Сборник фельетонов, анекдотов и частушек для организации клубных вечеров воинских частей. Составлен по материалам окружных красноармейских газет, журнала «Красноармеец» и других изданий.
Анекдоты были известны и старой армии, но это были специфические, «солдатские» анекдоты. Они отражали собой тупость, цинизм и грубость тогдашней невеселой солдатской жизни. Характер этих анекдотов был таков, что видеть их в печатном виде представлялось совершенно невозможным.
В Красной армии тоже создался свой анекдот. Но достаточно просмотреть хотя бы настоящий сборник, чтобы увидеть, что это анекдот — совершенно отличный от прежнего. Мы имеем тут дело с новым, культурным, воспитательным анекдотом.
Об этом говорит хотя бы сжатый перечень тем анекдотов, собранных в этом сборнике: военная учеба, политзанятия, материальный быт части, дисциплина; красноармеец и деревня, неряшливость, трусость, незнание своих обязанностей, несоблюдение военной тайны и т. д. — вот куда направлен огонь красноармейской сатиры. Важно отметить, что подавляющая часть этих анекдотов и фельетонов сложена самими красноармейцами-весельчаками и балагурами, которые имеются в каждой части.
Свое происхождение анекдоты ведут из ротных и полковых стенных газет, и уже оттуда по преимуществу они проникли в печатные органы и в настоящий сборник. На примере этого сборника, собравшего проявления юмористического творчества красноармейской массы, мы можем в частности убедиться в том, насколько вырос красноармеец. Громадное большинство анекдотов устремлено не в сторону неразборчивого и придирчивого критиканства — скажем, объективно неизбежных нехваток, требований дисциплины и т. д. Красноармейский анекдот направляет свое острее прежде всего на критику худших в своих собственных рядах. Симулянт, растяпа, трус, неряха — вот против кого анекдот создает общественное мнение красноармейцев.
Он достигает этого своими путями, делая смешными различных Чиркиных и Растяпиных и убивая их этим смехом.
Поставить анекдот на службу Красной армии, побудить его принять свое участие в военном и политическом воспитании красноармейца — такова задача, разрешить которую отчасти стремится предлагаемый сборник.
Он составился путем отбора анекдотов и фельетонов, помещенных в окружных красноармейских газетах, в журнале «Красноармеец» и в других журналах.
Выпускаемый сборник ставит себе задачей дать материал как для чтения, так и для клубных вечеров. Здесь собран материал главным образом для красноармейского дивертисмента. Литературная форма каждой помещенной в сборнике вещи определяет и ее исполнение.
Частушки — гармонисту или балалаечнику, фельетоны-рассказы — рассказчику, каких немало найдется среди красноармейцев.
Но многие фельетоны потребуют нового оформления: их следует инсценировать.
Хлопот с этим делом немного: два, редко — три действующих лица, никакого грима, халат для доктора, как в сценке «Великанов в околотке», фонарь для красноармейцев, как в анекдоте «Днем с огнем», и хватит. В результате — крошечная красноармейская комедия.
Поручая маленькие анекдоты-диалоги тому же рассказчику, более крупные анекдоты-сценки (как «Парень-кремень») рекомендуется инсценировать. Сжатость текста окупится инициативой красноармейцев-актеров — их мимикой, жестами, а иногда даже и импровизированной репликой.
В белых рубахах, наголо стриженные, сидим на койках в две шеренги, лицом друг к другу: головы подняты, грудь выпячена, живот передавлен ремнем, руки, как палки, лежат вдоль колен. Между нами учитель, рябой и вертлявый, как мышь, ефрейтор Титенко. Часы послеобеденных занятий. Их благородия «ушли к себе».
Урок словесности. Напряглись… Застыли.
— Гончаров… Отставить!.. Ты… как встаешь? Тещу встречаешь? Вставай, как от иглы в зад…
— Встать!
— Садись!
— Встать!
— Са-а-дись!
— Встать! Отвечать, как ротному командиру. Голову выше! Не шевели пальцами!
— Здравствуй!
— Здравие желаем, ваше высокоблагородие!
— Это ответ?!! Индюк!.. Головой болтаешь! Голосу нет!
— Кто твой учитель?
— Мой учитель — командир первого отделения, третьего взвода, третьей роты, господин учитель ефрейтор Титенко, ваше высокоблагородие!
— Опять! опять!.. Плохо отвечаешь!
— Постараюсь, ваше высокоблагородие!
— Садись… Отставить! Садись, как камень! Са-а-дись!
— Третьяков… Отставить! Развинтились… Я вам наверну! Встать! Пятки вместе! Убери брюхо! Подбери зад! Отвечать, как полуротному командиру. Что такое воинская дисциплина?
— Воинская дисциплина есть установленный в войсках порядок, который…
— Дальше! Ну!.. который… Забыл! Забыл! А невесту помнишь? Дай сюда нос… который предписывает точно и беспрекословно исполнять приказания начальников и не оставлять проступков и упущений подчиненных без взыскания… без взыскания.
— Королев! Мещанин… к обедне идешь?.. Пятаки собираешь?.. Как стоишь? Морду кверху! Носки врозь! Руки назад! Отвечать, как государю императору. Куда глаза пялишь?.. На меня гляди… Веселей!..
— Здравствуй, братец!
— Здравия желаем, ваше императорское величество!
— Третьяков!.. Стервец!.. Кто разрешил тебе сесть?
— Приседание. Ру-ки на бедра! На-чин-а-а-й!..
— Раз…
— Два-а…
— Раз-з…
— Два-а… Продолжай-дальше!
— Господин учитель…
— Не разговаривай… Я вас припесочу!
— Королев, какой ты части?
— 15 гренадерского Тифлисского его императорского высочества великого князя Михаила Александровича полка, ваше императорское величество!
— Ты чего лоб морщишь?.. Доволен ли службой?
— Так точно, ваше императорское величество!
— Хлеба хватает?
— Так точно, ваше императорское величество!
— Садись…
— Третьяков, стой! Отвечать, как мне…
— Кто твой духовный… Отставить! Кто такие внутренние враги?
Третьяков тяжело дышит. Лицо бледно и потно. Колени и руки трясутся.
— Что, размочило?.. Ты у меня про маменьку забудь! Я из тебя пироги вытрясу! Са-дись… Спрошу потом. Приготовься!
В этом духе урок продолжается часа два. Горячий туман то и дело застилает глаза, натекают руки, и пальцы жмутся в кулак.
Наконец мы свободны. Часок досуга под недремлющим оком «трынчика».
Зажгли огни. Пришли с занятий старослужащие.
— Ну, вы, серые!..
— Дорогу!..
— Кипяточку!..
— Ну и службы ж вам, братцы!
— Как медному котелку!..
— Ну и шляпы!..
— Ну и «кобылка».
Я отхожу в темный угол к окну и гляжу на огоньки города — вольные, приветливые. Перед глазами проносится иная жизнь — тоже нерадостная, тоже суровая. Далеко, далеко гудит паровоз…
Кричит дневальный:
— Забирай чашки, выходи строиться!
После ужина опять словесность.
— Третьяков, пой «Последний нонешний денечек».
— Господин учитель…
— Пой!
— Не могу…
— Бег на месте… Отставить! Руки на бедра! Гусиным шагом, кругом коек обеими ногами: прыгай и присядай. Ну!..
Слышится жалобный, плачущий голос — «Последний нонеш…»
Смеется учитель, смеется старая казарма. Третьяков поднимает руки к лицу, падает на койку и начинает трястись и рыдает громко на весь взвод.
— Хаай… хаай… хаай…
Из четвертой роты через досчатую стенку густым басом несется: — Шкура!!!
Учитель сконфужен. — Ну, баба!.. Распустил нюни. Иди, оправься! Остальные — построиться!..
Идем к лестнице… — «Подтянуться». Потом маршируем.
— Ногу выше! Шире шаг! Ать… два… три… Шире шаг! Аааа, так… вы так… мать…
— В одну шеренгу, стройся!.. Бегом марш!
И начинается бег: пять, десять, пятнадцать минут, до изнеможения.
— В ногу! в ногу… мать!
Иногда на шум из канцелярии выйдет фельдфебель и оборвет учителя.
— Ну, ты… Идиот!.. Дежурный, роту на песни!
Нас ведут во второй взвод. Нехотя собираются старослужащие.
Нас сжимают со всех сторон. На середину выходит запевала — черноусый, круглолицый украинец Левенчук.
— На месте. Шагом марш!
— «Взвей-тесь, со-ко-лы, орла-ми»…
Потом танцы. Гремит бубен, ревет гармоника.
— Шире круг!
— Угу… уууу… — кричит детина саженного роста и, перегнувшись вправо, мелкой дробью несется по кругу.
— Бррр… — вторит ему другой. В казарме хохот. Настроение поднимается. Молодых пробуют «вызвать», потом выпихивают на середину.
— Иди, не упрямься, — шепчет мне старый земляк-рабочий Ястребов. — Без смеха нельзя — пропадешь!..
После танцев осмотр и поверка во взводе. Потом общая в роте — «фельдфебельская», с чтением приказа и вразумительным толкованием параграфов, особенно по судной части.
— Ну вот, братцы! Видите, до чего доводит шатанье по городу, вольные знакомства, непослушание…
— Ну, понес… — шепчут старые унтера, — к двенадцати кончит.
Потом молитвы — нараспев, с повторением для стройности. И, наконец, — «боже, царя храни».
— До-ре-ми-фа-соль…
— Бо-же, ца-ря храни…
— Идиоты!.. Какого чорта! Разве это пение? Почему молчит левый фланг?.. Запевай снова!..
— До-ре-ми-фа-соль…
После поверки — чтение «наряда» во взводе с объяснением итогов дня: кому и сколько нарядов не в очередь.
— «Лудить чашки!»
— Чистить сортир!
— Подметать взвод!
— «Наматывать» за кипятком и т. п.
И наконец спать с раздеванием молодых «в три счета».
Раз…
Два…
Три! Кто не успел раздеться и лечь — одевайся!
Раз, два, три!.. Раз, два, три!..
Фельдфебель долго и усердно изощряется в доказательствах своей власти, а «кобылка» обливается седьмым потом.
Не нравится мне, братцы мои, военная жизнь со всеми ее распорядками. Прямо можно сказать, не жизнь, а жестянка.
Подумайте сами, братишечки, — никогда не дадут выспаться хорошенько.
Я, примерно, когда сплю, завсегда такие сны сладенькие вижу, что вставать совсем не охота.
Снится мне, бывало, будто гуляю это я со своей зазнобушкой по улице вечерком под ручку.
Ходим мы с ней и все говорим про любовь и про другие мелочи жизни. На сердце так легко, и кажется, будто не по земле ногами ступаешь, а гуляешь в каком-то адском раю.
Вдруг… страшные звуки трубы раздаются по всему коридору — это дежурный пришел будить. Ну и злость же меня берет в такие моменты жизни. Так и хочется соскочить с кровати, выбежать в коридор, схватить дежурного за шиворот и растерзать его, как копченую селедку.
А самое нелюбезное дело для меня, это — занятия. Спрашиваю я вас, товарищи-братцы, какой может быть общественный интерес, ежели мне начнут рассказывать про какого-нибудь Деникинского Колчака, который уж, может, лет пятьдесят как помер, от которого, можно сказать, одно мокрое место осталось?
Ясно и весьма понятно, что никакого интересу тут быть не может.
А еще есть у нас занятия с противогазными масками. Как вспомню я про них, так волосы дыбом становятся на моей стриженой голове.
Давеча был такой случай: приказали нам надеть эти самые чортовы маски. Перво-наперво велели нам продуть их здорово. А я по натуре своей люблю все делать супротив приказа.
«На кой чорт, — думаю, — буду я продувать и портить свои внутренности. Чай, они у меня не казенные?» Надел я маску, как есть, и чувствую, будто что-то прет ко мне в рот. Никакого доступа свежей атмосферы нету.
«Ну, — думаю, — кончинушка моя пришла во цвете полных сил и энергии».
Как схватил я смертоносную маску, да как начал ее ногами топтать, от нее одни клочья и остались.
Ну и взгрели меня, братцы мои, за эту самую порчу казенного имущества. На губе здорово отдохнул. Чуть под самый трибунал не попал. С тех пор бегу я от маски, как чорт от ладана.
Это я вам все рассказал — про темные стороны моей жизни. Но есть в ней и светлые времена — это, например, во время обеда.
Слов нет, жрать дают нам хорошо. Я, можно сказать, каждый день различными хитростями два-три обеда лопаю. Наполняю свой живот как следует…
И опять становится у меня хорошее душевное состояние.
И совсем я не понимаю, чего меня в газете пропечатали, да написали еще, если бы все красноармейцы такими были, то взяли бы нас буржуи голыми руками, — должны же они понимать, что я при своем уме и деликатном сложении к военной службе неспособен. Мне бы дома на печи лежать! Пусть другие стараются.
Засим я кончаю.
Как случилось, что красноармеец Онищенко, будучи дежурным, уснул, обсуждать сейчас не будем, но это факт.
Ну, а раз человек уснул, то не может же он соображать, что по уставу дежурному спать не полагается. Знали это и сапоги, которые были надеты на онищенковы ноги, и поэтому страшно беспокоились.
Правый сапог грустно покачал своим носком и говорит левому:
— Ах, какой несознательный этот товарищ Онищенко. Ему доверили жизнь всех людей в роте, а он спит. Хоть бы тебе пяткой пошевелил.
— Да, действительно, — отвечает ему левый сапог, — я почитай уже три подметки сносил за свою жизнь, а такой халатности не наблюдал.
— Знаешь что! — говорит правый сапог левому. — Давай его, сукина сына, разбудим.
Старые это, между прочим, были сапоги по виду. Сухие и потрескавшиеся, потому что Онищенко не любил их баловать смазкой.
Однако от плохого ухода сапоги здравого смысла не потеряли не в пример своему хозяину, и принялись живо за дело.
— Как же мы его разбудим? — недоумевал левый сапог.
— Как? Давай ему создадим неловкое положение с ногами. Ты тяни ногу в левую сторону, а я, сколько возможно, буду тянуть в правую сторону, авось проснется.
Широко разъехались Онищенковы ноги. Одна уперлась в один угол, другая в другой, однако лежит Онищенко и не просыпается. Начал только храпеть, да так, что с соседнего плаката всю прошлогоднюю пыль посдувал; от этого получилась ясность на плакате, и можно было уже без труда разобрать, что это он насчет Осоавиахима: дескать, когда вы в него запишитесь…
— Ну что, не просыпается? — спрашивает левый сапог.
— Скверное дело! Давай ему в таком случае выворачивать ноги. Ты подворачивай правую под койку, а я буду выворачивать левую ногу пяткой вверх.
Только двинулись наши сапоги выполнять этот замысловатый план, как услышали сзади шорох. Оглянулись и увидели, что к Онищенко медленно, но упорно подкрадывается какая-то темная личность.
— Это за нами, — прошептал правый сапог, — пропала рота.
— А, может быть, не за нами, а за Онищенко, — утешал себя надеждой левый сапог.
Только напрасны были надежды. Темная личность определенно протянула руки за сапогами.
— Защищайся! — крикнул правый сапог левому.
— Не сдавайся! — крикнул левый сапог правому.
Но напрасно, сколько ни упирались сапоги в подъем онищенковой ноги, как крепко ни держались за толстые Онищенковы пятки, а все-таки темная личность сбросила их с ног и взяла себе подмышки.
— Гражданин, — обратился правый сапог к темной личности, — неужели у вас нет сознательности? Отпустите нас. Ежели вы нас с собой забираете, то кто ж тогда останется на дежурстве?
— Мне, — говорит темная личность, — наплевать и на роту, и на дежурство. Мне только вы, говорит, одни нравитесь и больше я никаких разговоров не желаю иметь.
— В таком случае вы, гражданин, заберите Онищенко. Он куда больше нас размером, и вообще хоть и сонный, но все-таки живой человек. Возьмите Онищенко заместо нас.
— Нет, спасибо, — говорит темная личность. — На что мне Онищенко нужен? Какая с него польза? Поручи ему какое-нибудь дело сделать, а он заснет. Нет, вы для меня гораздо ценнее, и, между прочим, я с вами по этому поводу не хочу больше никаких рассуждений иметь. Я человек простой, и философией не занимаюсь, — сказала напоследок темная личность, смотала сапоги и пошла к выходу.
— Караул!.. Грабят!.. — закричали безумным голосом оба сапога. Только никто их голоса не слышал. Известно, какой у сапога голос — скрип один.
Мы — сибиряки — народ темный, непросвещенный. Где-то за Уралом, слышно, есть Москва, а за океаном — Америка. Слухом земля полнится. В Москве, пишут, люди дошли до последних слов техники. В Москве, говорят, рот не разевай. У одной спекулянтки в трамвае, на Сретенке, изо рта шесть золотых зубов украли. Вот до чего доходит техника!..
Но я должен вас, друзья мои, предупредить: техника эта самая — вещь кляузная. Вот, к примеру, взять меня. Парень я рослый, здоровый. На турнике, когда нам испытание было, четырнадцать раз подтянулся, а мешок с песком пятнадцать раз поднял. Состою в комсомоле. Кончил первым сельскую школу…
В декабре месяце мне ротный командир говорит:
— Пойдете в полковую школу — отделенным будете.
— Служим народу, товарищ командир. Лицом в грязь не ударим! — Нетерпение меня взяло. Даешь, думаю, науку! Грызи ее зубами!
Но дело-то оказалось не в зубах.
Вызывает нас лекпом и говорит: по приказанию итти вам на психотехнику.
Пришли в околоток. Сидит врач, с ним еще сидит товарищ ротный.
Ставит он передо мной листик и другим его закрывает.
— Как открою, — говорит, — поставьте точку так, чтобы она была и в квадрате и в круге. — И открыл, а сам на часы смотрит. На листке же что-то начерчено…
— Чего? — спрашиваю.
— Да вот точку поставьте так, — говорит ротный, — чтобы она была и в квадрате и в круге. И стал я думать, аж вспотел. Какой такой квадрат? И где тут точку поставить, большую или маленькую?
Врач же все на часы смотрит. — Ну, говорит, время ваше вышло! — Отнял листок, дал другой. Весь буквами заполнен.
— Вот, — говорит, — зачеркните букву «X», где только она встретится, да смотрите, не пропустите, — а сам — на часы.
Взглянул я, в глазах зарябило. И буквы все на «х» стали похожи. Стал я зачеркивать, чего сам не помню…
— Довольно, — говорит, — время ваше вышло!
Дают опять листок. Меня аж в холод ударило.
Ну, думаю, замучают. Пропал.
— На одной стороне, — говорит, — рассказ написан, да с пропусками. А напротив слова разные, вот вы и вставляйте подходящие…
Читаю: «Поехал крестьянин продавать сено», а напротив слова разные: «в баню, в кооператив, в банк».
Куда же, думаю, он поехал. В баню? В баню-то можно, да опять, как же сено? Пока будешь париться, и базар проморгаешь! В кооператив? Правильно. А если не принимает кооператив сено, как у нас, а только яйца да масло и скот?.. Не повезешь же обратно! В банк? Ну, нет. Там сена не сдашь. Вот, крестьянский заем купить, это можно.
А куда же сено везти-то? Ясно — на базар!
Так и написал.
— Ну, время ваше вышло. Не важно брат, — говорит врач.
Вышел я, как из бани. Эх, думаю, не видать мне двух треугольников, как своих ушей.
И приуныл.
Однако зря. Взяли меня все-таки в школу-то.
Правду говорила моя мамаша, что понедельник тяжелый день и ничего в этот день начинать не надо.
Кроме этого я сделал самостоятельное открытие, что особенно злостные понедельники это те, что падают на четные числа. Если, например, понедельник 15 числа — это еще не беда, но уж коли 20 или 22 — пропащий день.
Имею опыт — потому говорю.
Был понедельник, 3 января, примерно, — ничего. Прошел, как полагается. Потом был понедельник 10-го — наряд получил. За что спрашивается?! — За винтовку! — вчера не чистил и сегодня только пощупал, да и бросил, — говорит командир отделения. Говорит, а того не понимает, что раз вчера я не чистил, не могу сегодня начинать. Все равно удачи не будет — понедельник тяжелый день. Да разве ему объяснишь! Пришлось дневалить у ворот вне очереди — на морозе. А все 10-е число.
17 числа (следующий понедельник) ничего не случилось. Получил выговор перед строем за самовольную отлучку в город в воскресенье, но никакого наказания не получил, и день прошел спокойно. (Замечайте, 17 — число нечетное!)
24-го с утра у меня было нехорошо на сердце. Чуял, что день много несчастий принесет. Во сне с черным котом целовался, утром портянку насилу разыскал — в сундучке оказалась, — и под ложечкой какое-то шевеление все чувствовалось. Однако первые два часа прошли благополучно. Умылся, чаю напился, винтовку посмотрел (дырку видно), потер немного — все хорошо.
— Ну, — думаю, — может, сегодня и пронесет мимо! Может, 24-е число, не в пример прочим понедельникам, счастливое и ничего со мной неожиданного не случится. Только успел подумать, глядь, дежурный бежит.
— Егоров! — кричит. — К командиру роты.
У меня аж сердце упало до самой слепой кишки. Так и чувствую — около пупка — чуть пониже бьется. Ну, думаю, началось!..
Вхожу в канцелярию. Командир роты сидит, бумажки какие-то рассматривает — вижу, посмеивается и усы крутит. Ну, думаю, добрый… ничего…
— Явился, — говорю, — товарищ командир роты, по вашему приказанию.
Поглядел он на меня — и брови сморщил:
— Где вы были вчера? — спрашивает.
Ну, что тут отвечать? Не скажешь же, что у Маруськи был — причина для самовольной отлучки неуважительная! Надо бы что-нибудь придумать, да думать-то некогда.
— Да… да… я… товарищ командир… у меня…
Тьфу. Чорт… ничего в голову не лезет! Беда!..
— Ну, — говорит. — Что же замолчали?
— У меня, — говорю, — причина для увольнения в город самая удовлетворительная… и даже очень серьезная… У меня, — говорю, — мамаша помирает и приехала проститься — повидаться в последний раз перед смертью.
— Кто приехал?.. Умирающая мамаша! Вы что шутки пришли сюда шутить!
Вижу — аж покраснел командир. Сообразил я, что напутал немного, — да куда ж теперь пятиться… Дай, думаю, напролом попру, авось, пробьюсь!
— Нет, — говорю, — товарищ командир, не мамаша приехала, а папаша, как мамаша больна, не только ходить, даже ездить не может и скоропостижно умирает от разрыва сердца, потому вместо нее папаша приехал, чтобы проститься.
— Мать умирает, а отец проститься приехал?! Так что ли?
Глаза прищурил командир и пальцами по столу стучит. Вижу, опять напутал.
— Нет, — говорю, — он приехал, чтобы меня в отпуск пустили на неделю по случаю похорон.
Эх, думаю, може, и впрямь отпустят!
— А почему же вы не просились в город, раз отец приехал?
— Я боялся — не пустят…
— Дурака вы валяете, товарищ Егоров. Не молодой вы красноармеец, чтобы порядков не знать, да и мы вас достаточно знаем. Идите. Взыскание получите. И сегодня же приведите ко мне вашего отца. Я поговорю с ним относительно отпуска.
— Слава богу, — думаю, — прошла гроза! Нарядиков парочку придется отнести — ну, что ж поделаешь. Понедельник — несчастный день!
Через 15 минут несет мне старшина увольнительный билет и говорит:
— Сейчас же идите в город к отцу и ведите его сюда!
Летел я, словно пропеллер мне сзади привернули. Вот так понедельник! Бывают среди них и счастливые дни. И на занятиях не присутствую, и Маруську увижу, и отпуск, может быть, получу…
Вдруг меня будто по голове кто ударил!
А отец? Где же взять отца?! Не выпишешь же на два часа из деревни за 500 верст! Остановился я среди дороги и что делать не знаю. Как я к командиру роты явлюсь? Что ему скажу? Влетит по первое число — это одно, а второе — отпуск пропадет. Ведь совсем было получил, а теперь…
Шлем об землю со злости ударил и чуть не заплакал от обиды.
Однако не заплакал и, шлем обратно подняв с земли, направился к Маруське. Рассказал я ей про свое горе, но она ничего печального в этой истории не увидела, а даже наоборот:
— Домой тебе ехать незачем, — говорит, — получишь отпуск и недельку у меня проживешь!..
— Какой отпуск? Отца-то, отца где мне взять?. По радию не вытребуешь!..
— Дурень ты, — Маруська говорит, — командир твоего отца, чай, сроду не видал. Так, что ли?
— Ну, да… так…
— Ну и бери дворника нашего Якова. Дай ему полтинник — он и согласится с тобой сходить к командиру заместо отца.
Ведь придумала же! А говорят: «бабы!»…
Позвала Маруська Якова. Он долго не ломался: полтинник на дороге не валяется, а делать все равно нечего.
К командиру роты вместе явились.
Яков такого отца разыграл, что я аж глаза на лоб выпустил. Как почал рассказывать о материнской болезни, о хозяйстве, о налоге — так куда тут, и не подумаешь, что городской житель.
— Мне бы, — говорит, — рублей триста денег, так я бы себе хмельник выстроил и жил бы припеваючи, да вот, где их возьмешь? У нас, на Волыни, многие, — говорит, — хмелем только и живут. Доходное дело…
Тут командир роты ввязался:
— Как на Волыни?! Ведь вы из Тульской губернии.
Яков за бороду схватился.
— Да, да, — говорит, — из Тульской. Да и в Тульской, чай не хуже Волыни…
Покосился на него командир роты, да и спрашивает:
— А скажите, товарищ Егоров, как вас по имени отечеству не знаю, ваше село далеко от Красовки?
А тот ему:
— По имени отечеству меня Яковом Петровичем Михайловым зовут, а от Красовки до нас, думаю, верст 25 будет.
Встал командир роты:
— Яков Петрович Михайлов! А сын у вас Семен Иванович Егоров?! А Стешино от Красовки всего 2 версты, а сам я из Красовки, а деда его (на меня кивает) помню и отца знавал. Скажите теперь, кто вы таков.
У меня от слов его в желудке что-то заворочалось, под гимнастеркой на спине вроде ветер подул, и на лбу пот вышел.
Яков же так нахально:
— С сыном пришел к вашей милости. Отпуска просить.
Командир и говорит тут:
— Я должен вас арестовать, как проникнувшего в воинскую часть с неизвестными целями. Может, вы тут сведения для Польши собираете?
Тут уж Яков сдал:
— Как!.. Какие сведения? Какая Польша?.. Я так только… ну, попросили… я разве что… для красноармейца… помочь… Да у меня и билет есть профсоюзный…
Командир роты ко мне:
— Идите во взвод, — говорит, — я вас после позову.
Что там было, не знаю. Что со мной будет — не придумаю!
Яков ушел уже. Отпустили. Старшина мимо меня прошел сейчас, смеется. Командир роты все не вызывает, а уж больше часу прошло!
Ну, и зловредное же 24-е число, когда оно на понедельник падает!
Чем-то кончится?!
Измельчал нынче народ, вовсе измельчал… Возьмем, хотя бы, к примеру, призыв: в прошлом году наблюдения я имел — собрания устраивают, вечеринки с играми всякими, по мишеням стреляют, в беге, в прыжках упражняются, так и далее, тому подобное. А пьяных — по пальцам перечесть… Да и то — нешто это пьяные, коли даже на ногах держатся?!
А бывало в старое время — эх, и гуляли же здорово!.. Водки лилось — реки… А песни какие были! — я самолично такую мать заводил, что аж собак рвало… А драки какие — семь человек, вместо армии, на тот свет отправились… А с бабами какие штуки выкомаривали… теперь и самому рассказывать совестно, видно, и я измельчал тоже. А огня это сколько было — полслободы спалили — в дым, в пепел!.. Во, как гуляли… Помню, как гаркнул я на всю слободку:
— Эй, берегись, улица, некрута гуляют!
Да как растянул гармошку, так даже мех пополам порвался.
А теперь што?.. Одна недоразумения… А отчего это так?.. Да очень просто — раньше некрут, как подумает о солдатской службе, аж дрожит весь… Даже ночь ему кулаки господ офицеров да фельдфебелей снятся. А теперь новобранец идет очень даже охотно — за морду свою не опасается, за семью спокоен, нешто он может убояться службы?
Вот, еще про баб скажу — теперешние бабы даже понастоящему выть разучились. А бывало как провожают некрутов, такой вой поднимут, что десять заводских гудков враз заглушить могут. Я нонче я говорю невестке — жене моего сына, значит, призывника, то есть, — чего ж ты, говорю, не воешь?
— А зачем, говорит, мне выть, тятенька?
Вот и поговори с ней…
Выходит, ежели так разобраться, кто же выть будет? Кто же будет голову сокрушать? Селения сжигать? Похабщину петь, мать вспоминать — мы, что ли?
То есть такая это теперь мелкая жизнь пошла, прямо удивительно.
— Ваша профессия?
— Кочегар… самогонного завода.
— Ваше образование?
— Домашнее… конешное дело…
— Подпишите анкету.
— Неграмотен.
— Холост, женат?
— Холост.
— Родственников имеете?
— А то как же? Пятерых ребенков имею.
— Что это, товарищ дневальный, у вас лошади какие-то сонные?
— А кто их знает, может, у них заседание какое идет?
— Семенихин! Есть у тебя личные враги?
— Есть…
— А кто?
— Горнист. Никогда спокою не дает: то на подъем, то на занятия трубит.
— Федька-то с корабля письмо прислал. Пишет, что ему пришлось уже три раза на вахте постоять!..
— Подумаешь — удивил! Я шесть раз сидел на гауптвахте и то не хвастаюсь!
— Посоветуй, каким образом получить отпуск на несколько дней?
— Скажи, что твоя бабушка умерла.
— Это не годится: я, видишь ли, хочу приберечь бабушку к пасхе.
— Хренов, почему ты не встаешь? Ты ведь слышал сигнал на подъем?
— Слышать-то я слышал, товарищ дежурный, да мне показалось, что это во сне происходит.
1. Получил наряд. — Командир, наверно, с левой ноги встал!
2. Получил в обед всего одну порцию. — Дежурного по кухне сглазили!
3. Промах при стрельбе дал. — Командир команду «огонь» под левую руку подал!
4. Лекпома не удалось провести. С чортом знается!
— Товарищ Чиркин! В чем заключаются обязанности дневального по казарме?
— Когда дежурный по казарме заснет, смотреть, чтоб его дежурный по части не застукал!
— Куда идешь босый?
— А что, разве нельзя?
— То-то, что по уставу ходить босому и раздевшись не полагается.
— Да я же не по уставу хожу, а по полу!
Пыжиков. Ну, винтовочка, пришел срок показать себя. Нынче призовая стрельба!
Винтовка
Пыжиков. Что же ты вздыхаешь, али я тебя не холил, али я тебя не чистил? Какого ж рожна тебе надо? Надеюсь, ты мной довольна — не подведешь?
Винтовка (
Пыжиков. Чорта ж ты, чортова кукла, в уныние приходишь? Может, што не ладно в тебе?
Винтовка. Не ладно.
Пыжиков. Ах, бес те в затвор, чем же это тебе не ладно? Я над тобой каждый день по полчаса потею. Неужто плохо?
Винтовка. Плохо? Чтоб тебя так самого чистили, как ты меня! Все нарезы от усердия содрал! Чем ты меня чистил? Что ты со мной делал? Где принадлежности для чистки?
Пыжиков (
Винтовка. Рататуй ты, — шомпол потерял, а меня палкой дырявил, — вместо протирки, паклей надсаживал. Где твоя протирка?
Пыжиков. Оно, конешно, вы уж извиняйте, Винтовка Патроновна, протирку я тае… потерял.
Винтовка. А мазал ты чем меня? Мазь протирочная где? Постным маслом ты меня мазал, ефиоп ты египетский! Вот возьму тебе палец и оторву.
Пыжиков. Помилуйте…
Винтовка. И говорить я с тобой не хочу. Не красноармеец ты, а шляпа, тьфу! (
Пыжиков. Ах, ты так, проклятая, на зло ж тебе пойду и попробую. Авось, пронесешь, авось, попадешь в мишень; иду в тир.
(
Пыжиков. Ну, и отдала стерва! Думал, что совсем без зубей останусь.
(
Винтовка. Вот, всегда так. Сами до беды доведут, сами же и ругаются. Теперь вот придется на завод командировку брать. Эх, и доля ж ты моя, беспатронная, эх!
На занятиях по стрелковому делу красноармейца-Семиглазова спросили: что происходит во время выстрела?
Семиглазов ответил так:
— Как, значит, оно бабахнет, так сразу в голове шум пойдет, из глаз искры сыпятся, и коленки в тебе подгибаются. Так что, вообще, товарищ командир, душа в пятки уходит.
— Попал в яблочко?
— В яблочко — не в яблочко, а в собаку угодил. Ни за что, можно сказать, животное загубил.
— Так я же не виноват! Сама она, видно, подвернулась, а то непременно бы в яблочко попал.
— Говорят, командир роты будет осматривать винтовки.
— Не у нас. В соседней роте.
— Тьфу! Наболтали, черти, а я уж винтовку вычистил.
— Ну, как, ты, Ваня, попал хоть одной пулей в мишень?
— Что я дурак, казенное имущество портить — мишень? Она тоже денег стоит, а теперь при режиме экономии деньги во как нужны!
Командир взвода. Ну как же вы целитесь, товарищ Недотепов?
Недотепов. Как? Скрозь прорезь да в гору, да в мишень…
Б-б-у-х! (
Недотепов. Не попал… Кажинный раз, как скрозь прорезь нацелюсь, так мимо! Должно быть, мушка не на месте. Разрешите к кузнецу винтовку отнести.
— Слышал, Петька Семенюхин-то гривенник прошибает…
— Эка важность — гривенник! Пущай попробует червонец прошибить!
— Опять вы, товарищ Чиркин, все пули в белый свет послали! Вы плохо прицеливаетесь: когда вы целитесь, надо закрывать один глаз…
— Да я, товарищ командир, даже оба глаза закрывал — ни черта не помогает!
— Ну, как вы сегодня стреляли?
— Я, товарищ командир, одну из пяти попал, зато кучно!
— В старину, товарищи, наши предки стреляли стрелами…
— Эх, хорошее времячко было. Стрела не чета винтовке: никакой тебе ржавчины и — нарядов за нее.
— Зря ты, Филька, бахвалился… Попаданий у тебя очень мало…
— Дурья голова! Дык я же из
— Почему это у вас, товарищ Чиркин, грязно в канале ствола винтовки?
— Потому, что если часто чистить, товарищ командир, то можно в канале ствола дырку протереть.
— Чиркин у нас заядлый безбожник: штурмует бога во всю ивановскую…
— Ну-у?
— Да. На стрельбище все по небесной канцелярии палит!
— Товарищ Карякин! В позапрошлую стрельбу вы ни разу не попали… Чем вы это объясните?
— Случайностью, товарищ командир…
— И в прошлую стрельбу ни черта…
— Это — совпадение, товарищ командир…
— Однако, и в сегодняшнюю стрельбу у вас ни одного попадания… Это как, повашему, называется?
— Привычка, товарищ командир!..
— У Чиркина сегодня на занятиях винтовка чистой оказалась…
— Как это случилось?
— А он чужую винтовку из пирамиды взял!
— Товарищ Плоткин! Почему у вас винтовка мокрая!
— А она, товарищ командир, вспотела: уж очень я ее усердно чистил!
— Васькин, скажите, — какие бывают задержки?
— Задержки чаще всего бывают, когда без увольнительной записки сиганешь. Беспременно дневальный у ворот задержит!
— Чиркин! Что такое тревога?
— Тревога… тревога… — это такая штука, когда я надеваю штаны на плечи, а гимнастерку на ноги!
Начальник заставы. Ну, что, товарищ Чиркин, заметили что-нибудь при обходе участка?
Чиркин. Как же, сегодня я отца с матерью видел.
Начальник заставы. Да как же они тут очутились?
Чиркин. Не очутились, а приснились!
Командир взвода. Скажите, товарищ Чиркин, в чем будет заключаться разведка населенного пункта?
Чиркин. Так что, товарищ командир, перво-наперво надоть разведать, у кого корова стельная, потому у стельной-то молока больше, оно слаще, и пользительней!
— Товарищ Пулькин! Посылали, скажем, вас на походе от роты дозором. Идете вы лесом, выходите к реке и наталкиваетесь на неприятельскую разведку. Что бы вы сделали?
— И… испугался бы, товарищ начальник.
Командир взвода. Товарищ Великанов, становитесь на развод!
Великанов. Да я, товарищ командир, еще не женат, так что не с кем разводиться!
— Да как же ты в темноте узнал, что это лошадь Великанова?
— Очень просто: пощупал голову, вижу — правого уха нет. Кто же у нас такой лихой рубака, окромя Великанова.
— Откуда у тебя столько яблок?
— А это я на разведке, в селе от разъезда от противника в саду маскировался.
— А отчего у тебя рожа раздута?
— Видишь ли в чем дело… местные крестьяне, видимо, за «синих» были. За шпиона меня приняли, ну, вот немножко и покалечили.
— Слышь, Федька, а лошади-то у кавалеристов курят…
— Н-но?
— Право слово, сам слышал, как один кавалерист говорил: у моего коня мундштук сломался!..
Чиркин рассказывает молодым красноармейцам:
— Случился этот случай на маневрах сего года. Вышли мы с батареей на позицию, установили орудие и палили, палили… аж ствол у орудия стал красный.
— По прошествии времени остыл ствол, и хотели мы его маслом смазать, только смотрим — масла нет. Смазали мы ствол салом и пошли в блиндаж отдыхать… Тем временем в ствол собака влезла и стала сало шамать…
— А тут как раз команда: «беглым огнем». Зарядили мы пушку, выстрелили, а собака как вылетит из ствола — все 15 верст летит и лает, летит и лает!
— Почему вы отстаете, Фунтиков?
— Ноги измозолил, товарищ старшина…
— Так санитарная-то повозка давно ушла вперед.
— Разрешите, я ее догоню, товарищ старшина!
— Что вы, товарищ Чиркин, вынесли из прошлых тактических занятий?
— Малость вынес, товарищ командир: всего пяток огурцов. Больше не успел: хозяин огорода за мной погнался.
Командир останавливает Чиркина, одетого не по форме и небрежно.
— Послушайте, на кого вы похожи?
— Мы-то? Сказывают, на папеньку.
— Петров, в строю нельзя оборачиваться…
— Дык я же, товарищ командир, бывший кооператор, ну, и делаю по привычке оборот!..
— Ситников! Почему шашка называется холодным оружием?
— Потому, что ежели на фронте на тебя мчится неприятель с клинком, то по спине мороз пробегает.
— Ишь ты, как шинель запачкал. Вся в грязи…
— Она у меня сегодня на занятиях упала с лошади.
— Ты эдак мог ее потерять?
— Нет. Она была на мне застегнута на все крючки!..
— Вы что плохо лошадь свою чистите?
— А я ее шкуру берегу, товарищ командир!
— Чиркин, ты веришь в переселение души?
— А как же? Как скомандуют карьером ехать — так у меня душа и переселяется в пятки.
— Что такое полевой караул, и почему он полевым называется?
— Полевой караул — ну вот и полевым называется. Иду я, например, по полю, вдруг на меня нападут бандиты, и я должен кричать караул — поэтому он полевым и называется!
Ехидная, я вам скажу, штука, — зуммер! Как будто что в ем? Кнопку нажмешь — жужжит, будто муха придавленная. Ан, дело-то не так просто…
«Електрическое токопрохождение» какое-то все дело гадит. А я так думаю — без этого самого «токопрохождения» зуммер куда лучше был бы. Удобнее.
На первом уроке начал командир взвода объяснять. «Ток от плюсы и к батарее через обмотку…»
Я спервоначалу храбрости набрался, записывать хотел. Думал — до тонкости разберусь. Да потом плюнул, потому лишнее все это, ни к чему! А главное в сон потянуло.
Ну, вот, задремал я, стало быть, а только слышу перерыв «покурить» объявляют. Конешно, почему же не покурить, выспаться успеем, урок-то не последний был.
А только не успел я глаз закрыть, слышу комвзвод мою фамилию злоупотребляет.
— Ганеев, говорит, покажите, как на схеме ток проходит. — А сам лист бумаги с вилюшками показывает.
Я, конешно, с самоуверенностью говорю:
— Конешно, товарищ командир, ток он завсегда от плюся и к минусе желание имеет огромное. Но только тут обмотка мешает, он в нее и сворачивает.
Комвзвод спрашивает:
— А вы эту обмотку на бумаге покажите, чтобы все видели, где она.
— На ногах, отвечаю, действительно имеется обмотка, а на листе нету. — Как прыснут тут все со смеху, будто гром гремит…
С этих самых первых уроков такую ненависть я стал иметь к зуммеру и ко всей, извините, телефонии. Посмотришь в расписание, а там «те-ле-фо-ния — 2 часа». Я тотчас в околоток.
Комвзвод за меня первого брался.
— Стыдно, Ганеев! Все время симулируете, заниматься не хотите.
— Как не хочу? — отвечаю. — Очень даже желание большое, а все некогда: то туда, то сюда…
— Да куда же, например?
— То в драмкружок, то в тир…
— Разрешите доложить, товарищ командир, — слышу я голос сзади, — он в кружок носа не показывает да и в тир, поди, дорогу позабыл.
Ну, я за словом в карман не полез:
— Возможности никакой нет везде посещать. По ночам над книжкой корпеть приходится, телефонию зубрить, телеграфию, а там уставы гарнизонный и временный. А там в наряд попадешь, опять некогда!..
Тут Васька Клещев мою руку поддержал:
— Верно, товарищ командир, он, почитай, ежедневно в наряде: то за винтовку грязную, то за опоздания к поверке.
Одначе весна подошла, сырость показалась на улицах. Вот один раз пошли мы в Сокольники телефонную линию наводить. Пришли к кругу, стали разбивку делать, комвзод и говорит:
— Вы, Ганеев, линию наводить не сумеете, мешать будете. Катушку вам нести — опять не выйдет. Все отделение задержите.
— Верно, говорю, товарищ командир. Я лучше пойду в казарму. Зуб дергать в околоток пойду.
— Нет, брат, вы уже здесь телефонистом останетесь, у телефона дежурить будете.
Вот тут и началось. Ребята сказали, как и что приблизительно. Да я, говорю, сам слушать в трубку могу! А главное, вот зуммер тут…
Засмеялись ребята, ушли. Конец кабеля мне оставили. Сказали «включайся». И потянули линию на просеку. Остался я один.
Закурил это я, посидел несколько, и жуть на меня нашла. Проклятый зуммер мучит; как камень на душе лежит. Испортит, думаю, все дело, не зажужжит проклятый!
Потыкал пальцем кнопку — молчок. Меня в пот ударило… Вот, думаю, навели связь. И все я буду виноват…
Ну, а все-таки, сиди не сиди, а жужжать не будет. Нужно и меры принимать. Вытащил это я из футляра все телефонные потроха — видел я, как это делается.
Смотрю. И чего же тут, прости господи, не напутано? Шнурочки красненькие и зеленые, винтики, коробочки… Одначе зуммер я нашел в момент — он в зубах у меня навяз. Потрогал — привинчен, с места не стронешь. Только задел я за что-то рукавом, слышу жужжит… чуть-чуть… Ага, думаю, я тебя отрегулирую, ты у меня петухом запоешь! И давай крутить гайку, а сам все рукавом цепляю, чтобы жужжало. Руками — неловко, да и чорт его знает, в каком месте пожимать, Вдруг перестал жужжать. Врешь, говорю, теперь-то я справлюсь!.. И наоборот стал вертеть. Покручу и рукавом пошмурыгаю — молчит. Еще покручу и, опять рукавом — молчит! Смотрю, до отказу докрутился, и гайка соскочила я я скорей всю ерунду в ящик обратно.
Сижу это, покуриваю, дежурю. Смотрю, бежит кто-то по просеку. Ближе стал, вижу сам командир взвода. Я скорей за трубку. Алло! — кричу.
— Мы вас полчаса вызываем, вы спите, что ли?
— У вас там, товарищ командир, наверно неладно, а я все время слушаю в трубку!
Схватил он трубку, дует в микрофон. Вдруг как бросит:
— Что вы… Где у вас кабель?
— Вот — говорю: конец в луже валяется!..
— Почему же вы аппарат не включили, горе-телефонист?
— Не в этом дело, товарищ командир. Все дело зуммер испортил, а кабель тут совсем не при чем. Кабы не зуммер, я бы с вами разговор имел.
Обругал он меня, конечно, и стал исправлять все как надо.
А в роту пришли — засмеяли ребята. Проклятые военкоры уж и в газетку нарисовали. Рожу сделали в сажень и с трубкой у уха. Подписали — «беспроволочный телефонист».
Хорошо вечером на коммутаторе дежурить. Хочешь — на столе развалишься: помечтаешь, покуришь, хочешь — по телефону побалуешься с кем-нибудь. По правилу, конечно, это не полагается, но кто тебя увидит? Сымешь наушники, даже соснуть можно.
На днях принял дежурство. Сижу. Чувствую, скука разбирает. Иной раз любопытство одолевает и бузить охота. Знаю я — дело это губой пахнет, однако, с другой стороны, прикидываю: авось мимо пронесет. Слышу — звонит 3-я рота. Нажимаю контакт, спрашиваю:
— Алло, алло! Говорит станция Коминтерна на волне 1 450 метров, какую прикажете арию исполнить?
— Дайте, — говорит, — кухню.
— Да ведь вы только что звонили! А голос, слышу, знакомый, потому голоса мы теперь хорошо изучили. Ежели баском и хладнокровно мычит «мм… да… да…» — начальство, втыкай, значит. А ежели фистулой орет, без всякой телефонной вежливости, то это свои ребята. Так вот, значит, звонит дневальный.
— Срочно дайте кухню!
Думаю, теперь ты просишь, а в расход записывать не хочешь, начальство из себя воображаешь. Нет, брат, теперь я над тобой начальство! Захочу — воткну, захочу — ток в землю пущу — на, товарищ, выкуси! Или, захочу, тревогу сделаю. Вот как!
Проходит час, другой. Скучно. Эх, думаю, с кем бы это разогнать скучищу? Выбираю в указателе самый жирный номер, звоню. Слышу, отвечает заспанной сопраною…
— Узловая 54.
Ага, голос женский, нежный, трелью в микрофоне переливается. На коммутаторшу, должно быть, налетел.
— Это вы?
— Узловая 54, что угодно?
— Говорю: очень приятно, функционируйте!
— Да в чем дело?
— Вы, наверное, тоже скучаете?
— А почем вы знаете, может, и не скучаю?
Слышу — улыбается!
— Мы с вами где-то встречались, лицо у вас знакомое!
— Может быть, а почем вы видите, что лицо мое знакомое?
— Видеть, — говорю, — не надо, а чувствовать!..
Только мы это разговорились, вдруг:
Тт-р…дзин…нь!
— Пропал, — думаю: абонемент дежурного по гарнизону. Подбегаю к коммутатору, слушаю:
— Немедленно передайте циркулярно по всем, ротам тревогу!..
А в комнате дежурного наш Макарка Сычумаев, посыльным был. Чую, он брешет. Говорю:
— Фу, чорт возьми, в пот даже ты меня, шельма, вогнал, думал, что кто-нибудь порядочный!..
— Что такое?! Кто говорит?
— Говорю, он самый. Тоже, тебе, радио включить? Хорошо, говорю, стерва поет!
— Ваша фамилия?
Вот тут-то я сообразил, что засыпался. Дежурного по гарнизону за посыльного Макарку принял.
Конечно, испугался ужасно. Искры из глаз посыпались. Не успел опомниться, входит дежурный по гарнизону с надсмотрщиком. Записал фамилию, роту и сейчас же сменил меня. А надсмотрщик еще говорит: «Он всегда хулиганит на коммутаторе, никогда не дозвонишься, когда он дежурит».
А на утро натурально, расплата. Получил трое суток. Сутки уже отсидел, как видите, еще осталось двое. Неужели амнистии не будет?
Все кричали: «Лагеря, лагеря!.. Практическая учеба!» Радовались, нивесть чему. Ну, я думал, в самом, деле хорошо: палатки, березки, сзаду — речка. Обед тебе на свежем воздухе, чаек тоже. И травка тут, ежели полежать в холодочке пожелается. Ну, а на случай занятнее околоток тут же, на лоне природы.
Словом, в мыслях моих я располагал на все «двадцать четыре» удовольствия.
Точно, спервоначатия похоже на то показалось.
А тут, как начались занятия, куда хуже казармы получилось.
Нагрузят на тебя, это, скатку, винтовку, противогаз, фляжку, подсумок; стоишь, как водолаз — видал я их на картинке, как они снаряжаются, когда, под воду лезут.
И, главное, ни к чему все это. Ну, фляжка — это я понимаю; жара, пить захочешь. А зачем противогаз? А подсумок зачем? А винтовка? Помоему, так взял фляжку, а еще лучше чайничек, ну, сахарку там захватил — вот это занятия!
А все голову крутят, «сознательность» — говорят. Какая же может быть сознательность, коли ни высморкаться в строю, ни отделенного командира по матушке нельзя? Одна прокламация!..
Словом, дождались лагерей на свою шею.
Вчера вот еще ничего, подходящие занятия были, каждому слобода была дана. А, главное, моим способностям простор был дан. На редкость занятия были.
Однако доложу по порядку.
Ребята с утра болтали; будет после обеда какая-то «топография», Вроде землеров, стало быть, планы снимать.
Построились. Командир раздает что-то: часы не часы. Я спрашиваю у ребят, что за штука, мол?
— Компас. Аль на занятиях не был? — говорят ребята.
Дурак я, што ль, всякую пустяковину в мозгу держать. Этак и мозги испортить недолго.
— А зачем он? — спрашиваю.
Рассказали мне: стрелка там такая, и север всегда показывает, как ни встань.
Мне командир тоже дал эту самую штуковину, Поглядел я — там буквы С, Ю. Я догадался: С — это север, Ю — юг. Дали еще каждому дощечку маленькую, бумаги лист и линейку.
Командир взвода спрашивает меня:
— Ну как, Хапилин, знаете, как с компасом обращаться?
— Неужто не знаю! Местность узнавать, — куды стрелку повернешь, там и север.
— Ну, ладно, — говорит, — смотрите, как я сейчас буду объяснять… — И стал всем показывать; бумагу к дощечке пришпилил.
— Стрелку, — говорит, — начертите с краю… — Еще чевой-то говорил, ну да с меня хватит. Сел я на пенек, начал стрелку рисовать.
А рисовать я люблю. Бывало, на занятиях не раз наряды получал за эту самую любовь. Стрелка хороша вышла…
Комвзвод велел дорогу на плант занести, от лагеря и до радиостанции.
Я, было, начал рисовать: уже куст срисовал (хорош вышел!), да про конпас вспомнил. Положил я его на землю, ищу север. А стрелка в бок показывает мимо буквы С. Вертел я, вертел ни с места стрелка.
Солнышко припекло жарко. Ребята разбрелись; кто шаги отмеряет, кто что. Снял я скатку и винтовку положил и думаю, что с коробочкой сделать?
Гляжу — Семка Чернышов ко мне подходит. Не любил я его; всегда он ко мне лез, все учит, а сам ни черта не знает. Опротивел он мне, хуже старшины.
— Чего ты? — говорит. — Не выходит у тебя?
— Выйдет, — отвечаю я ему. А сам проклятую коробку трясу.
— Дай мне. Да ты кнопку-то нажми, у тебя стрелка и не двигается.
Пощелкал я кнопкой из любопытства. Щелкнешь — задрожит стрелка, закачается, еще щелкнешь — замрет.
Повертел я коробочку так, чтобы стрелка на букву С встала, защелкнул поскорей кнопкой.
Теперь как ни вертись, а от севера не уйдешь. И пошел я шаги отмерять по дороге. Выну кон-пас из кармана, погляжу на стрелку: верно стоит, и суну опять в карман.
Смерил до железной дороги 289 шагов вышло. Провел я дорогу карандашом, со всеми кривулинами, как есть; а сбоку надписал «289 шагов»’.
Положил я конпас на рельсу, а сам разрисовываю плант. Всех обогнал.
Гляжу Семка опять тут.
— Нетто можно конпас на рельсы класть?
— А то нельзя?!
— Да стрелка не на север, а в бок будет показывать.
— Не пугай! У нас всегда на север кажет: не свернется.
Поглядел он: — Да што же ты кнопку-то опять защелкнул? Открой!
Дурака нашел! Открой, а потом ищи севера, крути ее тогда, коробку-то!
— Катись, — говорю, — не учи. Посмотрим, у кого лучше получится…
Махнул Семка рукой, да знаю я его! Всегда старается научить ребятам на-смех. Да не очень-то его слушают, не на дурака напал!
Усердно я рисовал. Што пондравится, то и нарисую. Даже взял корову на плант нанес, она тут же около дороги ходила. Ежели бы раскрасить — на ять вышло бы. Я теперь не знаю, чья лучше будет.
Вот завтра командир взвода объявит, наверно, меня хвалить будет. Давно бы пора, а то ругаться все мастера, а хвалить — никто.
Ну, завтра увидим!
— Великанов, что же ты винтовку не чистишь?
— Очень надо. Некультурность это — самому чистить! В Америке, вон, в войсках, такой шомпол есть — вставил, и само чистится! Пущай выпишут такой шомпол.
— А что ж ты не подметешь? Твоя очередь.
— Очень надо. В Англии, вон, такой веник есть — завел его, как часы, так он сам по полу скачет да метет! Пущай выпишут такой веник.
— Ты бы вот хоть койку-то свою прибрал да сам причесался.
— Очень надо. Во Франции, вон, такая машинка есть — пустишь на койку — в момент все приберет; пустишь по голове — моментом причешет. Пущай выпишут.
— Куда ты побежал?
— Обед принесли. А-а! А где моя большая ложка?
— Нет, брат, ты подожди жрать, покеда мы из-за границы не выпишем такую ложку, которая сама от котла ко рту со щами бегает. А то в руке-то ложку держать не технически.
На занятии по гарнизонному уставу Крякин ворон считал.
— Как вы думаете, для чего постовая будка предназначена? — задал вопрос командир взвода.
— От дождя.
— Для часового.
— От непогоды, чтоб залазить, — загудели голоса.
— Нет, товарищи! Запомни всякий: будка стоит, первое — для обозначения поста, а второе — для постовой одежды. А залазить в будку часовому не полагается, хоть тут каменья с неба сыпятся, — объяснил командир взвода.
В точности разобрали караульную будку на занятиях, а Крякин не слыхал. Не интересовался ею также и тогда, когда после обеда стал на пост.
Ну, а когда 2 часа ночи стукнуло, то обратил на нее внимание.
— И чего это я мерзну на холоде, спину ветру подставляю? Для чего же тут будка-то? Дай-ка влезу в нее.
Через минуту он сидел в будке и думал:
— Хорошее дело эта будка! Удобно! Тут и курнуть можно, и никто того не увидит.
Курнул, уселся поудобнее и задремал.
Гудит вокруг будки ветер, а Крякину затишно и уютно. Вдруг — тррах!
Будка опрокинулась и накрыла собой Крякина, а какая-то фигура в шинели со всех ног бросилась прочь от будки.
— Карраул! — завопил под будкой перепуганный на смерть Крякин. — Ай-а-а-ай!.. Караул!
Спиной хотел поднять будку — тяжела.
Минуты две ворочался под будкой, потом вспомнил, что свисток есть — свистать стал.
На свист прибежал разводящий. Вызвал из караула других. Вызволили наконец Крякина из-под будки и сменили.
— Что с тобой? Чего это ты под будкой душился? — спрашивал карнач Крякина.
— Не, не… то ветер свалил. Стоял я возле ей, окаянной, а он как дунет — и опрокинул на меня, — врал Крякин.
— А не в будке ты, часом, сидел? — любопытствовал карнач. — Бывает и это с вашим братом.
— И не думал! — оттопырил губу, оправившись от страха, Крякин.
— Ветер-то свалить будку не может, — говорил карнач, — не иначе кто-либо живой на тебя свалил… А, Крякин, сшутил кто-то над тобой злую шутку!
— Прикоснулся до неприкосновенного лица, — добавил разводящий.
Крякин обиделся:
— И што это такоича? человек пострадал на посту, а они смеяться!..
Луна! Лектор вчера объяснял, что луна отраженным светом от солнца светит… Категорически и беспрекословно необходимо создать учреждение такое, на манер электротока, что ли, чтобы солнечный свет не расхищался бесплатно нетрудовым элементом!
И название для этого учреждения подходящее придумать можно было бы — вроде «Солнцесвета».
И этаким бы манером ввернуть в луну счетчик вроде электрического, да самою-то луну, как нетрудовой элемент, обложить покрепче!
А то живет, вроде как светозаяц. Задарма-то и дурак может чужим светом светиться. Нет, ты попробуй сама, без солнца, то есть. Не можешь? То-то вот и оно!
Луна! А толк-то с тебя который?
Так рассуждая, сидел Сережа Кругликов на полене с винтовкой в руке. На посту он стоял. У дров. Дрова в полк привезли, ну и не успели убрать за день. Выставили пост на ночь.
Сережа Кругликов полено-кругляш на попа поставил, сидит на нем и философствует на лунные темы.
Читал он как-то в газете, что американские люди, — с жиру, не иначе, — лететь на луну задумали. Покроили ракету какую-то, на менер корабля воздушного. Денег, поди, народных уйму ухлопали, а как лететь, так и гайка слаба! Изобретатель-то, то есть человек этот американский, который ракету изобрел, говорит:
— Пожалуйста, — говорит, — граждане, будьте любезны, летите на луну на доброе здоровье, а мне, — говорит, — некогда, мне изобретать надо!
И ушел к себе изобретать дальше. А граждане, конечно, говорят:
— Как же, — говорят, — мы одни полетим-то? Ишь, говорят, — сколько тут винтиков всяких накручено; за который хвататься — не знаешь!
Так и не полетели. Хотели жулика одного на луну отправить, да раздумали. Испугались, что ракету упрет! Так и стоит эта ракета без никакого употребления.
Говорят, будто Форд на трактор хочет ее переделать. Кто их знает, с американцев все станется!
— Дураки! — заключил свои воспоминания Сережа Кругликов. — Дураки, хоть и американцы. На луну! А как бы ты, дубина американская, назад в свою Америку с луны прилетел? Об этом, небось, не подумал? Нет, брат, помоему, на луну лететь совсем ни к чему. Да и голова к тому же на плечах одна у каждого!
Очень просто: луну можно к земле притянуть. Надо только мозгами пошевелить. Есть у нас горы разные на земле. Вот на такой же горе, самой высокой только, поставить магниты электрические и притянуть этими магнитами луну к земле. А то, ракета!
И… видит Сережа Кругликов, что луна растет. Сам он на высокой горе стоит и управляет какими-то сложными машинами. А луна все ближе и ближе. Все шире и шире ее смеющаяся рожа.
— Тянет, — думает Сережа Кругликов.
От быстроты полета луны поднялся вихрь. У Сережи Кругликова снесло фуражку.
Сейчас — сейчас! И вот — хлоп.
Луна ударилась о гору. Силой удара Сережу Кругликова далеко отбросило в сторону. Он лежит и видит, как из расколовшейся луны течет вода. Много воды. Океан целый!
— Море на луне прорвалось, — думает он, чувствуя, как вода заливает ему сапоги, заползает за воротник. — Бежать! — решает Сережа Кругликов. — Бежать, иначе смерть.
Он вскакивает и… просыпается! Ночь прошла, и луны давно нет. Идет дождь. Сережа Кругликов лежит в луже, а рядом с ним винтовка, фуражка и полено-кругляш.
— А тяжело, паря, часовому на посту стоять?
— А ты разве ни разу не стоял?
— Не… я на губе все больше сижу. Ну, от скуки и наблюдаю за часовыми…
Ночь. На посту стоит часовой из красноармейцев призыва 1904 года. К нему направляется какой-то гражданин.
— Стой, пропуск знаешь?
— Пропуск? Как же, зна-а-ю. Мушка — пропуск…
— Не мушка…
— Ну, тогда сабля…
— И не сабля, ги, ги…
— Ну, тогда антабка.
— Вот это другое дело. Правильно, проходи…
— Товарищ Великанов, ответьте на такой вопрос. Стоите вы, к примеру, на посту, подходит к вам приятель и просит у вас папиросу; дадите вы ему или нет?
— Нет, не дам, — отвечает Великанов.
— Правильно. А почему?
— Да как же я могу дать папиросу, ежели нам, товарищ командир роты, только махорку и выдают?
— Вы спали на посту?
— Нет, не спал.
— А почему вы звали на помощь? Ведь никого нет?
— Это я, нечаянно, во сне крикнул, товарищ дежурный.
— Слышь, Ванька, почему лошадь называют другом кавалериста?
— Это вполне правильно, потому, когда соснешь на дневальстве в конюшне, лошадь никому не скажет.
К стоящему на посту красноармейцу прибегает, запыхавшись, его зазноба.
— Сережечка, меня мамка за косы таскает, возьми меня под охрану.
— Напиши рапорт караульному начальнику, пущай ко мне препроводит, тогда и возьму.
Карнач, проверяя посты, наталкивается на спящего часового.
— Часовой!.. Товарищ часовой!..
— А… а… тут я, товарищ карнач!
— Почему вы спите? Разве не знаете, по уставу…
— Так я не спал, а нарочно притворился, чтоб испытать: знаете вы устав или нет.
— Спичкин — к примеру, ты стоишь на посту…
— Ну и что ж, стою!
— А к тебе подходит… Ну, скажем… корова.
— Ну и что ж, подходит!..
— Что ты будешь делать?
— А то и буду… Крикну ей: не подходи, мол! гражданка, а то стрелять буду!
— Товарищ Шагин! На сколько патронов имеет заряженной винтовку часовой?
— На пять. Одна в канале ствола, а четыре в подсумке!
Расскажу, ребята, как я на маневрах держал военную тайну, — а ваше дело посудить, кто прав, кто виноват…
Дело было так: шли мы походом на деревню Ивановку, а до похода командир взвода строго приказывал держать все в секрете и все, касаемо военной тайны, досконально объяснил.
Ну-с, и решил я помалкивать, да только пренеприятная история вышла с моим решением…
Ехал мужик по дороге, и чорт его дернул спросить именно меня, куда мы идем.
— Эге, — подумал я, — не на такого нарвался — и нарочно громко, чтоб все слыхали, говорю мужику:
— Езжай дальше! Куда едем — наше дело, а кто скажет тебе, тот есть несознательный красноармеец — потому это есть военная тайна!
Мужик индо рот разинул…
Огорошил я мужика такими словами и дальше возьми и спроси:
— Ты лучше не выпытывай, куда мы идем — а вот скажи: далеко до Ивановки?
Тут ребята как загогочут все! Смотрю, — и мужик смеется!
Спервоначалу я не понял, в чем дело, потом слышу, говорит крестьянин:
— До твоей военной тайны осталось 8 верст!..
Тут-то я и раскумекал, что своим вопросом выдал тайну, и зло меня взяло!.. Сконфузился я и решил быть осторожнее.
Ночевали мы потом, по случаю дождя, в этой самой Ивановке.
Хозяйка спрашивает, где мы будем спать (нас трое было): в амбаре или в сенях, а я говорю:
— Стели нам на печи, и не спрашивай почему, потому что это есть военная тайна.
А она мне в ответ:
— Да печь больно горяча, нынче хлеб пекла, а ты залезешь на печь с патронами, еще взорвется…
— Что ты, — говорю, — очнись! Не токмо у меня, а во всем полку, почитай, ни одного патрона нету…
Тут Ванька-автоматчик как толкнет меня в бок:
— Что же ты треплешь про военную тайну да еще бабе?
Спохватился я, да поздно. Опять засыпался с тайной… Плюнул в сердцах и лег спать.
А Васька, подлец, в газете меня после протянул.
Не стал я после этого случая ни с кем говорить, а все хожу, молчу, и что же? Опять пострадал.
Только теперь за то, что держал крепко военную тайну, и вот как: лежим это мы в окопе, в бою, значит, когда ползет доносчик патронов и спрашивает:
— Патроны есть?
— Проваливай, говорю, отсюда! Есть ли, нет ли, не твое дело, потому военная тайна!
Ну, после ребята смеялись. Говорят, что по израсходовании трети патронов должен докладывать командиру, а не держать в секрете. Зудили, зудили меня, и опять в газете кончилось мое дело.
И вот теперича, когда я и Ванька-автоматчик увольняемся, а оба мы из одной деревни, и чего доброго он рассказывать там начнет, а я вот и прошу пропечатать, как все это вышло, чтобы все знали, что тайну я завсегда крепко держал!
Старуха. Чево это ты тут охраняешь, голубчик?
Красноармеец. По уставу ето — секрет.
Старуха. Почему секрет?
Красноармеец. Та, должно быть, чтобы гранат кто-нибудь не спер!
В госпитале студентка-медичка осматривает красноармейца.
— Покажите язык!
— Никак не могу, гражданка!
— То есть, почему не можете?
— По причине военной тайны. В разговоре с вольными гражданами, особливо женской нации, должон я держать язык за зубами!
— Скажите, — а куда переехал командир роты Иванов?
— Не скажу.
— Почему?
— Расквартирование воинских частей не подлежит оглашению!
Девица. А сколько у вас начсостава в роте имеется?
Красноармеец. Я вас, мамзель, при всех своих горячих чувствах, прошу эти разговоры оставить. Я насчет военной тайны — кремень! Да!
Девица. Ага, понимаю. Но очень интересно мне знать, сколько у вас женатых командиров?
Красноармеец. Это можно. Даже с удовольствием могу сообщить: двенадцать!
Девица. Ну, а холостых?
Красноармеец. Холостых десять.
В лагерях вывешен плакат:
СЕГОДНЯ КИНО-СЕАНС
«Красные дьяволята»
Начало ровно в 91/2 часов
К девяти народу — видимо-невидимо, но сеанс не начинается; «несознательные элементы» стучат ногами…
— Товарищи, не волнуйтесь!.. Сейчас привезут из города картину и начнем, — успокаивает голос из темноты.
— На быках, видно, везут, либо в канаву вывалили, как давеча.
— Прошу не выражаться и семячек не грызть!
Стрелка ползет к одиннадцати; скучно, темно, бойцы зевают прямо с остервенением.
— Это же не кино, а какая-то разруха!.. Товарищ Теркин, проснитесь!
— А?.. Кого? Я не спал, товарищ политрук.
Общий хохот: заснешь, когда ночь уже на дворе! И чего не начинают?..
— Даешь картину, — душераздирающий вопль потрясает клуб.
— Сейчас начинаем — привезли! — Гул временно смолкает. — А какой механик сегодня?
— Крутиков! Старший в город уехал…
— Ну, значит, — табак дело: ни пса не выйдет, потому у него обязательно — как на самом интересном месте, так и лопнет?
— Чего лопнет?
— Картина. — И не удивительно: все его механическое образование — на учебной кузнице меха раздувал.
— Время-я-я! Времечко-о-о!.. Пора-а-а!
Наконец, на экране появляется светлое пятно.
— Сейчас вы, товарищи, увидите чудные виды крымской природы, которые, как известно, были, при помощи кровожадной Антанты, заняты Врангелем.
Светлое пятно темнеет, появляются какие-то прыгающие тени…
— Да… Картина: как в Крыму — все в дыму, ни черта не видно!..
— Лента порвалась — кислотой скрепляется!..
Лента рвется с изумительной аккуратностью — каждые 10 метров. Темно; от скопления народа в воздухе образуется что-то злохимическое…
Но вот к часу ночи аппарат начинает работать с бешеной скоростью: кони, люди, даже курицы скачут галопом, потом из аппаратной раздается треск… и снова темнота.
— Товарищ политрук, правильно зовут кино — «великим немым», он у нас и немой и слепой…
— Шар у машины лопнул: сеанса сегодня не будет!
Красноармейцы шумно расходятся; кто-то кого-то будит — не добудится. Слышен разговор:
— Митька, вставай! — отменяется… Да вставай, леший, чичас подъем играть будут!
Пристал ко мне Бочков, как… очень крепко пристал, одним словом, и начал подзуживать.
— Почему ты на сцене не выступаешь?.. Почему ты на сцене не выступаешь?.. Почему ты на сцене… Как, — говорит, — сознательный красноармеец, должен ты, значит, выступнуть.
— Ладно, — сказал я, шут с тобой, согласен.
— Вот давно бы так, — обрадовался он, — пойду теперь других уговаривать.
Бегал он с неделю так, запарившись и высунув язык, даже жалко его становилось. Наконец, заявился:
— Готово, Степа, роль тебе принес. Будешь графа играть в драме «Кровавое наследство, или роковые братья».
Правду сказать, взволновался я ужасно. Шутка-сказать, — графа играть! Кружок марксистский пришлось временно оставить. Все-таки спектакль, как-никак, дело — массовое: смычка с крестьянством, необходимо подготовиться.
Она звалась Эльвира фон Пупхен-Дутен, а я — Ансельн де-Левартучио, и еще был злодей, и поп, и разбойники, и многие другие. Половина роты участвовала.
Ладно. Подняли занавесы. Про репетиции и прочее я уже упускаю: два месяца как в горячке были. Поднимается, значит, занавес, и что же я вижу? Сидит, Гнилякин с моей-то Аннушкой, что Эльвиру играет, и про меня слова разные говорит, а сам до нее лезет, и даже два раза поцеловал понастоящему, но как увидел я позорное их поведение, то не выдержал и тоже из роли вышел.
— Ах, ты, — говорю, — сволочь, я тебе, Гнилякин, во втором действии морду понастоящему бить буду, ты играть-то играй, да не переигрывай!
А Гнилякин мне в ответ:
— Благородный граф де-Левартучио, любовь — свободная, как птичка. А вы слушайте суфлера и не срывайте спектакля, а то у вас в роли таких слов даже не имеется…
— Гнилякин, — говорю, — подлая душа! Я с тобой даже говорить не желаю, а ты, Эльвира, знай, что каптеры, это — первые обманщики!
Публика наша ротная сразу меня тут поддерживать стала:
— Так его, Анселья, то есть, Васька, крой его, подлеца!
Но тут как раз и занавес опустился. Хотел я здесь же с Гнилякиным рассчитаться, да режиссер Бочков не дал. Иди, говорит, кланяться, вызывают. Ты, говорит, с неподдельным чувством играл. Однако во втором действии вижу, я, что опять Гнилякин за Аннушкой понастоящему стреляет, и вот, когда подходит место, когда я ему должен искусственную пощечину влепить, я размахнулся, да как дам ему нечаянно настоящую!.. Он с ног слетел, да как закричит:
— Братцы, наших бьют!..
А я ему:
— Не срывайте, — говорю, — спектакля, у вас в роли и слов таких даже не имеется!
— А чтоб по морде, — говорит, — имеется?
Ну, тут актеры вмешались — все от себя играть стали. Кто за Гнилякина, кто за меня, пока занавес не опустился. Публике понравилось.
— Иди, — говорит мне Бочков, — кланяйся. Вызывают тебя, что ты в роль хорошо вошел.
Долго меня это вызывали, я все выходил и кланялся.
А после спектакля мне строгий выговор объявили. Вот и играй после этого с чувством. Э-эх!
Вот, говорят, нету у нас активной общественности. Дескать, активистов нехватает и вообще отсутствие активной идеологии. Действительно, не спорю, в активистах у нас недочет. Однако прямо скажу, их у нас и не будет. Нет у нас активистам ходу, затирают вообще и размаху не дают.
Вот, например, я — определился активистом, выбрался на высокий пост советской общественности и занял место председателя Мопра всей работы. Когда выбирали отмахивался, конечно, дескать, что вы, товарищи, шутите вообще на выборных началах?
Однако избрали. Ну, сел я на высокое место, начал ворочать делами. Деловое лицо, конечно, серьезность, принципиальный разговор и все такое прочее проявлять начал.
Может, недели не прошло, а я уж бумажку одну подшил к делу, у полкового центра протокол переписал.
И начал распоряжаться. Непорядки какие, дескать, почему обед поздновато или, например, чай некоторые зря переводят, по пять кружек лакать норовят.
Ну-с, развиваю активность на все пары и размахиваюсь. Некоторые, которые несознательные даже из Мопра стали выписываться.
Дескать, чтой-то никакой работы не проводится.
Я, говорю, дело ваше, товарищи, я вас не держу — раз такая несознательность.
Однажды развиваю я это активность, а в это время подходит отделенный командир Перчиков.
— Сегодня вам, — говорит, — товарищ Пустомелов, в наряд итти.
— Как, — говорю, — в наряд, извините за выражение?
— Так, — говорит, — в порядке очереди.
— Так-с. А общественность? — говорю. — А активность? Не в счет?.. Как же, — говорю, — это все забыто?
— Что вы, — говорит, — с ума съехали? В наряд по очереди, по уставу, как положено…
— И не просите, — говорю, — не могу. Я активность развиваю…
Тут подвертывается командир роты. Товарищ Перчиков к нему:
— Так, — говорит, — и так: от нарядов увиливает этот активист общественности.
— Простите, — говорю, — я прежде всего есть председатель центрального комитета Мопра в ротном масштабе, то есть выборный пост.
Командир роты, конечно, строгим тоном говорит:
— А ну-ка без разговоров в наряд марш!
Ну, пошел в наряд, раз такое отношение к активной общественности…
А на другой день собрал Мопр в ротном масштабе и говорю:
— Довольно, поработал! Дураков, — говорю, — нет задарма ворочать, и я кандидатуру свою не снимал, потому, думал, от нарядов освобождают…
И снялся с поста. Больше я в активисты не суюсь! Потому никакого тебе освобождения и почета. Так — нагрузка одна…
У двери ленуголка толпится группа красноармейцев. В замочную скважину смотрит дневальный, присев на корточки. Кто-то тихо говорит:
— Чего глазеешь-то? Иди докладывай командиру…
Как бы в ответ на это из-за двери доносится:
— Я… т-тебя стерву… убью. Ты б-будешь з-знать как м-мужа встречать!
Все по очереди подходят к скважине и смотрят. В толпе разговор:
— И что это с Васькой? Самый активист и вдруг — на…
— Сдурился прямо человек. Ни одного взыскания не было…
— На губу захотел и нализался.
Из-за двери снова слышится хриплый голос:
— Ах ты, сволочь! У-убью, окаянная!..
— Совсем человек одурел. Много, видно, хватил…
— Видимо, думает, что домой приехал и жену ругает. И чего только пьяному не почудится…
— Дневальный, беги скорей, докладывай. Обязанностей не знаешь!
— И где он нализался так?
Толпа густеет. Кому-то отдавили ногу. Пьяный в роте — диковинка. Все тянутся к скважине. Недовольный голос говорит:
— Да ведь чорт его занес куда, в ленуголок…
— Дневальный, иди докладывай командиру или старшине.
— Тише, товарищи, тише… Доложить по уставу надо…
— Дневальный ушел уж… Доложит сейчас.
Любопытство посмотреть на пьяницу было велико. Через скважину все посмотреть не могли. Кто-то предложил:
— Дверь чуть-чуть приотворите.
Приотворили. Из ленуголка слышится:
— З-з-арежу, дья-я-волица… На колени!.. Мразь!..
— Ах, чорт возьми, до чего дошел человек.
— Тише… Тише… Командир идет.
Вдруг «пьяница» оборачивается лицом к двери и совершенно трезвым и недовольным голосом говорит:
— Вот, дьяволы, не дадут никогда к спектаклю спокойно подрепетироваться.
В толпе смущение.
Приехали к нам в часть культшефы, приехали, понюхали и прямо в клуб. Ну, натурально — завклуб двери настежь, библиотекарь брошюрами приветственно машется.
— Милости просим, дорогие гости!
Да тут вот беда вышла: один маленький такой шеф завклубу сладко улыбается и ехидно так выспрашивает:
— А как у вас, товарищ, насчет общественной работы, кружки, общества там имеются?
Завклуб и отвечает уверенно.
— Как же не имеются! У нас, можно сказать, кружков на редкость. «Осоавиахим», «Друзья детей», «Друзья книги», «Мопр», «АХР», «ОДР», «КВЗ», «Руки прочь от Китая», «Беспризорного младенца», «ОДП», «ТБЦ», «Охрана материнства и младенчества».
Заинтересовался шеф.
— А кто ж, позвольте полюбопытствовать, вот этим самым материнством у вас занимается?
— А вот позвольте представить, — самый активный красноармеец!
— Эй, Миша Сусликов! Ходь сюда! Чистокровный красноармеец, уборщик клубный.
— А скажите, товарищи, — интересуется шеф, — много ли у вас собраний кружка было?
— А так что, товарищ шеф, насчет собраний мне неизвестно, потому как кружок еще не организован, только я в любой момент сообразить могу.
И с этими словами отошел Миша Сусликов.
А шеф опять за завклуба принялся.
— Ну, а как у вас насчет радио?
— Превосходно, — отвечает завклуб, — у нас даже две трубки есть, и самый отчаянный радиолюбитель имеется. У него и трубки под сохранением лежат. Эй, Миша!
Шеф почесал затылок и неохотно спросил Сусликова:
— Вы, товарищ, и радио интересуетесь?
И опять не подкачал Миша. — Так точно, — говорит, — очень интересуюсь радио, даже трубки имею, желаете — могу показать…
— Не надо, — отмахнулся рукой шеф, — а скажите, товарищ завклуб, как у вас с Осоавиахимом?
— С Осоавиахимом, — просиял завклуб, — прекрасно с Осоавиахимом: специальные четыре маски выписали, к будущему году хотим свой аэроплан завести, кстати и летчик будущий у нас имеется — Миша!
— Не надо мне вашего Миши, знаю я его уже, вы уж лучше мне скажите, — сколько красноармейцев вовлечено в общественную работу? — простонал шеф.
— Это уж извините, — ответил завклуб, — я тут сам недавно, всего пять месяцев, вот Мишу одного вовлек, а остальных в скором времени.
И ушли шефы скорым маршем из клуба, а этот маленький, который вопросы задавал, только в дверях руками развел.
— Ну и работка!
Почему Чиркин произносит вместо санчас —
— Для него и есть сончас: храпит во все завертки! — только и всего…
— Ну, что за народ несознательный! Ну, что за черти! Вчерась на доклад только трое красноармейцев пришли.
— До чем был доклад?
— Право, не знаю. Я пришел как раз к танцам…
— Прислали, значит, нам ограниченного докладчика.
— Ограниченного? Не умного значит?
— Во времени, говорю, ограниченного… На полчаса, мол. А докладчик-то часа на два разошелся.
— А слушатели?
— Слушатели тоже на половине доклада разошлись.
— А Пантюхин-то наш счетоводом стал!
— Да ну?
— Иль не видишь: на собрании мух считает!
— Какие же это, Ваня, картины… ничего не разберешь.
— Дурной! Так и в программе обозначено, что это
— Тоже еще говорят, — запишись в Мопр, помогай страдающим по тюрьмам, спасай угнетенный пролетариат, — врут все! Вот я на «губе» пятеро суток за самовольную отлучку высидел, хоть бы кто какую помощь подал. Не Мопр, а одно недоразумение!
В палатку заходит завбиб и начинает расспрашивать красноармейцев:
— Чтец у вас есть?
— Есть, товарищ Головко…
— А где он?
— Ушел куда-то.
— О чем он вам читает?
— Да он не читает, а рассказывает…
— Почему не читает?
— Дык… он… малограмотный, читать не умеет!
— Пойдем в клуб радио слушать…
— Не пойду: громкоговоритель — в роде нашего докладчика о внешкольной работе: слушать слушай, а возражать не моги!
— Почему сегодня на собрании все, как один пришли, даже Чиркин присутствует?
— Сегодня доклад хозкомиссии об увеличении приварка!
— Степанов, чем ты занимаешься?
— Грамотность ликвидирую.
— Как так?
— Букварь курю.
— Ты какие любишь читать газеты?
— Зачем читать газеты, когда у нас в читальне доска важнейших событий висит? Этак меньше времени уходит!
— А в читальне ты часто бываешь?
— Ну, разве везде поспеешь!
— Скажите, какие вы читали произведения русских писателей?
— Похождения сыщика Пинкертона и Демьяна Бедного.
— А что вы там прочли?
— Рассказ: «Эх полным-полна моя коробочка».
— Понравилось вам?
— Очинно. В особенности, когда на гармошке играют.
Некоторые в своих выступлениях
очень часто повторяют слово «товарищ»,
отчего иногда можно превратно
понимать сказанное.
«Товарищи, вы все знаете, что такое товарищи польские паны. Они, товарищи, в настоящее время преследуют наших товарищей рабочих. Кто их преследует? Разны полицейские и им подобные товарищи социал-предатели. Теперь мы должны обратить с вами внимание, товарищи, на буржуазные классы Польши, которые есть не что иное, как товарищи лакеи английского капитала. Они, эти кровопийцы, товарищи капиталисты, безусловно хотят, чтобы наша Республика погибла. И вот, товарищи, буржуазия и помещики Польши наших братьев коммунистов сажают, товарищи, на скамьи подсудимых. Что же в это время делают товарищи Пилсудский и другие военные лица. Они подготовляют против нас, товарищи, польские буржуазные армии.
Наша задача состоит в том, чтобы, товарищи, буржуазия на нас не напала, а для этого нужно уничтожить, товарищи, наши недостатки».
— Великанов, ты жалованье получил, давай в складчину подпишемся на газету!
— Да что ты, рехнулся, что ли? Нашел время подписываться: теперь, брат, режим экономии — экономить копеечку надоть!..
— Великанов, идем в пивную?
— Айда!
Политрук. А ну-ка, товарищ Замарайла, скажите, — чем является у нас теперь женщина?
Красноармеец. Какая женщина?
Политрук. Ну, обычная. К примеру жена старшины.
Красноармеец. Вот теперь понятно. Помощником старшины по хозчасти.
— Чиркин, приведите пример вреда от неграмотности.
— Если бы муха была грамотной, она не села бы на бумажку с надписью «
— За что это Чемберлена в газете продернули?
— Должно быть, на посту заснул… Зря не продернут.
— Опять вы, товарищ Чиркин, пришли на занятия на десять минут позже меня?
— Неудобно опережать вас, товарищ политрук!
Оратор погладил волосы, взглянул на кончик сапога и продолжал:
— И вот, товарищи… мы находимся в окружении империалистов, которые, так сказать, хотят сыграть на наших нервах…
— На нервах не слыхал, — подумал сидевший в заднем ряду Чиркин, — а вот на гармошке вчерась Федька Хватов здорово сыграл…
— Но, товарищи, так сказать, — заложил оратор руки за спину, — собака лает, а ветер…
— Сегодня взводный меня облаял. Неряхой, говорит, ходите! — вспомнил Чиркин и сердито ковырнул в носу.
— Мы будем, товарищи, скалой, о которую, так сказать, бьется волна…
— Надо будет в чайной «Волна» сегодня чайку попить с ситным, — сладко зажмурился Чиркин.
— Волна империализма, так сказать. Пусть бьется эта грязная волна…
— Винтовка вот у меня грязная, — заерзал на лавке Чиркин, — надо бы почистить, а то попадет…
— Конечно, товарищи, так сказать, наша страна богатая. И у них губа не дура…
— А плохо сидеть на «губе», — поморщился Чиркин, — не дай бог…
— Но как бы империалисты ни заваривали кашу, мы…
— Батюшки, — вскочил Чиркин, — да у меня же каша осталась, пойти дошамать!
И Чиркин под негодующее шикание с грохотом выбежал из зала.
Групповод. Товарищ Великанов, какую местность вы находите самой лучшей?
Великанов. Столовую.
Групповод. А как вы подразделяете сутки?
Великанов. Утренний чай, обед, ужин и сон!
— Чиркин, почему ты такой отсталый?
— Товарищи просят. Скажешь: товарищ, айда гулять, а он: «отстань, не мешай книжку читать». Ну и отстанешь!
— Правда ли, красноармеец Симулянтов без книги жить не может?
— Да, с утра хватается за «книгу больных»…
Общее собрание красноармейцев избирает правление клуба поднятием рук; правление же клуба нередко сидит целый год, сложа руки.
Правления клубов, избранные нахрапом, обыкновенно отличаются храпом.
Драмкружкам из всех постановок чаще всего удается одна, а именно: плохая постановка дела.
— Чегой-то наш граммофон душу раздирающе хрипит?
— Это он по смете убивается. Зарезали ее, бедную — иголок не на что купить.
Лекпом. Товарищ Чиркин, почему вы не желаете посмотреть в микроскоп?
Чиркин. Боюсь я, товарищ лекпом, как бы микроскоп число моих нарядов не увеличил. Мне нарядов и без микроскопа хватает!
— Ну, и оброс ты, братец! Который месяц не брился?
— Дык, ведь, сам же лектор намедни велел беречь растительность.
— У вас, кажется, читатели бережно относятся к книге?
— А что?
— Да ни одна книга не разрезана.
— А почему это на рояле — черные и белые клавиши?
— Дура! Если что печальное там сыгрануть, значит, на черных играют, а если веселое — на белых шпарят!
— А ваш громкоговоритель действует?
— Да… На нервы.
— И не стыдно тебе, Сидорчук, в церковь ходить?
— Да, ей-богу, я не ходил…
— Врешь. Я тебя в прошлое воскресение во время обедни у правого клироса видел.
— Товарищ Михрюткин, сколько ты сможешь пройти в походе?
— 50 грамм смело пройду.
— А сколько тебе потребуется хлеба для поднятия сил?
— Немного: всего два километра!
— Семушкин! Назови какой-нибудь рвущийся предмет.
— Лента в нашем кино.
— Чиркин! Считайте до десяти…
— Один наряд, два наряда, три наряда… десять нарядов.
— Не пойму, зачем это наш радиоприемник в ленпалатке в шкафу под замком лежит?
— А затем, чтобы не нарушал тишину!
— Пулькин. Назовите мне предмет, который движется быстрее пули…
— Картина в нашем кино, товарищ командир!
— Какой у Европы самый
— Конечно, вопрос о
Что говорить — быть редактором центральной газеты нелегко. Очень даже беспокойное дело, скажем «Правду» или «Красную звезду» редактировать. А только Николаю Ивановичу Бухарину или уважаемому товарищу Феликсу Кону я считаю не в пример легче, чем нашему Степану Калпаченке — ответственному редактору ротной газеты «Красная протирка».
А если кто не сочувствует, пусть послушает, как мы выпускали первомайский номер.
Нужно сказать, что товарищу Колпаченке недавно вырезали грыжу, и он вернулся в роту только 27 апреля. Пришел — и первым долгом спрашивает:
— Ну, как газета?
— А никак, — говорят ребята, — что ей делается — целехонька. Как с февраля висела, так и сейчас висит.
Расстроился редактор, собрал редколлегию и горько сказал:
— Это саботаж, а не работа. Номер нужно выпустить обязательно. Две кампании на носу: Первое мая и День печати, и всего три дня сроку осталось. Вы тут посоветуйтесь, а я схожу к отсекру за директивой…
Отсекру, как водится, некогда: на собрании актива и в баню торопится.
— Вот тебе, — говорит, — срочная директива: выпусти номер с упором на интернациональное воспитание, укрепление политико-морального состояния и культурного уровня. Остальные вопросы преломи и увяжи с текущим моментом в ротном масштабе. — Бодро взмахнул папкой, и только отсекра и видели.
Два дня Колпаченко бегал, беспокоился, уговаривал, согласовывал и увязывал. А тут горячка — все к празднику готовятся.
— Некогда нам статьи, заметки писать: парад! Спектакль! Шефы приезжают!..
Самые активные военкоры в клубной постановке заняты, целый день репетируют: один расстрелянного покойника изображает, а другой — буржуазную даму из насквозь прогнившей буржуазной Европы. К вечеру прибегает редактор в роту, ищет художника.
— Нету, — говорит дежурный, — спешной запиской вытребован в клуб лозунги писать.
Сел на койку товарищ Колпаченко и стал белый, как госпитальная наволочка. Спасибо, библиотекарь Экземпляров навстречу пошел:
— Я, говорит, вам историческую статью напишу и картинок из журналов дам…
30 апреля вечером собралась редколлегия в ленинском уголке газету выпускать. Заметок военкоры написали все-таки порядочно. Новая беда — переписчик Маничкин, который газету пишет, начал ломаться:
— Я, — говорит, — не обязан. Меня, — говорит, — может, три интеллигентных барышни в кино дожидаются. И вообще — нет у меня вдохновения газету переписывать.
Чуть уговорили. Товарищ Колпаченко сам за папиросами для заносчивого переписчика бегал. Стали редактировать. С заметками еще так-сяк, а со статьями — зарез. Сочувствующий библиотекарь 15 листов своего сочинения припер: «История книгопечатания до и после»… уже не помню чего, а другой руководящий товарищ статеечку насчет империалистических акул и хищников дал. Начинается эта веселенькая статеечка так: «Мы неоднократно предупреждали Англию», а кончается: «Да здравствует мировая революция и 5 рота!» И не поместить такой статейки нельзя — обидится.
Сидит редколлегия, старается. Товарищ Колпаченко прямо весь мокрый от спешки стал. Вы попробуйте историю книгопечатания увязать с Первым мая и преломить через красную присягу! А тут еще посторонние зрители мешают: наводят безответственную критику и пальцами тычут. Каптенармус Вавилкин посмотрел на карикатуры и вломился в амбицию:
— Вы что же это грязные намеки делаете будто у меня в цейхгаузе грязь. Я этой клеветы и подрыва авторитета так не оставлю!..
Переписчик Маничкин опять-таки ломается, лимонада требует. А тут как на зло, активисты вздумали спешно переменить в уголке плакаты. Один, самый активный, забрался на лестницу с ведерочком и давай карниз подновлять веселенькой зеленой краской. Как будто бы днем не могли этих сезонных работ выполнить.
Наконец газета готова. Осталось только число-месяц проставить. Красота — не газета: бумага александрийская, шрифт четкий, карикатуры, заставки юбилейные. Словом номерок!
Облегченно вздохнул ответственный редактор товарищ Колпаченко.
— Ну, слава, — говорит, — богу!..
И вдруг, точно в наказание за этот несознательный религиозный лозунг, с потолка на стол полилась зеленая краска. Итак, понимаете ли, удачно полилась: половина на газету, половина редактору на голову. Потом грохнулся котелок, за котелком — лестница, за лестницей — малярный активист.
Бросились к умывальнику краску смывать, да куда тут: свежая нарядная газета обратилась в безнадежно-грязную и помятую портянку. Ужас и уныние сковали редколлегию. Положение было безвыходное. Переписчик смотался в город вместе с художником, а время половина первого ночи. Не упал духом только один ответственный редактор Колпаченко. Геройски стер с головы краску и пошел будить завуголком.
— Давай ключи от шкафа!
Глядим волокет прошлогодний майский номер «Красной протирки». Отряхнул пыль, развернул, вооружился резинкой и химическим карандашом. Первым долгом переправил в заголовке 1927 год на 1928.
— По случаю, — говорит, — стихийного бедствия сойдет. Разве только немного подправить…
И что же вы думаете? — Сошло.
Передовая «К Красной присяге» пошла без изменений. Статейка о «Дне печати» — то же самое. Только над отделом быта пришлось потрудиться — фамилии менять. Скажем, написано, что Сидоренко матерится, — меняем на Иваненку — получается правильно. В старом номере написано, что Егоркин на политзанятиях спит. Переменяем Егоркина на Лыськова. Глядь, и вполне правдоподобная заметка вышла. Ну, а насчет грязи в столовой и раскурки свежих газет, — так прошлогодние заметки в самый раз пришлись.
Утром первомайский номер «Красной протирки» висел в ленинском уголке. Все были довольны. Один ответственный редактор товарищ Колпаченко ходил скучный, и башка вся в зеленой краске.
Вот вы теперь и посудите, кому легче: центральному редактору или ротному? Оно, конечно, Николаю Ивановичу Бухарину, может, тоже как Феликсу Яковлевичу Кону, нелегко было первомайский номер выпустить, но все-таки считаю, что ротному много тяжелее пришлось.
Предлагаю в связи с 5 мая почтить борца и героя красноармейской печати в ротном масштабе товарища Степана Колпаченко!
Кузьма Иванович Корнеев ничем не выделялся среди остальных ребят, прибывших из деревни в зипунах, украшенных заплатами, в лаптях и мохнатых шапках. Только и отличали его по копне рыжих, густых, торчащих из-под шапки волос.
Однако в роте с Кузьмой большая перемена вышла. Ребята сильно удивлялись:
— Уж больно чивой-то задается Кузька: не плюй на пол! не ругайся матом! не будь неряхой!
И понесет, и понесет…
А вскорости бойцы еще больше диву дались. Глядят, в стенной газетке о непорядках в роте расписано, а внизу подпись полностью, «Кузьма Корнеев».
— Только эфто, братцы не дело. Свой парень, и вдруг про нас же брякнул. Нехорошо это, — обижались товарищи на Кузьму.
А Кузьма в ус не дует и вторую заметину черкнул про хороших красноармейцев во взводе.
Ребята уже похваливать стали: справедливый, дескать, военкор — и про хорошее и про плохое пишет. Деляга-парень!..
Так вот, по прошествии времени, приехали Кузьму проведать отец с матерью… Отпросился у командира Кузьма и вскоре расположился со стариками в соседней с казармой чайной и потребовал парочку…
Кузьма рассказывал про службу в Красной армии, про внутреннее и международное, а старик восторженно щупал кузькину гимнастерку и штаны:
— Важно, важно, брат, проживаешь! Штаны-то на тебе знатные.
Кузьма расспрашивал о деревне, потом намусолил огрызок карандаша и стал писать корреспонденцию…
— Ты это што, в газетину пишешь, сынок? — осведомился папаша. — А ну-ка прочкни, послухаем, какой ты умник стал.
— Здорово, Кузьма, хлещешь, ей, ей, важно, — похвалил отец и вдруг, засмеявшись чему-то, выпалил:
— А што, Кузька, а про нас описать в газетину могешь?
— Могу… только как же?
— Да, прямо, как есть, вот меня со старухой полностью опиши и обозначь: Иван Ягорыч и Матрена Федоровна супруги Корнеевы и прочее…
Кузьма снова пососал карандашик и, пыхтя, стал писать. Кончив, он прочел:
«Граждане деревни Пузатовки Иван и Матрена Корнеевы до сих пор невежественны и привезли сыну самогону-первачу, каковой не полагается употреблять сознательному бойцу Красной армии и беспощадно был вылит в помойную яму. Вышеозначенные граждане вдобавок находятся в лапах пауков-попов, исполняя их требы… Красноармеец, учись как можно лучше, чтобы, приехав домой, пробудить деревню к новому быту».
Иван Егорыч расплылся в улыбке.
— Ай-да, Кузя, ай, уважил стариков, как размалевал — не пожалел!
Потом, став серьезным, сказал:
— Вот что, сынок: пронял ты меня, даю тебе родительское слово, как приеду в деревню, в момент аппарат изничтожу…
— Вань, а Вань! Ты почему ничего в стенгазету не пишешь?
— Чего писать-то, коли я и так, почитай, чуть ли не в каждом номере участвую — ребята описывают… С меня и этого достаточно!
— У нас этот номер стенгазеты прямо незаменимый!
— Это хорошо. Чем же?
— Полгода висит, а новым его не заменяют.
Иногда даже при наличии клея дело с очередным номером стенгазеты не клеится.
Вырывая заметку о себе из стенной газеты, не думай, что ты уже вырвал корень зла.
Чтобы заметка вышла острой, недостаточно военкору подписываться под ней «Бритва». И бритва бывает тупой!
— У нас стенгазета на высоте…
— Стало быть, хороша?
— Нет…
— Петрухин! Ты чего у стенгазеты причесываешься?
— А как же: сам политрук говорит, что стенгазета — зеркало части.
— Эх, не люблю я этих живых газет!
— Что, интересу, видно, в них мало?
— Не-е! А просто ни раскурить, ни завернуть в них ничего нельзя.
— Что это Иванчук сегодня молчит у стенгазеты и не читает, как всегда, вслух?
— А потому, что читает
— Очень я уж на командира зол за вчерашний наряд.
— А что, неправильно дал?
— Не то. В том-то и беда, что правильно. И никакой из-за этого в стенгазете самокритики нельзя проявить.
— Не знаешь, где мне резолюцию к собранию Мопра найти?
— А ты посмотри в стенгазету, там любая статья о Мопре в резолюцию годится.
Три часа утра. Темнота непроглядная. Но ноги, не спотыкаясь, спокойно несут меня в караульное помещение. Товарищ мой, по фамилии Размазня, тоже сменился с поста. Он дрожит, поминутно натыкается на ноги карнача и в злобе выкрикивает:
— Тю.
Войдя в помещение, карнач оставил меня за себя, а сам лег спать. Я принялся рассматривать газету, а мой товарищ, кряхтя и сморкаясь, гнездился около печки. Товарищ Размазня обычно молчалив и замкнут, но сегодня, повидимому, теплота повлияла на него, он почти в восторге твердил:
— Вот это дело!
А потом быстро харкнул в огонь и, изменив тон, обратился ко мне с вопросом:
— Какая польза, что мы тут валяемся на голых досках да мозоли на брюхе натираем? У меня все нутро ломит после этого дежурства. Ну, кто это выдумал — и часового и караульного? Я полагаю, что это никому не нужно!
— Ну, товарищ Размазня, — я ему отвечаю, — ты совершенно неправильно думаешь. Ведь ты охранял сейчас конюшню, а я — склады. Значит, мы берегли наше же полковое хозяйство.
— Так ведь хозяйство у нас в селе собаки охраняют всю ночь, а тут люди: я полагаю, что если купить десяток собак да привязать их к амбарам, к конюшне, так они бы никого не допустили. А у нас есть злющие суки! Всех бы воров загрызли…
— Эх, товарищ Размазня! Разве могут собаки охранять нас и наше хозяйство? Ведь собаку и отравить и убить легко можно. Вот послужи больше в Красной армии, тогда сам убедишься, что служба нам необходима, а пока возьми вон ту книжечку и прочти повнимательней, там кое-что говорится про Красную армию.
Он молча взял со стола указанную мною книгу и опять примостился около печки. Я думал, что разговор кончен, а потому более серьезно углубился в газету. Но он снова почти сонно заговорил:
— Какое тут чтение, если глаза сами спят. Вот бы прилечь! Ух и заснул бы славно! Спал бы спал, перевернулся на другой бок и опять — спать!.. Всю зиму проспал бы! Ей-ей, проспал бы!
Наконец он утих. И только монотонное тявканье часов да визг в трубе холодного осеннего ветра нарушали ночную тишину. Вдруг ко мне долетел острый запах гари. Я моментально выскочил из-за стола и увидел, что мой Размазня уже успел разуться, и, повернувшись спиной к печке, сладко задремал.
— Размазня! Вставай! Сгоришь! Разве так можно спать? А разулся зачем?
На мой крик и шум вскочили остальные товарищи. У Размазни на спине шинели зловеще дымилось черно-желтое пятно, по величине не уступающее любой крестьянской сковородке. В два счета он очутился на дворе, окруженный красноармейцами, которые грязью затушили тлеющую шинель.
— Ну и Размазня! — почти одновременно загоготали товарищи.
Наш Размазня, дрожа всем телом у стола, быстро обулся и, жалобно устремив глаза на раскрасневшуюся печку, что-то непонятно шептал, а потом в слезах и злобе громко крикнул:
— Вот подлая печка! Разве я спать собрался? Я же только ноги погреть хотел, а она гадина, спину подпалила!
Служба военная, ребятушки, она не что-нибудь такое, шутка, скажем, али забава. Сноровка в ней и выдержка и смекалка нужны больше, чем в каком другом деле.
Иной красноармеец — на него сердце радуется: чист, аккуратен, на посту стоит — залюбованье одно, а чтобы промах там какой дать или, скажем, чтобы на посту заснуть — ни-ни, этого с ним никогда не бывает. Ему что ни поручи, чего ни прикажи — сделает без запинки, легко и скоро.
А есть и такие — глаза на него не глядят: растрепа, ходит сонный, грязный и вшей на себе завсегда кормит. Такому никакой веры нет. Провалит любое поручение, а на посту дрыхнет. Беда с таким парнем!
— Простите, товарищ отдельном, — говаривал такой парень. — Не везет мне в жизни… Планида, говорит, моя несчастная!..
Вишь, дело какое: сам спит, а на планиду жалуется! Да!.. Один такой герой у меня и посейчас в памяти жив. Звали его у нас в роте «неудачливый человек».
И не то, чтобы глуп был или в этом месте (при этом рассказчик показал на голову) винтика какого не хватало. Нет! Это у него все в порядке, а только был разиня, дрепа такой, что вороны к нему в рот оправляться летали. Ну, как проштрафится, бывало, и пойдет ныть.
— Не в добрый час отец меня сляпал, не везет мне в жизни, неудачливый я человек!
— Вы, говорю, товарищ Закидайло, личность ничего себе, в аккурате, и папаша ваш, говорю, не при чем, да вот сам-то вы оченно распущенный, и выдержки в вас никакой нету.
Ребята, бывало, в смех, а он, конечно, скраснеет — стыдно, значит, человеку. Да!..
Вот об этом самом Закидайло я вам и расскажу. К тому времени, как случиться этому случаю, много было за ним грехов разных и замечаний по службе. И что ему ни поручи, что ни прикажи — сейчас пойдет, будто в самделе дельное что-нибудь собирается делать, а уж как возьмется, — непременно чего-нибудь напортит. Раз даже до того дошел, что со стрельбы без одной обмотки вернулся.
— Где же, говорю, у вас обмотка? — Туда, сюда — нету. В другой раз пропал у него противогаз.
— Мальчишка, должно, утащил: все около меня вертелся.
— А голову, спрашиваю, у вас он не стащил? И опять он начал про свою планиду несчастную рассказывать…
Уж и выговоры ему были, и наказания разные, чего только ни делали, а с него — как с гуся вода.
Посуда, бывало, у него грязная, в нее положить что — и то противно, а не только что есть из нее.
— Неужели, — говорю, — товарищ Закидайло, и тут планида виновата, что посуда у вас с месяц не мыта?
— Планида, товарищ командир, она во всем виновата — грустно этак отвечает.
— Ну-ка, мойте котелок, а я посмотрю, как планида ваша грязнить его будет.
И только это вышли мы на двор, к корыту, где колодец у нас, полез он за водой, повернуться я не успел, а он ко мне:
— Товарищ командир, котелок в колодец упал, дозвольте новый получить!
— Как же это, — говорю, — так?
— Я только за водой полез, а меня под руку планида толк-толк, ну, котелок и полетел в колодец.
Взяло меня за живое, вижу — человек явно народное добро ни во что не ставит.
— Достаньте, — говорю, — котелок чем хотите.
Что же вы думаете? — достал. Никакая планида не помещала. И после этого стал он лучше чуть-чуть. Да только ненадолго. Не сдержался он. Дневалил как-то, да и дал храпака. А я казармы обходил ночью. Смотрю, парень дрыхнет. Подошел, натурально, к нему и давай стаскивать оружие… Револьвер снял, шашку тоже. Сапог один хотел стащить для большего сраму, да думаю, проснется — не стал.
Взял я наган да как гаркну: руки вверх! Вскочил он — и орет: — Ой, батюшки, грабят!.. Планида моя разнесчастная!..
Взгрели тут как следует Закидайлу, а я ему после этого объявил: — Ну, теперь планиде вашей демобилизация подоспела, уволена она в бессрочный отпуск. Теперь вы сами по себе, а планида сама по себе, потому ей увольнительный билет выдан и литер также.
С той поры стал он бойцом, до конца службы в исправности был и домой поехал с честью.
Рассказывал сам потом про свою планиду: — Ерунда, — говорит, — это, баловство и распущенность! Всегда, — говорит, — планида будет несчастная, как зевать да лодырничать будешь!
— Кто у вас чаще всех неочередные наряды получает?
— Чиркин!
— А кто самый неряшливый?
— Неряшливый — пожалуй, Чиркин!
— Ну… а кто насчет симуляции горазд?
— О, насчет симуляции горазд Чиркин!
— Да это что у вас однофамильцев много: все Чиркин да Чиркин?
— Вот в том-то и штука, что у нас только один Чиркин в роте!
Желательно, чтобы:
1. Командир взвода заболел дезинтерией, а отделенные — малярией.
2. Военком уехал в отпуск.
3. Библиотекарь женился и на время закрыл библиотеку.
4. Политрук спал до 10 часов утра.
5. Стенкоры ослепли.
6. Начальство побольше отлучек давало.
7. Сапожник повыше каблук поставил.
8. Портной получше шинель перешил.
9. Лошадь возила на пост и в уборную.
10. Работница ухаживала за койкой, обмундированием и чистила сапоги.
— Товарищ доктор, уж сколько мы порошков Великанову передавали, а температура все такая же высокая.
— Сейчас узнаем. Великанов, что у вас болит?
— Слабость большая.
— Стул у вас был?
— Какой тут стул, ежели и на постели сидеть невозможно!
— Ну, на двор вы ходили?
— Помилуйте, лекпом и в коридор-то не пустит.
— Эк, непонятливый! Потребность у вас была?
— Только испить раз хотелось, больше никаких потребностей не было.
— Ну, что с ним сделаешь! А порошки вы принимали?
— Принимал, от лекпома принимал…
— И не действуют?
— Без надобности лежат.
— Как лежат? Где?
— В кармане. Почитай, штук с десяток накопилось.
— Как же вы говорите, что принимали?
— Чай, я не дурак. Какая с того польза, ежели выпьешь один, а на другой день в роту итти придется? Пускай лучше в кармане лежат — так-то спокойней!
— А ты мне, промежду прочим, скажи, — нагнулся к соседней койке красноармеец Иванюк, — скажи ты мне: могу я на недельку, того… домой?..
— Ежели есть обстоятельства — почему нет? Очень даже возможно.
— Ну, а ежели никаких — а? — Иванюк заговорил шопотом и сделал заговорщическое лицо…
— Эх ты, елемент! — сказала койка. — Позорный ты есть человек, и быть тебе на губе. Да таких красноармейцев…
Иванюк сидел в избе-читальне села «Гнилые луга». В читальне было много народу, и Иванюк говорил:
— Вот ты, Артюшка, предположим, избач, то есть культпросвет. А я? Имеешь ты понятие, кто есть я? Ну ясно. Как вы можете представлять о моей персоне? — горько усмехнулся Иванюк. — Темнота вы, вот кто…
— Небось, в отпуск, Степа — а? — спросил мужик Камыш.
— Фактично! На законном основании и согласно уставу внутренней и караульной службы Рекака-а. Ежели я желаю повидать свое провинциальное захолустье, заявляюсь до высшего командира и даю форменный рапорт: «Так и так, товарищ командарм, разрешите получить самовольную отлучку на столько-то ден», так и далее…
— И дает?
— Точка в точку. Как ты, говорит, у меня, товарищ Иванюк, примерный красноармеец, то жалую вам в 24 момента самовольную отлучку на пять дней. Только, — говорит, — срочно-спешно ворочайтесь и занимайте ваше почетное место на губе.
— То ись, как же это самое на губе?
— А очень просто, — весело сказал Иванюк. — Губа у нас такая есть. А как вы народ темный, то могу расшифровать: Губернская управления будущих атделькомов. Во!
Иванюк вытер с лица пот и гордо уселся на лавку.
— Значит, командиром будешь, Степа? — ласково спросила Нюша и покраснела.
— Обязательно. Безо всякого снисхождения! Ответственный пост и никаких гвоздей! Потому, примерному красноармейцу можно до главкома дойти. Во! В двадцать четыре момента.
Но тут Иванюк умолк. Из темного угла избы (не видать было) вышел отпускной красноармеец Пономарев и сказал коротко и ясно:
— Ты языком не бреши. Как есть ты самовольник и наводишь туман, то позор таким бойцам. А насчет ответственной должности верно. Перед судом ответишь. Факт!..
— Рыбников! Вы вчера в самовольную отлучку уходили?
— Нет, товарищ командир, не в самовольную, — мне Даша из соседнего дома велела притти.
— Ванюха, почему это приемный покой называется околотком?
— Потому что там частенько симулянты околачиваются.
— Степанов, ты веришь в приметы?
— Верю.
— Почему?
— Да как же не верить!.. Ушел я в самовольную отлучку, познакомился с девицей одной, зашел к ней в гости, а над дверью у нее написано: «мастерская нарядов». Потом как вернулся в часть, так сразу и напоролся на 5 нарядов.
— Вы говорите, что не можете отбывать военной службы, потому что вы левша?
— Так точно, товарищ доктор — на обе руки!
— Что ж ты в околоток не идешь? Ведь собирался?
— Да там врач сегодня не тот… он таких больных не любит. Лекарство от вашей болезни, — говорит, — близко.
— Где же?
— Да на «губе» — говорит…
— Так что, товарищ командир, в отпуск бы мне недельки на две: дома несчастье случилось…
— Какое же несчастье?
— Большое несчастье, товарищ командир: мать, отец, жена, брат, сестра, дядя, племянник — все при смерти. И у меня — зубы смешались…
— Да, это большое несчастье. Но как же так сразу все вдруг заболели?
— А я не знаю, товарищ командир: я им писал, чтобы заболели мать и отец, а они все сразу!..
— Врач. — У вас глаза больны от напряжения. Не читайте по вечерам…
— Чиркин. — Это можно. Потому как мы — неграмотные…
— Петров! Почему вы не доложили мне о вашей самовольной отлучке в город?
— А я знал, что вы сами об этом у меня спросите, товарищ старшина.
Вы, может, думаете, что я — какой-нибудь несознательный элемент?
Спросите любого, — всякий скажет, что Хомяков первый насчет всякой там примерности, и ежели в годовщину Красной армии подарок получил не я, а Соколов — будто это он примерный, — так тут, можно сказать, одна злая судьба моя и несчастные случаи.
Конечно, ежели вы спросите у командира нашего 2-го взвода, он вам, может, и не скажет, потому что зуб на меня имеет. Но спросите, к примеру, Мишку Степанова или Сашку Стулова… И они вам скажут, что Степан Хомяков — первый примерный.
Только вот судьба моя разнесчастная такая. Разные печальные случаи меня одолели.
При чем тут я, ежели табуретки никуда не годятся?! Они, хоша, верно, новые, но никакой в них крепости нету. Ну, сел я на нее (на то она сделана, чтобы садиться), сел, а у ней перекладина, знаете, и сломалась.
При чем тут я? Должен был я сесть, раз командир говорит «садитесь», аль нет?
А потом он меня же в работу взял:
— Что, — говорит, — табуретки-то для того и сделаны, чтобы ломать их?
Я ему: — Товарищ, — говорю, — командир взвода, сама она сломалась, я не при чем.
А он: — Сама не сломается, ежели вы не сломаете. Ребята, между прочим, ржут, курицыны дети:
— Он, мол, верхом на табуретку, — говорят, — сел и ногами о перекладину уперся — вроде как на стремена…
И врут все, потому я ногами чуть-чуть, самую малость дотронулся. Можно сказать, совсем не тронул. Тут час такой пришел, чтобы сломаться этой табуретке, — она и сломалась.
А командир говорит: — Вы не бережете народного достояния, товарищ Хомяков, это, — говорит, — несознательность…
Вот тут и поглядите… Хомяков говорит, — несознательный. Да кого хотите спросите… Сашку там Стулова или Мишку Степанова — всякий скажет… Ясно, что ни за что я пострадал.
Потом у меня случай приключился со стеклом. Ну, я виноват что ли, что оно разбилось? Я себе чистил спокойно винтовку, и больше ничего. Почистил, штык надел — все, как полагается. Хотел уже итти, как вдруг винтовка у меня в руках скользнула, прыгнула и — ба-бах по стеклу!
Стекло, конечно, нежное существо, разбилось.
Но при чем здесь я? А ведь опять влетело. На поверке вечером перед строем читали-читали, читали-читали, аж слушать обрыдло. И чего только тут ни говорили! И про ботинки, будто грязные они у меня, и про книгу, что в библиотеке брал, и про шинель, что дырки у меня на ей, и про табуретку вспомнили, и про стекло, и еще до чорта разного барахла напоминали. И все кончилось опять выговором за то, что не берегу я народного достояния. И напрасно все это говорили — потому не разобравши дела!
Перво-наперво — касательно ботинок. Как же это я достояние не берегу? Пуще глазу своего охраняю! Ежели каждый день ботинки мазать — сколько мази уйдет! А ведь она денег стоит. Я и не трачу ее, стало быть, берегу это самое достояние. Опять же о книге. Об этом уж просто зря говорили — потому, разве можно, чтобы книжку прочитать, и чтобы она такая же осталась, как была? Ясно дело, — порвется! Ежели бы не рвались книжки, так все были бы новыми, а то, вишь, в библиотеке сколько старых книжек!
Вот про шинель… Не разобравшись делом, говорят не берегу, дырки в ней обнаружены. А при чем я, ежели эти дырки прогорели?! Чай, ведь шинель-то не железная. Прогоришь, ежели на тебя угли упадут. Я сидел и грелся, — только и всего. Вообще можно сказать, понапрасну меня перед строй выводили. Я, так сказать, ни телом, ни духом невинен… Зря лишь на меня наговаривают…
— Ты чего, Петрухин, в потолок плюешь?
— Я, братец, чистоту соблюдаю, видишь, плакат висит: «не плюй на пол!»
— Великанов, в баню собирайся!..
— Мне, товарищ старшина, вредно в баню ходить, я завсегда после бани в весе теряю…
— Как так теряешь?
— Да вот прошлый раз до бани весил я ровно 4 пуда, а как в бане с меня всю грязь соскребли, — так я 3 пуда 5 фунтов весить стал… Можно сказать полчеловека от меня осталося!..
— Чиркин, почему вы плюете на пол? Вчера только плевательницы поставили!
— Боюсь я, товарищ лекпом, новенькую плевательницу запачкать!
— Курочкин отчего у вас ноги всегда грязные?
— От портянок, товарищ командир.
— А портянки — отчего?
— Должно быть, от ног, товарищ командир!
— Ну, брат Пупыркин, я теперь все предрассудки изничтожил, ни в какое суеверие не верю! Примерно, говорят: ежели подкову найти, то это, значит, к счастью.
— А вот намедни на кухню нашу комхозсод заглянул, а кашевар зачерпнул щей на пробу, да и вытащи вместя со щами подкову. Что ж, брат очень неантиресное счастье кашевару вышло: на губе трое суток отсидеть!
— Товарищ дохтур, живот чего-то болит…
— Где, вот тут?
— Туточка.
— И тут?
— И туточка.
Лекпом морщит нос, гладит больного по животу и авторитетно заявляет:
— Плохо питаетесь. Необходимо усилить питание. Вы красноармеец?
— Нет.
— Начсостав?
— Нет.
— Да кто же вы?
— Полковой повар.
— Ефрюха, нет ли покурить?
— Погоди, сейчас хлеб принесут, может быть, недокуренный попадется…
— Семка, а нам мясную порцию здорово увеличили…
— Из чего ты взял?
— Да мне в супе целый бычок попался!
— У нашего кашевара в башке винтика не хватает…
— Постой! Я его в супе нашел!
— Сидоров, в каких местах нашего союза встречается песчаная почва?
— А-а, знаю. В бачке с кашей из кухни нашей!
— Третьего дня я нашел в хлебе мочалку, вчера таракана, а сегодня — пучок волос. Это безобразие.
— Ничего подобного, это разнообразие!
Как приехали мы в лагерь, там, между прочим, я встретил друга своего и земляка Храмова Ваню, который есть в настоящее время красный кавалерист, и их эскадрон вместе с нашим полком в одном лагере стоял. И тут позавидовал я ему. Очень мне понравилось, что ходят они при шашке и в шпорах. Из-за этого у нас даже могли конфликты произойти по поводу женского пола. Стояли мы в горах, недалеко села расположены и живут в них люди некоторой иной национальности. Женщины там очень красивые, но языка они нашего не понимают, только и можно прельстить их видом своим геройским и шпорами, а чтобы разговорами умными и мыслями разными прельстить, то это дело совсем безнадежное…
Ну, и решили мы в первый же праздник смычку с мирным населением закрепить. Собрались мы пять человек все с одной палатки и наметили себе ближайшее селение.
Побежал к кавалеристам, нашел там Ваню и говорю ему:
— Друг, выручи. Идем на смычку, и потому очень мне необходимо шпоры надеть и саблю твою.
— Возьми, — говорит, — пожалуй, и штаны надень.
Пришли мы в село и встретили нас очень приветливо.
И попали мы очень удачно. У них был какой-то свой большой праздник, и все население было в сборе. Мы, конечно, подошли поближе к женской части и встали вместе с другими прочими.
Стал я всматриваться понемногу, и одна до того поразила мое сердце, что я даже мыслить об ней стал очень дерзко. Глаза у ней черные и жгучие, глянет, как штыком пронзит.
Ребята какого-то старика разыскали, который говорит порусски, и от него все объяснения получили. Оказывается, собрались все затем, чтобы наблюдать джигитовку. В джигитовка есть бешеная езда на лошадях с разными фокусами, от которых неизвестно почему головы на плечах целы остаются. И мы стали наблюдать. Вот выехали человек десять на конях, в черкесская, при кинжалах, и головы шарфами повязаны. Лошади, как дьяволы, бьются, ржут и брыкаются, даже смотреть опасно.
Ездоки, — нет чтобы ехать добром и держаться за что возможно, начали разные фортели выбрасывать. Выхватит кинжал, кинет его через голову переднему и на полном скаку поднимет его с земли. А то встанет на седло ногами и прыгает на нем, и нет ему ни страху, ни ужасу.
У меня даже волосы шевелиться стали, я и позабыл про любимую свою девушку.
И вдруг подходят к нам люди ихние и что-то просят у нас.
Привели старика того, что порусски знает, и он объяснил нам, что они просят нас показать, как мы джигитуем.
Ребята засмеялись несознательно и говорят:
— Нет, мы по пехотной части больше, а вон у нас кавалерист есть, он может вам все доказать, — и на меня показывают. Я так и ахнул, а они окружили меня и давай трепать, по плечу хлопают, шашку мою трогают и зубы кажут от радости, неизвестно какой.
Джигит, говорят, и губами причмокивают.
Признаться, я малость растерялся спервоначалу, и зубы у меня что-то постукивать стали, словно озябши я, но глянул в сторону и увидел с одной стороны, глаза ее пронзительные и жгучие, а с другой — услыхал насмешку товарищей моих, и будто чорт оседлал меня. Закричал голосом отчаянным:
— Давай любую лошадь, всем докажу!
И фуражку свою сбил набок показацки. Ударил сапогом, и звон шпор моих музыкой проиграл для меня. Глянул на всех орлом этаким и сам себе удивляюсь. Будто, вырос я, на голову выше. Вижу ребята не перестают смеяться.
— Что, кричу им, — зубы скалите? И шашкой взмахнул над головой своей буйной. И моментально подвели ко мне лошадь. В глазах тут у меня зарябило. Вижу, тот бешеный жеребец стоит предо мной, роет копытом землю и обдает грязной пылью парадное мое обмундирование.
— Подальше, — говорю поводырям, — куда прете с лошадью на живого человека?! — И засаднило вдруг мое сердце, заныло. Но выдержал я осанку, оглянулся кругом и снова встретился взглядом с этой прекрасной девушкой. И показалось мне, что улыбнулась она и головой слегка кивнула, как бы подбадривая меня.
Прыгнул мигом в седло и лег поперек его животом. Кругом засмеялись все, а конь на дыбы взвился, и едва его удержали в руках два человека.
Тут я почувствовал, что жизнь моя должна на этом месте разбиться вдребезги. Взвился мой конь, рванул ветром буйным, а я обнял его за шею, прижался к нему с смертельной тоской. И понес меня конь к моей верной гибели.
Как ветер в поле, как пуля летел я, и топот копыт будто гвозди в мой гроб забивал.
И вдруг брык, — оступился мой конь, и я набок свернулся, на одном кончике ноги удержался, а руками в гриву вцепился до боли.
Начал тут я разные фортели выкидывать. Люди-то, может, думают, что я джигитую, а мне страх смертельный от этой джигитовки.
Вижу — дело мое определенно гибельное. И решился я на отчаянность — спрыгнуть на полном ходу и пешком возвратиться обратно.
И хоть конь мой тем временем ровнее пошел и отстал от других, все же не в силах я спрыгнуть с него и трясусь на нем, аж внутренности все мои перепутались.
А потом прекрасный жеребец мой еще тише стал итти, и как видит, что нет ему от меня никакой обиды, шагом пошел, свернул в сторону, подошел к кустикам и стал губами листки ловить и поедать их.
«Вот ведь, — думаю, — хозяева-то какие! Намучают лошадь, а чтоб дать отдохнуть и перекусить малость, так некому. Благо, говорю, товарищ конь, что ездок тебе попал сознательный, тоже и лошадиную нужду понимать может».
И уж совсем я тут оправился, и словно не было у меня никаких переживаний. Слышу сзади вопли раздаются, оглянулся я и вижу — машут мне, назад зовут. «Ладно, — думаю, — куда мне торопиться!» Слез я с лошади и повел ее в поводу за собой. Встретили, конечно, меня смехом и шутками разными. Потому ребята объяснили, что только форма на мне кавалерийская для покорения женского пола. Я и сам понимаю, что оскандалился немного, со стороны-то оно, конечно, смешно. И тогда оставил я все свои мысли насчет смычки и женского полу и возвратился в свой лагерь. Возвратил костюм кавалерийский хозяину и молча ушел, даже спасибо не сказал.
Люблю я, товарищи, изредка по «толчку» походить. Много там интересного можно увидеть. Вот хоть взять этого, который кричит ежеминутно:
— Вот беспроигрышная, подходи к беспроигрышной! Двадцать копеек!
В корзине, которую симпатичное лицо держит в правой руке, много вещей. Тут тебе и бумажна стоимостью до 15 рублей, и портмонеты, и мыла.
В левой руке у симпатичного лица мешочек.
А в мешке — кубики.
Вытащишь из мешка кубик, посмотришь в прейскурант, а там против твоего номера и стоит: или мундштук, или открытка. Наперстки тоже часто попадаются.
Нельзя же, товарищи, все портмонеты да бумажники стоимостью до 15 рублей, а то и дороже выигрывать. А чтобы пустой кубик когда достался, этого никогда не бывает. Одно слово беспроигрышная.
Вот недавно иду это я по «толчку» и слышу, как симпатичное лицо кричит. Смотрю я: какой-то тип заплатил двугривенный и лапу в мешок сует. Сунул, помешал там лапой-то, словно ложкой в котелке, и вытащил один кубик.
Достало симпатичное лицо прейскурант и смотрит.
— На номер первый, — говорит, вам достался бумажник, получите!
И дает.
— Эх, — думаю, — а ведь этак очень просто, и я могу бумажник выиграть!
— А ну-ка, — говорю, — милый человек, дай-ка и мне счастье попробовать! А сам глаз не спускаю с бумажника. Чтоб, значит, заприметить, какой брать-то на случай выигрыша.
А денег у меня было три рубля. Ребята в роте дали купить трафареты, цифры то есть на летние гимнастерки.
Достал я один номер, что в мешочек в углу промежду прочими затерялся.
Гляжу — восемнадцатый. А симпатичное лицо уже прейскурант развернул и глазами по нему шарит.
— На восемнадцатый, — говорит, — номер ваш открытка досталась. Пожалуйте, — говорит, любую!
И дает целую пачку открыток.
— Эх, думаю, не тот номерок вытянул!
Взял я открытку, помню — еще барышня с собачкой изображена.
Положил я ее, открытку-то; в карман в шинель и за другим номерком полез. Достаю одиннадцатый.
— Пожалте, — говорит, — вам на одиннадцатый номерок мундштук. Дернул еще раз. Наперсток достался. Потом еще и еще, словом пришлось все три рубля, как они есть, выложить.
Выложил я три рубля и выигрыши стал подсчитывать.
А выигрышей этих, действительно, много было. Четыре открытки, три мундштука, два наперстка, три конверта, два зеркальца да карандаш с записной книжкой. Подсчитал я их и уходить хочу. А симпатичное лицо мне и говорит:
— Не изволите ли, — говорит, — еще попытать счастья? И мешочком трясет перед самым моим носом.
— Нет, — говорю, — не изволю. Потому денег, — говорю, — у меня кот наплакал, то есть ни копейки денег.
А он и говорит:
— Извольте, — говорит, — я для вас, как для военного, снисхождение могу сделать. Тяните, — говорит, — за четыре открытки да за мундштук. Вот, — думаю, — что значит, военному, везде снисхождение. — Правой рукой даю ему четыре открытки да мундштук, а левой в мешочек лезу.
Вытянул восемнадцатый.
— Эх, — думаю, — опять открытка.
А симпатичное лицо, должно, вошел в мое положение и снова предлагает:
— Тяните, — говорит, — еще, что с вами делать, за два зеркальца да за записную книжку.
Потянул я еще. Потом еще и еще, и когда в последний раз вытянул, опять оказался восемнадцатый номер, и опять выиграл открытку, да ту же самую — с барышней и с собачкой.
Фартовая такая барышня, со шляпкой. С этой открыткой в казарму пришел.
— Вань, а Вань! А хорошая барышня вон пошла, а? — обращается Великанов к товарищу, проходя однажды по городскому саду — постоянному местопребыванию Великанова.
— Вон-то? О, баба на ять, баба, знаешь, во! — И Вань под самый нос Великанова поднес руку, сжатую в кулак, с прямо стоящим большим пальцем.
— А слабо тебе, Великанов, развести антимонию с нею?
— Мне-то?
— Да.
— Ну, не Великанов я буду, если мне заслабит. Понял?
— А нут-ко!
— Давай, на сколько, чего?
— На одну булку.
— Идет, только не мешай, — понял?
— Идет!
Великанов быстро поднагоняет «барышню», покрякивает, похаркивает, осадив шлем на затылок. «Барышня» раз оглянулась. Он наперед:
— Извиняемся, с вами можно-с?
— Что?
— Поговорить маленько.
— Пожалуйста, к вашим услугам.
— А вот садитесь потолкуем.
Они опустились на скамейку: «барышня» — на одном конце, Великанов на другом.
— Ну, я слушаю, что вы хотели мне сказать?
— Мы-то? Меня зовут Митька Великанов… гг-ы, гг-ы.
Постепенно Великанов стал подсаживаться ближе к «барышне».
— А вас как будет звать?
— Вам это зачем?
— Это, гг-ы, гг-ы, у меня так, по привычке, вопче, конешно, остатки царского режима и… вопче… капитализма.
— Вы, говорите, капитализма. А что это такое?
— Это уж вы у моего политрука спросите. Он по этой части, вопче, спец. По суткам может говорить без остановки о разных капитализмах и прочее такое.
— А кто у вас политрук?
— Товарищ Куртилоп.
— Ну, о чем же он вам все-таки рассказывал?
— Не разберешь. Говорил много обо всем, а понять трудно, а все потому, что меня, значит, Митьку Великанова, бабы с ума сводют.
Тут наш Великанов подсунулся уж совсем близко, вплотную, и одну руку положил на ее колени.
Приятель Великанова, — Ваня, сидел на задней скамейке, завидуя успеху товарища. — Вот, чорт побери, булку, сукин сын, выиграл!
— Так вот, товарищ Великанов, нужно уметь вести себя получше, прежде всего, — оборвала «барышня» нежные попытки Великанова, — а для этого нужно внимательно слушать то, о чем на политзанятиях и в ленуголке говорит мой муж Иван Матвеевич. У вас сегодня тема о СССР была — так ведь?
При этих словах Великанов, как ужаленый, отскочил на противоположный конец скамейки. Быстро поправил совсем съехавший на затылок шлем. Потом он быстро подошел и, держа под козырек, проговорил:
— Товарищ политрукша! Разрешите уйти.
— В роту, на политзанятия?
— Так точно!
— Пожалуйста.
Великанов повернулся кругом и без оглядки, забыв даже про товарища, побежал в казарму.
А Вань все держался за бока, еле сдерживаясь от смеха.
Ротное красноармейское собрание в полном разгаре.
Докладчик кончил обширнейший доклад о международном положении и хозяйстве в части. Начали «преть». Выступление — 3 минуты.
Синицын Митька решил сказануть: уж больно каша размазня и щи кислее уксуса. Дошла его очередь. Он протискался к столу и начал:
— Я, товарищи, к примеру, хочу о каше, уж варят ее завсегда размазню и, опять, щи кислые.
— Товарищ, регламент истек…
— Да, я не досказал…
Ребятам хотелось дослушать предложение, послышались голоса.
— Дай докончить!..
— Придерживайтесь порядка, товарищ председатель, — сказал писарь. Ему поддакнули. Нарастал шум.
Председатель надрывался:
— Я голосую, кто за?..
— Позвольте в порядке голосования — заорал Синицын.
— Товарищи, кто за?..
— Если, так сказать, не давать высказаться, то зачем доклад разводить?.. При такой постановке, в случае войны с капитализмом…
— Не по существу, товарищ… Кто за?
— Дайте договорить!
Страсти разгораются:
— Неправильно!
— Закройсь!.. — громче всех вопит обиженный Синицын.
Наконец председатель, собравшись с силами, перекричал всех:
— Голосую, кто за то, чтобы дать товарищу Синицыну докончить?..
Установившуюся гробовую тишину прерывает Голос Синицына:
— То-то… Так бы раньше и сказал!
Культурный человек — наш Страшилов: он это на словах и на деле доказал…
Недавно он прочитал нам доклад о культурной революции. Ничего себе доклад, два часа длился. Ужасно устал Страшилов.
И, кончивши доклад, почувствовал он сильнейшее и законнейшее желание покурить (два часа воздерживался).
Закурил Страшилов еще в зале клуба и, выпуская клубы дыма в лица встречающихся ребят, сплевывая по сторонам, величественно проплыл в курилку. Здесь Страшилов повесил на потолок солидный плевок и, почувствовав прилив поэтического вдохновения, тут же написал следующее двустишие:
А вы говорите: некультурность! Двухчасовой доклад про культуру это вам не фунт изюму! Да?
— Прямо у нас не уборная, а сущий клуб: и гармошка, и пляс…
— И шахматы есть?
— Есть, — что ни шаг, то и мат…
— Ванька, что тебя так сфигурило?
— Сфигурит от этих холерных уколов!
— Ну, а как, поди, больно?
— Что больно?
— Да укол-то!
— Не знаю, завтра пойду колоться, увижу.
Один добрый шеф раз прислал в подшефную часть пакет с письмом.
В письме было сказано: «Присланного, дорогие товарищи, вам хватит на целый год». Дрожащими руками бросились разворачивать пакет и… нашли там календарь на весь 1929 год.
— Ты чего, Ленька, на меня косишься, одним глазом смотришь?
— По причине режима экономии: одним глазом я смотрю, а другой отдыхает!
Шел Чиркин по переулочку.
Видит, сидит в большой шляпе и пожелтевшем пальтишке худой человек с вывеской на груди:
«За 20 копеек предсказываю прошедшее, настоящее и будущее»…
Чиркин остановился и скинул с плеч мешок.
— Ну-ка, дядя, погадай…
Худой человек надел синие очки и взял за руку Чиркина:
— По планиде Арарат выходит, что едешь ты в деревню, что человек ты большого роста и что ты не то женатый, не то холостой…
— Холостой, сказал Чиркин.
— Молчи. Сам по планиде Арарат вижу, что холостой. В каком году родился?
— В 1904.
Худой человек задрал нос к небу и пожевал губами:
— По планиде Арарат выходит, что тебе 24-й год.
Чиркин испуганно выдернул руку.
— Во, чорт! Уж не колдун ли ты?
— Дай руку. По планиде Арарат выходит, что проживешь ты долго, долго, до того дня, покуда не помрешь…
— Женюсь, али нет?
— Жениться не женишься, а к восьмидесяти годам овдовеешь. Опять же радость тебя ждет…
— Уж не в председателя ли совета меня изберут?
— Уж не в председателя ли совета меня изберут?
— В председатели. И будешь кататься, как сыр в масле…
Чиркин полез за деньгами и восторженно бормотал:
— Ей богу, колдун! И насчет долгого житья, и насчет председателя, и насчет сыра в масле… Все правильно. Ей богу, колдун!
Худой человек встрепенулся и убежденно добавил:
— А еще по планиде Арарат выходит, что обкрадут тебя…
Чиркин взглянул на то место, где стоял мешок, и завертелся волчком: мешка не было. Чиркин весело хлопнул себя по коленке:
— Во, угадывает, так угадывает! Обязательно колдун!
Чиркин полез за деньгами и восторженно бормотал:
— Несчастная моя жизнь, мамзель; свободной минутки нет, чтоб с барышней объясниться. То беги полк на поверку собирать, то на покой его укладывать…
— Ну, какой же вы несчастный? Вы, вероятно, большой пост занимаете?
— Конешно. Дык я же полковой горнист!
Красноармеец подходит к грязной бабе, у которой на лотке грязные крашеные пряники.
— А я, бабушка, не отравлюсь твоим пряником?
— Что ты, милый, еще ни один из отравившихся мне не жаловался.
— Чего это Симков с поникшей головой ходит, будто она еле на плечах держится?
— А он вчера письмо домой писал: сто поклонов отбил и каждый — до сырой земли.
Кавалерист. Вот так неслись мы… как стрела… два поезда обогнали.
Пехотинец. Вре…
Кавалерист. — Не веришь? Спроси вот у Михрюткина…
Михрюткин. Правда… Только поезда-то стояли.
— Дорогая мамаша, спешу в первых строках своего письма сообщит, што я опасно заболел чихоткой. А застудился я по той причине, что я — кавалерист и завсегда имею дело с холодным оружием, так что в этом оружии холоду содержится до 50 градусов, как в Сибири.
Дорогая мамаша, ежели вы не желаете своему сыну смерти, то пришлите 20 рублей на усиленное и идиетическое питание.
Остаюсь ваш чихоточный сын кавалерист
— Вася, я хочу казенную гимнастерку загнать.
— Много мне за нее дадут?
— Много.
— Рубль дадут?
— Больше.
— Два?
— Больше. Три со строгой изоляцией.
Ванька с Митькой — приятели. К тому же земляки и оба чудаки большие. Каждый — посвоему. Ванька вечно зубоскалит. Все у него хаханьки да хихиньки, смешки да шуточки. А промежду прочим — парень хитрый: любит «подъехать», «подкузьмить», «объегорить» и просто поддеть за живое.
Митька тот в другом роде: улыбается редко, вид имеет мрачный и решительный. Только по глазам — простофиля-простофилей. Зато уж разотчаянная голова. Все нипочем и море по колено! И достоинства своего не уронит — н-не-ет ни за какие благи!
Бывало, еще дома, в деревне, идут когда в праздник вместе по улице: Ванька — Митьке:
— Мить, а Мить, слабо́ тебе учительше окно разбить? — Митька только уничтожающе посмотрит на Ваньку и презрительно сплюнет. А Ванька все свое: — А вот слабо́!
Тогда Митька уже в азарт!
— Кому мне-то? Слабо́?.. Гляди, только поравняемся. — И уже камень ищет. И, поравнявшись с учительшиной квартирой, — рра-аа-з… Стекло — дзи-и-инннь… А за окном испуганное: — Ах, батюшки, што эта?..
А Митька уже брызнул за угол, а там по огородам — и уже встречает Ваньку на другом конце улицы и торжествующе ухмыляется: — Што — слабо́.
Так и в остальном. Бывало только заикнется Ванька:
— Мить, слабо́ залпом две бутылки «первача» выдуть?
Выдует.
— Слабо́ солдатке Матрешке юбку на голове завязать? — Завяжет.
Не верите? Думаете, не сделает этого? Сделает, ей богу ж, все сделает, ничего не заслабит.
Подденьте его только, так он вам и с крыши спрыгнет, а своего достоинства не уронит. Уж будьте уверены!
Тошнехонько спервоначалу показалось Ваньке с Митькой в казарме. Куда ни кинь — все не то, все чужие. Попробовали приняться за старое. Ванька после обеда подзуживает.
— Мить, слабо́ бачек в помойку закинуть?
Митька размахнулся — рраз и готово. Доложили взводному. Тот заставил Митьку достать и вымыть и три наряда дал, а Ваньке выговор.
В другой раз пришли шефские комсомолки в казарму. Нарядные такие и пригожие. Ванька и подмигивает:
— Мить, слабо́ щупака задать вон эвтой… тоненькой?
А Митька уже и сам разгорелся. Красивая такая комсомолочка и простая. Красивше за Дуньку. Отошла в сторонку и рассматривает стенгазету. Митька за нею. Оглянулся — все вышли из казармы. Подвинулся и облапил. И «щупака» наровит, как Дуньке, бывало. Комсомолочка сначала испуганно пискнула, а потом вывернулась, да ка-ак саданет по щеке, а сама в крик. Сбежались ребята, окружили. А Митька стоит — дурак-дураком: глаза в землю, молчит и слюну пустил.
…Отправили Митьку на «губу»-матушку.
Сидит Митька день, сидит другой. На третий пригнали Ваньку. Провинился за что-то и тот. Сразу повеселело немножко. Потом опять скука, тоска… Главное, развернуться, созорничать негде. Сидят день, сидят другой, сидят третий. На четвертый Ванька глянул на Митьку, Митька — на Ваньку. И говорит Ванька:
— Митька… знаешь што?
— А ну што?
— Слабо́ тебе меня… по морде вдарить?
— Вдарю!
— Не вдаришь, слабо!
— Ай, вдарю.
— Да вот же слабо́!
— Нну, гляди ж… держись, рра-з!
У Ваньки нос на бок и «физика» красным окрасилась. А Митьке еще неделю «губешки» прибавили.
Протянули Митьку в стенгазете. Когда пришел с губы, хохочут ребята:
— Митька, глянь, как тебя разделали, ха-ха-ха.
— Вот дак разукрасили, гы-гы-гы-гы! Кэ-эк она ево зви-из-данет!
Митька подошел, глянул и… и самому смешно. Очень уж смешно разрисовали. А потом обиделся.
— А из-за кого терплю? — Из-за Ваньки, сволоча.
На завтра на политчасе политрук вызвал Митьку. И почал и почал. И бузотер, и слабист, и нехорошо это, и позорно. Ребята ухмыляются, а Митьку аж пот прошиб. Досталось и Ваньке, только совсем мало. Понял теперь все Митька. И даже осерчал после этого на Ваньку. Встретил вечером и кулаком: у-у, гад! Из-за тебя все. — И пообещал:
— Погоди ужо, вздую когда.
Весной стали писать в спорткружок. Записался и Митька. Потому скушно так. Другие книжки, газеты читают, а он на это не дюже горазд. И стал Митька спортсменом. Видит — прыгают, лазают, бегают… А ему все это — пустяк.
Ребята когда нарочно подымут веревку в полтора раза выше, и Митьке:
— Мить, слабо́ перепрыгнуть?
Митька воззрится на руководителя вопросительно.
— Как, мол?..
Тот только головой кивнет и ухмыльнется:
— Ничего, валяй, мол.
Митьке хоть бы хны, — пересигнет. И скоро сделался Митька лучшим спортсменом.
Митька с Ванькой и посейчас приятели. Только Митьку уж больше не объегоришь. Пробовал когда Ванька:
— Мить, а слабо́?..
Митька покраснеет от злости и Ваньке под нос кулаком.
— А это не хочешь? Понюхай, чем пахнет. За-бы-ыл?
Ванька сконфуженно отворачивается.
— Ну, как, Вася, нравится тебе легкая атлетика?
— Да ничего. Атлетика-то легкая, а только иной раз увечья после нее тяжелые бывают!
— Знаешь, я заделался футболистом.
— Ты? Не верю!
— Почему?
— Зубы у тебя целы, синяков на роже нет — какой же ты, к чорту, футболист?!
— Что ты, непутевый, все шляешься? Для чего у тебя голова на плечах поставлена?
— Как так для чего? Для футбола поставлена, чтобы мяч отбивать.
На конюшне нашего дивизиона происходило что-то неладное.
Дежурные по части доносили командиру о том, что по вечерам на конюшне слышны какие-то странные выкрики. И еще странным казалось то, что все это происходило в дневальство товарища Петренко.
Но, проверяя конюшню, дежурные ничего подозрительного не обнаруживали и находили дневального Петренко бодрствующим.
«Чего это Колька чудит? — думал я, дежуря по батарее, — не иначе, как от радости, что домой в бессрочный идет». Но догадки мои были прерваны показавшимся в дверях командиром батареи.
Я, конечно, отпечатал, как следует, шаг и к командиру с рапортом… Предложил мне командир сходить с ним в конюшню.
Подходим, это, мы к конюшне, и издали к нам басовитый разговор доносится.
«…Еще скажу вам, товарищи селяне, одно: буржуазия во всем мире — стерва, она хочет выжать с нас трудовые соки. Поэтому крепите красную оборону нашей красной страны. Если все трудящиеся возьмутся, то… Куда ты, старый, лезешь!.. Вороной, на место! Ишь, как чумбур грызет!..»
Мы с командиром ступили шаг вперед, и дальше услышали следующее:
«Граждане, благодарю вас за доверие. Собрание разрешите считать продолжающимся… Гнедой, говорю тебе, не лезь в чужой станок!.. На повестке дня вопросы… Гм… Какие же вопросы? Ага. О едином сельхозналоге, о неделе обороны. Возражений нет? Изменения, может, какие имеются?»
И потом слышим тенорочек такой, вроде деланный, отвечает?:
— Нетути!
«Добавлений к повестке нет? — спросил уже бас — считаю повестку принятой. Слово по первому вопросу предоставляю товарищу Горюкину».
Предоставив Горюкину слово, бас замолчал. Мы с командиром вошли в конюшню и в фуражнике увидели картину.
Два тюка сена вместо стола, на «столе» — фуражка, один тюк изображал стул. У стула дневальный — мой друг Коля Петренко. Когда мы вошли, Коля строгим голосом сказал:
«Гражданин Горюкин, прошу говорить по существу. То, что председателева жена нанесла вашей жене оскорбление, к единому сельхозналогу непосредственного отношения не имеет. И я…»
Коля не кончил, потому что заметил командира батареи. Петренко отчеканил твердым голосом рапорт, но по глазам было видно, что он слегка оробел…
Командир, конечно, смекнул, в чем дело (и я тоже), но все-таки, улыбнувшись, спросил у Петренко объяснения.
Дневальный, оправившись от смущения, рассказал:
— Так что, товарищ командир, на политзанятиях я всю теорию досконально произошел, а в практике, как, примерно, сельский сход провести — ни в зуб толкнуть. Вот я и практикуюсь: я даже не в очередь по конюшне дневалить выпрашиваюсь у старшины… Удобно тут… Только разрешите доложить, товарищ командир: я обязанностей своих не забываю и порядок среди лошадей строгий поддерживаю…
Командир улыбнулся еще шире и похлопал Петренко по плечу:
— Возражений, товарищ Петренко, нет.
Ежели по правде сказать, так все наше новое происхождение началось с бычиного, можно сказать, вопроса.
Ты сам посуди! Второй год в нашем селе коровы яловые ходят. Ни молока, ни приплоду, и поблизости нет ни одного быка, а в совхозе хоть и есть, так за сорок верст не наводишься, да и лупят по трешке за раз. Ну прямо, — тупик. Никакого выхода нет.
Вот тогда мой племянник Микишка и смозговал это дело-то. Дошлый он, — волк его заешь!..
Пришел это он осенью из Красной армии и не узнать. В галифах это, гимнастерочка, одним словом, сапожки. Чисто их там водят, нечего зря говорить.
Книжек понавез, картинок разных. Всю стену в избе залепил. Тут тебе и Ленин, и Калиныч, и про иропланты, и про особый хим и кансамолья. Одним словом, приходи, кума, любоваться.
Со свиданьем, конечно, братуха мой самогону наготовил — сынка попотчевать.
Что же бы ты думал?
Не стал!
— Вылейте, — говорит, — тятенька, эту, можно сказать, отраву и вперед себе не дозволяйте.
Ну, вылить-то не вылили. Шутка сказать, почти восемь пудов на закваску убухали.
Прямо сказать, не наш это Микишка, да и все. Диву даемся. Как-будто его там подменили, а он все это с книжкой ходит да карандашиком на заметку берет.
Чудеса! Писатель, — провались ты совсем!
Ну ладно! Вот, стало-быть, быки!
Быки-то они быки, а пуще всего бабы надоедают. Известно, ни маслица на расход, ни творожку на завтрак, ни ребятишкам молока. Прямо сказать, хоть сам бычиную должность справляй, так и то ладно.
Вот тут-то Микишка и удумал.
Вышел на собрании, поклонился всем, да и начал.
— Дело это, — говорит, — совсем плевое, ежели всем сразу взяться, нужно только в бычиное товарищество вступить.
Все так и покатились со смеху.
В товарищи к быкам!
Стенька Хрипунов, — пес на слова — кричит: «Должность эта для меня самая подходящая. Председатель, принимай меня в первую очередь, только чтоб бабий табун побольше, да чтоб телки были!»
Одним словом, потеха!
Однако угомонились. Микишка опять за свое. Слушаем — дело говорит парень.
Помозговали этак еще собрания два, погалдел он с нами — пиши секретарь приговор. Подписалось нас человек несколько.
Ну и вот! Ходу нам не дают на деревне. Зубы скалят. Быками называют. Я уж на старости лет не рад, что и записался.
Когда — ладно! Взялся наш Микифор за дела. Бумажки это пишет. Деньги под квитанцию собирает. Три раза в город пешком ходил. Одним словом, старается.
И что бы ты думал? Довел ведь до дела, ешь его мухи!
Приходит бумажка нашему бычиному товариществу, прислать представителя к такому-то числу для подписи условия и получения быка и деньги, чтоб третью часть.
Вот это дело! Вот тебе и бычиные товарищи!
Перестали уж над нами смеяться. Всяк торопится к нам скорее записаться.
Выбрали ехать меня с Микифором. Ладно — поехали.
В город угадали аккурат к Первому мая.
Вот тут-то уж насмотрелся я, чего там городской народ вырабатывает. Это вот праздник, так уж праздник, не чета нашей Миколе али там пасхе!
Что у нас в деревне за праздник? Набьется это народу в церковь, — не повернуться. Попы гнусят, аж в сон бросит. Девки полушалки разглядывают. Парни на девок смотрят. Мужики дремлют. У баб ребята орут. Одни старухи стараются, а потом, как выйдут из церкви, разговеются да набузуются пьяные, — шум, драка, безобразье.
Здесь, в городе-то, совсем подругому. Порядок это, — флаги тебе всякие, музыка.
Народищу! Глазом не окинешь.
Застряли мы это с Микифором в переулке и стоим, глазеем. Идут мимо нас, да все рядами, с флагами, под музыку.
По первоначалу Красная армия шла, — чистые все — любо поглядеть! Потом рабочие, — мужики и бабы, да все рядами, да в ногу, — конца краю нет.
Потом эти самые кансамолы. Не поверишь, нагишом, в чем мать родила идут, только что подштаннички коротенькие. И девки с ними тоже в подштанничках. Стыда-то сколько!
Потом ребятишки с красными платочками, — пионеры, что ли, или как их там.
Ну и много же их прошло! Страсть! Дивился я тогда, какой у людей приплод богатейший.
А они рядами, да с барабанами, — отдай все, да мало. Идут и все враз айкают. Ай-ай-рай-рай, ур-ра! Только ничего не разберешь, про что выкликают!
Потом пошло разное на машинах. Насажено на них разного народу: и татар, и башкирцев, и хохлов. Деревенская девка одна с ними сидит, а на одной машине стоят, — один с молотком, другой с серпом — ни дать, ни взять сват Савелий, — за руки обнявшись, держатся.
Трахтор проехал с двулемешным плугом. Дыму это да грому сколько! Прямо страсть!
Чудно смотреть, как он с двулемешником-то по камням прыгает. Люди мне тут рассказывали, что десять десятин в день пашет.
Вот бы этакую карьку, да к нам!
Потом тюремная повозка проехала с решоткою в окне. Сидит в ней какой-то бедняга, люди сказывали мне, что он Мопра прозывается, да все платочком сквозь решотку машет и кричит. «Не забывайте нас! Не забывайте».
Ну и скупой же, я тебе скажу, городской народ. Ведь не поверишь, ни один ему ничего не подал. Хотел было уж я Микифору сказать, чтобы спрыгнул он да подал ему хоть кусочек, — оглянулся, а уж Микифора-то и след простыл.
А уж музыка зажаривает, просто удивление! На что моя кобыленка плоха, а и ту удержать не могу.
Долго они так-то шли. Солнце стало садиться. Я уж все ватрушки поел. Полез опять в кошель, яичко взять, а сумочки-то с бычиными деньгами и нет…
Ах-ты! туда сюда! — Нет! Батюшки! Что делать? Микишка! Микиш..!
Тут милиционер подлетел.
— Почему такое шум?
— Бычиные деньги — 120 рублей.
— Какие бычиные? Почему деньги?
Одним словом, история вышла как следует.
И чтобы ты думал?
Пришел вечером Микифор на постоялый двор, веселый, что твой племянник, и сумочка с ним.
Как уходил он с телеги-то, так и захватил ее с собой от греха, да весь день и ходил с Красной армией, — дружков своих там нашел.
Сукин же ты, говорю, сын! Настращал меня до смерти. Из-за тебя портки полоскать пришлось.
А он ржет, как лошадь на овес.
— Видал, — говорит, — дядя, праздник-то? Вот бы нам на деревню этак-то.
А мне что? Деньги-то нашлись, вот главное.
Ну, ладно! На утро в управление насчет быка.
Ходили-ходили мы с Микифором по управлению этому от стола к столу, — тоска взяла.
Сидят это все за столами да все пишут и пишут, провал их возьми. Никак, видно, всего не перепишут.
Слова не добьешься. Барышни это на машинках стучат, только листочки летят. Какие-то с кожаными сумочками мечутся.
Целый день мы в этом управлении пробыли, и все ничего не выходило, да уж под конец только поймал Микишка какого-то в очках, прилип к нему, как банный лист, и не отстает.
К вечеру сквозь все переписки парень прошел, а выручил-таки быка.
Ну, уж и бык! Не бык, а можно сказать, отец родной!
Повели мы его в деревню. Телега, как лягушка, прыгает, да и кобыленка моя, того гляди, свалится, как он головой мотать начнет.
Я уж на деревне, что радости было, как мы быка-то привели, прямо и сказать не могу. Мой братан даже в колокол ударил, как все равно на пасху, а все Микишка! Деловой, сукин кот!
Теперь он все насчет клевера уговоры уговаривает. Гляди, добьется своего, как не хуже того с газетой, ведь уговорил-таки выписать.
В председатели мы его думаем выбрать, уж больно он парень-то хороший, — сквозь все щелки пролезет.
И все это, я так думаю, от Красной армии — уж очень его там обучили всему.
Прямо, можно сказать, не уступит он теперь городским, ежели еще не лучше их будет.
Солнце мелким решетом пыль по избе сеет. Степанида в переднем углу молится, поклоны бьет:
— Скоро ли сынок Ванюшка из армии воротится? Хоть бы одним глазком взглянуть.
Дверь настежь… Степаниду аж по глазам ударило. Протерла глаза, видит человек зеленый в дверях стоит, котомку снимает.
— Ванюша! Ванюшенька, любезный мой!
— Ты, мама, не плачь, потому свободно наводнение могит произойти.
— Ох, миленький, да как не плакать?! Тебя и не узнаешь!
— Где, мамаша, узнать! Я сквозь огни, воды и медные трубы произошел. Я, мамаша, всем бойцам пищу духовную вкладывал. Лекторный человек был я — вот кто…
В избу вошел Ванин дядя — Гаврилыч:
— Ах, племянничек! Живенького видеть, слава те…
Ванька щелкнул шпорами и взял под козырек.
— Расцеловаться бы на радостях, племяш!
— Никак не могу, дядя: согласно санитарному кодексу бацилла может пристать!
На столе самовар ворчит. Полна изба гостей у Степаниды.
Дядя Лаврентий, поглаживая бороду, спрашивает:
— Неизвестно ли вам, Иван Федосеич, когда сапоги в кипиратив прибудут, потому пока только штиблеты остроносые имеются. Только они на портянку, стервы, не хотят налазить!
— Я не сапожник и насчет сапожного товару компетенции не имею. Вот насчет капитализма это я могу!
— Валяй уж про капитализму — тебе виднее, а мы ученого человека послухаем!
— Мне для этого грахвин воды требуется, без него не могу объяснять — потому я человек лекторный и могу охрипнуть!
Отпив из кувшина, за отсутствием графина, Ванька прокашлялся и стал докладывать:
— В Европах сейчас капитализм в котле варится. И получается такой соус, что империализм супротив этого капитализма идет. К тому же стабилизация подвергнулась; одним словом, каша крутая заварилась. Только мы, бойцы энской части, под моим председательством такую резолюцию приняли, чтобы в два счета из капитализма окрошку сделать!..
Через неделю в бессрочный отпуск прикатил и Тимофей Григорьев. Он вместе с Ванькой в одном полку служил, полковую школу окончил и пом-комвзводом после стал.
Мужички к Тимоше:
— Скажи ты, сделай милость, чем у вас Ванька Трепачев в полку был: надо полагать, главным комиссаром? Такие слова, такие слова запузыривает — не выговоришь: язык сломаешь. Одно только поняли: говорил он про кашу, котел, окрошку. Он, видать, пишшей какой-то у вас заведывал?
— Пр-равильно! — подтвердил Тимофей, — Ванька-то у нас в кашеварах состоял.
Великанов в отпуску. Он «ораторствует» в военном уголке.
— Дык вот я говорю, граждане, что в военном деле главное — нециатива, находчивость то есть. Помню, как я на деникинском фронте был, взяли мы в плен белую орудию. Смотрим, — все в исправности, только замок, гады, уперли. Командир батареи говорит: «Великанов, помоги, будь добер выйти из положения, жалко орудию терять!..»
Ну, я моментально смотался, замок от сундучка приволок, вставил в орудию и команду подаю: левее, два нуля. Огонь! Целую дивизию беляков раскассировал из ихнего же орудия. Во!
— Что это ты, тетка Дарья, стала нос кверху задирать?
— А как же, милая, ведь сынок-то мой стал авиятором!
Жена приветствует демобилизованного мужа:
— Здравствуй, мой ненаглядный!
— Ненаглядный? Врешь, баба! Всегда был наглядным примером сознательности к службе… Сам командир роты говорил…
Отпускник. А в вашем селе есть читальня?
Парень. Что за вопрос? За кого вы нас принимаете?
Отпускник. А как туда пройти?
Парень. Право не знаю. Не бывал ни разу!
Рассказ этот, братцы мои, будет жалобный.
Потому и жалко мне трудов своих, да и обидно на темноту деревенскую, деревня же моя такая темная, что прожекторной роты мало, чтоб осветить.
А дело было так, расскажу уж по порядку.
Ехал я по демобилизации из полка с заветами и наказами разными, и по приезде в свою деревню выбрал один завет — военизацию населения и стал его проводить в жизнь.
Два месяца бился, а устроил в избе-читальне военный уголок, как говорится, на-ять.
Во всем этом пошел мне навстречу стоящий в городе полк. Съездил я в город и привез все, что надо для военизации.
Понавешал на стены две бомбы, пироксилиновую шашку, винтовку, патроны и даже пустой баллон из-под хлора. Ну, и плакаты там разные. Хожу по уголку и радуюсь.
Вот, думаю, соберутся мужички, уж я с ними поговорю, уж я их военизирую.
Так же и вышло: в день открытия собрались не только мужички, а даже бабы.
Вот, говорю, братцы тут штуки висят, и это все есть смерть — смертельное оружие. — Это не то, что плуг али борона, а все эти предметы убийственные, чуть тронь за что, так и потрохов ваших не останется…
Смотрю, мужики поотодвинулись назад, а тетка Анисья перекрестилась.
Ишь, думаю, страшно небось… Это вам не в поле пахать… Да, говорю, братцы, все эти штукенции смертоносные, страшней холеры, мора али чумы.
К примеру, эта бомба… Рвется на 250 осколков по три фунта и на 250 по полтора фунта…
Ежели ее взять да бросить, али она сама сорвется со стенки — не только вы, а волосья ваши вряд ли целы будут. А ежели еще газ этот удушительный пустить, так и одежды вашей не останется… Потому это смерть и гибель.
Взял я бомбу в руки и показываю народу. Смотрю — у мужиков коленки дрожат, а сами они исподлобья на двери косятся. Тетка Анисья молитву шепчет.
— А вот, говорю — пироксилиновая шашка. Ежели ее взорвать, али сама взорвется (был у нас в полку такой случай), так вся наша читальня и вы и я на кусочки разлетимся и под небо взлетим, и костей не останется, и мозги разлетятся…
Тут баба Акулина — принесла ее нелегкая — как взвизгнет да как бросится под скамью… Забилась туда, плачет и угодников поминает. А мужики пятятся к дверям. И вид у них перепуганный. Я ж крою дальше.
— А вот, — говорю, — винтовка. Пробивает 18 грудей мужских и 18 женских. Мясо ли, кость ли, хрящ ли, — пуля идет, как по маслу. А вот самая страшно-взрывчатая — вещь — динамит. От этого уж не спасешься. На месте читальни будет яма, как овраг за рекой, а кишки ваши будут висеть аж в лесу на деревьях, сердце, желудок, печенки, селезенки…
— Спасайся кто в бога верует! — вдруг завопил дед Аким и бросился к двери…
Тут что-то непонятное случилось. Завизжали бабы, заревели мужики и, перекидывая скамьи, ринулись наружу. Вмиг опустел уголок. Остался один я да баба Акулина, да и та обмерла от страху.
С тех пор в читальню никто не ходит.
Несознательный у нас народ, темный, как 12 часов ночи. Куда им понять военизацию! Обидно и жалко.
А обиднее всего, что мне теперь ни в чью избу нельзя войти — чуть сунусь, бабы в плач.
— Не заходи, голубчик, пожалей малых ребят, касатик! Может у тебя в кармане пиксалин — взорвешь всех…
Тьфу, темнота несуразная!
Вначале Зав сотвори циркуляр о Неделе обороны и специальное делопроизводство. И бысть день первый и ночь первая Недели обороны.
И отдели Зав хляби чернильные от гор бумажных, исходящие от входящих. И бысть день второй и ночь вторая Недели обороны.
И закупи Зав (в порядке хозрасчета) звезды, нагрудные и прочие жетоны и значки посеребрянные и позолоченные. И рече Зав: «Да будет свет от звезд и прочих значков Осоавиахимовских». И был свет. И бысть день третий и ночь третья Недели обороны.
Узрел Зав пустоту некоторую и посеял он протоколы. И стали произрастать (на бумаге) кружки: стрелковые, планерные, моторные, модельные и прочие растения на потребу отчетов пред вышестоящими органами. И бысть день четвертый и ночь четвертая Недели обороны.
И сотвори Зав всякую живность — мышей и крыс — благо бумажного корму хватает с избытком. И сотвори также слонов из мух по поводу своей плодотворной работы. И бысть день пятый и ночь пятая Недели обороны.
Заскучал Зав в одиночестве и сотвори заместителя себе по образу и подобию своему — такого же бюрократа и головотяпа. И бысть день шестой и ночь шестая Недели обороны:
На седьмой день взглянул Зав на дела рук своих и возрадовался. А, возрадовавшись, сдал Неделю обороны архивариусу и опочил. И бысть день седьмой и последний и ночь седьмая и последняя Недели обороны.
Костина послали на швейную фабрику. Тут-то он и решил себя показать.
Прежде всего он решил познакомить членов кружка военных знаний с гарнизонным уставом. Разбил всех работниц по караулам, учинил развод, как полагается, расставил посты и подошел к часовому у стола.
— Дай винтовку! — Та подала.
— Сюда все! — закричал обучающий. — Правильно? — спросил Костин кружковцев. — Нет, в корне неправильно. Этак приедет Чемберлен, всех голыми руками возьмет. Никому нельзя отдавать винтовку, пусть хоть брат, хоть сват, хоть мать родная — все равно гони к чертям и — никаких. А если силком будут — стреляй. Поняли? А тебе для первого разу — один наряд.
— Дай-я, товарищ обучающий, — подскочила одна вихрастая.
— Товарищ командир, а не товарищ обучающий, — сердито поправил Костин. На, вставай, только смотри!..
Вихрастая взяла винтовку и гордо встала у стола. Костин развел остальных и опять вернулся к столу.
— Молодцом стоит, надо будет поощрение сделать, — шепнул он карначу.
— Дай винтовку, — спросил он, протягивая руку. Девушка усмехнулась, но винтовку не дала.
— Вот, правильно, — похвалил Костин: Хоть брат, хоть сват, хоть мать родная, все равно.
Он еще раз обошел посты и решил закончить занятия.
— Ну ладно, постояли и будет, давай винтовку, — подошел он к часовому.
Вихрастая только выше подняла голову.
— Слышишь? Хватит, мне надо итти…
Молчание.
— Да что ты, очумела, что ли? — не на шутку рассердился обучающий и решительно направился к печке.
— Не подходи, убью, — закричала вихрастая и подхватила винтовку на руку.
Костин в испуге попятился: «Сдуру ведь и пальнет», думал он, вытирая пот.
— Отпусти, а? — начал упрашивать обучающий.
Но часовой был неумолим.
— Что тут делать, вот влопался! — чуть не плакал обучающий…
— Знаешь, ты ее смени, — шопотом предложил секретарь ячейки.
— То есть как?
— А приведи меня как часового, и произведи смену. Вот тебе — и винтовка!
— Тьфу, а ведь верно. Как это я…
— Пост, смир-р-но!
Вихрастая была сменена.
— Ну что, как? спросили Костина на другой день сослуживцы и товарищи по ячейке Осоавиахима.
— Дисциплина расшатана, — пожаловался Костин и попросил его заменить.
— Давно у вас стрелковый кружок?
— Уже полгода…
— Что же вы за это время сделали?
— У-у, брат. Организовали на-ять. Во-первых, председателя выбрали, во-вторых, секретаря, в третьих, хранителя винтовок, в четвертых, заведующего патронами, в пятых, добавили пяток новых винтовок, в шестых, провели 77 заседаний, в седьмых, развесили сотню плакатов, в восьмых… да что, брат! Делов наделали — вагон.
— А стреляли?
— Вот разве только не стреляли… Хорошо, что напомнили!..
— Зачем это в селах военные уголки построены? Один вред от них получается.
— То есть, как это?
— А очень просто. Написал я своему папаше — у меня, мол, траектория сломалась, гоните, родимый, 15 рублей, не то меня под суд упекут… И что же? Получаю я ответ: «Дорогой сынок, был я в военном уголке, и руководитель мне все в точности про траехторию изъяснил и как помочь тебе. Посылаю тебе в этом письме мулек, продай его и заплати за поломанную траехторию!..» Фукнули мое денежки через этот военуголок!
— Послушайте, у вас чересчур шумно. Нельзя ли здесь найти какой-нибудь тихий уголок?
— Отчего же нельзя? В
— Ну, как у вас военработа?
— Очень даже прекрасно: так сказать, превысили норму — производственное задание выполнили на 200 %.
— А что вы сделали?
— Да шефу нашему — полку — вместо одного целых два доплатных письма отправили!
— А какие у вас отношения между КВЗ и волисполкомом?
— Самые короткие: волком всегда в отношении пишет:
«В просимой сумме отказать».
Инструктор стрелкового кружка, видя, что из обучающихся никто не может попасть в цель, сердито вырывает у одного винтовку.
— Эх, вы! Дайте-ка, я вам покажу, как надо стрелять. Смотрите! Ба-бах…
— Промах, товарищ инструктор.
— Я показал, как
— Опять промах, товарищ инструктор!
— Это все
— Не попали, товарищ инструктор!
— И я говорю: не попали! А нужно попасть! Понятно? Ну, пока на этом и закончим урок.
— Мы вам дадим подходящего руководителя…
— Уж вы нам лучше дайте приходящего, чтобы на занятия приходили!
— Почему это наш делопроизводитель всегда прекрасно стреляет, а сегодня все пули промазал?
— Не может он сегодня хорошо стрелять, если заведующий все промахи дает, этак сначала в мишень попадешь, после — под сокращение!
— Вы, товарищ Фунтиков, никогда не целитесь, потому у вас и попаданий нет.
— А что я волокитчик какой-нибудь, чтобы сначала прицеливаться, а потом уже стрелять?! Я — сразу бац, и ваших нет!
— Что такое мертвое пространство?
— Это — наш военный уголок!
— Слышишь, Ванька! Чего ты тут ищешь: днем да еще с огнем?
— Отстань, Мишка. Некогда! Ищу Осоавиахим …части, потому членом хочу вступить, а найтить вот уже четвертый месяц никак не могу.
Зуммер — прибор в фоническом телефоне, служащий для вызова.