крыльями и пытались просунуть головы сквозь прутья решеток.

В тот же день десятки, а, возможно, и сотни голубей полетят к богомильским общинам по всему пути Священной книги до самого Лангедока. Понесут благую весть о том, что она отправилась в путь, и пройдет через их селения. И следует им быть готовыми к встрече с нею.

А также к встрече со мной, Анри де Вентадорном, посланцем папы.

Лада, Влад и Ясен вернулись в пещеру. Я же подошел к краю скалы, нависавшей над бездонной пропастью. Вынул из-за пазухи пергамент с папским посланием. Пергамент стал таким же черным, как моя рубаха, вряд ли можно было хоть что-то в нем прочесть. Я порвал его — что оказалось нелегко — и швырнул клочки в бездну. Они покачивались и падали, а рядом, забавы ради, летали голуби. Обернувшись, заметил я, что встретивший нас старик неотрывно смотрит на меня. Нет, он не смотрел. Я вдруг понял, что он слеп.

Он сказал мне:

— Когда отчаяние зальет твое сердце, устреми взор к небесам. Там всегда летают птицы. И помни, что одна из них несет благую весть.

Нет, старче, я не пойду по пути, начертанному голубями. На миг, всего лишь на миг, охватило меня искушение идти, пока возможно, с богомилами, — они могли оказаться мне в помощь на всем пути до Италии. Но я тут же одумался. Ведь я привык уже сражаться в одиночку и при первом же удобном случае покину их.

И не стану просить помощи у царя Борила — нужно бежать от Доминиканца. Стоит ему добраться до Книги, как я тотчас стану не нужен, он сбережет для папы пять тысяч золотых и навечно прослывет человеком, завладевшим проклятой церковью Книгой, за которой другие охотились целых два столетия. Он не верил мне, а я ему — еще меньше.

Судьба распорядилась, чтобы разбудили меня от крепкого сна. Спал я на спине, руки поверх одежд, коими укрывался, и проснулся от боли, точно раскаленным гвоздем пронзившей мне кисть. Открыв глаза, я увидел светлый круг — надо мной склонился слепец с зажженной свечой в руке. Растопившийся воск капнул мне на руку.

Я не поднялся, смотрел на старика снизу вверх. Вижу его и сейчас. Лицо его было похоже на череп, но почему-то не напоминало о смерти, оно казалось изваянным рукою великого мастера, желавшим изобразить победу духа над тленной плотью. Белки глаз его мутно светились, как два мраморных шара. Державшая свечу рука была огромной, с длинными, тонкими костями, скрепленными узлами суставов. Босые ступни ног тоже были огромные, плоские, расплющенные, с длинными, сухими пальцами, меж коими чернела пустота. Белая рубаха спадала с широких костлявых плеч, не прикасаясь к телу. Да и было ли под нею тело?

Видели ли что-нибудь белые глаза его? Я лежал пред ним будто голый — он все знал обо мне, и я нащупал рукой свиток Священной книги возле своей головы. Слепец сказал:

— Идем.

Я привязал ремнями к ногам деревянные колодки и последовал за ним. Мы отошли совсем недалеко, когда он отдернул завесу, и мы оказались в помещении, выдолбленном в известняке. Старик зажег одну за другой семь свечей и поднял семисвечник над головой. Вокруг было множество рукописей, они лежали на полках вдоль стен, валялись на каменном столе, заполняли раскрытые сундуки. Я спросил старика:

— Ты зрячий?

Он ответил:

— Я лишь отличаю свет от тьмы, но знаю, что сейчас видишь ты.

Я сказал:

— В подземелье замка Святого Ангела я видел богомильские книги. Под замком.

Он на это сказал:

— Здесь книги — не узники, а странники. Они останавливаются здесь перед тем, как продолжить путь. Но лучше бы им быть узниками — ведь тогда настал бы для них однажды день освобождения, а не гибели на костре. Я видел, как сжигает книги Доминик, коего скоро причислят к лику святых.

Много лет спустя я тоже увидел Доминика — он изображен на стене храма — огромной фреске, освещенный пламенем груды горящих книг.

Старик сказал:

— Взгляни туда.

У стены стояло короткое железное копье с острием из обсидиана — черного вулканического стекла. Железная перекладина отделяла острие от рукояти, отчего копье напоминало факел с острым язычком пламени, дрожащим вместе с отражением зажженных свечей. Я вздрогнул — снова подумал о Доминиканце.

Слепец сказал:

— Возьми рогатину.

Я знал эти копья, с ними ходят на медведя. Острие вонзают в грудь поднявшегося на задние лапы зверя, поперечина не дает копью войти глубже, отчего медведь стоит, пронзенный копьем — другой конец охотник упирает в землю. И пока зверь размахивает лапами в пяди от лица охотника, тот ему разрубает топором голову. Самому мне видеть такую охоту не случалось.

Я взял рогатину в руки. Она была толщиной с мою кисть, железо блестело, на нем не было ни пятнышка ржавчины.

Слепец сказал:

— В этой рогатине один из наших братьев, армянин, принес со своих гор свиток с их Тайной книгой. Рогатина — полая.

Я сумел вытащить обсидиановое острие. Как оно было сработано? Вероятно, огнем и каплями льда. Обсидиан тверд и — в отличие от камня — не поддается ваянию. Острие было воткнуто в деревянную пробку. Я извлек и ее. И тогда открылась черная полость рогатины, напоминавшая змеиную нору.

Старик сказал:

— Спрячь в нее Тайную книгу. Затем выбери схожий с нею свиток из тех, что имеют те же печати. Это списки Видения пророка Исайи. Выбери также ларец для такого свитка. Будешь нести его, будто в нем наша Тайная книга.

И добавил:

— В давние времена некий монах донес личинку гусеницы-шелкопряда из Китая до наших земель. Ныне весь мир опутан паутиной шелка. Ты понесешь семя слова Иоаннова, и оно воспламенит сердца царств и народов волшебной силой нашей правды.

И пока я исполнял его повеления, он продолжал говорить:

— Даже если захватят они этот ларец, не поймут, что в нем не то, чего они ищут. Видения Исайи и Откровения Иоанна написаны глаголицей, а ее умеют прочесть немногие.

И еще он сказал:

— Знаю, гложет тебя соблазн заглянуть в Книгу. Но, даже сделав это, не разгадаешь ни единого слова. Войди в Монсегюр в день весеннего равноденствия, когда солнце протянет свой луч сквозь арку Священной залы и поцелует свое изображение — Шестилистную розу. В этот знаменательный день сходятся в Монсегюре все Совершенные из всех альбигойских земель. Не стану называть имена этих братьев наших, ибо их нет уже меж нами. Но должны быть живы последователи их, и те прочтут тебе Книгу.

Я легко просунул свиток в железную полость — Священная книга состояла всего из десяти листов. Заткнул рогатину деревянной пробкой, а обсидиановое острие отложил в сторону. Не хотел, чтобы сопровождал меня воинственный дух Доминика.

Я спросил старика:

— Должен ли кто-нибудь еще знать, где спрятана Священная книга?

Он ответил:

— Нет. Благоговение перед нею может выдать их. Пусть стерегут ларец. А сейчас пойдем встречать солнце.

Я последовал за ним с рогатиной в руке, опираясь на нее, как на посох. Впервые нес я ее и долго еще носил потом. Она была тяжелой и, наверно, иной руке было бы трудно обхватить ее, но у меня пальцы длинные.

Я думал: все устраивается как нельзя лучше. Это даже пугало. Теперь можно было спокойно отправиться в путь с Тайной книгой, а ларец предоставить заботам трех богомилов. Иначе — если поймут они, что я убегаю, как вор, то стану бешеным псом, за которым гонятся и паписты, и еретики.

Мы взошли на каменную площадку у края пропасти и стали ждать рассвета. И он наступил. Надо ли описывать его? Тысячи раз видел я, как встает солнце. И каждый раз казался мне первым. Оно залило светом весь мир, рассеяло тьму. Осветило даже дно пропасти. Подле нас летали, перекликаясь, птицы, они первыми встретили свет солнца в небесной выси и вспыхнули, как искры.

Мне хотелось говорить, я вдруг понял, что в последние годы почти не раскрывал рта. Друзей у меня не было, а о чем говорить с недругами? И превратился я в хмурого молчальника. Пэйр первым заставил меня заговорить. Как славно было бы вместе с ним встречать сейчас солнце!

Заговорил старик, причем на языке Прованса. Он сказал мне:

— Потолкуем на этом сладкозвучном наречии.

И добавил:

— Видел ты долину твоей реки Тарн? Она напоминает наш Этер.

Долины этих рек и впрямь схожи. Те же пологие, поросшие орешником берега, и так же окружают их высокие скалы.

Старик говорил:

— Когда отправились мы на Собор в Сан Фелис де Караман, то после долгого-предолгого пути увидел я долину Тарна. И почудилось мне, что я в родных краях.

Я даже вздрогнул — доводилось мне слышать о том еретическом Соборе, где богомильский первосвященник Никита возвел альбигойцев в сан епископов. Но событие это всегда казалось мне едва ли не библейским, ставшим легендой. Тогда как отделяло его от нас всего пятьдесят лет.

Старик продолжал:

— Пять лет провел я в крепости Монсегюр и каждый Божий день с песнями встречали мы солнце у окна, нарочно распахнутого для лучей его. Я выучился твоему языку. А когда возвратился в наши земли, то сорок лет прожил при свече, перекладывая на ваш язык наши книги. Пока не ослеп.

Он смолкнул. При мысли, что он не видит утра, я с поразительной ясностью осознал торжество света, ощутил великое счастье быть зрячим. А старик сказал:

— И начал я говорить с птицами.

Голуби садились ему на плечи, ласкали клювами седую голову, что-то ворковали на ухо.

Я сказал:

— В Ассизи видел я, как разговаривал с птицами монах по имени Франциск, а Антоний Падуанский говорил даже с рыбами.

Слепец сказал с улыбкой:

— Я тоже слышал Франческо Ассизского (так и сказал — Франческо, а не Франциск). Ты, в сущности, спросил меня: «Что отличает вас?» Франческо полагает, что весь мир сотворен Богом пресветлым и совершенным, отчего и просит папу благословить веру его. Будь это воистину так, мог ли бы Сатана встать пред Христом, как мы стоим пред миром, что распростерт у наших ног, и сказать Спасителю: «Тебе даю его». Дать можно лишь то, чем владеешь.

Я прошептал:

— Мир так прекрасен…

Старик широко улыбнулся. Пергаментная кожа его сморщилась так, что я даже испугался, как бы не порвалась.

Он проговорил:

— Бояне, Бояне…

Я даже вздрогнул — забыл, за кого он принимает меня. И, не дав ему договорить, спросил:

— Знаешь ли ты, кто такой Боян из Земена? Покойный Старец сказал мне, что знает.

Он отрицательно покачал головой.

— Покойный Старец — душа его ныне на солнце, в ожидании, когда Господь призовет его — сказал тебе, что знает, как погиб Боян из Земена. Голуби принесли весть о том, что брат наш назвал это имя перед тем, как прыгнуть в огонь. Наши братья видели и слышали это. Но ни я, ни Старец не узнали, кем был тот брат наш.

Я сказал ему:

— Я был там. И видел его — в первый и последний раз.

Он произнес со вздохом:

— Ты видел его смерть и взял его имя. Иногда Совершенные, после обряда утешения, берут себе новое имя и носят его до смертного своего часа. Я не спрашиваю тебя, кем был ты. Но знай — ты взвалил на себя тяжкую ношу.

Да, ноша была тяжелой, мне ли было не знать того. Я мечтал поскорей сбросить ее, опоясать себя мечом и вновь стать Анри де Вентадорном. У меня защемило сердце, не место мне было здесь, рядом с этим святым старцем. Я обманывал его, но не гордился тем, что обманываю.

И попросил его:

— Назови мне свое имя, чтобы мог я поминать его.

Он ответил:

— Боян из Земена.

Все поплыло у меня перед глазами, почудилось, что я падаю в бездну. Что хотел он этим сказать? Я раскрыл было рот, но взглянул на его лицо и не произнес ни слова. Он уже был далеко.

Слепец медленно развел руки в стороны и стоял так, будто распятый на невидимом кресте. Голуби опустились на руки его, на голову — туча голубей, взмахивавших крыльями, чтобы удержаться рядом друг с дружкой. Они словно хотели поднять его на крыльях своих — чтобы унести с собой в небо.

Так Священная книга отправилась в долгий свой путь.

Когда я начал писать, было у меня впереди пятнадцать дней. Они казались мне вечностью. Ныне, оглядываясь назад, к началу, дивлюсь я тому, где был мой разум, зачем рассказывал я о Бернаре де Вентадорне. Он будет жить и без моего упоминания. А вот о Ясене, Владе и Ладе никто, кроме меня, не расскажет.

Подобно зажженному факелу прошествовала Книга через земли болгар, греков, сербов, итальянцев, провансальцев. В круг света, что отбрасывал тот факел, вступили десятки мужчин и женщин, кого история запомнит и сохранит, но в том же круге сгорели десятки других человеческих существ, кого не сумею я помянуть, ибо не достанет мне времени.

Порой думается мне — прости меня, Господи — что Книга была не горящим факелом, а безжалостным орлом, летавшим оттого, что богомилы питали его живой своей плотью и неукротимым духом своим.

Руки многих людей тянулись к Тайной книге, и всем им казалось, что сумеют они завладеть ею, пленить и уничтожить. И не видели мы, что она собирает нас и ведет, а порой останавливается и смотрит, чью бы душу заполучить, чтобы иссушить ее.

Спустя много лет я опять переносил священные книги, жития трех богомилов — Василия, сожженного в Константинополе на костре императором Алексеем Комниным, Петра Кападокийского из Болгарии и Мандалея Радобольского — оба были преданы анафеме в синодике царя Борила, а затем сожжены.

За мной отрядили погоню, едва я переправился через разлившуюся Рону. А когда разложил на земле промокшие пергаменты, то увидел, что вода смыла письмена. Пергаменты были чисты. Тогда и зародилась у меня мысль, что я мог бы записать на них жития Ясена, Влада и Лады. Зачем не сделал я этого тогда?

Ныне, подгоняемый неумолимым бегом времени, должен я собрать давние воспоминания об этих богомилах, отдавших жизнь за Священную книгу.

Первым погиб Ясен. Но не стану забегать вперед… На другой день мы двинулись в путь, четверо странников — певцы и плясуны. Ясен нес лютню Пэйра. Лада была в мужском платье. Влад тащил четыре торбы — две на груди, две на спине. Я нес тяжелую рогатину без острия, — она была уже не копьем, а железным посохом, — и кожаную торбу, где лежал ларец. Любой встречный решил бы, что Ясен играет и поет, Лада прыгает через горящие обручи, а Влад голыми руками гнет подковы. А я? Должно быть, плету небылицы. Либо исторгаю из себя огонь…

Я шел последним, мало уделяя внимания своим спутникам, почти не говоря с ними. Не хотел набираться воспоминаний, твердо решив идти с ними вместе не больше трех дней, пока не отойдем подальше от богомильского селения. А на третью ночь покинуть их, оставив им ларец. Им понадобилось бы три дня, чтобы вернуться в свою общину. А что если они продолжат путь и без меня? Думая, что несут с собой заветную Книгу? Как поступят они? Кто знает? Господь помогает редко, но все же помогает тем, кто прост душой.

К исходу каждого дня мы провожали солнце, глядя на закат. Шли мы на запад, ночевали в богомильских деревнях. Нас встречали, знали о нас, благоговели перед нами, как пред ангелами небесными. На третий день оказались мы у белокаменной крепости, похожей на бледный полумесяц, зацепившийся за вершину холма. Солнце уже садилось, но до ночи было еще далеко. Дорога справа от нас пошла вдоль ограды постоялого двора — издалека был виден деревянный щит с названием его. Я оступился, вскрикнул. Конечно же, ничего страшного с моей ногой не произошло, просто нужен был повод остановиться здесь. Двор был заставлен телегами и волами, в кузне горел огонь, стучали молоты. Я попросил впустить нас на сеновал — в глубине двора, подальше от искр горна.

Помню тот сеновал — просторный и светлый, пологие лучи солнца, что пронизывали его светящуюся пыль. Усыпанный мякиной пол сверкал, как золотой. Густое сияние заката уже обагрило неструганные балки, и казалось, что по ним стекает прозрачный мед. Отливали зеленым копны сена, желтели корзины с половой. Пахло травой и пылью.

Мы сели на землю, привалились спиной к корзинам. Влад и Ясен озабоченно поглядывали на мою якобы вывихнутую ногу. Лада сидела, закрыв глаза. Той ночью я собирался покинуть их.

Тогда я старался не смотреть на своих спутников, а сейчас явственно вижу их, они будто стоят у меня перед глазами. Нет, перед единственным оставшимся у меня глазом.

Лада-Ева походила на отрока, платок скрывал длинные ее волосы. Нет, не отроком была она — девою. А вернее даже — неземным существом. Говорят, таковы ангелы небесные — без телесных признаков, какие отличают мужчин и женщин. Я понимал страдания ангелов из богомильских легенд, принужденных Сатаною войти в мужское и женское тело.

Ясен-Адам тоже был ангелом, избравшим тело юноши. Где отыскал его Старец? Прежде я представлял себе Адама крупным, мускулистым мужчиной. Почему таким — не знаю. Наверно, был он и впрямь, как Ясен — высоким, стройным, быстрым. И рука, что протянул он к яблоку, тоже была, наверное, как рука Ясена — изящная, с тонкими пальцами. Лютня Пэйра кротко лежала на его груди, как младенец на груди матери. Таким, надо думать, был Адам до своего грехопадения.

Влад был последним из тех, кого я мог бы представить себе в роли Сатаны. Он источал смирение, как робкое дитя. В нем не было и капли гордыни. Никогда не преступал он волю Божью, никогда не поддался бы искушению. Я всегда считал Сатану рабом семи смертных грехов, а гордыня — первый из них.

Сам же я был тем ангелом, что изгонял их из рая, хотя не совершили они греха. Только нес я в руке не огненный меч, а всего лишь железную рогатину. Рано или поздно должны были вкусить они от горького плода познания — узнать, что невольно способствовали гибели Священной книги, позволили обмануть себя и ограбить.

Я услыхал, как во двор въезжают конники, различил и голоса, перекликавшиеся на французском. И у меня сжалось сердце. Вынул я из-за пазухи длинный нож, что висел там на ремешке, и придвинул рогатину поближе к левой ноге. Влад почувствовал мое беспокойство, хотел что-то сказать, но я жестом остановил его.

Дощатая дверь отворилась, в проеме появились двое. Оба в масках. На железном панцире одного из них, — только на груди, — было изображение его герба: голова вепря с длинными, как рога, клыками. Голову человека венчал арабский шлем с поднятым забралом, шею и руки защищала кольчуга. Сапоги для верховой езды достигали бедра. Толстый живот — уязвимая плоть человеческая — вздувал кожаные штаны. Плечи укрывал заляпанный грязью светлый плащ с крестом на левом плече. И над тем же плечом блестела рукоять закрепленного на спине меча.

Этот человек немного задержался на пороге — крупный, широкоплечий, черный на фоне зеленоватого предвечернего неба. Потом вошел, закрыл за собою дверь, и на сеновале тотчас стало темнее. Однако пологие закатные лучи по-прежнему разрезали полумрак и сверкали на его панцире. Это был тот самый человек, что стоял в пещере рядом с Доминиканцем.

Он сказал:

— Я барон Д’Отервиль.

Произнесено это было на плохом болгарском.

Еще не услышав его имени, я уже догадался, кто он. Видел этот герб в Палестине. Видел барона и в Тырнове, рядом с толпой рабов-еретиков. Уже тогда его герб смутно напомнил мне кого-то, кого я встречал прежде. А в пещере я различил лишь маску его — было слишком темно. Возможно, я вспомнил бы и лицо его, если б мог разглядеть.

У барона Д’Отервиля было две маски — одна смеющаяся, другая плачущая. Я так и не понял, зачем он их менял, но и та, и другая были страшнее дьявольской маски на лице Влада из-за поразительного сходства с человеческим лицом. Сделаны были обе из светлой кожи — Господи, возможно ли, что это кожа какого-нибудь несчастного еретика? Даже прорези для глаз и рта не уменьшали жуткого этого сходства. Сейчас рыцарь смеялся — уголки губ маски были приподняты.

Сопровождал барона рыцарь тоже в якобы пугающей маске с выпученными глазами и зубастым, окровавленным ртом.

Барон снова заговорил «по-болгарски»:

— Я ваш господин.

Мы молчали. Я не смотрел на богомилов — внимание мое было приковано к барону и его спутнику. Барон указал на Ладу, затем на Ясена.

— В той пещере… я купил ваших братьев. Вас четверых тоже.

И, обернувшись к стоявшему рядом рыцарю, сказал по-французски:

— Роже, отведи мужчин к остальным рабам. Я останусь с женщиной.

Я вскочил и наотмашь слева ударил Роже по лицу. Он стоял у столба, подпиравшего крышу сеновала. Затылок его громко звякнул, ударившись в дерево, и он сполз наземь, точно ворох тряпья. Я отскочил назад с ножом в правой руке и уже с рогатиной в левой.

Барон отпрянул на шаг и выхватил из-за левого плеча не меч, а — к моему изумлению — кривую арабскую саблю: я ожидал, что при его росте и сложении он обрушит на меня всю тяжесть меча, неподъемного даже для двух рук.

Барон опустил саблю, уперев острие ее в землю. Маска его смеялась. Надо было без промедления вонзить в него нож — прежде, чем он понял бы, что перед ним опытный воин. Но, признаюсь, мне хотелось помучить его, чтоб ощутил он смертный ужас, и липкий пот залил под маской глаза его. Помня о том, что я Анри де Вентадорн, я не сомневался, что убью его. Боже, был ли я и вправду Анри де Вентадорном?

Барон попытался нанести мне молниеносный удар сверху вниз. Я защитился перекрещенными ножом и рогатиной — помедли он хоть мгновение, я выбил бы саблю из его рук. Сабля была легкая, и он понимал, что ни оружием, ни врукопашную ему не одолеть меня.

Он отступил. Маска продолжала смеяться. Барон расставил ноги шире — явно был привычен драться на мокрых досках раскачивающейся корабельной палубы. Стемнело. Я уже не видел его глаз, чтоб угадать мгновение, когда он нанесет очередной удар. Он нападал и слева, и справа, делал колющий выпад, меняя направления клинка, но всякий раз натыкался на мою рогатину.

Давным-давно, когда я еще только учился владеть мечом, я уже побеждал своего наставника. Он с проклятьем бросал свой щит и говорил:

— Тебя убьют в первом же бою. Ты рискуешь жизнью, зная, что я пощажу тебя.

Всякий бой — это равновесие между нападением и защитой. Существует, по меньшей мере, десяток способов убить своего противника, стоит лишь на миг подумать только о нападении. В этот миг судьба твоя в руках Божьих. Если ты недостаточно стремителен, если противник проворней тебя — ты погиб. Я ставил на карту свою жизнь и побеждал. Да на самом деле вряд ли и мог поступать иначе. В нашем мире, мире сильных мужей — быков, что много тяжелее и сильнее меня, я был леопардом, пантерой. Более быстрым и более дерзким.

И точно леопард в прыжке, вытянув тело почти вровень с землею, я ринулся в бой. Нож — продолжение правой руки, рогатина — в левой. Любой удар арабской сабли был бы встречен и отражен ею.

Я почувствовал, как нож мой пронзает ткани тела и ударяется обо что-то твердое, как дерево. Рукоять ножа задрожала в моей руке. Острие сабли блеснуло перед моими глазами, рогатина отклонила его, но в своем стремительном рывке я сам натолкнулся на сталь клинка. Он взрезал мое бедро от колена вверх, но отскочил, не задев кости.

Барон упал на спину, из живота у него торчала рукоять моего ножа. Я распрямился, теплая влага стекала по левой ноге, будто со мной случился детский грех.

Лишь тогда я взглянул на моих спутников. Они стояли у стены, в темноте светились их бледные лица. Я сел, оголил бедро. Рана была большой и глубокой, кровь била ключом. Я разорвал рубаху, перетянул ногу у бедра. Кровь потекла тонкой струйкой. Я поднялся — оказалось, ходить могу. Тогда, нагнувшись, сорвал с барона маску. При скудном свете угасающего дня увидел жестокое лицо, искаженное яростью и смертной мукой. Он смотрел на меня. Этот человек был молод. Возможно, он и впрямь был бароном, но только не Д’Огервилем.

Я сказал:

— Это не барон Д’Отервиль. Много лет назад я видел барона в Иерусалиме. Он уже тогда был зрелым мужем.

Влад сказал:

— Коль скоро этот человек не Д’Отервиль, он скрывал лицо свое ото всех. И, значит, я тоже могу назваться бароном Д’Отервилем.

С усилием выдернул я свой нож из живота убитого — острие засело в позвоночнике — и перерезал ему горло. Еще один, выдававший себя за того, кем он не был. Как и я… Тогда я подошел к лежавшему на земле Роже и одним резким движением свернул ему шею.

Подойдя к двери, я выглянул в щель между рассохшимися досками. Двор затих, какой-то конюх чистил расседланных лошадей, окошки постоялого двора светились. У распахнутых ворот стояли, привалившись к оседланным лошадям, двое конников без шлемов. Это были стражники мнимого Д’Отервиля — ждали, когда тот выведет из сарая пленников. Я сказал Владу:

— Раздень его.

Ясен удивленно уставился на меня, будто это я снял с себя маску, и он впервые видит истинное мое лицо. Лада, закрыв глаза руками, прислонилась лбом к тому косяку, о который я разбил голову мнимого Роже.

Да, я дрался, как настоящий Анри де Вентадорн, а теперь и повелевал, как он.

Но разве Боян из Земена не был тоже воином? Возможно, даже рыцарем. И разве не пошел бы он тоже на убийство ради Священной книги?

Влад надел на себя платье барона, панцирь, маску, я же превратился в Роже и взял его маску. Мертвые тела белели в полутьме. Мы спрятали их в копнах сена.

Чуть не забыл — когда Влад снимал с барона одежду, у того из-за пазухи выпала вторая маска мягкая, гибкая, с отвисшей нижней губой. А затем оттуда же выскользнул и упал наземь кожаный кошель. Я поднял его — он был тяжелый, таким тяжелым могло быть только золото. Да, там хранилось целое богатство — самое малое, двести или триста золотых монет. У меня закружилась голова, тошнота подступила к горлу, как будто я на пустой желудок осушил полный кубок вина.

Рука Ясена вытянула кошель из сжавшейся моей руки. Он широко размахнулся и зашвырнул его вглубь сарая. Утонув в мягком сене, золото исчезло, даже не звякнув. Ясен сказал:

— Бояне, любое золото подобно пасти дракона.

А я и забыл, на миг, что я Боян из Земена. Но все равно — в темноте пришлось бы искать это золото до утра. Хотя, быть может, это у меня в глазах было темно? Я чувствовал, что какая-то теплая река уносит меня куда-то. Клонило ко сну.

Мы вышли из сеновала, пересекли двор, а мне казалось, что я ступаю не по земле, а иду по колено в облаках. Завидев нас, стражники испуганно вытянулись в струнку. Я велел им следовать за мной. Остановился я очень скоро, когда ограда скрыла нас от постоялого двора. Дорога была темна и безлюдна, усыпляюще стрекотали кузнечики. Я всмотрелся в свирепые, алчные лица стражников-головорезов. Выбрал того, кто, показалось мне, будет говорить. Второго прикончил одним ударом ножа.

Стражник заговорил, но очень невнятно, отнимая у меня время мольбами о пощаде. По его словам выходило, что, кроме Роже, никто не видел лица барона Д’Отервиля без маски. Караван с рабами-еретиками должен был прибыть к заливу неподалеку от Солуна в день летнего солнцестояния — месяца через два. Барон приметил Ладу еще в пещере и расставил стражу на всех дорогах. Нас узнали и выследили.

Я приставил к горлу стражника нож. Слова его звучали все отдаленней, я все хуже слышал его голос. Кузнечики пронзительно стрекотали. Я собрался с силами и вонзил в него свой нож. Липкая черная кровь брызнула мне в лицо и ослепила меня. Я рухнул на колени и погрузился в сон.

Проснулся я в океане света — хорошо бы вот так же проснуться в раю. Крови осталось во мне ровно столько, чтобы различать свет. Я видел солнце, всходившее в проеме раскрытой двери. Лежал я в бедной хижине в богомильской деревне.

Впервые встретил я тут богомильских целителей — их называли «мешочниками», оттого что они всегда носили с собой мешки с целебными травами. Увидел я и тот горный хрусталь — а, может, алмаз? — через который целители смотрят в глаза человека и видят им одним ведомо что. Мне зашили рану, поили отварами. Я лежал, а богомилы ходили на цыпочках и поглядывали на ларец под моей постелью. За дверью буйствовала поздняя весна. Открытый проем был заполнен видением какого-то зеленого луга, и лишь под самой притолокой синела узкая полоска неба. Посреди луга разлилось лиловое озеро — это цвели заросли чертополоха. Над ними порхали желтые бабочки и жужжали пчелы. Мед вспыхивал на солнце, прежде чем его ощущал мой язык. И часто был я не способен понять, явь это или сон. Я учил Ясена играть на лютне Пэйра, петь песни трубадуров. Он пел, как птаха Божия, не разбирая слов. И вскоре по вечерам вокруг него и костра стали собираться крестьяне-богомилы. Хорошо, что не ведал он, про что поет.

Лада подолгу беседовала со мной — расспрашивала об альбигойцах. Я кое-что знал о них и смело дополнял собственные воспоминания словами Абеляра и даже Аверроэса. Да простят мне альбигойцы мою дерзость. А Лада пересказывала мне богомильские легенды о детстве Иисуса, о видении Исайи, об откровениях Варуха и хождении Богородицы по мукам.

Я любил смотреть на нее. Казалось мне, она еще дитя, а для меня нет ничего более святого, нежели малые дети. Если бы Бог не предназначил чадам человеческим рождаться слабыми и беспомощными, не осталось бы в людях ничего доброго и нежного. Попробуйте представить себе, что ваше дитя подобно жеребенку тотчас встанет на ножки и бросится бежать, куда глаза глядят! Дитя не может без нашей любви и нежности. Люди учатся любви и нежности от детей. Они побуждают нас склонить к ним, как к цветам, гордые наши головы. Вместе с каждым младенцем вновь рождается надежда, что вырастет он и будет лучше и счастливее нас. Благодаря Ладе я представлял себе, какой бы стала земля, если бы ходили по ней тысячи и тысячи таких, как она, подобий Евы. Вроде, как светлячки, кротко поблескивая во тьме, а мгновенье спустя, как факелы, дарящие свет и способные воспламенить и сердца, и целые царства.

Влад взирал на нее с немым обожанием. Теперь я отчетливо понимал, как родилась Дама сердца в песнях трубадуров. Так коленопреклоненный богомолец взирает на лик Богоматери.

Я мог лишь гадать, как сумела эта троица отказаться от всего, что мы называем радостями жизни. И с грустью подумал о том золоте, что Ясен зашвырнул в сено. Кто-нибудь, наверное, найдет его… Какая сила побуждала богомилов идти тернистым путем первых христиан на костер? Я высокомерно думал, что отрекаются они от чего-то неведомого им, ибо с рождения нищи и невежественны.

Отказаться от своих спутников и бежать из этой деревни я не мог. Соглядатаи богомилов доносили, что все дороги охраняются людьми царя Борила. Только эта троица могла привести меня к кораблю Д’Отервиля. Затем нас должны были встретить в Италии общины Конкореццо и Болоньи. В Витербо и в самом Латеране имелись власть имущие, преданные их учению. Мне надо было тайно пробраться к кардиналу Уголино ди Сеньи и положить Книгу ему на колени — иначе кто-нибудь мог умыкнуть мое сокровище.

Когда после долгого и томительного путешествия достигли мы Эгейского моря и укрылись за невысоким холмом, то увидели морскую ширь, а на берегу лагерь барона Д’Отервиля. По лагерю шныряли куманы, а возле него сидели и лежали скованные одной цепью купленные в Тырнове богомилы. Над воздвигнутым на возвышении шатром развевалось знамя с вышитым изображением пса, держащего в зубах факел. Доминиканец опередил меня. Никогда не приходило мне в голову, что он займется работорговлей — ведь его целью была Книга.

Пробираясь тайком, отошли мы подальше от лагеря. Я двинулся по берегу впадавшей в море реки, в надежде найти какое-нибудь судно. В узких устьях прячутся, как хищные звери, полупираты-полукупцы, которые, в зависимости от обстоятельств или соображений собственной выгоды, либо грабят тебя, либо соглашаются перевезти.

Я нашел судно — вернее, суденышко, матросов было всего пятеро, напади на них кто, они вряд ли сумели бы отбиться. Их капитан — светловолосый норманн — согласился взять нас на борт.

Нынче день весеннего равноденствия, когда свет побеждает мрак — самый большой праздник для всех еретиков. В этот день коронуют царей и патриархов. Окажись мы в Монсегюре, солнечный луч поцеловал бы Шестилистную розу. Теперь же он обласкает горстку праха.

Вокруг восторженно и самозабвенно поют. У ограды толпятся крестоносцы, смотрят на нас во все глаза — словно наблюдают за боем быков.

Я пишу.

Думал я написать воспоминания свои без всяких затей: «Я сделал то-то и то-то», «Я сказал, он сказал». Не собирался запечатлевать собственные мысли, а о мыслях других людей все равно мог лишь гадать. Мысли — это как прорастание семени в темной земле: никто не знает, что́ там за семя, пока не проклюнется зеленый росток. Кто ведет счет семенам, что гниют и погибают, незримо для всех? Кроме того, много раз поступал я так, а не иначе, не раздумывая, сам не зная, почему…

Но теперь обязан я записать те мысли, что посещали меня в плену у пиратов, ибо там я занят был именно этим — мыслил.

Прежде, чем пришло время для размышлений, сели мы составлять письма с просьбами выкупить нас. В тот же день пират сообщил:

— Умер Иннокентий, отец римских неверных. А еретики-богомилы избрали себе нового папу, нареченного Варфоломеем.

Доминиканец встретил весть о смерти Иннокентия спокойней, чем я. Сказал мне:

— Не бойся за свои дукаты. Кто бы ни взошел на папский престол, камень упадет с души его, когда узнает, что Тайная книга богомилов в наших руках.

Я подумал: да, и новый папа способен привязать тот камень к моим ногам, и приказать бросить тело мое в Тибр. Однако вслух сказал другое:

— Попроси тысячу золотых и за меня. Ведь святой престол должен мне пять тысяч.

Он состоял в переписке с епископом Солунским. И сказал мне:

— Ты получишь их в Риме.

Я на это ответил:

— Не совестно тебе просить за бренное твое тело мешок золота? Доминик, святой отец твой, запрещает тебе владеть даже парой сношенных сандалий.

Он возразил:

— Выкуп этот — за душу мою. Я хранитель про́клятой Книги. Святой отец Доминик перед отъездом моим напутствовал меня такими словами: «Возвратись с этой Книгою и станешь одним из двенадцати учеников моих».

Итак, Доминиканец считал себя хранителем Книги. А Доминик выложил бы за нее золото, когда рак на горе свистнет. Он своими руками порвал дарственную грамоту Болонского монастыря, ибо не дозволял ордену называть своими даже ложки, которыми монахи ели.

Надо было бежать. Вместе с Книгой.

Я написал Оттону де ла Рошу — владельцу Роша, что в двух часах езды от Безансона. Ныне барон Оттон правит в Солуне, а перед тем получил во владение Афины, Аргос и Нафплион. Когда мы с Пэйром проезжали через Солун, я тайно передал ему письмо кардинала Уголино ди Сеньи. Барон был любимцем Святого престола и знал о поручении папы. Я писал ему, что исполнил то, ради чего отправился в дальний путь. И просил еще сто золотых для своего оруженосца Влада. Вот только не знал я, не сочтет ли барон, что коль скоро папская воля исполнена, проще будет оставить меня в плену у пиратов.

Пират прочитал наши послания — в отличие от Симона де Монфора он умел читать — и, слава Богу, остался доволен. Он знал барона Оттона и надеялся получить золото.

Надеялся на это и я.

У самого берега было построено укрепление — не назову его крепостью, но и простым укреплением не назовешь. Сначала на возвышении воздвигли каменную двухъярусную башню, затем обнесли ее оградой из вбитых в землю дубовых стволов, в два человеческих роста высотой. С наружной стороны ограды навалили ветки терновника, словно для того, чтобы ее поджечь, а внутри соорудили деревянные леса и проложили высокий дощатый помост, так что верхушки стволов доходили защитникам крепости до пояса. Всех нас — меня, Влада и Ладу, Доминиканца, рабов-богомилов, пленных куманов — держали взаперти в этом деревянном загоне. Посередине, в башне, разместились с десяток пиратов. Оттуда, с верхней площадки, им были видны море и далекие горы. Мы же, пленники, видели только небо — в то лето белое, раскаленное и безжалостное.

Никогда не забуду тамошних мух. Тучи, полчища мух, точно черный дым над пожарищем, и в этом дыму зелеными искорками — мясные мухи. И зловоние — пираты позволяли пленникам выносить ведра с нечистотами, но воды хватало лишь на то, чтобы утолить жажду. А когда вечером дул с моря благословенный ветерок, он приносил с собою невыносимый смрад смерти и тления с пиратской галеры, где заживо гнили прикованные к веслам невольники. Иногда — точно капли дождя на потрескавшиеся от жажды губы — издали доносились звуки лютни Ясена. Нет, не Ясена — Пэйра.

Рабы-богомилы лежали, только одна старуха — высохшая и безобразная, как ведьма из сказок, — дни, а может, и ночи напролет стояла стоймя и без устали бормотала что-то.

Лада часто подходила к ней и стояла молча — молодость рядом со старостью, красота рядом с уродством. Я сказал Владу:

— Хорошо бы Лада стала такой, как она!

Он взглянул на меня с немой обидой, даже возмущеньем. Я объяснил:

— Я пожелал ей долгой жизни.

Первые дни я сидел поближе к богомилам — туда падала утренняя тень — и смотрел, как они встречают солнце. Потом Доминиканец, Влад и я перебрались к стене напротив, так что теперь башня заслоняла нас от стада рабов. Лада днем сновала среди богомилов, ночью спала подле нас.

Под вечер, когда становилось прохладней, приходили пираты, уводили из стада богомилов женщин, детей, иногда и мужчин — подобно тому, как волки утаскивают из стада овец. Но всего ужасней было то, что их потом возвращали — искалеченных, окровавленных, полуживых. Тогда звучал голос старухи-старейшины, она не проклинала палачей, а наставляла несчастных не противиться им, ибо тело человеческое всего лишь дьявольская темница для души. Позже пираты принялись глумиться над рабами и в самой башне, а они, надо признаться, умели исторгать из своих жертв страдальческие вопли. Даже из богомилов, ведь богомилы все же люди…

Я призывал на помощь все свои силы, всю свою волю, чтобы не видеть и не слышать, даже не чувствовать собственного тела, дабы не замечать мух, не ощущать зловония и не слышать голоса старухи. Но насилие неизменно вызывало во мне неодолимое желание самому прибегнуть к насилию. В Константинополе я давал волю своей ярости, сражаясь с насильниками, причем не как рыцарь — мечом, а как портовый грузчик — кулаками, зубами. Я раздирал рты, вырывал волосы, ломал руки и ноги. От меня удирали, как от чумы. Потом глаза у меня воспалялись, руки дрожали и приходило отрезвление.

Кроме того, там, в крепости у пиратов у меня стала отрастать борода. Со времени болгарского плена, где я тоже ходил с бородой, она была для меня знаком неволи, потому что вообще-то я бреюсь каждый день.

Я лежал и думал. Ярость свою и смирение обращал в решимость понять и осознать правду о себе самом. Истязал собственную душу.

Некогда, много лет назад, в подземельях Тулузской Инквизиции меня распинали на дыбе. Суставы рук и ног вышли из гнезд, куда помещены были Богом, мышцы и жилы рвались, я стал на две пяди длиннее, был разъят на части, как кукла, которой забавлялись недобрые дети. Сознание тогда покинуло мое тело, а дух мой повис надо мною где-то под закопченным потолком. И я увидал растянутое на дыбе длинное, потешное существо. Неужто это был я?

Ныне возвращаюсь лет на тридцать назад, взираю сверху на стадо еретиков. И вижу себя.

Тощий человек со смуглым обветренным лицом сидит на земле, привалившись спиной к неотесанным столбам, длинные, стройные ноги его скованы у щиколотки тонкой цепью. Кисти длинных сильных рук, безвольно вытянутых вдоль бедер, тоже скованы. Из-под нависших бровей светятся черные, с прищуром глаза. Никогда бы не подумал, что этому, молодому на вид человеку, уже тридцать пять лет. Это был я.

Кем доводился мне этот человек? Сыном, отцом, дальней родней? Разве изувеченные мои ноги, вывихнутые руки, невидящий глаз имеют к нему какое-то отношение? Да, во мне живут его воспоминания. Но кто был он? И кто я?

Доминиканец звал меня Анри, для богомилов я был Бояном из Земена. Там, в этой преисподней, я понял и признался себе в том, что в моем теле живут два человека — и Анри де Вентадорн, и Боян из Земена.

Каков был естественный порядок вещей, как сложилась бы моя жизнь, следуй она человеческим и Божьим законам? Боян должен был бы нести Тайную книгу, а Анри — гнаться за ним и настичь. Чтобы в единоборстве решилось, кто станет владеть Книгою. А я, Анри, впустил Бояна в душу свою — нет, это он прыгнул в меня — как тогда прыгнул в море раскаленных углей. И теперь Анри с Бояном соседствуют в едином теле. Не так уж легко было признать это, но судьба предоставила мне для размышлений достаточно много дней и ночей. Боян бросил вызов Анри. Проник в те глубины его сознания, где пребывали не ущемленными достоинство и честь рыцаря. «Тебе не суметь», — сказал Боян. И у Анри — той частицы меня, какая оставалась от Анри, достало дерзости и безумия сказать: «Сумею!» Зачем? Господь милосердный! Зачем не отвернулся я от него? Не сумел.

Но что, в сущности, мог и что должен был я суметь? Боян не назвал условий нашего поединка — и это было страшней всего. Не сказал, сразимся ли мы спешенными или верхом, мечами или секирами. О каждом своем намерении и поступке приходилось вопрошать безгласные глаза моего двойника и ждать от него одобрения или презрения.

Разве нельзя было легко и просто сказать Ладе, Ясену и Владу: «Я не Боян, я Анри»? Открылся ведь я Пэйру? Но я не мог. Сперва Анри защищался и обманывал себя, утверждая, что остается с богомилами потому, что те помогут ему доставить Книгу в Рим. А позже признался себе, что Боян неспособен бросить своих спутников.

Тем не менее, Анри не был повержен. Он впустил Бояна в свой разум и сердце и сказал ему: «Я обещал привезти Книгу папе римскому». Боян безмолвствовал. Слава Богу, мы оба были согласны, что прежде всего Книгу надо спасти из пиратского плена.

В загоне для пленников я казался себе коконом, в котором спит и зреет новое, диковинное существо. Сюда доползла гусеница Анри де Вентадорна, а из кокона должна была вылететь бабочка — нет, две бабочки: Анри и Боян. Библейский царь Давид спел в псалме своем: «Ибо ты создал меня, принял меня от лона матери моей. Прославляю Тебя, ибо Ты грозен и дивен, чудны дела Твои и ведомо это душе моей». Ныне Бог иль дьявол тайно сотворяли в коконе зародыш нового Анри — Бояна.

Два года провел я в болгарском плену. Но там все мои мысли были лишь о том, как уцелеть. Прожить день и дождаться следующего. А здесь, в загоне на берегу моря, обязан я думать о том, как спасти Книгу.

А людей?

Когда уразумел я, что Лада должна будет спуститься с заоблачных высот своей девственности и стать обычной женщиной, которой предстоит узнать мужские ласки, я вдруг стал смотреть на нее иными глазами. Не раздевал ее в мыслях своих — не посмел, но видел, что глаза ее светятся любовью, а губы раскрыты в истоме. Пробуждение Лады должно было произойти, как приход весны — солнце озарит далекие, белые, прозрачные горы, лед заблестит и растает, стремительно побегут вешние потоки, распустятся цветы, запоют птицы.

Я следил за ней взглядом — как она ходит, наклоняется, отирает пот с чела несчастных, как забывается сном, точно дитя, и лицо у нее чистое и безмятежное. Людские страдания вызывали у нее слезы, но тихие и кроткие, сострадание не искажало ее черт. Она казалась бесплотной, существом иного мира. Пираты не смели дотронуться до нее. Я боялся, что их главарь бережет ее для некоего покровителя своего, сарацина, а, возможно, и для самого султана. И мечтал бежать вместе с нею.

Неожиданно поверил я, что это чудо может свершиться. Число наших палачей поуменьшилось, в башне осталось всего несколько человек, прочие куда-то ушли. Ушли по земле — шума отплывающей галеры слышно не было. Но сумеем ли мы одолеть тех, кто остался? Ночью я пошел к богомилам. Эти несчастные стенали во сне. Старуха — не спала. Лежала навзничь, в открытых глазах поблескивали отсветы звезд. Мой приход не удивил ее, она даже не взглянула на меня, когда я опустился и лег рядом с нею на теплую землю. И сказал ей:

— Я несу Тайную книгу Иоанна. Мне дал ее Старец.

Она застонала, и в этом стоне прозвучала такая боль, будто она прощалась с жизнью. Повернулась ко мне, оперлась на локоть, темное лицо ее оказалось надо мной, а слезы капали мне на лоб и обжигали, как воск от свечи слепого старика в ту ночь, когда он доверил мне рогатину.

Старуха спросила:

— Где она?

Я ответил:

— В плену. Наверху, в пиратском шатре.

Она спросила:

— Чего ты хочешь?

Я сказал:

— Мы можем убить своих палачей. Если твои люди помогут мне.

Она снова легла и устремила взгляд к звездам. Я не видел ее глаз. Тонкая нить серебряного света очерчивала лицо ее — лицо мумии, редкие седые волосы, беззубый рот. Я сказал ей:

— Заставь своих людей биться. За Книгу.

Она молчала. Я продолжал:

— Ты можешь. Работорговцы берегли тебя, потому что ты — никому не нужная старуха — главная над рабами. Ты можешь.

Она молчала. Я сказал:

— Ты служила палачам своим. Если б не ты, многие из вас стали бы защищаться, а другие спаслись бы бегством.

Тогда она заговорила:

— Я служила нашему Учению.

Я сказал:

— Помогала палачам сторожить своих рабов.

Она сказала:

— Известно ли тебе, что и на самых уединенных островах в море растут и расцветают деревья? Думал ли ты о том, кто занес их туда? Ты скажешь — волны и ветер. Нет, птицы. Они склевывают семена и думают, что съели их. Затем прилетают на пустынный остров, и семена выходят из них. А на острове том вырастает дерево.

Я изумился. Невольно воскликнул:

— Господи!

Она продолжала, глядя на звезды:

— Легко ли сказать людям, коим ты неустанно твердил «Не противься злу», легко ли сказать им «Убивай!»

Я сказал ей:

— Без слова учителя Иоанна не было бы и учения его.

Она молчала. Я повернулся к ней лицом. И тоже устремил взгляд к звездам. Они бледнели — всходила луна. Старуха сказала:

— Жду от тебя знака. Пришли Ладу.

Вторым ушел Влад.

Итак — первый хранитель Священной книги пал убитым, но дал ей крылья свои. И она снова продолжила свой путь.

Лада и Влад прониклись ко мне ненавистью. Они считали, что я предал Ясена. Из трусости. Я и вправду мог бы сразиться с мечом в руках, но если бы проиграл — со мною вместе угас бы и священный огонь Книги. Оправдываться я не желал. Тяжек путь, когда твои спутники не говорят с тобою. Я стискивал зубы и стискивал в руках рогатину.

Доминиканец вновь встретил меня — на сей раз на берегу Прованса. Думал я, что подлог с Книгой обнаружится только в Риме, но богомилы допустили оплошность. Виноват был я. Лже-книга начиналась с первой страницы, тогда как первая страница настоящей Книги томилась в темнице замка Святого Ангела. Доминиканец не устоял перед искушением — сломал печати свитка и тотчас понял, что я обманул его.

Помню, как он смотрел на меня там, у пиратов. Я был уверен, что тогда он жаждал заполучить не столько Книгу, сколько меня, осмелившегося обмануть самого папу.

Мы не могли воспользоваться тем путем, что был предначертан нам в Тырнове. Стали плутать по Боснии. Добрались до Ломбардии, до общины еретиков в Конкореццо, потом до Милана. Вернулись мы к морю, нашли лодку, и добрались на ней до берегов Прованса.

Когда лодка ткнулась носом в берег, Влад поднял Ладу на руки и перенес на мокрый песок. Он вновь был облачен в доспехи барона Д’Отервиля. Лада была одета пажом. Я развязал кожаный мешочек с монетами и высыпал все его содержимое в ладонь моряка, правившего лодкой. Даже вывернул свой кошель над широко раскрытой его ладонью, чтобы показать, что там пусто. Лодка уплыла. Мы остались на берегу одни. Я положил рогатину на песок и опустился рядом с ней на колени. Произнес на провансальском:

— Добро пожаловать на мою родину!

Мне стало стыдно, что я с такой торжественностью произношу эти слова, но в темном небе величественно плыли тяжелые облака, могучее море вздымалось пепельно-серыми волнами, берег был пустынен и каменист — здесь торжественные слова были уместны. Вдали меж серых камней белели искореженные ребра брошенных лодок, как скелеты морских чудовищ, вылезших умирать на этом, всеми забытом бреге. Влад и Лада стояли молча, и мне почудилось, что впервые глаза их потеплели.

Влад с силой вдавил ногу в песок, повернул каблук своего сапога и сказал:

— Опять оставляем следы. А ведь всем берегом владеют люди Симона де Монфора.

Высокая волна поднялась, выплеснулась на берег и коснулась рогатины. Облизала ее, но тут же отступила, и пена бессильно ушла в песок. Лада сказала:

— Смотрите, птицы летят. Старец говорил, что голуби всего за три дня долетают от Тырнова до Альбы.

То были не голуби — кричали чайки.

В общине богомилов Конкореццо итальянские катары дали мне карту, чтобы я мог найти альбигойцев. Я сказал Ладе и Владу:

— Надо идти.

Найдя указанное место, я постучался в массивную дверь в каменной стене. По ту сторону стены залаяла собака и чей-то голос недовольно произнес:

— Проходи мимо.

Я сказал:

— Мне нужен Эмерик. Я ищу вощаную дощечку.

Сквозь узкую, как бойница, щель в стене пробился свет факела. Над стеной выросли три тени — взрослого мужчины и двух подростков. Альбигойцы внимательно оглядели нас, потом тени их исчезли. Послышались приглушенный говор и медленно удалявшиеся шаги. Мы мерзли перед дверью и озирались по сторонам в полной темноте. Наконец дверь отворилась, чьи-то руки затащили нас внутрь, во двор. Кто-то невидимый протянул нам небольшую вощаную дощечку и острое писало.

Дощечка была расчерчена на маленькие квадраты. Я стал шептать «Отче наш» и при каждом слове молитвы ставил крестики в этих квадратах. Закончив, протянул дощечку человеку, оставшемуся для нас невидимым — его скрывала теперь завеса, что опустил перед ним колеблющийся огонь факела.

Человек передал факел мальчику. Только теперь я рассмотрел его — худой, высокий, с благородным лицом и седой бородой. Это был Эмерик де Ревали.

Он положил на мою дощечку другую, с отверстиями. Через эти отверстия стали видны крестики, которые я начертал. Эмерик облегченно вздохнул и сказал:

— Добро пожаловать, братья. С добрыми ли вестями?

Я сказал:

— Мы прибыли из Болгарии.

Эмерик сказал:

— Неужели… Неужели привез?..

Я сказал:

— Привез.

Он упал на колени и простер руки к небу. И сказал:

— Благодарю Тебя, Господи, за то, что избрал Ты мой дом.

Альбигойцы собрались на общую молитву в большом помещении, построенном из камней, плотно притертых один к другому. Грубо отесанные бревна покрывали потолок. Полом служила хорошо утоптанная земля. Мы находились, должно быть, в старом сарае, все прочие постройки в темноте были не видны.

У стены стоял стол, на котором лежала круглая хлебная лепешка. Позади стола расположились — я, Влад и Лада. Рядом с нами — хозяин дома Эмерик. У нас с Владом забрала шлемов были опущены, а лицо Лады до самых глаз скрывал платок. Над нашими головами справа и слева горели два факела.

Перед нами, в самом центре, стояло человек двадцать — все в масках и в длинных плащах. В скудном свете факелов не видно было ни украшений, ни оружия у этих людей. Лишь время от времени в прорезях масок поблескивали глаза и зубы.

Эмерик сказал:

— Братья, преломим же благословенный хлеб, символ нашей веры.

Он попытался разломить лепешку, но она была такой черствой, что ему пришлось ломать ее о край стола. Эмерик сказал:

— Этому хлебу три месяца. Три месяца не собирались мы для обряда утешения. Потому и очерствел он так же, как наши сердца.

Альбигойцы, не снимая масок, выходили из тени в освещенный круг возле стола, брали по кусочку хлеба и вновь возвращались в полумрак.

Эмерик сказал:

— Перед вами трое посланцев из Тырнова. Братья болгары, простите нам, что встречаем вас с закрытыми лицами. Но две недели назад в нашем городе появились люди Святой Инквизиции.

Я сказал:

— Братья, мы идем к Совершенным, осажденным в Тулузе. Нам нужна ваша помощь.

Из темноты донесся голос:

— Голуби прилетели.

И воцарилось молчание. Эти люди боялись, как бы не узнали их даже по голосу. Я понял, что они вовсе не опытные заговорщики, привыкшие носить маски, а просто люди, вынужденные скрываться.

Тогда вперед вышел высокий человек, вступил в круг света и снял свою маску. Он приподнял голову, словно только теперь смог глубоко вздохнуть и дышать уже свободно. Человек этот казался стариком — худое, изможденное лицо, седые волосы — лишь осанка и голос выдавали в нем человека еще молодого. Он был сыном того времени, когда слабая плоть уступает страданиям и боли и стареет, а дух остается несломленным и молодым. Человек сказал:

— Я судья Бертран. Стыдно хозяевам встречать гостей, пряча лица свои под масками. Папа римский хочет заставить нас поверить в то, что человек человеку волк. Давайте же покажем, что мы люди.

Он подошел к нам и встал у каменной стены, больше не закрывая лица. Вышел еще один человек и тоже снял свою маску. Он оказался стариком, с лицом книжника, но вовсе не воина. И он сказал:

— Имя мое Фолкет. Пятнадцать дней тому назад Инквизитор с церковного амвона дал всем еретикам месяц сроку, чтобы они добровольно сдались. Он принимает всех, желающих свидетельствовать, и любой может прийти к нему и сказать: «Вот этот и тот — еретики». Имущество этих людей делится на три части и одну треть получает доносчик. Так папа развязал руки доносчикам и клеветникам. Никто уже не может быть уверен, что его не выдадут или не оклевещут. Да, папа старается уничтожить нас недоверием друг к другу, подозрительностью и предательством … Я верю вам, братья мои, и открываю свое лицо.

Он тоже подошел и встал у каменной стены.

К столу вышел третий человек. И сказал:

— Меня зовут Гийом. Мы все здесь — вне закона. Убить еретика не означает в наше время убить человека. Папа приказал сжигать еретиков заживо на глазах у всех. Того, кто укрывает у себя еретика или оказывает ему помощь, лишают жизни, лишают чести и наследства. Неужели же мы не люди?

И он встал к стене, стянул маску с лица и, бросив ее на землю, сказал:

— Я свидетельствую против папы. Он позволил выкапывать кости еретиков из могил и выбрасывать их на помойку. Нет нам мира даже в земле. Так пусть же не будет ему мира на небесах.

В круге света появилась женщина. Она тоже сняла свою маску. И заговорила глубоким, прерывающимся от волнения голосом:

— Я Адальгейза. Папа хочет убить душу Прованса. Превратить нашу веселую страну в монастырь. Над Провансом нависла тьма и скука. Монахи либо молчат, либо осыпают нас проклятьями.

Она отошла к стене, а ее место занял еще один мужчина, тоже снявший маску. Это был воин с множеством шрамов на лице и орлиным взором. Среди сбившихся в кучку людей раздался шепот, похожий на вздох. Воин сказал:

— Да, я Арнаут. Знаю, вы считаете меня мертвым. Мой дом, так же как дома других еретиков, превращен в руины. Трупы моих детей брошены на съедение свиньям. За голову еретика дают десять дукатов, за мою — дают тысячу. Я пришел сюда не для того, чтобы сетовать, а чтобы сказать вам: «Братья, Прованс снова восстал. Авиньон, Марсилия, Каркасон, Оранж, Бокер, Тулуза послали свои отряды к Раймунду Тулузскому. Доставайте свое оружие и будьте готовы. Братья из Тырнова, передайте всем болгарам, что душа альбигойцев жива».

И еще одна будущая жертва встала у стены. Адальгейза разомкнула уста и запела. Все, кто стоял у стены, подхватили песню. Запели ее и люди, оставшиеся стоять в полумраке.

Влад поднял забрало своего шлема. Лада тоже стянула платок с лица. Она не пела и с гордым вызовом смотрела на железную маску, скрывающую мое лицо.

Теперь уже все альбигойцы — воодушевившись, или же испугавшись, что их посчитают трусами — сняли свои маски. И все запели:

Я смотрел на них. Я помню их. Все имена, только что названные мною — имена тех, кто уже мертв. Пусть их потомки гордятся ими.

Я тогда так и не снял своей маски, не открыл лица — ведь кто-нибудь из альбигойцев мог узнать во мне потомка рода Вентадорнов. Сильным было семя отца моего, или деда: мы, все пятеро братьев, были схожи меж собой, как близнецы. Тот, кто видел одного из нас, мог считать, что видел всех пятерых. Вот почему, когда все пели с открытыми лицами, только я один стоял среди живых людей, как железная статуя.

Нет, неправда — не потому не снял я своей маски, что боялся быть узнанным. Я не верил им.

Люди стали расходиться. Одни, перед тем, как уйти, снова надевали маски, другие уходили, держа их в руках. Ко мне подошел Арнаут — воин с орлиным взором. Он сказал мне:

— Брат, знаешь ли ты, чей герб носит этот человек? Барона Д’Отервиля — одного из самых жестоких палачей Прованса.

И он указал на грудь Влада, где красовался герб Д’Отервиля. Я сказал:

— Барон мертв.

Арнаут сказал:

— Смотри, как бы этот болгарин не умер вместо него. Жена барона думает, что он исчез, и потому живет, как веселая вдовушка. Если она узнает правду, то пошлет убийц по следам двойника. Земли барона всего в двух днях пути отсюда, на востоке.

Стоя у стола Эмерик провожал своих гостей. Альбигойцы, словно забыли вдруг об ужасе поражения. Они обнимали и целовали друг друга. Я сказал Эмерику:

— Кто-нибудь из этих людей должен приютить нас у себя.

Он спросил:

— Ты не хочешь остаться в моем доме?

Я сказал ему:

— Прости, это неблагоразумно.

— Ты прав. Мы словно пьяные.

И он обратился к судье Бертрану:

— Бертран, через три дня приведешь этих людей ко мне, чтобы я объяснил им, как идти дальше.

Судья Бертран сказал нам:

— Идемте со мной.

Мы трое и еще два всадника ехали под покровом ночи. Я догнал судью и сказал ему:

— Брат, прощай. Мы отправляемся на север.

Он спросил:

— Но почему?

Я ответил:

— Чтобы запутать свои следы. Вас здесь было слишком много.

Он сказал:

— Почему вы хотя бы не переночуете у меня?

Я молчал. Мы покинули их и отправились на север. Влад и Лада слышали, но не поняли, о чем говорили мы с Бертраном. Когда я повернул коня, Влад неожиданно сказал:

— Мы возвращаемся.

Я сказал ему:

— Через три дня мы придем к Эмерику одни. Я приметил над домом его лесистый холм. Там и переждем.

Влад сказал:

— Лада упадет с лошади.

Я молчал.

Мы схоронились в густых зарослях леса над домом Эмерика. Внизу, у нас в ногах, поблескивали от ночной влаги крыши строений, ограждавших темный двор.

В ту ночь я увидел то, что хочу и не могу забыть. Сейчас здесь, рядом со мной молится Совершенная, по имени Сребрена. Ей сто лет. Подойду к ней, попрошу, чтобы возложила она руки свои на мои глаза — может, тогда черные воспоминания оставят меня.

В самые темные мгновения ночи, еще задолго до рассвета, я увидел, как вокруг дома альбигойцев вспыхивает огненный венец. А затем у нас под ногами разверзлась преисподня. Красные от языков пламени дьяволы-палачи выволакивали беззащитных людей из горящих домов и еще живыми бросали в геенну огненную. За какие грехи? Прости меня ты, читающий эти строки, но я должен сейчас сказать то, что скажу. Не впускай слова эти в сердце свое — они ядовиты. Пусть просочатся меж пальцев твоих. И все же задумайся над тем, каков он, наш ближний и брат, твой и мой, имя коему — человек.

Я увидел, как бросали в огонь человека, до пояса завернутого в шкуру, а ниже — нагого. А потом эти шкуры срывали и нагое тело становилось сплошной красно-черной раной, но уши мученика могли слышать страшные стенания обгоревшей плоти, а уста вопиять. Другого человека раскачивали над костром, потом отливали водой и вновь отправляли в безумный полет над пламенем. Я видел, как мехами, какими вздувают огонь в очаге, надувают людей, пока внутренности их не выскочат изо рта. Видел, как девушки, которых не касалась еще рука мужчины, и матери, носившие дитя в утробе своей, превращаются в кровавое месиво из плоти, крови и разодранных одежд. И еще многое видел я — но умолкаю. Добавлю лишь, что эти истязания назывались «на убой»…

Горело все — конюшни, сараи, овчарни, а в них заживо сгорали лошади, коровы и овцы. Над языками пламени разносились визг и вопли, и люди ревели, как животные, а животные рыдали, как люди.

А у костра во весь рост стоял Доминиканец и слушал — но слышал ли он в этом общем адском реве безумные вопли каждого?

В шаге от него, обагренный сиянием костра стоял, привязанный к столбу, судья Бертран. Это он привел палачей — за деньги, или не выдержав пыток — знал только он один. Казалось, он был уже где-то далеко — переставший жалеть себя и других, либо просто повредившийся рассудком. На длинной жерди рядом с ним развевалось от жаркого дыхания костра полотнище с белым львом на красном поле — гербом Симона де Монфора.

Нет, не судья Бертран привел сюда палачей. Это мы были повинны в страданиях несчастных. Не появись мы здесь с нашей проклятой Книгой, не разверзся бы под ними ад.

Повинна была Книга. Ее вина была не только в том, что она вошла в этот дом, но в том, что появилась на этом свете. И теперь пылали бескрайние поля, высокие горы, даже реки и моря — это она их подожгла.

Я прижал Книгу к груди. А что, если наш мир и впрямь есть творение дьявола? Как могла столь чудовищная злоба и звериная жестокость жить в человеке, созданном по образу и подобию Божьему? Звериная жестокость? Звери убивают, чтобы насытиться. А ради чего эти изверги истязали себе подобных? Люди ли они?

В сердце моем не было ненависти. Только ужас. Если бы я мог, я перебил бы всех палачей, но я не испытывал к ним ненависти. Нельзя ненавидеть бешеную собаку. Даже Доминиканец не вызывал во мне ненависти.

Но не Господь ли послал людям эту Книгу, дабы заставить нас подавить в себе дьявольское, отречься от него? Будь это не так, родилась бы иная книга, тоже Священная, но в другом месте и в другое время. И если бы она не стала искрой пожара, то зажег бы его огонь небесный.

Солнце садилось. Если кто-то смотрел на нас со стороны и издалека, мы трое, наверное, походили на героев, сошедших с рисунков, что украшают страницы книг, воспевающих подвиги рыцарей. Черная дорога, огромные каштаны по краям, на дороге рыцарь и его паж. За ними следует верный вассал. Далеко впереди, уже окутанные синеватой мглой, смутно виднеются очертания рыцарского замка. Все тени размытые и вытянутые, над землей и людьми витает дремотный покой и предвечерняя истома.

Вблизи же каждый увидел бы, что лошади наши плетутся еле-еле, опустив головы свои до земли. Мы дремали в седлах, покачиваясь из стороны в сторону над лошадиными гривами. Убаюкивающе звенели невидимые ручьи, в мягкой почве тонул цокот копыт.

Поворот — и пред нами раскинулась поляна. Деревья были выкорчеваны, освободив место низким постройкам из дерева и камня. Самой высокой была корчма на постоялом дворе. Под стрехой ее висел изогнутый деревянный щит — наверное, лучшее произведение местного умельца — чудовищная голова вепря с белыми клыками, вытянутыми, как рога.

Влад внезапно остановил свою лошадь, и я чуть не врезался в него. Ладина лошадь остановилась сама, но Лада даже не подняла головы. Когда я поравнялся с Владом, я заглянул ей в лицо. Казалось, она была в забытьи. Изнуренная, сильно исхудавшая, теперь она и вправду была похожа на мальчика.

Влад взглянул на вепря, красовавшегося на его собственной груди, и опустил забрало шлема, будто собирался ринуться на деревянный щит с копьем наперевес. Я осторожно тронул Ладу за плечо и сказал:

— Сдается мне, мы во владениях барона Д’Отервиля.

Корчмарь едва не умер со страху, увидав уже порядком замызганного вепря на груди Влада. Он лишь сумел пробормотать:

— Мой господин…

И бросился ему в ноги. Влад величественно молчал.

Не забыть мне и шествия, представшего нашему взору, когда мы уже сидели в задымленной горнице. Только мы трое. Возглавлял шествие корчмарь, и нес он огромное блюдо с рыбой. Толстая жена его держала обеими руками на голове противень с поросенком. Взрослая дочь их — уже дебелая, как и ее мамаша — прижимала к мощным своим грудям корзинку с апельсинами и яблоками. Три малыша на заплетающихся ножках качались под тяжестью кувшина с вином, трех оловянных чаш и огромного круглого хлеба. Последним трусил тощий пес, который явно не мог оторвать взгляда от угощений.

Господи, о чем я вспоминаю… Мы были изголодавшимися, усталыми и не могли побороть искушения насладиться этими дарами благодатной французской земли.

Однако вести летели быстрее, чем мы могли предположить. И к нам пожаловала та, которую я поначалу и вовсе не узнал — баронесса Д’Отервиль. То, что барон застрял в первой же корчме, было в ее глазах совершенно естественным — она, вероятно, предполагала, что супруг захочет порасспрашивать кое-кого о веселом ее властвовании в замке, пока он воевал в святых землях.

Но она вошла к нам в горницу в платье служанки. Лицо Влада ей увидеть не удалось, несмотря на все ухищрения — подливая вино нам в чаши она наклонялась так низко, что почти касалась своей пышной грудью его шлема. Влад поглощал яства, отворотясь к стене, а забрало шлема оставалось опущенным.

Правда, позже мы узнали, что в этой стене было потайное отверстие, через которое баронесса все же увидела его лицо.

Я помню его, знаю, что́ увидела она. Воскрешая образ Влада в своих воспоминаниях, я часто вижу его таким, как тогда…

Долгий путь и служение Священной книге изваяли лицо Влада по-новому, придав ему какую-то особенную мужественную красоту. Все черты его стали строже, смуглая от загара кожа плотно обтянула широкие скулы. Влад с наслаждением ел апельсин, высасывая сок из оранжевой половинки, и твердые мужские губы словно целовали его. Пламя светильников и огонь очага оживляли его лицо игрой света и тени. Короткая борода делала старше и мужественней.

Влад закрыл глаза, чтобы вырваться из окружавшего его мира, испить до дна этот миг блаженства и покоя.

За стеной баронесса, вероятно, тоже закрыла глаза. Это конечно же не был ее супруг. Но одежда была барона. Ей просто необходимо было узнать судьбу его…

Мы заночевали на постоялом дворе, — Ладу сон сморил еще за столом, — все вместе, в просторной горнице, у очага. Среди ночи меня разбудил протяжный, зловещий вой взывавшего к луне волка. Я открыл глаза и увидел корчмаря на коленях перед образом Богородицы, спрятанным в маленькой нише у очага.

Проснулась и Лада. Пока она спала, она была той же невинной, чистой девочкой, какую я увидел в пещере. Но водрузив на голову шлем, тотчас преобразилась: лицо ее стало суровым и враждебным. Она сказала:

— Волки.

Корчмарь простонал:

— Люди это. Оборотни.

Я вскочил на ноги и только тогда увидел, что Влада нет. Бросился вверх по лестнице.

И за первой же дверью, которую я открыл, увидел Влада. И баронессу.

Полуголая женщина сидела на коленях полуголого Влада. Природа щедро одарила ее округлыми бедрами и грудью, но в объятиях Влада она казалась хрупкой и нежной. Лицо Влада выражало одновременно и страсть, и тоску. Наверное, было не слишком трудно соблазнить такое дитя, как Влад. Я вздохнул и сказал:

— Владе, пойдем!

А женщине сказал:

— Убирайся.

Да, я принял ее за служанку. И не мудрено: на полу были разбросаны ее бедные одежды. Не скрою, я с интересом разглядывал эту полуобнаженную женщину.

Она вскочила с колен Влада и крикнула:

— Несчастный, как смеешь ты повелевать баронессе Д’Отервиль!

Я опустил свой меч острием в пол. Успокаивало лишь то, что я нашел Влада. А ей я сказал:

— Барон Д’Отервиль… Баронесса Д’Отервиль… Сплошные аристократы. Даже я барон.

Ее душило негодование. Она отвернулась, нимало не заботясь о том, что я могу увидеть кое-что, обыкновенно скрываемое от взглядов посторонних мужчин. Затем наклонилась над сундуком, достала плащ и набросила его на плечи. Всего лишь плащ. Один поворот головы — и я опустился на колено перед ней и выдохнул с раскаянием:

— Госпожа моя!..

Глаза и зубы ее ослепительно сверкали. Я продолжал:

— Простите великодушно, что не признал в вас даму, без … в платье служанки.

Она спросила меня:

— Кто вы?

Я сказал:

— Барон Анри де Вентадорн.

И тотчас прикусил язык. К счастью, Влад не понимал ни единого слова из нашего разговора и к тому же спешил надеть на себя доспехи барона.

В это мгновение дверь с шумом распахнулась и на пороге вырос Доминиканец. За спиной у него толпились человек десять, все с мечами наголо. Доминиканец кивнул, и двое его людей с двух сторон едва не пронзили Влада мечами. Быстрым движением баронесса обнаженной рукой отвела острия мечей.

Доминиканец сказал:

— Сударыня, этот человек — болгарин, еретик.

Баронесса торжественно изрекла:

— Этот человек — супруг мой: барон Бертран Д’Отервиль.

Доминиканец потерял дар речи. Я тоже. И все же первым заговорил монах:

— Сударыня, я легат Святого отца. Повторяю, этот человек — болгарин и еретик.

Она повторила:

— Это мой супруг.

Доминиканец сказал:

— Когда Ваш супруг принял святое крещение, ему было около тридцати. С тех пор прошло еще двадцать лет. Получается — пятьдесят.

Баронесса сказала:

— Мой супруг сражался за освобождение Гроба Господня. И Господь благословил его, одарив второй молодостью. Иль не веришь ты, что Бог может все?

Неожиданно я понял, что только внешне поведение и слова баронессы выглядят, как сумасбродство. Понял это и Доминиканец. Он вздохнул и осторожно сказал:

— Дело в том, баронесса, что в наши дни так редко случается наблюдать чудесные превращения…

Баронесса величественно изрекла:

— Только потому, Доминиканец, что вера наша слаба. Я много молилась Богу и думала уже, что я — вдова. Тебе неведома сила вдовьих слез…

Тут Доминиканец решительно произнес:

— Сударыня, этого не может быть.

Она сказала:

— Посмотрим.

Он сказал:

— У вас есть вассалы.

Она сказала:

— У меня есть также дядя кардинал, сестра, замужем за герцогом, и братья в свите французского короля.

Доминиканец уже не владел собой.

— Это безумие. Отдайте мне этого человека. Я получил повеление из уст самого Святого отца найти его живым или мертвым. Отдайте мне его и, ежели душа его чиста, — он вернется к вам.

Баронесса сказала:

— Душа человека в нашем дольнем мире обитает в теле его. И я не отдам вам тело моего мужа. Оно нужно мне.

Доминиканец помолчал. Потом тихо произнес:

— Подумайте до рассвета. Я вызову сюда самого Симона де Монфора.

Баронесса сказала:

— Напомню тебе слова из Священного Писания: человек погибает и с ним погибают устремленья его.

Доминиканец гордо приосанился, на хищном лице его появилось презрительное выражение. Он злобно изрек:

— Кого вы пугаете?

Баронесса сказала:

— Никого. В мире все переплетено очень сложно и очень запутанно, Доминиканец. Вот я трогаю этот кувшин, а?

Она наклонилась и легонько стала тянуть скатерть с низкого столика. На столике стоял кувшин с вином. Все мы как зачарованные следили за рукой баронессы. Бедный Влад не понимал ничего и только переводил взгляд с одного лица на другое. Баронесса продолжала тянуть скатерть, кувшин неумолимо приближался к краю столика и под конец упал и разбился. Красное вино выплеснулось на мои сапоги и сандалии Доминиканца.

А в комнату ворвался воин и крикнул:

— Шайка неизвестных в волчьих масках увела с собой девушку.

Влад в волнении схватил меня за руку.

— Что случилось?

Я не мог не сказать ему правды.

— Ладу похитили.

Он взревел, как раненый зверь, схватил баронессу и поднял ее на руках так, что лицо ее оказалось рядом с его лицом. Она улыбнулась ему с бескрайней нежностью. Вдруг меня осенило, и я поспешил сказать:

— Доминиканец, Книга у девушки.

Я не знал, кто похитил Ладу, но понимал, что лишь с помощью Доминиканца и баронессы сумею отыскать ее. До той поры Священная книга будет находиться в безопасности. Что случится потом, об этом я намеревался задуматься, когда придет время.

Здесь мне следовало бы рассказать об игуменье и о людях-волках. Но это будет поминанием и песнью о Владе.

Игуменья ближайшего монастыря узнала от самого Доминиканца, что он ищет Священную книгу богомилов. Для нее богомилы были почитателями дьявола. И Книга их могла сделать человека, обладающего ею, властителем мира, ибо с ее помощью мог он воззвать к самому Сатане. Посему игуменья тоже пожелала отправиться на поиски Священной книги и привела с собой людей-волков.

Когда мы выходили с постоялого двора, я попросил разрешения подойти к своему коню. Доминиканец шел рядом. Я взял с седла что-то малосущественное, а ногой в это время подпихнул рогатину под охапку сена. Влад видел это.

Когда мы узнали, что люди-волки похитили и утащили Ладу в свое логово — развалины римского города — нам с Владом удалось сбежать от Доминиканца. Мы надеялись, что найдем и освободим Ладу сами. Где находится этот Мертвый город, мы уже знали. Нам удалось пробраться туда, но не удалось избежать плена. Люди в волчьих масках появились прямо из-под земли: они поднимали мраморные плиты и выскакивали оттуда, как покойники из могил. Развалины города перерезали глубокие, в рост человека, рвы, по которым можно было ходить, не пригибаясь. Это позволяло волкам передвигаться по городу в любом направлении.

Сегодня Благовещение, день, когда Богородица узнала благую весть. В этот день Бог — или Дьявол — создал мир, и с этого дня начинается человеческое летоисчисление, то самое, до Рождества Спасителя. Ему еще девять месяцев спать под сердцем матери. Девять месяцев. Так много дней, наполненных солнцем, для живых. Господи, а мертвые считают дни?

В этот день, тридцать лет тому назад, я увидел в пещере, как оживает сказание богомилов о сотворении мира. Увидел Ладу, Ясена, Влада. Выходит, что в один и тот же день Сатана создал вещественный мир, Бог вдохнул дух Святой в человека и затем послал Спасителя, дабы указать людям верный путь.

Да, воистину великий день — но я должен писать.

Замок Отервиль собрал нас всех вместе. Влад, простертый на высоком ложе с балдахином. Мы с Ладой — заточенные в самой верхней части сторожевой башни. И Доминиканец, который, грызя ногти, все время кружил возле замка — остановился он в деревне под крепостью. Я знал, что он уже послал гонцов к Симону де Монфору. Не знал лишь, появится ли здесь сам предводитель крестового похода, но с уверенностью мог утверждать, что из северных провинций прибудет кто-либо из тех французских графов, что ранее зверели от пьянства и скуки в холодных своих, продуваемых насквозь замках, а ныне хмелели от присущей лишь югу прелести и богатств западных земель. Как справится с таким человеком баронесса Д’Отервиль со всеми ее дядьями, тетушками и кузенами? Нас она крепко держала в своем маленьком кулачке. Держала она и Священную книгу.

Третьей ушла Лада.

Я помню и многажды видел во сне — высокую гору, что преграждает мне путь с востока до запада, от одного края света до другого. Снизу синяя, вверху сине-белая. Была ли синева та гранитом, была ли белизна снегом? Кто мог поверить, что все это на самом деле — великое нагромождение бездушных и холодных камней? Гора эта возносилась к небу, как дым — легкая и прозрачная, стена бледных всполохов.

Такими мы увидели Альпы — я и Лада, верхом на одной, еле плетущейся лошади. Лада прижималась ко мне сзади и согревала мне спину, но грудь мою леденило дыхание все еще далекой горы.

Распрощавшись с Адальгейзой, мы вернулись на восток, назад, откуда и пришли. Мы не могли взять правее — на каждой тропинке, каждом мосту, в каждой деревне нас подстерегали. Вернувшись на прежнее место, мы отправились на север, к Альпам, к деревням еретиков вальденсов. У меня были письма, условные знаки, устные наказы. Вальденсы должны были перевести нас через эту, еще осеннюю гору.

Итак, мы приближались к горе — маленькие, ничтожные человечки, — а она медленно, очень медленно вырастала перед нами, как призрак за дымной завесой, поднимающийся из своей берлоги. Наконец призрак воплотился в скалы, низкую колючую траву и кривые деревья. Мы остановились. Нужно было обернуться и посмотреть Ладе в лицо. Не хотелось мне делать этого. Прозрачная гора обретала плоть из скал и деревьев, тогда как плоть Лады становилась все прозрачней. Я даже не увидел лица ее — только огромные глаза. Она казалась пьяной от усталости и истощения. Я сказал ей:

— Лошадь должна отдохнуть.

Лада сказала:

— Я могу идти пешком.

Я снял ее с седла, легкую, как дитя.

— Оставайся здесь и жди меня. Я найду наших братьев.

Она сказала:

— Я хочу идти с тобой.

Я сказал ей:

— Лошадь не может больше везти двоих. Пешком я идти не хочу.

Глаза Лады наполнились слезами, но гордость не позволила ей сказать мне вслед хотя бы слово.

Едва заметная тропинка завернула за огромную скалу, и свежесрубленное дерево преградило мне дорогу. По обе стороны ее пылали костры, двое монахов бросали в огонь мокрую солому. От костров поднимались черные клубы дыма.

За скалой предо мною открылась долина. Дым поднимался не только вдоль тропинки, множество костров окуривали всю долину черными дымами.

Ко мне подошел монах в выцветшей, некогда черной, рясе. Его сопровождала злая овчарка. На груди у него белел лоскут материи в форме черепа. Монах спросил меня:

— Куда путь держишь?

Я указал ему на домики, что серели и зеленели в долине. Монах кивком головы показал мне на высокий шест, где болталась черная тряпка, потом зевнул, перекрестил рот и сказал:

— Чума.

Я спешился и прислонился головой к седлу. Ноги не держали меня, колени подгибались. Монах добавил:

— Господь Бог излил справедливый гнев свой на головы ведьм и еретиков.

Я глубоко вздохнул, еще не в силах прийти в себя, и спросил:

— А можно войти в эту деревню?

Монах поглядел на меня недоверчиво, обернулся и крикнул:

— Андреа! Григорий!

Подошли еще два монаха. Я посмотрел на тропинку — каменная — было куда ступить, если бы пришлось биться с ними. Монах сказал своим:

— Этот безумец спрашивает, можно ли войти в деревню.

Все трое не сводили глаз с выцветшего креста на моем плаще. Я был в платье крестоносца. Один из монахов поманил меня пальцем и отвел к поваленному дереву. Там, у дороги, лежали вверх лицом два трупа. В груди их торчали стрелы. Монах сказал:

— Войти можно. Выйти нельзя.

Я отвернулся и только тогда увидел, что за скалой горит костер и несколько воинов жарят там на тонких ветках, как на вертелах, цыплят. Один из воинов вдруг обратился ко мне:

— От кого крест?

— От святого императора Бодуэна Фландрского, да благословит Господь память о нем!

Воин снял цыпленка с вертела и бросил мне.

— Держи!

Цыпленок обжег мне руки. Я сказал:

— Да благословит Господь и тебя!

Вернулся к Ладе, спешился и протянул ей жареного цыпленка. Сам я так и не прикоснулся к нему. Не до того мне было.

Вдвоем с Ладой мы оглядели черную вереницу сторожевых костров, что опоясывали долину и деревню. Где-то справа цепь их прерывалась.

Мы направились туда. Глубокая пропасть, на дне которой шумела и пенилась река, отделяла проклятую чумную деревню от мира здоровых и бессердечных. По другую ее сторону, на обрыве, прямо напротив нас, стояли и лежали несколько десятков несчастных. Нас разделяла сотня шагов, наверное, мы могли бы даже расслышать голоса их, если бы не шум реки. Мы хорошо их видели — солнце уже скрылось за горой, но воздух был прозрачным и светлым. Вот мать берет на руки малыша. Вот мужчина размахивает рубахой… Многие лежали вниз лицом, другие свешивались над пропастью. Мы тоже лежали ничком у самого края бездны.

Я чувствовал, что мерный плеск воды усыпляет меня и влечет вниз. Мы отползли назад. Лада спросила:

— Ты не можешь им помочь?

Не сказала — «мы» не можем ли им помочь… Опять я один должен был думать, как. И я сказал:

— А кто поможет нам?

Когда мы вернулись, лошадь исчезла. Сбежала. Ветка, к которой я привязал ее, белела на соломе. Вот и ладно, — вспомнились мне слова Влада, — если кто пойдет по нашим следам и найдет лошадь, то увидит пустое седло.

Я сел на камень и положил рогатину на колени. Лада присела на корточки передо мной и вопросительно заглянула мне в глаза. Спросила:

— Что будем делать без лошади?

Я тоже спросил:

— А зачем тебе лошадь в горах?

Она сказала:

— Но ведь там в седле остался твой меч?!

Я спросил:

— А рогатина на что?

Она спросила:

— А проводники?

Я сказал на это:

— У нас самих что, глаз и ног нету?!

Она спрашивала меня, а я — себя. Не отвечал, только спрашивал. Лада задумалась и, поднявшись с колен, сказала:

— И я … Я словно путы, связала тебя по рукам и ногам.

Ночью мне удалось тайком взять у заснувших воинов немного еды, связку шкур и моток веревки. Я никого не убивал. А поутру положил к ногам Лады всю свою добычу.

Когда я попытался привязать конец веревки к поясу Лады, мои руки утонули в складках ее одежды и неожиданно для меня сомкнулись вокруг ее талии. Лада оказалась тонкой, как молодая березка. Я сказал ей:

— Привяжи сама.

От дороги, где мы стояли, к деревне вела узенькая тропка. Мы пошли по ней. И началось наше единоборство с горой. Единоборство ли? Борются ведь двое. А гора эта лежала пред нами недвижимая, вернее, возвышалась, совершенно безучастная, она даже не замечала нас.

Неожиданно тропка оборвалась. Мы стали подниматься вверх.

Ледник. Отчаянное карабканье по синему льду.

Каменный водопад. Лада поскользнулась, но веревка спасла ее. Каменная лавина обрушилась совсем рядом.

Поток, узкий, в два шага, но могучий, как стадо быков, несущихся в желобе меж двух скал.

Когда солнце скрылось, мы остановились. И вернулись назад.

Нам удалось разжечь костер. Ночь опустилась на землю и закрыла собой белый лик безжалостной горы. Но до самого нашего костерка опускался белый язык снежного наста, дабы напоминать нам ежесекундно, что гора ждет нас.

Я ощупал скалу за своей спиной — она слегка нагрелась. Откинулся назад и протянул ноги к огню. Тело мое дрожало, как в лихорадке, челюсти сводило, глаза болели от сияния снега. Позже, когда мы уже несколько дней карабкались вверх, я понял, что не следует все время напрягать мышцы — иначе они онемеют. Теперь они как бы оттаивали от жара костра. Оттаивал и я.

Темнота вокруг была полна звуков. Звенели капли, шептались горные ручейки, шуршала земля, вбирая в себя холодную влагу. Что-то жило рядом с нами потаенной, настороженной жизнью, происходило что-то таинственное и необъяснимое. Но мало-помалу звуки стихли. Мороз победил и сковал льдом голоса воды. Наступила невероятная, немыслимая тишина. Я подумал, что глохну, и провалился в небытие.

Однако даже в полусне я крепко держал в руках свою рогатину. И железо стало теплым.

Лучше бы оно оставалось холодным.

Есть такой псалом — сто двадцать восьмой. Я помню его, он начинается так: «Много теснили меня от юности моей; да скажет Израиль; Много теснили меня от юности моей, но не одолели меня. На хребте моем орали оратаи, проводили длинные борозды свои».

В тот день, когда я вступил в единоборство с горой, а она даже не замечала меня, скорбь моя достигла дна пересохшего колодца моих человеческих сил. Да, на дне его осталась одна тина. Опустив руку и схватив горсть этой грязи, ощутил я в ладони черепки сосудов, что наполнял когда-то надеждами и радостями. Вспомнились мне другие дни и другие поражения. Наверное, мне следовало бы прочесть псалом тот иначе: «И одолели меня…»

Я сидел и смотрел на огонь. Тонкие язычки пламени, теплое дыхание, трепетавшее над ними, светлый дым — они окутывали туманом весь мой мир — три шага света и тепла. Лада была по другую сторону костра, я различал лицо ее за его колышущейся прозрачной завесой. Я забылся, не понимая, бодрствую я или сплю с открытыми глазами, и не снится ли мне все это. И тогда услышал я голос Лады:

— Бояне…

Я сказал ей:

— Завтра.

Она сказала:

— Говори. Сейчас.

Я сказал ей:

— Я был пленником. Думал, что умираю. Говорил себе — и завтра будет день. И день наступал.

Лада сказала мне что-то. Что она мне сказала?

И вправду ли она спрашивала меня о чем-то? Может, я разговаривал сам с собой? Я не знал. И говорил ли я вслух или уста мои оставались сомкнуты?

Я смотрел на огонь. Или он мне снился? На разгоревшихся головнях плясали тени, над ними вился дымок. Они были живые. Таким живым было море раскаленных углей, в котором исчез Боян из Земена.

Я перестал дрожать. Тепло огня и камня, медленно проникая в меня, поднималось вверх, как влага по человеку, изваянному из глыбы каменной соли. Рука моя, что гладила мокрую землю на дне колодца, достала оттуда обломок игрушки — деревянной птицы, подаренной мне когда-то очень давно мамой. Это был голубь. Потом я нащупал рукоять меча, сломанного в бою. Там, на дне, лежали обломки не только моих поражений, но и побед. Как говорилось дальше в псалме: «Но Господь праведен: Он рассек узы нечестивых…» И завтра должен был наступить рассвет.

Тогда я снова услышал голос Лады. Но это был уже другой голос. Как удивило и привело меня в трепет там, в Мертвом городе, нагое тело ее, с очертаниями зрелого плода — так поразил сейчас этот девичий голос, исподволь наполнявшийся нежной женственностью. Лада ли то была? Где же скрывалась раньше глубина эта и сила?..

Она сказала:

— Бояне, ты должен меня оставить. Один ты перейдешь эту гору.

Я сказал ей:

— Нет.

Она сказала:

— Ты оставил Ясена… Ты оставил Влада.

Я сказал ей:

— Ради Книги.

Она сказала:

— Книга…

Я сказал ей:

— Ты, как эта Книга.

Когда произнес я эти слова, мне показалось, что я проснулся. Передо мной сияло пламя костра, за пламенем его сияла Лада. Может, только сейчас я начинал засыпать? Что было правдой — прежде ли был сон, или теперь?

В сиянии огня я увидел глаза Лады. Они согревали, становились совсем светлыми, будто наполнялись слезами. И всполохи костра превращали эти слезы в звезды. Взгляд этих глаз не был взглядом женщины, даже и не был взглядом человека. Он был беспощадным и обреченным. Мне почудилось, что он освещает дно того самого колодца. Голос ее произнес:

— Ты два года был пленником. Неужто не научился смотреть правде в глаза?

Я закрыл глаза и сказал в светлый мрак:

— Не могу.

И, опустив голову, спрятал ее в коленях. Заплакал тихо и неумело — словно припоминая, как плачут.

В этот миг я почувствовал, как теплые руки ложатся на мою голову. Лада сидела уже рядом, она взяла мою голову в свои ладони и положила к себе на колени. Теперь я смотрел на нее снизу вверх. Лицо ее было совсем близко. Она казалась старше меня и мудрее. Она могла бы быть моей матерью. Руки Лады гладили мои волосы, нежно касались лба, так нежно, будто касались лишь воздуха, и он передавал мне ее тепло и нежность. Я поднял руку и обнял ее за шею. Моя ли это была рука? Обломанные, изуродованные ногти, запекшаяся черная кровь и черная грязь, набившаяся в раны. Эта рука била наотмашь, грабила, убивала. Я забыл, как умеет она ласкать.

Лада опустила голову и прижалась своим лбом к моему. Она вся горела, как в лихорадке.

Я спрятал свою руку от собственных глаз, опустил ее и нащупал возле себя рогатину. Она обжигала.

Я проснулся. И тут же зажмурился, ослепленный ярким солнцем и сиянием снега. Поискал рукой Ладу. Холодная земля. Холодная рогатина.

Я приподнялся. Вскочил на ноги.

Лады не было.

От костра вниз, к лесу, стрелой тянулась зеленая цепочка отломанных сосновых веток. Другая стрела указывала на гору — то были уложенные рядом кусочки мрамора, блестевшие, как льдинки, под лучами утреннего солнца. Там, где эти две стрелы соединялись — вернее, где расходились — лежала моя рогатина со Священной книгой.

Я бросился бежать через лес. И остановился, лишь добежав до края пропасти. Сердце рвалось из груди. По другую сторону пропасти не было никого, повсюду лишь дымились черные, неумолимые костры.

Лада спустилась в чумную деревню.

Я вернулся к угасшим углям нашего вчерашнего костра. Поглядел на рогатину — я оставил ее, забыл о ней, пока искал эту женщину.

Взгляд мой скользнул сначала по белой мраморной стреле, а затем поднялся вверх — по призрачно-белой, освещенной солнцем, великой Альпийской стене.

Лада раскрыла руки, дабы освободить Книгу, и подбросила ее вверх, как подбрасывают в небо голубя — дабы придать ей сил, помочь перелететь через эту белую гору.

Что оставалось мне? Только поднять рогатину — мой посох — и отправиться туда, куда указывала сложенная из камешков стрела.

За один день и одну ночь преодолел я склон горы над чумной деревней. Отправился в путь осенью, а пришел зимой. Внизу, среди поредевшей желтой листвы, светились красные запоздалые яблоки, наверху же лишь изредка можно было увидеть пучки увядшей травы — повсюду белел снег и сверкал лед. Склон этот поначалу не казался таким крутым, но был каким-то бесконечным. Я поднимался, словно по шару, крутившемуся у меня под ногами. В конце концов, на рассвете следующего дня я добрался до скалистой вершины и, обессиленный, лег ничком, чтобы заглянуть вниз.

Через долину, подо мной, в ста, а может, в двух сотнях шагов, медленно тянулась странная вереница — двенадцать монахов в белом, каждый как бы привязан к огромному псу волчьей породы. Они даже показались мне жертвами этих псов, тащивших их куда-то. Сверху я не мог разглядеть их лиц — видел лишь капюшоны, но внезапно, по походке, узнал Доминиканца. При каждом шаге он резко наклонялся вперед, словно собирался остановиться — но я знал, он не остановится, пока не настигнет меня. Монахам предстояло еще долго кружить по долине, чтобы подняться ко мне, ибо скалы сползали вниз, опираясь на мраморные колонны замерзших водопадов. Однако, рано или поздно, они должны были подняться.

И вдруг я увидел их совсем близко — зверские морды, оскаленные зубы, сверкающие глаза, — они воплощали собой неумолимую ярость, с какой меня преследовал Доминиканец. Увидел я и его лицо, озаренное злобным восторгом.

Я закрыл глаза, потом открыл их. Мои преследователи вновь спустились вниз и теперь были уже далеко от меня. Я испугался, решив, что начинаю бредить.

И стал взбираться дальше, на другой хребет.

Дул резкий ветер, под ногами все еще хрустела сухая трава, звеневшая на ветру. Широкими белыми пятнами лежал на ней снег. Потом и трава исчезла. Наверху был только снег — слава Богу, — твердый, словно утоптанный. За снегом курились туманы.

На самом краю снежно-каменной пустыни росла одинокая сосна. Странное дерево, с изогнутыми лишь в одну сторону ветвями — как ива, как волосы женщины, повернувшейся спиной к ветру. Последний страж леса.

Я отломил хвойную веточку и пожевал ее. Хвоя горчила. И тогда я услышал лай собак. Далекий, разносимый ветром по всей округе лай псов, гонящихся за добычей.

Я добрался до пологого обледенелого склона горы, который вел в долину. Сел на свой плащ и стал съезжать вниз. Перевернулся на каком-то бугре и продолжил спуск. Потом осторожно стал ступать по снегу, выбирая места, где наст мог выдержать тяжесть моего тела. Онемевшими от холода руками я сдирал сосульки с бороды и усов. Обледенелая рогатина, обжигая, прилипала к рукам.

Внезапно мне пришлось остановиться. Прямо под ногами, во льду, вдруг образовалась трещина, и где-то глубоко внизу послышался шум воды. Впервые настоящий холод сковал мое сердце.

Я побежал вдоль трещины. И увидел мост. Над пропастью были перекинуты два поваленных дерева. И веревка — чтоб держаться, когда идешь по ним. Мост этот тоже обледенел, с веревки свисали сосульки. Ветер завывал со страшной силой, сосульки тихо позвякивали. Туман клубился над этим мостом-призраком и под ним, весь берег по ту сторону и весь склон таяли во мгле, будто мост этот вел в какое-то сказочное ледяное царство.

Я направился к мосту. Стоять у края пропасти уже не оставалось сил — сначала я встал на четвереньки, потом лег на живот и пополз. Конца моста видно не было, и потому он казался мне бесконечным. Ветер заметал обледенелые бревна сухим снегом. Снег этот скользил по льду, будто в желании начистить мост до блеска.

Я понял, что никому больше не пройти здесь: бревна моста отделились от скалы, держал их только лед.

Я пополз назад. Встал и отправился вдоль трещины. Дошел до скалы, что спускалась в долину, закутанная в прозрачные одежды замерзших водопадов. Огляделся и увидел пустыню — бесцветную, печальную, безысходную. Но рядом с ледяной бездной, где шумела невидимая вода и куда я должен был спуститься, она показалась мне землей обетованной…

Я достал нож, вонзил его в лед и стал спускаться.

Внизу река текла сквозь ледяную пещеру. Лед образовал над молочно-пенистой водой прозрачный свод. Темно не было — солнце садилось как раз над пропастью, и закатные лучи его окрашивали лед в невероятные цвета. Блики эти слепили мне глаза.

Я стоял под ледяными сводами — тщедушный и одинокий в огромной стеклянной пещере — и начал кричать. Пещера возвращала мне мой крик многоголосым протяжным эхом. Я кричал, как на торжестве, а крик мой возвращался ко мне плачем по покойнику. Вдруг мне захотелось, чтобы Лада была сейчас рядом, увидела это ледяное царство, эти солнечные блики, ощутила это безумство. Хотелось плакать, но слезы стыли в глазах.

Перебравшись на другую сторону пропасти, я вернулся к мосту. Солнце еще не скрылось. На снегу лежали длинные тени, гасившие его блеск. Но мост еще светился.

Я ждал появления своих преследователей. Вначале послышался громкий лай, рычание и скулеж от бессильной злобы. Затем я увидел их всех — длинную вереницу — белые тени людей и побелевших от инея псов. Доминиканец шел первым, нагнувшись вперед, как будто тянул за собой и людей, и собак — впряженный в хомут своей неукротимой ненависти.

Доминиканец остановился напротив меня, по другую сторону моста. Люди и собаки обошли его справа и слева и встали безмолвно у пропасти. Нас разделяли двадцать, — нет, десять шагов.

Ветер неожиданно стих. Веревка с сосульками, обледенелые бревна, обломки льда по краю пропасти — все светилось, будто вырезанное резцом в стекле.

Тогда Доминиканец сделал шаг и ступил на мост: я прошел — и он должен был пройти. Я ждал его на другой стороне как судия, что подвергает преступника испытанию и ждет решения судьбы. Судии подвергали осужденных испытаниям раскаленным железом, огнем и водой — я подверг его переходу по этому ледяному мосту.

Доминиканец сделал два, три, пять шагов. Он ступал по льду, искрившемуся у него под ногами, словно утаптывал дорогу из блесток.

Мост медленно наклонился, бревна с моей стороны отошли от края. Доминиканец сжимал веревку обеими руками, ноги его оторвались от бревен, и он повис на веревке. Веревка существовала отдельно от моста, она была закреплена за скалы. И теперь Доминиканец походил на те жертвы Инквизиции, которых подвешивали за пальцы рук.

Бревна медленно отломились и рухнули в пропасть. Не было слышно, упали ли они на дно. Вода сильно шумела.

Лицо Доминиканца белело теперь у моих ног, в одном шаге от меня. Он по шею уже висел в пропасти. Поднял голову и смотрел мне прямо в глаза. Мог ли я протянуть ему руку и спасти его?

Веревка оторвалась, Доминиканец исчез в пропасти. Послышался тот же странный, протяжный крик, полный торжества и скорби — словно это кричала ледяная бездна. И эхо смолкло.

Монахи молчали. Собаки не лаяли. Я повернулся и пошел, оставив их по другую сторону пропасти.

Осталось три дня.

Я шел по снежной равнине. Гора спрятала островерхие свои синие вершины и словно лежала на спине — девственно-белая — и я ступал по гладкому и округлому бедру ее. Солнце стояло прямо у меня над головой, лицо мое горело, я шел с закрытыми глазами и лишь время от времени чуть приподымал веки. Белый блеск, что ослепил меня, продолжал ослеплять. Я не чувствовал ни ног, ни рук своих. Приходилось наклоняться и проверять взглядом, держу ли я посох со Священной книгой.

Я шел и шел. Уже смеркалось. Облака неслись надо мной, возле меня, подо мной. Потом стало тихо. Пошел снег, колючий, накрепко прилипавший к лицу. В одной руке я сжимал рогатину, другой пытался проделать отверстия для глаз, ибо лицо мое постепенно превратилось в белую маску. Я почувствовал, что засыпаю.

И тогда налетел вихрь. Я стал задыхаться, рухнул на колени, не понимая, где я. Предо мной пролетели странные тени. То были не птицы — дикие козы. Я пополз вправо, откуда этот вихрь пригнал их.

Под нависшей скалой чернела земля. Я нашел козье кладбище. Бросился навзничь, и — о, чудо! — ладонями и грудью своей ощутил тепло. Голая скала была усыпана козьим навозом, темными теплыми катышками. Они дымились, они еще хранили тепло жизни.

Я распахнул на себе одежду и прижался к ним голой грудью. Тепло, блаженство… Вспомнил вдруг прикосновение золота и рубинов к моей груди. И услыхал слова Доминиканца:

— Мы выбрали тебя, оттого что ты алчен.

Господи Боже, я молился о том, чтобы прижать к груди своей золото — холодное золото, вбиравшее в себя мое тепло. А следовало молиться об этих горстях теплого пепла, оставленного огнем живых существ. Судьба швырнула мне рубины, залитые кровью, чтобы сказать: «Смотри и помни — даже единую каплю крови не оплатишь горстями драгоценных каменьев».

На следующее утро я встал и снова отправился в путь.

И увидел далеко впереди — белые на темно-синем небе — три тени. Они показались мне тремя ангелами. Сердце мое возликовало, я хотел, было, крикнуть: «Братья!», но крик замер у меня на устах: монахи, верно, отыскали дорогу и вышли мне наперерез… Я огляделся — не было поблизости ни пропасти, ни рокочущей воды, ни ледника — чтобы бросить туда Священную книгу.

И я пошел навстречу белым ангелам. То были люди, их темные тени лежали на белом снегу. Когда я подошел к ним, голова моя закружилась, я упал на колени. Стоял ослепленный, с закрытыми глазами. И услышал над собой голос — человек говорил на моем родном языке:

— Ты несешь Священную книгу?

Я только кивнул.

Тогда они все трое опустились передо мной на колени. Я открыл глаза — у них были словно вырубленные из куска дерева мужественные лица горцев и святых. Они отвели руку мою, вцепившуюся в рогатину, и, один за другим, поцеловали ее. Мне показалось, что губы их в этот миг примерзают к обледенелой броне Священной книги. Затем один из них раскрыл белые свои одежды, как мать распахивает рубаху, дабы накормить младенца своего. На груди монаха был спрятан пузатый мех из белой кожи — он держал его за пазухой, чтобы не остудить. Я прижался губами к горлу этого меха и стал медленно пить. Я пил материнское молоко. Почувствовал, что сердце мое, руки и ноги оттаивают.

И заснул.

Осталось два дня.

Я покинул деревню еретиков. Начал спускаться с горы зимой, равнины достиг уже весной. Первую ночь я снова спал один.

Той ночью снился мне сон. Думаю, если б не слыхал я рассказа о пастушке, который со своим невидимым войском снял вражескую осаду у Тырново, я бы этого сна не увидел.

Лечу я над окровавленными и окутанными дымом стенами Тулузы. Только вот Тулузой ли была та крепость?.. Высоко лечу, вижу и город, и рыцарей с белыми крестами вокруг него, и венок гор вокруг осажденных и осаждающих. Пока Священная книга совершала свой долгий путь, люди продолжали истреблять друг друга.

Захожу в какую-то подземную залу, похожую на пещеру. Возле стола со свечой сидят только три альбигойских старейшины и епископ из монастыря Святого Мартина. В стене оконце, через него чьи-то невидимые руки бросают монеты в шлем. Монеты звенят — так звенел колокольчик Лады. Рука за рукой, монета за монетой. Одна жизнь за другой. Живые защитники бросают свой знак жизни в шлем, мертвые унесли его в могилу. Комендант Пьер Роже приносит полупустой шлем епископу и говорит ему:

— В шлеме на двести монет меньше, чем было. Дай оружие Совершенным.

Епископ отвечает:

— Нет, Пьер Роже.

Пьер Роже говорит ему:

— Тогда… надежды нет.

Входит трубадур. Это Пэйр. Но Пэйр мертв! Если это не Пэйр, то его близнец. Он несет в руках голубя. Епископ снимает записку с голубиной шеи, читает ее и, когда встает, чуть не падает. Двое старейшин успевают его подхватить. Епископ опускается на колени, другие следуют его примеру, при этом не отрывают от него взгляда. Он успевает прошептать:

— Священная книга приближается к нашей крепости.

Я лечу над стенами этой крепости. Толпы альбигойцев, взобравшиеся на стены, размахивают факелами и поют:

Венок костров окружает крепость — там ждут их крестоносцы.

Внезапно темные горы вокруг заливает сияние — словно встает заря. Вся гора пылает. Священная книга вновь разжигает пламя восстания.

По темным склонам гор устремляются вниз потоки и вереницы факелов, они словно прочерчивают невидимые тропы — как вены на теле великана. Потоки сливаются в огненную реку. Я не вижу лиц, их черты размывает дым. Но я слышу голоса:

— Священная книга здесь!

— Святой апостол Иоанн с нами!

— Вооружайтесь!

— Жгите дома свои — Господь возведет для нас новые в небесах!

— Священная книга ведет нас!

Остался один день.

Под конец оказался я в Монсегюре.

Монсегюр был последней альбигойской крепостью — а, возможно, и последней настоящей еретической твердыней — в целом мире. Если некогда альбигойцы грезили о том, что будет на земле место, где воцарится единственно их Учение, то Монсегюр был воплощением этих грез. Крепость, где все до единого исповедовали Учение еретиков. Как от наводнения спасается на единственной скале в море всякое живое существо, так и в Монсегюре спасались Совершенные из разных общин еретиков — одинокие посреди разлившегося французского моря. Мы были одни на этой скале. Все голуби Монсегюра вернулись в свои голубятни на вершинах башен. Они гулили с утра до вечера. Мы не посылали и не встречали их — неоткуда было и некому.

Здесь встречали солнце и вкушали благословенный хлеб Вильгельм, Ричард, Роваль, Понс, Фабри, здесь можно было услышать голоса Лагета, Гроза, Бонафаса. Братья Сикер и Эмерик привели с собой своих учеников. Рыцари знаменитых родов Аламани, Вильмури, и Мервилли преклоняли колена пред альбигойским архиереем Госелином и слушали поучения Бертрана из монастыря Святого Мартина.

Но в Монсегюр пришли не только альбигойцы из Прованса, здесь были катары и патарены из Италии, вальденсы с Альп, немцы, британцы, боснийцы, болгары, даже еретики из Киева. Потому что Монсегюр был не столько крепостью, сколько святилищем, где каждое окно было обращено к дому солнца, куда оно должно было войти в определенный день. А были окна, которые смотрели на звезды…

Крепостью владел старый Пьер Роже де Мирпуа, гордый тем, что, по завету прадедов своих, не склонил головы пред французским королем и теперь защищает честь баронов. С сюзереном в изгнании, вассал виконта Безье — сторонника Тренквиля — Пьер Роже мог делать все по собственному усмотрению. Он был человеком бессердечным, грабил аббатства и монастыри, а после убийства монахов в Авиньонетте ужасно гневался, что ему не принесли голову паписта Арнальди, дабы превратить череп того в чашу для вина.

Нелегко было навести порядок в этой крепости и оборонять ее с помощью лишь сотни рыцарей. По крутым тропам, что ведут к Монсегюру, каждый день приносили на руках и носилках десятки больных и умирающих. Альбигойцы со всего Прованса приходили в Монсегюр ради последнего обряда «утешения». И каждая смерть превращалась не в скорбные проводы, а в торжество. Люди, которые всю жизнь были правоверными католиками, приходили сюда за «утешением» и умирали с улыбкой на устах. Однажды принесли и католического священника. Так же ушли из жизни один из баронов Мирпуа, Пьер Роже в Каркассоне и Жильбер де Сен Поль в Пюи Лоране.

Так продолжалось, покуда летом 1243 года Ги — новый маршал Мирпуа, посланный королем Франции — вместе с прелатами Нарбонна и Альбы и с сенешалем Каркассона со своими французами, не привел к стенам Монсегюра десять тысяч крестоносцев.

После девятимесячной осады Монсегюр пал. Не дождались мы там великого дня весеннего равноденствия. Костры на сторожевых башнях угасли зимой, а всепожирающий огонь, предназначенный для еретиков, разгорелся весной.

Тогда пережил я наяву и своими глазами увидел тот сон, что снился мне до того, как отдал я Книгу в Безье. Снова была зала, стол со свечами, снова стояли возле стола епископ Бертран из монастыря Святого Мартина и комендант крепости Пьер Роже де Мирпуа. Были и трое Совершенных — первосвященники Госелин, Ламот и Перелла. Был там и я. Только епископ, комендант и все остальные теперь были живыми людьми, а не плодом моего воображения. И снова через маленькое оконце скупо падали в перевернутый шлем монеты — оставшиеся в живых защитники крепости возвращали нам залог за свою жизнь. А над головой у нас отзывались эхом все те же равномерные удары железа о камень. Там, в верхней зале, выламывали и разбивали изображение солнечной розы о шести лепестках, которой должны были коснуться лучи небесного светила в день весеннего равноденствия. Словно долбили наши души.

Глухие, мощные удары равномерно сотрясали каменные стены. С балок потолка сыпались пыль и труха — словно Монсегюр отряхивался от всего тленного и преходящего. Билось огромное сердце, что сотрясало всю крепость — как замирающее сердце великана, уходящего в мир иной. Билось мерно, но медленно — от удара до удара я мог прочитать «Отче наш». На Монсегюр обрушивались глыбы, которые изрыгал огромный камнемет, установленный перед стенами сторожевой башни. Туда сумели затащить его испанские верхолазы, призванные на помощь нашим заклятым врагом — нарбоннским владыкой Пьером Амиэлем.

Когда высыпали мы содержимое шлема на стол, то насчитали сорок еще теплых монет. Сорок жизней. Но мы знали также, сколько изувеченных рук, перевязанных голов и пронзенных сердец предстояло нам насчитать. Не было среди воинов ни одного, кто не был бы ранен.

И вновь Пьер Роже попросил епископа дать оружие молодым Совершенным. Епископ сказал:

— Нет.

В Монсегюре собрались двести пятьдесят семь Совершенных. Люди шепотом рассказывали, что когда ночью смотрели они на крепость, она светилась изнутри. Да, в Монсегюре был собран свет Окситании. Какие люди были там! Целители, что видели недуги людей так, словно те были написаны на их лицах, и излечивали одним нежным прикосновением. Звездочеты, что странствовали по звездам и рассказывали о странных существах, обитавших там. Ясновидцы, разговаривавшие с мертвыми, как с живыми, как с нами. Не знаю, собиралось ли воедино столь великое множество мудрых и добрых людей еще где-нибудь?! Господи, зачем суждено было им умереть? Зачем загасил Ты свечи в светильниках Своих? Один старый-престарый босниец говорил тогда, что их зовут на какую-то далекую звезду…

Был среди них и гадатель, что узнавал судьбу по радужке глаза — болгарин, родом из Родопских гор, как Орфей. Он капал в глаза отвар из каких-то целебных трав, и мир пред тобой представал весь размытый — тогда он заглядывал в глаза твои, как в колодец, на дне которого написана твоя судьба. Смотрел он туда через огромный драгоценный прозрачный камень, стоивший, наверное, столько, сколько весь Монсегюр. Камню этому предстояло сгореть вместе с его владельцем — такие камни горят, как угли. Так вот, этот человек рассказал мне обо всем, что я пережил — прочел это в левом моем глазу, где записывается все, что было увидено им. А вот о том, что ждет меня в будущем, сказать не мог, ибо правого глаза у меня нет — Святая Инквизиция позаботилась об этом.

А трубадуры в Монсегюре?! Песенники, чьи голоса слушал я год за годом, как взмывали они, словно птицы, к полной луне…

Однако, спешу рассказать о той ночи, когда собрались мы в малом зале. Епископ сказал:

— Соберите все рукописи и сожгите их.

Я сказал тогда, думая о песнях Пэйра:

— Оставьте песни. Святая Инквизиция скаредна — она спрячет их и станет хранить в самом глубоком из своих подземелий. Но однажды они вырвутся оттуда и воспарят в небо.

Епископ сказал мне:

— Они надругаются над ними и сожгут на самом высоком костре.

Я сказал ему:

— Тогда эти песни станут светом.

И, помолчав, спросил его:

— А Священная книга?

Он хлопнул в ладоши и вошли трое мужчин — полулюди, полукозы, легкие, как рыси, сильные, как волки, быстрые, как змеи. Волосы у всех были одинаковые — короткие и курчавые, как остриженное руно, а губы подвижные, как мордочка у белки. Один был с Пиренеев, второй — с Альп, третий с Пирина. Епископ сказал:

— Бояне из Земена, отдай им Книгу.

И самый старый, седой и чернобровый опустился предо мной на колени и принял в руки мою рогатину и поцеловал ее. И прошли все двести пятьдесят семь мужчин и женщин — седовласые старики и старухи и еще темноволосые мужчины и женщины — и каждый поцеловал рогатину. Целовали так, будто передавали ей свое дыхание. Многие плакали. Один я не поцеловал ее.

Епископ сказал:

— Подниметесь вон на ту вершину и станете ждать, покуда не вспыхнет костер.

Нам уже было известно условие сдачи Монсегюра. Епископ добавил:

— С костра мы станем смотреть на вершину и будем знать, что Священная книга смотрит на нас.

Все молчали, опустив головы. И новый хранитель Книги сказал:

— Мы спрячем ее в самой глубокой пещере, в той, где наши далекие предки нарисовали давно исчезнувших зверей. Они станут охранять ее. Когда последний из нас умрет, он перед смертью передаст тайну сию своему сыну. И когда настанет ее день, она вернется к людям, как возвращается к жизни подснежник, прорастая из зарытой в землю луковицы.

И трое хранителей Книги спустились в полночь со скалы.

Мы провожали их, стоя наверху, на башнях.

Верил — и знал я, — стоит этим людям захотеть, они могли бы взяться за руки и испросить помощи у высших сил. Верил, если соберут они лучи видимых и невидимых солнц, как в зеркале, то могут направить их взглядами своими, куда захотят, и испепелят крестоносцев и их камнеметы. Неужто зерцало душ праведных не сильнее зеркала Архимедова?

Но ведь и Тот, что был распят на кресте, мог испросить у Отца Своего Небесного, дабы ниспослал к Нему легионы ангелов. Только вот не попросил и остался распятым…

Совершенные пели всю ночь. Я не слишком хорошо понимал их. А вы понимаете? Они говорили — такова воля Божия. А вмешиваться в дела Божии — нам не дано.

На другое утро в очагах крепости вспыхнули рукописи Совершенных. Горели книги, пергаменты, папирусы, деревянные доски. Разбивались камни и глина. Превращалась в пепел и прах мудрость Египта и Эллады, Персии, Индии и Китая, Рима, Константинополя и Тырнова. Языки пламени не достигали высоких труб крепости — из них вырывался лишь белый и черный дым. Мудрость оказалась зловонной.

Но на площадках башен Совершенные зажгли костры из сухих трав, коими лечили и привораживали, с помощью которых переносились в другие миры. Поднялся синий и желтый дым — казалось, крепость раздула огромное кадило и окуривает собственный свой труп. Сколько же сгорело счастливых дней для тысяч больных и немощных! А какое разливалось вокруг благоухание — я дышал глубоко-глубоко и чувствовал, что лечу.

Даже камнемет перестал отмеривать своими снарядами последние удары сердца Монсегюра. И крестоносцам дышалось легко, а попы размахивали крестами — думали, что мы окуриваем их, насылая таинственные чары.

Я вошел в келью Госелина. Сотни раз входил я сюда, а теперь словно видел впервые. Келья была пустая и чистая. Не было больше по стенам полок, заваленных книгами и свитками, не было и дощатого стола с рукописями. Не было даже овечьей шкуры, что всегда лежала на полу. Госелин стоял возле узкого оконца и смотрел на гору. Над все еще зимним лесом вились зеленые дымки молодой листвы и кое-где белели облачка цветущей сливы. Нежная и хрупкая предвесенняя картина, легкое дуновение весны — все это ранило сердце.

В ту самую минуту, когда я входил, грозный грохот упавшего снаряда сотряс келью. Но с потолка ничего не посыпалось — все было убрано, подметено и вымыто. Я беззвучно повторял про себя «Отче наш» и ждал нового удара. Его не последовало.

Госелин обернулся — высокий, худой, поседевший. Он стал похож на Старца богомилов, которого я видел тридцать лет тому назад, а спустя еще три десятка лет мог бы превратиться в старика-слепца с голубями. Госелин приветствовал меня:

— Здравствуй, раб! Ты свободен. Господин твой отпустил тебя, оковы твои пали.

Я молчал. Он сказал мне:

— Пьер Роже вымолил у французов свободу для рыцарей, что обороняли Монсегюр. Ты рыцарь, Анри. Надень шпоры и ступай с миром.

Да, все называли меня Бояном, но я давно уже подозревал, что альбигойцы знают мое прежнее имя. Я продолжал молчать, а Госелин сказал:

— Сегодня кончается зримое присутствие нашего Учения в Провансе. Но оно живет в Болгарии, в Боснии и все еще в Италии и Греции. Отправляйся туда. Иди.

Он повернул голову к окну и загляделся на пробуждающийся лес. Потом сказал — себе, не мне:

— Как я хочу, как хочу еще единожды, в последний раз пройти тропинками этого леса. Еще раз посидеть под сенью дерев его и послушать тихую беседу друзей моих. Только один-единственный раз … А потом взойду по срубленным стволам моего любимого леса — на костер.

Мог ли я найти для него слова утешения? Да и зачем? Он сделал свой выбор. Я сказал ему:

— Когда-то Старец богомилов изрек такие Божьи слова: «Из незримого и зримого естества создал я человека, из смерти и жизни. И дал ему волю, и указал ему два пути — светлый и темный. И рек ему: вот тебе добро и вот зло — выбирай. Дабы увидел я, любовь ли питаешь ты ко мне, или ненависть…»

Госелин спросил:

— Ты какой путь выбрал?

Я ответил:

— Госелин, мой путь очень извилист, защищая добро мне нередко приходилось творить зло. Не знаю, верный ли путь я избрал, ведь в одной руке я всегда держал зажженную свечу, а в другой обнаженный меч. Свет и тьму.

Госелин сказал мне:

— Брате, не знаю, назвать ли тебя Бояном или Анри, но хочу дать тебе наше «утешение». Может, будет оно той каплей света, что перевесит чашу весов.

Я сказал ему:

— Брате, прости меня, но не верю я, что Господь Бог считается с тем, получила ли душа «утешение» иль нет. Всякий придет к нему, если избрал путь добра. «Блажен сей муж…» — так начинается псалтырь… Не говорится — блаженны, принявшие «утешение». Думается мне, многие ступени ведут к небесам, и по своим ступеням может подняться туда и сарацин и иудей. Больно мне, когда называют Доминика «жестоким палачом», а Франциска «кровавым аскетом». Я любил Франциска Ассизского.

Госелин сказал мне:

— Ты еретик из еретиков.

Но не отвернулся, не нахмурил брови, не испепелил меня взглядом. Сейчас он походил на доброго Бога-отца, хотя случалось мне видеть его и ревностным Отцом-мздовоздателем за грехи наши.

Он опустил голову, потом подошел и обнял меня за плечи. Подвел к окну, и мы оба загляделись на гору. Вдруг он тихо произнес:

— Говорю сие пред небом и горой. Пройдут века и люди скажут: «Богомилы преобразили Божию церковь». С нас началось нравственное обновление папства. И Франциск и Доминик были еретиками.

Послышалось бряцанье железа и чьи-то голоса. Мы отошли к другому окну и свесившись, насколько это было возможно, заглянули во внутренний двор. Там собирались рыцари, защитники Монсегюра. Все были без шлемов, и ветер играл их волосами, темными и седыми. Правда, седых голов было больше, многие — перевязаны. Раненые опирались на товарищей своих, по камням волочились и звенели не мечи, а костыли. После девятимесячной осады — один против ста — они готовились покинуть крепость. Пять десятков их было, и еще столько же осталось спать вечным сном в подземельях Монсегюра, чтобы вечно охранять руины его.

Госелин выпрямился. Я увидел в глазах его слезы. Мы вновь встали у окна, напротив предвесеннего леса. Госелин заговорил, поначалу срывающимся, хрипловатым голосом, затем голос его окреп:

— Чьи это слова: «Возьмите от катаров чистоту жизни, их воздержание, презрение их к плоти. Нельзя привлечь души человеческие лишь словами — нужны дела и пример. Катары вправе безнаказанно восхвалять свою жизнь и Учение…» Не я сказал это, а Доминик де Гусман, причисленный к лику святых. Бояне-Анри, мы заразили наших палачей: святой Доминик и святой Франциск повторяли то, что говорили мы. Наш пример, евангельская наша жизнь заставили их стать такими же, как мы, дабы найти путь к сердцам людей. Их тоже сожгли бы на костре, если бы они не признавали папы. А у него хватило мудрости, чтобы признать их. Ты видел и видишь, что произошло: монастыри, богатство, жажда власти — и у францисканцев и у доминиканцев. Неужели же этого хотели Франциск и Доминик? Но есть в мире францисканцы, которых преследуют, как еретиков. Есть и доминиканцы, которые в поисках правды следуют нашей дорогой. Семя Учения нашего брошено в распаханную землю, брате Анри-Бояне. Оно умрет, но даст плодородные колосья. Мы умрем, однако после нас мир не останется, каким был. Я верю, что он будет лучше.

Я сказал ему:

— Брате Госелин, и я верю, что благодаря тебе мир изменится.

Он сказал мне:

— Нас называют катарами — то бишь, чистыми. А следовало бы называть «прозревшими» или «зрящими». Мы имели смелость приподнять покров заблуждений и корысти, наброшенный на слова и дело Спасителя. Кому нужна эта империя церкви со своими церковными князьями, графами и баронами? Только им самим. Почему заставляют простого человека слушать слово Божие на латыни — языке давно умерших грешников? Почему место женщины не наравне с мужчиной? Почему называем мы кусок хлеба — символом тела Христова, а глоток вина — символом Его крови? Столько хлеба съедено и вина выпито, что будь тело сие и кровь, как Альпы и океан, уже давно от них ничего бы не осталось. Зачем нужно обманывать людей, что сгнившие и испепеленные тела их обретут новую жизнь, воскреснут? Спаситель оставил нам притчи. Наш долг искать правду в них… Почему бы не найти нам в себе силы и смелости, чтобы посмотреть этой правде в глаза и открыть ее людям?

Эти и еще много других слов произнес тогда Госелин. Большинство их я к тому времени уже слышал, смысл некоторых постиг сам, а были и такие, которые, как я догадывался, шептали друг другу Совершенные.

Рука Госелина, что обнимала меня, дрожала, как в лихорадке. Моя искалеченная рука безжизненно висела вдоль тела и не могла обнять его, другой же рукой я опирался о подоконник. Рогатины в ней уже не было.

Зачем Госелин говорил мне все это? Убеждал ли меня взойти с ним на костер? Или надеялся, что я останусь в живых и пронесу сквозь годы слова его? Вот они — я записал их…

Я сказал ему:

— Брате, всему есть цена. Хороший меч стоит десяти плохих мечей. Хороший конь — десяти кляч. Только хороший человек бесценен. Даже тысяча негодников, нет, даже тысяча пристойных людей не стоят одного доброго, хорошего человека. Ты хороший человек, Госелин.

Тогда я уже решил — не приму руку помощи Пьера Роже де Мирпуа. Разве что попробовать выйти из Монсегюра Бояном из Земена? У меня еще было время подумать.

На следующее утро из Монсегюра вышли Совершенные. С ними был и я, и десяток рыцарей, которые предпочли разделить судьбу своих учителей — Совершенными они должны были стать в свой предсмертный час. У этих рыцарей были жены и дети. И их жены и дети шли вместе с нами, но слез и рыданий еще не было.

Мы спустились на широкую поляну под крепостью. Поляну окружала невысокая изгородь и плетень из свежесрубленных веток и тонких стволов деревьев. Через этот плетень можно было видеть, что происходит снаружи. Приятно пахло свежей древесиной. Вдоль пути нашего толпились крестоносцы. Они молчали. Никто не поднял руки, чтобы ударить, никто даже не плюнул в нас. От страха? Или из уважения?

Ги, новый маршал Мирпуа, дал нам пятнадцать дней на размышление. Если отречешься и раскаешься — ты прощен, выходи за изгородь и отправляйся на все четыре стороны. Ежели нет — на пятнадцатый день взойдешь на костер под Монсегюром. И несмотря на Великий пост — а может быть именно поэтому — как спешили умертвить Спасителя перед Пасхой, так и нам суждено было сгореть до Воскресения Христова.

Кажется, все запели, когда загнали нас в ту кошару. Я молчал. И решил начать писать…

То и дело подходили взглянуть на нас крестоносцы. Они стояли у изгороди, вокруг предназначенного для жертвоприношения стада. Я узнал среди них родного своего брата. Кого из четверых, не могу сказать, я ведь уже лет пятьдесят не виделся с ними. Теперь это был старик, с гордой осанкой и мужественным лицом. Таким был бы и я, живи я, как люди. Таким был бы и Боян из Земена, останься он жив. Брат мой не мог бы узнать меня — я носил длинную седую бороду, черная повязка закрывала правый глаз. В тот день, когда лишили меня глаза — день то был или ночь? — понял я, для какого истязания служит железное солнце с крючьями вместо лучей. Видел солнце это и при встрече с Доминиканцем в монастыре. Не рассказываю подробно, ибо любое воспоминание о насилии разносит и множит насилие в мире… Я стоял и спокойно смотрел на своего брата. Мог, конечно, выйти за изгородь и сказать:

— Я Анри де Вентадорн.

Впервые за столько лет — почти три десятка — я, как Анри, был на самом деле свободен. Я сберег Книгу, и теперь она в надежных руках. Боян из Земена был не вправе требовать от меня большего. Я уплатил свой долг. Он не мог бы сделать сверх того.

Да, верно, он прыгнул в огонь. Но я не имел права поступить, как он.

Как Хранитель Книги, я был обязан оберегать ее от пламени костров, чтобы могли умирающие наши братья утешиться тем, что Слово апостола Иоанна с ними, и Книга смотрит на них. Может, думали они даже, что невидимая рука записывает имена их на пергаменте. Стоял я у десятков костров — сгорали там по одному, по десять, по двадцать человек. В тринадцатый Божий день месяца мая, в лето Господне тысяча двести тридцать пятое у Монтвимера были сожжены сто восемьдесят три булгара — так нарекли их в смертном приговоре.

Боян из Земена набрался мужества в единый миг. А тех мужчин и женщин долго гнали по дороге и заставляли потом взбираться на огромную гору поленьев. Сначала они пели, потом стали кашлять, и под конец — вопить. Они не были связаны, но никто даже не попытался выскочить из огня. Они сами связывали себя рукавами рубах и умирали, обнявшись.

Нужно ли мне идти на костер? Не лучше ли вернуть себе то имя, с каким я родился? Иначе, каким именем призовет меня Господь в день Страшного суда? Воскликнет ли он: «Анри!» или «Бояне!» Или в горнем мире меня встретит сам Боян из Земена? Что он скажет мне: «Анри»? И только? Добавит ли: «Брате, ты сберег имя мое». Или же скажет: «Я поступил бы иначе».

Могу ответить ему: «Бояне, теперь я вижу, что был твоим наемником. Ты нанял, присвоил тело мое и меч мой, дабы переправил я Священную книгу и сохранил ее. Моя душа, она отстранилась. Ты не хотел иметь душу мою…» Да, Боян не протестовал, когда я не верил, что губы Лады, улыбка Ясена, нравственная чистота Влада сотворены дьяволом.

Так было. И еще я скажу ему: «Бояне, я хочу исповедаться, понимая, что тебе известна всякая моя мысль… Мне, Анри, Священная книга была не нужна. Даже когда меня нанял папа».

Нет, неправда. Я не был лишь наемным хранителем Священной книги. Я любил ее — и как любая любовь, так и эта порой превращалась в ненависть. Книга была светом. Верно, она не могла осветить страшную ночь, что царила над миром, но даже одна зажженная свеча, хоть пядь земли — да освещает. Книга была искрой, воспламеняющей костры — и на кострах этих сгорали люди, несшие свет. Но они сами выбрали свой путь.

Тогда Боян скажет мне: «Даже если ты был наемником, я заплатил тебе щедро-прещедро, богато-пребогато. Платил той гордостью, что испытывал ты, когда оказывался достоин имени человека, коего даже не знаешь. Ты спрашивал себя: „А сделал бы это Боян из Земена?“ и, отвечая: „Да!“, творил чудеса, пред которыми люди склоняли головы. Анри, если бы ты сам не вознес меня так высоко, ты никогда не перерос бы себя».

Так было. Еще многое мог бы сказать мне Боян. Без него не повстречал бы я Ладу, Ясена и Влада. Но если бы не он, сейчас не пришлось бы мне мучиться сомнениями и решать, идти ли на костер…

Уйди я отсюда, никто из Совершенных не стал бы укорять меня. Они сказали бы: «С Богом, Анри, ты сделал свое дело!» Они любили, но сторонились меня. Даже боялись. Я так и не стал одним из них. Правда, никто не ждал от Савла, чтобы он стал Павлом, а от гонителя альбигойцев, чтобы превратился он в их апостола.

И все же Госелин ожидал, что я взойду вместе с ним на костер. В свое время, видя, как умирает Боян, я сказал себе: «Я отказался бы от всего на свете, лишь бы остаться в живых. Хочу вернуться к своим». Почему не повторял я этих слов сейчас? Когда даже не надо было ни от чего отказываться — от одного лишь имени, в коем я более не нуждался…

Не могу думать. Не могу и писать — вокруг ночь, с трудом вижу при свете костра. Огонь стал мне теперь ненавистен. Впервые за все это время, в эту, последнюю ночь, послышались и эхом отозвались в округе крики и вопли — осужденные рыцари гонят от себя жен и детей, что пятнадцать дней и ночей были с ними рядом. А жены и дети рыдают и цепляются за мужей и отцов своих. Закрываю единственный глаз. Буду спать. Прошу Бога дать мне просветление и покой в эту — может быть, последнюю для меня — ночь.

Наступил последний день.

Пишу и не могу решить… Мне снился сон, и я помню его. Снилась мозаика на полу моей кельи в Монсегюре. Черные и белые камешки, до блеска натертые ногами ступавших по ним. Я любил сидеть и разглядывать эту мозаику. Видел удивительные картины. Различал образы, так точно очерченные белым и черным, что всякий раз дивился тому, как раньше не замечал их. Вот глаза, вот брови, губы — словно выписанные рукой талантливого художника. Но спустя мгновение образ исчезал.

Когда бывало тяжело на душе, мне виделись палачи, дикие звери, какие-то чудища. Мозаика являла их образы, и они взирали на меня глазами, полными ненависти и злобы. Когда я радовался чему-нибудь — видел старых друзей, детей и ангелов.

В ту ночь черные и белые камешки расположились так, что в полу я увидел свое лицо. Будто наклонился над тихой и прозрачной водой, над зеркалом, над тем солнцем, что выбито в саркофаге альбигойца. И лицо сказало мне:

— Я Боян из Земена.

Я сказал на это:

— Боян умер молодым и красивым. Ты стар и одноглаз.

Лицо повторило:

— Я Боян.

Я был Бояном. И проснулся.