В 1808 году шестидесятилетний историк изумлялся, как же поменялись мода и обычаи со времен его молодости. Салфетки теперь использовались не только во время обеда с особо почетными гостями, но и во время любого приема пищи. Богатые мужчины разгуливали по городу с часами на замысловатых цепочках. Табак – когда-то привычка лишь избранных – стал всеобщей привычкой, а хранить его начали в красивых коробочках. Некоторые новшества появились совсем недавно, и можно даже назвать дату их рождения – например, панорамные окна вошли в моду около десяти лет назад. Другие изменения можно измерить в дюймах: когда-то ширина рукава женской одежды составляла один фут, нынче же было модным носить рукава на шесть дюймов шире. Ну а последним криком моды стала юбка в сто складок «совершенно нового стиля», сшитая из флера, создающего ощущение «невероятной воздушности». Изменения касались не только высшего общества. Простые люди также носили «новую и чудную одежду», например съемный воротник, способный вдохнуть новую жизнь в вышедшее из моды пальто. Еще одна новинка – льняная рубашка с коротким рукавом, идеально подходящая для лета и, как замечает хроникер, особенно популярная среди полных людей. «Легкомысленные слуги» одеты в черные шелковые штаны, отделанные двойной строчкой. И в завершение: пожалуй, главным трендом последних лет стало превращение животных в маленьких модников[28].

О своих наблюдениях наш историк писал вовсе не в Париже или Лондоне, а в Янчжоу, процветающем китайском городе на нижнем берегу реки Янцзы, расположенном примерно в 200 километрах от Шанхая. В своих записях, опубликованных в 1808 году, поэт Лин Сумен описал стремительно меняющийся мир товаров, который спустя два века станут считать отличительной чертой современного Запада. Конечно, то, что было модным на улицах Янчжоу, не было в точности таким же модным в каком-нибудь салоне Парижа или в городском парке Лондона. Лин, к примеру, описывает популярные в его время и не виданные в Европе «ботинки-бабочки» с большими сатиновыми бабочками на каблуке и на носу ботинка, а внутри – со стельками из английской шерсти или шелком из Нинбо, а также модных домашних питомцев: куриц из Кантона и крыс с «Запада». И все же стоит нам лишь заменить разные виды бабочек на разнообразные формы пряжек английских ботинок, нефритовые шкатулки для табака на серебряные табакерки, «западных» крыс на экзотических попугаев и золотых рыбок, да добавить к этому хор европейцев, жалующихся на то, что слуги копируют одежду господ, – и вот разница между двумя частями света уже не так бросается в глаза.

Исследователи потребления чаще всего связывают возникновение этого феномена исключительно с западным миром. Мы привыкли слышать, что Запад был не только колыбелью современности, но и местом, где зародилось общество потребления. Несмотря на всю разницу в своих взглядах, влиятельные историки Фернанд Бродель и Нил МакКендрик оба видели в моде сердце западного капитализма, ту силу, которая стоит за устойчивым развитием, желанием покупать и инновациями. Они были уверены, что во Франции и Великобритании XVIII века уже существовала мода, значит, именно там и берет свое начало современность. А вот в Китае, по их мнению, моды не было. МакКендрик датировал рождение общества потребителей третьей четвертью XVIII века и родиной его назвал Великобританию[29].

Но действительно ли общество потребления родилось в XVIII веке в Великобритании? Разумеется, исследователи собрали неоспоримые доказательства увеличения объема товаров в Великобритании и ее американских колониях в XVIII веке. Однако их коллеги, специализирующиеся на более ранних европейских периодах, были не очень-то довольны тем фактом, что их предметы изучения рассматриваются как нечто статичное, дефектное, чуть ли не всего лишь в качестве «традиционной» предыстории главной драмы – рождения современности в Великобритании Георгианской эпохи. Гонка между историками начала набирать обороты после того, как один за другим они решили провозгласить «потребительскую революцию» в том периоде, которым занимаются. Исследователи эпохи Стюартов объявили, что рождение потребления произошло в Англии XVII века, исследователи Ренессанса нашли его первые признаки во Флоренции и Венеции XV века, а специалисты по Средневековью углядели его в том, что представители этого периода любили есть говядину, пить эль и играть в карты. Между тем ученые из Китая добавили, что во время правления династии Мин (1368–1644) также существовал культ вещей, поэтому этот период заслуживает того, чтобы быть отнесенным к «раннему Новому времени»[30].

Метафора о рождении заставляет нас задуматься о важности, которую историки приписывают нахождению начала, и той ограниченности взгляда, к которой подобный подход может привести. Фокус на поиске страны, в которой зародилось общество потребления, отвлекает историков от сравнения культур и превращает прошлое всего лишь в прародителя настоящего, в этап на пути к сегодняшнему обществу одноразового потребления. Поэтому иногда сложно понять, в чем была особенность использования вещей в ранние периоды истории. В двух следующих главах мы предпримем попытку более полно изобразить эволюцию распространения вещей по миру между 1500 и 1800 годами, проведем параллели и увидим неоспоримые различия. Не существовало какой-либо единой культуры потребления Нового времени. И в Италии эпохи Ренессанса, и в Китае позднего периода эпохи Мин (1520-е—1644-й), и в Нидерландах, и в Великобритании в XVII и XVIII столетиях наблюдался заметный рост имущества у граждан. Везде имелись магазины, везде существовали понятия хорошего и дурного вкуса. Все эти общества активно развивались, но каждое по-своему. Направление, которое выбирал поток товаров, зависело отчасти от правительств и рынков, доходов и цен, уровня урбанизации и социальной структуры. Однако, я надеюсь, на страницах двух последующих глав я смогу показать вам, что главным фактором, влияющим на потребление в этих обществах, было отношение людей к вещам, что именно оно превращало одних в более активных потребителей по сравнению с другими.

Одним из достижений трех столетий между 1500 и 1800 годами стало то, что к миру товаров приобщились далекие континенты. Конечно, межрегиональная торговля процветала и в более ранние периоды: Великий шелковый путь соединял Азию со Средиземноморьем начиная с 200 г. до н. э; к 800 г. н. э. страны Индийского океана представляли собой динамичную, развитую зону торговли. Этот ранний период очень часто ассоциируется у историков с перцем и пряностями, изысканным шелком и другими дорогими товарами. Сейчас понятно, что уже тогда сахар, финики, ткань и различные оптовые товары, такие как древесина, составляли значительную часть торгового оборота. К началу XII века гладкоокрашенным и набивным ситцем из Индии торговали уже в Каире и Восточной Африке[31]. Венеция, Флоренция и Генуя служили мостиками между Европой и миром Востока – именно в эти города восточные торговцы привозили шелк и турецкие ковры, а увозили из них европейские металлы и меха. Главное изменение, произошедшее после 1500 года, заключалось не только в том, что были открыты Северная и Южная Америки, но и в том, что все эти торговые зоны были объединены в по-настоящему глобальную сеть. Бо́льшая часть торговли осуществлялась по-прежнему на региональных рынках, однако теперь она получала «инъекции» товаров из других уголков мира. Чай, фарфор и даже сахар отправлялись из Китая в Европу, Америку и Японию[32]. Американский табак, индейка, кукуруза и батат отправлялись в Китай, а хлопчатобумажный текстиль из Гуджарата и с Коромандельского берега находил своих покупателей не только на привычных рынках в Японии и Восточной Азии, но и в Европе, а также в ее колониях за Атлантическим океаном.

Торговля и потребление – это, конечно, не одно и то же. Торговля представляет собой обмен товарами. Потребление является приобретением людьми товаров и последующее их использование. И все же первое является главным двигателем второго, а поэтому и важным аспектом нашего исследования. В течение трех столетий – с 1500 по 1800 год – международная торговля росла с беспрецедентной скоростью, в среднем на 1 % в год[33]. В 1800 году по мировому океану транспортировали в 23 раза больше товаров, чем три столетия назад. Эти параметры роста особенно впечатляют, если задуматься о том, что они были характерны для периода, предшествующего Промышленной революции, для мира, который еще не знал о крупном, устойчивом экономическом росте. По некоторым оценкам, в течение этих трех столетий ВВП и Европы, и Китая рос не более чем на 0,4 % в год, да и рост этот был обусловлен прежде всего увеличением численности населения. Если пересчитать ВВП на одного человека, то в Европе этот показатель упадет до 0,1 %, а в Китае до 0 % в год[34]. При таких низких значениях ВВП рост торговли действительно мог привести к колоссальным изменениям. Появился более широкий ассортимент товаров, кроме того, люди увидели товары, о которых ранее не имели никакого представления, например, набивной ситец из Индии и какао из Нового Света. Расширялись торговые связи, что, в свою очередь, способствовало развитию специализации и разделения труда. Вместо того чтобы есть фрукты и овощи, выращенные собственными силами – как большинство крестьян в период Средневековья, – все больше и больше людей продавали и покупали продукты на рынке. Однако рост торговли не привел к полной трансформации. Даже в передовых европейских странах многие домохозяйки продолжали шить и вязать по крайней мере некоторую одежду для членов семьи, а передавали ее из поколения в поколение вплоть до начала XX века. Кое-где некоторые крестьяне все так же питались продуктами, выращенными в собственном огороде. Однако увеличение числа торговых связей все-таки привело к изменению баланса потребления, его ориентированности и объема. Выбор и покупка товаров на рынке становились нормой, а домашнее производство и дары постепенно уходили в прошлое. В этом смысле торговля и потребление шли рука об руку.

В XVI и XVII веках торговый поток двигался главным образом с Востока на Запад. В отличие от Испании и Англии, империя Мин не являлась мировой державой. Запрет морской торговли действовал на протяжении почти всего времени правления этой династии. Официальный «морской запрет» был введен в 1371 году с целью борьбы с пиратством и контрабандой, а отменен лишь в 1567 году. Семь крупномасштабных морских экспедиций под предводительством евнуха Чжэн Хэ в 1405–1433 годах, учрежденных императором Чжу Ди, были скорее исключением, нежели правилом, и последующие императоры отказались от проведения активной политики расширения торговых связей с соседними регионами. Тем не менее купцы продолжали находить неофициальные и нелегальные пути для торговли. Так как иностранные торговцы официально могли попасть на территорию империи только в качестве членов дипломатической миссии, очень часто, прикрываясь подношением даров китайскому двору, подобные представительства эффективно выступали в качестве торговых делегаций. Что касается контрабанды, то тут все происходило в куда больших масштабах. В середине XVI века пират Ванг Жи имел в своем распоряжении несколько сотен кораблей и 100 000 человек[35]. Многие китайские купцы обходили «морской запрет», просто селясь на островах у южно-восточного побережья Китая. Торговля текстилем осуществлялась главным образом через государство Рюкю (сегодня это префектура Окинава). Первыми европейскими купцами, основавшими торговое поселение, были португальцы: в 1557 году они высадились именно на южном побережье в Макао. Спустя несколько лет, в 1573 году, испанские галеоны начали прибывать в Манилу на Филиппинских островах. В 1609 году Антонио де Морга, президент аудиенции Кастильской Короны в Восточной Индии, составил список китайских товаров, которые были доставлены туда на джонках для торговли с испанцами. Некоторые являлись настоящими предметами роскоши – изделия из слоновой кости, бархат, расшитый золотом, жемчуга и рубины, перец и пряности. На продажу были, однако, выставлены и товары рангом чуть ниже:

Международный рынок наполнялся все бо́льшим и бо́льшим количеством вещей. Все же до середины XVIII столетия сделки были неравноценными. Европейцы платили Китаю не товарами, а главным образом серебром, которое добывали в Новом Свете. Именно серебро можно считать ключевым двигателем роста рынков, ведь оно «смазывало» механизм торговли и монетизировало общество, предоставляя ему больше возможностей для покупки и продажи товаров. Китай крайне нуждался в серебре. Серебряных рудников в империи насчитывалось немного, в то время как запросы императорского двора, для которого серебро являлось главным источником жизненной силы, казались безграничными. Китайские купцы с жадностью набрасывались на серебро, которое иноземные торговцы привозили им в обмен на китайский фарфор и текстиль. До 1520-х годов бо́льшая часть серебра поставлялась из рудников в Центральной Европе и Японии. В следующем столетии источником драгоценных слитков стала Новая Испания. Испанские чиновники того времени настолько погрязли в коррупции, что сейчас не представляется возможным узнать, насколько истинное количество вывезенного серебра отличается от официальной цифры, зафиксированной в документах. Тем не менее неоспоримым фактом является то, что галеоны ломились от тяжести, отправляясь из Акапулько в Новом Свете в Севилью в Старом, а далее в Амстердам и Лондон, где Голландская и Британская Ост-Индские компании грузили прибывший товар на свои корабли, чтобы заплатить им в Азии за пряности, фарфор, шелк и ситец. В начале XVII века по меньшей мере 60 000 кг испанского серебра привозилось в Китай ежегодно. В 1602 году один из чиновников в Акапулько официально сообщил испанскому императору, что в Манилу за все время было отправлено 345 000 кг серебра[37]. И все же даже тогда Китай не был полностью закрытой страной. В классическом романе китайской литературы «Сон в красном тереме» (1791) встречаются и европейские часы, и ткани, а также вина и собаки породы далматин, привезенные из западных стран[38].

Тем не менее история международной торговли – вовсе не простая история успеха. Торговые войны, пираты, коварные океаны мешали передвижению товаров. В 1498 году первый корабль Васко де Гамы бросил якорь в Кожикоде, на Малаборском побережье юго-западной части Индии. Спустя два столетия одна из крупнейших европейских торговых компаний в Ост-Индии – Голландская Ост-Индская компания (нидерл. Verenigde Oostindische Compagnie, сокр. VOC) – имела лишь две сотни кораблей. Вплоть до 1700 года все европейские корабли вместе взятые ежегодно привозили из Азии до 23 000 тонн товаров в год – сегодня такое количество уместилось бы на двух контейнерных суднах. В начале XVIII века VOC отправляла в Азию не более 30–40 кораблей в год. Однако корабли становились все больше и возвращались все с бо́льшим грузом. Скажем, в 1680-е годы корабли компании в среднем привозили из Азии в Европу 9800 тонн товаров в год, а уже в 1700-е количество привезенных товаров увеличилось более чем в два раза (22 000 тонн)[39]. Все больше кораблей бороздили Балтийское и Средиземное моря, и о важности этого факта нельзя забывать. В XVII веке голландцы контролировали торговлю сельдью: бо́льшую часть рыбы ловили в Северном море и затем экспортировали, предварительно засолив, в земли Балтики и Германии. Проводить прямые сравнения между торговлей внутри Европы и торговлей между Европой и Азией опасно, ведь сами перевозки, груз, ценность и качество товаров радикально отличались друг от друга. Чтобы доплыть из Амстердама до Голландской Ост-Индии, надо было преодолеть 13 500 морских миль, в то время как от Амстердама до Копенгагена путь составлял 641 морскую милю. Прибыль с тонны перца или фарфора в разы превышала прибыль с тонны сельди. При этом внешняя торговля значительно проигрывала внутренней по показателям веса и объема: доля Голландской Ост-Индской компании от общего количества торговых операций Голландии никогда не превышала одной четвертой. Тем не менее высокая цена товаров придавала торговле с Азией существенную значимость. По некоторым оценкам, к середине XVIII века годовой доход компании составлял 20 млн гульденов – это больше, чем любой доход голландцев от торговли с Балтикой[40].

С конца XVII века торговля начала смещаться в сторону земель, расположенных по другую сторону от Атлантического океана, и ярче всего это изменение отразилось на английской экономике. В 1630-х годах Англия поставляла в остальные страны Европы главным образом шерстяные вещи. К 1700 году их место было занято экзотическими товарами из Нового Света: сахаром, табаком, чуть в меньшей степени кофе[41]. Однако новый мир за океаном не только поставлял дешевые диковинки, собранные с полей рабами. Он, в отличие от Китая и Испанской монархии, предоставил Европе быстро растущую потребительскую базу. Летом 1647 года Ричард Лигон прибыл в Барбадос из Англии на корабле под названием «Ахиллес», загруженном 350 тоннами товаров. К концу своего трехлетнего пребывания на острове он отметил товары, которые пользовались здесь спросом. К берегам Барбадоса ежегодно причаливали сотни кораблей. Они привозили не только «слуг и рабов», но и «все виды одежды, как из льна, так и из шерсти; лекарства, шляпы, обувь, перчатки, мечи, ножи, замки, ключи и так далее. Всевозможные виды продовольственных товаров, которые способны не испортиться за такое долгое морское путешествие. Оливки, каперсы, анчоусы, соленая рыба и мясо, маринованные ставриды и сельди, вино всех сортов и прекрасное пиво из самой Англии»[42]. И это было лишь скромным началом. Когда Лигон пересек Атлантический океан, в Вест-Индии и североамериканских колониях проживало едва ли больше 100 000 английских переселенцев. К тому моменту, когда американские патриоты провозгласили в 1776 году свою независимость, их численность приближалась уже к 3 миллионам. Настоящий бум в торговле произошел в течение десятилетий, последовавших после 1700 года. В тот год Англия экспортировала в Вест-Индию товаров на сумму £205 000. Спустя 70 лет доход от экспортированных товаров составлял уже £1,2 млн. За этот период еще больше вырос экспорт товаров в Северную Америку – с £256 000 до £2,5 млн особенно увеличился ввоз товаров из металла и изделий из шерсти. На протяжении всего XVIII века американские колонии, Вест-Индия и Западная Африка постепенно превращались в важную часть внутреннего рынка Великобритании, а к концу столетия на эти регионы приходилась уже третья часть британского экспорта. Для сравнения: в 1700 году туда отправлялась всего лишь десятая часть товаров[43].

Эта новая эра в международной торговле оказала значительное влияние на нашу жизнь. Что и говорить: один-единственный завод уже может послужить причиной преобразований в экономике и обществе. Когда в XVII веке из Америки в Китай завезли питательный сладкий картофель, приносящий богатый урожай, миллионы крестьян переключились с выращивания риса на выращивание шелковицы для производства шелка, который можно было дорого продать и затем на выручку купить другие товары. (Сладкий картофель ели жареным и вареным, сушеным и консервированным, делали из него муку для макарон и даже вино[44]). Американская кукуруза тоже способствовала освобождению земли и развязала руки китайским крестьянам, позволив им сосредоточиться на экспортных товарах вроде чая и сахарного тростника, вместо того чтобы выращивать рис для собственного потребления. Были те, кто выигрывал от подобного расклада, были и те, кому приходилось несладко. Когда голландцы ввели контроль за ценами на зерновые культуры, Индонезия и Малайзия резко превратились из процветающих стран, где крестьяне продавали сахар, перец и гвоздику, чтобы покупать себе одежду и другие товары, в бедные, а жителям снова пришлось заниматься сельскохозяйственным производством для собственных нужд. В Америке пристрастие европейцев к сахару породило организованную форму капитализма, основанную на рабстве и разведении монокультуры. Это была самая крайняя форма товаризации. Жадность жителей с одного континента привела к порабощению миллионов людей и превращению их в товар на другом континенте. Какое влияние западные империи оказали на культуру потребления и наоборот, мы внимательно рассмотрим чуть позже. А сейчас нам необходимо выяснить, почему же так сильно вырос спрос на товары.

Расширение межрегиональной, а затем и международной торговли совпало с внедрением рыночных отношений в повседневную жизнь людей. Признаки этого хорошо прослеживаются в Италии XV века, переживающей эпоху Ренессанса, в позднем периоде империи Мин, а также в Великобритании и Нидерландах XVII века. В то время как большинство европейцев, да и жителей остального мира занимались земледелием и скотоводством, ведя борьбу за выживание, перечисленные выше развитые общества раньше других превратились в настоящие очаги потребления. Жители этих стран стали приобретать больше вещей, чем прежде, так как могли себе это позволить: расширение рынков и сопутствующее ему разделение труда позволяли все большему числу граждан покупать предметы, которые были сделаны другими людьми. Говоря экономическим языком, все эти тенденции укладываются в такое понятие, как рост спроса, и, как нам предстоит увидеть, высокие доходы и возможность покупать больше товаров оказали огромное влияние прежде всего на исторические Нидерланды и Англию. Однако нам необходимо рассмотреть как количество товаров, так и их качество, если мы хотим понять, какую роль они играли в этих обществах, то есть нам нужно разобраться в их значении, стоимости и функциях. На спрос оказывали влияние культура и социальная структура, а они везде были разными. И хотя Италия эпохи Возрождения, Китай эпохи Мин, Великобритания раннего Нового времени и исторические Нидерланды, несомненно, выигрывали от расширения торговых связей и рыночных отношений, во всех этих обществах в итоге сформировались совершенно различные культуры потребления. Итак, в чем же заключалось это различие?

Во второй половине XIX века, после окончания Опиумных войн, на Западе стал закрепляться образ Китая как статичной и закрытой страны. Это было результатом, как мы знаем теперь, неверного взгляда на недавний успех Промышленной революции в Европе как на доказательство исключительной прогрессивности западных стран и отсталости Китая. В 1582 году, когда итальянский миссионер Маттео Риччи приехал в Китай, образ этой страны был куда более положительным. Темп Нанкина («говорят, здесь живут 200 000 ткачей») заворожил Риччи, он был поражен тем фактом, что «китайцы теперь ткут одежду полностью из шелка» и «подражают европейским производителям». Длинные широкие рукава и в мужской, и в женской одежде напомнили ему венецианский стиль. Маттео Риччи также отметил «огромнейшее количество книг в обращении… и до смешного низкие цены, по которым они продаются». Различия в культурах поразили миссионера гораздо меньше, чем «схожесть обычаев»: «То, как в Китае используют столы, стулья и кровати, совершенно не знакомо жителям соседних стран… Между нашими культурами возможен разнообразный и благой обмен»[88].

Хотя Риччи и был заинтересован в выискивании похожестей, его наблюдения, так же как и наблюдения португальского миссионера Алвару Семеду, который восхищался «транспортом и товарами» в Китае 1620–1630-х годов, указывают так или иначе на развитие рыночных отношений во времена эпохи Мин, на появление большого потока товаров, моды и желаний приобретать вещи, а также на вызванные всем этим страхи о нарушении социального строя и нравственном упадке[89]. Зарубежные товары попадали в страну через контрабандистов и в качестве «дани» императору. Еще одним способом была разрешенная береговая торговля. В 1548 году один чиновник насчитал свыше тысячи кораблей, за тридцать девять дней причаливших к побережью провинций Чжэцзян и Фуцзянь на юго-востоке империи[90]. Подобная активная прибрежная торговля говорит о развитых торговых связях внутри этой гигантской континентальной державы. Ее главной артерией был Великий канал длиной 1794 км – древнейшее гидротехническое сооружение в мире. Канал, по которому вновь пустили корабли в 1510-х годах, соединял Ханчжоу на восточном побережье с Янчжоу и рекой Янцзы и Пекином на самом севере. Изначально цель построения этого грандиозного инфраструктурного сооружения носила военный характер, так как через канал осуществлялись поставки зерна для армии в Пекин, новую столицу империи Мин с 1421 года. Но хотя правительственные корабли имели первоочередное право на передвижение по Великому каналу, он стал одним из важных торговых путей для транспортировки продуктов и товаров. Зерно из Гуанси на юго-востоке переправляли в города на берегах Янцзы. От фермеров в центре страны рис спускали вниз по Янцзы, чтобы продать его в районе Цзяннань, в котором располагается Шанхай. С севера хлопок-сырец перевозили в район Сунцзян на юге Шанхая, где из него делали хлопчатобумажную ткань и затем продавали по всему Китаю. Чашки и вазы из Цзиндэчжэня, столицы фарфора на северо-востоке, расположенной в нескольких сотнях миль от Кантона, покупали купцы из Хойчжоу на юге. И наоборот, чай и сахар с юга отправлялись на север. Из Маньчжурии соевый жмых спускали вниз по побережью. Книги, напечатанные в провинции Сычуань, оказывались в руках читателей из Нанкина и городов в дельте Янцзы.

Миссионер Алвару Семеду считал, что китайцы «имеют врожденную склонность к торговле», и находил их торговлю не только между провинциями, но и внутри самих городов «невероятной», «потому что все, что покупают в магазинах, потом перепродают на улицах города»[91]. В XVI веке торговая сеть быстро росла, и в ходе этого процесса производители находили покупателей все в более отдаленных уголках, что позволяло фермерам и ремесленникам специализироваться на каком-то одном товаре и зарабатывать себе на жизнь, продавая этот товар на рынке и покупая на эти деньги еду и одежду. К примеру, в провинции Шаньдун, на севере Китайской империи, выращивание хлопчатника стало приносить такую большую прибыль, что многие фермеры перестали выращивать зерно самостоятельно. Все чаще товарно-денежные отношения дополняли бартер.

«Ростки» потребления нигде так не были заметны, как в дельте Янцзы, этом торговом сердце Китая, где 30 миллионов крестьян изготовляли и продавали хлопчатобумажную ткань, покупая на вырученные деньги рис, сырьевые продукты и товары для дома. И несмотря на то, что даже в эпоху поздней Мин Китай был менее урбанизирован по сравнению с Северной Италией, Нидерландами или Англией, по всей стране наблюдался рост торговых городов, и к 1700 году в наиболее развитых регионах, таких как Цзяннань, почти каждый шестой жил в городе. К сожалению, у нас нет детальных перечней имущества жителей Китая, которые позволили бы нам воссоздать картину мира вещей в позднюю эпоху династии Мин и сравнить ее с материальной стороной жизни Европы раннего Нового времени, которую мы смогли описать достаточно подробно. У нас нет возможности узнать, сколько столовой посуды, мебели и прочих вещей было у подданных Китайской империи, таким образом, мы можем полагаться только на сохранившиеся до наших дней статьи из местных газет, романы писателей того времени, на руководства по ведению хозяйства и советы в отношении того, что считать хорошим вкусом. Конечно, нельзя не учитывать, что авторы подобных работ смотрели на окружающий мир через призму собственных ценностей, ностальгируя по более простому прошлому и идеализируя его, а также свысока относясь к новым потребностям нижних слоев населения. Однако при внимательном прочтении эти документы помогут нам реконструировать главные особенности материальной среды, в которой жили их авторы. Например, мемуарист Чжу Гочжэнь (Zhu Guozhen) составил короткое описание жизни семьи в Цзяннане примерно в 1600 году. Глава семьи изготавливал из хлопка ткань, которую потом продавал за серебро, а на серебро покупал рис для своей семьи. «Аренда дома, еда, приобретение одежды, утвари, всего необходимого для общественных ритуалов, воспитания детей или захоронения усопших – все эти расходы семья покрывала за счет продажи хлопка»[92]. Автор не сообщает о том, сколько денег тратилось на общественные мероприятия, что именно покупалось для детей, какую одежду носили обитатели дома и какой они вели образ жизни, однако не остается никакого сомнения в том, что специализация способствовала развитию потребления.

Города могли похвастаться новыми веяниями моды и увеличением рекламы. Историк Гу Циюань (Gu Qiyuan) (1565–1628) отмечал, что в Нанкине в годы его молодости женская мода менялась раз в десять лет, а теперь, когда он вступил в преклонный возраст, она меняется каждые два-три года. Прически достигали беспрецедентных высот, так как модницы украшали свои парики искусственными «бутонами пионов»[93]. На городских рынках наряду с фарфором из Цзиндэчжэня продавались шитье из Ханчжоу и винные кубки, выполненные в технике перегородчатой эмали мусульманскими ремесленниками из Пекина. Торговая культура процветала: росло число магазинов, грамотных покупателей, владельцев лавочек и ремесленников, которые боролись за внимание последних с помощью все более смелой рекламы и первыми попытками применения торговых марок и брендинга. Книги добрались до рынка массового потребления в XVII веке благодаря появлению более простых шрифтов, распространению ксилографии и более четкому разделению труда. На рынке можно было купить учебные пособия и пьесы, эротические справочники и рассказы, некоторые из них стоили всего лишь 0,1 ляна – сумма, которую могли себе позволить потратить чиновники среднего звена, учителя, купцы и их жены. В Цзяннане примерно половина всего населения была грамотной[94]. Растущее число людей, умевших читать, значительно расширяло возможности рекламы. Владельцы магазинов начали указывать торговые марки на вывесках. Мясники в Сучжоу, например, вывешивали таблички с надписью «Подлинный Лу Гаоцзянь» или даже «Настоящий подлинный Лу Гаоцзянь», надеясь заработать на репутации знаменитого мясника Лу. В Пекине некоторые вывески достигали 10 метров в высоту и подсвечивались фонариками ночью. Женщины использовали булавки для волос с надписью «Чжу Сунлинь» – так называлась торговая марка ремесленника Сун Линя, который изготавливал высококачественные товары из бамбука. В Нанкине на оживленной улице Саньшань вывески магазинов, продающих мебель из бамбука, утверждали, что их мастеровые следуют традициям Пу Чжунцяня – великого ремесленника прошлого. Из Японии в Китай пришла мода на раскладывающиеся веера, лакированные столы, разрисованные золотом ширмы и шкатулки для косметики. Главными покупателями предметов роскоши были аристократы, ученые и писатели; некоторые из последних сочиняли поэмы в честь ремесленников, писали их биографии, что способствовало распространению их известности[95]. Однако в богатых, развитых регионах наподобие Гуандуна (Кантона) на юге Китая крестьяне выступали как в роли производителей, так и потребителей, покупая сахар, украшения из ракушек, орехи катеху и дождевики.

Стиль постепенно становился важнейшим фактором, как писали местные китайские газеты. «Семьи, у которых дома нет даже старого веника, – отмечала одна газета в 1591 году, – разъезжают в экипажах… и носят такие головные уборы и одежду, какие могут позволить себе только богатые и знаменитые». В деревнях сельская бережливость уступает безумному помешательству на моде. Ученый Чэнь Яо написал в 1570-х годах, что «юные модники в деревнях утверждают, что даже шелковая ситоткань недостаточно хороша для шитья в Сучжоу… Длинные юбки и большие воротники, широкие ремни и маленькие складки на одежде – все это меняется со скоростью ветра». Значение имел только shiyang, что буквально можно перевести как «внешний вид в настоящий момент»[96]. Появился новый жанр альманаха (недатированный, но в обращении с 1600 года) под названием «Все, что нужно знать домовладельцу», подробно рассказывающий о том, как надо следить за домом, и дающий советы по внутреннему декору помещений. Такие книги предназначались для знати и городских купцов. Тот факт, что единственный сохранившийся экземпляр альманаха был найден в могиле мелкого сельского землевладельца, говорит о том, что фарфор и другие товары добирались и до деревни – по крайней мере, до некоторых амбициозных фермеров. Ведь советы по декорированию вряд ли пригодились, если бы у читателей книги не было вещей, с помощью которых им можно было следовать[97]. Наиболее заметным был рост достатка у купцов. Это хорошо видно из конфуцианского нравоописательного романа «Цзинь, пин, мэй» («Цветы сливы в золотой вазе»), законченном в 1618 году. Книга рассказывает о нуворише Симэнь Цине, который собирается взять себе третью жену – Мэн Юйлоу, вдову торговца тканью. Сват рассказывает о вдове главному герою, перечисляя ее имущество: «Она владелица двух кроватей с выдвижными ступеньками; четырех или пяти сундуков с одеждой на все четыре времени года, приталенными гаунами и так далее…; жемчужных ободков и серег, набора золотых украшений с драгоценными камнями, золотых и серебряных ручных и ножных браслетов… И у нее также есть две или три сотни тюков качественного хлопчатобумажного тика». Когда Симэнь в конце концов встречается с ней, она одета в «парадный синий сюрко, расшитый шелком и украшенный буфаном… На голове жемчуга и маленькие розы; на боку шпилька в виде феникса». Слуга приносит чай с вареньем из кумквата в глазированных чашках с серебряными узорами, а также серебряные чайные ложечки в форме листьев абрикоса[98].

Возможно, история, в которой жена купца носит шпильку в виде феникса, не говорит о многом, однако она однозначно указывает на то, что вещи сигнализировали о социальном статусе в поздней эпохе Мин. Фениксы и драконы для китайского народа были тем же, чем жемчуг и мех куницы для европейцев: их могли носить только императрицы и супруги князей. В 1593 году мандарин Чзан Хань жаловался, что теперь их носят жены четвертого и пятого рангов. Со времен первого императора Мин (1368–1398) привычки стали более «дорогими», а «люди начали бросаться в погоню за богатством и изобилием». «Сегодня мужчины одеваются в парчовую одежду, расшитую шелком, а женщины украшают себя золотом и жемчугом, и это безграничное мотовство подрывает принципы нашего государства»[99].

Изобилие переходило все границы, и между расточительством жителей поздней эпохи Мин и начала эпохи Цин и неэкономностью жителей Европы раннего Нового времени можно обнаружить поразительные параллели. В точности так же, как сенат Венецианской республики беспокоился об излишних тратах на церемонии, один пекинский магистрат в 1590-х годах озаботился тем, что траты на похороны начинают достигать астрономических сумм[100]. Богатейшие купцы из Янчжоу, торговавшие солью, активно соревновались друг с другом за положение в обществе, пытаясь перещеголять друг друга дороговизной лошадей, тратами на свадьбы и похороны. «Был некий купец, – вспоминал в 1795 году один писатель, – который поставил у входа в свой дом деревянные статуи обнаженных женщин, оснащенных механизмом, с помощью которого можно было приводить их в движение. Таким образом он хотел подразнить и удивить своих гостей». Другой же «хотел тратить десять тысяч лянов каждый день. Один из его гостей посоветовал ему купить сусальное золото. С башни на вершине Золотой Горы он бросил купленное сусальное золото, которое, унесенное ветром, вскоре затерялось среди деревьев и травы так, что его нельзя было больше собрать»[101]. Джакомо да Сант-Андреа, мот из Падуи, уже практиковал подобное в 1300 году, бросая серебряные и золотые предметы в реку Бренту[102].

Первоначальным источником богатства «соляных купцов» было их исключительное право продавать соль по монопольным ценам, которое они получили в обмен на поставку зерна и корма для императорской армии, находящейся в отдаленных районах страны. В 1490-х годах обмен зерна на соль перестал быть таким актуальным, и купцы стали расширять свою деятельность до торговли шелком и чаем, а также начали заниматься ростовщичеством. В Янчжоу в XVIII веке новые императоры династии Цин предоставили соляным купцам должности государственных чиновников, избавив их при этом от необходимости сдавать сложный экзамен для поступления на государственную службу. В домах купцов в подтверждение этого нового статуса появились дворцовые залы и экзотические сады с павильонами и мостами. Некоторые купцы строили веранды. Сандаловое дерево привозили из Аравии, нефрит – из Мьянмы, а мрамор – из Сычуани. В 1795 году писатель Ли Доу насчитал в Янчжоу девять различных видов глазированных украшений для крыши. Четыре сада, заметил он, были построены в западном стиле. Многие купцы украшали свои дома часами и зеркалами из Гуандуна и Европы[103].

Происходящее в Китае было идентично процессам в Италии: поток вещей достиг купцов и крестьян, а также земледельческую элиту. Влияние императорского двора было намного менее сильным, чем принято считать. Вещей становилось больше главным образом из-за городов с развитой торговлей и благодаря росту рыночных отношений в деревне. Пышность купеческих домов ставит под сомнение представление о китайцах как о бережливом народе, которое сформировалось в результате рассказов западных путешественников XIX века. Однако все это не означает, что мода, новинки и расточительство принимались обществом с распростертыми объятиями. Как раз наоборот, транжир обвиняли в подрыве социальной иерархии и ухудшении нравственности. Так же, как и в Европе периода Возрождения, в империи Мин земля ставилась выше торговли. Как гласила древняя поговорка, государство подобно дереву: его корни – это сельское хозяйство, купцы и ремесленники – не более чем ветви. Разбогатевшие купцы покушались на этот естественный порядок. Один историк из Цзяньнина (провинция Фуцзянь) с ужасом отметил в 1543 году, что некоторые люди добровольно становятся купцами[104].

Знать и шэньши в империи Мин относились к новым веяниям моды с недоверием. Купающиеся в золоте купцы и плебеи-потребители вносили хаос в общественный порядок. В результате был воздвигнут барьер, не позволяющий самонадеянным потребителям с их вещами взбираться наверх, – понятие вкуса. Слишком влиятельного земледельца Вэнь Чжэньхэна императорский двор Мин не стерпел и отправил в тюрьму, где в 1645 году он уморил себя голодом, когда маньчжуры захватили Сучжоу. Однако до этих событий в свои лучшие годы Вэнь Чжэньхэн был чем-то вроде нового вида советника по стилю, написав «Трактат о ненужных вещах» (1615–1620). Заголовок был намеренно ироничным, ведь настоящим предметом этого исследования были вещи, «необходимые» для благородной жизни: «Полог кровати для зимнего времени должен быть выполнен из эпонжа или из плотного хлопка с узорами пурпурного цвета. Пологи из бумажной ткани или гладкого крученого шелка считаются неприличными». Для историка-искусствоведа Крейга Кланаса слово «трактат» в названии указывает на то, что в Китае развивалась своя собственная «первоначальная потребительская культура». В определенном смысле так оно и было. Стилю теперь тоже можно было научиться по справочнику. В мире Вэня статус был результатом не рождения, а изысканного потребления, то есть умения различать дурной (su) и хороший (wu) тон. Законы вкуса диктовала культурная столица. Имело значение не количество вещей, принадлежащих человеку, а то, насколько он в состоянии создать «гармоничное» (yun) взаимодействие между предметом и его окружением. Размер вазы должен был соотноситься с размером комнаты. Зимой и весной эта ваза должна была быть из бронзы, а летом – из фарфора. И конечно же, в вазе не должно было находиться больше двух видов цветов, так как «слишком большое разнообразие создает впечатление винного магазина»[105].

Хотя в «Трактате» и говорилось об удовольствии, получаемом от использования вещей, он являлся своеобразной антитезой потребительской культуры, которая утвердилась в современном мире. В частности, он сообщал, что новинки мало кого привлекают, а вещи, которые производятся для рынка, вызывают лишь недоверие. Настоящей ценностью обладает только антиквариат, а оценить его по достоинству может лишь человек с безупречным вкусом. Как написал один из единомышленников Вэня в предисловии к «Трактату», сыновья нуворишей, «парочка олухов и людей низкого происхождения», пытались изобразить из себя «истинных ценителей», но были обречены на провал, «пороча все, что попадало им в руки, своим неумелым обращением и опускаясь до невероятных низостей»[106]. Ценность антиквариата способствовала появлению небывалого спроса на этот вид товара, который доводил некоторых до ограблений гробниц. Он также породил целую волну подделок. «Сколько же существует настоящего антиквариата?» – вопрошал один поэт в конце XVII века в Сучжоу, предостерегая своих читателей от фальшивок. Популярная техника подделывания заключалась в добавлении уксуса к меди, чтобы создать эффект древней патины[107]. Тем не менее этот спрос в конечном итоге удовлетворялся с помощью выкапывания древних бронзовых изделий времен династии Шан (1600–1046 гг. до н. э.) и нахождения древних рукописей времен династии Цзинь (265–420), то есть товаров, которые уже существовали и не приводили к появлению новых видов товаров. Исключение составляли недавно созданные произведения искусства и написанные рукописи, однако даже тут современные художники стремились подражать древним мастерам. Вместо того чтобы потреблять новые предметы, люди считали своей обязанностью любовно беречь антиквариат и подлинные произведения искусства на протяжении всей своей жизни. И даже после нее. Многие купцы, а также приближенная к императору знать желали быть похороненными в окружении своих старинных нефритов и бронзовых изделий, древних картин и книг. В 1495 году купца Ван Чжэнь похоронили вместе с 24 картинами и двумя древними рукописями. Две из этих картин якобы принадлежали художникам времен династии Юань (1279–1368), но на самом деле были подделками; несколько других картин были написаны придворными художниками и шэньшами в XIV–XV веках[108].

Даже если товары и распространялись с большей скоростью, они все равно делали это в консервативной культурной среде. Как в Италии эпохи Ренессанса, так и в поздней империи Мин не смогло утвердиться мнение, что потребление способно положительно повлиять на государство, общество и экономику. Конфуцианская литература изобиловала предостережениями о том, к чему может привести мотовство. Несколько томов «Цветов сливы в золотой вазе» – главное тому доказательство. Рассказ о разгульном образе жизни Симэнь Цина – поучительная история о том, как его страсть к вещам и зависимость от секса подпитывали друг друга до тех пор, пока не погубили его. Красивая одежда и украшения постоянно окружали Симэня. В одной сцене он наблюдает за служанкой по имени Чуньмэй, на которой была «блуза цвета алойного дерева с муаровым узором [волнистый шелк] с краями из креповой ткани, поверх узорчатой юбки из белого глянцевого дамаста. Из-под юбки выглядывали ботинки из алого переливающегося шелка с белыми подошвами, высокими сатиновыми каблуками и покрытыми золотом носами». Ее волосы были украшены не только «золотой диадемой с нефритами», но и шпильками в виде цветов сливы и перьев зимородка… Все вместе это произвело на героя следующее впечатление:

Манили алые губы ее ароматом, Пудра блестела на нежном лице. Не успел Симэнь Цин моргнуть и глазом, Как распутные мысли уже в голове. (Перевод К. Шашковой)

И вот вскоре он уже ласкал ее грудь, «припав к соскам словно молодой теленок». Страсть к вещам и желание плотских утех подогревают друг друга, тем самым разрушая главного героя. Симэнь тратит 50 серебряных лянов на четыре набора шелковой одежды для хористки из борделя, объясняя это тем, что «запланировал совратить» ее. Он постоянно ищет новых ощущений «среди юбок танцовщиц и певиц»[109]. Роман неуклонно указывал на двойное значение «серебряного потока». Если позволить ему течь слишком свободно, он может лишить тело физической и силы, а его владельца – денег. В 33 года Симэнь умер от передозировки афродизиаками. Подразумевалось, что излишнее потребление таким же образом может сказаться и на здоровье нации.

Однако знать не надевала на себя власяницу, хотя образованные женщины и женщины-ученые отдавали предпочтение совсем простой одежде, и даже куртизанки в поздней империи Мин носили прямые робы[110]. Главной задачей знати, мандаринов и ученых было выдвинуть на передний план альтернативные ценности и поведение. Вместо того чтобы напрямую конкурировать с расточительством некоторых богатых купцов, они просто отодвинули его в сторону, возвысив эстетику и абсолютное торжество искусства над материальным благополучием и приобретением вещей. Культурная столица возвысилась над экономической, говоря словами поздних социологов[111]. Высокий общественный статус человек мог продемонстрировать, если он разбирался в искусстве, коллекционировал антиквариат, писал стихи, играл на цитре, читал классиков или проводил время со знаменитыми друзьями. Игры с выпивкой и поэтические соревнования являлись главной формой времяпрепровождения в романе «Сон в красном тереме» (1791). В XVI веке знать официально запретила сельским жителям подобные развлечения, в том числе сбор горных пород и антиквариата. В целом изысканные удовольствия требовали скорее умственных, чем материальных ресурсов. Их нельзя было купить словно какой-то товар. Многие из них требовали умения созерцать, духовности и эстетического чувства – например, восхищение горным пейзажем и садами в природе или на картине. Умение общаться могло включать в себя способность выпивать большое количество алкоголя, в чем видели возможность выйти за пределы сознания, оставить позади физический мир[112]. Такой взгляд не отражал современного стремления к материальному удовлетворению и продуктивному досугу. Скорее он соответствовал классическому представлению Аристотеля о проведении своего свободного времени в созерцании как об одном из достоинств, свойственных только элите, живущей без необходимости работать.

Подобная культура потребления, основанная на понятиях созерцания и учености, продолжала задавать тон в поздней империи Мин и в империи Цин. Торговля способствовала распространению товаров и создала новые классы потребителей, однако она была не способна предложить новый образ жизни или систему ценностей. Следствием этого стали противоречивые чувства, одолевавшие соляных купцов, которые никак не могли найти себя. Некоторые из нуворишей действительно сорили деньгами. Другие выбирали в качестве образцов для подражания мандаринов и руководствовались их идеалами культурной жизни: учились играть на цитре, отправляли свои стихи и рукописи ученым для подтверждения их ценности, а также готовили своих детей к официальным экзаменам, надеясь обеспечить своим потомкам место среди знати. Как мы видели выше, уже в конце XV века купцы, подобные Вэнь Чжэню, пытались повысить свой статус, окружая себя картинами, написанными образованной элитой. В конце XVIII века купеческая семья Хунь принимала у себя знаменитых ученых, астрономов, поэтов и каллиграфов. Ма Юэгуань и его брат Юэлу стали известными поэтами без посторонней помощи, а свое богатство тратили на коллекционирование редких книг и организацию у себя литературного салона. Кроме того, они щедро поддерживали историков и поэтов, когда те болели или нуждались в деньгах[113]. Путь в высшее общество лежал через образование, а вовсе не через финансовое благополучие, и такая стратегия оказалась успешной для многих купеческих семей. Пусть не сразу – не во втором, а в третьем поколении, – но в итоге их потомки получали ученую степень и становились чиновниками. Все вышесказанное вовсе не означает, что Китай отставал в развитии или представлял собой закрытое государство – и глазурованной керамике из Японии, и стеклу из Европы, и ручным крысам из западных стран удалось завоевать сердца жителей Поднебесной. Однако торговля иностранными товарами была бы в разы больше, если бы империя Мин имела свои атлантические компании наподобие европейских ост-индских компаний. Европейские товары оставались, так или иначе, на периферии рынка империи Мин, а потом и империи Цин. Они были лишь занятными диковинками и не могли обрести место в системе ценностей, которая видела ценность и смысл лишь в прошлом[114]. Культ предметов старины толкал страну в направлении, не предусматривающем поиск новизны, а ведь именно она является ключевым фактором установления потребительской культуры. Получается, Китай был экономически развитым государством, культура потребления в котором ориентировалась на прошлое.

В XVII–XVIII веках на северо-западе Европы, а именно в Нидерландах и Великобритании, зародилась новая, более динамичная культура потребления. Рост числа магазинов, расширение рынков и увеличение имущества уже наблюдались и в Европе эпохи Ренессанса, и в империи Мин, однако следующий этап развития, начавшийся в Нидерландах и Великобритании, лишь отчасти являлся продолжением этой тенденции. Дело в том, что эти две страны, разделенные Северным морем, изменились после 1600 года таким образом, что в них возник совершенно новый тип потребительской культуры. Увеличение количества вещей в геометрической прогрессии шло рука об руку с ростом числа новинок, расширением ассортимента и повышением уровня доступности товаров. Последние тенденции были связаны с более высокой открытостью миру вещей и тем, как они влияли на самосознание, социальный порядок и экономическое развитие. Главным показателем, отличающим товары XVIII века, была комбинация из новизны, разнообразия и скорости изменений. Табак, чай и фарфор стали новинками, породившими доселе невиданные формы потребления, новые виды общественных отношений и самопрезентации. Не менее важным был и скачок в разнообразии товаров. Промышленник Мэттью Болтон, занимавшийся продажей чайников, пряжек, пуговиц и коробочек для зубочисток, говорил о 1500 видов различного дизайна каждого из этих товаров.

Возможно, нет лучшего показателя совершившихся изменений, чем сдвиг в значении самого слова «потребление». Спустя столетия, в течение которых строение общества сравнивали со строением человеческого тела, понятие «потребления вещей» начало наконец-то отдаляться от значения «истощения» (одно из значений английского слова consumption – «изнуряющая болезнь». – Прим. переводчика). Роскошь, конечно, по-прежнему подвергалась критике со стороны моралистов, но уже больше не считалась опасной общественной болезнью. Наоборот, теперь появился хор голосов в защиту разыгравшегося аппетита человечества, который стали называть двигателем прогресса. Вот тут-то и произошел основательный пересмотр мудрости, которую почитали на протяжении многих веков: «меньше – больше» уступило место «больше, еще больше». Когда-то считавшееся расточительством, тем, что надо постоянно контролировать и проверять, теперь потребление оказалось под защитой тех, кто видел в нем источник всеобщего благополучия. В 1776 году Адам Смит заявил, что «потребление является основой и целью всего производства»[115].

Первые признаки данных изменений проявились в Республике Соединенных Провинций Нидерландов, которая объявила свою независимость от Испании в 1581 году. Нидерланды первыми построили новый тип общества и экономики, который способствовал созданию благоприятной среды для развития потребления. Двумя взаимосвязанными чертами этого нового типа государства были интегрированный рынок и мобильное, открытое общество. Земля находилась не в руках аристократии, как это было в большей части Италии и остальных странах Европы, а принадлежала мелким земледельцам. Уверенные в своих правах на земельные участки благодаря долгосрочной аренде, они удовлетворяли бо́льшую часть растущего спроса на пищу увеличивающихся городов, переключившись с привычной пшеницы и ржи на более высокие по цене масло и сыр, мясо и садовые овощи. Крестьяне превратились в фермеров, разбирающихся в механизмах рынка. Зерно теперь успешно импортировали из Восточной Германии и стран Балтики. В крупных и мелких городах деньги и рабочая сила потоком текли в крайне специализированные и процветающие отрасли промышленности. Харлем стал центром производства льняных тканей, Делфт – керамики. В Лейдене в 1584 году было произведено 27 000 полотен ткани. Спустя 80 лет это число увеличилось в шесть раз, причем выросла и доля чистошерстяных тканей (нидерл. lakens)[116]. Пока в Китае времен империи Мин только зарождалась специализация, в Нидерландах разделение труда вышло на совершенно новый уровень. Сапожники, строители экипажей, садоводы, фермеры и мелкие торговцы в деревне постоянно совершенствовали свои навыки и умения, что способствовало развитию торговли. В отличие от торговли шерстью во Фландрии, в экспортной торговле Нидерландов не участвовали гильдии, так как купцам, работающим с экспортом, не хотелось, чтобы кто-то им мешал. Даже в тех регионах, где гильдии все-таки существовали, например на севере Нидерландов, они подчинялись городским правительствам, и им не хватало независимости, чтобы ограничивать торговлю или устанавливать свои правила на рынке труда так, как они это делали во всех остальных уголках континента. Именно поэтому текстильная промышленность Нидерландов притягивала к себе словно магнитом рабочих из Фландрии и Льежа. Республика Соединенных Провинций являлась экономической зоной, свободной от многих барьеров и налогов, которые, например, в немецкоговорящих странах предусматривали проверку товаров каждые несколько миль. На тот момент нигде в мире труд, капитал и земля не работали столь же эффективно.

Именно невероятная гибкость и подвижность нидерландского общества позволили ему расширить торговлю и противостоять давлению, которое рост населения и войны XVII века оказывали на другие регионы в Европе. Население Нидерландов увеличилось в два раза в промежуток между 1500 и 1650-ми годами и достигло 1,9 млн человек. Впрочем, всего этого было недостаточно для того, чтобы произошла промышленная революция. Однако в то же время случился не менее важный для нас рост доходов населения, вместе с которым возрос и спрос на товары; далее увеличение реальных доходов ускорило создание приспособлений для облегчения труда, таких как ветряные мельницы или маслобойки, приводившиеся в движение лошадьми. В результате в конце XVI века типичный владелец молочной фермы мог покупать себе на одну треть больше ржи на каждый фунт проданного масла, чем в начале столетия. Теперь он также был в состоянии покупать больше вещей[117].

Изменилось внутреннее убранство домов, произошли преобразования и в повседневной жизни. Жилища фермеров наполнялись вещами: к концу XVII века практически в каждом имелись настенные часы, картины и книги, на полу лежали ковры, на окнах висели занавески, а на восьмиугольных столах стояло несколько тарелок из фарфора – столетием ранее все это трудно было бы себе представить. На момент своей смерти в 1692 году зажиточный фермер Корнелис Питерс де Ланге являлся владельцем 69 серебряных пуговиц, а также значительного числа серебряных ложек и ножей. Лишь немногие из его соседей в Алфене превосходили его по количеству серебряных вещей, однако повышение комфорта жизни и увеличение имущества наблюдались абсолютно во всех домах. К 1700 году зеркала стали незаменимой частью быта любой семьи. И все же количество вещей увеличивалось по-разному. Число некоторых предметов росло незначительно – например, число скатертей. А количество простыней даже чуть-чуть сократилось. Другие же вещи множились буквально на глазах. К примеру, вдова Анна Нанниге Бевервейк, проживавшая в деревне Лиссе, была владелицей 61 столовой салфетки. Наиболее верным хранилищем состояния считалось белье, и многие фермеры вкладывали свои дополнительные доходы именно в него. К началу 1670-х годов в самых скромных семьях молочных фермеров на каждого взрослого приходилось по 18 льняных сорочек, что в три раза больше, чем век назад. Одежда из льна с модной отделкой постепенно заменяла более дешевые шерстяные изделия[118].

Однако нигде так не были заметны новые масштабы богатства, как в великолепных домах нидерландской знати. В главной зале роскошного городского дворца на канале Херенграхт в Амстердаме – дома Бартолотти – в 1665 году находился длинный дубовый стол с двенадцатью обитыми красным бархатом стульями, а на стенах висели зеркало в оправе из слоновой кости и картины с изображением Рождества Христова, членов семьи и принцев Оранских. Даже в комнате служанки имелось семь картин. Как правило, подобные дома городских богачей соединяли сразу несколько миров потребления: серебряные столовые приборы привозили сюда из Амстердама и Утрехта, шкафы – из Восточной Индии, керамику – из Делфта, а ковры – из стран Востока. В 1608 году Голландская Ост-Индская компания сделала заказ на 100 000 фарфоровых изделий из Китая[119]. Некоторые из них были перепроданы в другие страны, тем не менее довольно значительная часть данного заказа предназначалась для столов и стен самих голландцев. Как виртуозно показал Саймон Шема, жители Нидерландов не стремились ни к простоте, ни к бережливости, и это касалось даже менее богатых купцов и владельцев магазинов[120]. В 1717 году в доме портного на канале Принсенграхт было пять картин, делфтский фарфор, оловянные кружки, семь тюлевых занавесок, два десятка стульев, несколько книг, шесть комплектов постельного белья, сорок одна столовая салфетка, а также клетка для птицы. Во всех сословиях царило желание приобретать больше вещей и владеть более изысканными, красивыми предметами. Еще одним доказательством этого являются лотереи, которые организовывали многие города с целью собрать деньги на благотворительность. В Вере, на юго-западе Нидерландов, участвовавшие в лотерее 1662 года имели возможность выиграть бокалы для вина и чаши для соли, серебряные кувшины и серебряные рукоятки мечей. Все это, впрочем, были лишь самые скромные призы. Тем, кому посчастливилось выиграть главный приз, унесли домой серебряный столовый сервиз из суповых и плоских тарелок, кружек, подсвечников и вилок общей стоимостью 4000 флоринов.

Имущество деревенских семей в Леувардераделе, Фрисландия, 1566–1686

В фермерских хозяйствах с десятью и более коровами

Источник: Jan de Vries «The Dutch Rural Economy in the Golden Age, 1500–1700» (1974), стр. 219, 221

После Реформации кальвинисты продолжали повторять древние предупреждения о том, что денежное благополучие стоит в шаге от расточительства и несдержанности. Однако теперь местные чиновники отказывались слушать. Наоборот, города организовывали пышные пиршества, аллегорические маскарады и фейерверки – все для того, чтобы воспеть свое величие и благополучие. Тут стоит заметить, что в это время в Китае императоры династии Мин постоянно запрещали своим подданным «веселить себя» подобным образом, так что фейерверки можно было запускать лишь в новогоднюю ночь[121].

В Республике Соединенных Провинций общество начало относиться снисходительно к удовольствиям одновременно с распространением желания иметь больше новых вещей. Успешная торговля и положительное отношение к миру вещей развивались параллельно, не в последнюю очередь благодаря тому, что экономический рост устранил сохранявшиеся на протяжении веков нравственные запреты на «расточительный» образ жизни и роскошь. Потребление больше не угрожало жизнеспособности страны, не собиралось уничтожить ее ограниченные ресурсы. Рост доходов означал, что голландцы способны не просто покупать больше товаров, а тем самым инвестировать в процветание общества, опровергая при этом моральные принципы, ставшие известными благодаря Максу Веберу и его работе «Протестантская этика» (1904–1905), в которой бережливость кальвинистов рассматривалась в качестве основоположницы современного капитализма. Голландцы же могли терпеть соблазны роскоши до тех пор, пока не забывали о своем гражданском долге. Существовала возможность лавировать между излишествами и строгой экономией. В повседневной жизни стали доступны новые виды удовольствий: это и возможность пить пиво (однако пока только в трактирах, имеющих право продавать его), и новые привычки, развившиеся с появлением экзотических товаров, например курение табака или добавление в пищу и напитки сахара. Уже в 1620 году табак начали курить единственно для удовольствия. Считалось совершенно приемлемым дымить глиняной трубкой, сделанной в Харлеме или Гронингене, но и злоупотреблять не стоило. Хотя некоторые воинственные кальвинисты видели в курении распущенность и зло, притупляющие разум и чувства, мало кто хотел запрещать его в Амстердаме, где сушили и резали табак. Собственно, среди тех, кто начал выращивать табак у себя на родине в больших количествах, был даже священник нидерландской реформатской церкви[122]. Так происходило зарождение массовой культуры: ранее эксклюзивная экзотика становилась неотъемлемой частью повседневной жизни. Миром потребления начал управлять компас с новой нравственностью.

На другом берегу Северного моря, в Англии, количество и ассортимент вещей также увеличивались в геометрической прогрессии. В XVIII веке они достигнут небывалых высот, однако первые свидетельства растущего потребления можно было наблюдать уже в позднем Средневековье. В 1500 году в Англии реальные доходы жителей были в три раза выше, чем в 1300 году, – причиной тому стала «черная смерть» (1348–1349), которая унесла жизни одной трети рабочего населения. Выросшие зарплаты и подешевевшие продукты питания обусловили спрос на товары более высокого качества и на более широкий ассортимент. Вместо того чтобы продолжать питаться хлебом и сыром, как это делали их предки, английские рабочие в конце XIV века начали наслаждаться мясом и элем. На смену обуви из более дешевой овчины, которую раньше носили крестьяне, пришла обувь, сделанная из шкур крупного домашнего скота. В XV и XVI веках бо́льшая часть товаров высокого качества, которые означали новый уровень жизни, завозилась из-за границы, например, шелка и бархат из Италии, а керамика из Рейнской области. Стоит отметить, что пиво было привезено в Англию из Нидерландов. Благодаря технологии приготовления оно могло храниться дольше, чем местный эль, который нужно было выпить в течение недели после вскрытия бочки, и именно эта особенность пива поспособствовала росту числа пабов на территории страны[123]. В XVI веке на внутреннем рынке Англии основная доля приходилась на отечественную продукцию. Ремесленники начали копировать зарубежные товары, зачастую при помощи мигрантов, которые привезли в страну свои опыт и знания. Лондон превратился в центр производства стекла и шелка. Больше всего торговали новыми видами тканей, например легкой шерстью, которая попала в Англию также из Нидерландов.

Переход на более легкие ткани, появление новых сочетаний вроде шерсти с шелком, а также изменения в моде пошатнули социальную иерархию одежды и становились причиной неловких ситуаций. Современники елизаветинской эпохи жаловались на слуг, которые щеголяют в куртках, сшитых из изысканных тканей, и брюках, покрашенных на фландрийский манер. В своей книге «Описание Англии» («Description of England», 1577–1587) Уильям Гаррисон ностальгирует по тем временам, когда англичане славились за рубежом своими собственными тканями, а в домашней обстановке носили простые шерстяные вещи. Однако он признает, что эти дни безвозвратно ушли:

«Мы настолько стали переменчивы, что сегодня одеваемся на испанский манер, а завтра французские безделушки нам кажутся самыми очаровательными на свете… возможно, скоро начнут восхищаться турецким стилем… короткие французские бриджи стали настолько популярным нарядом у мужчин, что во всем мире вы не сыщете более непохожих на себя существ, чем мои соотечественники англичане – пожалуй, за исключением собаки в камзоле».

Заканчивалось его повествование тем, что «женщины становятся мужчинами, а мужчины превращаются в монстров». Соотечественники Гаррисона были настолько увлечены модой и постоянными переменами во внешнем облике, что он даже решил молить Бога «о том, чтобы этот грех не был поставлен в один ряд с грехами жителей Содома и Гоморры»[124].

В эпоху Стюартов, в начале XVII века, английская элита продолжила традиции элиты Италии эпохи Возрождения – то есть стала собирать предметы искусства, книги и антиквариат, а также посещать торговые залы, такие как Новая биржа в Лондоне, открытая в 1609 году Яковом I[125]. Меньшим великолепием отличались изменения, связанные с зарождением массового потребления и затронувшие все общество, однако они имели немаловажное значение для дальнейшей истории. Появлялись новые дешевые продукты. Изобретение вязальных машин позволило наладить массовое производство чулок самых разных видов и с самыми разными узорами. Грегори Кинг подсчитал в 1688 году, что ежегодно население покупает 10 миллионов пар чулок, то есть на человека приходилось по две пары[126]. В магазинах можно было купить глиняные трубки, булавки и белое мыло, медные и стальные наперстки. Все это изготовлялось в маленьких мастерских, что наглядно иллюстрирует отсутствие необходимости в фабриках для развития массового потребления. В домах отказ от дерева в пользу угля привел к появлению кастрюль и чайников, которые можно было ставить прямо на плиту или решетку, а не подвешивать над огнем. Посуда становилась все более разнообразной и имелась почти в каждой семье. Когда Даниэль Дефо в 1727 году оказался в гостях у семьи бедного горнорабочего в центре горной промышленности – графстве Дербишире, он искренне удивился, увидев в доме полки с глиняной, а также оловянной и медной посудой»[127].

Конечно, изменилось не все. Во времена Стюартов высшее общество Англии продолжало, как и в Средние века, употреблять огромное количество говядины и заниматься соколиной охотой. Для них покупки в Лондоне существовали наряду с домашним производством и подношениями от широкой сети йоменов, гувернеров и кормилиц, нуждавшихся в работе и покровительстве. В этом смысле потребление являлось частью рынка труда. И все-таки даже те продукты, которые не менялись, зачастую становились разнообразнее. Например, в первой половине XVII века Леди Элис Ле Стрейндж из Ханстантона, графство Норфолк, купила 62 различных вида ткани, среди них тонкая льняная ткань из Нидерландов, испанское сукно, камчатное льняное полотно, плюш (дорогостоящий гладкий шелк), сатин, камлот (мягкая ангорская шерсть), шерстяная ткань плотного переплетения и «лучший кармазин» (необычайно дорогой вид алой шерсти). Ле Стрейнджи стали первыми, кто купил индийскую хлопчатобумажную ткань в 1623 году – для кроя одного из гаунов Леди Элис. Кровати в доме этого семейства были застелены черным бархатом, золотой и алой дамастовой тканью, кармазином, а также новыми видами тканей, производимыми в Англии (называемыми «джоллибойз»), и украшены индийской хлопчатобумажной тканью. Ле Стрейнджи принадлежали к 500 самым богатым семействам королевства: сэр Хеймон был рыцарем и тратил £2000 в год. Но, несмотря на всю привилегированность своего положения, они жили не в замкнутом мире, и какого-либо резкого разграничения между старинной роскошью и новинками, которое, как принято иногда считать, отделяло аристократию от купечества и владельцев магазинов, не существовало, по крайней мере в Англии. Такие знатные семьи, как Ле Стрейнджи, тоже ели из оловянных тарелок и поддерживали моду на популярные у всех слоев населения товары, например, на легкие ткани и индийский хлопок[128].

С еще большей скоростью новые товары стали распространяться после 1700 года. Перечни имущества позволяют нам составить представление о том, как вещи начинали накапливаться все быстрее. В 1675 году ни в одной из семей в Лондоне не было фарфора или специальной посуды для чая и кофе. К 1725 году 35 % семей владели первым, а в распоряжении 60 % появилось последнее. В 1675 году лишь в каждом десятом семействе имелись часы, картины и какая-либо глиняная посуда. В 1725 году эти вещи можно было обнаружить уже в каждой второй семье[129]. В эпоху Тюдоров занавески, хлопчатобумажные ткани и зеркала имелись лишь у местной знати. На момент смерти в 1554 году Томаса Гаррисона, кожевника и бейлифа из Саутгемптона, на окне в его спальне висели «расписные занавески». В его салоне стояла кровать с пологом из ткани, похожей на саржу[130]. В 1720-е подобная меблировка стала обыденным зрелищем – тем более благодаря новому методу планировки жилища кровати убрали из салонов, которые теперь служили местом общения и развлечения гостей.

Некоторые единицы имущества английских семей, 1675–1725

Источник: Lorna Weatherhill, Consumer Behaviour and Material «Culture in Britain 1660–1760» (2-е издание 1996). Таблица 2.1.

Новая материальная культура проникала в разные уголки Англии с различной скоростью. Иногда это происходило настолько неравномерно, что создавалось впечатление, будто на одной территории существуют две страны. В Лондоне, Бате и Ливерпуле люди попивали чай за опущенными занавесками уже в 1700 году, в то время как в Корнуолле подобных новшеств в буквальном смысле слова не видели вплоть до 1750-х годов. Тем не менее новые предметы быта появлялись в домах жителей не только городов, но и деревень. Переход от табуреток к стульям, от сундуков к комодам и шкафам происходил и в деревнях Кента неподалеку от Лондона, и в промышленном Йоркшире, и в колонии Виргинии. Однако зачастую комфорт не охватывал все сферы, и большинству людей приходилось делать выбор и идти на определенные жертвы. Так, в Англии рабочий, пивший чай, вешавший занавески на окна и почивавший на пуховой перине, зачастую страдал от недоедания и сырости в жилище. Путешествующие по Соединенным Штатам в 1790-х годах отметили, что в квартире у хозяйки, у которой они остановились в Виргинии, имелась красивая мебель, сама она была элегантно одета, но принесла им напитки в разбитых стаканах, а сквозь разбитые окна гулял ветер[131]. В XVIII веке люди предпочитали более заметные товары – одежду, меблировку, чайные сервизы – менее заметным, таким как курительные трубки, ванные и прочие удобства.

Некоторые единицы имущества английских семей, 1675–1725

* Крупные города, в том числе Ливерпуль, Манчестер, Ньюкасл, Уинчестер и Кембридж Источник: Lorna Weatherhill, Consumer Behaviour and Material «Culture in Britain 1660–1760» (2-е издание 1996). Таблица 4.4.

Имущественные перечни не дают, к сожалению, полной картины того, какие вещи встречались во всех слоях общества, так как перечнями, как правило, пользовались аристократы, купцы и ремесленники. Ведь чтобы создать подобный перечень, для начала нужно чем-то владеть. К счастью, некоторые церковные приходы были заинтересованы в том, чтобы фиксировать на бумаге имущество бедняков в качестве части соглашения, согласно которому должник, уходящий в работный дом, имел право оставаться владельцем своих пожитков до конца жизни, если обещал оставить их приходу после смерти. Вряд ли кого-то удивит, что в Эссексе в XVIII веке у бедняков было меньше часов (ими владело лишь 20 %) и зеркал (27 %), чем у ремесленников и купцов (у 71 % которых были часы, а у 62 % – зеркала). Однако стоит отметить, что половина всех бедняков имела различные предметы для чаепития, перины и подсвечники – подобными предметами владело примерно столько же купцов. Хотя некоторые бедняки действительно не имели вообще ничего, многие представители этого сословия все-таки не были полностью изолированы от мира вещей.

В 1810 году более успешный рабочий Джон Таджелл и его жена с двумя детьми занимали квартиру с гостиной и двумя спальнями. В каждой из спален стояла кровать с периной и пологом на четырех столбиках. В гостиной хранились чайные чашки, стаканы и глиняная посуда – всего 67 предметов, а кроме того, набор из шестнадцати делфтских фарфоровых тарелок. Наряду с сундуком из красного дерева для чая и внушительного дубового стола с большим количеством стульев вокруг в гостиной можно было обнаружить все базовые требования новой культуры вежливости и общения[132]. Возможно, Таджелл имел больше вещей, чем среднестатистический рабочий, тем не менее на его примере мы можем увидеть, что разнообразные товары и комфорт начали проникать не только в дома среднего и высшего класса, но и в жилища обыкновенных британцев. Те, кто не владел подобными вещами, имели к ним доступ, будучи слугой или квартиросъемщиком. К концу XVIII века обыкновенная обстановка меблированных комнат для сдачи внаем предполагала наличие в них чайников, кроватей с перинами и зеркал[133]. Приезжие из других стран Европы, как правило, поражались тому, как хорошо одета лондонская беднота. «Даже у любого попрошайки там есть рубашка, ботинки и носки», – заметил в 1782 году немецкий писатель Карл Филипп Мориц. Этим Лондон сильно отличался от Берлина и Парижа или, скажем, Дублина и Глазго, где нищие не носили ботинок[134].

Новая одежда и культура наряжаться затронули всех в империи, даже тех, кто волею судьбы был превращен в движимое имущество. В отличие от своей метрополии американские колонии продолжали блюсти сумптуарные законы. В 1735 году закон Южной Каролины запретил чернокожим носить одежду, выброшенную их хозяевами, и разрешил им использовать для одежды лишь белые уэльские суровые хлопчатобумажные ткани и подобные им дешевые материи. Однако воплотить данное законодательство в жизнь оказалось сложным, отчасти потому, что хозяева отдавали свою изношенную одежду рабам, тем самым завоевывая их преданность, отчасти потому, что рабы постепенно превращались в потребителей, тратя заработанные разведением кур и выращиванием хлопка гроши на шелковые ленты и зеркала. В 1777 году Чарльз Уэйкфилд из Мэриленда предложил 80 серебряных долларовых монет за возвращение его рабов Дика и Люси. В объявлении была описана одежда, которую беглецы взяли с собой: Дик прихватил не только «пару тускло-коричневых рабочих костюмов», но и «зеленое пальто с алым бархатным капюшоном, пальто из красного плюша с голубыми манжетами и капюшоном, темно-синий жакет из камлота с золотой тесьмой на рукавах, на груди и воротнике… [и] пару холщовых тапочек и пряжек»; Люси же захватила с собой два гауна из хлопка, «один пурпурно-белый, другой красно-белый», «жакет и черную шелковую шляпку, множество носовых платков и манжеток… пару туфель на высоких каблуках, пару детских перчаток и пару шелковых митенок, [и] голубой платок из подкладочного шелка [отварного шелка], отделанный газовой тканью, к которому пришита белая лента»[135]. Все перечисленное весьма отличается от той одежды, которую рабы носили пятьюдесятью годами ранее.

Самой модной новинкой был хлопок, и, проследив его путь «к вершине славы» на следующих страницах, мы сможем в более полной мере оценить атрибуты зарождающейся новой потребительской культуры: ее эстетическую привлекательность и ее разнообразие, ее дешевизну и практичность, последствия частых изменений и сочетаемость с аксессуарами, а также маркетинг и создание системы моды, которая объединяла бы потребителей и производителей, живущих на разных континентах.

Испанские колониальные компании в Новом Свете и Европе, сотрудничавшие с Китаем, осуществляли трансокеаническую торговлю шелком и шерстью уже в XVI веке. Испания вывозила из Америки серебро, а ввозила ткань из Кастилии. Манильские галеоны, которые ежегодно после 1579 года курсировали между Филиппинами и Акапулько, привозили в Новый Свет как шелк-сырец, так и крашеный, и расшитый шелк. Испанцы, кроме того, посадили в Мексике шелковицы, чтобы выращивать тутовых шелкопрядов на месте. В Перу местные ткачи вместе с умелыми мигрантами из Старого Света изготовляли из шелка и шерсти гобелены с китайскими цветочными мотивами, а также красно-голубые пончо с зеленым фениксом. Появлялись новые вещи, сочетающие в себе традиционную одежду, такую как льиклья (lliclla) из области Анд или анаку (anacu) – нечто вроде сутаны, – с китайским шелком и кастильским дамастом. В 1596 году гардероб Марии де Аморес из Кито – влиятельной леди, потомка инков Эквадора, дважды бывшей замужем за испанцами, – включал одну китайскую льиклью, одну льиклью из зеленого кастильского дамаста, расшитую по краям золотом, а также анаку из зеленого кастильского сатина, расшитую по краям золотом. Мария де Аморес являлась, кроме того, владелицей «большого сервиза из китайского фарфора»[136].

Как бы то ни было, именно хлопок стал первым международным товаром массового потребления. Индийский крашеный хлопок отправляли в Восточную Африку, а также в самую глубь Азии уже в XI веке. К началу второй половины XVII века хлопок продавали по всей Европе и в Османской империи, однако впервые до среднего класса и нижних слоев населения он добрался в Англии. В 1664 году Английская Ост-Индская компания привезла в страну четверть миллиона рулонов ткани. Спустя 20 лет она привезла уже свыше миллиона за один год. Мода, зародившаяся в Лондоне, быстро распространялась по всей империи, вплоть до торговых станций рядом с полярным кругом в Канаде. Чинц – лощеная хлопчатобумажная ткань из Индии – добавил ярких красок в гардеробы людей. В Англии в это время делали набивными некоторые льняные ткани в подражание итальянскому дамасту, однако они не могли соперничать с более сложными индийскими узорами. Хлопок впитывал цвет гораздо лучше льна, и его можно было стирать, не беспокоясь о том, что ткань потеряет яркость – чего нельзя сказать о текстиле, покрашенном в Европе. Появление цветных хлопчатобумажных тканей означало распространение модной одежды с интересным дизайном по доступным ценам. Ее традиционная европейская альтернатива в виде шерсти с узорами стоила намного дороже. Разноцветный чинц, «ткань дам высшего общества Голландии», как его охарактеризовали в Английской Ост-Индской компании в 1683 году, был в ходу у среднего класса в Англии: у жен и дочерей купцов, торговцев, юристов, производителей, священников, офицеров и фермеров – в общем, у всех тех, кто занимал нишу между земельной аристократией и рабочими массами[137].

Индийский хлопок угрожал местным производителям шерсти, льна и шелка, вследствие чего они добились законодательного запрета на ситец (Франция в 1689 году, Испания в 1713 году, Великобритания в 1700 и 1721 годах, Россия в 1744 году); лишь Нидерланды не вводили никаких ограничений. В лондонском Спиталфилдсе в 1719–1720 годах бунтующие ткачи шелка пытались испортить ситцевые платья на женщинах прямо на улице. Тем не менее запреты не смогли остановить «сумасшествие по ситцу», напротив, производители придумали способ обходить его, смешивая хлопок и лен. Когда корабли Ост-Индской компании прибывали в порт Лондона, на них поднимались текстильные рабочие и на месте изготавливали из привезенного ситца рубашки и платки, а потом продавали их подпольно в городе. Военные и моряки провозили ситец, пряча его между своих вещей. Британских дипломатов и иностранных послов также частенько ловили на контрабандной перевозке шелка в Англию. Перевозка хлопчатобумажной ткани являлась также частью широкой нелегальной сети, поставляющей в страну алкоголь, чай, табак и другие товары, которые облагались налогом. В 1783 году парламентская комиссия по нелегальным действиям сообщила, что при ввозе ситцевые и льняные ткани очень часто прячут среди других товаров, уже проштампованных при осмотре, либо на них ставят поддельный штамп. Похожая ситуация сложилась и во Франции: азиатский текстиль успевали разгрузить в Лорьяне и продать еще до таможенного досмотра. Контрабандисты особенно любили хлопок, потому что запрет превратил его в высокоприбыльный товар черного рынка. В одном только лондонском порту в 1780 году было конфисковано 4099 рулонов ситца и муслина – эта цифра дает нам некоторое представление о том, сколько контрабандного товара прошло незамеченным. В 1783 году в палате общин подсчитали, что в нелегальной торговле участвовало несколько сотен каботажных судов вместимостью от 30 до 300 тонн, которые перевозили экипажи, «вооруженные дубинками и хлыстами, воспламененные алкоголем и настолько многочисленные, что таможенным инспекторам не оставалось ничего другого, как просто наблюдать за происходящим». Соучастники загружали груз в фургоны и направлялись в Лондон и города поменьше с фальшивыми разрешениями[138].

Запрет на хлопок может показаться реакционным, однако он также демонстрирует, насколько из общества испарился дух сумптуарных законов. Власти больше не волновало, что домохозяйки из народа носят такие же цвета и используют для своей одежды те же ткани, что и знатные леди. Запрет оказался классическим примером того, как можно взрастить на задворках целую промышленность. Хотя его целью была помощь отечественным производителям льна и шелка, результатом стало формирование в Великобритании мощной хлопчатобумажной промышленности. Британские производители использовали защиту от зарубежной конкуренции для разработки новых видов ткани, копирования удачных идей из-за рубежа, внедрения собственных новаций, и к концу XVIII века они превзошли своих индийских конкурентов из Гуджарата и с Коромандельского берега[139]. Изначально запрет распространялся на набивной и окрашенный хлопок из Индии (1701), но в 1722 году его расширили, включив в запрещенный список также хлопок, узор на который набивали в Британии. В то же время запрет не касался тканей, лишь на какую-то часть состоявших из хлопка. К 1730-м годам в Манчестере почти всю льняную ткань мешали с хлопчатобумажной и получали бумазею. Возможность качественного нанесения рисунков на ткань с помощью медных печатных форм (техника, изобретенная в 1752 году Фрэнсисом Никсоном в Ирландии) и появление цилиндрических печатных машин в 1783 году окончательно закрепили первенство британских мастеров перед индийскими, наносившими рисунок на хлопчатобумажную ткань вручную. В 1774 году Великобритания аннулировала свой запрет на набивной ситец. Спустя 25 лет жители страны ежегодно покупали около 29 млн ярдов хлопчатобумажной ткани, изготовленной на британской земле.

Мы постоянно говорим о хлопке в единственном числе, однако британцев XVIII века привлекала не только новизна этой ткани, но и существование большого количества ее видов, насчитывавших две сотни – и каждый был по-своему хорош и уместен. Все это ставило покупателей перед доселе невиданными трудностями – муками выбора. Как потребителю разобраться во всех этих тканях, понять, чем они отличаются друг от друга по предназначению, качеству и цене? Появление в эту пору профессии гида по товарам – отличный показатель потребительских преобразований, происходящих в обществе. В справочнике «Торговый дом купца как на ладони» («The Merchant’s Ware-House Laid Open», Лондон, 1696), появившемся накануне введения запрета, предлагалось подробное описание в алфавитном порядке индийских хлопчатобумажных тканей и европейского текстиля, предназначенного для «всякого рода людей». Тут рассказывалось и о небеленом суровом полотне, и о голландском льняном полотне, и о французских тканях. Чем больше был ассортимент, тем проще стало обманывать людей. Оценить качество ткани по внешнему виду было сложно. Одни ткани могли мило смотреться в магазине, однако «сидели словно бумага», другие «выглядели хорошо, но… распадались на нити» после первой стирки. Читателям справочник объяснял, как избежать обмана «даже самого хитрого купца»: длинный хлопок, то есть ткань длиной до 40 ярдов, используется для рубашек и сорочек и должна стоить 15 пенсов за ярд; эта ткань может быть двух видов – из индийского хлопка, но покрашенная уже в Англии, и привезенная из Индии уже покрашенной. Далее автор руководства советовал избегать первого вида и покупать второй, потому что «такая ткань никогда не потеряет своего цвета, в отличие от той, которая была покрашена в Англии». Как же покупатель должен был понять разницу в магазине? Ответ: «Вы сможете отличить английскую покраску от индийской по цветам, так как индийская техника покраски более равномерная, а на хлопке, покрашенном в Англии, вы обнаружите коричневые и темные пятна». Покупать «перкаль» – тонкий муслин или ткань простого переплетения, – по мнению автора справочника, тоже не стоило: «Очень тонкая… как правило, легко рвется и не только очень плохо носится, но и после двух-трех стирок приобретает яркий желтый цвет». Как правило, эту ткань продавали уличные торговцы за высокую цену, но «качество не стоит этой цены». Важно было уметь выбирать чинц: среди ярких и разноцветных видов этой ткани автор советовал обращать внимание на самые изысканные с изображениями птиц и животных, так как они «сохраняют свои цвета на протяжении многих лет, до тех пор, пока ткань не распадется на нити». Также он рекомендовал чинц несколько более «грубого переплетения, но тем не менее… с рисунком в виде красивых цветов», который тоже не потеряет свою яркость. Этот вид ткани советовалось использовать для гаунов, нижних юбок и лоскутных одеял[140].

В конце XVIII века революция в одежде шла полным ходом. Шелк оставался по-прежнему самым прибыльным экспортным текстилем Франции, а Британия с каждым разом отправляла все больше и больше шелка в Северную Америку и на Ямайку, в Данию и Норвегию. Правда, если леди из Виргинии все так же любили шелк, в Англии он уже несколько потерял свою эксклюзивность, потому что купцы начали щеголять в шелковых камзолах и бриджах. В самом низу рынка находился лен. Так как он оставался дешевым, его еще какое-то время использовали для нижнего белья. Однако что касается верхней одежды, тут хлопчатобумажные ткани постепенно становились нормой – люди были готовы платить за них больше, чем за «скучный» лен. Впрочем, бедные слои населения начнут покупать хлопок только в следующем столетии. Во Франции к моменту Революции 1789 года ремесленники, владельцы магазинов и слуги носили больше хлопковых, чем шерстяных или льняных вещей, и лишь в гардеробах дворянства и представителей почетных профессий хлопок уступал первенство шелку. А в Нью-Йорке и Филадельфии хлопок на тот момент обогнал шелк. В отличие от ситуации с часами, где растущее потребление было обусловлено появлением новой технологии и низкими ценами, успех хлопка является классическим примером того, как мода становится ключевым двигателем спроса. Когда даже мастеровые и слуги стали носить одежду из хлопка, их хозяева переключились на более элегантные и дорогие хлопковые чулки[141].

Одежда является наиболее ощутимым элементом потребления. Не существует вещи, которая занимала бы в нашей жизни такое же визуальное и тактильное пространство, как одежда. Мы трогаем ее, мы видим ее, мы чувствуем ее на себе. Одежда, которую мы носим, помогает нам лучше воспринимать свое тело. Именно поэтому граница между «нами» и «одеждой» стирается. Один современный философ даже щедро наградил ее чем-то вроде настоящей жизни, исходя из того, что она двигается одновременно с нашими телами: «Мы относимся к одежде так, будто она живая. Ведь ваши брюки тоже гуляют по парку»[142].

Запрет оказался классическим примером того, как можно взрастить на задворках целую промышленность.

Однако очевидно, что «живучесть» одежды зависит от материала и кроя. Изменения в тканях в XVIII веке оказали огромнейшее влияние на то, как люди стали воспринимать самих себя. Хлопковые ткани превратились в материальную манифестацию новой культуры комфорта. Они были мягче и легче льна или шерсти и потому способствовали распространению более свободной одежды, мода на которую зародилась еще в XVII веке. То, что хлопок хорошо впитывал краску, демократизировало цвета и моду. В 1700 году по европейским столицам двигались черно-белые толпы, лишь изредка мелькал коричневый и серый. Спустя сто лет на улицы будто опустилась радуга: можно было встретить любые оттенки красного, синего, желтого и зеленого. Цветную одежду носили все – и рабочие, и аристократы, и их слуги. До массового распространения хлопка модная одежда являлась привилегией лишь немногих, и не только из-за сумптуарного законодательства, но также потому что модные ткани стоили дорого и требовали недешевого ухода, в особенности шелк. Когда в 1540-х годах в Венеции художник Лоренцо Лотто решил обновить свой гардероб, это стоило ему целого состояния: за один только шерстяной плащ с туникой он отдал сумму, эквивалентную своему трехмесячному доходу[143]. Крашеный хлопок стоил дороже ткани из гребенной шерсти, но дешевле, чем шелк или шерсть с узором. В 1770-х годах уже готовый новый хлопковый гаун можно было купить за 8 шиллингов, а за 3 шиллинга можно было купить такой же гаун, но с чужого плеча (в фунте на тот момент было 20 шиллингов). Не такая уж большая сумма, если учесть, что в то время ремесленник получал от £20 до £40 в год. Рынок готовых предметов одежды переживал настоящий бум. Яркие, модные наряды с узорами или цветами помогали рабочим и беднякам обрести новое ощущение самодостаточности. Жертвы краж описывали свою любимую одежду в мельчайших подробностях. Одна малоимущая британка дала, к примеру, такое описание своего украденного наряда: «пурпурно-белый хлопковый гаун с мелким узором, стиранный только один раз, красная лента под грудью, прямые манжеты, по низу гауна идет широкая лента»[144].

Относительная дешевизна одежды и ее растущий ассортимент имели парадоксальные последствия. К легкой ткани в целях утепления нужно было добавлять еще слои материала, ведь Европа не Индия. Эта необходимость создала новые возможности для использования всевозможных аксессуаров, таких как ленты, шляпы и шейные платки. Украшенные узорами платки были в ходу в том числе и у бедных рабочих с крестьянами. Машина потребления набирала обороты. Хотя цены на пальто и гауны снижались, количество денег, потраченных на одежду, увеличивалось, так как гардероб людей становился все более разнообразным и чаще обновлялся. В 1700 году французские слуги тратили 10 % своего заработка на одежду. К 1780 году они тратили на гардероб уже третью часть своего дохода. По иронии судьбы именно городская беднота меняла одежду чаще всего, так как, не имея денег на мыло, прачечные и ремонт одежды, они изнашивали свои наряды быстрее, чем представители других сословий[145].

Бренды и лейблы существовали еще в Древнем Египте и Месопотамии, где их использовали, чтобы повысить цены за счет указания на особое качество и происхождение товара[146]. В XVIII веке торговцы и производители подняли брендинг, дифференциацию продукции и рекламные акции на новые высоты. В 1754 году Роберт Тарлингтон впервые продал свой «Бальзам жизни» – лекарство против почечных камней, колик и «ежедневных недугов» – в грушевидной бутылочке со своим именем и королевским патентом на стекле. Королями маркетинга являлись производитель керамики Джозайя Уэджвуд и его партнер Томас Бентли. Нил МакКендрик наглядно показывает, насколько развитым было их искусство торговли. Они использовали:

«…торговлю в расчете на инертность покупателя, дифференциацию продукции, сегментацию рынка, подробные маркетинговые исследования, первые формы самообслуживания, политику возврата товара в случае его неудовлетворительного качества, бесплатную доставку, раздачу бесплатных товаров в целях рекламы, аукционы, лотереи, каталоги… предоставление кредитов, трехуровневую систему скидок, в том числе и большие скидки на первый заказ, почти все виды рекламы, листовки, вывески, бланки для письма с названием компании, рекламу в газетах и журналах, странички мод и модные журналы, дутую рекламу, организованные пропагандистские кампании, даже подстроенные провокации с целью опубликовать ответную реакцию»[147].

Как мы видим, неверно списывать со счетов более ранние сообщества, называя их статичными, как в отношении модных товаров, так и касательно потребления в целом. Уже в XIV веке двор Бургундии считался европейским центром моды. Герцоги Бургундии славились своими роскошными одеяниями. Филипп II Смелый (1342–1404) носил алый камзол, на котором жемчугом были вышиты сорок овечек и лебедей с золотыми колокольчиками на шеях (у овечек) и в клювах (у лебедей). Бургундские леди носили высокие остроконечные шляпы. Путешествуя ко дворам других стран, герцоги Бургундии стали законодателями мод среди европейской аристократии. Именно в то время одежда становилась все короче, и мужчины заменяли длинные, свободные туники на приталенные камзолы и жакеты, которые заканчивались чуть ниже талии. В XV веке широкие воронкообразные рукава стали постепенно выходить из моды, и в итоге этот процесс закончился популярностью плотно прилегающих к рукам манжет[148]. В Китае в эпоху династии Мин тоже была мода – вспомните описанные нами ранее жалобы историка XVI века на частое изменение длины и ширины юбок и видов складок. Европейские купцы, торговавшие с Востоком, знали, что среди жителей Азии много разбирающихся потребителей. В 1617 году генеральный директор Голландской Ост-Индской компании отметил, что местные покупатели «большое значение придают высокому качеству» и покрывал, и юбок и готовы платить хорошие деньги за хорошую ткань. Если крестьяне обходились хлопком низкого сорта, то богатые клиенты хотели видеть разноцветные хлопковые ткани с узорами, нанесенными на ткацком станке, с красивой окантовкой, расшитые золотыми нитями. Бухгалтерские книги того времени наглядно демонстрируют, какое внимание уделялось местным вкусам. В 1623 году, например, директора Голландской Ост-Индской компании в Батавии, столице Нидерландской Ост-Индии, просили производителей в Короманделе изготовить одеяла «яркой окраски в мелкий цветочек с красными краями»[149].

Главной особенностью европейской моды конца XVII – начала XVIII века было то, что она превратилась в отдельную отрасль со своим собственным пространством, календарем и средствами информации. Это явление носило и глобальный, и местный характер. Париж задавал темп, однако нуждался в том, чтобы индийские ткачи не отставали. Голландская и Английская Ост-Индские компании играли важную роль, соединяя законодателя моды с производителем и потребителем. В 1670-х годах сотрудники Английской Ост-Индской компании посылали образцы тканей, пользующихся популярностью в Париже, через Сирию в Индию, чтобы местные ткачи могли скопировать узоры и ткани. В течение следующего десятилетия новые узоры тканей из Индии должны были сначала пройти проверку в парижских салонах, прежде чем выйти на европейские рынки. «Возьмите это за постоянное и важнейшее правило, – объясняли директора Английской Ост-Индской компании в 1681 году. – Вы должны каждый год менять цветочный узор шелка и его вид настолько радикально, насколько возможно, так как и английские, и французские леди, и все остальные европейки дадут вдвое больше за новую вещь, доселе не виданную в Европе… чем за шелк, пусть и более качественный, но того же вида и узора, что носили год назад»[150].

Те, кто не имел непосредственного доступа в салоны и к королевскому двору, могли воспользоваться советами модных журналов. Французский журнал Mercure начал давать модные советы в 1672 году. Число женских альманахов значительно увеличилось в следующем столетии, и они содержали гравюры с изображением самых последних новинок, а также рекомендации, где лучше совершать покупки. В январском выпуске журнала Magazine à la Mode, or Fashionable Miscellany за 1777 год появилось изображение мужского парадного костюма, который джентльмены надевали на день рождения королевы в прошлом месяце: «Камзол обшит мехом… Фасон камзола такой же, как носят уже несколько лет, за исключением того, что талия короче, а юбка длиннее… Манжет маленький и закрытый, с тремя пуговицами в верхней части». Для леди «самое модное утреннее платье… это дезабилье, состоящее из короткого жакета и нижней юбки. Нижние четверть ярда юбки должны быть в складку и иметь отделку из газовой ткани [прозрачная ткань] или из того же шелка. Однако в этом году стоит отдать предпочтение меху перед любыми другими видами отделки». Шляпка была французской. Чтобы выглядеть стильно, необходимо было «намотать на шляпу ленту, но нельзя, чтобы ее края оставались сзади… это изменение этого месяца». Леди, которые следили за модой, должны были отправиться к мистеру Клуту в лондонский Ковент-Гарден за платьем, а к миссис Тейлор на улицу Рэтбоун Плейс за шляпкой[151]. В помощь читателям были две черно-белые гравюры. Примерно в это время начали появляться цветные странички мод и модные куклы. К 1790-м годам модная кукла превратилась в объект массового потребления: сначала их делали из дерева, потом стали вырезать из картона. Это были плоские фигурки высотой 8 дюймов и стоимостью 3 шиллинга. Следующим этапом стало появление детской игрушки с набором из шести платьев и другими аксессуарами, которые можно было менять. Мода перестала касаться лишь взрослых людей[152].

Итак, мы по праву можем говорить о появлении нового режима потребления на северо-западе Европы в XVII–XVIII веках, для которого были характерны масштабность, невиданные ранее разнообразие и новаторство. Круговорот товаров времен Ренессанса не исчез, но переродился в динамичную систему, постоянно требовавшую «инъекции» новизны. Продажа подержанной одежды, ломбарды, аукционы и возможность дарить подарки позволяли любому купить хлопковый гаун и заварочный чайник. В отличие от Китая эпохи Мин именно новинки, а не антикварные товары, правили балом в Европе. Британские историки уже спорили, пытаясь определить точную дату, когда именно данное изменение произошло в умах наших предков. Однако более интересным на наш взгляд является вопрос «почему?». Почему подобное случилось в Великобритании и Голландии, а не в Китае или Италии?

Есть три основных варианта ответа на этот вопрос, которые соперничают друг с другом за право считаться истиной: теория уровня жизни (британцы имели более высокие реальные доходы); теория подражания (люди пытались копировать тех, кто стоял выше них по общественному положению) и теория «революции трудолюбия» (люди работали усерднее, чтобы купить больше вещей). Давайте рассмотрим каждую из них.

Принятие того факта, что Китай активно развивался экономически в раннее Новое время, привело к жарким спорам о том, действительно ли Голландия и Англия были более процветающими странами. По мнению исследователя Китая Кеннета Померанса, в Нижней Янцзы – наиболее развитой части страны – уровень жизни в 1800 году был сопоставим с уровнем жизни в Англии и Нидерландах того периода. «Великое расхождение» двух регионов случилось, по его мнению, в XIX веке и вовсе не по причине прогрессивности Европы, а скорее, как в случае с Великобританией, благодаря географическому везению и имперской мощи – именно эти факторы стали ключевыми в появлении первой промышленной державы, богатой углем, рабами и дешевой едой[153].

Недавние исследования подтверждают, что доходы британцев действительно сократились в период между 1740 и 1800 годами, однако они также показывают, что данное снижение было небольшим, особенно если учесть, что в течение четырех веков после «черной смерти» доходы в Британии оставались невероятно высокими. Хотя это считается предпосылкой к экспансии империи, по большому счету высокие доходы были обусловлены небольшой численностью населения и дешевой энергией, которая способствовала развитию инноваций и повышению продуктивности. Именно благодаря этому были сделаны такие великие открытия, как паровая машина Томаса Ньюкомана (1710), а также менее масштабные, но не менее значимые, например, отдельный конденсатор пара Джеймса Уатта, появившийся в 1760-х годах и повысивший эффективность паровой машины Ньюкомана. Уже в XVII веке европейские страны отличались друг от друга по уровню своего развития. Также в это время наметилось отделение Востока от Запада. Рабочие в Дели и Пекине едва сводили концы с концами, их положение было сходно с положением рабочих во Флоренции и Вене. А вот рабочие Лондона и Амстердама оказываются в противоположном лагере, потому что их рацион отличался бо́льшим разнообразием и был более питателен, включал в себя мясо, алкоголь и пшено (вместо овса). Хотя во время Промышленной революции разрыв между достатком английских рабочих и их хозяев активно рос, им, тем не менее, все равно жилось лучше, чем их собратьям в Азии или Восточной Европе[154].

Можно возразить, что доходы – не самый лучший критерий при сравнении различных сообществ. В Европе год от года рабочих становилось больше, в то время как в Китае пролетариев было мало – это были бедные, изолированные от общества люди, как правило, не имевшие семьи, а вот фермеры-арендаторы, жившие в дельте Янцзы, были более состоятельными.

Разница в уровне жизни

Доходы рабочих по отношению к ценам на продукты питания:

1 – прожиточный минимум

4 – доходы в 4 раза выше прожиточного минимума

Источник: Robert Allen «The British Industrial Revolution in Global Perspective» (2009), стр. 40.

В то же время, например, в Индии ткачи получали питание, жилье и другие льготы в дополнение к своей зарплате, что усложняет возможность прямого сравнения[155]. Исследование историка Бочжун Ли говорит о том, что в 1820-е годы жизнь в Сунцзяне, находящемся недалеко от Шанхая, была более чем достойной. Крестьяне потребляли 2780 ккал в день – показатель, которого Китаю удалось достичь вновь лишь в 2000 году и который даже несколько превышает дневную норму, рекомендованную экспертами в области здравоохранения. Сунцзянцы пили в два раза больше чая, чем британцы, ели в полтора раза больше сахара и, что самое удивительное, курили табак и опиум – «веселого дружка»[156]. Тем не менее Великобритания значительно опережала Китай по количеству вещей, которые были доступны ее населению. Простые люди могли позволить себе не только хлеб, сыр, льняное белье и свечи, входящие в стандартную потребительскую корзину, которую используют для сравнения уровня жизни в разных регионах в тот период. Что касается китайских фермеров-арендаторов, которые занимались дополнительно выращиванием хлопка, то зачастую им удавалось достичь определенного благополучия. И все же род их занятий не позволял взобраться выше по общественной лестнице, а тот факт, что им приходилось заниматься разными видами деятельности, ограничивал возможность специализации в чем-то одном и, следовательно, снижал шансы на изобретения. В мире, где большинство стран стремительно передвигалось по пути индустриализации, это означало большое отставание.

Дебаты об уровне жизни концентрируются преимущественно на положении рабочих, в то время как для правильного ответа на данный вопрос не менее важно рассматривать и группы с более высоким социальным статусом. Великобритания отличалась многочисленностью среднего класса – купцами, юристами и учеными, военными и промышленниками. Четыре из десяти семей в 1750-х годах имели ежегодный доход £40 или выше, что в два раза больше, чем было необходимо для выживания. Это сословие тратило много средств на комфорт и удобства. Несмотря на то, что в ходе Промышленной революции в Великобритании неравенство усилилось, ее средний класс по сравнению с Китаем, Индией и Южной Европой был огромным, а также весьма самодостаточным[157]. Именно его представители ответственны за ту динамичность, с которой рос мир вещей, ведь с его помощью они завоевывали свое место в обществе. Вместо того чтобы подражать элите, эта многочисленная группа использовала новые товары и модные тенденции, чтобы отличиться, и создала таким образом свою собственную индивидуальную культуру комфорта.

В оригинальной теории о рождении общества потребителей в Великобритании подражание считается матерью спроса, а «повивальной бабкой», по словам МакКендрика, являлась «дочка мельника, которая хотела одеваться, как герцогиня»[158]. Современники постоянно высмеивали самовлюбленных потребителей. Это вовсе неудивительно. Революция в одежде безжалостно прошлась по древней системе соотнесения одежды со статусом. Вместо того чтобы сообщать о происхождении человека, одежда вдруг стала демонстрировать его личность. Слуги, которые одевались богаче, чем позволяло им их положение в обществе, становились причиной для особого беспокойства. «Невероятно сложно, – жаловался Даниель Дефо в 1725 году, – отличить хозяйку от служанки по платью; более того, очень часто служанка выглядит еще изящнее своей госпожи». Данная тенденция запустила порочный круг трат: «служанка пыталась перещеголять свою хозяйку, жена купца хотела обойти жену джентльмена, жена джентльмена копировала леди, а леди подражали друг другу»[159].

Однако для убедительного исторического аргумента подобных жалоб мало. Во-первых, негативное отношение к подражанию встречается во многих сообществах того времени, в том числе и в Китае, как мы видели выше. Во-вторых, подражание редко было основным мотивом при выборе нового стиля и одежды. Слуги зачастую не имели другого выбора, кроме как носить поношенную одежду своих хозяев. Британские ремесленники и рабочие придавали большое значение своему платью вовсе не потому, что хотели выдать себя за герцога или герцогиню, а из-за того, что хотели не отставать от равных себе по статусу, показать свой возраст и независимость или получить работу получше[160]. Если говорить в общем, то распространение модных новинок опровергает теорию «просачивания благ сверху вниз». Женщины из высшего общества, например, начали носить ситец на лицевой стороне своих гаунов только в 1690-х годах, когда повсеместное сумасшествие по нему стало сходить на нет. В действительности вместо того, чтобы повторять за аристократией, средний класс сам зачастую задавал вектор моды.

Схожим образом «революция трудолюбия» представляет собой историческую интерпретацию, появление которой связано с тем, что ее авторы живут в современном мире. В начале XVIII века Даниель Дефо рассказывал о том, что в ткацких семьях работали все: и мужья, и жены, и их дети. Их объединенный доход он назвал «приемлемым». В 1770 году мыслитель эпохи Просвещения Джеймс Стюарт заключил, что если раньше люди работали, потому что они были вынуждены, то «теперь они работают, потому что являются рабами своих собственных желаний». Историк-экономист Ян Де Фрис утверждает, что как раз это и происходило в Голландии и Великобритании в период раннего Нового времени. Отталкиваясь от теорий лауреата Нобелевской премии экономиста Гэри Беккера, Де Фрис изображает семью как экономическую единицу, принимающую рациональные решения о том, как ей наилучшим образом распределить свое время. Вместо того чтобы производить самим то, что им необходимо, члены семьи начинают продавать свой труд на рынке, чтобы получить больше денег и, соответственно, получить возможность купить больше вещей. Желание пить чай, есть сахар и потреблять многие другие товары заставляет семьи целиком вливаться в ряды тех, кто работает за зарплату. Оно же вынуждает их работать дольше и усерднее. Так революция потребностей повлекла за собой Промышленную революцию[161].

На первый взгляд данная теория выглядит привлекательно. Спрос перестает быть простой реакцией на предложение и превращается в главное звено цепочки. Это также хорошо объясняет тот факт, что потребление в Великобритании во второй половине XVIII века росло, несмотря на то, что зарплаты сокращались. Однако во всем остальном данная теория не выдерживает критики. Основная проблема заключается в том, что она рассматривает середину процесса и путает причину и следствие. То, что в конечном итоге люди стали покупать больше потребительских товаров, вовсе не означает, что именно ради них они решили работать больше. На самом деле все, скорее, было наоборот. Пуритане начали читать проповеди о «трудолюбии» еще в начале XVII века, когда страна переживала не лучшие времена[162]. Люди действительно стали работать дольше и больше, но не для того, чтобы развлечь себя новыми покупками, а чтобы выжить. Условия жизни улучшились спустя столетие после Английской гражданской войны (1642–1651), и когда это произошло, рабочие стали тратить излишек денег на более качественную мебель, на чай, сахар и прочие новинки. Другими словами, их предпочтения по большому счету не изменились. Трудолюбие же было не желанием людей, а, идеалом, моралью, которую общество навязывало человеку, указывая, как ему следует жить. В свою очередь, либерализм и империализм распространили эту идею во все уголки остального мира. Для большинства рабочих сокращение свободного времени в угоду большему объему работы было, скорее всего, необходимостью, а не добровольным выбором. Они поступали так из-за растущих цен на еду, а не ради реализации своих материальных желаний. Рабочие часы возросли на треть[163] во второй половине XVIII века, и вновь это было обусловлено галопирующей инфляцией и ужесточением условий труда в течение этих десятилетий.

В исследовании 1790-х годов под названием «Государство бедных» Фредерик Иден приводит годовой бюджет среднестатистического шахтера и его семьи, проживавших в то время в Камберленде. Сам шахтер зарабатывал £26 в год. Его жена и дети приносили дополнительно £18[164]. Из годовых расходов семьи, которые составляли £44, целых £3 и 10 шиллингов тратились на чай и сахар. Значит ли это, что они занимались промыванием руды только для того, чтобы позволить себе чай и сахар? Или они делали это с целью обеспечить плату за аренду жилья (£3) и покрыть убытки, связанные с беременностями жены и ее невозможностью работать в эти периоды (£20 за все годы)? Скорее всего, не мечты о новинках или стремление произвести впечатление вынуждали эту семью покупать чай, сахар и свечи. Они пользовались этими предметами, чтобы иметь возможность работать глубокой ночью, не мерзнуть и не засыпать при этом.

Связь между желанием иметь больше и решением работать усерднее не всегда существует. В Великобритании изначальный спрос на потребительские товары обеспечивал средний класс, который не становился при этом более трудолюбив: жены купцов не работали. В XVII веке фермеры Фрисландии действительно предпочитали специализироваться на каком-либо одном продукте и продавать его в бо́льших количествах, а на вырученные деньги покупать то, что не производили сами, в том числе диковинки и новинки. А вот в Каталонии, переживавшей индустриализацию в течение следующего века, многие по-прежнему брались за дополнительную работу, при этом новинки в их домах были большой редкостью. Тем временем в процветающем Кенте семьи скупали столовые приборы и занавески, однако они чаще по сравнению с другими сами пекли хлеб и варили пиво, а не покупали их[165]. Разумеется, никакого прямого пути от желания иметь новое к росту и разделению труда в развивающихся обществах не было, так как, вопреки теории трудолюбия, еще не существовало «искушений», способных поголовно завлекать людей на рынок труда ради приобретения новых товаров. Сами желания людей отличались друг от друга в зависимости от географии их проживания, правил приличия и политики институтов власти, принятой в разных местах. Так что, хотя на севере-западе Европы покупательная способность была высокой, одного этого факта недостаточно для объяснения всех тех изменений, что происходили в потреблении на протяжении XVII–XVIII веков.

Европу от Азии отличала государственная система, нацеленная на экспансию и отвечающая на давление конкурентов инновациями и созданием новых рынков. И, пожалуй, самый яркий тому пример – Великобритания, которая создала трансатлантический рынок и параллельно развивала текстильную промышленность, подражая более умелым индийским ткачам, при этом надежно защитив ее запретом на импорт. Индийским ткачам сначала не хватало мотивации, чтобы совершенствовать свою продукцию, ведь, в конце концов, она действительно была на тот момент самой лучшей, а после, к концу XVIII века, когда они почувствовали серьезную конкуренцию со стороны британских производителей, на их стороне не оказалось сильного государственного аппарата, который мог бы их защитить.

Связь между желанием иметь больше и решением работать усерднее не всегда существует.

А вот различия внутри Европы не так очевидны. Великобритания и Нидерланды смогли обогнать другие страны Европы благодаря своеобразному мышлению и политике государственных институтов, которые подталкивали граждан – и в особенности женщин – присоединяться к рядам рабочих и становиться потребителями. Как мы смогли убедиться, регионы, подобные Вюртембергу, развивались медленнее не потому, что их жительницы не имели материальных желаний, и не потому, что они не хотели работать больше, чтобы больше зарабатывать, а из-за того, что их наказывали, если они потакали этим своим желаниям. В 1742 году, например, жене вязальщика, которая работала независимо от мужа, местный деревенский суд приказал прекратить работу и вернуться к мужу. Владельцы магазинов требовали от городского правления запретить уличных торговцев, а мужья запрещали своим женам покидать дом в поисках работы, и в этом их абсолютно поддерживали власти. Гильдии сводили к минимуму мобильность рабочей силы. Все вместе – мужья, отцы, церкви и гильдии – стояли на страже социальной дисциплины, неведомой в Англии[166]. Сравните это положение дел с Лондоном 1455 года, где женщины, крутившие шелк, заявляли, что таких, как они, «больше тысячи», среди них «много леди», которые живут «в чести» и поддерживают свои семьи[167].

Благодаря раннему образованию центрального государства Англия была избавлена от изобилия органов местной и региональной власти, которые мешали передвижению потоков товаров на континенте. Английское правительство направляло свою силу на внешний мир. Показательно ее сравнение с Испанской империей. Первой начав импортировать такие экзотические товары, как шоколад и табак, Испания должна была наилучшим образом использовать такой хороший старт для успеха в дальнейшей гонке. Однако в действительности Испания быстро отстала. Ее главная стратегия, которая заключалась в том, чтобы отнимать ресурсы у колоний, а не превращать их в дополнительные рынки для сбыта своих товаров, оказалась проигрышной. Метрополия на Пиренейском полуострове страдала от фрагментации региональной власти, проблем с валютой, налогов, а также от больших расстояний и плохого транспорта. Кастилия и Наварра имели собственные пошлины на импорт и экспорт, и они могли выпускать свои собственные монеты. У многих городов также были свои финансовые полномочия. Обремененные долгами города, такие как Севилья, могли оставаться на плаву благодаря налогам на потребление[168]. Все эти препятствия неизбежно ограничивали возможность испанцев выбирать новые товары. К середине XVIII столетия, к примеру, лишь каждая четвертая семья со средним доходом имела специальную тарелку для горячего шоколада. Однако кое-что менялось, конечно, в лучшую сторону, особенно в том, что касалось текстильной промышленности. В городе Паленсия на северо-западе Испании среднестатистической семье удалось расширить свой гардероб с 42 до 71 предмета одежды спустя 80 лет после 1750 года. И все-таки новые товары скорее просачивались, чем текли рекой. За пределами Мадрида, в провинциальных городах вроде Сантандера, салфетки и скатерти – главные показатели изысканного вкуса – стали более-менее распространены лишь в начале XIX века. Неудивительно, что даже во многих урбанизированных регионах Испании хлопок заменил лен только в 1830-х годах[169].

В Великобритании правительство и интегрированный рынок создали более благоприятную среду для распространения товаров. Это был важный фактор для роста потребления в этой части мира. Однако наличие благоприятных условий не означает умения извлекать из них максимальную выгоду. Та движущая сила, которая заставляла людей все больше и больше погружаться в мир вещей, все равно остается скрытой. Как мы видели в случае с хлопком, британское правительство защищало свою промышленность от конкуренции иностранных производителей. Однако спрос на сам товар уже существовал: государство не создавало его, а просто направило в нужное русло. Чтобы понять, каким образом вещи стали столь неотъемлемой частью человеческой жизни в современном обществе, нам необходимо рассмотреть культурные факторы, наделившие вещи новым смыслом и значимостью.

Первоначальной реакцией было отвращение. Итальянец Джироламо Бенцони первым увидел, как выращивают и перерабатывают какао в Никарагуа в 1550-х годах. Местные жители смешивали воду, немного перца, иногда мед и взбивали эту смесь в пену. В результате получался напиток, который «больше подходил свиньям, чем людям»[170]. Через 60 лет английский поэт Джордж Сандис во время своего путешествия по Турции заметил, что жители этой страны ходят не в таверны, а в «кофейные дома». Там они общаются друг с другом и небольшими глотками пьют напиток, изготовленный из зерен, «настолько горячий, насколько они только могут вытерпеть: черный, как сажа, и по вкусу очень на нее похожий»[171]. А всего через сто лет и аристократы, и купцы были подсажены на «кофейную» иглу. Пять экзотических продуктов, вызывающих привыкание, покорили Европу: чай из Китая, кофе и тростниковый сахар с Аравийского полуострова, табак и какао из Нового Света. В Габсбургской Испании и Австрии знать проводила шоколадные приемы (las Chocolatadas). По всей Европе уважаемые горожане и образованные господа собирались в кофейных домах. К середине XVIII века слуги и ремесленники также оценили по достоинству вкус чая и кофе. К 1900 году экзотика полностью покорила Европу. Даже шоколад стал массовым продуктом, который употребляли как солдаты с рабочими, так и светские дамы. Когда-то дорогие и экзотические, предметы роскоши превратились в товары ежедневного потребления.

Внедрение и популяризация новых товаров являются основными чертами современной культуры потребления. Прослеживая драматические изменения в судьбе экзотических напитков, мы сможем понять, как появилась и распространилась на них мода, а также увидим, какие исторические личности и события стояли за этим. Судьбы чая, кофе и шоколада связаны с перемещением и обесцениванием. Произошло беспрецедентное глобальное перемещение растений, людей и привычек. В своих колониях европейские империи создавали новые территории производства в тропиках. Во времена ацтеков какао в основном выращивали в Соконуско, вдоль берега Тихого океана Мексики. Голландцы перевезли какао в Венесуэлу, католические миссионеры – на Филиппины. Во время путешествия Сандиса кофе выращивали только в Йемене и перевозили из порта Моха. Позже голландцы начали выращивать кофе в Суринаме (1718), французы – на Мартинике (1723), британцы – на Ямайке (1728). В 1840-х годах британцы разбили колониальные плантации чая в Ассаме и на Цейлоне. Сахарный тростник, который первоначально рос в дикой природе в Юго-Восточной Азии, был привезен в Средиземноморье арабами, а затем европейцы перевезли его с Мадейры и Канарских островов в Вест-Индию. Современники осознавали всю важность этих перемещений. В 1773 году французский писатель Жак-Анри Бернарден де Сен-Пьер признался, что хотя и не знает, в какой степени кофе и сахар повлияют на судьбу Европы, но уверен, что эти два продукта стали причиной ужасной трагедии двух континентов. Коренное население Америки истреблялось, так как европейцам нужна была свободная земля для возделывания; сокращалось и население Африки – европейцы увозили местных жителей, потому что для работы на новой земле им требовались люди[172].

О каждом из этих продуктов, вызывающем привыкание, написано много книг. Одной из первых стала работа Сидни Минца под названием «Сладость и власть: место сахара в современной истории» (1985), которая считается точкой отсчета для нового литературного жанра – биографии продукта[173]. Привлекательность подобного жанра легко объяснить. Во-первых, прослеживая жизнь продукта, мы видим взаимосвязь между режимами производства и потребления, которые могут находиться по разные стороны океана и иметь свою национальную историю. Теплая чашка сладкого чая в Великобритании непосредственно связана с жестокостью на рабовладельческих плантациях в Карибском бассейне. Во-вторых, товары, как и люди, ведут «социальную жизнь»[174]. Их характер и ценность меняются с течением времени и в зависимости от места, занимаемого ими в пищевой цепи. Для правителей ацтеков какао-бобы были данью, платежным средством, а также использовались в религиозных ритуалах. Сегодня коробку с чаем можно преподнести в качестве подарка.

Однако биографии продуктов зачастую объясняют слишком много, приписывая каждому растению особый вес в мировой истории. Экзотические продукты породили множество историй и легенд. Согласно одной из них, этикет чаепития и употребления кофе «просочился» из королевских дворов Европы в средний класс, желавший выделиться, а после распространился и среди всего остального населения[175]. Другая история утверждает, что кофейные дома стали местом рождения общественной жизни[176]. Некоторые зашли настолько далеко, что увидели в преимуществе кофе перед шоколадом триумф умеренного, современного, протестантского европейского Севера над самовлюбленным, вычурным, католическим европейским Югом[177]. Согласно еще одной точке зрения, британский чай и сахар сковали имперскую цепь между колониальным рабством и фабричным трудом в метрополии[178]. Проблема здесь кроется в том, что уникальность и важность одного напитка в одном месте начинают меркнуть, если сравнивать его с другими напитками в других условиях. В протестантской Европе, например, рабочим на фабриках давали пиво, джин и бодрящий кофе. Великие страны с развитыми традициями чаепития, включая Россию и Китай, имевшие также сильную имперскую власть и рабочий класс, все же совершенно не похожи на Великобританию. Тем не менее рассмотреть каждый из экзотических напитков мы все-таки должны. В конечном счете они остались в выигрыше именно потому, что оказались необычайно универсальными, смогли приспособиться к различным социальным группам, культурам и экономическим режимам. Это касается и колоний, и небольших стран, и имперских метрополий.

С точки зрения мировой истории культивирование продуктов, которые вызывают привыкание, открыли вовсе не европейцы – наоборот, им пришлось «наверстывать упущенное»[179]. Напитки с кофеином или теобромином (следы которого также найдены в какао) были долгое время связаны с другими цивилизациями. Размельченный зеленый чай был распространен в империи Мин, в то время как черный чай с молоком пили маньчжуры во Внутренней Азии. Кофе употребляли на Среднем Востоке с XV века, когда суфиты открыли технику обжарки зерен и распространили новый горячий напиток в Каире и Мекке. В Восточной Африке был кат, а чуть западнее – орех кола, который жевали в большом количестве по утрам, чтобы «забыть злобу от сдержанности», как говорили в народе хауса[180].

Власть оказывала значительное влияние на привычки и традиции как в Новом, так и в Старом Свете. В конце XVI века испанские иезуиты перевезли плантации какао из традиционных мест в Мексике в Каракас (Венесуэла) и Гуаяс (Эквадор). Шоколад распространился по всей Центральной Америке. Большое количество какао-бобов, выращиваемых в Венесуэле, потреблялось здесь же. В Лиме шоколад пила колониальная элита. В Гватемале и Никарагуа шоколад пили все. На Филиппинах этот популярный напиток готовили по-своему, добавляя к нему нерафинированный сахар, иногда орех пили и жареный рис. В 1898 году ситуацию изменили американцы, которые предпочитали кофе.

Вторым напитком потребительской революции в Латинской Америке, о котором зачастую забывают, является мате – парагвайский кофеиносодержащий чай, изготовленный из вечнозеленого растения падуба парагвайского (Ilex paraguariensis). Изначально падуб парагвайский рос в дикой природе, но миссионеры начали выращивать его на плантациях. Его продавали по всему субконтиненту, от Чили и Перу до Монтевидео (Уругвай). В действительности мате был таким же экзотическим напитком в Буэнос-Айресе, как кофе в Лондоне и Париже. В итоге мате стал даже более социальным напитком, чем чай или кофе. Те, кто пил мате, передавали калабас по кругу вместе с бомбильей или соломинкой. Культура вспомогательных принадлежностей, которая ассоциируется с европейскими чайными церемониями, на самом деле была распространенным мировым феноменом. Серебряные соломинки и калабасы в серебряных оправах добрались даже до высокогорий Эквадора. Как и в случае с европейскими чайными церемониями и посиделками за чашкой кофе (Kaffeekränzchen), ритуалы с мате превращали женщин в самых главных потребителей, как хранительниц домашнего очага, и вместе с этим в потенциальных расточительниц. В 1780-х годах один исследователь писал, что «нет такого дома, бедного или богатого, где мате не стоял бы на столе, и не существует более приятного занятия, чем рассматривать богато украшенную посуду, предназначенную для этого напитка»[181].

Почему же европейцы так пристрастились к экзотическим напиткам? Тот факт, что они содержат алкалоиды, способные вызывать привычку, сыграл свою роль, но едва ли этого было достаточно. Для начала нужно было преодолеть вкусовые барьеры. К тому же не стоит преувеличивать силу привыкания к этим напиткам. Многие пили их разбавленными. Например, к 1780-м годам фермеры, жившие в горах, полюбили кофе, однако в их исполнении этот напиток был «настолько разбавленным, что едва передавал цвет зерен»[182]. В Австрии текстильщики в это время регулярно пили кофе[183]. Чаще всего привычка становилась важнее вещества, вызывающего привыкание. В 1900 году большинство жителей континентальной Европы продолжали пить «заменитель» кофе, изготовленный из цикория или желудей, в котором совсем не было кофеина; настоящий кофе заменил молоко в деревнях Австрии только спустя несколько десятилетий. Разумеется, то, что европейцы были достаточно сильны, чтобы бороздить океаны, завоевывать государства и порабощать Африку, имеет значение, но, с другой стороны, система плантаций в Атлантическом океане пала бы, если бы не их аппетит к сахару и кофе. Так что главным по-прежнему остается вопрос, как и почему изменились вкусы и привычки европейцев. И на этот вопрос не так-то просто дать ответ.

Маршруты перевозки товаров и рабов в 1770 году

В отличие от изменений индивидуальных вкусовых привычек, например, внезапного пристрастия ребенка к кислому или горькому, изменение вкусовых привычек целой нации проходит очень медленно. В рамках этого процесса меняются и вкусовые критерии, и группы людей, которых в разное время считали знатоками вкусов. Во время первой фазы распространения экзотических напитков в Европе – с XVI до начала XVIII века – этим занимались лишь единицы. В 1724 году потребление кофе по всей Англии составляло лишь 660 тонн. Из расчета на единицу населения эта цифра превращается в одну чашку кофе раз в три недели. И это еще довольно удачный год. Потребление чая было немногим больше[184]. Какао начали продавать начиная с 1590-х годов, но даже 100 лет спустя из Венесуэлы в Испанию привозили лишь 65 тонн бобов ежегодно. Кофе и шоколад считались предметами роскоши, которые могло себе позволить очень небольшое число людей. Кроме того, это были редкие товары, требующие определенного подхода, знаний и умений.

Первыми, кто знакомился с новыми вкусами, изначально были миссионеры, торговцы и ученые. Именно их интерес к экзотическим вещам и контакт с другими культурами обеспечили появление в Европе новых продуктов вместе с информацией об их приготовлении, потреблении и медицинских свойствах – обо всем, что они узнавали в процессе своих наблюдений в Аравии и Новой Испании. Первыми европейцами в Новом Свете, кто распробовал вкус шоколада, стали иезуиты и доминиканцы. Они имели прислугу из местных жителей, они ходили на местные рынки, а также пользовались местными изобретениями. Индейцы показали им, как готовить и наслаждаться пенным напитком, который употребляют местные жители, приправляя его медом и окрашивая его семенами дерева ашиот в ярко-красный цвет. В Мезоамерике предпочитали употреблять этот напиток горячим, добавляя красный перец, кукурузу и фасоль и превращая его таким образом в суп. К началу XVII века церкви и монастыри стали главными распространителями какао, поставляя этот продукт из Веракруса своим братьям в Рим[185].

Однако в самой метрополии популярный в колониях напиток был воспринят неоднозначно. С одной стороны, высокий статус какао-бобов в культуре ацтеков делал их чем-то элитным в глазах европейцев, отделяя их от плебейских напитков вроде мате, которому так и не удалось закрепиться по другую сторону Атлантического океана. С другой стороны, попивать горячий шоколад, уподобившись жителям колоний, означало спуститься вниз по общественной лестнице и превратиться из цивилизованного человека в дикаря. Когда вернувшиеся в Испанию колонисты продолжили следовать своей привычке пить шоколад, общество начинало опасаться, что европейцы могут перенять образ жизни жителей завоеванных территорий. Именно знать помогла реабилитировать напиток. Благодаря Дому Габсбургов и аристократическим семействам, соединявшим Мадрид, Париж и Вену, какао удалось завоевать любовь и остального населения. Приготовление напитка осталось примерно таким же, но кое-что поменялось на «европейский лад»: к нему стали добавлять корицу и сахар. Потребление какао оправдывали, ссылаясь на идеи о человеческих темпераментах, сформулированные Гиппократом (предположительно 460–370 гг. до н. э.) и древнегреческим врачом Галеном (131–201 гг. н. э.). Согласно данной теории, напитки и определенная диета способны влиять на здоровый баланс между четырьмя субстанциями, составляющими тело, – между кровью, желтой желчью, черной желчью и лимфой. Чилийский перец постепенно перестали использовать в качестве приправы к шоколаду. Козимо III Медичи добавлял в новый напиток жасмин, а знать на севере Европы – яйца. Какао теперь пили не из калебасов, а из изящных фарфоровых чашечек; его подавали на завтрак и во время специальных шоколадных вечеринок.

Ни кофе, ни чаю не пришлось преодолевать подобного препятствия: к ним никогда не относились с подозрением, как к колониальному «варварскому» товару. Напротив, экзотичность была им на руку. Тот факт, что кофейные зерна и чайные листья привозили из Аравии и Китая, создавал вокруг них ореол таинственности. Кофе боготворили такие ученые мужи, как английский философ Фрэнсис Бэкон и итальянский ботаник Просперо Альпини, которые интересовались миром природы во всех его проявлениях. Европейцы увидели в турецких кофейных домах модель организации социального общения, а также охотно переняли положения арабской медицины. Одним из первых, кто заговорил о положительном воздействии кофе на человека и тем самым серьезно повлиял на его популярность, был французский врач и собиратель древностей Якоб Спон. В 1671 году он описал, как турки берут «полтора фунта семян этого растения», затем «очищают их от кожуры и обжаривают на костре… [а потом] варят их в двадцати пинтах воды», после чего разливают напиток в «маленькие фарфоровые емкости». Спон был категорически не согласен с мнением о том, что кофе, как и чай, истощает тело и разум. Защищая любимый напиток, Спон цитировал не только «выдающегося арабского врача», но и Галена, учение которого продолжало оказывать влияние на европейскую медицину. Горячий кофе, утверждал Спон, обеспечивает баланс между четырьмя «жизненными соками» и не дает «крови закипеть, а силе истощиться». Он отмечал, что арабы принимают кофе при несварении желудка, катаре и для «восстановления цикла у женщин»[186]. Вернувшись на родину, Спон и его коллеги стали выписывать кофе женщинам, страдающим от болезненных менструаций.

Несмотря на это, путь кофе к сердцам европейцев нельзя назвать совершенно беспрепятственным. Импорт и цены на кофе сильно колебались. Конечно, везти кофе было выгодней, чем камни, однако первоначальный маршрут его перевозки – из Йемена в Великобританию – был полон опасностей. Корабли Английской Ост-Индской компании были легкой добычей для пиратов Красного моря. В 1691 и 1693 годах кофе вообще не удалось добраться до британских берегов. Кроме того, Гален не говорил, что горячие напитки всегда полезны, и некоторые врачи Парижского медицинского факультета предупреждали о том, что их употребление может сократить жизнь. В Англии некий доктор Уиллис отправлял пациентов с «холодной тяжелой конституцией» в кофейни, чтобы избавить их от головных болей и апатии. А вот пациентам с горячим темпераментом, напротив, следовало избегать черного напитка, потому что, как считал доктор, «он может обременить и иссушить тело». Если люди такого темперамента будут пить слишком много кофе, то их «поразит паралич, а жизненные соки настолько истощатся, что они не смогут ни заниматься физическими упражнениями, ни выполнять супружеский долг, а это негативно скажется на здоровье их жен»[187]. И действительно, немецкий географ Адам Олеарий, путешествовавший под покровительством герцога Фридриха III в 1633–1635 годах по Персии и Московскому княжеству, заметил, что персы пьют кофе, чтобы контролировать рождаемость. Кстати, шоколад, наоборот, был известен как афродизиак. Мы оставляем нашим дорогим читателем при желании самостоятельно поразмыслить о том, уменьшились бы темпы рождаемости в Великобритании, превратись она в нацию любителей кофе, а не чая[188].

И все же к концу XVII века всем этим напиткам удалось занять свое место в буднях европейцев. Сэмюэл Пипс после ночи пьянки всегда пил шоколад, чтобы успокоить желудок и избавиться от похмелья. Многие кофейни предлагали целый ряд горячих напитков наряду с кофе. Однако именно кофе принадлежало первенство как «бодрящему и культурному напитку»[189]. В обществах с растущей рыночной экономикой бодрящие свойства кофе помогли ему избежать крайностей и не превратиться ни в предмет роскоши аристократии, ни в часть культуры низших слоев общества вроде моряков и проституток, которые курили марихуану и славились своими буйными гулянками. Кофе также рекомендовали употреблять клеркам, так как эль и вино по утрам могут вызвать «головокружения, а это крайне отрицательно может сказаться на их работе»[190]. Кофе стал олицетворением благоразумия, самоконтроля и умеренности.

Первые кофейни в особенности привлекали две группы покупателей – деловых людей и студентов. В 1650 году в Оксфорде была открыта первая западная кофейня под названием «Ангел». В 1663 году за Оксфордом последовали Венеция и Амстердам, а также Бремен (1673), Бостон (1690) и Прага (1705). К тому времени в Лондоне уже открылось несколько сотен кофеен. Важную роль в их распространении играли иммигранты и торговцы. Оксфордская кофейня была открыта еврейским мигрантом, кофейня в Париже на улице Бюсси – армянином. Даже у Мальтийского ордена имелась своя кофейня. В отличие от шоколада экзотичность лишь прибавляла кофе популярности. В кофейне Дона Сальтеро в Лондоне (на самом деле владельца звали Джеймс Сальтер) посетители пили кофе, с восхищением рассматривая крокодилов, черепах и других диковинных животных, которые глазели на них с потолка. Бесчисленное количество заведений носили название «Голова турка».

Историки иногда противопоставляют трезвую кофейную культуру деловых людей и культуру королевского двора, утопавшего в роскоши и наслаждениях. Однако это не совсем верно. В европейских княжествах, таких как Дрезден, дворы были магнитами, притягивавшими итальянских и левантийских купцов, которые везли сюда кофе, диковинки и новые знания. Кофейня служила местом, где горожане обсуждали новости, клерки работали, а студенты занимались. Тут можно было прочесть утреннюю газету, заключить торговую сделку и узнать о последнем научном открытии. В 1960-х годах Юрген Хабермас назвал кофейню основоположницей буржуазной общественной сферы, управляемой законами разума. Однако во времена своего появления лишь немногие кофейни соответствовали этому благородному идеалу. Многие хозяева предлагали своим посетителям не только кофе, но и бренди. Некоторые готовили традиционный турецкий напиток шербет, другие открывали при кофейнях турецкие бани, где можно было воспользоваться услугами массажиста и цирюльника, а также назначить свидание любовнице. Благочестивые беседы нередко соседствовали со сплетнями, драками и запрещенными любовными связями (см. иллюстрацию 11). Общественный характер кофейни имел свои границы. В Дрездене власти ввели высокий налог на кофе, чтобы вытеснить с рынка плебейские заведения. В Пруссии Фридрих Великий вообще запретил кофе в 1769 году, чтобы не позволить деньгам утекать из страны и защитить родной цикорий от конкуренции со стороны колониального напитка. Подобные реакции на кофе, впрочем, нельзя рассматривать как агрессию абсолютистской власти по отношению к гражданскому обществу. Ведь и само гражданское общество неоднократно атаковало кофе. В Англии моралисты были обеспокоены тем, что слишком широкая открытость недавно появившихся кофеен развратит молодежь, подорвет общественный порядок и уважение к умственному труду[191]. Чтобы пить кофе, необходимо было принадлежать к определенной культурной элите. Исключительность напитка, а вовсе не его демократичность, – вот что способствовало увеличению популярности кофе. Рассуждая о кофе в 1764 году, один итальянский писатель пришел к выводу, что «общительность, гуманность, доброта, совершенствование искусств, великолепие наций и развитие наук» всегда были неразрывно связаны с роскошью[192]. И похвастаться подобными добродетелями могут лишь избранные.

Настоящий прорыв, однако, произошел не в общественной, а в частной сфере. К середине XVIII века кофе и чай уже были вхожи в дома европейцев. Появились новые привычки, люди стали больше общаться дома. В семьях среднего класса супруги утром вместе пили кофе, а по вечерам все члены семьи собирались за чаем. Для леди чаепитие стало возможностью не только общаться с другими женщинами, но и совершать покупки у торговцев, а также контролировать жен квартирантов[193]. Тот факт, что напитки проникли в дома европейцев, важен для нашего исследования не в последнюю очередь потому, что он породил вторую волну популярности заварочных чайников, кофейных столиков и прочих ритуальных принадлежностей. В 1745 году один придворный в Вольфенбюттеле, Германия, являлся владельцем серебряных кофейника, кувшина для молока, чайника для заварки, сахарницы и одиннадцати чайных ложек; медного чайника со спиртовкой; оловянного чайника для шоколада; одиннадцати бело-голубых фарфоровых чашек и сахарницы в том же стиле, шести маленьких цветных чашек, трех кружек для шоколада и шести коричневых кофейных чашек[194].

В 1715 году путешественник Жан де Ля Рок, известный своим путешествием на Аравийский полуостров, отметил в своих записках, что наряду с «гражданами благородного происхождения огромное количество людей пристрастилось к кофе… даже те, кто не всегда в состоянии появиться в общественных кофейнях»[195]. Быстрее всего распространение напитка происходило в державах с наиболее развитой экономикой – в Великобритании и Голландии. Самые длинные имущественные перечни можно обнаружить именно в этих двух странах, и они демонстрируют, насколько быстро распространялась новая привычка. Например, в небольшом городе Весп, расположенном к северу от Амстердама, в то время проживали ткачи, винокуры и мелкие фермеры, и ни у кого из них в 1700 году не было ни чайных, ни кофейных принадлежностей. А уже к концу 1730-х годов здесь почти в каждой семье имелись чашки и чайник. В конце XVIII века в Алсте, Фландрия, две трети самой бедной пятой части населения пили чай, а одна треть – даже кофе. Главное отличие заключалось в том, что чайники богатых людей были фарфоровыми, а бедняков – медными. В Антверпене даже семьи, которым приходилось ютиться в одной комнате, заваривали себе чай и варили кофе. Уже к концу столетия в Лондоне чайник стал обязательным предметом обстановки в меблированных комнатах, сдававшихся внаем[196].

Кофе и чай можно было купить у книготорговцев, торговцев тканями, а также у бакалейщиков и аптекарей. Предлагался широкий ассортимент экзотических товаров на любой вкус и бюджет. В 1683 году торговец скобяными изделиями в Чешире, Англия, продавал четыре вида табака; спустя два поколения Александр Чорли из Манчестера продавал десять различных видов сахара. Посредники предлагали чай «специально для бедных по сниженным ценам объемом не менее двух унций»[197]. То, насколько глубоко новые привычки укоренились в быту людей, прекрасно иллюстрирует история Самуэля Бауэра, дрезденского виноторговца. У себя дома он завел привычку пить чай и кофе, используя при этом оловянную посуду и шесть кофейных чашек красного и белого цвета, изготовленных на местной Мейсенской мануфактуре. Когда для купца настали тяжелые времена, он даже в работном доме не смог отказаться от привычки пить кофе. Вплоть до своей смерти в 1787 году он заказывал кофе вечером и после обеда, тратя на черный напиток столько же, сколько на всю еду и пиво вместе взятые[198].

Скромный мейсенский сервиз Бауэра наглядно доказывает, что на рынке появилась посуда, которая была одновременно и модной, и доступной по цене, и качественной. Однако мейсенская мануфактура и подобные ей предприятия – например, фирма «Веджвуд» – всего лишь ловко воспользовались спросом на полулюксовые товары, а вовсе не породили его. Сто лет назад никто не мог предсказать, что фарфоровая посуда европейского производства сможет занять лидирующие позиции на рынке. Ни одна европейская чашка или тарелка не могла тогда соперничать с фарфором из Китая. С XVI века голландцы изготовляли расписную делфтскую керамику, но она легко разбивалась. Глиняная посуда плохо сочеталась с горячими напитками. Европа отставала по технике глазирования и росписи – она была территорией медной и грубой посуды, а не изысканного фарфора. В Саксонии в 1704 году Эренфрид Вальтер фон Чирнхаус изобрел способ изготовления твердого фарфора, который долго держали в секрете, да и поначалу производство фарфора было таким дорогим, что позволить себе посуду из него могли лишь Август Сильный и его двор. Тем временем китайцы в Цзиндэчжэне обжигали в сотнях специальных печей керамику, прибывавшую с 4000 местных фабрик. Страна являлась поистине международным центром производства, который к 1740-м годам ежегодно не только снабжал Европу несколькими тоннами фарфора, но и отправлял еще больше в Японию и Юго-Восточную Азию. Появление новых товаров, мода, инноваций – главного топлива общества потребления – были результатом взаимодействия Востока и Запада.

Китайская фарфоровая посуда сочетала в себе несколько функций: внутренняя сторона чашки использовалась для жидкости; внешняя – для истории. В Азии роспись керамики развивалась наряду с ксилографией и каллиграфией[199]. Популярным мотивом для фарфора поздней империи Мин была «Битва у Красной скалы», сцена по мотивам легенды XI века. Подобные чаши, популярные в Азии, в XVII веке добрались до Парижа и Стамбула. Некоторых европейских писателей, таких как поэт Александр Поуп и эссеист Джозеф Аддисон, беспокоил тот факт, что женщины готовы были продать душу за фарфоровую чашку, ведь им казалось, что фарфоровые чашки превратят их жилище в настоящий дворец. Повсеместное уважение европейцев к китайской цивилизации было достаточно сильным, потому китайский фарфор действительно был признаком утонченного вкуса и добродетели. Что касается китайских производителей фарфора, то они не только были мастерами высшего уровня, но и легко приспосабливались к изменениям на рынке. Они быстро отреагировали на растущую популярность китайских мотивов у европейцев и активно снабжали последних столь желанными «восточными» товарами. Как правило, эти товары, если рассматривать их в контексте всей китайской продукции, не относились к первосортным. В Кантоне европейские купцы начали предлагать собственные идеи дизайна для фарфоровых изделий, однако в начале XVIII века их исполнение все еще было полностью сосредоточено в местных художественных цехах. Узоры и стиль посуды очень быстро менялись. То, что было на пике моды в прошлом году, в нынешнем совершенно устаревало. Рынки разделились. Европейские посредники отвозили непроданные товары в американские колонии.

Спрос на полулюксовые китайские товары заставил европейцев учиться копировать, а затем и изобретать свое. Сначала они были не более чем просто подражателями. Однако к середине столетия ситуация изменилась. В районе Боу, в восточной части Лондона, открылась фабрика по производству посуды «под китайский фарфор», превратившая Великобританию в «Новый Кантон». В 1760-х годах Веджвуд придумал способ покрывать глиняную посуду блестящей глазурью определенного состава, которая не только придавала изделию красивый вид, но и защищала его от внезапных перепадов температуры, неизбежных при употреблении горячих напитков. Так родился веджвудский кремовый фаянс, дешевая и при этом весьма симпатичная замена фарфору, что было особенно важно растущему среднему классу. Фабрики по производству керамики на территории Европы стали возникать то тут, то там. Их процветанию способствовали не только дотации королевских и княжеских дворов, но и активное участие европейских художников и мастеров, вдохновлявшихся «Новой книгой китайского стиля» (1754) и другими подобными изданиями. Был изобретен метод печати путем перевода: рисунок с гравированной медной пластинки отпечатывали на бумагу, а затем на керамику. Новшества появились и в сфере маркетинга. Веджвуд открыл салоны и распространял каталоги своих изделий по всей Европе: от Ниццы до Москвы. Китайский бело-синий фарфор теперь обнаружил серьезного конкурента в лице европейской черной керамики, стилизованной под посуду Древнего Египта. Мода была крайне непостоянна. В 1700 году весь фарфор на европейском рынке был китайского производства. К 1800 году столовая посуда полностью находилась в руках европейских производителей. В 1791 году Британская Ост-Индская компания прекратила массовый импорт керамики из Китая[200].

Распространение горячих напитков, а также посуды для их приготовления и употребления отчасти являлось процессом «просачивания сверху вниз». Слуги узнавали о новых горячих напитках от своих хозяев и затем просили прибавить к своему жалованью несколько грамм кофе или чая. Филантроп Джонас Хенвей, защитник брошенных детей, больных и бедняков, а также первый англичанин, который начал использовать зонт от дождя, пожаловался в 1757 году, что слуги и рабочие «превратились в рабов глупейших привычек богачей» и готовы отказаться от буханки хлеба ради чашки сладкого чая. Хенвей считал это «национальное помешательство» на чае сущим преступлением, вредным для «национальной казны» (Китаю нужно было платить серебром), для характера людей и предпринимательства (чаепитие отнимало драгоценное время), а также для здоровья (употребление чая «неестественно» для людей, проживающих в холодном северном климате, оно не несет никакой пользы, ведь сам напиток это чуть ли не «яд»). И, что еще хуже, мода на чай усугубляет «бедственное положение нищих и их страдания», так как «чем больше они хотят, тем более они несчастны оттого, что их желаниям не суждено сбыться»[201]. Спустя несколько лет в Париже историк Легран д’Осси писал: «И продавщица, и повар, и служанка – все без исключения пьют на завтрак кофе с молоком»[202]. На улице и рынках торговки готовили для представителей низших классов café au lait из оставшейся кофейной гущи и прокисшего молока.

Однако стремление подражать привычкам богатых людей лишь отчасти объясняет рост популярности кофе и чая среди бедноты. Для жителей городов, у которых было мало денег и времени, чай и кофе оказались дешевой заменой горячего приема пищи. С добавлением сахара эти напитки стали еще привлекательней, превратившись из экзотического лекарственного снадобья в питательное удовольствие. Сначала кофе пили либо вообще без сахара, либо добавляли совсем чуть-чуть. Уже к 1715 году, как отметил Ля Рок, некоторые пили кофе вовсе не ради здоровья, а чтобы «доставить себе удовольствие, добавляя в него огромное количество сахара» и тем самым превращая его в настоящий сироп[203]. К концу века чай и кофе благодаря сахару завоевали звание «питательной пищи», однако даже те, кто пропагандировал кофе, советовали знать меру: «От кофе будет больше вреда, чем пользы, если пить его с сахаром – это одна из причин, по которой многим людям стоит воздерживаться от этого напитка»[204].

Власть принимала активнейшее участие в распространении экзотических напитков. В XVIII веке европейские империи начали крупномасштабную эксплуатацию своих тропических колоний и расширили объем закупок чая в Китае. В 1720-е годы различные Ост-Индские компании привозили в Европу всего лишь до 770 тонн чая в год. К 1760-м годам они привозили уже в десять раз больше, а также миллионы единиц китайского фарфора; к 1820-м годам объем увеличился еще в два раза. В то время как цена на пшено и другие продукты домашнего производства росла, чай становился дешевле и дешевле. В Амстердаме в начале XVIII века кофе стоил 10 гульденов за килограмм, а к концу века – всего лишь 1 гульден. За этот же период Великобритания увеличила потребление сахара почти в десять раз, то есть до 20 фунтов в год на человека. Как раз на это время приходится пик расцвета трансатлантической работорговли, необходимой для кофейных и сахарных плантаций. Накануне отмены рабства в 1807 году Вест-Индия производила четверть британского импорта. Никогда больше мир колоний не играл такую важную роль в жизни центра империи. В 1750-е годы Малахия Постлтуэйт (Malachy Postlethwayt), работавший публицистом в правительстве Роберта Уолпола и Королевской Африканской компании, очень верно описал структуру Британской империи: «Это впечатляющая конструкция из американской торговли и военно-морской мощи на африканском фундаменте»[205].

Как мы увидим в следующей главе, к концу XVIII века тот факт, что сахар добывается ценой человеческих жизней, начал вызывать общественное негодование. В то же время плюсы и минусы самой экономической системы по-прежнему оставались предметом жарких споров. Меркантилизм империи в строгом понимании этого слова имел негативные последствия для потребителей, в особенности если сравнивать его с предшествующим либерализмом державы, имевшей свободную торговлю и дешевые продукты питания. Ввоз сахара, чая и в особенности кофе облагался высокими налогами, а это приводило к контрабанде. Чаще всего нелегальные товары поступали из Франции через остров Уайт. Более того, как утверждали экономисты, труд свободных людей продуктивнее, чем труд рабов. Хлыст не может заставить людей работать эффективно или мыслить неординарно. Однако история кровожадней и запутанней экономики. Новая культура потребления основывалась на труде рабов. Опыт Китая доказывал, что сахарный тростник можно было выращивать и в небольших фермерских хозяйствах, однако не многие европейские рабочие мечтали отправиться на заработки на Ямайку или Гаити, а владельцы плантаций не были готовы платить достаточно много, чтобы привлечь их. Если бы Великобритания открыла доступ в свои колонии всему миру, скорее всего, их захватила бы Франция, и свободного рынка по-прежнему не возникло. Разумеется, никто не спорит с тем фактом, что меркантилистская империя обогащала коммерсантов и владельцев плантаций за счет рабов и простых жителей метрополии. Британским потребителям приходилось платить огромные деньги, чтобы содержать британский военный флот и колонии за океаном. Однако реальность была такова, что, отказавшись от флота и рабов, им также пришлось бы отказаться и от большинства тропических товаров[206].

Потребление не зависит напрямую ни от экономики, ни от культуры. Однако колебания цен и изменение предпочтений могут влиять друг на друга. То, как британцы начали предпочитать чай, а не кофе, – яркое тому доказательство. В 1710-е годы – золотой век кофеен – кофе все еще был лидером. А спустя всего одно столетие ситуация кардинально изменилась. Среднестатистический британец теперь потреблял два фунта чая в год и всего лишь две третьих фунта кофе. Если учесть, что для получения одного и того же объема напитка требуется 1 фунт чая или 3 фунта кофе, то на восемь чашек чая приходилась одна чашка кофе. Развитию данной тенденции весьма способствовали цены[207]. Пошлины на кофе выросли в 1724 году, а на чай они, наоборот, снизились в 1745 году. Некоторые историки предполагают, что чай оказался популярнее, так как его удобнее готовить (нужно просто добавить горячей воды, не требуется обжарка, как в случае с кофе), а также потому, что британцы от природы бережливы и экономны (чайные листья можно заново заваривать, чем пользовались не только бедные слои населения, но и мошенники). Однако опыт других стран ставит данную теорию под сомнение. После провозглашения независимости американцы переключились на кофе, не пожалев для этого ни дополнительного времени на приготовление, ни дополнительной посуды. А повторно использовать можно было и кофейные зерна. Ля Рок советовал: «Кофейные зерна, которые использовали однажды, по-прежнему сохраняют вкус и полезные свойства, поэтому их можно сварить второй и даже третий раз». Позже эту рекомендацию можно было встретить во многих немецких справочниках[208]. Более значимым был тот факт, что простым британцам нравился недорогой байховый чай, выращиваемый в северной области Фуцзяни, и что из-за меркантилизма цены на хороший кофе постоянно росли. Предпочтения британцев отражают политическую экономику Британской империи – сотрудничество между поставщиками сахара из Вест-Индии и Ост-Индской компанией, которая импортировала китайский чай. Империя оказывала влияние как на цену, так и на качество товара. Лучшую землю плантаторы Вест-Индии использовали для выращивания наиболее прибыльного продукта – сахара. Кофе считался продуктом второго класса, что сказывалось и на его качестве. Любители ямайского кофе соглашались, что «у него появился неприятный запах, а вкус стал прогорклым», а это не могло не казаться «противным» тем, кто привык к зернам с Моха или французских островов[209]. Для британцев производство кофе постепенно превратилось в порочный круг: высокие налоги означали ограниченное потребление, а оно, в свою очередь, негативно сказывалось на инвестициях, качестве продукта и предпочтениях граждан. Фиаско, которое кофе потерпел в Великобритании, – отличный урок истории, который часто забывают: одни пристрастия утверждались благодаря меркантилизму империи, другие же были забыты также из-за него.

Китайское правительство не препятствовало торговле заграничными товарами, однако и не способствовало ей. Более того, доход, полученный в дельте Янцзы, отправлялся на более бедный север ради политической стабильности. А вот Великобританию едва ли можно сравнить с благотворительным базаром, и власть заставляла кошельки людей «работать» на торговлю, поддержание колоний и обогащение элиты. Торговля увеличивала спрос, как утверждали сами свидетели тех событий. «Торговля развивается вовсе не потому, что английская прачка не может завтракать без чая и сахара, – заметил Эдвард Уэйкфилд, сторонник колонизации, – но именно благодаря развитию торговли английской прачке потребовался на завтрак чай с сахаром»[210]. Атлантическая империя способствовала и развитию текстильных отраслей промышленности, которое было бы невозможно в иных условиях[211]. Расширение торговли было тесно связано с национальной культурой, склонностью к изобретательности и экспериментированию, что видно из примеров с появлением хлопковых тканей и керамики собственного производства. Все это не только способствовало экономическому росту[212], но также и расширило потребительскую корзину британцев и жителей колоний. Имперская торговля примечательна тем, что, удешевив потребительские товары, она способствовала росту цен на продукты питания. В результате в выигрыше оказывались представители среднего и высшего классов.

У каждой страны были своя столица и несколько крупных городов. В Китае были Пекин и Янчжоу, во Франции – Париж, население которого к 1700 году достигло полумиллиона. Отличительной особенностью Нидерландов и Великобритании было количество городских поселений, которое увеличивалось буквально не по дням, а по часам. Если в 1500 году в Англии и Уэльсе каждый тридцатый гражданин проживал в городе с населением более 10 000 человек, то к 1800 году – уже каждый пятый. В Нидерландах это соотношение выросло с 16 % до 29 %. В то же время в низовьях Янцзы, самом развитом регионе Китая того времени, к 1800 году в городах проживало не более 5 % населения; в Латинской Америке и Индии – около 6 %[213]. В Германии и Франции значительно преобладало сельское население, а в Италии города переживали застой и упадок. Почему данный фактор так важен? В конце концов, согласно последним историческим исследованиям, торговля в регионе Янцзы прекрасно развивалась и при отсутствии городов. Тем не менее именно городская жизнь являлась необходимым условием роста потребления, и тому есть четыре главные причины.

Во-первых, размер и социальная сложность города создавали благоприятную атмосферу для дифференциации товаров и специализации услуг. Без городов не существовало бы всего этого огромного разнообразия чайных сервизов, обоев, готовых платьев, а с наступлением второй половины XVIII века – стеклянной посуды, фарфора, шелка и бархата. В свою очередь, города росли и усиливали специализацию за счет торговли. Во-вторых, города создавали такую атмосферу, в которой рождались желания и распространялись новые предпочтения. Городские торговцы получали фарфор, занавески и соусники быстрее, чем их коллеги в деревнях[214]. В действительности городская жизнь способствовала увеличению спроса даже больше, чем рост доходов или падение цен. Нельзя сказать, что деревни были полностью отрезаны от мира, но новых товаров в них появлялось ровно столько, сколько уличный торговец мог поместить в свой походный мешок. Сами магазины в городах XVIII века были наполнены атмосферой, благоприятной для потребления: товары выставлялись за стеклянными стенками и зеркалами, покупателям предлагали удобные стулья для отдыха. Шопинг стал частью городской жизни. Местные магазины играли важнейшую роль как в культурном, так и в торговом развитии Великобритании. Например, в 1730-х годах в городе Честер драпировщик Абнер Скоулз устроил в своем заведении две выставочные комнаты идеального дома со стульями и столами, современными драпировками и гравюрами, изображавшими лилипутов, которые после успеха «Путешествий Гулливера» были весьма популярны[215]. В-третьих, жизнь в городе препятствовала самообеспечению. И хотя вплоть до XX века французская буржуазия пила вино, приготовленное из собственноручно выращенного винограда, а городские рабочие разводили цыплят, в целом добиться «полного самообеспечения» городскому жителю было сложнее, чем сельскому. Для приготовления пищи нужны были печь, время, навыки и уголь. Многим городским жителям всего этого недоставало. Помимо этого, они также чаще покупали готовую одежду.

Наконец, города становились площадкой для нового общения. Их рост способствовал мобильности населения, в результате которой увеличивалась коммуникация между незнакомыми людьми. Репутация и идентичность становились менее четкими. Одежда превратилась в способ самовыражения, с помощью которого человек демонстрировал, кем он является или кем хочет казаться. Набирала силу новая культура внешности. Английский и голландский философ Бернард де Мандевиль написал в своей «Басне о пчелах» в 1714 году, что «птица красива своими перьями [одежда красит человека], и незнакомым людям обычно оказывают почет в зависимости от их одежды и дополняющих ее деталей внешнего вида; по ее богатству мы судим об их состоянии, а по тому, как они ее носят, мы догадываемся об их уме». В заключение Бернард де Мандевиль написал, что «именно это» заставляет человека «носить одежду, подобающую лицам, стоящим выше его по положению, особенно в больших и густонаселенных городах, где ничем не прославившиеся люди могут ежечасно встретить пятьдесят неизвестных на одного знакомого и, следовательно, получат удовольствие от того, что большинство людей будет считать их не тем, чем они являются, а тем, чем они кажутся по внешнему виду»[216]. Из-за анонимности в городе стало проще получить одобрение и сойти за человека с более высоким статусом. «Эта золотая мечта», как ее называл де Мандевиль, заставляла людей подражать и маскировать свое истинное положение, а спрос на вещи – расти.

Нетрудно догадаться, что потребительские товары играли важную роль в формировании индивидуальности. Одежда, аксессуары и манеры составляли систему социального позиционирования. Торговцу, недавно приехавшему в город, труднее было привлечь покупателей, если он был одет как деревенщина, а покупателю, одетому не по моде, труднее было получить кредит. Создать собственный стильный образ было ничуть не менее важно, чем построить доверительные отношения и произвести впечатление на других. Молодые рабочие на свою первую заработную плату покупали приличный комплект одежды: именно одежда говорила о рождении новой, зрелой личности. В то время темп жизни в городе сделал личное пространство особенно ценным, и горожане предпочитали укрываться за задернутыми занавесками и в уединении наслаждаться уютом своего дома и своим имуществом. Как раз в этот период начал формироваться образ своего «я», за три века до появления «Я-концепции»[217].

Карл Маркс считал, что западный капитализм отделил людей от мира вещей. Возвышение Западной цивилизации, согласно мнению этого влиятельного ученого, создало у людей уникальную способность абстрагироваться от объекта, видеть в нем безжизненную вещь, которую можно обменять на деньги, в то время как в родоплеменных культурах вещи боготворили, приписывая им магические силы. Чем больше вещей приобретали представители западной культуры, тем меньше они о них заботились. Многие обвиняли эпоху Просвещения в том, что жители Запада зациклились на своем «эго». Теодора Адорно и Макса Хоркхаймера, основателей неомарксистской Франкфуртской школы, это обстоятельство заставило позабыть об «инструментальном рационализме». Согласно некоторым антропологам, Запад проводил более четкую линию между людьми и вещами, в отличие от близких к природе культур Африки и Китая. В Великой Минской империи человек являлся частью мира вещей (wu). А в это время в Европе Рене Декарт «разорвал» человека на две части, заявив в 1640-х годах, что разум существует отдельно от тела и материального мира. Считается, что через 150 лет Иммануил Кант завершил «победу человечества над… вещами»[218].

Нам внушают, что восприятие человека как независимого объекта как раз и является причиной современного беспорядка в головах. Модернизм вселил в нас ошибочное убеждение, что человек управляет вещами, и в результате мы позабыли о своей зависимости от них. Вещи стали второстепенными, заменимыми, а мы превратились в общество одноразового потребления. В последние годы Бруно Латур, французский социолог, проводит кампанию по возвращению уважительного отношения к вещам как к важным спутникам нашей жизни. Как считает Латур, для этого достаточно порвать с интеллектуальными принципами модернизма. Продолжая традиции Гоббса и Руссо, политическое мышление осталось «заложником попыток уйти от вещей», и подтверждением тому служат идеи Ролза и Хабермаса. Политическая мысль постоянно вращалась вокруг мечты о «заседаниях без вещей», на которых люди будут встречаться «нагими», имея при себе лишь свои аргументы[219].

Было бы глупо полностью отвергать подобные теории, тем более Просвещение действительно способствовало развитию критического мышления, разрушившего народные представления, которые, например, приписывали деревьям и разным предметам способность говорить и действовать. Однако самый сложный вопрос заключается в том, действительно ли отказ от почитания вещей стал ключевым фактором в формировании современного мировоззрения и является ли он причиной несерьезного отношения жителей Запада к материальному миру. В конце концов, тот факт, что китайцы считали человека и окружающие его вещи одним целым, никак не помешал им потреблять все активнее в течение последних десятилетий. Да и современный Запад вырос не из одной-единственной тенденции. Призывы к поиску истинного «я» звучали в унисон, а подчас и перекрывались восхищенными возгласами, восхваляющими вещи как источник знаний и самоопределения. Даже Декарт не верил в однозначный дуализм разума и предмета, субъекта и объекта. Художники и ученые не забывали о существовании материального мира: они думали о вещах, делали их частью политической экономики, философии, литературы и права. Стремясь улучшить мир, деятели XVII и XVIII веков вовсе не отказывались от вещей.

Корни желания приобретать стоит искать в натурфилософии. Культура Ренессанса заставила людей уделять вещам больше внимания. Коллекции книг и экзотических растений отражали опыт и вкус коллекционера. Так возник фундамент, на основе которого голландские и английские ученые и путешественники XVII века разработали новый подход к знанию. Вместо того чтобы отталкиваться от общих принципов, они начали с детального описания предметов. Нельзя понять мир лишь с помощью напряжения мысли, необходимо отправиться в путешествие по нему, нюхать, трогать и описывать вещи, из которых он состоит. После 1598 года голландские корабли постоянно привозили что-нибудь из Ост- и Вест-Индии: ракушки, орехи, броненосцев, кости лосей. В экспедициях на Молуккские острова к этому списку прибавилось оружие туземцев. О выставках экзотических растений и предметов, например, в Энкхейзене или Лейдене, начали писать в путеводителях, и они привлекали и художников, и купцов, и студентов, и королевских особ. Торговля расширялась, и вместе с этим все бо́льшую роль играл хороший вкус[220]. Как первое, так и второе требовало новых вещей.

Эмпирический материальный подход к знанию сделал торговлю союзницей науки и общения. Товары и добродетели развивались параллельно. Торговля не просто наполняла карманы купцов монетами. Она открывала мир для всеобщего благоденствия. И наука, и торговля учили людей ценить вещи и сотрудничать друг с другом, как говорил Каспар Барлеус, разносторонний ученый эпохи Просвещения, на своих лекциях в амстердамском «Атенее» в 1630-х годах. Это был гораздо более динамичный и открытый взгляд, чем гражданский гуманизм, согласно которому благоденствие является привилегией меньшинства. Торговля придала новое значение домашней обстановке. Китайские тарелки и турецкие ковры, которыми жители Голландии украшали свои дома, символизировали «положительное отношение к многообразию мира», как выразился исследователь Китая Тимоти Брук, согласно которому данный взгляд полностью противоречил принятому в поздней империи Мин, где вещи зарубежного происхождения не представляли ценности[221].

Мнение о том, что пристрастие к вещам опустошает казну нации и развращает индивидуума, было весьма распространено. Эту мысль как нельзя лучше сформулировал английский купец Томас Ман. В 1664 году он написал, что голландцы превосходят англичан, потому что они трудолюбивы, а англичане страдают от:

Однако уже в тот момент, когда Ман писал это, у вещей появлялись новые защитники. Как написал Роберт Бойль в 1655 году, возможность желать есть божественный дар. В то время как «другие существа довольствуются… легко достижимыми потребностями», Бог снабдил человека «множеством желаний». Не стоит клеймить «излишества и забавы». «Чрезмерные аппетиты» заставляют любопытного человека классифицировать, анализировать и исследовать природу. Страсть к вещам не только не лишает человека духовного мира, но и дает ему возможность «в полной мере восхититься творениями Создателя»[223]. Бог хотел, чтобы люди были потребителями, а не аскетами.

Традиционное недоверие к богатству стало сдавать свои позиции с появлением культуры устойчивого развития. В Лондонском королевском обществе, основанном в 1660 году, венецианское стекло и другие иностранные предметы роскоши использовались для разработки новых технологий и получения полезных знаний. Росло число патентов. В своей «Истории королевского общества» (1667) епископ Рочестера рассматривал роскошь и новинки в качестве двигателей прогресса. Сначала, писал епископ, общество было поделено на тех, кто имел власть, и на всех остальных; власть наслаждалась удовольствиями и удобствами благодаря своему богатству, другим для этого приходилось работать. В результате возникло изобилие и выросли города. В общем, ничего нового. Однако далее появляется отличие от предыдущих авторов: епископ осмелился предположить, что прогресс может продолжаться благодаря «новым открытиям, дополнительным рабочим рукам» и использованию колоний для производства, например, шелка. «У нас нет причин для отчаяния». Микроскоп, оптическое стекло и другие новые инструменты демонстрируют, что «нас окружает куда больше различных вещей, чем мы предполагали, доверяя лишь тому, что видели собственными глазами в окружающей нас Вселенной». Торговля и новые товары поставляют в Великобританию свежую энергию, а значит, чем больше, тем лучше[224].

Новинки были самой настоящей новостью, и потому о только что появившихся товарах активно рассказывалось в печатных изданиях. Например, аптекарь Джон Хоутон (John Houghton), член королевского общества, не только продавал чай и кофе, но и выпускал с 1692 по 1703 год еженедельный одностраничный рекламный вестник. Он назывался «Сборник новостей по улучшению хозяйства и торговли», стоил два пенса и содержал информацию о ценах на уголь и акциях компаний вперемешку с рекламой шоколада и анонсами представлений.

Эти тексты не просто сообщали информацию о той или иной новинке. Они возвещали совершенно новый взгляд на человеческую природу. Критика роскошного образа жизни основывалась на учениях античных философов. Аристотель полагал, что у человека не так уж много потребностей. Сократ говорил, что лучший способ удовлетворить их – вести простую жизнь. И вот у людей появляется новое отношение к роскоши. Одним из первых защитников человеческого желания потреблять был Николас Барбон, пионер в области страхования и банковского дела, активная деятельность которого пришлась на 1680-е годы. По мнению Барбона, человек рождается с двумя видами желаний: «желаниями тела и желаниями разума». И последние безграничны. Желание есть «аппетит души», и оно так же естественно, как «голод для тела». «Человек не может не хотеть», и его «желания растут, а хочет он всего, что необычно, что приятно для его органов чувств, что украшает его тело и что делает жизнь удобнее, приятнее и ярче». Ресурсы Англии тоже «безграничны и не могут быть истощены». Потребление не имеет физиологических ограничений. Барбон знал, о чем говорит: превосходный коммерсант, любитель модно одеваться и смекалистый застройщик, он неплохо заработал на стремлении жителей Лондона к большему комфорту после Великого лондонского пожара. Мода не может разорять. Ведь она не что иное, как «желание иметь новинки и редкие вещи, которое становится причиной торговли». Чем активнее торговля страны, тем больше люди зарабатывают, чем больше они потребляют, тем полнее королевская казна[225].

В «Басне о пчелах» (1705–1714) де Мандевиль отточил вышеизложенный аргумент и нанес смертельный удар старой морали. В известном отрывке из басни личное зло превращается в общественное благо:

Этот новый взгляд положил конец морали гражданского гуманизма, предполагавшей, что существует прямая взаимосвязь между личной добродетелью и общественным благом. Он отделил общественное благоденствие от заслуг личности. Неважно, были ли порочны намерения, если результат оказался хорош. Чревоугодник становится порядочным гражданином. Сильные нации строились на пороках, а не на добродетелях.

В Китае в XVI веке писатель Лу Цзи уже обратил внимание на то, что излишества могут служить на благо обществу. Расточительный образ жизни развивает торговлю. Однако будет неверным видеть в Лу Цзи предшественника де Мандевиля. В отличие от голландского ученого Лу Цзи еще не представлял себе «двигатель» вечного роста. Для него благополучие – нечто, созданное небесами, и его размеры на Земле ограничены, а убытки одного человека означают прибыль другого. Революционность взгляда де Мандевиля заключалась в том, что он описывал общество как систему, в которой страсть людей к вещам шла на пользу всем, приумножая богатства нации и делая ее сильнее.

Новая оценка потребления была связана и с изменившимся взглядом на зарплаты рабочих. В прошлом бедность большого числа людей считалась чем-то само собой разумеющимся. Это невозможно было исправить. Если повысить зарплаты ткачей, вырастут цены на одежду, сократятся продажи, усилится безработица, и бедных станет еще больше. Однако резкий скачок в развитии торговли и новые практические знания, приобретенные в течение десятилетий после Реставрации (1660), открыли современникам глаза на то, что уже два века было фактом: Великобритания является страной с высокими зарплатами. В 1695 году Джон Кари предположил, что повышение квалификации рабочих и развитие технологий, экономящих время, могут обеспечить одновременно и конкурентоспособность, и высокие зарплаты. Вместо того чтобы бороться за выживание, огромное число людей получит возможность присоединиться к рядам потребителей. Большие расходы – это не страшно. По сути, это даже необходимо, как писал Даниель Дефо в труде «План английской торговли», вышедшем в 1728 году. Ведь целая нация зависит от увеличения числа рабочих и владельцев магазинов, а также «размера их получек»: «благодаря их доходам, на которые они могут существовать, не отказывая себе в изобилии, и благодаря их дорогому, расточительному, свободному образу жизни потребление внутри страны поднимется до таких высот, что в разы возрастет как домашнее, так и зарубежное производство». «Мы – народ, который любит роскошь и дорогие вещи». Жизнь «полна излишков, иногда даже преступного характера», писал Дефо. Но в любом случае, сокращать зарплаты, а вместе с ними и потребление – плохая идея. Плати им меньше, и они начнут меньше тратить. А от этого пострадает все королевство[227].

Тем не менее не все разделяли новый взгляд на вещи. Когда в Новой Англии в 1727 году произошло землетрясение, пуританин Коттон Мэзер, выпускник Гарварда, утверждал, что это знак с неба, возвестивший недовольство Господа тщеславием своего стада. Споры о роскоши велись на территории всей Европы. Дебаты в Британии отличались от европейских, скорее, не отсутствием критики, а ее более изменчивым, меркантильным характером. Расширение границ торговли и доводы в пользу потребления поддерживали друг друга. Избавившись в 1688 году от абсолютистского короля Якова II, британцы могли больше не переживать из-за расточительности королевского двора. Отказавшись от строгого разграничения роскоши и потребности, они обнаружили, что роскошь может быть «скромной» и «невинной». То, что когда-то считалось излишеством, однажды может превратиться в потребность, как это случилось с сахаром. К чему попытки ограничить доступ низших слоев общества к разным товарам? В 1776 году, как мы уже могли убедиться, Адам Смит, называя потребление «основой и целью всего производства», не видел в подобном утверждении никаких противоречий.

В континентальной Европе, однако, споры на тему роскоши возобновились вновь в связи с кризисом, переживаемым дворянством, и усилением деспотизма. Критики жаловались, что роскошь, когда-то признак величия и добродетели, развращает испанскую знать, а аристократы занимаются лишь тем, что пытаются превзойти друг друга в расходах на вычурную одежду и устройство богатых садов. Влиятельные, сильные землевладельцы превратились в слабых, изнеженных марионеток. Теперь они подчинялись абсолютному монарху. Во Франции Дени Дидро назвал роскошь причиной коррупции, ветви которой растут из королевского двора. «А посмотрите на церковь!» – добавлял Вольтер. На изысканные пиры и ливреи лакеев идут деньги, которые могли бы пойти в карман эффективным работникам, и в прошлом именно это служило оправданием роскоши. Роскошь больше не помогает бедным, констатирует Поль Анри Гольбах, она их создает[228].

Вовсе не все критики роскоши являлись традиционалистами или противниками торговли. Точно так же не все ее защитники были модернизаторами и уж, конечно, демократами. Англичанин Николас Барбон принадлежал к тори. Во Франции Виктор Рикети де Мирабо, именовавший своих «собратьев»-аристократов развращенными «кровопийцами», выступал за свободную торговлю, развитие сельского хозяйства и не видел смысла в спартанской умеренности[229]. Расточительство знати, так же как и расточительство сегодняшних банкиров, привлекало внимание общественности, потому что именно в нем современники усматривали причину более серьезных кризисов. Потери французов в Семилетней войне (1756–1763) в разы увеличили продажи «Друга людей», принадлежавшего перу де Мирабо. Потребление по-прежнему оставалось политическим, а не экономическим явлением. Решение о том, когда к нему стоит относиться благосклонно, а когда с недоверием, принимало правительство. Роскошь жизненно необходима для монархии, если богатые поддерживают бедных, писал де Мирабо, но она главное зло для республики, где все равны[230].

В эпоху Просвещения спор о роскоши выявил два противоположных и весьма радикальных взгляда на природу человека и социальный порядок. Один ставил во главу угла самобытное «я». Согласно данной точке зрения, «я» появилось до материального мира и продолжает существовать отдельно от него. Как считал Жан-Жак Руссо, пристрастие к вещам превращает людей в рабов. Модная одежда и излишний комфорт отдаляют людей от них самих. Поэтому Руссо носил простой армейский костюм, нередко вызывая насмешки со стороны высшего общества. Главным его достижением было то, что идея о первобытном «я» стала частью политического спора о социальном равенстве. Республике нужны свободные, активные граждане, а для этого необходимо равенство. Роскошь разрушает его, превращая людей в вещи. Деспотизм и рабство растут из одного корня.

Противоположная точка зрения принадлежала Дэвиду Юму, другу Руссо, предоставлявшему ему убежище в Лондоне, пока они не рассорились в 1766 году. Находясь в ссылке, Руссо, известный своей вспыльчивостью, обвинил Юма в том, что тот плетет за его спиной интриги. Юм в своих известных «Моральных и политических очерках» писал о том, что чрезмерная роскошь вредит, однако в общем и целом «рост потребления товаров, которые украшают и улучшают жизнь, можно назвать лишь преимуществом для общества». Разница между двумя философами была ловко подмечена Алланом Рэмзи в его известных портретах 1766 года: Руссо изображен в своем простом армейском кителе, а шотландский философ – в щегольском, украшенном золотой парчой ярко-алом сюртуке, из-под которого выглядывают кружевные рукава сорочки. Роскошь, приходил к выводу Юм, делает нацию сильнее и счастливее. Там, где «нет потребности в излишествах, люди впадают в праздность, теряют интерес к жизни и совершенно бесполезны для общества». «Пассивные люди» – плохие граждане и плохие солдаты. Стремление иметь больше ведет не к деспотизму, а является защитой свободы. Потому что только так можно увеличить «средний класс», который никогда не опустится до рабства (в отличие от бедняков-крестьян) и будет мечтать тиранствовать (как высшие вельможи)[231].

Свою систему взглядов Юм именовал учением о «природе человека». Его положительное отношение к роскоши было связано с тем, что предметы, по его мнению, играют большую роль в создании «я» и гражданского общества. Если Де Мандевиль оставил дверь открытой для критиков порока и аморальности, Юм захлопнул ее у них перед носом, защитив материальные желания этикой и эмоциями. Страсть к вещам делает людей не только богаче, но и лучше. Она питает торговлю и промышленность, заставляет граждан собираться в клубах, общаться и развлекаться, а это все позволяет им «почувствовать любовь к человеческому роду». «Поэтому, – подводил итог Юм, – трудолюбие, знания и человеколюбие неразрывно связаны друг с другом, и, как нам показывает опыт и подсказывает разум, всегда являются признаками наиболее изысканных и… богатых обществ»[232].

Это интересное наблюдение о том, что вещи могут положительно повлиять на развитие общества, занимало еще голландских натурфилософов. В «Трактате о человеческой природе» (1739) Юм пишет о положительном влиянии вещей на личность. Хотя Юм учился в колле́дже Ла Флеш, где в свое время учился Декарт, идеи его «Трактата…» совершенно далеки от картезианства. Разум, по Юму, не принадлежит сам себе, он не существует отдельно от тела и природы. Напротив, скорее «я» является иллюзией, неким процессом, конечным результатом впечатлений и идей. Неизвестно, читал ли Юм Спинозу, который утверждал, что мысль рождается через чувства и ощущения, а потому есть часть материального мира. Однако в любом случае Юм был знаком с его учениками, Пьером Бейлем и де Мандевилем, кроме того, он частенько заглядывал в «Радужную кофейню» на Флит-стрит – излюбленное место почитателей Спинозы. Юм показал, как боль и удовольствие, которые испытывает тело, оказывают влияние на наш характер и пристрастия. Встреча с доселе невиданным предметом вдохновляет чувства и укрепляет разум. Когда «душа» пытается понять новинку, писал Юм, она сначала сталкивается с трудностями. Эта трудность возбуждает «дух» и вызывает «удивление». Со временем эмоции притупляются[233]. И это совсем неплохо, вторил Юму его друг Лорд Кеймс, рассуждая о значении новинок несколько лет спустя. Ведь если бы эмоции не притуплялись, мы страдали бы от перевозбуждения, и «у нас не было бы возможности ни действовать, ни размышлять»[234]. Чтобы мы постоянно чему-то удивлялись, мы должны видеть новинки. Психологический эффект новинок буквально заворожил шотландских просветителей, заставил их по-новому взглянуть на моду и роскошь. Новые вещи вовсе не превращают нас в предметы, не отдаляют нас от своего «я», наоборот, они возвращают нас самим себе. Остановите поток новых товаров, и вы увидите, что «я» лишится драгоценных впечатлений, благодаря которым оно ощущает себя живым.

В наше время потребление настолько часто ассоциируется с эгоизмом, что волей-неволей хочется вспомнить, как высоко деятели XVIII столетия ценили страсть человека к вещам за ее пользу для общества. Благополучие, социальный порядок и желание творить добро взаимосвязаны. Как имущество помогает в достижении этих добродетелей? Юм указывал на то, что, пользуясь каким-либо предметом, владелец получает удовольствие, потому что думает о цели, которой этот предмет послужит. О том, что средства для достижения удовольствия иногда оценивались выше, чем само удовольствие, Юм не написал, но за него это сделал Адам Смит в своей книге «Теория нравственных чувств» (1759). Люди набивают свои карманы «маленькими удобствами» и придумывают «новые карманы», чтобы носить еще больше вещей. Они разгуливают, «загруженные разнообразными побрякушками», которые не приносят никакой конкретной пользы и поэтому «уж никак не стоят той усталости, которая появляется в теле от таскания с собой подобной тяжести». И все же люди продолжали покупать еще и еще. Смит писал, что люди влюблены в «бесчисленные искусственные и элегантные побрякушки», потому что они считают их «средствами достижения счастья». Сам по себе футляр для щипчиков выглядит ненужным и незначительным. Однако «в нашем воображении» он является частью гармоничной системы, которая превращает такие мелочи в нечто «грандиозное, красивое и благородное»[235]. Это заблуждение всегда наделяло человеческий род энергией, заставляло его обрабатывать землю, строить города, развивать науку и возможности для обмена информацией.

Корысть теперь была оправданна, ведь она служит на благо всех остальных членов общества. Умение ставить себя на место другого человека активно культивировалось для поддержания общественного порядка. Ведь если бедняк сможет вообразить себе, что когда-нибудь в будущем он станет владельцем особняка, едва ли он захочет избавляться от богачей. В прошлом считалось, что потребление необходимо регулировать, потому что казалось, будто бездумные траты могут пошатнуть общество. Это представление в корне неверно, объявил Смит. К роскоши стремились, желая испытать «удовольствие от момента». Ради нее люди могли «иногда совершать жестокие вещи», однако это было, скорее, «исключением из правила», допустимым в свете куда более страстного желания улучшить окружающий мир, которое, как полагали, свойственно людям всю жизнь. Это желание заставляет человека экономить, чтобы скопить состояние. Обычно тех, кто бережлив, намного больше, чем тех, кто расточителен. Приумножение богатств Англии – прямое тому доказательство. Потребление можно спокойно предоставить самим потребителям. Из всего этого Смит делает следующий вывод: «Огромнейшей глупостью и бесцеремонностью со стороны королей и министров было делать вид, что они следят за экономикой свободных граждан, а также накладывать ограничения на их расходы, используя либо сумптуарные законы, либо запрет на импорт иностранных предметов роскоши. Главными транжирами общества всегда были они, а не их подданные»[236].

В «Исследовании о природе и причинах богатства народов» (1776) Адам Смит указал на процессы, способствовавшие упадку феодализма и развитию торговли в Европе. По мнению Смита, именно ненасытный аппетит вельмож к пряжкам с алмазами и «побрякушкам с безделушками» заставил их постепенно распрощаться со своим авторитетом. Они буквально «израсходовали» свою власть. Чтобы насытить растущий аппетит к товарам, они начали сокращать число слуг. Затем «требующее вложений тщеславие» вельмож предоставило оставшимся слугам возможность занимать участки земли в течение более долгих периодов в обмен на более высокую ренту, что предоставило последним бо́льшую независимость. Что до купцов и ремесленников, то они были только рады поставлять товары, которые пользовались столь высоким спросом. В итоге произошла «революция, крайне значимая для общественного счастья», – неожиданный результат «безумства» одних и «трудолюбия» других. Рыночные отношения делают обладание доступным всем, и вместе с этим общественные настроения становятся более мирными. «Человек горд и потому любит возвышаться над другими», – одно из наблюдений Смита[237]. Гораздо лучше, если он будет реализовывать это желание, приобретая табакерки и шляпы, а не других людей. Наличие имущества укрощает агрессию человека, снимает напряжение в обществе. Люди оказываются слишком заняты покупками, и им некогда убивать друг друга.

Уильям Блэкстон, один из основоположников англосаксонского права, посвятил свой самый объемный труд «Комментарии к английским законам» (1765–1769)«правам вещей». Он разделил абсолютно все вещи на юридические категории – начиная с движимого имущества и земли и заканчивая домашними и дикими животными – и заявил, что право наследования лишний раз доказывает, что вещи – это благо для общества. Право наследования, писал Блэкстон, «заставило страсти встать на службу долга, а человека стать полезным обществу, потому что теперь он знал, что его заслуги не умрут вместе с ним», а будут переданы тем, кому «принадлежит его сердце»; Блэкстон предположил, что право наследования родилось из того обстоятельства, что в последние часы своей жизни человек обычно находится в окружении семьи[238].

Блэкстон хорошо чувствовал веяния, носившиеся в воздухе. Все чаще и чаще личность человека и история семьи находили выражение через имущество. На тарелках и столовых приборах стали помещать инициалы владельцев. Иногда их даже вырезали на мебели, как это, например, было с буфетами и комодами в Америке XVIII века: владелицы «подписывали» их своими именами. Фамильные ценности служили памятью о семье, с помощью них можно было рассказать о себе будущим поколениям. В 1756 году одна английская леди так постановила в своем завещании: «Старая фарфоровая чашка с позолоченной крышкой и блюдцем, к которой прилагается столовый прибор в золоте, остается Мэри, и она должна передать их своей дочери в качестве семейной реликвии». «Каждый раз, когда она будет смотреть на эти безделушки, она будет вспоминать о нежной любви своей матери»[239]. Вещи помогали растущему числу купеческих и дворянских семей, оказывавшихся по другую сторону Атлантики или на берегах Индийского океана, хранить память о родных в Европе. В семьях раннего Нового времени придавали огромное значение детям, и подобное отношение, что неудивительно, способствовало популярности семейных реликвий. Также оно объясняет то, почему женщины играли столь важную роль в этом процессе. Персонификация предметов оказалась одновременно и способом служить идеалу семьи, и возможностью завоевать себе место в ее сердце.

Тем не менее материальная культура личности никогда не являлась простой темой. Границы между личностью и предметом постепенно стирались, становилось трудно сказать, где заканчивается первое и начинается второе. Вещи помогают обрести себя, но что, если потребление уничтожает эго? В Шотландии хвалебные песни Юма и Смита торговле и безобидной роскоши были далеко не всеми восприняты на ура. Например, судью и философа лорда Монбоддо беспокоил тот факт, что современный комфорт лишит силы защитников Хайленда и это приведет к уменьшению численности населения[240]. Растущее количество товаров тоже не могло не пугать современников: а что, если вещи забирают у человека душу? Труды Даниеля Дефо хорошо отражают это двойственное отношение к вещам. С одной стороны, он указывал на положительную взаимосвязь между потребительскими товарами, трудолюбием и более высоким уровнем жизни. С другой стороны, в романе «Молль Флендерс» (1722) он рассказал историю молодой женщины, которая так любила шелковые платки и золотые бусы, что научилась воровать, заниматься проституцией, а в итоге оказалась в тюрьме: чем больше вещей она хотела иметь, тем больше она сама превращалась в вещь, которую можно продать.

Тема переселения души из человеческого тела в вещь стала популярной в литературе XVIII века. «Души модников скрываются в их одежде», – написал великий сатирик Джонатан Свифт. Все чаще появлялись рассказы, в которых повествование велось от имени часов, монет и декоративных собачек. Для античного философа Пифагора вера в переселение душ означала умение сочувствовать другим существам. Однако в XVIII веке истории, рассказанные от имени предметов, очень часто изображали мрачную картину человеческого порока и безрассудства. Владельцы вещей оказывались эгоистичными и беззаботными рабами своей страсти к потреблению – образ, совершенно противоположный философскому идеалу сопереживания и служения на благо обществу. В «Приключениях черного пальто» (1760) (Adventures of a Black Coat) одежда рассказывает о падении Сьюзан Сирлоин, дочери простого купца, которую страсть к вещам довела до проституции. Если кто-то в этом рассказе и обладал моральными принципами, то это было пальто, утверждавшее, что люди потеряли рассудок – ведь они игнорируют путь к истинному счастью, стремясь к постоянным удовольствиям. Впрочем, циничный тон авторов подобных рассказов отчасти объясняет тот факт, что они были вынуждены бороться за место под солнцем на литературном рынке. Тем не менее многих беспокоила зацикленность женщин на моде и чаепитиях. Еще за целое столетие до того, как Карло Коллоди вложил в уста Пиноккио речь, а в его голову – смекалку (1883), современников XVIII века завораживало сходство людей с марионетками. И первые, и вторые оказывались на сцене кукольного театра, и зрителям оставалось только догадываться, где находится кукла величиной с человеческий рост, а где актер с деревянной ногой (и говорящей фамилией) Самюэль Фут[241].

Еще в период существования бартера человечество столкнулось с трудностями, которые привнесло появление новых вещей, предпочтений и желаний. Быстрый рост потребления в конце XVII – начале XVIII века был связан с мощью колониальных держав, техническим прогрессом и увеличением численности городского населения, которое зарабатывало деньги и, соответственно, получало возможность их тратить. Однако все это не имело бы такого влияния, если бы общество само не выбрало жизнь в быстро меняющемся мире вещей. Товары не появились из ниоткуда. Сначала на них должен был появиться спрос. На первых порах общество относилось к вещам с недоверием. Однако ситуация стала меняться в XVII веке в Нидерландах и еще больше в Великобритании в XVIII веке. Идеи о безвредной роскоши способствовали этим изменениям. В конечном счете потребление оказывалось настоящим жизненным опытом, и именно это стало решающим фактором наряду с ценностями и привычками, оправдывающими стремление иметь больше. Несмотря на все опасения общества, которые ни на минуту не были забыты, потребление превращалось в неотъемлемую часть личностного и общественного развития. Потребление отныне было надежно защищено.

Лишь немногие привычки могли продемонстрировать опасность роскоши лучше, чем переедание. Чревоугодие – один из смертных грехов, и лекарство от него – самоограничение. В XVIII веке врачи изменили как диагноз, так и лечение. В то время меланхолию и депрессию называли «ипохондрией» и считали болезнью богатых, являвшейся результатом чрезмерного потребления пищи и вина вкупе с сидячим образом жизни. Пациент был подавлен, у него наблюдалась апатия. Врач Джордж Чейн назвал такое состояние «английской болезнью» и относил его к разряду нервных расстройств. В отличие от устаревшей теории четырех темпераментов, согласно которой причиной меланхолии является черная желчь, данный диагноз вытекал из нового представления о том, что органы соединены нервами. Желудок подает сигналы в мозг. Когда желудок наполняется чаем, бренди, шоколадом и табаком, разум затуманивается. Ипохондрия вызывала особое беспокойство у элиты, многие представители которой обладали чрезмерной чувствительностью, а ее, в свою очередь, врачи объясняли хрупкой нервной системой. Роскошная жизнь, стало быть, угрожала их возможности управлять страной. Ведь невозможно руководить страной – не говоря уже об империи, – если вы лежите в подавленном состоянии, страдаете от расстройства желудка и корчитесь от приступов боли. Утверждалось, что одной из причин падения Римской империи стала болезнь элиты.

Обычно ипохондрию лечили с помощью соблюдения диеты, промываний и кровопускания. В XVIII веке британцы вдруг почувствовали, что могут справиться с этой болезнью и без таких радикальных мер. Ипохондрия, с одной стороны, превратила излишество в болезнь, но с другой – сделала его нормой. В медицине и социологии все чаще слышались рассуждения о том, что чрезмерное потребление не должно приводить к разрушению. Уже упомянутый нами автор «Басни о пчелах» Бернард де Мандевиль также был врачом и получил образование в Лейдене. В 1711 году он опубликовал работу «Трактат об ипохондрических и истерических страстях» в форме диалога. «Твоя болезнь неправильно диагностирована», – объясняет зарубежный врач Филопирио пациенту Мисомедону, который когда-то был «весел, даже чертовски весел», а теперь стал «сварлив, капризен, придирчив и мнителен». «Ипо», как именовали эту болезнь, располагалась в нервной оболочке желудка. В качестве лечения доктор прописал Мисомедону временное воздержание от плотных ужинов, чтобы дать желудку время восстановить силы, а также езду верхом для возвращения физического и психического здоровья. «А потом вы будете ужинать с таким удовольствием, с каким никогда прежде не ели», – говорит врач. В подтверждение своих слов Филопирио упомянул случай беременной женщины из Нидерландов, которая «до беспамятства любила соленую сельдь и каждый день съедала ее в огромных количествах, и на то, чтобы окончательно насытить свой аппетит, ей потребовалось несколько недель, в результате женщина съела 14 сотен рыб, но ничего плохого с ней не было». «Очень ценное наблюдение для голландца», – с почтением ответил Мисомедон[242]. Суть сводилась к тому, что редкие переедания не имели опасных последствий. Тем не менее там, где Мандевиль выбирал самоконтроль, другие врачи выбирали лекарства. Началась активная торговля рецептами и медикаментами[243]. Некоторые врачи прописывали не уменьшить потребление чая, кофе и бренди, а наоборот, увеличить его. Таким образом, излишество так или иначе продолжало приумножаться.

Как мы уже знаем, первоначально слово «потребление» в английском языке имело два значения: «изнуряющая болезнь» (чахотка) и «расход товаров». Шекспир даже использовал это двойное значение для игры слов в остроумном высказывании Фальстафа в пьесе «Генрих IV»: «Никак не найду лекарства от карманной чахотки. Займы только затягивают эту болезнь – она неизлечима». Потребление является циклическим процессом, в котором расточительство неизбежно. Потреблять и быть потребленным (с физиологической точки зрения) – неотделимые друг от друга фазы, и особенно отчетливо это видно на примере пищи, ее поглощении и переваривании. Однако споры в отношении переедания если и не разорвали эту связь в сознании людей, то уж точно ослабили ее. Ведь вместо того чтобы в связи с расстройством пищеварения умерить свой аппетит, люди начинали лечить последствия роскошного образа жизни, покупая лекарства и тем самым расширяя формы потребления.

Культура вежливости также способствовала росту и развитию рынков. Кофейни и пристрастие к экзотическим напиткам были не чем иным, как новыми составляющими расширяющегося социального пространства. Клубы и рестораны, набережные и парки – все они стали местами проведения свободного времени; именно там можно было показать всему миру, что вы – достойный и воспитанный гражданин. Модная одежда, чайные сервизы, недавно вышедший роман, красивые обои и стильная мебель – вот из чего складывался изысканный образ жизни, с помощью которого средний класс пытался самоопределиться и обрести свое место в нестабильном постаристократическом обществе. Благовоспитанность нашла материальное воплощение для идей Просвещения о сопереживании и человеколюбии. Изысканные манеры демонстрировали, когда соглашались с собеседником и показывали ему свое уважение. Для этой социальной игры потребительские товары были крайне важны, потому что они указывали на чувство стиля своего хозяина, которое помогало последнему вести изящные беседы в обществе и вместе с тем позволяло ему возвыситься над грубым рабочим людом.

Как одеваться, что есть на ужин, а главное как – всему этому можно было научиться. Искусство беседы тоже можно было освоить. В этот период наблюдался настоящий бум справочников по хорошим манерам. Вот, например, цитата из «Нового справочника» 1684 года:

Чтобы показать свою воспитанность, важно было не только говорить верные слова, но и следить за своими жестами, а также правильно использовать окружающие предметы – начиная с аксессуаров и заканчивая зубочистками и салфетками. Хорошие манеры делали потребление общественно продуктивным. Авторы подобных справочников несомненно черпали вдохновение в литературе эпохи Ренессанса, посвященной этикету, однако теперь их аудитория была значительно шире и включала в себя «граждан всех рангов и любого положения». И продавались такие пособия всего за один шиллинг, так что даже простые клерки могли позволить себе их приобрести[245].

В Японии в течение периода Эдо (1600–1867) также повысился уровень жизни и купцов, и обыкновенных потребителей, правда, деньги прежде всего тратились на установку более качественных стен, прокладку деревянных полов, проведение канализации и очистку воды. Интерьер оставался скромным, самые ценные вещи хранились в сундуке, и лишь какая-нибудь одна ваза стояла у всех на виду. Основное же имущество хранили в кладовых, подальше от посторонних глаз[246]. Культура простого комфорта, отчасти наследие дзен-буддизма, имела важнейшее значение для страны с ограниченными природными ресурсами. Возможно, именно благодаря ей сегодня уровень жизни в Японии выше, чем в Европе.

В Великобритании и Нидерландах, напротив, домашний интерьер стал главной площадкой для демонстрации благовоспитанности и своей индивидуальности; качество самого дома имело второстепенное значение. Мебель, обои, фарфоровые сервизы и другие вещи указывали на наличие изысканного вкуса у владельца. Их необходимо было регулярно заменять более новыми вещами. В 1713 году в Англии было продано 197 000 ярдов обоев. Спустя семьдесят лет эта цифра превысила 2 миллиона[247]. К тому времени было принято оклеивать комнаты новыми обоями раз в несколько лет. Существовала сильная взаимосвязь между ростом потребления, культурой вежливости и философским отношением к понятию личности. Личность постоянно изменялась и подстраивалась – в точности так же, как и воспитанный человек, обязанный быть любезным и демонстрировать хорошие манеры с помощью моды и аксессуаров.

Вкус – или, по словам Фрэнсис Рейнольдс, сестры художника Джошуа Рейнольдса, «наведение лоска» – заставлял относиться к потреблению с уважением. Но что именно представлял из себя вкус? «На сегодняшний день хороший вкус – это главный идол мира воспитанных людей», – заметил один критик в 1756 году. «Изящные леди и джентльмены одеваются со вкусом… музыканты, актеры, танцоры и даже мастеровые – все они поклоняются вкусу. Однако несмотря на это невероятное повсеместное присутствие вкуса, мало кто может объяснить, что он означает»[248]. В действительности огромному числу людей казалось, что они точно знают, что такое хороший вкус. Как бы ни расстраивали философа десятки соперничающих определений вкуса, историку подобный расклад более чем интересен. Фрэнсис Рейнольдс называла добродетель, честь и гордость тремя опорами вкуса, однако вряд ли подобное определение могло как-то помочь леди, в раздумьях стоящей перед чашками с различными классическими и китайскими мотивами и не знающей, какие же ей выбрать.

Историки привыкли утверждать, что все было очень просто: монархи и знать задавали тон, а средний класс старался повторять за ними. Некоторые и сегодня верят в эту теорию. Однако на самом деле все происходило намного интересней. То, что считалось хорошим вкусом в избранном кругу высшего света, вовсе не считалось таковым в домах среднестатистического коммерсанта или юриста. Мало кто мог позволить себе целый год делать ремонт, как, например, графиня Страффорд в 1712 году, которой для дома на площади Сент-Джеймс понадобилось изготовить точно такие же дверцы лакированных шкафчиков, как у герцога Мальборо. Интерьер в доме представителя среднего класса ни в коем случае не должен быть броским или кричащим, считалось, что это смотрится дешево. Стиль должен был соответствовать положению человека в обществе. Хороший вкус означал скромную элегантность, а не крикливое хвастовство. Мастера-мебельщики и продавцы фарфора считались лучшими советчиками по вопросам стиля. А если «какой-нибудь джентльмен столь тщеславен и честолюбив, что заказывает такую мебель для своего дома, которая по стилю не соответствует его состоянию и положению, – советовал один справочник, – то драпировщику стоит с помощью пары ненавязчивых подсказок направить намерения заказчика в более скромное русло»[249]. Классификация хорошего вкуса росла и ширилась, предлагая каждому рангу, кошельку и социальной группе свой вариант.

Стоит отметить, что в озабоченности одеждой и декором некоторые видели опасную тенденцию ставить украшения выше индивидуальности и характера. Говорили, что мода высасывает силу из британцев, превращая их в изнеженных щеголей и, что еще хуже, во французов. То были предшественники современных критиков «потребительства», уничтожающего индивидуальность и общественную жизнь. Однако подобная точка зрения чересчур примитивна. Действительно, желание понравиться другим людям оказывает давление на индивидуума. В то же время хорошие манеры и определенные предметы, связанные с ними, создают некое пространство для общественного взаимодействия, свободное от жестокости и конфликтов. Великобритания, переживавшая стремительные экономические перемены, ставшая свидетельницей прекрасной, но все-таки кровавой революции, измученная гражданской войной, крайне нуждалась в подобном социальном пространстве. Без него невозможно представить распространение в XVIII веке клубов, салонов и других социальных форм общения. Потребление и гражданское общество развивались рука об руку.

Вежливое поведение требовалось от всякого, но от женщин в особенности. Считалось, что женщины обладают более развитой чуткостью, которая позволяет им стоять на страже морали и общества в целом. Культ общения сделал женщин потребителями и утвердил широко распространенный взгляд на разделение труда среди полов: женщины потребляют, мужчины производят. В Китае распространение опиума от чиновников императоров Цин и евнухов вниз по общественной лестнице спровоцировало появление мужской культуры коллекционеров табачных пузырьков с красивыми изображениями небесных птиц и персиковых деревьев в цвету[250]. Тот факт, что европейские мужчины тоже ходили по магазинам и покупали пальто, диваны и сигары, был почти полностью предан забвению. Одним из последствий этих социальных изменений стало то, что теперь вред потребления иллюстрировали историями развращения и падения «слабого пола» – стоит лишь вспомнить Молль Флендерс или мадам Бовари. В XVIII веке многие жаловались, что мода и чаепития отрывают матерей от их домашних обязанностей. Приходящее в упадок хозяйство являлось микрокосмом целого экономического порядка. Вместо того чтобы шить и вязать дома, женщины тратили деньги на чай.

Однако в целом эпоха Просвещения представляла женщину как потребителя в выгодном свете. В этот период не только появилось осознание экономических преимуществ умеренной роскоши, но и на женщин стали смотреть с восхищением, считая их социальные навыки признаком человеческого прогресса и утонченности. Варвары относились к женщинам как к рабочей силе или рабам. Частная собственность и торговля смягчили воинственную позицию мужчин и научили их ценить вкус женщин и их умение приумножать комфорт. «Женщины стали не рабами или идолами, а друзьями и компаньонами», – писал в 1771 году протеже Адама Смита Джон Миллар в «Происхождении различия в социальных рангах». В отличие от Древней Греции современные «утонченные и изысканные» общества в Великобритании и Франции высоко ценили умение женщин не только вести хозяйство, но и общаться. «Они решительно отказываются от той тихой жизни, которая, казалось раньше, наиболее соответствует их характеру… теперь они появляются в различных обществах, участвуют в развлечениях. Они откладывают в сторону веретено и прялку и занимаются другими делами, которые больше связаны с модой». В свою очередь, их «успехи в благовоспитанности» делают и мужчин более утонченными. Все же любовь к удовольствиям может выйти за пределы разумного, предупреждал Миллар, имея в виду любвеобильность восточных народов, у которых преобладает полигамия. Впрочем, в обществах с развитой торговлей и женщины, и удовольствия находились под надежной защитой. Комфорт и беседа стали школами цивилизованности, считал Миллар. Любопытно, что в его собственной семье «женскую карту» разыграли не особенно удачно – четыре из шести дочерей Миллара так и не вышли замуж[251].

Американская и французская революции продемонстрировали политическую силу, возникшую благодаря культуре потребления. Никогда ранее для народных волнений не имело значения, кто во что одет или что пьет. В Новой Англии уничтожение чая в Бостонской гавани и отказ от импортной одежды в пользу отечественной привели к рождению нации патриотов. Во Франции свобода вероисповедания и свобода слова провозглашались наряду со свободой в одежде (8 брюмера, 29 октября 1793 года). Все это не являлось революцией потребления в буквальном смысле. Люди объединялись как «граждане», «люди» и «дети патриотов», а не как «потребители». Права и свобода значили больше, чем цена на чай. Влияние потребления было косвенным. Товары объединяли мятежников для обмена опытом и предлагали символическую платформу оппозиционной политике[252].

Согласно взглядам торизма, распространенным в 1760-х годах в Лондоне, американские колонисты должны были производить, а не потреблять. Считалось, что если в метрополии роскошь не могла причинить вреда, то в колониях она является излишним расточительством. Поэтому она подлежала налогообложению. Еще полстолетия назад Великобритания смогла бы не допустить восстания. Но теперь расходы колонистов выросли, они хотели наполнить свои дома чайными сервизами и кухонными приборами, пить чай – а все это они импортировали из Великобритании. Разумеется, они также были категорически против того, чтобы их образ жизни облагался налогами. Такое отношение к колониям стало роковой ошибкой метрополии. Появились слухи о заговоре: британцы умышленно увеличили богатство американцев, чтобы наложить на него налоги и отобрать его себе. По сути, колонисты оказались перед выбором между сдержанным образом жизни и развитием собственной промышленности – «продолжать платить британским мануфактурам… или заменить их собственными производителями»[253]. Бойкот чая и призывы не покупать и не продавать импортированные товары превратились в демонстрацию патриотизма. Это был отказ не от товаров вообще, а только от товаров британского производства. Американская революция победила и тори-империалистов, и американцев, выступающих против роскоши. Вместо того чтобы уменьшиться, поток иностранных товаров, наоборот, с новой силой атаковал молодую республику. Отцы-основатели надеялись защитить народ от развращающей роскоши, однако, как заметил Джон Адамс, второй президент Соединенных Штатов, в демократии материальные различия на самом деле приобретают большее, а не меньшее значение[254].

Похожим образом закончились неудачей и попытки французов связать одежду с политикой. Длинные брюки санкюлотов – военных среднего и низшего звания, а также ремесленников – быстро стали официальной одеждой революционеров в 1792 году, однако их сила в качестве символа свободы была почти тотчас подорвана, так как аристократы и прочие идейные враги стали также в них облачаться. После 9 термидора II года (27 июля 1794 года) революционная политика оставила попытки вмешательства в личные пристрастия. Одежда, музыка и театр перестали служить официальной идеологии. Изысканное платье вернулось, хотя и в классическом варианте[255]. Для события, оставившего после себя собственный календарь и неистовый террор, Французская революция была поразительно непродуктивна в том, что касается культуры потребления. За исключением трехцветной кокарды она не ввела больше никакого особенного предмета одежды, мебели или привычки. Во Франции, так же как и в Америке, потребление оказало гораздо более значительное влияние на революцию, чем революция на потребление.

Революция и война разрушили веру в возможности потребления улучшать и обогащать общество. Страх перед роскошью расколол общество на правых и левых. Вместо того чтобы прививать людям трудолюбие, новые товары и удобства превращают их в кровавых революционеров, заявляли консерваторы. Их необходимо ограничивать, а не предоставлять им еще больше свободы. В свою очередь контрреволюционные меры доказали радикалам, что тирания действительно является синонимом роскоши. Джон Телуолл смог убедиться в этом на собственном опыте. Защитник естественных прав человека, всеобщего права голоса и сторонник мира с Францией, а также, по мнению властей, самый опасный человек в Великобритании, «гражданин» Телуолл был обвинен в государственной измене в мае 1794 года и заключен в Тауэр. Более подходящего места для сочинения сонета о причинах рабства сложно себе представить. «О! почему ж, забыв величие былое, / Живет Британия у равнодушия в плену?» А все от того, что рожденные свободными англичане…

Телуолл был помилован спустя несколько месяцев и позже направил свою буйную энергию на развитие науки о культуре речи, однако его идеи о тирании вещей были подхвачены первыми социалистами и представителями романтизма, которых привлекали модели самодостаточных обществ, ведущих простой образ жизни.

Карл Маркс вывел критику потребления на новый уровень. Взяв за основу утверждение республиканцев, что роскошь породила рабство, он составил подробнейший анализ промышленного капитализма. По мнению Маркса, утверждение республиканцев противоречило истине. Французская революция, писал он в 1844 году, не принесла свободы, а лишь разделила жизнь человека на две ипостаси: гражданин в общественной жизни и буржуа дома, в комфорте, в окружении вещей[257]. Следующая неудавшаяся революция (1848), свидетелем которой он стал, способствовала, по мнению Маркса, дальнейшему углублению этого разделения. «Капитал» (1867) рассматривает товар в качестве базового элемента всей экономической системы. Если, объяснял Маркс, Робинзон Крузо изготавливал свою мебель и одежду собственными руками и это были индивидуальные продукты, то при капитализме, напротив, в обращении находятся продукты общественные. Производят их одни, а продают другие – так продукты превратились в потребительские товары. Обмен освободил эти товары от их сущности. Цены сделали их взаимозаменяемыми: «20 ярдов льняной ткани = 1 пальто = 10 фунтов чая или…= 1/2 тонны железа = и т. п.»[258]. Для капиталиста не имеет значения, о каких событиях прошлой зимы напоминает данное конкретное пальто и выпивают ли купленный у него чай с семьей или в одиночестве. Главным для него является то, что эти вещи можно обменять и получить прибыль. Покупки и продажи отдаляли вещи от людей, которые их изготовили. Результатом стал современный фетишизм: люди поклоняются вещам с большими ценниками. Меновая стоимость сделала незаметными любовь, пот и слезы человека, вложенные в создание мира вещей. В известном отрывке из «Капитала» Маркс описывает, как стол в тот момент, когда его выставляют на продажу, приобретает сверхъестественные характеристики и «становится на голову выше всех других товаров», что куда удивительнее, «чем если бы стол пустился в пляс»[259].

Взглянув на вещи как на абстрактные товары, Маркс сразу теряет всякий интерес к их жизни. Его «материализм» занимается исключительно производством. Превратив эксплуатацию труда рабочих в источник добавочной стоимости, он удачно вычеркнул потребление из истории. То, что люди делали с вещами потом, оказалось для него неважным. Подобный ход мысли имел два судьбоносных последствия. Во-первых, из него родилось заблуждение, что, избавившись от прибыли, человек может обрести свободу от вещей. Во-вторых, его рассуждения наводили на мысль о том, что стремление иметь вещи неестественно для человека, это результат манипуляции. В результате социалистические лидеры и интеллектуалы, сфокусировавшись на том, что люди теряют свое «я» в вещах, не обращали внимания на то, что они и обретают его в них же.

В реальной жизни семье Маркса приходилось быть более внимательной к вещам. Оказавшись в ссылке в Лондоне в 1850–1860-х годах, они едва сводили концы с концами, приходилось буквально бороться за выживание и постоянно брать в долг. Наряду с Фридрихом Энгельсом, который ежемесячно платил Карлу Марксу £5, важную роль в жизни последнего играл ростовщик, благодаря которому семья Маркса не оказалась на улице. Без ростовщика, которому Карл Маркс закладывал вещи, не было бы ни «Капитала», ни Октябрьской революции, ни Сталина, ни Мао. «Не думаю, что кто-нибудь еще когда-нибудь писал о деньгах, испытывая в них такую нехватку!» – признавался Карл Фридриху[260].

В маленьком домике Марксов в Кентиш Тауне редко какие вещи задерживались надолго. Плащи, ботинки и серебряная посуда – все отправлялось к ростовщику, если для главы семьи не находилось журналистской работы или мясник, домовладелец и директор школы требовали платы за свои услуги; однажды в отчаянии жена Маркса пыталась продать его книги, однако безуспешно. Сам же Маркс предпочитал прятаться наверху и писать письма Энгельсу, предоставив жене общаться «с голодными волками» внизу. «9, Графтон-террас, 15 июля 1858. Дорогой Энгельс! Прошу, пусть это письмо тебя не пугает». Ежедневная «борьба с гнуснейшими мелочами» сделала его полностью нетрудоспособным. Жена на грани нервного срыва, и это «отвратительно». Она не может потратить ни фартинга на новую одежду себе, что особенно унизительно, учитывая ее аристократическое воспитание. Одежда его детей «ниже пролетарского уровня». Маркс добавил к письму список своих расходов. В мае ему пришлось заплатить £7 за воду и газ, £3 ростовщику в качестве процента. Сейчас он взял в аренду пиджак и брюки за 18. Ботинки и шляпы для детей стоили £1 10. И тем не менее он по-прежнему должен £9 за аренду, £6 за учебу в школе, £7 мяснику и £30 ростовщику. Ситуация достигла критической точки. На этот раз не избежать решительных действий – угроза, которая всегда заставляла Энгельса присылать больше денег. Даже если он заберет детей из школы, уволит слуг и «будет есть одну картошку», ему все равно придется продать всю мебель, чтобы расплатиться с долгами. Здесь теория Маркса дала сбой. Предметы в его доме оказались не просто абстрактными товарами потребления. Они отвечали за респектабельность и самоуважение своего хозяина. В 1852 году, когда все пиджаки Маркса были заложены, он не мог выйти из дому: «все ужасно, и я боюсь, что в итоге все кончится скандалом». Маркс болезненно осознавал позор семьи и беспокойство детей о том, что их товарищи могут узнать, что их ботинки и игрушки заложены. Сам он, говорил Маркс, без сомнения, несколько преувеличивая, мог бы без проблем переехать в «простую пролетарскую квартиру» в Уайтчепеле, однако это убило бы Женни, урожденную фон Вестфален, которая любила выкладывать в гостиной столовое серебро из Аргайла и шелковые салфетки, когда их приносили обратно от ростовщика.

Жизнь Марксов не всегда была безрадостной. У Женни было пианино, купленное в рассрочку. Щедрый Энгельс присылал им бутылки бордо и портвейна. Вся семья с нетерпением ждала «корзину с напитками». Хозяйство Маркса основывалось на всех тех видах потребления, которые сосуществовали в Викторианскую эпоху. Тут были и запас, и прирост, и круговорот одних и тех же предметов, и новинки, и сдержанность, и излишества. Одежда являлась активом, и ее необходимо было поддерживать в хорошем состоянии. Приходила зима, и пальто забирали из лавки ростовщика – примерно то же происходило и в эпоху Просвещения. В июле 1864 года жена Маркса вернулась с аукциона с некоторыми хозяйственными предметами, в том числе с разделочным ножом и вилкой для Фридриха: «Я сказал ей, что у тебя дома не хватает этих предметов». Новые вещи семейство Маркса жаловало не меньше. Когда в 1864 году умер близкий друг Маркса, тоже коммунист в ссылке «Лупус» Вильгельм Вольф, завещав ему £600, Маркс сразу решил переодеть семью в самые изящные манчестерские шелка. Когда бывала возможность, семья отдыхала на море в Рамсгите. Долги у зеленщика и нехватка самых простых вещей не отменяли, однако, и пирушек. Одним вечером Маркс взял с собой социалистов Вильгельма Либкнехта и Эдгара Бауэра, чтобы обойти все бары, расположенные от Оксфорд-стрит до Хампстед-роуд, и к двум часам ночи приятели были так пьяны, что начали бросать в газовые фонари булыжники[261].

Ирония заключалась в том, что теория Маркса о массовом обнищании примерно на полвека отстала от действительности. Около 1800 года подобная ситуация действительно наблюдалась. В первой промышленной нации зарплаты в лучшем случае не менялись, в то время как их доля в ВНП сокращалась. Тем не менее в долгосрочном периоде промышленность развивалась благодаря инвестициям и технологиям, то есть не за счет нищенских зарплат рабочих, а с помощью повышения эффективности производства. Несмотря на тяжелую жизнь и страдания, британские рабочие 1830-х годов все-таки стали зарабатывать и тратить больше[262]; то же самое произошло в Германии, Италии и других странах, слдовавших по пути индустриализации, два поколения спустя. В капитализме увидели новую надежду, и потому его следовало реформировать, а не уничтожать.

В этом ключе десятилетия после Французской революции стоит понимать как реакцию, а не движение в обратном направлении. Изобилие, пришедшее после 1945 года, побудило людей изображать начало XIX столетия в темных тонах. Экономист Джон Кеннет Гэлбрейт уверял своих читателей в том, что «обыкновенный индивидуум вел жизнь на грани выживания». «Прогресс мог увеличить богатства только тех, кто уже был богат, но не всего населения в целом. И с этим ничего нельзя было поделать»[263]. Даже Томас Мальтус, известный символ «мрачной науки», не был так пессимистичен. В своем первом эссе «Опыт закона о народонаселении» 1798 года Мальтус действительно говорит об отсутствии какого-либо просвета: чем выше зарплаты и чем больше рождается детей, тем скорее начнутся нехватка продуктов питания и голод. Однако в своих последующих работах Мальтус все-таки давал надежду на спасение. Вместо того чтобы скорее заводить детей, люди с неплохим достатком могут принять решение отложить женитьбу, чтобы в будущем жить в большем комфорте и с меньшим количеством детей. Мысль о лишениях, которым подвергнутся и они, и их потомство, казалась достаточно невыносимой, чтобы заставить низшие сословья, стремившиеся к комфорту и удобствам, относиться благоразумнее к рождению детей. Мальтус считал, что именно это позволило Англии обогнать бедствующую Ирландию: «За национальное благосостояние и благополучие, похоже, в ответе главным образом распространение высокого уровня жизни не среди единиц, но именно среди большого количества людей». Богатые и бедные всегда будут существовать, однако, по мнению Мальтуса, есть вероятность, что число бедных будет уменьшаться и все больше людей будет присоединяться к среднему классу. При таком раскладе увеличение потребления – это шаг в верном направлении[264].

В краткосрочном периоде Наполеоновские войны обеспечили восстановление монархии, а в долгосрочном послужили формированию двух сил, начавших сотрясать Европу, – национализма и либерализма. Хотя главной целью этих движений было предоставить нациям независимость и дать людям свободу, они также внесли свой вклад в развитие потребления. В отличие от Маркса, тяготеющего к абстракциям, его современники относились к потреблению более практично. Вильгельм Рошер, основатель национальной экономии Германии – науки о национальной или исторической экономике, которая позже приобрела большое влияние, – объяснял в 1854 году: «Считается, что человек, который заплатил 20 долларов за пальто, полностью истратил эти деньги тогда, когда пальто совершенно износилось». Рошер, как и многие, ссылался на Мирабо, стремившегося превратить расточительных аристократов в аграрных модернизаторов. Неуместным потреблением он считал все, что потреблялось без пользы. Землевладелец, которые взимает аренду, но при этом не проводит никаких ремонтных работ, постепенно уничтожает свой основной капитал. Национальный характер определяет потребление, но и потребление, в свою очередь, так же влияет на нацию. Для Рошера любовь британцев и голландцев к комфорту и чистоте являлась примером самого правильного отношения к потреблению. По мнению Рошера, именно такой подход ведет к «настоящему здоровому и красивому наслаждению жизнью», отбрасывая в сторону «ненужную кичливость». Рошер шел «по стопам» таких писателей, как Мориц фон Притвиц, прусский генерал-лейтенант кавалерии, который смирился с поиском удовольствий и решительно провозглашал: «Больше наслаждаться значит больше жить, а больше жить значит чувствовать себя настоящим человеком!»[265] Благополучие нации зависит от того, насколько продуктивным окажется потребление. Интересно, что национальные экономисты были уверены в том, что цивилизация сокращает издержки. «Чем цивилизованней люди, – писал Рошер, – тем реже они полностью уничтожают ценности вещей и тем чаще используют их повторно, например, старое постельное белье может сгодиться на тряпки»[266].

Когда между производителями и потребителями случаются конфликты, правительству стоит встать на защиту последних, советовал Рошер. Национализм превратил социальный баланс в конечную цель. Немногие серьезные либеральные мыслители зашли так же далеко, как популярный французский экономист Фредерик Бастиа, который хотел, чтобы потребители управляли всем. Тем не менее либерализм изменил тональность политических дебатов и подарил потребителю более надежную защиту. Самым лучшим примером изменившегося отношения к вещам вновь является памфлет, написанный анонимным «потребителем», недовольным защитой производителей шелка в Англии в 1833 году. Потребители – это не какая-то особая группа: «любой рабочий – потребитель»; автор памфлета чувствовал необходимость выделить слово курсивом, так как на тот момент этот термин еще не получил широкого распространения. «Не существует никакого другого стандарта общественной пользы продуктов, кроме как их соразмерность с желаниями и потребностями потребителей». Любой, кто считает, что общественной жизнью следует управлять, руководствуясь другими соображениями, серьезно заблуждается. Опыт не оставляет и тени сомнения в том, что «люди или нации богаты наличием полезных товаров [и] что объектом торговли или бартера является приобретение товаров, которые мы хотим приобрести»[267].

Средние классы в Нидерландах и Англии стали первыми, кто украсил свою жизнь роскошью и примирился с миром вещей. В буржуазных семьях из других частей континента продолжала доминировать культура сдержанности, умеренности и самоотречения, однако и здесь в конце XIX века чувствовался ветер перемен. Мало где еще идеалы простой жизни и самодисциплины пользовались такой же популярностью, как в Швейцарии; в конце концов, именно Женева была родиной Руссо. Главными инструментами рационального подхода к жизни считались экономия, накопление сбережений и планирование на будущее. С их помощью, полагали швейцарцы, можно перехитрить жестокие экономические силы и достичь более высокого культурного развития. Мысль о потворстве своим желаниям наполняла швейцарского буржуа ужасом. И все же во второй половине XIX века все меньше и меньше людей ориентировались на традиционные идеалы, хотя по-прежнему встречались и такие, как Герольд Майер фон Кнонау, преуспевающий государственный архивариус Цюриха, который и сам выглядел скромно, и хозяйство вел просто. Как и в других буржуазных семьях, его сын получал карманные деньги с десяти лет и должен был записывать все свои расходы, чтобы развивать самодисциплину и бережливость. В то же время существовали и такие швейцарцы, как Жозефина фон Вайлер, богатая вдова из Берна, которая в 1855 году вышла замуж за еще более богатого человека, чем ее покойный муж, на каникулы снимала дома в Ницце и Париже и тратила во время своих путешествий огромные суммы денег на новые платья, экипажи и лошадей. В конце XIX века пуританский стиль в интерьере домов буржуа стал постепенно уступать место бархату и яркому декору. Доселе пустые стены и полы теперь украшали обоями и коврами. Люстр стало больше, обеды сервировали богаче. В 1860-х годах юная Амели Мозер объясняла своим родителям-буржуа траты на новый гардероб тем, что излишняя сдержанность в одежде так же бросается в глаза, как и излишняя роскошь[268].

Тех, кому с детства прививали пуританские ценности, эти новые принципы иногда ставили в тупик, заставляя принимать психологически непростые решения. За завтраком буржуа демонстрировали свою сдержанность, ставя на стол либо масло, либо джем, но никогда первое и второе вместе. Однако вечером на званом ужине шампанское текло рекой, подавались всевозможные виды рыбы и дичи. Бернскому хирургу Эмилю Теодору Кохеру, который позже получил Нобелевскую премию по медицине за работы в области физиологии щитовидной железы, домашний комфорт и удобства виделись опасным «идолом», и он заставлял свою жену избавляться от материального «балласта» и вести более возвышенную духовную жизнь. Впрочем, подобные убеждения были не более чем фантазией. Более интенсивное потребление и комфорт стали частью образа жизни людей. В то время как некоторые, например, высокопоставленный бернский чиновник Эммануэль фон Фишер, беспокоились о том, что потребление (особенно эти «бесполезные мелкие ежедневные траты») истощит благосостояние, другие вставали на защиту роскоши. В 1890 году либеральный теолог Конрад Камбли пересмотрел отношение к ней с точки зрения реформированного христианского учения[269]. Роскошь, заявил он, вовсе не грех. Скорее это сила, делающая человека цивилизованным. В конце концов, общества, в которых роскошь отсутствует, являются варварскими. Конечно, писал он, далеко не каждый предмет роскоши – это добро. Однако если вещи, окружающие человека, соответствуют его рангу, то они лишь способствуют его развитию и развитию общества в целом. Камбли был не первым, кому пришла в голову подобная мысль. Желая проследить изменения в отношении разных наций к потреблению, мы не можем не отметить, что Камбли в результате пришел к выводу, крайне созвучному с тем, который полтора века назад сделал Дэвид Юм, защищавший «безобидную роскошь».

Возможно, единственную теорию, отличающуюся от большинства взглядов на потребление, предлагает нам геополитика. Экономисты сосредотачивают свое внимание на индивидуумах в их стремлении максимизировать удовольствие и минимизировать страдания. Социологи рассматривают потребление как желание людей подражать определенной группе или выделиться из толпы. Прочие ученые рассматривают особенности менталитета – например, склонность романтиков к мечтам о будущих радостях – или конкретные действия, связанные с потреблением – например, приготовление пищи или обустройство дома. Изучение политики мировых держав интересно тем, что в нем отсутствуют подобные подходы. Классические теоретики империализма мало что могли сказать о желании иметь вещи, об их приобретении и использовании. Для Джона Аткинсона Гобсона, Генриха Фридъюнга и Йозефа Шумпетера, деятельность которых пришлась на конец XIX века, сразу после раздела Африки между европейскими державами, империализм основывался на финансовом капитализме и агрессивном национализме, другими словами, на «атавистической» аристократии, которая держалась за феодальную власть и славу. Если потребители и присутствовали в их теориях, то лишь в качестве жертвы заговорщиков, обогащающих меньшинство за счет большинства.

Отсутствие подобного интереса любопытно, поскольку, как мы видели в случае с какао, кофе, чаем и сахаром, империи долгое время играли решающую роль в продвижении новых товаров, вкусов и образа жизни. Одной из причин этого является тот факт, что социал-демократ Гобсон и его последователи-марксисты Рудольф Гильфердинг и Владимир Ленин больше внимания уделяли «новому империализму», а не империи как таковой. Если сравнить мир 1492 года, когда Колумб отправился в плавание, с миром 1900 года, когда одна пятая планеты управляла остальной ее частью, мы увидим, что быстрое распространение товаров происходило на фоне усиления европейской власти. В следующих двух главах мы проследим то, как новая материальная культура проложила свой путь в сердце города и семьи. Но сначала мы поместим ее в широкий геополитический контекст, чтобы оценить неравномерную динамику мирового потребления.

Империя меняла привычки потребления, а поток товаров в свою очередь формировал работу имперской власти. То, как выглядело это взаимодействие, зависело от политико-экономической ситуации, в которой оно находилось. Особо значимые перемены произошли здесь в Новое время. В XVII и XVIII веках огромную роль играли меркантилизм, сочетание торговых барьеров, монополий и ограничений на перевозку, с помощью которых государства пытались захватить торговлю и власть, опередив соперников. С этой точки зрения победа одной страны означала поражение другой. Империи вели войны с переменным успехом, и каждая страна была готова защищать свои колонии, корабли, товары и серебро. В Британии после «Славной революции» 1688 года некоторые виги начали поддерживать более либеральную позицию и рассматривать внешние рынки в качестве источника роста и могущества[270], однако постоянные угрозы со стороны Франции и Испании лишь подтверждали, что торговля на самом деле является одним из приемов ведения войны, а не посредником в установлении мира и изобилия. Ранние новые империи одновременно открывали пути экзотическим продуктам и лекарствам и в то же время тормозили поток товаров, создавая ограничения на ввоз иностранных продуктов, запрещая перевозку своей продукции иностранными судами и инвестируя в национальные отрасли производства. Такая политика меркантилизма была дорогостоящей, и расплачиваться за ведение войн, развитие морского флота и повышение цен приходилось простым гражданам.

После Ватерлоо в 1815 году все изменилось. Военное поражение Франции, с одной стороны, и внутренние потрясения в Китае, с другой, сделали Британию лидером. Соперничество между державами в Индийском океане оказывало негативное влияние на судоходство. Через десять лет после Ватерлоо количество британских кораблей, совершавших путешествия в Индию и Китай, увеличилось в 2 раза; конец монополии на торговлю Ост-Индской компании в 1813 году открыл двери для других британских и европейских судов[271]. Рост количества судов и их грузоподъемности означал снижение стоимости хлопка, перца, чая и других потребительских товаров. Военно-морская мощь и промышленное превосходство вселили в Великобританию уверенность, что настал момент для перехода от меркантилизма к свободной торговле. И вот, перестав устанавливать на границах своих колоний табличку «Не входить!», британцы широко распахнули их двери. Если раньше торговля была похожа на игру без выигрыша, то теперь она стала выгодна всем. Империя со свободной торговлей поставила перед собой цель создать единый мировой рынок. Либеральный империализм и глобализация стали практически нераздельны. В 1850–1870-е годы появилась первая европейская зона свободной торговли, после того как Бельгия, Франция и другие страны присоединились к более открытой торговой сети.

Для потребителей переход к либерализму имел серьезные последствия. Британия со своей свободной торговлей стала первой в мире потребительской империей. В первую очередь это означало более дешевые товары и более низкие налоги для британцев. Вместо того чтобы притеснять своих подданных, Британская империя перешла на путь роста, снижая налоги на растущий объем товаров. Потребление теперь стало государственной политикой. Но и на остальной мир либеральный империализм оказывал большое влияние. «Открытая дверь» на британский рынок пусть и косвенно, но все же принесла пользу потребителям от Вены до Буэнос-Айреса. Значение происходящего было куда шире, чем просто более низкие цены. Либеральный империализм повлиял на саму концепцию цивилизации, человечества и собственности.

Британия распространила новую модель владения вещами, которая вытеснила альтернативные материальные культуры. После столетнего господства в работорговле Британия отменила ее в 1807 году, а затем инициировала международную борьбу с торговлей людьми. Либеральная империя настаивала на том, что люди не вещи, и это не могло не сказаться на судьбе африканских королевств, построенных на рабстве.

Товары не нейтральны. В период расцвета Британской империи они ассоциировались прежде всего с передовыми европейскими технологиями, наукой и флотом. Растущий поток товаров по-разному повлиял на всех участников процесса потребления. Европейская одежда, диваны и зонтики нарушили существующую иерархию коренных народов в странах третьего мира. Для империй товары тоже являлись символами власти, которые демонстрируют дистанцию между тем, кто правит, и тем, кто подчиняется. Потребление в колониях необходимо было контролировать. К 1880-м годам, когда раздел Африки шел полным ходом, внутренние противоречия либеральной империи было трудно не заметить. Торговля и потребление быстро росли в мировом масштабе, и с такой же скоростью шел захват территории Африки.

В этом периоде глобализации кроется парадокс. С экономической точки зрения мир был более открыт в 1870-е и 1880-е годы, чем век или два до этого, однако с точки зрения политики и культуры это время было куда менее гибким и более закрытым. Распространение расовых предрассудков в эти годы было связано с двойственным отношением европейцев к растущему миру вещей, для которого они столько сделали. С одной стороны, процветала либеральная открытость, так как европейцы обнаружили, что отечественные потребители вносят солидный вклад в создание благосостояния и в развитие общества. С другой стороны, из-за узости своего мышления европейцы видели в африканцах и жителях других колоний второсортных людей, чернорабочих, трудящихся на западный рынок товаров массового потребления, или отсталых крестьян, но не самодостаточных потребителей. Эта расовая асимметрия противоречила все более демократичному потреблению: ранее привилегия аристократии, чуть позже – буржуазии, потребление в Европе теперь стало массовым. И хотя первое не связано со вторым напрямую, оба этих явления являются частью одной истории. Европейцы угнетали колониальное население, а у себя на родине возносили потребителя и высокий уровень жизни. В этой связи мы начнем свой рассказ об империи вещей с жизни африканских и индийских колоний, но в конце главы все равно вернемся к Европе, чтобы увидеть, как менялось потребление в период расцвета европейских империй.

В настоящее время принято говорить о XIX веке как о веке «великого расхождения» между Востоком и Западом. В развитии промышленности и имперской мощи Европа опередила Китай. Причины такого положения дел до сих пор являются предметом споров[272]. Мировая торговля и экспансия, рабство в Атлантике и легкодоступный уголь внутри страны дали Британии уникальное преимущество. Однако решающим фактором оказались успехи, достигнутые за последние три столетия благодаря росту доходов населения. Высокий уровень зарплат побуждал британских предпринимателей внедрять инновационное оборудование, чтобы сокращать количество рабочих, а также вместе с другими странами участвовать в создании сложной сети технологии по всей Европе. Кроме того, время для этого было как нельзя более подходящим: после Наполеоновских войн (1803–1815) Европа наслаждалась миром и стабильностью. Китай же в этот период сотрясали серия природных катастроф, недальновидные реформы императоров и восстания, которые ослабляли страну[273]. Разумеется, и высокий спрос на индийский хлопок, и китайский фарфор сыграли свою роль в стимулировании экономического роста и внедрении инноваций в Великобритании – так же как и колонии в Атлантике, увеличившие рынок сбыта для тех отраслей британской промышленности, которые развивались наиболее быстро, например текстильной. Но прежде всего устойчивый экономический рост страны обеспечивали машиностроение, металлургия и пароходостроение, а не хлопчатобумажные рубашки и кремовый фарфор[274].

Наряду с расколом между Западом и Востоком еще одним важным событием, повлиявшим на потребление и его масштабы, стала отмена рабства. Труд свободных людей и свободная торговля (после 1846 года) сформировали фундамент Британской либеральной империи[275]. Когда Великобритания отменила работорговлю в 1807 году, она запустила процесс, оказавший влияние на мировую историю. После отмены рабства в британских колониях в 1833 году, Гражданской войны в США и отмены рабства на Кубе и в Бразилии в 1886 и 1888 годах соответственно последовала отмена домашнего рабства в Африке в 1900-х годах; Россия отменила крепостное право в 1861 году. В действительности рабство во многих регионах было заменено не свободным, а принудительным трудом. Во французской Западной Африке рабство даже ужесточилось после того, как Британия ликвидировала у себя эту дьявольскую торговлю. Германия никогда не отменяла рабство в своих колониях, а Гитлер и Сталин применяли у себя на родине собственные формы принудительного труда. Тем не менее государственная борьба с рабством, хоть она и была частичной и далекой от совершенства, все же изменила порядок вещей: человек перестал быть вещью, которую можно продать.

Понятно, что наши представления о торговле людьми сформировали именно рабовладельческие плантации Америки и Карибского бассейна: более 11 миллионов африканских невольников были вынуждены пересечь Атлантический океан. Однако рабство процветало и во многих африканских сообществах. В 1800-х годах владение рабами в этих государствах являлось признаком власти и престижа. С экономической точки зрения рабство стало рациональным ответом на главный недостаток континента – отсутствие плодородных земель. Рабы были способом использовать этот скудный ресурс. Большинство рабов, впрочем, хоть и были зависимыми людьми, но личным имуществом не являлись – они служили в качестве солдат, слуг или крестьян, редко работали на плантациях. Потребление и даже роскошь не были чужды африканским рабовладельческим обществам: королевские жены и наложницы носили дорогие одежды и драгоценности. Однако в общем и целом домашнее рабство негативно сказывалось как на спросе, так и на важности товаров, подтверждающих статус и власть. Бо́льшая часть потребления в Африке доколониального периода состояла из дани и подарков, которыми знать награждала своих подданных. Этим она сильно отличалась от Западной Европы, где крепостное право умерло своей смертью уже к XVI веку, хотя оно и продолжало применяться в Центральной и Восточной Европе. Рабство внутри Британии было официально отменено в 1772 году, хотя в действительности некоторым удавалось обходить новый закон. К тому времени около всего 15 000 человек африканского происхождения проживали на британских островах – кто на воле, а кто нет, – в любом случае это было крошечное меньшинство для страны с полумиллионным средним классом. Это число также кажется ничтожно малым, если сравнить его с полумиллионом рабов в Вест-Индии. Сегодня мы знаем, что наряду с коммерсантами и плантаторами многие вдовы, священники и другие мелкие инвесторы, жившие в Британии, вели беспечную жизнь благодаря рабам в колониях[276]. Однако у себя дома они не окружали себя свитой из рабов. Число лакеев сокращалось. Прибыль от кровавой торговли шла не на увеличении вереницы слуг, а на приобретении стульев из красного дерева, элегантной одежды, фарфора и дорогих украшений[277]. Статус повышало владение вещами, а не людьми. К 1914 году либеральная европейская модель доминировала. Сначала распространив рабство по всему миру, именно Британская империя в конечном счете и уничтожила его.

Отмена рабства серьезно повлияла на ценности, пристрастия и характер британцев. Владеть людьми отныне было нельзя, так что все деньги стали окончательно инвестировать в вещи (или копить для траты в будущем). Британцы объявили кампанию против рабства, имея за плечами багаж идей Просвещения о господстве вещей и их достоинствах. Считалось, что жажда комфорта и приобретений заставит весь мир отказаться от торговли людьми в пользу торговли вещами. Сторонники отмены рабства вознамерились спасти Черный континент.

Чтобы понять, как мировые державы повлияли на потребление в Африке, надо понять, что здесь происходило в доколониальный период. В конце XIX века, когда империализм набирал обороты, миссионеры и критики империализма, как правило, изображали африканские колонии в качестве рынка сбыта второсортных европейских товаров. Чем сильнее развивалась европейская промышленность и чем современнее становилась Европа, тем чаще наблюдатели называли Африку регионом с «традиционной» экономикой, не тронутым неравенством и материализмом, где все было хорошо, пока сюда не пришли европейцы и не испортили жизнь на континенте работорговлей. Африканец «наполовину дьявол, наполовину ребенок», согласно известному сравнению Редьярда Киплинга. Однако представление об африканцах, живущих к югу от Сахары, как о народе, не затронутом торговлей, было не более чем западной фантазией и империалистической риторикой. Африка вовсе не застыла в докоммерческом ледниковом периоде. Торговля и материализм постепенно распространялись здесь на протяжении нескольких веков до завоевания континента европейцами. В береговые регионы Западной и Восточной Африки ввозили текстиль, бусы, железо. С точки зрения Европы объем этого импорта, возможно, и выглядел ничтожно малым: на Западную Африку приходилось всего лишь 4 % английского экспорта в 1800 году. Тем не менее в Голд-Косте и долинах Сенегамбии и Занзибара объемы европейских и индийских товаров все-таки были достаточно большими. К XVI веку португальцы ежегодно привозили в Голд-Кост полмиллиона браслетов манила. В юго-центральной части Нигерии люди начали носить голландские льняные ткани в 1600 году. В ходе XVIII века объем импорта в Западной Африке вырос в разы. Руан и Ливерпуль поставляли шляпы, стекло, трубки и, конечно же, текстиль. Стоимость груза иногда превосходила стоимость корабля и плату экипажу.

Африканцы становились все более разборчивыми потребителями в связи со своими собственными местными предпочтениями и циклами моды. В Аккре спросом пользовались льняные ткани и набивной ситец, особенно красного цвета. В Сенегамбии – самом близком к Европе регионе, расположенном южнее Сахары, – были популярны индийский полосатый набивной ситец и смесь из шелка и хлопка. Европейским производителям приходилось подстраиваться под местные вкусы. В XVIII веке в Сенегамбии потребители требовали не просто какие-нибудь ножи, а непременно «фламандского» типа, которые были впервые завезены голландскими и португальскими купцами. Британским торговцам удавалось закрепиться на этом рынке, только если они привозили похожие модели. Среди наиболее прибыльных и ходовых товаров были бусы, которые завозили в Африку миллиардными партиями. Местные жители использовали их для религиозных обрядов, в качестве украшения, валюты и символа благополучия. Бусы предлагались в огромном ассортименте. Стеклянные бусы могли быть круглыми или цилиндрическими, прозрачными или пестрыми. Некоторые имитировали жемчуга и кристаллы из Венеции и Богемии[278]. Постепенно и работорговля становилась частью растущего мира вещей, она обогащала местную знать и их подданных. Король Дагомеи, например, в 1750 году заработал £250 000 на продаже людей.

Невозможно в рамках данной книги отдать должное всему богатому разнообразию литературы о разных регионах Африки, однако необходимо выделить три важных аспекта. Во-первых, потребление существовало и росло в Африке еще до того, как в 1880-х годах произошел окончательный раздел континента. Отмена работорговли в 1807 году увеличила масштабы потребления, и в странах Западной Африки в разы выросли продажи пальмового масла, каучука и других экспортных товаров. Однако не империи создали потребление на континенте. Революция вкуса уже создавала различные региональные стили потребления. Другими словами, европейским державам не нужно было объяснять африканцам, что значит быть потребителями. У африканских сообществ был свой лексикон для обозначения материальных желаний. Для Момбасы желание иметь (moyo) и имущество определяли личность и статус. Путешествующие по Восточной Африке европейцы отмечали, что «местные жители любят выставлять все свои красивые вещи на всеобщее обозрение в комнатах, чтобы гости могли увидеть все их тарелки, чашки для кофе, безделушки, корзины и прочее»[279]. Второй аспект касается очередности. До того как европейцы стали официальными владельцами Африканского континента, не только увеличился поток товаров, но и направление импорта изменилось: товары больше не перемещались просто из Индии в Европу и Африку. Еще в начале XIX века Британия, отодвигая Индию в сторону, начала лидировать на рынке текстиля, занимающем самую большую долю от общего рынка Африки. В 1850 году Великобритания отправила 17 миллионов ярдов ткани в Западную Африку; двадцать пять лет назад это был всего лишь один миллион. В конце концов доля потребительских товаров росла сама по себе. В Сенегамбии в начале XVIII века, к примеру, главным товаром импорта все еще оставалось железо, из которого местные кузнецы изготавливали мотыги и другие орудия труда. Спустя столетие импорт текстиля существенно обогнал железо. История о том, что в Африку ввозили только «оружие и джин», скорее миф, чем правда; алкоголь никогда не был доминирующим продуктом импорта, а массовая закупка оружия началась уже после отмены работорговли.

В начале XIX века контакты европейцев с африканцами, живущими не в прибрежных городах, сводились к работе миссионеров. У миссионеров не было единого мнения по поводу верной стратегии для обращения местных в свою веру. Многие первые проповедники добровольно перенимали местные обычаи и вели бедную жизнь туземцев, так как видели в этом отличную возможность служить Иисусу Христу. Комфорт западной жизни мешал спасению души. Скудный доход и плохо развитая транспортная система изолировали их от большого мира, превращая в часть африканского общества. В миссии Бетельсдорпа в Капской колонии мистер И. Г. Хупер приноровился жить в соломенной хижине, спать на доске и «радоваться обеду из засохшего хлеба в точности так же, как радовался лучшим яствам» у себя на родине[280]. Такие миссионеры выбрасывали свои рубашки и шейные платки, отказывались от чая и кофе и нередко брали в жены представительницу племени нама. Хотя сторонники индигенизации и не исчезли после отмены рабства, все же фокус миссий сместился в сторону европеизации Африки. Считалось, что битву против рабства и греха не выиграть, пока африканцы не осознают, что «легитимная торговля» – это выгодная альтернатива. Африканцы должны учиться у европейцев, а не наоборот. Поселения миссии превращались в островки западного образа жизни – здесь строились дома с окнами, а в домах стояли столы, кровати и свечи. Во время крещения местным выдавали белую рубашку и одеяло. Путь к спасению был вымощен вещами.

Духовное перерождение должно было спровоцировать появление новых привычек и желаний. «Евангелие сказало им, что они духовно ничтожны, слепы и наги, – написал в 1842 году Роберт Моффат, ветеран Лондонского миссионерского общества, – и оно же открыло им, что они должны измениться внешне, и подготовило их разум к принятию комфорта, чистоты и удобств, которые раньше они рассматривали лишь как особенности странного народа, пришедшего к ним». Намазывать тела смесями «отвратительно». Шкуры животных нужно сменить на рубашки и гауны. Спасти свою душу теперь означало почти то же самое, что стать потребителем. Новая одежда, писал Моффат, «сметет мерзкие традиции предыдущих поколений и… создаст большой рынок сбыта для британских компаний, который – с Божьей помощью – никогда не будет утрачен»[281]. Торговля и христианизация слились воедино в миссионерской пропаганде. «Очевидно, что Бог выбрал Англию в качестве великой нации миссионеров, – писало Церковное миссионерское общество в одной из своих бесчисленных брошюр, – иначе зачем бы Он поместил ее в самое сердце мировой торговли? Только взгляните: любая вещь вокруг нас пришла из варварских краев или зарубежных стран. Наши пальто покрашены в индиго, купленный в Западной Бенгалии… наш чай привезли из Китая, наш кофе – из Аравии… даже для смазывания колес поезда мы используем пальмовое масло из Гвинеи». «Британским заводам пришлось бы закрыться, если бы не спрос варваров на товары британского производства». «Именно поэтому мы связаны общими интересами с огромным количеством наций, которые далеки от Бога и Его Сына». Учитывая эту взаимосвязь, было бы грешно думать, что Бог не наделил британцев особым долгом спасать души безбожников[282].

Потребление тоже должно было усердно трудиться над разумом африканца. Джон Филип из Лондонского миссионерского общества так объяснил это мэру Кейптауна: «Племенные дикари живут обычно без домов, садов и частной собственности. Переселив их, заставив их обрабатывать землю, накапливать собственность и увеличивая их материальные желания, вы повысите их зависимость от колонии и усилите их обязательства перед нею»[283]. Мужчина с адресом и имуществом не крадет рогатый скот. Сторонники отмены рабства, совершившие множество экспедиций в Африку – такие как Томас Фоуэлл Бакстон, – видели естественную взаимосвязь между работорговлей и африканской ленью, с одной стороны, и мирной торговлей и трудолюбием, с другой. Африка сама должна излечиться от своей болезни. А западные товары помогут ей в этом, создав целебный замкнутый круг из растущих желаний, работы, собственности и мира.

Вера в то, что африканцев удастся возвысить до уровня западного комфорта и торговли, достигла своего апогея в 1830-е годы. Это хорошо демонстрирует письмо мистера Фергюсона, который служил главой медицинского департамента в Сьерра-Леоне, британской колонии, основанной для освобожденных рабов. Оно было полностью напечатано в газете, выступавшей против международной работорговли. Фергюсон писал, что степень эмансипированности африканцев хорошо прослеживается по их домам и интерьерам. Наиболее эмансипированные живут в комфортабельных двухэтажных каменных домах, построенных на скопленные сбережения, а внутри можно увидеть «стулья из красного дерева, столы, диваны и кровати с балдахинами, трюмо, ковры и другие предметы, указывающие на высокий уровень комфорта дома и состоятельность хозяев». Фергюсон писал, что освобожденные африканцы «обожают деньги». Но это не порок. В них отсутствует «мерзкое» скупердяйство, они тратят свой доход на «повышение домашнего комфорта и улучшение внешности, чтобы выглядеть более респектабельно». Трудно представить более высокую похвалу от британского наблюдателя. «На всей Земле не найдешь более спокойного, мирного и добродушного народа»[284]. Другими словами, потребитель-африканец стал очень похож на идеальную модель потребителя, которую описывал Адам Смит. Вместо того чтобы подчинять себе своих собратьев, народ направил свою энергию на мирный труд и покупки.

В 1821 году Самюэль Кроутер, бывший в то время подростком, был схвачен и продан в рабство португальцам. Ему предстояло отплыть на корабле в Америку, однако он смог сбежать на другом корабле во Фритаун, где ему была дарована свобода. После возвращения на берега реки Нигер в 1854 году он обнаружил «существенные изменения в привычках людей», даже по сравнению с его предыдущей экспедицией в эти края в 1841 году. Доплыв до деревни Ангиама, он встретил местных жителей в каноэ, которые отправились купить пальмовое масло. В 1841 году «лишь очень немногие», по словам Самюэля Кроутера, «носили приличную одежду». Теперь же «из сорока человек, стоящих на берегу, пятнадцать определенно были облачены в английские рубашки». Кроутер, который готовился стать первым чернокожим епископом от Церковного миссионерского общества, увидел в этом «очевидное преимущество законной торговли над работорговлей»[285].

Евангеличество, двигатель кампании против работорговли, возложило тяжелое бремя на плечи индивидуумов – они должны были искупить свои грехи и приблизить свой мир к Господу. Британским потребителям в точности так же, как и африканским, пришлось пересмотреть свои привычки. В конце концов, именно они на протяжении многих лет наслаждались сахаром, полученным в результате труда рабов. Колониальная цепь производства продуктов питания сделала европейцев зависимыми от судьбы африканских рабов. «Потребителя произведенного в Вест-Индии товара можно считать тем самым толчком, который сообщает движение всему механизму жестокостей», – писал один сторонник отмены рабства в 1792 году[286]. На потребителе лежит моральный долг отказаться от сахара, изготовленного с помощью трудов рабов. Он запачкан кровью, осквернен, употреблять этот сахар – все равно что есть другого человека. «Вместе с каждым фунтом сахара, который мы используем… мы потребляем две унции человеческого мяса»[287]. Бойкот сахара, добытого трудом рабов, превратился в трансатлантическое движение. Во главе него благодаря своей известной способности сочувствовать встали женщины, контролируя домашние расходы и взывая к добродетелям. Так родился этический консьюмеризм.

Очень часто этот период историки рассматривают как единственное светлое пятно в темной истории колониализма, первый шаг к провозглашению прав человека и появлению более ответственных покупателей. В действительности же после отмены работорговли в 1833 году в нравственном плане был сделан шаг назад. Аболиционисты продолжали подавать национальные петиции. На Лондонской конференции в 1854 году они призвали всех присутствующих отказаться от покупки хлопка, риса и табака, выращенных трудом рабов, однако европейские потребители никак не отреагировали. Потребители в самой империи также не объединились для объявления бойкота дешевому сахару, кофе и какао, которые производили рабы других стран. Вместо этого они, вспомнив в 1900 году о нравственной силе своего кошелька, решили помогать работницам местных спичечных фабрик, страдающим от тяжелых условий труда. Когда в 1904–1909 годах средства массовой информации стали активно писать о том, что британская компания Cadbury использует труд рабов в Сан-Томе и Принсипи, португальских островах в Гвинейском заливе, реакции британских потребителей не последовало, они продолжали попивать свое какао, невзирая ни на что[288]. Противники принудительного труда и промышленники сходились в одном: бороться со злоупотреблениями должны компании, а не потребитель. Попытки квакеров призвать потребителей к бойкоту ни к чему не привели. В итоге потребительскому бойкоту нашли новое применение в качестве политического оружия: накануне Первой мировой войны он из инструмента богатого меньшинства в метрополии, желающего избавиться от колониальных производителей, превратился в инструмент защиты угнетенных. Так, поляки в Восточной Пруссии отказывались делать покупки в немецких магазинах, а индийцы схожим образом противостояли британской оккупации в Бенгалии. Китайская диаспора использовала бойкоты по всей Азии, чтобы противостоять арестам и депортации китайских иммигрантов, которую осуществляли Соединенные Штаты.

Империализм привел к раздвоению личности у сообщества потребителей. Становясь хозяевами колоний, европейцы захватили контроль и в качестве потребителей, предоставив остальным второстепенные роли чернорабочих или крестьян. То, что европейцы осознали роль потребителя в экономике и в западном обществе родилась концепция «уровня жизни», – лишь одна половина истории, к которой мы еще вернемся. Теперь же мы должны посмотреть, как развивались события в колониях дальше, чтобы понять, почему африканский потребитель исчез с радаров подданных Британской империи.

Постепенный отказ от образа африканца как разборчивого потребителя стал результатом нескольких совпавших тенденций. Миссионеры были нетерпеливы: близилось второе пришествие Христа. Евангелисты мечтали о том, что в Африке сегодня-завтра появятся общества с развитыми торговыми отношениями. Однако в долине реки Нигер и других регионах внутри континента все было не так просто, как предполагали исследователи. Колонии в Западной Африке, в которых отменили рабство, превратились в эксперименты с осложнениями. Наряду с Индийским народным восстанием 1857 года проблемы в африканских колониях способствовали распространению сомнений, что людей с небелой кожей можно переделать на европейский манер. Более жестокий научный расизм начал сковывать сознание жителей империи.

Новое, более агрессивное отношение отчасти являлось реакцией на сложности, с которыми европейские торговцы и миссионеры столкнулись в Африке. Во второй половине XIX столетия торговля и потребление продолжали расти. В Западной Африке многие местные торговцы стали следовать евангелическим предписаниям. Они переключились с торговли рабами на торговлю пальмовым маслом, строили дома, обставляли их мебелью, вешали на стены картины и часы. Некий мистер Лосон, купец смешанного расового происхождения в Того, курил сигары, ел импортированный язык и очень гордился тем, что носит европейскую одежду, а дома у него стоит европейская мебель[289]. Потребление пробиралось все глубже и глубже внутрь континента. Джон Тобин, один из крупнейших британских импортеров пальмового масла, доложил в 1865 году парламентскому комитету, что «белые» привыкли «считать, что чернокожим людям подойдет товар любого качества», однако теперь народ в дельте реки Нигер «в состоянии отличить подлинник от подделки, как и любой гражданин Великобритании»[290]. В Восточной Африке караваны распространили европейские товары вплоть до подножия Килиманджаро. Крестьяне настаивали, чтобы им платили наличными. У каждого племени, отмечал один путешественник, «должна быть своя хлопковая одежда определенной расцветки, свой размер и цвет бус… Плохо, однако, что в Африке мода меняется так же быстро, как и в Англии»[291].

Посредники-туземцы представляли опасность, так как из-за них европейцы могли потерять контроль над торговлей и доступ к урожаям в отдаленных районах. В то же время увеличение числа торговцев и объема продукции стало негативно сказываться на местных структурах власти. К 1880-м годам, после десятилетий сомнений и раздумий, правительства европейских стран окончательно приняли решение взять территорию Африки под полный контроль, однако детали раздела континента не являются предметом изучения нашей книги. Армия, технологии и логистика более высокого уровня обеспечили европейцев существенным преимуществом. В конечном итоге, однако, поражение африканских сообществ являлось признаком не их отсталости, но стремительного развития. Именно тот факт, что они стали торговать и потреблять больше, а не меньше, делал их такими уязвимыми и одновременно привлекательными для европейских держав. Выходит, вещи ускорили завоевание Африки.

Отношения патрон-клиент по-прежнему оставались важными, несмотря на то что коррозионное воздействие мира вещей на африканские королевства было заметно повсюду. До 1880-х годов прямой контроль европейцев ограничивался несколькими прибрежными фортами, но косвенное влияние империй затронуло и отдаленные регионы. В зоне добычи пальмового масла на берегах реки Нигер бывший раб Джа Джа стал настоящим врагом как британских коммерсантов, так и местной элиты, занимавшейся работорговлей. Джа Джа контролировал торговлю пальмовым маслом в Опобо и в 1871 году установил блокаду, чтобы помешать вторжению европейцев. Сьерра-Леоне и другим колониям для финансирования защиты и управления приходилось постоянно повышать налоги на торговлю и товары. Чтобы уклониться от их уплаты, местные торговцы обходили стороной Фритаун и двигались против течения реки. С собой они везли рубашки, ботинки, зеркала и прочие товары, выменянные на пальмовые орехи и орехи кола. Товары и удобства проникали все глубже внутрь континента, что в итоге привело к кризису старого режима. В Сьерра-Леоне власть начала жаловаться на то, что креолы заходят на территории сусу и лимба и покупают урожай еще до того, как его собрали. Купцы-креолы организовывали склады и заключали сделки напрямую с фермерами, обходя стороной старую знать, которая контролировала торговлю во времена рабства. Материальную культуру этого надвигающегося коммерческого фронта трудно было не заметить. Дома купцов-креолов были обставлены западной мебелью. Некоторые вожди с переменным успехом совершали набеги на кварталы креолов. Один из вождей менде стал владельцем зеркала, туалетного столика и кровати на четырех столбиках. Волна европейских товаров продолжала захлестывать Западную Африку. Во Фритауне Общество по реформированию одежды пыталось остановить ее, но напрасно. Женщины отказывались носить свободные робы. Мусульмане-мужчины начали носить брюки под гаунами, в то время как их жены копировали платья с корсетами христианской элиты[292].

Потребительские товары представляли опасность еще и потому, что в Африке их использовали для предоставления кредита. Британские торговцы отдавали местным купцам текстиль и другую продукцию за полгода или даже за год до того, как был собран урожай пальмового масла, которым они должны были расплатиться. Подобная система доверия хорошо работала в прошлом. Однако во время депрессии 1870–1880-х годов число купцов на рынке стало расти, а цены на масло начали падать, и это изменило уже установившиеся порядки. Некоторые торговцы становились «двойными должниками» из-за новичков, что вынуждало уже закрепившихся на рынке игроков силой отбирать товары. Если в Западной Африке и была проблема с конкуренцией, то заключалась она не в ее недостатке, а в излишке. В торговле имел успех тот, кто сильнее. Британские торговые судна причаливали к африканским берегам в сопровождении канонерок. Торговые места превращались в очаги конфликтов. Например, в городе Онича, в центральной части Нигерии, в 1879 году местные напали на британских торговцев и отняли их товар. Для регулировки ситуации был отправлен военный корабль Pioneer. Он конфисковал британские товары стоимостью £50 000. После трехдневного обстрела команда спустилась во внутренний город и сожгла его дотла. Нижнюю часть города сровняли с землей. Британские торговцы и миссионеры выразили свою благодарность местному Совету[293].

Переход от торговли людьми к торговле вещами сыграл злую шутку со многими местными властителями. Для государств, построенных на рабстве, свободная торговля оказалась чем-то вроде Троянского коня. В монархии Ашанти рабы и налоги являлись опорой власти. Чем больше рабов имел человек в распоряжении, тем выше был его статус. Власть Ашанти проводила масштабную политику меркантилизма. Правительство контролировало торговлю и взимало большие пошлины с купцов; обычно размер дани составлял почти половину дохода человека. Дань платили золотом, одеждой и рабами. Рост торговли каучуком и какао нанес серьезный урон этим порядкам. Возник новый класс посредников (asikafo), которые хотели торговать без вмешательства правительства. Это была африканская версия перехода от феодальной экономики к рыночной, о котором говорил Адам Смит: от господства над людьми отказывались в пользу господства над вещами. Однако надо сделать небольшую оговорку – эта борьба не была внутренней: Британская империя все время находилась неподалеку и следила за процессом далеко не безучастно. Для «людей нового типа», таких как Джон и Альберт Оуусу Анса, западные товары были неотъемлемой частью жизни. Они хотели, чтобы британцы защитили их от вмешательства монархии Ашанти.

Торговля и вещи подорвали устои племенной власти. Ашанти стала протекторатом Британии в 1896 году. В течение нескольких следующих лет наблюдался настоящий эдвардианский бум, торговля пальмовым маслом и какао увеличилась в разы. В результате жители Ашанти переключились со сбора орехов кола и мелкомасштабной добычи золота на более прибыльное выращивание какао. К 1910 году Гана превратилась в крупнейшего экспортера какао. В общем и целом это положительно сказалось на развитии страны, так как повысился уровень жизни ее населения. Однако по мере усиления связи между товарами и наличными стали возникать новые конфликты из-за земли и влияния. Рабы и земля быстро теряли свое значение в качестве гарантов статуса и власти. Вожди лишились своего инструмента управления, их все быстрее свергали. Умные лидеры пересмотрели свой взгляд на могущество и начали накапливать имущество в качестве некоего задела на жизнь после ухода от власти. В 1910 году Совет вождей Ашанти в конце концов постановил, что две трети всего имущества, накопленного вождем в течение его правления, будет оставаться у него после его смещения с должности или отречения. Имущество теперь связывалось в первую очередь с человеком, а не с его положением в иерархии власти – еще один триумф мира вещей.

Европейские пароходы, ружья и потребительские товары ознаменовали собой новый материальный порядок. Местные лидеры быстро научились под него подстраиваться. К югу от Килиманджаро Мандари, глава города Моши, описал власть как геополитическую иерархию вещей. По его мнению, на самом верху, сразу после Бога, располагаются англичане. Они контролируют бо́льшую часть «хороших вещей»: ценные потребительские товары, оружие и лекарства; Мандари назвал своего сына Мейли в честь почтового судна британцев (англ. «mail boat»). На ступеньке ниже оказались индусы: индийский текстиль по-прежнему высоко ценился в Восточной Африке. И только после этого, несмотря на их присутствие на континенте, шли немцы, у которых попросту не было товаров. Для Мандари и местной элиты происхождение вещей значило все больше и больше. Они не церемонились с торговцами, которые пытались продать им товар плохого качества, как и с теми, кто привозил продукцию из соседнего Занзибара. Знать устраивали только товары, произведенные в Европе[294].

Конец домашнего рабства наполнил рынок товаров новыми потребителями. Рабство ограничивало выбор людей. Мужчинам-рабам запрещалось носить головной убор под названием кофия, а женщинам-рабам – вуаль. От рабов требовалось соблюдение большего числа ограничений в одежде, чем от мусульман. Одежда должна была давать четкое представление о том, свободен человек, стоящий перед вами, или нет. В Восточной Африке свободные арабы носили цветную одежду из канги, а африканские рабы должны были обертываться мерикани – небеленой хлопчатобумажной тканью из Америки. Еще до отмены рабства женщины-рабыни начали нарушать эти правила и использовали местную краску индиго, чтобы придать своей одежде из мерикани немного цвета. Освободившись, люди бросились обновлять гардероб. Первым делом бывший раб покупал себе рубашку или расшитую кофию. Архипелаг Занзибар стал известен как центр моды. В 1900 году появилась поговорка на суахили: «На острове Пемба будь осторожен. Прибыв туда в набедренной повязке, ты уедешь в тюрбане. Но прибыв в тюрбане, ты уедешь в набедренной повязке»[295].

Колониальные законы отразились также и на характере внутренних процессов. Колониальные администрации контролировали рабочие места, деньги и должности. Приобретение западных товаров автоматически указывало на то, что их покупатель близок к колониальным управляющим и далек от коренного населения, имевшего самое низкое социальное положение. После Первой мировой войны в оккупированном французами Камеруне знать из народа дуала тратила целое состояние на приобретение европейской одежды. Они пили импортное вино, ели такие же десерты, как на Западе, и водили автомобили и мотоциклы. Именно мужчины по причине того, что они занимали лучшее положение в обществе, чем женщины, стали главными потребителями. Мужчина дуала тратил на свой европейские гардероб 1000 франков в год – в три раза больше, чем его жена[296].

До сих пор можно услышать мнение, что европейские державы начали борьбу за Африку, потому что им нужны были новые потребители в свете приближающегося экономического кризиса. В действительности верно, скорее, обратное. Европейцы не были заинтересованы в африканских потребителях. Жители колоний интересовали их исключительно в качестве дешевой рабочей силы на рудниках и плантациях, а вовсе не в качестве покупателей. Империалисты умели обходить законы рынка, если они их не устраивали. Африканцы были вынуждены стать рабочей силой, так как у них отняли землю и им угрожали пулеметом «максима», а вовсе не потому, что они мечтали повысить уровень своей жизни. Выдумка о «ленивом африканце» стала прекрасным оправданием, чтобы платить им мало или не платить вообще. Следует признать, что подобная политика была недальновидной. Потребители, имеющие высокий доход, тратят больше. В целом, европейские нации могли выиграть гораздо больше, если бы они были либеральнее и развивали свои колонии по-настоящему.

Африканские посредники оказались бельмом на глазу имперских администраторов и коммерсантов. Ричард Батлер, консул на Фернандо-По (остров в Гвинейском заливе, который сегодня носит название Биоко), хотел избавиться от местных владельцев магазинов с помощью налогов. Будучи вице-президентом Антропологического сообщества в Лондоне, он видел в африканцах не торговцев, а фермеров. Население своих колоний Третья Французская республика планировала встроить в модель французского крестьянства. Британская объединенная африканская компания во главе с Джорджем Голди пыталась монополизировать всю торговлю на берегах реки Нигер с помощью канонерок и договоров с местными жителями. Фредерик Лугард, высший комиссар протектората в Северной Нигерии, в 1904 году предпринял попытку полностью вытеснить местных торговцев, а местных ткачей заставить выращивать хлопок для Ланкашира[297].

Наконец, африканских потребителей покинули и миссионеры. Уже в 1840-х годах методисты жаловались на то, что торговля превратила африканцев в хитрых материалистов. К концу столетия все миссионерские группы уже считали торговлю и потребление не подготовкой к жизни по христианским заповедям, а греховными занятиями. Теперь желание иметь вещи и деньги обвиняли в том, что слишком мало жителей принимает христианскую веру. Раньше миссионеры говорили о возбуждении новых материальных желаний и привычек, однако они редко готовы были помочь делом, а не словом. Моравская миссия начала платить зарплату местным жителям лишь в 1904 году. Дети работали на них по восемь часов и считались счастливчиками, если им платили несколько пенни, – ведь все они обогащаются, приобщаясь к «цивилизации» и культуре, говорили миссионеры. В поселениях, принадлежавших миссиям, магазины были открыты только для европейцев. Африканская паства сильно огорчала миссионеров. Туземцы стали более трудолюбивыми, но в то же время, как заметил в 1894 году один пиетист-миссионер из Того, теперь они были одержимы вещами. Они использовали его фотоальбом в качестве каталога, сравнивали одежду на фотографиях и просили его заказать им самые изысканные воротнички и галстуки на Рождество. Казалось, хорошая одежда и вкусная еда – это все, о чем они мечтают. Миссионер недовольно повторял, что на рассвете христианства в Римской империи новообращенные одевались просто; они не стремились произвести впечатление, как африканцы[298]. В Восточной Африке местный епископ возмущался тем, как прибрежные города развращают души и узурпируют порядочность: Занзибар, по его словам, был «Пикадилли, Содомом, публичным баром»[299]. Тот факт, что руководителей миссий так расстраивали подобные вещи, имеет простое объяснение. Даже старший учитель получал здесь лишь малую толику того, что зарабатывал клерк в городе, и этого ему едва хватало, чтобы прокормить семью и купить себе пару рубашек.

Миссионеры разделились примерно на три лагеря. И все они относились к африканскому потребителю без былого уважения. Фридрих Фабри от Рейнской миссии и Карл Фиетор из Северо-немецкой миссии являлись представителями нового поколения шовинистов, появившегося в 1880-х годах. Африканцев, по их мнению, необходимо дисциплинировать, чтобы превратить в эффективных налогоплательщиков Германской империи. На словах представители этого лагеря по-прежнему видели в африканцах потенциальных потребителей. Проблема, считали они, заключается в том, что все африканцы либо бедны и борются за выживание, либо превратились в торговых посредников и спускают все деньги на шкафы из красного дерева и другие предметы роскоши, поставляемые из Европы. Они должны научиться покупать простые немецкие товары. Тем не менее на деле к африканцам относились как к крестьянам, обязанным снабжать немецкую промышленность сырьем[300].

Другая группа миссионеров утверждала, что христианство не может служить империалистическим интересам. Один критик говорил: «Только вообразите – апостол Павел советует коринфянам покупать ковры у его ученика Акилы»[301]. Гораздо лучше превратить африканцев в самодостаточных крестьян. По мнению этой группы миссионеров, жителей Африки необходимо защищать и от материальных соблазнов, и от империалистических плантаций. Эти «заботливые» миссионеры расположили африканцев на еще более низкой ступени развития и старались убедить их полностью отказаться от мира вещей. Миссионеры считали, что их подопечные пока не готовы к рынкам, жалованью и амбициям. Шрамы от рабства еще не зажили. Сначала им нужно очиститься, а для этого познать «достоинство честного труда». Африканцам следовало руководствоваться девизом святого Бенедикта – ora et labora, то есть «молись и трудись». Путь к праведной христианской жизни лежит через вспаханное поле, а не через зарплату и покупки. Только тогда, когда африканцы станут настоящими христианами, они смогут получить право на зарплату и, возможно, даже превратиться в потребителей. Однако до этого было еще очень далеко. Все старания миссионеров сделать из африканцев аскетичных крестьян отражали их разочарование в том влиянии, которое индустриализация оказала на рабочих в Европе. Африка была для них вторым шансом спасти христианство от водоворота сатанинских фабрик, дешевых развлечений и разложения семейных ценностей[302].

Третья группа миссионеров пошла еще дальше, встав на защиту «духа племенного сообщества». Изначальный Божий замысел они видели в племенной жизни африканцев и в их семейном укладе. По мнению лютеранца Бруно Гутманна, жившего на территории народа джагга в Восточной Африке, это «исконное» состояние племени необходимо во что бы то ни стало защитить от осквернения материальной цивилизацией. Кровное родство и совместная борьба за выживание объединяют людей. «Как только в их жизни появятся деньги… на которые они будут покупать вещи с материальной ценностью, мы сразу же станем свидетелями разрушения жизненно важной взаимосвязи между людьми, которая является единственным источником их духовной и моральной силы, другими словами, их возможности существовать на Земле»[303]. Империализм, таким образом, неожиданно качнул маятник потребления в Африке в другую сторону: когда объем товаров начал расти, европейские империалисты и миссионеры решили, что потребление чуждо африканцам и заставляет их враждовать.

Мода и вещи продолжали подвергаться атакам со стороны европейцев. В 2000 году журналистка нигерийского происхождения Чика Онайини написала, что африканцы навсегда сохранили свою колониальную зависимость, превратившись в паразитическую «расу потребителей» вместо того, чтобы инвестировать в человеческий капитал, как другие «развитые расы»[304]. Потребительские товары в Африке всегда будут ассоциироваться с рабством и завоеванием, поэтому некоторые западные историки продолжают описывать их как «заразную болезнь», разрушившую культуру коренного населения[305]. Подобные высказывания не кажутся справедливыми, если взглянуть на историю торговли в долгосрочной перспективе и учесть активную роль, которую играли в ней туземцы, а также освобождающий эффект потребления. Материальные желания вовсе не были внезапно завезены империями, они существовали и в доколониальный период. Отличия между «традиционной» племенной Африкой, на земли которой еще не ступала нога homo economicus, и «современным» западным миром вещей с его неравенством и индивидуализмом оказались удобной выдумкой для империалистов. Мы, однако, не можем заклеймить потребление, назвав его неестественным или ненужным какой-либо расе. Обладание вещами стало величайшим проявлением свободы для бывших рабов и мигрантов. Рубашка, шляпа, часы и зеркало – все это помогало стать частью общества, обрести самоуважение.

Европейцы того времени относились с презрением к подобным попыткам обрести свободу через одежду. Один колониальный чиновник жаловался на экстравагантный внешний вид народа суахили: «На голове фески, на теле цветные рубашки с бабочками, синие костюмы из сержа, на ногах ботинки и носки… в глазу монокль, а в зубах сигареты в длинных позолоченных мундштуках. Такие карикатуры не очень-то приятно наблюдать. Хуже, пожалуй, только те, кто предпочитает носить мягкие шляпы и тяжелые ботинки»[306].

Этих примеров достаточно, чтобы убедиться в противоречивом настрое империй на первом этапе глобализации. Африканские потребители вызывали все большее беспокойство во всех империалистических странах – и в либеральной Британии, и в националистической Германии, и в республиканской Франции. Свободная торговля во второй половине XIX века ускорила глобальный оборот товаров, однако когда эти товары достигали колоний, империалисты начинали бить тревогу. Свободная торговля избавилась от торговых барьеров, но на их месте империи построили новые – теперь расового характера. В Великобритании свободная торговля означала дешевые товары для всех. Каждый человек являлся потребителем, а каждый потребитель – гражданином. В колониях, тем не менее, эти демократические достижения не работали. Британия выступала за свободную торговлю, но в то же время она оставалась империей. Ей было сложно принять африканского потребителя, так как потребление сокращало дистанцию между расами, которая, в свою очередь, являлась составляющей идеологии империи. Когда чернокожие мужчины надевали котелки, а женщины – платья с корсетами, они становились уж слишком похожи на своих имперских хозяев, к великому неудовольствию последних. Один исследователь, работавший в Северной Родезии в 1930-е годы, отметил, что «многие европейцы… хуже относятся к хорошо одетым африканцам, чем к африканцам в лохмотьях, так как их возмущает и пугает претензия первых на цивилизованность»[307].

Весьма показателен здесь пример Соединенных Штатов. Американский расизм был наиболее силен внутри самой страны: в отличие от британцев американцы не имели бремени территориальной империи. Однако белые граждане США гораздо меньше беспокоились о том, что другие расы будут подражать им в одежде и домашней обстановке. Африканцы, индейцы, китайцы – все они были потенциальными покупателями швейных машинок Singer и прочих американских товаров[308]. Именно Соединенные Штаты, а не Британская империя, вспомнили о древней миссии вещей, обещающей помочь любому взобраться вверх по лестнице материального благополучия. И именно это позволит США вырваться вперед в середине XX века.

Можно сделать вывод, что империализм внес определенную лепту в традиционную историю потребительского общества, изначально состоявшего из знати, позже, в ходе демократического развития, – из буржуа, а затем охватившего широкие массы населения. Однако пока классовые барьеры ослабевали, расовые барьеры превращались в непреодолимые. В Европе элита XVII и XVIII веков постепенно отказалась от сумптуарных законов, и в этом контексте империализм можно рассматривать как регрессию – сумптуарная политика была перенесена в мир колоний. Во время Второй мировой войны колониальные администраторы в Восточной Африке действительно пытались законодательно закрепить эту политику, запретив африканцам использовать в одежде любую ткань, кроме мерикани.

Когда в 1857 году вспыхнул индийский мятеж, Ваджид Али Шах, последний король Ауда (Авадх), находился в изгнании в Калькутте. Здесь, на южной окраине города, он восстановил королевский двор и образ жизни своего потерянного Лакхнау. Матия Буржи, Восточный купол дворца, был мечтой коллекционера. В нем было собрано все животное царство – львы, леопарды и медведи, жирафы из Африки и даже двугорбый верблюд из Багдада. В голубятнях Ваджида Али Шаха обитало более 20 000 птиц. По слухам, он заплатил 24 000 рупий за пару «голубей с шелковистыми крыльями», а также 11 000 рупий за пару белых павлинов. На склоне холма стояла клетка, в которой тысячи змей гонялись за беспомощными лягушками. Ваджид не был ученым, как некоторые навабы до него, но он совершенно точно был крупным коллекционером, владевшим не только самым лучшим собранием животных, но и коллекцией стихотворений на языке урду. Помимо этого, он имел как минимум триста жен.

Простой люд имел свои хобби и развлечения. Если позволить себе хищных птиц могли только богатые, то перепелиные бои были популярны как у богатых, так и у бедных. Птичьи бои считались искусством. Соперников тщательно готовили к битве. Сначала птицу не кормили. Затем ей давали слабительное с большим содержанием сахара, чтобы очистить внутренности. Ночью тренер гонял перепелов с криками «ку», чтобы птица «потеряла излишки жира». Наконец перед самой битвой клюв затачивали перочинным ножом. Некоторые владельцы вводили птицам наркотики, чтобы, даже раненые, они бились как «одержимые», вспоминал историк Абдул Халим Шарар в 1920 году[309].

То был последний оплот восточной культуры потребления, процветавшей под властью Великих Моголов. Британцы привезли с собой не только армию и сборщиков налогов, но также новые нормы, привычки и правила поведения. Это изменило условия потребления. Перепелиные бои стали воспринимать как проявление жестокости, а не прекрасное увлечение. Поэтический рассказ о сексуальных подвигах молодого наваба отныне считался постыдным и непристойным, а любование тысячами певчих птиц – пустой тратой времени. В начале британского господства во второй половине XVIII века Роберт Клайв (Клайв Индийский), настоящий набоб, собирал филигранные сундуки, щипцы для бетеля и другие бесценные артефакты могольской культуры, в то время как некоторые губернаторы, например Уоррен Гастингс, учили язык урду и персидский язык. Многие европейцы коллекционировали индийские клетки для птиц и антиквариат, восседали в вышитых индийских палатках и заводили себе индийских любовниц[310]. Но по мере того как британцы продвигались глубже в субконтинент, раскол между двумя культурами становился все ощутимее. Когда империя Великих Моголов пала, ее материальная культура утратила свою привлекательность для европейцев. «Год за годом наблюдаю внедрение все новых и новых европейских изысканий, – писал автор статей «Калькутта Ревью» в 1844 году. – Наши жилища все меньше и меньше передают восточный стиль… Наши комнаты больше не пустые и не свободные; они до предела наполнены европейской мебелью; стены украшены картинами; полы покрыты теплыми коврами. Глаз доволен, дух поднят, чувство дома стало проявляться сильнее». «Небывалый рост численности комаров» – это плата за возможность иметь занавешенные комнаты и европейские удобства в тропиках[311]. Восстание 1857 года ускорило появление загородных клубов только для белых.

Историк Кристофер Бейли предложил интересную интерпретацию перехода власти от Великих Моголов к британцам. По его словам, потребление означает переход от древней цивилизации к современности, от индивидуального навыка ремесленника к массовому производству. «Точно так же, как сложность современного мира требует, чтобы джинсы Levi’s и кроссовки были одинаковыми, – подводит итог Бейли, – в древности простота жизни требовала, чтобы правители высоко ценили уникальность и непохожесть вещей… В каком-то смысле ранние правители были коллекционерами, а не потребителями»[312]. Этот слишком суровый приговор современности вторит высказываниям предыдущих критиков, считавших, что культура потребления приносит лишь разочарование и потерю аутентичности. На самом же деле коллекционирование и потребление помогали друг другу на протяжении последних двух столетий: не только в музеях, но и в частных домах с их собраниями марок, антиквариата, необычных банок из-под пива или экзотических щипцов для орехов, привезенных из далеких стран[313]. «Королевский сан» уже давно не требуется для того, чтоб стать коллекционером, любой может делать то, что раньше ложилось на плечи правителей – защищать экзотические предметы от разрушения или спасать от исчезновения игрушки, снятые с производства. С другой стороны, модная молодежь стремится придать своим однотипным джинсам и кроссовкам индивидуальности. Стандартизация всегда натыкается на стремление к разнообразию или, говоря модным языком, «кастомизации».

Тем не менее Бейли очень точно обозначил два важных качества первых обществ потребления, возникших, в частности, в Индии. Первое – это комбинированность. Примерно до 1800 года правители демонстрировали свою власть, данную им Богом, коллекционируя экзотические пряности и животных, изысканные меха и необычные книги из далеких стран. Асаф уд-Даула, предшественник Ваджида Али Шаха, в своем замке в Лакхнау хранил огромное количество английских часов, пистолетов, зеркал и мебели. Как мы видим, фьюжен вовсе не является изобретением современности. Второе качество – зависимость потребления от стоящих выше на социальной лестнице. Навабы и прочая знать не были простыми ценителями прекрасного. Они контролировали поток товаров и услуг, предназначенных для всех остальных. Шали, украшения, медная и серебряная посуда – как правило, все это выбирали не на рынке, а получали в качестве дани или подарка. Вместо рыночных операций между покупателем и продавцом существовал обмен между правителем и его подданными, который проводился на публичных праздниках и церемониях. Британская империя нарушила эти взаимосвязи и мобилизовала потребление в своих целях. В результате получилась двойная атака. С одной стороны, она коснулась производства: дешевый текстиль из Ланкашира наполнил индийский рынок. С другой – она поразила сердце режима, опирающегося на предметы роскоши: британцы захватили контроль над налогами и пошлинами, тем самым подорвав систему дани.

Индийские королевские дворы служили примером неумеренного потребления. Во время дурбаров (церемониальных собраний) придворные приносили подарки для знати (nadhr) и особо ценные дары (pishkash) монарху. В ответ монарх тоже раздавал подарки – почетную одежду (khil’ats), земельные участки (jagirs) и денежные вознаграждения[314]. За хорошую военную службу в армии также раздавали товары. В Нагпуре, в центральной части Индии, двор Марахтской империи считался самым крупным потребителем в регионе, так как он скупал три четверти всего муслина, всех шалей и глазетов с золотым и серебряным утком (kinkhabs), попадающих на рынок, – для императорской семьи, их слуг и солдат. Двор насчитывал 150 000 человек. В XVIII веке Ост-Индская компания участвовала в этой системе подношений и патронажа, однако система даней прекратила свое существование, когда компания потеряла свою монополию в Индии в 1813 году.

Господство Великобритании разрушило систему дворовой роскоши, поддерживаемую местными производителями. После того как армия была разрушена, а придворные больше не получали вознаграждений от правителей, регионы стали сдуваться, словно воздушные шарики. Ремесленники потеряли своих знатных клиентов, которые покупали у них изысканную одежду, кожаные изделия и цукаты. Многие города оказались покинутыми[315]. Впрочем, влияние Британской империи по-разному сказывалось на каждом городе. Например, в городе Сурат штата Гуджарат, расположенном чуть севернее Мумбаи, текстильные отрасли значительно сократили свое производство, однако ремесленникам, которые славились изготовлением известной золотой нити джари, удалось удержаться на плаву[316]. Знать пыталась сохранить свой прежний образ жизни настолько, насколько это было возможно, даже после того, как британцы значительно сократили их доходы. Подавляя старую элиту, Британская империя параллельно продвигала новую, например, парсов. Тем не менее если учесть все нюансы и особенности, становится ясно, что влияние Британской империи негативно сказалось на распространении предметов роскоши в Индии.

И сделано это было абсолютно намеренно. Индия оставалась «отсталой», как заявил один английский наблюдатель в 1837 году, потому что «принцы и знать высасывали из страны ее богатство», а народ «стонал» под их гнетом. Британцы не видели ничего плохого в том, чтобы дешевый текстиль из Британии уничтожил местные мануфактуры. Ведь для самих индийцев будет намного лучше, если они отправятся обрабатывать землю. «Что касается индийского народа в общем, то он, несомненно, только выигрывает от участия Британии; народ не стал бы покупать британские товары, не будь они дешевле и лучше по качеству, чем товары их собственного производства»[317]. То был голос империи, боготворящей свободную торговлю: торговля принесет специализацию, повысит эффективность и благосостояние людей. Господство британцев – благо, ведь они отобрали богатства у принцев-бездельников и передали их индийскому народу. Грустная правда заключается в том, что Британская империя, успешно справившись с первым, с треском провалила второе. Если говорить образно, то до того как стать колонией, индийское общество имело форму песочных часов, а после приобрело форму пирамиды. На самом верху оставалась элита, но она стала крайне малочисленна. В самом низу пирамиды находились бедные; хотя они и не становились беднее, их численность значительно увеличилась. Представителей среднего класса и разбогатевших рабочих было по-прежнему мало.

Вопрос о том, почему при британцах в Индии произошло массовое обнищание населения, уже давно является темой одних из самых ожесточенных дебатов в истории и экономике. Отчасти этот процесс был связан не только с господством Великобритании, но и с географическим положением и историческим периодом. Глобализация шла полным ходом в XIX столетии, и Индии было выгодно покупать британский текстиль, который дешевел, и выращивать на экспорт сырье, цены на которое росли по всему миру – в особенности на опиум, хлопок-сырец, индиго, сахар и пшено. Британии не нужно было заставлять индийцев покупать британские хлопковые рубашки; скорее всего, Индия превратилась бы из мастерской мира в его ферму и без вмешательства Лондона. Дешевая пряжа из Ланкашира была выгодна индийским потребителям и ткачам, работающим на ручных станках. Главная проблема Индии заключалась в том, что в отсутствие новых технологий все ее отрасли требовали больших затрат труда. Ремесленники работали все интенсивнее, но не эффективнее. Крупные предприятия можно было пересчитать по пальцам. Британских инвестиций было недостаточно для того, чтобы перезагрузить индийскую экономику. В результате индийская структура потребления приобрела парадоксальные черты. С одной стороны, индийцы пользовались преимуществами массового рынка дешевых и разнообразных товаров. С другой же стороны, их реальные зарплаты были невелики, и лишь в конце XIX века и в начале XX века они худо-бедно начали расти[318].

Вот уж на чем влияние британцев действительно оставило свой след, так это на стиле потребления. Некоторые историки отмечают стремление Британской Индии к помпезности и показному величию, на которые указывают повсеместная раздача титулов и орденов, присвоение в 1877 году королеве Виктории титула Императрицы Индии и Делийский Дарбар 1911 года – масштабная церемония в честь коронации короля Георга V. Индийские князья в одежде, расшитой золотом и бриллиантами, в окружении 100 000 человек приветствовали нового короля, внешний вид которого был не менее впечатляющим: роба пурпурного императорского цвета, белые сатиновые бриджи и шелковые чулки, цепь Благороднейшего ордена Подвязки, украшенная рубинами, изумрудами и Звездой Индии[319]. Такой спектакль являлся частью стратегии, в которую входили поддержка старой индийской знати и представление Британской Индии легитимным преемником империи Великих Моголов, однако восстанавливать прежнюю систему подношений ради этого британцы не собирались. Дары и товары больше не вращали колесо власти[320]. Их место занял централизованный бюрократический аппарат. Если раньше публичные подношения символизировали преданность правителю и указывали на статус дарителя, то теперь они трансформировались во взятки, которые тщательно скрывали от посторонних глаз.

Это фундаментальное изменение заслуживает особого внимания, так как с момента выхода в свет статьи Йозефа Шумпетера «Социология империализма» в 1918 году стало модным считать империализм чем-то вроде «атавизма», живым музеем, в котором морально устаревшая феодальная элита воссоздавала традиционную иерархию и «привычки далекого прошлого»[321]. На самом деле все случилось с точностью наоборот. В Британской Индии зародилась новая материальная культура. Личную жизнь отделили от общественной, свободное время – от работы, правила администрации – от отечественных негласных законов. Британцы в Индии проводили свободное время за игрой в поло, а не за раздачей титулов. Умеренность и сдержанность в быту пришли на смену расточительству и желанию произвести впечатление. Потребление должно быть продуктивным, а не кичливым. Тратить (да и копить) нужно лишь с определенной целью.

Британский империализм утверждал свое господство с помощью указов и распространения новых идеалов личного комфорта. Вместе эти факторы оказали влияние на две среды, важные для потребления: город и дом. Акт об управлении Индией 1850 года разрешил индийским городам образовывать муниципалитеты и выбирать тот путь улучшения городской жизни, который в свое время был пройден Манчестером и Бирмингемом. В Акте регулировались почти все аспекты городской жизни, начиная со стиля архитектуры и внешнего вида местных магазинов, мест и времени продажи определенных видов алкоголя и заканчивая расположением мусорных баков. Для местной элиты муниципальные органы стали новыми инструментами влияния и возможностью сотрудничать. Сначала члены правления назначались британцами, однако с 1883 года такое же их количество выбиралось имущими гражданами. Британское управление привнесло британские идеи о городской жизни. Манзилы – постройки с небольшими окнами и дверями, чтобы не впускать жару и пыль, – особенно раздражали викторианских реформаторов, которые решили исправить нерадивость индийской архитектуры, добавив в нее больше свободного воздуха и окон и совершенно не учитывая при этом местных знаний об управлении микроклиматом в помещениях. В Лакхнау не выдавали разрешение на строительство нового дома, если на плане он не выглядел как бунгало в английском стиле с функциональными комнатами и садом, расположенным перед домом, а не внутри него. Британцы решили внести новые правила во все, что было связано с магазинами и покупками. Владельцам магазинов пришлось отказаться от внешних украшений в пользу простых и опрятных фасадов. На местных жителей подобные вмешательства оказали противоречивое воздействие. Свободная торговля создавала открытые рынки и искореняла аристократические излишки. Но вместе с этим появились новые налоги на еду, табак и соль. Местная элита очень скоро убедилась в том, что подомовый налог – еще меньшее из всех зол. Британцы говорили, что налоги на пищу и напитки необходимы ради здоровья нации. Для местных производителей алкоголя это означало конец бизнеса. Многие потребители переключились на опиум и гашиш. Индийская элита перешла на виски, джин и херес[322].

Однако британская культура не смогла полностью поглотить индийскую. Религиозные подношения, например, сохранились, несмотря на призывы практичных англичан к экономии. Местная знать старалась искать компромиссы, чтобы, с одной стороны, максимизировать свое влияние на новых управленцев, а с другой, не потерять положение на своей территории. Постепенно вводилось образование по английскому образцу, а дисциплина и порядочность повсеместно провозглашались главными качествами среднего класса, к которым нужно стремиться. Роскошный образ жизни знати в империи Великих Моголов и пышность индийских религиозных фестивалей, когда-то считавшиеся гордостью страны, теперь были заклеймены брахманами и парсами, называвшими это ненужной тратой денег. Когда касты, занимавшиеся письмом, например каястха, начали работать на британских администраторов, они отказались от обычаев предыдущих мусульманских правителей, вроде пышных свадебных торжеств. Чтобы наставить средний класс на истинный путь, британцы развивали связь между отношением индийцев к потреблению и их профессиональным ростом. Не все правила были новыми и навязанными извне. Британское управление то и дело ссылалось на доколониальную практику, которая их устраивала, – например, на более строгую концепцию индуизма, берущую свое начало от рамананди, непальских последователей Рамы, и придворных мусульманских навабов[323].

Пусть и не всегда в роли новатора, Британская империя покровительствовала идеалам «рационального» потребления. Социальный капитал, который теперь нужно было приобретать через образование, в особенности оказал влияние на приоритеты в расходах и роль женщины в обществе. Справочная литература объясняла индийским женщинам, что их единственная религиозная задача – быть дома, а не со священниками на общественных фестивалях. Свою энергию они должны направить на управление хозяйством и тем самым помогать мужу в его карьере.

В других колониях, так же как и в Индии, империи пытались привить местному населению идеал семейственности, который шел вразрез с местными обычаями. В нидерландской Суматре, например, женщины каро работали на полях и имели собственный доход. Миссионеры же хотели, чтобы они стали женами, которые сидят дома. По иронии судьбы именно мода на западную одежду, к которой пристрастились их мужья, решила их судьбу: многие семьи отправляли своих дочерей учиться в миссионерские школы, так как там можно было научиться шить европейские модели[324].

Для западного мира вещей действия империй представляли собой два шага вперед и один назад. Индийцы оказались под перекрестным огнем противоположных посланий: потреблять больше, потреблять меньше, потреблять иначе. Британских феминисток шокировали бенгалки без нижнего белья в прозрачных сари, увешанные массивными драгоценностями. На индийцев необходимо было надеть ботинки и чулки. В то же время чересчур рьяное подражание западному стилю не нравилось ни британским администраторам, ни индийским националистам. Попытки британцев ввести форму одежды на субконтиненте и закрепить индийские обычаи были с самого начала обречены на провал. В 1830 году британцам было запрещено носить индийскую одежду на службе. Богатые индусы начали носить европейские костюмы, ботинки и чулки, хотя при этом не снимали с головы тюрбана и никогда не надевали шляпу западного стиля. В 1854 году генерал-губернатор разрешил бенгальцам появляться в сапогах и ботинках на официальных и полуофициальных мероприятиях. К тому времени, когда была принята эта новая резолюция, индийцы уже требовали новых уступок. Получив право носить ботинки, бенгальцы в 1870-х годах начали выступать за отмену обязательного правила носить на службе тюрбан. Тюрбан, как они утверждали, вовсе не является региональным обычаем. Они хотят носить легкие тюбетейки. Услышав это, лейтенант-губернатор Эшли Эден побледнел от злости и отказал. Одежда должна была демонстрировать отличие Востока от Запада. А тюбетейка – слишком опасный гибрид, сигнализирующий о «чрезмерной расслабленности» индийских чиновников, которые начали забывать свое место[325].

Индийский средний класс также находился на распутье, не зная, какой именно стиль потребления выбрать. Многие индийские мужчины, работавшие в общественной сфере, тяготели к западному образу жизни, однако своих жен они заставляли следовать традициям. Националистические газеты неодобрительно смотрели на индийских женщин, которые носили западную одежду[326]. А их мужей индийские писатели называли «бабу», что означало «усовершенствованные англо-индийцы», и высмеивали их желание «приобщиться к цивилизации, нося узкие панталоны, узкие рубашки и черные пальто из шерсти альпаки или тонкого сукна». Бабу променял скромность и практичность на вещь «первой необходимости» – кожаные ботинки Cuthbertson and Harper, компании-производителя британской обуви в Индии. Он владел пианино, а не народным индийским инструментом, ел бараньи отбивные, пил бренди и курил сигары, всем своим поведением игнорируя индуистское право[327]. Национализм превратил рынок в минное поле нравственности.

Споры о моральности такого поведения усиливались по мере того, как кастовые и гендерные роли постепенно утрачивали свое предыдущее значение. В начале XX века индийские женщины начали чаще бывать в магазинах, ходить в рестораны и посещать кинотеатры. Хотя бедные сословия продолжали тратить последние деньги на религиозные фестивали и пышные свадьбы[328], они тоже не были полностью изолированы от потока новых вещей. «Гольфы или чулки носят все, от богатенького бабу до обыкновенного продавца фруктов», – возмущался один критик в 1881 году[329]. Бедные рабочие в Калькутте, раньше не имевшие на себе ничего, кроме набедренной повязки, начали носить ботинки и носки, прибывшие, как правило, из Японии. В сельской местности постепенно ослабевали кастовые ограничения. Бедняки начали щеголять в сари из искусственного шелка и носить одежду, до сих пор предназначавшуюся лишь для брахманов[330]. Потребительская культура, вероятно, изменила бы структуру индийского общества даже без вмешательства Британии. Но вот что действительно сделало Британское управление, так это взрастило материальные желания новой колониальной элиты. Националистам достался идеал среднего класса о здравом потреблении. От более цикличной монгольской системы подношений, которая была направлена на сохранение преданности подданных и укрепление статуса, индийское общество под воздействием потребления перешло к более динамичной, пусть и менее пышной системе, стремившейся максимизировать будущие заработки и повысить положение. На Востоке, как и на Западе, потребление напоказ теперь считалось нездоровым расточительством.

Нигде господство европейских вещей не прослеживалось так хорошо, как в доме. В течение десятилетий после Великого индийского восстания в Индию въехало значительное число европейских семей. К 1914 году в Индии проживало около 200 000 европейцев. Построить дом в колонии означало продемонстрировать мощь империи и указать на свою принадлежность к ней. Кресла и картины с изображением английской сельской местности, ритуал смены одежды к обеду, корсеты и крахмальные воротнички – все это были материальные напоминания о том, откуда человек родом и почему он здесь. Справочники описывали дом как непреодолимое препятствие между двумя культурами:

Индийское бунгало отличается от английского дома, словно «храм от церкви», заметил один наблюдатель в 1904 году[332]. В бунгало часто не было обоев и занавесок. Комнаты объединяли между собой, вместо того чтобы создавать закрытые пространства для отдельных членов семьи. В результате слуги и дети постоянно были на виду. Комнаты очень часто называли в соответствии с температурой («жаркая», «холодная», «сырая»), а не с их социальной функцией.

Британцы в Индии очень активно работали над тем, чтобы придать домашнему индийскому интерьеру английский лоск. Списки вещей, прибывавших в Калькутту на британских кораблях, дают представление о британском вкусе и образе жизни, которые подданные империи стремились воссоздать вдали от дома. В выпуске местной газеты от 15 июля 1784 года было напечатано рекламное сообщение о том, что привез с собой капитан Джонсон на своем корабле. Предлагался «элегантный ассортимент всех товаров самых модных форм и расцветок», в том числе фортепиано, изысканные ирландские льняные ткани, кларет, портвейн и эль, сыр и соленая семга, а также записи дебатов палаты лордов и палаты общин. В течение того же года на продажу выставлялись «превосходные вечерние мужские костюмы», «шелковые и хлопковые брюки» и полный комплект репродукций работ Хогарта[333]. Джон Патерсон, торговый агент P&O Steamship Company, в 1869 году являлся владельцем «дивана модели «Виктория», дивана модели «Альберт»; мягкого кресла модели «Виктория»; мягкого кресла модели «Альберт»; кресла с ножками из красного дерева… набора из шести генуэзских стульев… квадратного фортепиано из красного дерева; семи томов сборников музыкальных пьес и множества других книг по музыке», а также стола из красного дерева с мраморной столешницей». Что касается вещей, приобретенных в Индии, то они были представлены всего лишь двумя «индийскими блюдами с мраморной мозаикой» и статуэтками индийских слуг»[334].

Впрочем, перенос всей домашней обстановки в тропическую колонию был едва ли возможен. Для многих британских семей дом в Индии являлся, скорее, туристическим вагоном, а не загородной усадьбой, так как им приходилось постоянно переезжать из деревушек в горах в административные центры и обратно. Плата за аренду была высокой. Семьи везли из Великобритании стеганые пуховые одеяла, чинц, обеденные сервизы, однако огромное количество ковров, мебели и аксессуаров они покупали уже на месте – в магазинах, на аукционах и рынках подержанных вещей. Британки не могли «устоять перед искушением купить медную посуду, ковры, вышивки и драгоценности всех видов» и возвращались из поселений в свои зимние квартиры с невероятным количеством трофеев[335]. Некоторые европейки, жившие в Индии, спали на веревочных кушетках (charpoy). У Джорджа Уильямсона, респектабельного владельца чайной плантации в Ассаме, стояли кресла и буфеты, а вот картины и драпировки отсутствовали. Семьи использовали индийские коврики и специальные занавески (purdahs) вместо дверей. Даже в 1900 году на трех британцев, проживающих в Индии, приходилась всего одна британка. Мужчины очень часто делили жилье и обходились небольшим количеством мебели. А некоторые жилища напоминали антикварные магазины. «Стул, на котором я сижу, – рассказывал один британец в 1872 году, – был куплен у одного известного чиновника… А этот стол я взял у инспектора железнодорожных путей, когда он бросил свое домашнее хозяйство… Эту кушетку я купил у последнего судьи, когда он покидал страну, уходя на пенсию»[336]. Каким бы ни был идеал, британским семьям только отчасти удалось осуществить вестенизацию.

Переступать порог домов местной знати европейские товары и мебель стали чаще лишь во второй половине XIX века, и, как правило, они не продвигались дальше гостиной. Гуру Черн Сингх, купец в Калькутте, являлся владельцем нескольких двухэтажных кирпичных домов, в которых стояли английские диваны, лежали ковры из Брюсселя, а под потолком висели стеклянные двенадцатисвечные люстры с невероятными узорами на стекле[337]. Однако за пределами гостиной индусские купцы стремились сохранить место для своего многочисленного семейства. Такой двойственный стиль жизни стал частью культурной адаптации, восходящей к XVIII столетию: представители касты кхатки в Варанаси управляли дворцами и носили монгольские украшения и персидскую одежду в общественных местах, но дома они предпочитали облачаться в простые дхоти, а селились в скромных жилищах из глины.

По-настоящему западные товары завоевали те колонии, в которых расовые и культурные барьеры оказались минимальными, например Цейлон (Шри-Ланка), где голландцы активно вступали в брак с представительницами местного населения, а купеческая диаспора была более чем успешной. Местная элита носила брюки под индийскими жакетами и одевала своих детей в морскую форму. Их дома были полны мягкой мебели, картин и люстр. В поместье мистера Пейриса, «одной из самых изысканных и хорошо обустроенных загородных резиденций в Западной Провинции», внутреннее убранство комнат соответствовало «самой последней английской моде». Действительно, для мозаики, украшавшей стены и полы, все материалы импортировались из Англии (см. иллюстрацию 16). Мистера Пейриса не обошло стороной и английское пристрастие к велосипеду: он являлся главой Моратувского объединения велосипедистов. Неподалеку от него жил мистер Н.Е. де Крус, владелец плантаций коричневого дерева и коксовых пальм, семья которого имела индийские корни. Н.Е. де Крус служил в местном управлении города Негомбо, был «благодетелем Католического клуба» и президентом крикет-клуба. «Он любит играть в теннис и футбол, а недавно превратился в любителя конного спорта». «Барбетон», его таун-хаус, считался «одной из самых изысканных резиденций в Западной Провинции». В его гостиной висели люстры, картины и фотографии, на полу лежали ковры, стояли кресла и пианино. А для своей официальной фотографии мистер де Крус надел парадный костюм и цилиндр[338].

В Европе расцвет империализма (1870–1890-е) вывел потребление на новый уровень. Этому отчасти способствовала стремительная интеграция международных рынков, обусловленная развитием судоходства, расширением империй и либерализацией торговли. Цены на пшеницу, сахар, говядину, пищевое масло и многие другие продукты резко упали. Благодаря новым технологиям охлаждения и консервирования аргентинский стейк и канадский лосось оказались на обеденных столах в Бордо и Бристоле. Стоимость одежды также упала. В то же время труд рабочих в Европе и Америке стал более продуктивным благодаря фабричному производству и новым технологиям, что стимулировало экспорт и приводило к повышению заработной платы. Покупательная способность британского работника в 1899 году была в 2 раза выше, чем 50 лет назад. Реальный доход американцев был еще выше[339]. Дела европейцев и их потомков в Новом Свете еще никогда не шли так хорошо.

Растущий темп потребления имел одинаково важные как культурные, так и политические последствия. Изменилась покупательная способность, увеличился поток товаров, и современники начали обращать внимание на то, как потребление влияет на нормы, отношения в обществе и характер человека. То, как люди тратили свои деньги, отражало, сколько они зарабатывают. Кошелек превратился в личное оружие покупателей для борьбы за социальную справедливость. Мыслители и активисты внезапно открыли для себя «потребителя» и начали описывать его, признавая, что его вклад крайне важен для благосостояния общества. Постепенно Европа и Америка учились смотреть на себя как на общества потребления.

Внимание к потреблению повысилось отчасти из-за изменений в мышлении жителей индустриальных сообществ. После Французской революции 1789 года недавний оптимизм уступил место осознанию естественных границ. Да, ситуация может немного улучшиться благодаря разумной политике и правильным привычкам, тем не менее большинство политических экономистов соглашались, что рано или поздно экономический рост достигнет потолка. Чем глубже надо было добывать уголь и чем менее плодородной была земля для пашни, тем выше становилась цена и хуже урожай. Это был закон убывающей доходности в действии. Однако во второй половине XIX века Америка и Британия поняли, что им удалось преодолеть этот потолок. Позже это увидели и другие индустриальные страны. Они оказались на территории, неизведанной и в политическом, и в моральном, и экономическом плане. Экономический рост поставил под сомнение прежние гипотезы о социальном порядке, природе богатства, его происхождении, использовании и распределении. Была ли предопределена нищета или она была искусственно создана, являлась результатом плохой политики и институтов? Если последнее, то какая доля богатства должна принадлежать бедным? Показное расточительство и долги продолжали вызывать тревогу. Нет, современники не перестали считать землю и производство источниками богатства. Но постепенно менялось их отношение к ним. К концу XIX века экономисты, радикалы и общественные движения все чаще стали обращаться к закату эпохи Просвещения, чтобы понять, когда именно появился потребитель. Все начали говорить о нем.

Развитие концепции «уровня жизни» – отличный показатель того, какие надежды и беспокойства нес с собой рост покупательной способности. Бюджеты семей впервые были изучены в XVII веке во Франции и Англии. Начиная с середины XIX века они превращались в главный инструмент социальных исследований, приобретавших международный характер. К 1930 году было проведено уже несколько тысяч опросов почти во всех уголках мира – начиная с Бостона, Бомбея и Шанхая и заканчивая Римом и Санкт-Петербургом. Опросы должны были выявить, сколько денег в фунтах и пенни тратят семьи с разным доходом на еду, жилье, одежду и прочие мелочи. Все серьезные социальные реформаторы обязательно ссылались на исследования расходов граждан.

Одним из таких влиятельных социальных реформаторов был Эрнст Энгель, директор статистического бюро сначала в Саксонии, а затем в Пруссии. Два последующих поколения экспертов по социальной политике выросли на его исследованиях. Энгель добавил статистической точности работе правительства и системе образования. Он мечтал превратить статистику в самостоятельную науку с социальной миссией. Энгель с огромным уважением относился к Фредерику Ле Пле, работавшему в 1840-е годы в Горной школе Парижа. Для Ле Пле, составившего серию из 36 монографий по вопросам бюджетов европейских рабочих семей, улучшение материального положения подрывало патриархальные устои и негативно отражалось на религиозности. Энгель, напротив, был либералом и очень мешал Бисмарку отчетами, указывавшими на то, что внутренняя политика страны зачастую основывалась на выдумках и необоснованных выводах, а не на неопровержимых фактах. В течение двадцати лет «железный канцлер» пытался от него избавиться, и в 1882 году ему все-таки удалось добиться отставки Энгеля. Для Энгеля и его единомышленников статистика не только проясняла «социальный вопрос», отчасти в ней самой заключался и ответ на него. Исследование бюджетов могло ослабить социальный конфликт, так как оно наглядно показывало, что благосостояние людей постоянно повышается. Когда доход семьи начинает расти, доля расходов на продукты питания сокращается. Этот вывод известен как закон Энгеля – первый закон, родившийся из индуктивного метода исследования. Появившийся дополнительный доход шел на улучшение образования, услуги врачей и отдых. Наступит время, считал Энгель, когда рабочий класс сможет выбраться из водоворота пороков, нищеты и попыток сделать революцию и присоединится к среднему классу, чествующему комфорт, порядок и самосовершенствование. Энгель вовсе не был наивным идеалистом. Уже в конце своей жизни (1896) он сравнил свои собственные исследования с данными из Соединенных Штатов и Бельгии. Он отмечал, что важен не только рост дохода сам по себе; важно, чтобы этот рост был медленным и последовательным. Если зарплаты увеличиваются слишком резко, это может привести к моральному упадку, как случилось с бельгийскими рабочими, которые, получив в 1850-х годах дополнительный доход, стали тратить его на выпивку. И все же Энгель был уверен, что люди хотят совершенствоваться и улучшать свою жизнь и, если у них будет такая возможность, они обязательно ею воспользуются. Он с нетерпением ждал того дня, когда люди будут тратить лишь 80 % своего дохода на потребности, а оставшимися 20 % будут баловать себя – достаточно смелое пожелание для того времени. В 1857 году, как показало исследование Энгеля, семья представителей среднего класса в Саксонии тратила 85 % своего бюджета на пищу, одежду, жилье и топливо, а у семьи бедного рабочего на эти нужды уходило не менее 95 % всех средств[340].

Исследование бюджетов семей заставило взглянуть на потребление по-новому. Они показали, что благополучие есть не только умение зарабатывать, но и умение тратить. С политической точки зрения концепция уровня жизни превратилась в палку о двух концах. Критики задавались вопросом: а что хорошего в повышении зарплаты, если она будет тратиться на алкоголь и табак? Более высокая покупательная способность может подорвать всю экономику. Проанализировав в 1910 году расходы 43 семей, массачусетская Комиссия по прожиточному уровню обвинила в повышении цен «бессмысленную расточительность», обусловленную «национальной склонностью к экстравагантности». С другой стороны, такие исследования предоставили новое оружие реформаторам и профсоюзам в борьбе за «минимальную зарплату». Труд под названием «Около фунта в неделю» («Round about a Pound a Week», 1913), вышедший в Великобритании, и подобные ему исследования в других странах окончательно опровергли идею, что причина бедности – в выпивке. В Соединенных Штатах члены профсоюзов начали бороться за «американский» уровень жизни. «Мы не собираемся жить, словно ирландский крестьянин или русский крепостной», – заявляли они[341]. К 1919 году исследователей интересовала не только доля дохода, которую семьи тратили на еду, жилье и отдых, но и установление норм потребления, вплоть до точного количества парадных рубашек, ботинок и носков. «Достойный уровень жизни», по данным Бюро исследования городской жизни в Филадельфии, означал ежегодную покупку двух новых рубашек, шести стирающихся воротничков и одного костюма (с 50 % шерсти в составе) для мужчины и покупку одной юбки, девяти хлопковых чулок, одного корсета и 1,5 шляпы для женщины. Такой гардероб стоил бы $78 в год для мужчины и $66 для женщины, в то время как рабочие легкой промышленности зарабатывали $350–$600 в год, а опытная женщина-раклист зарабатывала $16 в неделю[342].

Многие исследования того времени, впрочем, противоречили закону Энгеля. В 1911 году на Гавайях, к примеру, португальские и китайские рабочие, зарплаты которых выросли, начинали тратить больше денег на еду. То же самое происходило и у европейских крестьян. С момента появления теории в ее адрес всегда звучало обвинение в том, что уровень жизни не может являться универсальным и объективным показателем. Его составляющие разнятся от культуры к культуре. Например, одно из исследований, проведенное в Шанхае, выявило, что даже самые бедные тратят треть своего дохода на проведение праздников, отдых, лекарства и другие «несущественные мелочи» – что намного выше той доли дохода, которую за подобные вещи отдают европейцы. Однако кто же из них при этом более благополучен? Важно понимать, что, несмотря на критику, именно универсальный подход имел больше всего последователей, и лишь в течение последних двадцати лет вновь стали популярны теории, учитывающие различия в культурах. Концепция уровня жизни стала столь привлекательна в 1900-е годы именно потому, что она позволила реформаторам измерить, насколько общество продвинулось в плане материального благополучия, считавшегося неотъемлемой частью современного образа жизни.

Типичная ситуация того времени отражена в отчете 1923 года о фабричных рабочих в Бомбее: 97 процентов их семей жили в одной комнате, половина из них имели долги, и все-таки они тратили 19 % своего заработка на ликер, табак, орехи катеху и походы к парикмахеру. Траты на свадьбы, похороны и прочие ритуалы еще сильнее загоняли их в долговую яму. Типичная свадьба обходилась в 214 рупий, то есть в половину годового дохода. Исследователи делают вывод, что такое поведение в корне неверно. Люди должны отказаться от устаревших обычаев и иррациональной траты денег. Они застряли в порочном кругу праздности и вредных привычек, не развив желания приобретать вещи. Чтобы стать лучшими рабочими, им сначала следует принять современную этику потребления: «Возможно, неумение тратить с умом – главное препятствие к решению рабочего вопроса». «В тот момент, когда рабочие перестанут стремиться к безделью, они окажутся на пути к продуктивности, на котором каждый пройденный шаг облегчает следующий»[343].

Как мы уже видели, мысль о том, что материальные желания способствуют трудолюбию, была весьма популярна в XVIII столетии. Однако лишь теперь, в конце XIX века, начала зарождаться экономическая теория потребления. Единственное, что Адам Смит мог сказать о потреблении, он выразил своей известной фразой: «потребление является основой и целью всего производства». Для его последователей, Давида Рикардо и Джона Стюарта Милля, наука экономика была в первую очередь наукой о земле и производстве. В 1840-е годы французский крайний либерал Фредерик Бастиа заявил о важной роли потребителя в «свободном обмене»; легенда гласит, что предсмертные слова Бастиа звучали так: «Мы должны научиться смотреть на все с точки зрения потребителя». Но даже это не вылилось в какую-либо теорию, так как всем заправляли свободные рынки. Милль, исключительный моралист викторианской эпохи, борец за социальную справедливость и представитель правительства, старался зарубить на корню подобные рассуждения о невмешательстве государства в экономику. Потребление, повторял он в 1844 году, не является отдельной областью экономических исследований[344]. Тема была закрыта. По крайней мере, так казалось до 1870-х годов.

Ежегодное обновление гардероба для достойного уровня жизни, Филадельфия, 1919 г.

Источник: William C. Beyer, Rebekah P. Davis and Myra Thwing, «Workingmen’s Standard of Living in Philadelphia: a report by the Bureau of municipal research of Philadelphia» (1919), стр. 67.

В 1871 году Уильям Стенли Джевонс опубликовал свою знаменитую «Теорию политической экономии», в которой заявил: «Теория экономики должна начинаться с правильной теории потребления»[345]. Рикардо и Милль были в корне не правы, утверждал Джевонс. Он посвятил жизнь тому, чтобы избавиться от «бремени извращенной логики и неверной философии, которое возложили на нас работы Милля»[346]. Джевонс не изменил своим взглядам даже тогда, когда, будучи молодым преподавателем, был вынужден учить студентов теориям Милля, в то время как его собственные сочинения публика оставляла без внимания – за восемь месяцев было продано всего четыре экземпляра его первой книги о логике. И все же как Милль, так и Джевонс считали, что этика и экономика неотделимы друг от друга. Максимизация удовольствия уравновешивалась желанием делать добро. Измерять спрос, защищать потребителей и улучшать рабочие условия для молодых матерей – все это задачи одного порядка, которые служат одной цели.

Для Рикардо и Милля ценность товаров определялась расходами на их производство: пальто стоило столько, сколько стоит ткань и усилия рабочего, затраченные на его изготовление. Джевонс вывернул эту теорию буквально наизнанку. Стоимость создается потребителем, а не производителем – цена пальто будет зависеть от того, насколько его хотят его купить. И желание может быть разным. Одна буханка хлеба необходима, вторая тоже нужна, но уже не так сильно, а третья и вовсе является излишней. Вещи могут дойти до «последней степени полезности»: с каждым дополнительным благом степень полезности убывает, и самое последнее благо приносит меньше всего пользы. Австриец Карл Менгер и француз Леон Вальрас пришли к похожим выводам. «Предельная полезность» – так стали называть эту закономерность – заставила современников совершенно по-новому взглянуть на экономическую деятельность. Внезапно в ее центре оказался потребитель. Джевонс объединил Бентама и алгебру – он учился в Лондонском университетском колледже, основанном последователями Бентама. По мнению Бентама, удовольствие и боль являются главными «двигателями человеческих действий». Их соотношение, однако, меняется в процессе потребления, и доказательство тому – разная полезность первой буханки и третьей. Более того, эту разницу можно измерить! Экономика превращалась в математическую науку[347].

В XX веке данный подход окрестят «неоклассической революцией». Учитывая конечный триумф математики в экономике, очень заманчиво видеть в происходящем в 1870–1880-х годах рождение идеалистического представления о независимом выборе потребителя и свободных рынках, которое спустя столетие достигнет пика своей популярности и будет называться неолиберализмом. Однако это телеологическое заблуждение. В то время ветер дул совсем в другом направлении: экономисты вовсе не хотели предоставить рынкам самим регулировать ситуацию, они считали, что потребитель нуждается в помощи и защите.

Джевонс и его современники не видели спасения ни в свободном выборе, ни в потребителе, максимизирующем пользу. «Если фасон платья нравится потенциальному покупателю, – признавал Джевонс, – то тут не о чем рассуждать; ни один государственный инспектор не сможет сделать так, чтобы фасон покупателю разонравился». Тем не менее очень многое не вписывалось в эти законы. Жизнь была полна рисков и невежества, существовали естественные монополии, например на газ и воду. «Тот, кто выбирает самые зеленые маринованные огурчики, вряд ли знает о том, что такую привлекательную окраску им придает медь»[348]. Это цитата из последней книги Джевонса «Государство в отношении к труду» («The State in Relation to Labour», 1882). В августе того же года Джевонс отправился с женой и детьми на английское побережье, в местечко неподалеку от Гастингса. Он решился поплавать в холодном море и утонул – возможно, он покончил с собой. Ему было 46.

Джевонс так и не закончил свои «Принципы экономики» («Principles of Economics»). Позже экономист Лайонел Роббинс отмечал, что Джевонс «не сформировал никакой школы и не создал никакой системы»[349]. Это предстояло сделать Альфреду Маршаллу, который не только стал основателем кембриджской школы экономики в 1890-е годы, но и смог реабилитировать «мрачную науку», добавив чувство долга и стремление заботиться о других к уже известному набору эгоистических порывов человека. Маршалл взял за основу своей теории ключевую идею Джевонса о том, что потребитель является «главным фактором, влияющим на спрос». А затем последовал неожиданный поворот. Теория Джевонса основывалась на человеческих потребностях, и из-за этого, по мнению Маршалла, она была слишком неповоротлива. В то время как «потребности управляют жизнью обыкновенных животных, человечество развивается благодаря изменению форм своей деятельности». Доказательство было простым и гениальным одновременно. «Потребности и нужды людей, – писал Маршалл, – сначала были ограниченны и их можно было удовлетворить. У дикаря ведь и правда не больше потребностей, чем у животного»[350]. Прогресс сделал потребности разнообразными и увеличил количество усилий, которые необходимо затратить для их удовлетворения. Материальным удовлетворением руководило естественное стремление к самосовершенствованию. Свободное время «все реже рассматривали как возможность бездельничать», например пить алкоголь, и все чаще использовали его для занятий спортом и путешествий. Потребление можно было сравнить с карабканьем по лестнице все более изысканных предпочтений и пристрастий, где с каждой новой ступенькой появляется энергия для достижения следующей. Этот оптимистичный взгляд отчасти обуславливался популярностью идей о социальной эволюции. Хотя авторы «неоклассической теории» и обратили внимание на потребителя, в адрес необузданного массового потребления звучала критика. «Жизнь была бы намного лучше, – писал Маршалл, – если бы каждый покупал меньше вещей, а вещи были бы проще и человек выбирал бы их в соответствии с их внутренней красотой… предпочитая покупать немного качественных вещей, изготовленных рабочими с высокой зарплатой, вместо того чтобы покупать много плохих, сделанных рабочими с низким доходом»[351].

Теперь уже все экономисты вне зависимости от убеждений уделяли все большее внимание потреблению, хотя единого мнения в отношении того, чем же все-таки является потребление, не было. Одни ограничивали его товарами, другие включали в это понятие услуги и впечатления; кто-то придерживался концепции Жана Батиста Сэя, который выделял «воспроизводящее» или «техническое» потребление, означавшее использование угля и другого сырья на фабрике. Экономисты-историки рассматривали потребление как показатель национальной мощи. С особым недоверием немецкие мыслители относились к личному выбору. Накануне Первой мировой войны Карл Олденберг с огорчением говорил, что из-за изобилия люди стали жертвами табачной и алкогольной зависимости. Новые пристрастия разрушают обычаи. Немецкие крестьяне предпочитают теперь мягкую белую булку добротной буханке ржаного хлеба. В городах «культ мяса» привел к тому, что люди все чаще болеют артериосклерозом, ревматизмом и несварением желудка. И все же, признавал он, потребление – ключевой фактор, который помогает нации подняться на следующую ступень развития. Чистые, ориентированные только на собственное эго потребности существовали лишь на самых ранних этапах цивилизации. Позднее граждане государств и члены семей объединяли свои усилия и становились сильнее как сообщество. Однако в отличие от либерального Маршалла Олденберг не считал, что развитие всегда шло вперед и было миролюбивым. Напротив, он видел в нем борьбу между расцветающими нациями и нациями, приходящими в упадок. Ресурсы были ограниченны. Олденберг предполагал, что выжить в этой борьбе смогут лишь два типа наций: те, у которых вместе с ростом потребностей появляется больше энергии для их удовлетворения, и те, потребности которых ограниченны. Нации, имеющие среднее число потребностей, проиграют битву за место под солнцем[352].

Впервые идея об обществе изобилия была сформулирована в стране с самым высоким уровнем жизни, а именно в Соединенных Штатах. В 1889 году Саймон Паттен заявил о «новом виде потребления»[353]. Паттен являлся деканом Уортонской школы бизнеса, и на него, как и на многих американских ученых того поколения, оказала серьезное влияние немецкая историческая школа экономики. Впрочем, это неудивительно, ведь Паттен учился в Германии – в Галле-Виттенбергском университете. Экономика, по мнению представителей исторической школы, была скорее результатом исторической эволюции, неразрывно связанной с общественной и политической жизнью, чем с системой вневременных универсальных законов. Паттен обнаружил, что впервые за свою историю современные сообщества начали производить больше, чем необходимо для выживания. Главной задачей, по его мнению, становился поиск правильного распределения излишков, чтобы каждый человек мог максимально улучшить свое положение. У каждого должно быть право на свободное время. Библиотеки и парки будут культивировать в людях любовь к прекрасному и природе. Пошлины и налоги на табак позволят отучить граждан от «вредных» потребностей. Однако битву с «пороком» можно выиграть не с помощью ограничений, а благодаря всеобщему благополучию и увеличению удовольствий: «Общество в опасности до тех пор, пока соблазн насладиться ежедневными удовольствиями недостаточно силен»[354].

Материальное желание обрело нового защитника. Чтобы понять суть его аргументов, обратимся к речи Паттена, произнесенной в филадельфийской церкви в 1913 году: «Я советую своим студентам тратить все, что у них есть, брать в долг и тратить и это тоже… То, что стенографистка, зарабатывающая восемь или десять долларов в неделю, приходит на работу в одежде, на которую тратит почти весь свой заработок, нельзя считать примером морального разложения». Совсем наоборот, утверждал Паттен, это указывает на «ее нравственное развитие». Для ее работодателя это знак того, что она амбициозна. «Хорошо одетая работница… это основа многих счастливых семей, которые процветают благодаря ее поведению». Подобные речи прихожанам унитарианской церкви доводилось слышать нечасто. Некоторые из них выкрикивали: «Неправда!» Один слушатель спросил Паттена, как он может быть настолько наивен. А кто-то сказал: «Поколение, к которому вы обращаетесь, настолько погрязло в преступлениях и невежестве… что оно даже не обратит внимания на ваши слова»[355]. И тем не менее хотели они этого или нет, но в тот день прихожане стали свидетелями исторического момента: у общества изобилия появилась своя собственная мораль.

Открытие потребителя происходило в рамках набирающего обороты общественного движения, которое было характерно для всех индустриальных сообществ в 1900-х годах. Принято считать, что становление понятия гражданской ответственности обусловлено рядом важных шагов: приобретением гражданских свобод в раннее Новое время, политического права голоса в XIX столетии и социальных прав от государства всеобщего благоденствия в середине XX века[356]. Однако этой истории недостает одного важного этапа – признания гражданина-потребителя. Конец XIX – начало XX века было не просто золотой эпохой универсальных магазинов и шопинга ради удовольствия. Общественные движения начали мотивировать потребителей влиять на общество. Поэтому мы должны признать, что этот период являлся не только расцветом индивидуалистичного материализма, но и временем, когда потребление и гражданская ответственность начали помогать друг другу. С открытием каждого нового универмага находилась группа покупателей-моралистов, выступавших против эксплуатации продавщиц. Появлялись всевозможные общественные организации, начиная с кооперативного движения, насчитывавшего миллионы рабочих, и заканчивая британским Христианским социальным союзом, в который вступили 6000 представителей среднего класса и который бойкотировал потогонные фабрики по пошиву одежды в Оксфорде. Во Франции в 1902 году католики-буржуа, выступающие за реформы, сформировали Лигу социальных покупателей (Ligue Sociale d’Acheteurs). Затем подобные лиги появлялись по всей Европе и Америке.

Этический консьюмеризм был явлением метрополии в том смысле, что он касался представительниц среднего класса в европейских и американских городах, которых волновали несправедливости на родине. Праведный гнев первых потребительских забастовок, вызванный судьбой рабов, теперь пал на головы тех, кто эксплуатировал рабочих у себя на родине. Это было более чем парадоксально, так как нравственные потребители появились в Париже, Лондоне и Берлине как раз в тот момент, когда империализм и глобализация начали набирать обороты. Кроме того, сам рынок массового потребления возник в первую очередь именно благодаря дешевому пальмовому маслу, хлопку, кофе и каучуку из колоний.

Либералы, социалисты и феминистки задавали один и тот же вопрос: если потребитель, а не производитель, управляет экономикой, то почему с ним обращаются не как с королем, а как с крепостным? Потребители должны встать с колен, занять принадлежащее им по праву место в центре общества и направить силу своего кошелька на благо общества. То, что это должно было означать на практике, зависело от национальных традиций и политической культуры. Тем не менее можно выделить три основных требования, которые встречались чаще всего. Первое относилось к каждому человеку: он должен быть сознательным покупателем. Второе – к обществу: потребители должны объединяться. И третье требование было направлено на государство: оно обязано предоставить потребителям права и защиту.

«XIX век был веком производителей, – говорил студентам в 1898 году Шарль Жид, лидер французского кооперативного движения. – Так давайте же надеяться, что XX век станет веком потребителей. Пусть они правят миром!»[357] Видение Жидом нового социального порядка представляло собой смесь из республиканских идей, христианских ценностей и французского социализма, берущего за основу малые группы в обществе. Вся общественная жизнь вращается вокруг потребления. Разве обед за одним столом не объединяет людей? Именно потреблению, а не производству, предначертано сплотить граждан, особенно если учитывать современное разделение труда, говорил Жид. Все мы – потребители. Однако в настоящий момент, писал он, фабрики и магазины по-прежнему диктуют свою волю и плодят «неверные потребности». Потребители должны сбросить ярмо «торгового феодализма», вступить в кооператив и покупать осознанно. Стоит им начать контролировать всю торговлю, как они возьмут производство и землю в свои руки. Потребители способны самостоятельно добиться общественной гармонии и улучшить положение рабочих[358].

Кооперативами руководили мужчины, хотя по магазинам ходили «женщины с сумками», и именно они стояли у истоков этического консьюмеризма. Обеспеченные женщины внезапно обнаружили, что их небогатые сестры трудятся не покладая рук. В 1891 году в Нью-Йорке для борьбы с потогонным производством была основана Лига потребителей. К 1914 году она выросла в национальную федерацию с 15 000 активистами во главе с Флоренс Келли[359]. Начали появляться первые этикетки, прикреплявшиеся на белье, которое выпускали проверенные производители. Теперь любая уважающая себя женщина могла быть уверена в том, что она покупает одежду, не запачканную кровью и по́том фабричных работниц. За этим последовали бойкоты товарам, произведенным на заводах с потогонной системой, и забастовки, в которых просматривались черты предыдущих кампаний против труда рабов; ими в свое время руководила тетя Келли, квакер и аболиционистка Сара Паг.

Лиги покупателей появились в Париже, Антверпене, Риме, Берлине и Берне. На международных выставках рассказывали о тяжелом физическом труде на фабриках и о детском труде. «Потребитель, – говорила одна немка, – это тот, кто регулирует отношения работодателя и рабочего». Пока им руководят «эгоизм, корысть, бездумность, жадность и алчность», тысячи наших собратьев вынуждены жить в нищете и отчаянии»[360]. Любовь к моде и контроль за семейным бюджетом обязали женщин не действовать во вред владельцам магазинов и ремесленников. Лиги покупателей предоставляли сознательному потребителю своеобразную памятку: начинайте покупки к Рождеству заблаговременно, не ходите в магазины после восьми часов вечера, платите мелким торговцам сразу и наличными. Лиги выступали за закрытие магазинов по воскресеньям; лиги в Америке и Швейцарии также боролись за минимальную зарплату и право на переговоры между предпринимателями и профсоюзами[361].

Для некоторых женщин подобная деятельность стала чем-то бо́льшим, чем просто благотворительным хобби местной элиты. Президентом немецкой лиги, основанной в 1907 году, была жена Теобальда фон Бетман-Гольвега, прусского министра внутренних дел и будущего канцлера Германии. Кто мог спорить с женщиной, ведь она выполняет свой долг заботливой матери и жены? «Жить значит покупать. Покупать значит обладать силой. Обладать силой значит иметь долг», – таков был девиз одной из первых международных конференций лиг покупателей, состоявшейся в 1908 году[362]. Однако этический консьюмеризм говорил не только о долге, но и о правах. Для все большего числа образованных, мечтающих о реформах, амбициозных женщин это была возможность продемонстрировать свою гражданскую позицию. Суфражистки по обе стороны Атлантического океана видели взаимосвязь между выбором и правом голоса. Если домохозяйка, имея небольшой бюджет, может ежедневно с умом совершать покупки на рынке и кормить свою семью, то разве это не доказательство того, что она в состоянии поставить галочку на бюллетене раз в пару лет? Потребление научило женщин быть «министрами финансов». В 1883 году в Великобритании четырнадцать женщин основали свою Женскую кооперативную гильдию. Спустя двадцать лет в этой гильдии было уже 20 000 членов, и она привлекала в свои ряды представительниц беднейшего рабочего сословия. Кооперативы представляли собой демократии в миниатюре. Здесь члены кооперативного движения учились основам гражданской ответственности – дискуссии, голосованию и умению отстаивать свою точку зрения. В прошлом радикалы считали, что подобный «вид объединений» может помочь в воспитании добродетельных и уверенных в себе мужчин, которые не будут ничего требовать от государства. Женская кооперативная гильдия стремилась доказать своей деятельностью, что женщины имеют политические и общественные права, в том числе право на социальное обеспечение материнства и минимальную зарплату[363].

Наиболее яркой представительницей потребительского бунта как на феминистической, так и на социалистической сцене была Тереса Биллингтон-Грейг, британская суфражистка, которая ударила хлыстом организатора встречи Либеральной партии за то, что он выгнал ее, и поэтому оказалась в тюрьме Холлоуэй. Глупо, говорила она, жаловаться на капиталистов-мошенников. «Мы сами такие же мошенники, кто-то больше, а кто-то меньше». Любовь потребителей к дешевым товарам приводит к тому, что они получают низкие зарплаты, а кругом царит социальная несправедливость: «Мы – плохой народ». Женщины в особенности склонны к дурному вкусу и консервативному бездействию, так как они заперты в своих домах. Капитализм сделал производителем мужчину, и он же контролирует общественную жизнь. К этому времени – то есть к 1912 году – уровень жизни, буквально взлетевший за последние три десятилетия, стал расти медленнее. Биллингтон-Грейг приходила к выводу, что это происходит из-за недостаточного количества профсоюзов, в которых, в свою очередь, остро ощущается нехватка женщин. Будучи одной из немногих женщин, выступавших от Независимой рабочей партии, Биллингтон-Грейг знала, о чем говорит. Эмансипация женщин и реформирование капитализма в угоду потребителям – то были битвы на одном и том же поле. Превратившись в организованных потребителей, женщины перестанут деградировать и избавятся от культа дешевых вещей. Кооперативного движения было теперь недостаточно. Потребители должны были осуществлять конкретные политические действия, развивать партнерские отношения с профсоюзами и основать совет потребителей, который боролся бы за более высокое качество продукции и за улучшение условий труда[364].

Открытие потребителя стало катализатором развития идеи гражданской ответственности перед обществом. Политические права требуют право на свободное время, подчеркивал Саймон Паттен. Дальнейшие экономические споры доказали, что это далеко не пустая фраза. Раз современные государства превратились из обществ с ограниченными ресурсами в общества изобилия, это означает, что они производят некий «излишек». Но откуда взялся этот излишек и на что он пойдет? Достойный ответ на этот вопрос был дан Дж. А. Гобсоном, плодотворным деятелем нового поколения британских радикалов. Еще в 1889 году он и его друг, бизнесмен и альпинист А. Ф. Маммери, усомнились в правильности традиционного представления о том, что производство всегда создает спрос (знаменитый закон Сэя). Богатые, считали они оба, не в состоянии использовать весь свой доход. Результатом подобного «недостаточного потребления» являются избыточные инвестиции, пресыщение и депрессии. Спустя шесть лет Маммери погиб – пропал в Гималаях. Втайне от правительства Гобсон продолжил работу в одиночку. В 1899 году он отправился в Южную Африку в качестве специального корреспондента от газеты «Манчестер Гардиан», чтобы освещать вторую англо-бурскую войну. Он вернулся оттуда с книгой под названием «Империализм» (1902), которая в буквальном смысле революционизировала понятия политических дебатов – «в буквальном», так как его книгу неоднократно цитировал Ленин.

Главная идея Гобсона заключалась в том, что корни агрессии за рубежом следует искать в «недостаточном потреблении» на родине. Бедность продолжает существовать не из-за какого-то естественного мальтузианского давления, а потому что богатства в обществе распределены неравномерно. Продуктивность постоянно растет. Однако прибыль возвращается лишь небольшой кучке инвесторов. Финансы «управляют машиной империи», постоянно находятся новые объекты для инвестирования, при котором иногда даже используется сила, как это было с англо-бурской войной. Средство от этой дурной болезни, полагал Гобсон, спрятано на родине. «Если бы в нашей стране уровень жизни потребителей повышался с такой же скоростью, с какой растут продуктивные мощности, не было бы никакого излишка товаров и капиталистам не пришлось бы использовать империализм для поиска новых рынков»[365]. Ведь огромный нетронутый рынок существовал внутри страны, где британцы мечтали о более качественных продуктах, добротно построенных домах и ухоженных городах.

Мыслители эпохи Просвещения смотрели на купца как на посланника мира. Гобсон же видел его в потребителе. Как и Маршалл, Гобсон считал, что главное не увеличение потребления, а рост качества продуктов, которые потребляли люди. Азартные игры, скачки и казино являются культурными побочными продуктами империализма и неравенства. Низшие сословия копируют манеры финансистов и аристократов. Гобсон восхищался американским экономистом Торстейном Вебленом, который видел в роскошном образе жизни американских богачей один из видов общественного расточительства. В 1925 году они встретились в Вашингтоне. Гобсон надеялся, что вместе социальное обеспечение и свободная торговля смогут изменить ситуацию к лучшему. Обыкновенные британцы «захотят более качественных товаров, более утонченных, совершенных и гармоничных». Люди будут больше радоваться жизни, но при этом им не придется «истощать ресурсы природы». Больший интерес к качеству в свою очередь приведет к тому, что люди будут задавать вопросы о том, как именно были сделаны товары, и это положит конец «антиобщественной конкуренции». «Чем качественнее станет потребление и чем настойчивее будет человек в удовлетворении своих индивидуальных желаний, тем меньше вероятность, что столкнутся интересы двух потребителей и что они будут бороться за обладание одним и тем же товаром». Таков был его главный контраргумент для консерваторов и марксистов, утверждавших, что свободная торговля в ответе за порочный круг из дешевизны, материализма и безразличия. Наоборот, говорил Гобсон, в более равном обществе потребители будут «больше ценить высокий уровень жизни», интересоваться тем, какие люди изготовили то, что они купили, и как эти люди живут. Гобсон объединил два понятия, до сих пор существовавшие отдельно, – так появился «гражданин-потребитель»[366].

Впрочем, правительства продолжали обращать мало внимания на проблемы потребителей, за исключением, пожалуй, пищевой безопасности и системы здравоохранения. Хотя на заре нового века определенный сдвиг все же наметился. Концепция достойного уровня жизни расширила политическую арену: теперь миллионы людей выступали против налоговых тарифов и высоких цен на продукты. Это явление имело по-настоящему международный характер – протесты были везде, начиная с Вены и заканчивая Сантьяго[367], что указывало на глобальную интеграцию продовольственной системы. С тех пор как пароходы стали пересекать океаны с пшеницей и говядиной на борту, люди привыкли, что хорошего мяса становится все больше и больше, а кофе дешевеет. В 1890-х годах этой тенденции пришел конец. Многие производители и фермеры посчитали, что глобализация – прямая угроза для их существования. За исключением Великобритании, все страны ввели торговые ограничения, а вместе с ними выросли и цены. Таким образом, торговая политика поставила вопрос об уровне жизни на повестку дня.

Место, которое отводилось в этих битвах потребителю, зависело от традиций страны, а также от ее социально-экономических особенностей. В Германии Социально-демократическая партия (SPD) запустила кампанию против «тарифа голода». Сам язык подсказывает, кого собирались защищать социал-демократы. Высокие налоги отнимали с трудом заработанный кусок мяса у рабочих, а вовсе не у потребителей. Немцы, наоборот, выступали против Nurkonsumentenstandpunkt, то есть точки зрения лишь с позиции потребителя[368]. В стране, где люди привыкли отождествлять себя с профессией, потребитель мало кого интересовал и представлялся в лучшем случае клерком, а в худшем – праздным рантье. Во Франции особенная социальная иерархия и большое количество мелких производителей способствовали тому, что потребитель также воспринимался как некто посторонний.

Генриетта Брюнес из Лиги социальных покупателей (Ligue Sociale d’Acheteurs) считала ремесленников и продавщиц рабочими, а не потребителями[369]. В Соединенных Штатах, однако, увеличение числа тех, кто получает жалованье, и параллельное развитие массового производства привели к тому, что люди чаще ассоциировали себя с потребителем. Почти каждый американец полностью одевался на собственную зарплату. Прогрессисты обратились к потребителям как к силе, способной сплотиться против трастовых компаний и плутократии. Именно потребители должны были «заменить существующую беззаботную плутократию и неэффективное правительство на простую, доступную всем, умную, добродетельную и всепобеждающую демократию», заявлял Уолтер Уэйл, студент Паттена и один из основателей журнала «Новая республика»[370].

Но настоящее возвеличивание потребителя произошло в Великобритании. Она, в отличие от Америки с ее высокими налогами, была страной со свободной торговлей с 1846 года. Викторианские политики делали все, чтобы заручиться поддержкой потребителей; потребитель как налогоплательщик был представлен в городских советах и парламенте. Ожесточенная борьба за свободную торговлю, развернувшаяся после 1903 года, подняла гражданина-потребителя на новые высоты. Изначально фокусируясь лишь на «дешевом хлебе», кампания добавляла все новые и новые товары в политическую «потребительскую корзину». На центральных улицах в витринах выставлялись товары, доказывающие высокий уровень жизни британцев: британские брендовые продукты и изделия, например, горчица «Колман», шляпы с жакетами противопоставлялись таким же, но более дорогим товарам из протекционистской Германии. Тот факт, что сравнение это было предвзятым – за своими торговыми барьерами американцы и австралийцы жили даже лучше, чем британцы, – нисколько не умалял мощности послания. Высокий уровень жизни Великобритании объясняли господством либеральных институтов, которые защищают потребителя. Промышленники объединялись для защиты «самого важного гражданина», и их примеру следовали участники кооперативов, профсоюзы, феминистки и министерство финансов. Потребитель стал входить в сферу национальных интересов Великобритании[371].

Защита интересов потребителя и критика империализма означали одно и то же для таких радикалов, как Дж. А. Гобсон. С тех самых пор споры о недостатках и преимуществах империи представляли собой своеобразные математические уравнения: сколько же капитала Британия отправляет в колонии, к чему приводят эти инвестиции и за счет чего достигается благополучие метрополии? Ученые подсчитали инвестиции в железнодорожные пути и ценные бумаги и пришли к выводу, что больше, чем в собственную экономику, Британия инвестирует даже не в колонии, а в нейтральные рынки за океаном – в Соединенные Штаты и Латинскую Америку[372]. Империя, другими словами, тратила деньги, которые могли быть вложены в британские школы, дороги и электростанции. Однако доход от инвестиций внутри страны был слишком ничтожен по сравнению с их возможностями за рубежом. То была эра финансового империализма, и было непонятно, сможет ли Британия сохранить функционирующий капитализм. Тем не менее не существовало причины, по которой споры нужно было ограничивать рассмотрением капиталистических инвестиций. Великобритания влияла на поток вещей и в более широком смысле. Будучи культурными маркерами, «видимые» товары значили больше, чем «невидимый» экспорт фунтов и ценных бумаг. В точности так же, как существовали условия торговли, должны были существовать определенные условия потребления, которые отличаются в зависимости от групп населения, продуктов и регионов. Мы уже видели, как Британия поменяла статус потребителя. Таким же образом она по-новому определила ценность места производства товаров.

По иронии судьбы Гобсон выступил с критикой колониальной державы в самый расцвет свободной торговли, когда за всю историю своего существования империализм оказывал наименьшее влияние на благополучие британцев. Произошла либерализация торговли – где-то добровольная, где-то принудительная, – и пароходы открыли целый мир для потребителей Викторианской эпохи. Они могли наслаждаться мясом из Аргентины, хересом из Португалии и сахаром из Бразилии. Вторая волна промышленных революций во Франции, Германии и Соединенных Штатах привела к созданию новых рынков готовой продукции, которые опять же лежали за пределами Великобритании. Экономика большинства колоний продолжала расти, однако их доля на британском рынке сокращалась: в 1805 году четверть всего британского импорта поставлялась из Вест-Индии; в 1855 году эта доля сократилась до 5 %. Только в период между двумя мировыми войнами, когда глобальная экономика внезапно окажется в свободном падении, британцы начнут заново учиться ценить свои колонии: будут проводить распродажи, кричать на каждом углу «Покупай британское!», показывать, как обжаривают кенийский кофе, и устраивать конкурсы на самый большой рождественский пудинг[373]. При свободной торговле колонии в тропиках зависели от метрополии, а не наоборот. Накануне Первой мировой войны доля британских товаров в импорте Ямайки составляла 44 %, а в импорте Голд-Коста – 89 %.

Радикалов в особенности беспокоило негативное влияние империализма на социальное равенство. На этот вопрос нам тоже следует взглянуть в долгосрочном развитии. Все империи оказывали влияние на статус и доход, но у некоторых это влияние было сильнее, чем у других. Меркантилистская политика обогатила аристократов, плантаторов и владельцев монополий. Действительно, некоторые участники региональных рынков, связанные с имперской торговлей, улучшили свое положение – например, торговцы шерстью в Уэст-Йоркшире или рабочие, изготавливающие стеклянную и медную посуду в Ливерпуле. Тем не менее в общем и целом в выигрыше оказалась лишь одна сторона. Потребители платили за морской флот; элита получала всю прибыль. В XVIII веке в Британии процветало неравенство, но еще более удручающих масштабов оно достигало в колониях. Ямайские плантаторы сосредоточили в своих руках огромные богатства. К 1800 году среднестатистический белый мужчина на Ямайке был в 50 раз состоятельнее свободного белого в Соединенных Штатах. Потребление объединило класс белых хозяев. Колониальные плантаторы были известны своими дорогими развлечениями и гостеприимством, танцами и чайными вечеринками, французским бренди и маринованными крабами[374]. Богатые и бедные не исчезли после отмены рабства и высоких налоговых тарифов, однако после 1846 года расходы империи стали распределяться более честно, так как правительство освободило британских потребителей от большого налогового бремени.

Все более открытая международная система торговли после 1850 года преобразовала имперскую структуру потребления. Пристрастие британцев к сладкому чаю служило условным обозначением связи империи и потребления. Будучи сосудом, в который кладут сахар, чашка чая связала потребителей в Лондоне и Шотландском высокогорье с рабовладельческими плантациями на Ямайке и Барбадосе. После 1840-х годов чай стал ассоциироваться не с Китаем, а с британской колонией в Индии. Чай являлся существенной частью британской культуры начиная с домашних обычаев и чайных магазинов, появившихся в 1880-е годы, и заканчивая Вдовой Твенки – персонажем пьесы «Аладдин» (использована игра слов: «twankay» – сорт зеленого чая, который собирают после того, как он созревает). Чай и другие экзотические продукты «сделали колониальные понятия и колониальную торговлю частью жизни обыкновенных людей», по словам одного историка[375]. Сахар, как заметил Сидни Минц, отражал «растущую силу и сплоченность империи и классов, преданных ее политике»[376]. Все это, впрочем, верно характеризует положение дел в XVIII столетии, а вот в XIX веке происходило нечто совершенно противоположное. Британская империя становилась все мощнее, в то время как плоды ее тропических колоний все меньше что-либо значили для потребителей метрополии.

В XVII–XVIII веках империи проложили путь к экзотическим продуктам, но за это пришлось заплатить свою цену. Из-за высоких налогов и налоговых инспекторов появились контрабандисты. Когда пошлины на чай сократили в 1745 году, легальная торговля чаем в Британии резко увеличилась в три раза[377]. Во Франции контрабанда также несколько смягчила влияние налогового режима и ограничений на потребление. Чтобы обойти «Французское хозяйство» – монополию по сбору налогов на импортный табак, – контрабандисты привозили его из Вирджинии во Францию через нидерландские порты и Эльзас, где он терялся среди табака, выращенного на родине[378]. И все же даже контрабанда не могла полностью удовлетворить огромный спрос. Либеральные просветы случались в политике и других империй, например, можно вспомнить, как Испания уменьшила пошлины в Гуаякиле, Эквадор, и ввела колониальную таможенную зону в 1770-х годах. Эти меры приводили к настоящему потребительскому буму, который, однако, был временным. Если учитывать долгосрочную перспективу, станет ясно, что распад Испанской империи после Наполеоновских войн оказался для нее шагом назад: Венесуэла и другие ставшие независимыми государства подняли собственные торговые барьеры и увеличили налоги на экспорт, чтобы начать себя финансировать. Очевидно, что при «забеге на длинные дистанции» меркантилизм не способствует массовому потреблению. В действительности массовое потребление является историческим достижением свободной торговли после 1840 года.

Феноменальное распространение тропических товаров во второй половине XIX столетия было обусловлено двумя факторами – либерализацией торговли и значительным ростом производства товарных зерновых культур. В отличие от сахара какао трудно было выращивать в промышленных масштабах. Оно хорошо росло лишь в тени и нуждалось в компании других растений, которые защищали бы его от ветра и болезней. Крупных производителей какао было очень мало. Рабство никуда не исчезло. Португальцы использовали невольников на Сан-Томе и Принсипи – островах в Западной Африке, где они выращивали какао. Немцы заставляли работать на своих плантациях жителей Камеруна, правда, особого успеха это не приносило. В общем и целом производить какао лучше всего получалось у мелких землевладельцев, которые использовали поденщиков наряду с рабами во время сбора урожая. Данная отрасль была одной из тех, которые напрямую выигрывали от отмены рабства, так как благодаря этому огромное количество мелких производителей отправилось на поиски земельных участков. В Амазонии, Бразилия, мелким фермерам смешанного расового происхождения и фермерам-америнидам удалось обогнать крупных плантаторов после восстания кабанажен в 1835–1840 годах. В Колумбии после отмены рабства в 1851 году землю раздали освободившимся рабам. Кофейная же отрасль, в отличие от какао, процветала именно на рабовладельческих плантациях. Девственные леса, железнодорожные магистрали и труд рабов (до отмены рабства в 1888 году) делали Бразилию главным поставщиком кофе. В 1914 году мир потреблял в 50 раз больше кофе, чем век назад. И колонии производили лишь небольшую долю от общего объема[379].

Меркантилистские империи никогда не были полностью закрыты от внешней торговли. Большая доля британского сахара и кофе из колоний экспортировалась в центральную Европу по Рейну и Дунаю. И все-таки именно свободная торговля Британской империи сыграла важную роль в повышении скорости передвижения глобального (а не колониального) потока товаров. Важна была дешевизна, а не происхождение. К 1880-м годам, если говорить образно, лишь несколько сахаринок в британской ложке сахара было привезено из колоний. Бо́льшая часть поставлялась из Бразилии, где выращивали сахарный тростник, и из Восточной Европы, где сахар делали из сахарной свеклы. С глобальной точки зрения связь между чаем, империализмом и массовым потреблением, существовавшая в Британии, была скорее исключением, чем правилом. Это видно на примере второго крупнейшего потребителя чая в Европе – России. Кроме того, к 1914 году европейцы буквально весь свой кофе привозили из Бразилии. Кофейные урожаи в немецких колониях были скудны, и даже французская Вест-Индия поставляла лишь 3 % всего кофе для парижских кофеен[380]. Шоколад тоже все реже и реже привозили из колоний. Колесо фортуны закрутилось в другую сторону.

Таким образом, искать прямое влияние колониального производства на жителей метрополии означает не замечать леса за деревьями. Либеральная империя потребления вовсе не была улицей с односторонним движением. Существовали различные потоки, направленные в мир колоний, а некоторые товары достигали общества и без колоний. Сила империи, проводящей политику свободной торговли, заключалась в том, что она заставила всех производителей, в том числе и колониальных, следить за мировым спросом. Продукция из колоний все больше смешивалась с потоком неколониальных товаров и потому становилась буквально незаметной. Иногда эти товары даже полностью теряли связь с метрополией. К 1880-м годам крупнейшие потребители сахара британской Ямайки сидели в Чикаго и Бостоне, а не в Лондоне и Ливерпуле. У голландцев была Ява, однако производителям какао, таким как Ван Хаутен, не нравился пресный вкус бобов с этого острова. Поэтому бо́льшую часть какао-бобов с Явы поставляли в США. Немецкие специализированные магазины колониальных товаров эффективно продавали продукцию более успешных соседних империй. Если в мире меркантилистской политики колонии были главной предпосылкой роста потребления, то в либеральной экономике массовое потребление больше не беспокоилось о цвете флага парохода, везущего товары. Рассмотрим, к примеру, кто больше всего пил кофе накануне Первой мировой войны. Голландцы по-прежнему пили кофе (в основном бразильский) больше, чем кто-либо другой, однако за ними по пятам следовали норвежцы, датчане, шведы и швейцарцы. Потребление не было сконцентрировано в метрополиях колониальных держав. Кубинцы пили больше кофе (из Коста-Рики), чем французы и немцы; среднестатистический чилиец пил в два раза больше кофе, чем испанец или итальянец[381]. На «Юге», о чем очень часто забывают, жили не только производители. Здесь было и много потребителей.

Потребление кофе в мире в 1913 году

Источник: Ernst Neumann «Der Kaff ee: Seine geografi sche Verbreitung, Gesamtproduction und Konsumption» (1930), стр. 69, 151

Национальная политика и культура класса определяли, кто пил, что и где. После провозглашения независимости Британия отрезала Соединенные Штаты от своих колоний в Вест-Индии и запретила американским пароходам возить колониальные товары. Это был удар для торговли Соединенных Штатов, которая сильно зависела от повторного экспорта. В результате Томас Джефферсон предложил переключиться на Францию и ее колонии в Карибском регионе. Торговля кофе и его употребление превратились в жест патриотизма. После 1820-х годов Соединенные Штаты начали вести торговлю еще южнее – с Бразилией. К 1880 году американцы потребляли почти полмиллиарда фунтов кофе в год[382]. Однако нужно быть осторожным и не доводить дело до карикатуры. Нации никогда не являлись потребителями какой-либо одной-единственной культуры. Да, американские революционеры бойкотировали британский чай, тем не менее в XIX столетии чай был почти так же популярен, как и кофе. Японцы по традиции пили чай, однако мигранты, побывавшие в Бразилии, открывали для себя кофе; первая бразильская кофейня была открыта в Токио в 1908 году. Британцы известны как нация, которая предпочитает чай всем остальным напиткам, но она же не полностью отказалась от них. К 1900 году британцы пили столько же горячего шоколада, сколько испанцы, таким образом совершенно не укладываясь в представление о трезвом, рациональном протестантском Севере и несдержанном католическом Юге.

Биографии товаров очень часто рассказывают о каком-нибудь экзотическом продукте, который смог покорить весь мир. История, написанная победителем, зачастую упускает из виду серьезное сопротивление продукту, обусловленное местными и классовыми особенностями. Стремление подражать уравновешивается не менее мощным представлением о том, что каждый класс должен есть свою еду и пить свои напитки. Такие нормы служили серьезным препятствием национальной однородности и глобализации. За средними показателями частенько прячутся огромные различия между классами и регионами. Во Франции, к примеру, потребление сахара возросло, однако больше всего сахара ели буржуа. По некоторым оценкам, в 1873 году парижский рабочий потреблял всего лишь 10 грамм сахара в день, то есть две ложки – это крупица по сравнению с тем, сколько сахара ел сладкоежка-британец. В других частях страны рабочие, горняки и фермеры вообще не ели сахар. Если им и приходилось иметь дело с сахаром, то либо как с приправой (вроде перца или соли), либо как с лекарством. Исследование 1906 года, проведенное в парижской больнице, выявило, что большинству рабочих не нравится сладкая пища: сахар портит аппетит и забирает энергию. Сладости и выпечка – пища изнеженной элиты, а не рабочих, которые едят красное мясо, сыр и пьют вино для поддержания физической силы. Именно поэтому неправильным будет считать, что распространению экзотических товаров способствовало врожденное пристрастие европейцев к сахару. Кофе тоже не сразу завоевал рабочих. В Париже санкюлоты уже пристрастились к кофе на момент Французской революции, и он успел появиться в столовых, где питались представители рабочего класса. За пределами Парижа, однако, к кофе относились с большим недоверием. К примеру, через одну столовую в Лионе в 1896 году ежедневно проходила тысяча посетителей, однако лишь 37 из них заказывали кофе[383].

Чай и сахар получили наиболее широкое распространение в первой промышленной нации – в Великобритании, но видеть здесь причину и следствие было бы ошибкой. Индустриализации не нужны были именно сахароза и кофеин. Она с тем же успехом осуществилась бы и с пивом, и с вином. Бельгия, Франция и Германия тоже прошли путь индустриализации, однако фабричные рабочие в этих странах по-прежнему почти не употребляли сахар. В действительности главные потребители сахара конца XIX века жили в менее развитых регионах: в аграрном Квинсленде на душу населения приходилось до 60 кг сахара в год. Кофе прославился как отрезвляющий и повышающий работоспособность напиток благодаря индустриализации, а не наоборот.

В континентальной Европе настоящий кофейный бум пришелся на 1870–1880 годы. Чем больше лесов вырубали в Бразилии под плантации кофе, тем ниже становились цены. Один инспектор из Дюссельдорфа заметил, что «рабочий теперь пьет кофе три раза на дню»[384]. Промышленные компании и социальные реформаторы открывали столовые и ларьки с кофе. При этом не стоит преувеличивать значимость именно кофеина. В 1909 году, спустя двадцать лет своего существования, Союз народных кофеен налил гамбургским рабочим 75 000 чашек обычного кофе и 2 миллиона чашек кофе без кофеина. Дома многие семьи добавляли к кофейным зернам более дешевый цикорий[385]. Трезвенники восхваляли кофе как противоядие от алкоголя, хотя едва ли это работало. Портовые города наподобие Гамбурга не трезвели никогда. Союз кофеен подавал алкогольные напитки. Во Франции рабочие пили кофе вместе с бренди, а в Нидерландах и Германии – с ромом или шнапсом. Расцвет промышленного сообщества привел к росту потребления не только кофе, но и выпивки тоже. В столовых компании «Крупп», крупнейшего немецкого производителя стали и оружия, рабочим в 70 раз чаще наливали пиво, чем кофе[386].

К 1914 году сахар, кофе и шоколад завоевали и те части света, куда им удалось попасть далеко не сразу. Особенности национальной кухни и привычки в разных странах становились все более похожими друг на друга. В отличие от первой волны экзотических продуктов, которую возглавляли миссионеры-иезуиты, купцы и ученые, за этот поздний этап отвечали бизнес, государство и наука о правильном питании. Теперь экзотические напитки считались незаменимой частью рациона жителей сильных промышленных держав: они больше не были отличительным признаком утонченного вкуса. Промышленные компании старались составлять расписание таким образом, чтобы максимизировать энергию и усилить концентрацию рабочих. На место одного долгого обеденного перерыва в середине дня пришли более короткие перерывы и перекуры. Некоторые компании выдавали бесплатный кофе наряду с водой. Дополнительный вклад внесли правительство и наука. В 1870-х годах немецкие тюрьмы включили кофе в список обязательных продуктов питания[387]. Неожиданно союзниками экзотических продуктов оказались военные и эксперты по питанию. Калорийность сахара, утверждали они, жизненно необходима для национальной мощи. В 1876 году во французской армии сахар и кофе ввели в ежедневный рацион солдата. Примерно в это время голландская технология выделения масла из какао-бобов позволила полностью раскрыть потенциал шоколада как товара массового потребления. Так родились какао-порошок и плитка шоколада. В отличие от чая или кофе шоколад обладал большой пищевой ценностью. Его окончательно перестали ассоциировать с неторопливыми леди и праздными священниками и начали говорить о нем как о «сытном» и «согревающем» энергетическом напитке, подходящем для исследователей Северного полюса, атлетов, рабочих и хлопотливых домохозяек. На рекламных листовках Cadbury профессор Кэвилл клялся, что какао – «это единственный питательный напиток, который я взял с собой, когда переплывал пролив Па-де-Кале»[388]. Преобразившись в «помощника здоровья», заручившись одобрением докторов и медицинского журнала The Lancet, какао стало неотъемлемым атрибутом детского питания. Судьба детских вкусовых рецепторов была решена.

К 1900 году национализм стал, по крайней мере, настолько же важен для культуры массового потребления, как и империализм. Многие небольшие страны без колоний знакомили свой народ с шоколадом через свои армии. В 1870-е в Швейцарии шоколадная фабрика Филиппа Сушарда отправляла «военный шоколад» солдатам в казармы и продавала шоколад в форме патронов (Schokoladenpatronen). Когда солдаты впервые попробовали шоколад, они с отвращением выплюнули его, однако вскоре сладкая плитка стала обязательной частью их дневного рациона. Некоторые солдаты ели даже просто сухой какао-порошок[389]. Некогда «пища богов» ацтеков, какао превратилось в товар массового производства – в пищу народа.

Вещи путешествовали все дальше и дальше, и к началу XX века их путь бывал таким длинным, как никогда ранее. Уже в конце XVII века Балтийское море ежегодно пересекали почти 150 000 тонн зерна, бо́льшая часть которого в итоге оказывалась на столах голландских бюргеров[390]. Во второй половине XIX века либеральная политика, быстрые пароходы и технологии охлаждения способствовали снижению цен и удлинению маршрутов до новых рекордов. В 1830-е годы пшеница и мука, которые употребляли в Лондоне, проделывали путь в 2430 миль. К 1870-м годам этот маршрут удлинился почти в два раза. К этому моменту уже очень многие продукты стали путешественниками, пересекающими границы не одной, а многих стран. Масло, сыр и яйца прибывали в лондонские дома из мест, расположенных за несколько сотен миль от столицы. К 1870-м годам их путь превышал 1300 миль[391].

Вместе либерализм и массовое потребление обесценили значимость происхождения продукта и тот факт, что вещь прибыла издалека. Некоторые товары потеряли «географическую наценку». К кофе в конце XIX века относились примерно так же, как к путешествиям на самолете в конце XX века. С тех пор, как любой мог добраться до экзотики, она потеряла свое очарование. Расстояние перестало быть преградой и, как следствие, обесценилось. Для обыкновенных потребителей в 1900 году важно было лишь то, что кофе – это вкусно и дешево, а не то, откуда кофе прибыл, как это было для первых его ценителей. В некоторых местах, конечно, сохранялся интерес к Востоку, например в курительных салонах Берлина, оформленных в мавританском стиле, однако в общем и целом чем больше вещей оказывалось на рынке массового потребления, тем меньше экзотики в них видели. В Европе кофейные зерна мололи, также обрабатывали и другие продукты, соответственно, стоимость добавлялась именно в Европе. Да, кофе здесь не рос, однако и его итоговый товарный вид, и упаковка, и вкус – все было европейским. В начале 1900-х годов большинство британцев пили напиток, приготовленный из целой смеси кофейных зерен: из Майсура (для насыщенности вкуса), из Кении (для кислотности) и из Мокки (для аромата).

На продуктах, вызывающих привыкание, расцвет массового потребления сказался необычным образом. В конце XIX века европейцы больше, чем когда-либо, пили кофе и чая, но при этом они утратили интерес к новым, неизведанным вкусам, который в эпоху географических открытий побуждал их предков экспериментировать с кофе, табаком и какао. Вкусовые рецепторы европейцев уже были избалованы. Стоило только кофеиносодержащим напиткам однажды завоевать сердца потребителей, и новым соперникам стало практически невозможно сместить их с пьедестала. В 1900 году ни в Вене, ни в Париже не открылся ни один салон, где жевали бы кат, и никто не пристрастился к ореху катеху. На это было несколько причин практического и эстетического характера: катинон, наиболее активное вещество в листьях ката, испаряется во время транспортировки, а орех катеху окрашивает слюну в красный цвет и вымывает кальций из зубов. Кроме того, жевание ката приводит к запору[392]. Впрочем, тот факт, что от курения табака чернеют зубы, едва ли повлиял на его распространение несколькими веками ранее. Теперь важнее оказались культура и идеологические предрассудки; в конце концов после 1950-х годов кат можно было бы без проблем доставлять свежим из Восточной Африки по воздуху, однако большинство западных стран запретило его ввоз. Чай и кофе создали культуру вежливости, в которой сплевывать уместно лишь на бейсбольном поле. Жевание ката – процесс медленный и расслабляющий, совершенно не вписывавшийся в оживленную атмосферу кофейни XVIII века. Осознание европейцами своего превосходства над «дикарями» играло против таких тропических продуктов, как кат. В отличие от арабского кофе или китайского чая в XVII веке, кат в 1900 году ассоциировался у европейцев с людьми более низкого происхождения из восточноафриканских колоний; у некоторых он до сих пор вызывает такие ассоциации. Жевание ката казалось варварской привычкой, вовсе не тем, что следует копировать цивилизованным людям. На Западе кат заклеймили как опасное наркотическое вещество[393]. Если каким-то экзотическим продуктам и удавалось впоследствии завоевать всенародное признание, то лишь тем, истинное происхождение которых оказывалось скрыто от глаз потребителя. Например, так произошло с орехами кола, ставшими основой известного газированного напитка, который ассоциируется только с Америкой. В целом можно сказать, что, когда дело касалось новых продуктов, вызывающих привыкание, свободная торговля парадоксальным образом проявляла к ним гораздо меньше интереса, чем меркантилизм до нее.

Стоимость и ценность были ведомы силой. Начиная с 1850 года экзотические товары несли на себе печать нового расизма и национализма. Империи начали уделять особое внимание происхождению товара: в одних случаях они особо подчеркивали, откуда это товар прибыл, в других же, наоборот, замалчивали истинное положение дел. Викторианцы заклеймили китайский чай как «медленный яд» от ненадежных «безбожников», который ни в какое сравнение не идет с ассамом, выращенным на надежных британских колониальных плантациях. Имперское происхождение товара становилось знаком контроля за качеством. Хотя ученые сомневались, действительно ли цвет зеленого чая говорит о серьезном вреде данного напитка, но реклама и заметки в журналах и газетах были беспощадны. В ход шли и истории о ногтях, найденных в чае, и заявления о том, что зеленый чай – не более чем «смесь из чайной пыли и грязи, клейковины, возможно изготовленной из рисовой муки». Рассказывали, что «эту смесь сушат и красят… либо графитом, если это должен быть черный чай, либо берлинской глазурью, гипсом или куркумой, если в итоге должен получиться зеленый»[394]. В 1884 году выставка о здоровом образе жизни, которую посетили свыше 4 миллионов человек, продемонстрировала превосходство индийских плантаций, управляемых «талантливыми англичанами»[395]. Спустя два года на Колониальной и Индийской выставке устроили чайный прием, на котором было выпито 300 000 чашек индийского чая. Спустя десятилетие индийский чай окончательно победил своего китайского соперника. Как видите, происхождение продукта все-таки имело значение в тех случаях, когда империи это было выгодно[396].

В тот период не только центр влиял на местных участников рынка, но и наоборот. Индийский чайный синдикат, родившийся из слияния мелких компаний по производству чая, использовал подобные выставки, чтобы продавать свои колониальные товары напрямую потребителям, обходя стороной коммерсантов из метрополии. Похожим образом во Франции крестьяне-виноделы и негоцианты из Марны успешно провели кампанию для того, чтобы их игристое вино признали единственным настоящим шампанским в мире[397]. Националистическая теория, согласно которой почва придает продуктам, выращенным на ней, уникальную индивидуальность, вылилась в идею о терруаре. Потребители должны были научиться ценить национальную особенность винограда, выращенного в их родной местности, или сыра, изготовленного из молока местных коров. Борьба виноградарей Шампани за право стать единственными, кто выращивает виноград для шампанского, началась в 1908 году и ознаменовала новую эру в политике, касающейся происхождения продуктов. В результате появились Chianti Classico, любекский марципан и «Мелтон Моубрей» – лестерширский пирог со свининой. Появление названий, контролируемых по происхождению, являлось одним из проявлений брендового бума, который имел место в годы перед Первой мировой и стал ответом на рост числа товаров массового потребления, в связи с которым местные производители опасались подделок. В одной только Германии между 1894 и 1914 годами было зарегистрировано 75 000 марок продуктов, напитков и табака[398].

Теперь, когда ценностью стали управлять потребители продвинутых западных сообществ, Запад и весь остальной мир словно поменялись местами. Когда вино и кофе стали ассоциироваться с более совершенной западной культурой, элита за океаном тоже решила сделать их частью своей культуры. Здесь возродилось понятие роскоши, которое первоначально существовало на Западе: роскошью стало считаться то, что было привезено из «цивилизованного мира». В то время как потребителям в Бостоне, Париже или Лондоне было совершенно все равно, откуда прибыли товары, которые они покупают, для элиты в Сантьяго и Буэнос-Айресе это имело первостепенное значение, и потому они заказывали себе вещи из Лондона или универмага «Ле-Бон-Марше» в Париже. Принято было считать, что Чили и Аргентина неважны для британского экспорта, однако в действительности они превратились в быстрорастущий рынок сбыта британского хлопка. К 1880 году жители Южного конуса покупали в десять раз больше хлопка, чем в 1815 году. Разумеется, потребители из Латинской Америки вовсе не были простачками, готовыми брать все, что везут из Европы. «Неужели вы правда предполагали, – писал один купец из Баии британскому производителю текстиля в 1814 году, – что лишь потому, что вы доставили товар, португальцы обязаны купить его? На самом деле вы не продадите свой товар по любой цене… Мы не можем заставить людей покупать товары, которые они не хотят»[399]. Местные жители хотели платки самых популярных расцветок и фасонов, и британским купцам приходилось привозить только самые модные экземпляры.

Еще в 1820-е годы приезжающие в Колумбию замечали, как сумасшествие по британским товарам постепенно захватывает всю страну. «Эль из Англии особенно ценился» местными чиновниками. В Попаяне, департамент Валье-дель-Каука, один купец заказал себе пианино «Бродвуд» из Англии; последний отрезок пути от Буэнавентуры носильщикам пришлось тащить инструмент на своих спинах, с трудом передвигаясь по горной местности. Когда Джон Поттер Гамильтон, первый посол Великобритании в только что образовавшемся государстве Колумбия, остановился в месте, достаточно удаленном от города, он был поражен, увидев в спальне, которую ему отвели, занавески в «совершенно французском стиле», а на прикроватном столике одеколон, виндзорское мыло и зубные щетки[400]. Огромное количество английских товаров привозили в Колумбию контрабандой через Ямайку. В Чили сократился импорт мате из соседней Аргентины, так как элита переключилась на кофе и чай из далекой Индии. Местная чича стала казаться им слишком варварским напитком. Желая приобщиться к цивилизованному миру, знать попивала французское вино в домах с французскими панорамными окнами и французским интерьером. С 1850-х годов в Чили начали выращивать виноград, чтобы производить свой собственный Медок[401].

Слова «сделано в империи» еще никогда не значили так много в странах на периферии. Для мигрантов в Канаде, Австралии и других частях англоязычного мира банка бристольских консервов и бутылка вустерского соуса были ниточками, связывающими их с исторической родиной[402]. Подобное отношение сформировалось не только у белокожей элиты. В Британском Гондурасе (ныне Белиз) влияние империи привело к тому, что население стало предпочитать местной еде копченый язык, бренди и сладкий лимонный сок. Для рабов и их детей английская еда на столе являлась своеобразным манифестом взаимного уважения и равенства, точно так же, как для бывших рабов в Занзибаре западная одежда. Возросший спрос на предметы роскоши из дальних стран привел к увеличению экспорта полезных ископаемых и сырья – селитры из Чили, красного дерева из Британского Гондураса – в обмен на импорт пищевых продуктов и фабричных товаров. Британский Гондурас импортировал даже тапиоку из метрополии. Иногда товары оказывались непредсказуемыми участниками игры во власть и сопротивление. С одной стороны, пристрастие местного населения к импортированному шотландскому виски, солодовому молоку Horlics и оксфордским сосискам доказывало превосходство имперского вкуса. С другой стороны, данные изменения сделали колониальных потребителей более упрямыми и совершенно не готовыми к какой-либо новой политике имперского центра. Дефицит продуктов в Британском Гондурасе был напрямую связан с гигантским спросом на британские товары и невозможностью Британии его полностью удовлетворить. Стоило вкусам однажды сформироваться под влиянием империи, как люди переставали реагировать на призывы «покупай местное», в чем колониальной администрации пришлось убедиться в период между двумя мировыми войнами[403].

В эпоху «нового империализма» в 80–90-е годы XIX века имперские символы и лозунги стала активно использовать реклама. Популярность исследователя Африки Г.М. Стэнли была для рекламщиков настоящим подарком. Образ Стэнли использовали для рекламы мыла и мясного экстракта Bovril. На одном из плакатов Стэнли изображен попивающим чай вместе с Эмин-пашой в палатке на южном берегу озера Альберт. «Стэнли: Эмин, дружище, эта чашка чая Чайной компании Соединенного Королевства позволит нам позабыть все тревоги. Эмин: Вне всякого сомнения, друг мой». А что ему еще оставалось сказать? Исследователь Томас Ричард, автор одной из первых работ на данную тему, утверждал, что подобная реклама «гомогенизировала силу потребительского товара»[404]. В рекламных плакатах пасты Bovril и мыла Pears использовались изображения африканской местности, а туземцам отводилась одна и та же роль благодарных получателей цивилизованных благ. Исследовательница Энн Мак-Клинток в своей известной работе на тему расы и гендера пишет о тогдашнем переходе от научного к «потребительскому расизму». Выставки, реклама и бренды того времени указывают на то, что «бытовая сфера становилась полем расовой дискриминации, а колониальные территории стремились одомашнить»[405]. Классическим примером здесь служит рекламный плакат мыла Pears, на котором изображен белый мальчик, натирающий чернокожего мальчика мылом, тем самым даруя ему путь к белой чистоте и прогрессу.

Впрочем, реклама из газет того периода удивляет не тем, что в ней присутствуют расистские изображения, а тем, что они появляются там намного реже, чем можно было ожидать. Изображение улыбающегося «самбо», подающего хозяину какао, скорее исключение, чем правило. Надо сказать, что реклама товаров все больше стремилась подчеркнуть их связь с нацией. В 1881 году рекламные листовки Cadbury еще рассказывали о полном цикле производства какао, показывая африканских рабочих, собирающих какао-бобы, процесс обжарки, охлаждения и упаковки на главной фабрике в Борнвилле, Бирмингем[406]. Однако к 1900-м годам и Африка, и африканцы полностью исчезли из их рекламы. Теперь Cadbury называла свое какао «лучшим даром природы человечеству», умалчивая о его происхождении. Какао Cadbury стало «образцовым английским товаром», «старым добрым английским какао», «типичным какао английского производства»[407]. Если люди и появлялись в его рекламе, то это были белокожие английские ученые, которые проверяли условия на заводе, и белые работницы в Борнвилле. Отныне именно они гарантировали «подлинное» качество Cadbury, отвечали за то, что компания продает «совершенный продукт», «без каких-либо зарубежных примесей». «Благодаря свежему воздуху, полезной гимнастике и красивой природе, – объясняло одно рекламное объявление, – рабочие здоровы и полны сил, а это значит, что каждый из них внесет максимальный вклад в поддержание высочайшего качества продукции, гордо носящей название Cadbury»[408]. Как вы понимаете, британского покупателя можно было простить за то, что он полагал, будто какао выращивают в Борнвилле.

Подобная реклама была не только у Cadbury. С изобретением молочного шоколада Европа почти полностью присвоила себе происхождение экзотических товаров. Тоблер превратил шоколад в «швейцарский» продукт и поместил на упаковку медведя на альпийской вершине, а шоколад Milka рекламировали счастливые доярки, изображенные рядом с альпийскими коровами. Иногда ассоциации с колониями или с Востоком тоже использовались: на постере Карла Хофера 1900 года, рекламирующем кофе Messmer, был изображен мавр, попивающий турецкий кофе; похожие изображения использовались в кофейнях Берлина и Вены. Во Франции на плакате, рекламирующем кофейную лавку, изобразили чернокожих мужчину и женщину в набедренных повязках и с парасолями, стоящих рядом с мешками, полными кофейных зерен с Мартиники и Гваделупы (французские колонии), а также с Явы (голландская колония в Вест-Индии). Стоит отметить, что подобная реклама чаще использовалась во Франции, так как Третья Республика делала все, чтобы кофе, какао и целый ряд пряностей из ее колоний имели преимущество на рынке. В этой стране колониальной продукции уделялось больше внимания отчасти потому, что она облагалась меньшим налогом: за 100 кг кофе из французских колоний нужно было заплатить 78 франков, а за такой же объем зарубежных зерен – 156 франков. Чернокожие певцы и уличные торговцы шоколадом также внесли свой вклад в сохранение расовых ассоциаций в головах людей[409]. В 1930-х годах компания Hava рассказывала о своем настоящем кофе из Бразилии, изображая на рекламных листовках его путь от плантации до Гавра. Чаще всего изображения темнокожих встречались в рекламе напитка Banania, изготовленного из смеси какао и банановой муки. Рецепт был заимствован у жителей Никарагуа, а составляющие напитки готовили во французской Вест-Индии. Однако и в этом случае корни продукта были вытеснены из сознания покупателей. Во время Первой мировой войны в рекламе Banania на смену жительницам Карибов пришли сенегальские солдаты. В Германии люди ожидали увидеть на упаковках с кофе скорее Рейн, чем пальмы. Чернокожие появлялись лишь в 3 % всей немецкой рекламы кофе. Чтобы доставить особое удовольствие кайзеру, одна компания, правда, запустила линию кофейных зерен только из колоний, но данный случай представлял собой исключение.

По-настоящему продавалась не экзотика, а то, что было понятно и знакомо, то, что вселяло гордость за место, где живешь, и ощущение принадлежности к стране. Местные жители покупали «Рейнский кофе» или «Кофе Арминия», названный в честь немецкого вождя, который победил римскую армию в Тевтобургском лесу в 9 году н. э. На международной выставке в Чикаго в 1893 году сотрудники производителя кондитерской продукции Stollwerck из 30 000 фунтов шоколада соорудили храм высотой 38 футов и назвали его «Германия», а французы выпускали шоколад под названием «Жанна д’Арк»[410]. В Соединенных Штатах кофе называли «Новый Орлеан» в честь места, где его паковали. Ну а завоевание «итальянским» кофе всего мира после 1950-х годов стало кульминацией этой новой географической перестройки, которая произошла благодаря лидирующему положению европейских товаров, европейского производства и маркетинга[411].

К 1900 году европейцы и их собратья за океаном влияли на потребительскую культуру сильнее, чем когда-либо прежде. Промышленность и достаток подняли европейский спрос до небывалых высот. Однако расцвет рынка массового потребления – вовсе не история, написанная одним только Западом. На нее серьезно повлиял империализм, создавший новую материальную иерархию, в которой Европа возвышалась над остальным миром, а потребители возвышались над рабочими. Благодаря более либеральной атмосфере XIX века европейцам действительно удалось встать во главе мирового потребления. Они управляли не только товарами, но и знаниями, в их руках оказались мощные инструменты брендинга и создания стоимости. Именно Запад заявил миру о «потребителе». Конечно, тот факт, что колониальные державы крайне негативно относились к коренным народам, при этом без всякого стеснения копируя их привычки и образ жизни, вовсе не означает, что у местных жителей не было желания приобретать вещи. Тем не менее подобное негативное отношение помогало империям оправдывать очень низкие зарплаты африканских рабочих и даже полное их отсутствие. Говоря экономическим языком, они подавляли покупательную способность местного населения. Почитание потребителя на Западе и его угнетение в Африке – вот две стороны одного явления, разделившего мир на две половины и уготовившего каждой из них свою экономическую судьбу. Империи выбросили колониального производителя на задворки мира вещей, как только перестали в нем нуждаться. Возможно, главным доказательством силы империй являлось именно это – их способность изменять условия потребления.

Города – это потребители. Они живут за счет окружающих их деревень и являются законодателями моды на новые товары. Сто лет назад Вернер Зомбарт, один из величайших исследователей капитализма, назвал Париж, Мадрид и Лондон XVI–XVII веков образцовыми городами-потребителями. Он писал, что эти города заняли доминирующее положение, потому что служили домом для двух самых крупных потребителей того времени – королевского двора и церкви[412]. Стремление к роскоши превратило эти города в двигатели современного капитализма. С этой точки зрения в период после Великой французской революции должен был наблюдаться упадок города-потребителя, так как королей свергли, а кардиналы пустились в бега. Конечно, еще существовали морские курорты и поселки для пенсионеров, которые можно смело назвать «городами-потребителями», однако очевидно, что будущее принадлежит городам-производителям и портам, таким как Манчестер и Марсель. Макс Вебер, современник Зомбарта и один из основоположников социологии, имел схожий взгляд на город-потребитель. По его словам, это город с «непродуктивными» жителями, такими как рантье, живущими на ренту, или отставниками в «городках для пенсионеров» вроде Висбадена на берегу Рейна – «Северной Ниццы»[413].

К сожалению, такая четкая классификация городов на потребителей и производителей имеет один недостаток. Дело в том, что жители любого города являются потребителями – хоть рабочие, хоть купцы, домохозяйки или их служанки. В европейских и американских городах XIX века становилось все больше жителей и, соответственно, потребителей. В XIX веке усилилось различие между урбанизированными и сельскими регионами. В 1800 году примерно 12 % европейцев жили в городах. В 1910 году на жителей города приходился уже 41 %. В Латинской Америке города росли медленнее, там к этому времени лишь 20 % населения проживали в городах. Китай же вообще двигался в противоположном направлении: количество городских жителей в стране сократилось с 12 % в 1600 году до 6 % в 1900 году. В Африке было мало урбанизированных регионов, однако и здесь имелись стремительно разрастающиеся города, например Каир, численность населения в котором выросла с 250 000 в 1859 году до 700 000 в 1914 году[414]. В период между 1850 и 1920 годами произошли серьезные изменения. Города не только увеличивались в численности, они стали потреблять больше и быстрее. Как правило, считается, что за подобным процессом лучше всего наблюдать, войдя внутрь универсального магазина. Но в этом случае картина будет неполной. Ведь наряду с шопингом город менял всю инфраструктуру потребления, а вместе с ней и распорядок дня, потребности и общественные нормы. Составляющие «цивилизованного» образа жизни урбанизация изменила навсегда.

Прямо в сердце города появилась сначала одна золотая точка, потом вторая в другом месте, после третья, а вот и четвертая… Совершенно невозможно описать, как быстро они появляются, не говоря уже о том, чтобы считать их. Трудно представить себе что-то более прекрасное, однако самое красивое еще впереди. Точки объединяются в линии, линии – в узоры; искры присоединяются к искрам… и вот уже перед нами бесконечные улицы света. Те огни, что отражаются в воде, кажутся богатыми гирляндами из сияющих цветов. Те же, что висят наверху, повторяют силуэты фантастических зданий.

Париж зажег свои огни. «Город огней» очаровывал путешественников. Иллюминация притягивала людей так, что они не находили в себе силы покинуть это место. Париж был словно «волшебным замком Цирцеи с ярко освещенными залами, в которых звучит музыка и танцуют хорошенькие женщины… с его роскошными улицами, с витринами магазинов, полными драгоценностей, которые притягивают жадные взгляды, зажигая глаза одних, а других заставляя страдать»[415].

В 1800 году Париж и Лондон обходились парой тысяч масляных фонарей. Большинство районов погружалось ночью в беспросветную тьму – вплоть до наступления нового дня. К 1867 году, когда и произошло все то, о чем рассказал автор приведенного выше отрывка, Париж освещали 20 000 газовых фонарей. В 1907 году их насчитывалось уже 54 000; в Лондоне на тот момент было 77 000 фонарей, в большинстве из которых использовалась калильная сетка; каждая сетка сжигала до 140 литров газа за ночь[416]. Когда в 1914 году разразилась Первая мировая война, Париж сиял в 70 раз ярче, чем во время революции 1848 года. Известное высказывание Эдуарда Грея, министра иностранных дел Великобритании, в августе 1914 года о том, что огни гаснут по всей Европе, не имело бы смысла, будь оно произнесено тремя поколениями ранее.

Газ, вода и транспорт изменили эмоциональное и физическое пространство города, а вместе с тем и ритм городской жизни. Улицы, соседние районы и их жители оказались связаны, объединены водопроводными трубами, газопроводами, автобусами и трамваями. Электричество также станет еще одной объединяющей сетью, но до 1920-х годов оно использовалось прежде всего для работы трамваев и поездов. Во второй половине XIX века любой современный город стремился улучшить свою инфраструктуру. К 1870-м годам Буэнос-Айрес со 180 000 жителей имел газопровод общей протяженностью 268 км. В Эдо (ныне Токио) первые газовые фонари зажгли в 1874 году в квартале Гиндза. В наиболее развитых регионах Европы подобные городские сети существовали даже в маленьких городках, таких как Йовил в Сомерсете или Гамильтон в Шотландии, где в 1913 году газ был проведен почти в 3000 домов. Британские компании были особенно активны в распространении столичного ноу-хау за пределы родины, во все развивающиеся зарубежные города, начиная с Росарио в Аргентине и заканчивая Сиднеем в Австралии[417].

Впрочем, до идеально функционирующих систем этим проектам было еще далеко. Хотя градостроителям и инженерам нравилось сравнивать свои творения с сердцем и артериями, города едва ли можно было считать человеческим телом, органично и взаимосвязанно устроенным. Прокладка труб означала километры перерытых улиц и дорог. Трубы с водой протекали, газ взрывался. Водо- и газопроводные сети были естественными монополиями с гигантскими первоначальными вложениями. Все это приводило к жарким спорам о том, кому следует ими управлять и кто должен за них платить. Кроме того, они нарушали привычный распорядок дня. С появлением в домах газа и воды в обществе развернулись настоящие баталии за определение самой сущности потребления. Ванная и туалет – это «естественная потребность» или «роскошь»? Тысячелетиями люди жили без газа и без воды из крана. Так что их появление в жизни горожан не могло пройти гладко.

В течение XIX века потребление газа и воды достигло невероятных высот. Изначально бо́льшая часть водо- и газопроводов строилась для промышленных предприятий. Впервые газ начали применять в 1790-х годах на заводах, и вплоть до 1870-х годов бизнес оставался главным его потребителем, пока первенство не перехватили города. Многие компании, предоставляющие газ и воду, брали слишком высокую плату с мелких фирм и индивидуальных потребителей, а их большие промышленные клиенты при этом пользовались услугами на гораздо более выгодных условиях. Ливерпуль стал одним из первых городов, которые в 1840-х годах смилостивились над семьями и мелкими магазинами, предоставив им скидки как «круглогодичным пользователям». Однако по-настоящему прочно газ вошел в домохозяйства лишь в 80–90-е годы XIX века благодаря росту доходов, снижению цен и появлению счетчиков. Счетчик был идеальным вариантом для семей из рабочего класса, бюджет которых был невелик и которые часто переезжали с места на место. В 1913 году в Лидсе газопроводом пользовались 112 000 потребителей, что в два раза больше, чем тридцать лет назад; почти половина из них использовали счетчик, а 15 % имели даже газовую плиту. Новые газовые плиты, пришедшие на смену плитам на твердом топливе, давали в два раза больше тепла, что, разумеется, было гораздо удобнее. В Цюрихе в 1908 году бо́льшая часть газа использовалась уже не для освещения, а для готовки и отопления. Три четверти всего населения имели дома газопровод. Потребление газа выросло почти в три раза за десять лет и достигло одного миллиарда кубического фута в год. Лондон накануне Первой мировой войны расходовал уже 50 миллиардов, что кажется невероятным. Латиноамериканские города, такие как Сан-Пауло, старались не отставать[418].

Примерно в это же время города начали потреблять воду в тех объемах, в каких они делают это сегодня. В 1802 году среднестатистический парижанин обходился пятью литрами воды в день. К концу столетия эта цифра увеличилась в десять раз. Если вы полагаете, что огромный расход воды – проблема современная, вам стоит взглянуть на Соединенные Штаты того времени. Американские города быстро заявили о себе как о сверхпотребителях. Чем больше город, тем сильнее его жажда. В 60-е годы XIX века маленькие города Новой Англии ежедневно потребляли от 35 до 45 галлонов воды из расчета на одного человека. В Бостоне, Чикаго и других крупных городах тратили от 60 до 100 галлонов. В Атланте в 1884 году расход составил целых 225 галлонов (855 литров) на человека, что в десять раз больше, чем в Мадриде или Берлине[419]. Растущим городам нужны были объемные водохранилища, более широкие акведуки и все больше дополнительных ресурсов. Колодцы и водовозы уступили место водопроводу. Первоначально спрос на воду возник не у жителей домов, а у владельцев фабрик и заводов, которые заседали в городских советах и потому имели возможность требовать больше чистой воды для своих предприятий. Когда ученые обнаружили, что некоторые заболевания передаются через воду, необходимость достаточного объема чистой воды для каждого человека стала еще очевиднее. Городские фонтаны и бесплатная вода в школах стали предметом национальной гордости.

Как и в случае с газом, обыкновенные граждане стали использовать больше воды из водопровода в последние десятилетия XIX столетия. Целый ряд реформаторов в сфере здравоохранения, филантропов и бизнесменов (которыми руководил чисто коммерческий интерес) призывали людей потреблять больше воды. В то, что чистота стоит в одном ряду с благочестием, крепко верили и в Европе, и Северной Америке. Однако если в XVIII веке быть чистым означало «иметь опрятный вид и чистую одежду»[420], то в XIX столетии особое внимание стали уделять чистоте тела. Реформаторы говорили, что соблюдать гигиену жизненно необходимо не только для самого человека, но и для здоровья всего общества: пока богатым приходится хвататься за нюхательные соли, проходя мимо грязных нищих, социального конфликта не избежать. Впрочем, грязнулями были не только не имевшие денег. Спустя три столетия после того, как в 1854 году выяснили, что холера передается через воду, лондонский доктор Джон Саймон написал в своем руководстве по гигиене, что многим представителям высшего общества еще только предстоит «развить в себе нетерпимость к грязи»[421].

Эпидемиология, микробная теория и санитарные реформы – все вместе оказали серьезное влияние на общество и на демократию. Инфекционные болезни могут перепрыгивать с класса на класс. Нельзя говорить о какой-либо безопасности, пока кто-то продолжает игнорировать водные процедуры. Контролировать ситуацию должны были представители власти, компании по водоснабжению, строители, домовладельцы, и, разумеется, каждый человек нес ответственность за свое поведение. Регулярно мыться – значит уважать себя и уважать других. В начальной школе устраивали проверки чистоты, чтобы с детства приучать учеников к этой новой привычке. Во Франции в школьных заданиях часто говорилось о связи между гигиеной, порядочностью и любовью. В тексте одного диктанта 1890-х годов, к примеру, мать не хотела целовать дочку, потому что у той было грязное лицо. В другом тексте диктанта говорилось о том, что дружелюбность и усердие не могут оправдать нечистоплотность: друзья в отвращении отвернулись от грязного товарища. «Просклоняйте: я знаю свои обязанности. Я мою руки»[422]. Потому что грязь, также как и болезнь, изолирует человека из общества. Ванная комната – место обучения юных граждан, мыло и водопроводная вода – атрибуты гражданина.

К 1900 году водопровод и газовое освещение стали такими же символами современного города, как музей и универмаг. Объем воды, поступавшей в дома горожан, неуклонно продолжал расти. Туалеты и ванные комнаты создавали дополнительный расход – на очередной слив в туалете уходило два-три галлона воды. Один лондонский инженер подсчитал, что в среднем на то, чтобы помыться дома или в общественной бане, уходит от 90 до 120 американских галлонов[423]. Постоянная подача воды была впервые введена в Лондоне в 70–90-е годы XIX века. Вместо того чтобы накачивать воду в определенные часы, а затем хранить ее в баках и цистернах, отныне городские жители могли получить доступ к проточной воде в любой момент, когда им это потребуется. Это было сбывшейся мечтой потребителей. В 1913 году Лондон качал ежедневно и еженощно свыше 200 миллионов галлонов для 7 миллионов своих жителей. В 1912 году в Лидсе 480 000 человек каждый день получали 26 миллионов галлонов воды по трубам общей протяженностью 510 миль. Водопроводная компания Александрии качала из Нила 5 млрд галлонов воды для 400 000 человек.

Тем не менее наряду со всеми этими победами инженерной мысли мы не должны забывать об ограничениях и совершенных ошибках. В большинстве городов постоянная подача воды все-таки была скорее исключением, чем правилом. Накануне Первой мировой войны, когда весь Лондон перешел на круглосуточное снабжение водой, лишь у каждого пятого парижанина была подобная роскошь. Студентам, приезжающим в Париж из других стран, советовали кипятить воду по крайней мере 15 минут, прежде чем пить ее. В Гамбурге воду качали прямо из Эльбы, не фильтруя, что привело в 1892 году к вспышке холеры. В Шанхае, городе с миллионом жителей, водопроводная компания поставляла воду лишь 30 000 зданий, а жители тысяч грязных хижин вынуждены были копать собственные колодцы, чтобы добыть воду. В Ханчжоу, крупном городе на южном конце Великого канала, водопровод был построен лишь в 1931 году; спустя 20 лет только 1 % населения пользовался водой из-под крана. Даже в Европе в период между мировыми войнами, когда водопровод являлся одним из главных отличий города от деревни, в некоторых крупных городах по-прежнему не было даже системы канализации; в Италии две трети всех домов не имели водопровода вплоть до 1950-х годов[424].

Чтобы понять, как менялось потребление в городе, мы не должны смотреть на его инфраструктурные сети лишь с точки зрения инженеров и планировщиков городов. Нам также стоит взглянуть на них глазами женщин, мужчин и детей, которые открывали кран, проверяли стояк или набирали воду в ванну. Общий спрос на воду рождался из нескольких действий, которые люди повторяли изо дня в день. Не существовало какой-либо типичной системы городского газо- и водоснабжения, так же как и не существовало универсального потребителя.

Города, районы и даже соседние улицы имели доступ к разному количеству воды. На это влияли местоположение, класс и тип жилья. К примеру, в 1900 году многим рабочим, жившиим в Луизенштадте, одном из районов Берлина, посчастливилось заселиться в дешевые квартиры в новых, более престижных домах с водой и газом; естественно, у них было гораздо больше возможностей воспользоваться этими удобствами, чем у их товарищей, обитавших в других частях города. Кроме того, пользоваться водопроводной водой – это одно, а иметь собственную ванную, туалет и горячую воду – это совсем другое. В некоторых городах, таких как Ливерпуль, Лондон, Бостон и Нью-Йорк, туалеты быстро стали неотъемлемой частью жилища после 1860-х годов. В других же туалеты усложняли работу и без того перегруженных систем, поэтому властям приходилось убеждать людей отказываться от них и даже запрещать их, как это было, например, в Манчестере. К 1880-м годам большинство американских горожан по-прежнему использовали выгребные ямы, а не туалеты. В Тампере, первом промышленном центре Финляндии, выгребные ямы использовали вплоть до XX века. Муниципальный Совет Шанхая издал в 1905 году «Акт об иностранных строениях № 76»: «Запрещается присоединять какие-либо трубы к водопроводам – и общественным, и частным, и нечистоты должны устраняться так, как раньше». Совет оставлял за собой право даровать специальное разрешение на установку «утвержденной туалетной системы», однако при условии, что содержимое выгребной ямы желающего установить туалет должно быть уничтожено советом за ту цену, которую совет сам посчитает подходящей. В британских трущобах в 1950-е годы в домах имелись телевизоры и пылесосы, однако не было горячей воды, а туалет был на улице. Если рассматривать всю Европу, то отдельная ванная комната была роскошью вплоть до 1960-х годов[425].

В Азии водопровод появился благодаря небольшим колониальным государствам в государстве, в которых европейцы и японцы обладали особыми торговыми привилегиями и территориальной независимостью. В 1899 году в городе Тяньцзине, расположенном неподалеку от залива Бохайвань, британская компания начала снабжать поселение британцев водопроводной водой. Спустя четыре года к ней присоединилась только что основанная местная водопроводная компания Тяньцзиня. Однако лишь немногие китайцы в городе имели достаточно средств и подходящие условия в доме, чтобы присоединиться к водопроводу. В результате китайско-британское предприятие построило сеть уличных водоразборных кранов. Теперь люди отправлялись в так называемый «водный магазин», где покупали билет, разрешавший им набрать в ведра воду из уличного крана. В Пекине работала похожая система. Вместо того чтобы иметь дело с тысячами потребителей, тяньцзиньская компания делала выручку за счет пяти сотен «водных магазинов» – то была франшиза вроде MacDonald’s, только продавала она не фастфуд, а воду. И все же ни британской, ни тяньцзинской системе не удалось полностью положить конец устоявшимся обычаям. Чистая вода поступала в дома британской элиты, а вот труб для вывода грязной предусмотрено не было. Водовозы, объединенные в гильдии, понятным образом отказывались увозить только грязную воду. А вот водоразборные краны оказались для них возможностью неплохо подзаработать. Водовозы наполняли ведра наполовину водой из водоразборного крана, наполовину из реки, и, выдавая эту смесь за воду компании, продавали ее ничего не подозревающим жителям города[426]. Другими словами, водопроводные сети не были цельными, закрытыми, они вели себя как живые организмы. Новые, заимствованные привычки накладывались на уже устоявшиеся местные. Большинство людей пользовались и первыми, и вторыми.

Даже когда в Европе и Америке водовозы исчезли с улиц, водопровод не всегда работал исправно. Многие семьи из рабочего класса пользовались общим краном, который стоял во дворе. Давление не всегда было одинаковым, а иногда вообще отсутствовало. В Филадельфии в 1880-е годы один уважаемый инженер для того, чтобы помыться, попросил слуг принести ему воды в ванную в ведрах – к удивлению гостившего у него английского коллеги[427]. Кроме того, постоянная подача воды преподносила и неприятные сюрпризы. Иметь в доме воду круглосуточно хотели не только жильцы, но и домовладельцы. Однако следить за резервуарами для ее хранения было сложно, кроме того, они занимали драгоценное место. В результате из бедных районов вроде Ист-Энда в Лондоне домовладельцы их полностью убрали, при полной поддержке властей, опасавшихся распространения грязи и болезней. Когда морозы и засухи в 1890-е годы показали уязвимость системы постоянной подачи и водопроводные компании решили на лето вернуться к системе подачи воды в определенные часы, жители Ист-Энда, лишенные возможности запасать ее, потонули в грязи, так как не успевали за это время ни помыться, ни смыть свои туалеты[428].

Газификация и электрификация тоже проходили везде по-разному. Газ, как и вода, обещал сделать жилье более удобным. На плакатах, рекламирующих первые газовые плиты, были изображены счастливые домохозяйки, распрощавшиеся с грязным углем и ступившие в рай чистого топлива. Иногда изображались и мужчины, освобожденные от тягостной обязанности подолгу нагревать воду для ванной с помощью древесного угля. Если водопровод привел к появлению туалетов, ванн и позже душевых, то газ – к изобретению тостеров, легких утюгов и других домашних помощников. Дом превратился в «узел потребления»[429]. Газовые и электрические приборы, сберегающие драгоценное время, стали по-настоящему распространены в американских домах лишь в 1920-е годы, а в Европе и Азии вообще только после Второй мировой войны. Когда Жорж Брассенс, певец и поэт-песенник, переехал в 14-й округ Парижа в 1944 году, в его доме на улочке Флоримонт не было ни газа, ни электричества, ни водопровода[430]. А в 1949 году в Шанхае всего лишь 2 % жителей имели дома газ, хотя основа для газопроводной системы была заложена еще пятьдесят лет назад. Для общественных деятелей газ представлял собой символ счастливой жизни дома и безопасности на улицах. Благодаря счетчикам у бедных появилась возможность лучше осветить свои дома и, соответственно, повысить качество своей жизни. Борцы за трезвость были счастливы обрести в газовой плите главного союзника в войне против трактиров – теперь всего за один пенни можно было приготовить себе настоящий ужин. Если раньше мужья, чтобы перекусить и согреться, шли в пабы, где неожиданно для самих себя напивались, то теперь они могли остаться дома. Все оказывались довольны: и семья, экономившая деньги, и моралисты. По сути, новые блага цивилизации стали шагом и навстречу женской эмансипации. Борцы за права женщин подчеркивали, что газ освободил женщин от обязанности сидеть дома для того, чтобы разжигать огонь и поддерживать его. Наконец, газовые лампы на улицах должны были, по мнению заботливых граждан, помешать ворам и проституткам заниматься своими нечестными делишками[431].

Однако где свет, там и тьма. Иллюминация никогда не была полной, кроме того, она имела парадоксальные последствия. Газовое освещение усиливало особую атмосферу мест, предназначенных для развлечений. Наш путешественник в самом начале этого параграфа неспроста был так потрясен подсвеченными парижскими витринами и ресторанами. Газовые фонарики вводили в волшебное заблуждение. В Буэнос-Айресе в 1856 году зажег свои огни Аргентинский театр на улице Реконкиста. Библиотеки продлевали часы своей работы, несмотря на то, что серная кислота, которая образовывалась в результате горения зачастую неочищенного газа, портила книги[432]. При этом дома люди часто отказывались от расхваленного газового освещения, так как боялись, что, сгорая, газ раздражает органы чувств и из-за него сворачивается кровь. Дизайнеры и декораторы тоже с огромным недоверием относились к газовым лампам, предполагая, что они могут испортить гобелены и обивку; гораздо больше по душе им было электричество. В квартирах парижских буржуа в 1880-е годы газ использовался исключительно в прихожих и коридорах; в гостиной и прочих комнатах рекомендовалось пользоваться свечами, так как они лучше всего подсвечивают лица гостей[433].

Писатель Дзюнъитиро Танидзаки переживал, что уличное освещение разрушит концепцию тени в японской эстетике[434]. Однако далеко не на всех улицах имелись фонари. Большинство даже крупных городов не в состоянии было приблизиться к ночному Парижу, увешанному гирляндами света. В Бейруте газовые фонари появились в 1889 году, но их устанавливали только на перекрестках. Ночью полицейские свистели пешеходам, тем самым сигнализируя, где безопасно переходить дорогу[435]. В Эдо театры кабуки имели газовое освещение с 1870-х годов, а вот на улицах бедных районов увидеть фонарь можно было очень редко. Даже Лондон с десятью тысячами фонарей был известен как «город с худшим и лучшим освещением в мире». В 1911 году фотометры с трудом могли уловить тусклый свет в его бедных районах[436]. На осевое освещение центральных улиц очень часто жаловались. Из-за того, что фонари висели в центре улиц, пассажиры общественного транспорта не видели, что творится на обочине, и зачастую выпрыгивали из автобуса прямо на пешеходов. В городах, где сжигали много угля, из-за смога свет газовых фонарей, бывало, вообще был не виден на протяжении многих дней. Мистер Гуденаф, лондонский инженер, рассказывал в 1910 году, как «он спустился из своей квартиры и, стоя у порога, не мог разглядеть фонаря, хотя он висел всего лишь в 18 футах над дорогой». И вновь где свет, там и тьма. В лондонском Сити, центре мировой экономики, огни улицы Кэннон освещали далеко не все, а темные уголки становились «убежищем для опасных личностей»[437]. Чем больше было освещения, тем сильнее пугала и завораживала темнота. На каждый дополнительный ватт приходилась новая страшилка о темных переулках большого города[438].

Газ и вода поставили перед городом ряд абсолютно новых задач. Например, нужно было решить, кто должен предоставлять эти услуги. Требовались значительные вложения. Изначально этим занимались частные компании, которые впоследствии стали монополиями и утвердили свои цены на несколько десятилетий. В результате справедливые цены и качество превратились в предмет вечных споров. Компании не были особо заинтересованы в том, чтобы присоединять удаленные районы к общей сети или набирать воду из рек, расположенных далеко от города. Начиная с 1860-х годов задачу обеспечения жителей водой и газом все чаще брало на себя правительство напрямую. К 1880 году в британских и американских городах воду поставляло больше муниципальных, чем частных компаний. К 1913 году в Швеции коммунальные услуги полностью перешли в область задач муниципалитета, во Франции в большинстве городов тоже, хотя Париж по-прежнему получал воду от Парижской водопроводной компании. Испания являлась в этом вопросе единственным исключением – исторически сложилось так, что городская власть здесь никогда не могла похвастаться силой и влиянием. В Лондоне из-за административных разногласий городские власти взяли на себя поставку воды лишь в 1902 году[439].

Эта тенденция также известна как «муниципальный социализм», хотя ее движущая сила никак не была связана с социалистическими партиями, которые только-только начинали формироваться. Муниципальный социализм возник под давлением роста города и ограниченности природных ресурсов. В конце XIX века, в отличие от продуктов питания и одежды, вода становилась дороже, а не дешевле. Город продолжал расти, и это означало увеличение количества труб и цен на воду. Частным компаниям были на руку высокие цены, установленные в свое время законодательными органами, и им было совершенно не выгодно делать какие-либо дополнительные инвестиции. Городская власть, таким образом, была попросту вынуждена взять на себя эту задачу. Многие предприниматели даже радовались этому, ведь главное для них было получить достаточно воды для своих заводов. А вот с газом все обстояло иначе. В отличие от воды поставки газа приносили огромную прибыль – благодаря технологическим инновациям. В особенности в новых, быстро растущих городах, пока не имеющих достаточно мощных источников дохода, газ был настоящей денежной жилой. Как сказал один историк, в отношении газа был скорее не «муниципальный социализм», а «муниципальный капитализм»[440]. Именно прибыль от подачи газа населению позволяла городским властям создавать общественные блага общего пользования, то есть строить парки, библиотеки, детские площадки, бассейны и т. п.

Часто исследователи забывают рассказать о тех сложностях, с которыми столкнулись получатели новых услуг. Газ и вода поднимали ряд мучительных вопросов о самой сути потребления. Является ли вода «даром Божиим» или услугой, которую нужно приобретать за деньги? Если верно последнее, то какой должна быть цена за эту услугу и как можно заставить людей платить? Какое количество галлонов воды можно считать необходимостью, а какое уже будет роскошью? На протяжении пятидесяти лет начиная с 1850 года многие города чуть ли не воевали из-за ответов на эти вопросы. В разгар этих «битв» горожане начали впервые объединяться в «лиги потребителей». Некоторым домовладельцам и владельцам магазинов казалось, что монополии обворовывают их, поэтому они учреждали собственные организации, призванные проводить выгодную им ценовую политику. Так, в 1879 году в Париже был основан Союз парижских потребителей газа. В Марселе и в некоторых других городах мелкие торговцы и владельцы ресторанов пытались в 1890-х годах бойкотировать газовые компании, однако без особого успеха. По другую сторону Ла-Манша недовольные горожане основали Общество взаимопомощи потребителей газа южного Лондона[441]. Людям приходилось оплачивать свет, который нередко работал с перебоями, а показатели газовых счетчиков постоянно оказывались неверными (в связи с чем появилась даже поговорка «Врет словно газовый счетчик»). Инженеры ломали головы над тем, как сделать удобный и надежный счетчик, а потребители тем временем продолжали неверно считывать показатели (так как средний циферблат работал против часовой стрелки), подделывать их с помощью магнита и, что вызывало особые опасения, увеличивать крохотное газовое отверстие, прибегая к помощи местного слесаря. Газ и электричество нельзя было продавать килограммами. Но что в таком случае должны были покупать люди – величину напряжения, энергию или силу света? Когда напряжение падало, свет становился тусклым, однако счетчик продолжал считать. В Париже в 1893 году Компания по поставке сжатого воздуха была оштрафована и потеряла свою монополю из-за того, что плохо следила за напряжением и оно постоянно оказывалось низким[442].

Недовольство по поводу воды было особенно сильным. Ведь ее, как хлеб или сахар, как раз можно было продавать в килограммах (1 литр = 1 килограмм), именно так водовозы и делали на протяжении столетий. Однако появление водопроводных сетей внесло серьезные изменения. Компании использовали счетчики, когда речь шла о крупных клиентах, а вот ставить их в каждом доме и квартире казалось бессмысленным. Установка счетчика стоила дорого, и массово они начали появляться только в 1880-е годы. До тех пор поставщики воды устанавливали жесткие правила. В некоторых странах плата взималась за количество людей в семье. В Соединенных Штатах на основе длины фасада дома высчитывалось, сколько людей там проживает и, соответственно, какое количество воды они потребляют. В Великобритании для домовладельцев за основу тарифа на воду брался налог на собственность, и в этой связи арендная плата для жильцов постоянно росла. В результате всех этих правил бережливый холостяк, живущий в одиночестве на огромной вилле, должен был платить за воду больше, чем его многодетные соседи в доме поменьше.

В точности так же, как санитарные реформы в начале Викторианской эпохи привели к настоящему кризису в здравоохранении, теперь тарифы на воду стали причиной споров о правах и интересах потребителей. Некоторые требовали «водного парламента». Другие видели выход в усилении защиты потребителей. В начале 1880-х годов в Лондоне появилась целая сеть «лиг защиты потребителей», юристы которых растолковывали жителям города, как частные водопроводные компании их обворовывают и как правильно отказываться платить. Вторая волна разногласий коснулась ванных. По законам 1850-х годов водопроводные компании должны были предоставлять жителям воду на «бытовые нужды». Проблема заключалась в том, что стандарты быта постоянно менялись. Представители среднего класса вовсю устанавливали ванны и туалеты. Однако водопроводные компании расценивали это не как «нужды», а как «излишества» вроде садов, за которые нужно взимать дополнительную плату – 8 шиллингов за каждую единицу для лондонского дома, условная годовая аренда которого составляла от £100 до £200. Средний класс пришел в бешенство. Мэр Шеффилда так описывал сложившуюся ситуацию: «Любой мужчина рассуждает так: если не считать расход воды на умывание и поддержание чистоты расходом на бытовые нужды, то что тогда им считать?» Жители Шеффилда основали Ассоциацию по защите ванны и бойкотировали дополнительную плату. Некоторые рисовали красную линию на внутренней стороне ванны, чтобы следить за тем, сколько воды они тратят, и требовать соответствующей оплаты. Впрочем, суд это не впечатлило, и он подтвердил существовавшие тарифы.

Потребление и политика уже не раз оказывались в одной лодке: вспомните первые бойкоты чая, сахара, получаемого трудом рабов, а также кампании против потогонного производства в метрополии. Особенностью потребительского движения, возникшего из-за высоких тарифов на воду, был тот факт, что его инициаторами выступили не покупательницы-женщины, как раньше, а мужчины, имеющие недвижимость. Именно высокий имущественный налог, который они платили, заставил этих респектабельных викторианцев податься в активисты. По сути, они боролись не столько за свои гражданские права, сколько за дешевую воду для своих домов. А то, что главными активистами были британцы, объясняется тем, что в Великобритании тариф на воду высчитывался на основе имущественного налога (а не на основе израсходованных галлонов). Таким образом, потребитель вновь оказался на политической сцене, и благодаря сложившемуся государственному устройству Британии им был имущий налогоплательщик мужского пола. Не стоит, однако, идеализировать движение этих активистов. У горожан, разумеется, не было единого мнения по вопросам тарифов. Многие респектабельные жители города мыслили довольно узко: почему это город должен тратить деньги налогоплательщиков, заработанные таким трудом, и строить широкую систему водоснабжения или другие удобства, тем самым угождая массам людей, которые вообще не платят никаких налогов?[443] Но также мы не должны забывать о том, что и они тоже внесли свой вклад в усиление роли потребителя на политической сцене.

Засуха в 1890-е годы спровоцировала третью волну «водных» недовольств. К этому моменту лондонцы уже привыкли к постоянной подаче воды, и когда их краны начали то и дело оказываться сухими, они стали злиться. Теперь политикой водопроводных компаний возмущались и рабочие, и женщины, и прогрессивные либералы, и социалисты, и обеспеченные граждане[444].

Активисты говорили о правах, но как насчет обязанностей? Одной из причин, по которой «потребитель» оказался в центре дебатов, было то обстоятельство, что водопроводные компании обвиняли его в дефиците воды и ее дороговизне. Они утверждали, что во всем виноват расточительный потребитель, а вовсе не трубы, инженеры или владельцы компаний. Любой сфере было не избежать расхожего в то время простого видения: прогресс означает более высокий уровень потребления. Даже скорее так – одним из условий прогресса является рост потребления. «Когда появились железные трубы и двигатели с высоким давлением, – писал в 1890 году Арчибальд Доббс, юрист, возглавлявший лиги потребителей в Лондоне, – расход воды резко вырос. Требования домовладельцев все время растут, это естественно и логично, ведь уровень жизни постоянно растет»[445]. Спустя десятилетие, когда Нью-Йорк почти полностью иссушил воды реки Кротон и власти активно искали выход из сложившейся ситуации, в одном из отчетов появилось следующее: «Вода должна быть в изобилии, и нужно не ограничивать ее подачу, а призывать людей использовать ее больше, чем сейчас»[446]. Предложить гражданам быть более экономными казалось нереальным. Поэтому решать проблему стали другими способами.

Литература изобилует данными о потреблении в расчете на человека. Однако анализировать их нужно с осторожностью. Городская власть на самом деле не знала, сколько в точности потребляет каждый житель. Фиксировался лишь тот объем, который качали. Между тем вода утекала и из дырявых труб и неплотно закрытых кранов. В 1892 году в переписке представитель Королевской комиссии задал вопрос известному инженеру сэру Фредерику Брамуэллу, председателю водопроводной компании Восточного Суррея: «Население Лондона привыкло потреблять большое количество воды. Как вы думаете, существуют ли способы уменьшить потребление?» «Позвольте не согласиться со словом потребление», – возразил Брамуэлл. «Постойте-ка. Я использовал слово «потребление», так как считаю, что оно наилучшим образом характеризует происходящее», – ответил представитель комиссии. Брамуэлл не согласился, ему больше нравилось слово «подача»[447]. То, что следует относить к потреблению, зависит от точки зрения. Имеется ли здесь в виду только вода, которую использовали для стирки, готовки и питья, или же сюда относятся и те многочисленные галлоны, которые были потеряны из-за плохо закрученных кранов? А как насчет воды, утекшей из дыр в трубах – такое вот невидимое потребление?

Современники разделились на два лагеря, и неспроста. В некоторых регионах утечка воды намного превышала тот объем, который все-таки использовали по назначению. В 1882 году каждый житель Шордитча, района на севере Лондонского Сити, получал 37 галлонов воды в день. Благодаря устранению протечек и новым добротно сделанным трубам это число снизилось вдвое. Инспекторы выяснили, что в июне того же года в соседнем и более богатом районе Финсбери-Парк жители расходовали 18 галлонов воды в течение дня и 105 галлонов, пока спали, так как «специально не закрывали шланги в своих садах»[448]. Как ни крути, круглосуточная подача воды и современные удобства очень даже способствовали подобному расточительству. В прачечной воду не выключали, чтобы сэкономить на мыле; в туалете смыв тоже не прекращался, чтобы унитаз и трубы оставались чистыми. Жители Ньюарка, штат Нью-Джерси, во время суровых зимних морозов в 1895/96 году вообще не закрывали краны, чтобы предотвратить замерзание труб, и тем самым чуть ли не полностью истощили городской запас воды. Верно будет утверждение, что до 1880-х годов, когда получили распространение приборы учета, европейские города теряли где-то между четвертью и половиной всей накачанной воды из-за разного рода утечек. Причинами их, приходит к выводу автор одного из наиболее полных исследований расхода воды в то время, являлись скорее дефектные трубы и старые краны, а вовсе не умышленное желание навредить: «съемщики и не помышляли о том, чтобы обкрадывать своих хозяев»[449].

Чем больше этажей в доме, тем меньше расход воды. Именно по этой причине, наряду с увеличением числа ванн и туалетов, показатели Америки были так невероятно высоки: новые американские города строились куда менее компактными, чем были старые европейские. Разумеется, чем больше в городе одноквартирных одно- или двухэтажных домов, тем больше требуется оборудования и труб для проведения воды. В 1890 году в Берлине каждая водопроводная труба снабжала водой 70 семей. В Детройте эта цифра была в разы меньше. Другими словами, если ежедневно 30 % воды терялось из-за протечки, то для жителя Берлина это означало 5,4 галлона, в то время как для жителя Детройта – 75 галлонов. Зная все это, мы можем более точно определить, какое количество воды на самом деле потребляли люди. Тем не менее снизить цифры фактического расхода воды это все равно не поможет. К 1900 году в этом отношении в мире установилась следующая трехуровневая иерархия: немецкие города находились в самом низу (5–30 галлонов на человека в день), далее шли британские города (17–40, благодаря жителям Глазго, которые на каждый смыв туалета тратили, как правило, три галлона) и в самом верху – американские города (30–100+ галлонов). В 1903 году выборочные проверки на Манхэттене (повсеместная система счетчиков еще не была введена) показали, что в среднем каждый житель в действительности потребляет 30 галлонов воды в день, а еще свыше 50 галлонов вытекают из-за протечек или по каким-либо иным причинам. Также 50 галлонов уходило на производство и государственные нужды. При этом данная информация не давала представления о том, насколько расход воды отличался у представителей разных классов. После обнаружения утечки большого количества воды из-за дефектных труб инженеры вычислили, что типичный житель съемной квартиры в Бруклине расходует в среднем 39 галлонов в день, а житель более роскошного Верхнего Вест-Сайда тратит в пять раз больше[450].

Города научились активно обмениваться опытом и новыми знаниями. В Ливерпуле появился счетчик Дикона, который помогал определять места утечки, отслеживая показатели в определенных районах ночью и затем сравнивая их в течение дня. Вскоре эту систему решили внедрить в Бостоне, некоторое время ее также использовали в Иокогаме и Франкфурте; в Бостоне в 1883–1184 годах счетчик сократил расход воды на треть. В Ньюарке власти заставили установить счетчики несколько тысяч наиболее расточительных горожан. В Берлине счетчики были установлены повсеместно, и такой подход вызывал восхищение у правительств американских городов. У нас нет точных данных, которые бы демонстрировали влияние счетчиков на потребление воды отдельно взятыми людьми: в Берлине счетчики измеряли показания дома в целом, а не каждой семьи. Тем не менее мы знаем, сколько процентов всех труб находилось под наблюдением счетчиков. Это позволяет нам провести пусть грубое, но весьма познавательное сравнение. В Атланте благодаря домашним счетчикам резко уменьшился расход воды. В Ньюарке и Провиденсе, наоборот, они мало что поменяли. Ситуация улучшилась после того, как счетчиками снабдили главных транжир, однако дополнительная установка счетчиков в остальных домах уже ничего не изменила. В некоторых немецких городах, например в Берлине, система работала отлично, а в других случались и неудачи, например в Дрездене. Вюрцбург и многие другие города в Германии продолжали отказываться от системы счетчиков, а вот в Америке к 1920 году водопроводные счетчики начали использовать две трети городов.

Города хотят пить: потребление воды, 1870–1904

* Только бытовое потребление, исключая полив растений и городские нужды, подсчитаны для Вюрцбурга за 1892–1894 годы.

+ Территория «Нью-Ривер Компани» (Северный Лондон) с множеством домов, типичных для Лондона.

‡ После инспекции по отходам и установки оборудования компанией «Нью-Ривер Компани».

Белой вороной оказалась Великобритания: здесь счетчики появились лишь в маленьких городишках вроде Абингдона и Малверна. Сегодня мы можем по ошибке усмотреть в этом очередной пример британского эксепционализма, политики невмешательства и попустительства в отношении окружающей среды. Однако нельзя забывать о том что в то время ни одна страна не рассматривала счетчик в качестве инструмента изменения образа жизни. Его использовали для того, чтобы сократить утечку, а не потребление. Сторонники использования счетчиков на самом деле говорили о том, что если домовладельцы починят трубы, жильцы получат возможность чаще плескаться в ванне. Автор одного исследования 1906 года в Нью-Йорке пришел к выводу, что «в данной ситуации винить стоит… не сотни тысяч человек, которые пользуются водой, а тех нескольких домовладельцев, которые отказываются следить за состоянием труб»[451]. Британский подход как раз и заключался в том, чтобы сфокусироваться на этих нескольких. Вооружившись счетчиком Дикона, инспекторы находили самых расточительных домовладельцев и заставляли их устанавливать новые трубы, проверенные водопроводной компанией. Лишь в 1905 году в Манчестере было проведено 40 000 проверок. В некоторых районах это позволило сократить потребление на целых 50 %[452]. Ни один британский город не сталкивался с такими колоссальными утечками воды, как Детройт или Атланта в США. Жажду Лондона можно было регулировать. Впрочем, так же, как и жажду Берлина. Однако тот факт, что Лондон и другие британские города, в отличие от Берлина, не считали нужным взимать с потребителя плату за то количество воды, которое он действительно использовал, отражает политические взгляды и ценности британцев. Либеральной Великобритании не хотелось требовать от всех домовладельцев установки счетчиков, как это сделали в Пруссии. Показательны здесь слова инженера Брамуэлла, обращенные к Королевской комиссии: «Если из ста человек, которые пользуются водой, у десяти есть утечка, а у девяноста нет, то вам не стоит тревожить последних… займитесь теми десятью, которые этого заслуживают»[453].

Какое же влияние оказало появление водопроводного крана на привычки людей? Мнения существовали разные. Одни вслед за Мишелем Фуко утверждали, что люди стали более замкнуты и в физическом, и в духовном смысле. Туалеты представляли собой закрытое личное пространство. Новые гигиенические стандарты, обусловленные появлением в домах водопроводной воды, прививали людям самодисциплину, столь необходимую либерализму, учили их управлять собой. «Либеральная правительственность» родилась в водопроводных трубах[454]. Впрочем, люди в действительности были менее изолированы в тот период, чем принято думать. Связывая квартиры в единую сеть, водопровод заставлял людей активнее общаться друг с другом. Технологии распространялись медленно и неравномерно в зависимости от привычек и особенностей представителей того или иного класса. В 1890-е годы ванная с душем была настолько в диковинку даже в богатых домах Лондона, что хозяева, имевшие ее, не упускали случая похвастаться и показать ее гостям, приглашенным на ужин. В Берлине ванная была лишь у каждого семьдесят девятого жителя. Лишь к 1954 году ванная появилась в доме каждого десятого француза[455].

Туалеты распространялись быстрее: к 1913 году их наличие было нормой не только в Лондоне, но и в Лейпциге, и в Лилле. И все же для большинства людей туалет не являлся полностью личным пространством. Инспекторская проверка XIV округа Парижа в 1904 году выяснила, что лишь в каждой пятой квартире имелся собственный туалет. Остальные жители дома пользовались общим туалетом либо на своем, либо на первом этаже. Частные раковины были тоже редкостью[456]. Личная гигиена и общение с соседями, иногда перерастающее в конфликты, оставались тесно связанными друг с другом. В Ганновере каждая третья семья делила уборную с десятком или даже бо́льшим числом людей. Зачастую это помещение располагалось во внутреннем дворе дома – после войны один наблюдатель вспоминал о неприятном запахе внутреннего двора, возникавшем из-за близкого расположения человеческих испражнений и кухонных отходов[457]. В 1930-е годы в Барселоне, городе рабочего класса, нередко туалет располагался на кухне. А в Великобритании озабоченные родители заставляли своих подростков-мальчишек оставлять дверь в туалет открытой, чтобы у тех не появилось греховных мыслей.

По-прежнему личная гигиена оставалась далека от идеала. Даже те семьи, которые жили в квартирах с ванной и горячей водой, вовсе не собирались принимать душ каждый день. По их собственным словам, представители среднего класса в Шеффилде наполняли ванну только 62 раза в год, и для всей семьи сразу. Школьные учителя восхваляли чистоту, однако к 1920 году в половине всех французских школ не было умывальных, а большинство учителей не имели водопровода у себя дома. Многие считали поддержание чистоты коллективным ритуалом: общий душ в школе, купание в ближайшей речке или городских бассейнах воспринимались как объединяющее всех общественное. В Хельсинки люди нагишом шлепали вокруг городского бассейна, правда, мужчины и женщины посещали бассейн в разные дни. И в Европе, и в Азии общественные бани служили местом общения: там не только смывали с себя всю грязь, но и делились слухами. Для того чтобы набрать ванну при отсутствии водопроводной воды (а не имело ее большинство), требовалось много усилий, так что люди совершенно по-разному решали вопрос мытья. Некоторые принимали ванну раз в неделю по субботам, другие мылись в раковине каждый вечер. Некоторых детей мыли вместе в одной ванной, в других семьях мать сначала сливала воду, оставшуюся после первого ребенка, затем кипятила и наливала новую для другого. Одна женщина, родившаяся в 1897 году в Брадфорде, так рассказывала о своем детстве. В семье было восемь человек, отец работал инженером-путейцем. В доме имелась «просторная ванная комната» с «большой цинковой ванной», однако воду нужно было греть на газовой плите в кухне. Наша героиня и ее три старшие сестры мылись в ванне раз в неделю вечером в субботу. А ее двое братьев ходили в бассейны для купания. «Как видите, все мы регулярно мылись. И всех такой режим более чем устраивал»[458].

Пекин, новая столица Китайской Республики (1911–1928), был городом магазинов и развлечений. Свергнув династию Цин, революция 1911 года погубила рынок, который обслуживал двор, императорскую семью и евнухов. Теперь, однако, стали появляться и новые места, куда можно было сходить за покупками. А старым рынкам на окраине города удалось уцелеть. На улице Ванфуцзин на юго-востоке города, где жило много иностранцев, начали открываться торговые центры. Самый большой рынок появился на юго-западе города, в районе Тяньцяо, называемом «Небесным мостом» (см. иллюстрацию 23). Новые правители республики хотели улучшить движение в центральной части города, транспортная сеть была расширена, и Тяньцяо по-настоящему повезло: он стал конечной станцией маршрутов троллейбуса. Дороги вокруг него становились шире, болота осушались. Всего лишь за одно поколение эта деревенька, окруженная болотами, превратилась в оживленное место, где можно было выгодно отовариться и немного повеселиться. На рынке Тяньцяо свой товар выставляли более трех сотен торговцев. Четверть продавали шелка и другие ткани, еще одна четверть – поношенную одежду. Семь магазинов специализировались на зарубежных фабричных товарах, один торговец предлагал костюмы из западных стран. Голодных покупателей ждали 116 закусочных и 37 ресторанов. Не существовало, пожалуй, ни одной потребности, которую бы этот рынок не смог удовлетворить. Тут были фотоателье, бакалеи, опиумные притоны и даже публичный дом. Посетители могли ненадолго отвлечься от шопинга и посмотреть выступления акробатов, певцов и фокусников. В 1918 году в районе появился сверхсовременный центр досуга «Парк развлечений южного города». Он был открыт с 11 утра до 11 вечера, здесь студенты и представители среднего класса могли за 30 центов поиграть в боулинг, покататься на коньках, увидеть театральное представление и потанцевать; за дополнительную плату рестораны угощали «заграничным обедом». Тяньцяо значил много как для бедных, так и для богатых. Герой известного романа Лао Шэ «Рикша» (1936) был не в состоянии покинуть город из-за притягательности Тяньцяо[459].

Историю становления республиканского Пекина как «современного города» едва ли можно считать обычной. С одной стороны, в нем, конечно, наблюдались определенные тенденции, характерные для западного массового потребления. Но с другой, мелких лавок и магазинчиков здесь было еще больше, чем крупных торговых центров, и развивались они с не меньшей скоростью. Цены в небольших магазинах были не фиксированные: можно было договориться, торгуясь или прибегая к обману. Магазины в Китае нередко называли «клеткой тигра»: продавец был тигром, покупатель – добычей. И хотя в парке развлечений Тяньцяо было что-то от Кони-Айленда, на улицах основного рынка покупателей развлекали как прежде – актеры и акробаты. Впрочем, и их выступления уже больше нельзя было назвать «традиционными». Пекинские певцы пытались скрыть свое провинциальное происхождение за сценическими именами: становясь настоящими профессионалами, они превращались в звезд, и газеты составляли рейтинги их популярности. Тяньцяо вовсе не был хранителем обычаев – напротив, именно здесь люди впервые увидели непривычные для них вещи – например, актрис-женщин и потешную борьбу. Уличные забавы и парк развлечений развивались параллельно.

На Западе, как и на Востоке, в 1920-е годы можно было говорить о настоящей революции шопинга, случившейся за последнее столетие. Конечно, люди совершали покупки с древнейших времен[460], однако в XIX веке в этой области произошли качественные изменения. Поход по магазинам превратился из способа приобрести вещи в популярное времяпрепровождение, появилось понятие «покупатель». Магазины процветали, расширялись благодаря росту городов и увеличению реальных зарплат, что было особенно характерно для Европы и обеих Америк после 1860-х годов. Иллюстрировать эту историю принято на примере универмага «Бон Марше», основанного в Париже в 1852 году. Париж, как выразился культуролог Вальтер Беньямин, был столицей XIX века, образцом буржуазного образа жизни в момент его расцвета. Немецкий ученый Вернер Зомбарт считал универсальные магазины первыми ростками современного капитализма[461]. В 60-е годы XX века такая точка зрения казалась правильной, потому что универмаги продолжали увеличивать свою рыночную долю. Однако с тех пор многое изменилось: торговые гиганты оказались в кризисе, их потеснили дискаунтеры и возродившиеся уличные рынки. Именно поэтому Пекин представляется нам отличным местом, чтобы начать изучать мир шопинга, ведь здесь мы сможем увидеть, как различные виды розничных магазинов развивались параллельно друг с другом. В Европе и Америке, как и в Китае, существовали самые разные магазины. Важно не путать инновации с размером и концентрацией покупателей. Конечно, это не означает, что мы собираемся полностью игнорировать универмаг – совсем наоборот. Однако мы должны рассматривать его наравне с уличными торговцами, рыночными площадями и кооперативными магазинами, ведь все они в равной степени возникли в результате растущих потребностей городского населения.

Мнения историков в отношении универмага сильно разнятся. Одно поколение назад историки смотрели на него как на символ перехода к массовому потреблению. «Бон Марше» и ему подобные торговые центры осуществили настоящую социальную и психологическую революцию, возбудив в людях новые желания и сведя их общение в магазине к минимуму. «Сильнейший гипноз этих мест, – писал один историк, – типичен для современного массового потребления в точности так же, как салонное общение было типично для дореволюционного потребления в высшем обществе»[462]. С такой точки зрения универмаг резко поместил людей, не привыкших иметь какие-либо вещи, в мир желаний и соблазнов. Все же это заявление слишком категорично. Как мы уже убедились, люди были потребителями и в раннее Новое время.

Более современные авторы не спешат с радикальными заявлениями. Они подчеркивают, что универсальный магазин вовсе не ознаменовал собой новую эру. Все его особенности имели длинную историю, которая хорошо прослеживается. «На людей посмотреть и себя показать» – подобный девиз для похода в торговые ряды существовал в Антверпене, Париже и Лондоне еще в XVII веке. То, как эти торговые ряды вызывали в людях сначала желание иметь вещи, а затем и сексуальное желание, Пьер Корнель высмеивал в 1632 году в своей комедии под названием «Галерея Дворца». Примерно в это же время на базарах в Стамбуле работало больше 10 000 магазинов и лавок[463]. В XVIII веке покупатели уже сравнивали цены и товары, рассматривали их в витринах, а продавцы использовали зеркала, световые фонари, придумывали наиболее удачное расположение вещей на прилавках, чтобы завлечь покупателя. К 1800 году многие бакалейщики выставляли на прилавок чай и другие товары с табличками, на которых были написаны точные цены, а также использовали специальные карточки для рекламы. В Ньюкасле в компании «Бейнбридж», торговавшей мануфактурными товарами, начали писать цены на тканях уже в 1830-х годах, стремясь сделать поход по магазинам более спокойным. Такой подход был характерен для торговцев, практиковавших бизнес-модель с высоким оборотом и низкой маржей. С течением времени из этого выросли первые универсальные магазины, а затем гигантские торговые центры с огромными помещениями, в которых несколько сотен продавцов предлагали покупателям качественные товары по оптовым ценам. С 1840-х годов прозрачное стекло их витрин начало активно добавлять хрустальной сказочности центральным улицам. Нет, универмаг вовсе не являлся внезапным изобретением, скорее это был очередной и закономерный этап развития розничной торговли, существовавшей на протяжении уже многих веков[464].

Тем не менее в конце XIX века люди видели в универмаге символ нового общества. Хотя его позабытые предшественники в свое время ничуть не меньше поражали воображение, все же у торгового центра была одна особенность – он смог объединить самые различные новшества под одной огромной стеклянной крышей на массивном стальном каркасе. Крупнейшие магазины располагались в зданиях, напоминавших дворцы и ратуши. Магазин А. Т. Стюарта в Нью-Йорке носил название «Мраморный дворец» (1846). В 1906 году «Бон Марше» занимал площадь 53 000 м² (см. иллюстрацию 19). Стеклянные стены создавали иллюзию бесконечной витрины, поднявшейся от мостовой до самой крыши. Некоторые торговые здания являлись настоящими архитектурными шедеврами, например, строение архитектора Виктора Орта в стиле ар-нуво (1901) или парижский «Принтемпс» архитектора Рене Бине (1907). Магазины нередко становились воплощением технологического прогресса. Первые электрические лампочки были установлены в торговом центре «Маршалл Филдс» в 1882 году. Торговый дом «Мюр и Мерилиз» стал первым зданием с эскалатором в Москве (1908). В торговом центре «Корвин» в Будапеште покупатели так полюбили кататься на эскалаторе, что руководство магазина решило взимать за это плату[465].

Торговые центры были самодостаточными международными институтами, невиданными ранее. Они работали в тандеме с другими силами глобализации – международными выставками, пароходством, миграцией. На первых Всемирных выставках 1851 года в Лондоне и 1867 года в Париже и на последующих выставках товары со всего света представлялись таким образом, что грань между культурой и предметами потребления становилась едва заметной. А в это время магазины превращались в музеи. Здесь люди могли познать мир как некое собрание товаров, аккуратно разложенных под стеклом. Уильям Уайтли считал свой магазин преемником Всемирной выставки в Лондоне, так как в нем покупатели могли прикоснуться к товарам со всего света[466]. В Берлине Герман Титц велел водрузить на одноименный универсам, расположенный на Лейпцигской улице, модель земного шара высотой 4,5 м, которая подсвечивалась ночью. Торговые дома становились настоящей международной семьей, управляемой потоками капитала, знаний и модных тенденций. У «Бон Марше» появились двойники в Брикстоне и Ливерпуле. В 1912 году в Буэнос-Айресе появился филиал лондонского «Харродса» на улице Флорида – главной пешеходной улице столицы. Инициатива исходила не только от европейских городов, множество торговых центров страны третьего мира открывали самостоятельно. Магазин «Гаф и Чавес» в Буэнос-Айресе стал результатом сотрудничества креола Лоренцо Чавеса и британского мигранта Альфредо Гафа. Вдохновившись фиксированными ценами и обслуживанием потребителей в универсаме Энтони Хордерна в Сиднее, Ма Ин основал в 1917 году четырехэтажный торговый центр «Синсере Кампани» в Шанхае[467].

Амбиции торговых домов хорошо прослеживались в ассортименте их товаров. Лондонский «Уайтлис» окрестил себя «универсальным поставщиком». Здесь можно было найти одежду, мебель, ткани. Однако этим предложение торговых центров не ограничивалось. В каталоге «Харродса» 1895 года можно найти буквально все, начиная от батистовых рейтузов («с рюшами из муслина, с застежками, ручная работа» или более дешевых моделей фабричного производства), чайников, часов с кукушкой, лакированных на японский манер туалетных столиков и заканчивая услугами гадалки («в костюме цыганки», два часа стоят £2 2s) и похоронными услугами, включающими в себя предоставление гроба, надгробного камня из любой породы, катафалка, траурных экипажей, обслуживающего персонала и кучера – все в зависимости от бюджета заказчика[468]. В универмаге «Селфриджес» появился детский отдел, а также начал проводиться детский день. Отныне жизнь человека с младенчества и до самой могилы была неразрывно связана с универмагом.

Главным фактором успеха был поток, а вернее два потока – людей и товаров. Низкие цены требовали огромного, быстрого оборота, и эта особенность в корне изменила атмосферу внутри магазина, а также отношение к городской среде снаружи. По сравнению с первыми магазинами Нового времени универмаг был экстравертом. Вместо того чтобы создавать особую, почти интимную атмосферу для элитных клиентов, торговый центр врывался в город, привлекал внимание толпы и открывал для нее свои двери. В 1890-е годы появились декораторы витрин, которые воплощали в жизнь самые смелые фантазии. В Чикаго Артур Фрейзер превратил весь фасад торгового центра «Маршалл Филдс» в замок XVII века. В провинциальных магазинах витрины украшали кораблями из проволоки и моделями собора Святого Павла из бумаги. В «Селфриджесе» свет горел с 8 вечера до полуночи, чтобы даже ночью люди могли глазеть на витрины. Магазины достраивали крытые галереи, выводя свои торговые ряды на улицу, и все сложнее было сказать, где заканчивается сфера торговли и начинается публичное пространство.

Стоило вам поддаться искушению и зайти в торговый центр, как вы тут же становились жертвой новых уловок и трюков, призванных удержать вас в нем как можно дольше. В «Харродсе» в 1898 году была запущена «двигающаяся лестница», перевозившая до 4000 покупателей в час[469]. Товары перевозили с помощью ленточного конвейера. Записки из отдела в отдел передавались по пневматической почте. Быстрый товарооборот был важнее всего. «Распродажи» к этому времени существовали уже столетие или даже больше. Однако именно торговый центр превратил их в сезонный ритуал. В торговом доме «Мюр и Мерилиз» в марте проходила распродажа перчаток, в апреле – духов, а в августе – ковров. Во всех магазинах были так называемые «белые недели» скидок, как правило, в январе, а также недели, когда действовали «специальные цены». Во время распродаж число покупателей вырастало в четыре раза, и, например, «Бон Марше» посещало в день до 70 000 человек. Магазины полностью опустошали свои склады целых шесть раз за год. Сумасшествие распродаж высмеивалось карикатурщиками, беспокоило моралистов, волновало самих покупателей. «Пристрастный путеводитель по лондонским магазинам» 1906 года сообщал, что «распродажа»…

То было рождение невиданного доселе шопинга. Торговые центры организовывали концерты, строили картинные галереи и библиотеки, предлагали посетителям чай, устраивали курительные комнаты. Во время открытия и рекламных недель вестибюли торговых центров напоминали волшебные театральные декорации. Наиболее ярко атмосферу торгового центра смог описать Эмиль Золя, который после подробнейшего изучения универмага «Бон Марше» посвятил целых двадцать страниц описанию белой выставки в своем романе «Дамское счастье», опубликованном в 1883 году. «Все кругом белое, все предметы во всех отделах белые; это была какая-то оргия белого, какое-то белое светило, и его сияние в первый момент так ослепляло, что в этом море белизны невозможно было различить деталей» (здесь и далее цитируется перевод Ю. Данилина. – Прим. переводчика). В галантерейном отделе и трикотажном отделе «возвышались сооружения из перламутровых пуговиц, огромная декорация из белых носков; целый зал затянут был белым мольтоном и залит падающим сверху светом». Особенно яркий свет излучала центральная галерея, в которой продавались белые шелка и ленты. «Лестницы были убраны белыми драпировками… [которые] тянулись вдоль перил, опоясывали залы и поднимались до третьего этажа». «Казалось, белые ткани взлетели на крыльях, там сбиваясь в кучу, тут рассыпаясь, как стая лебедей. А выше, под сводами, белье ниспадало дождем пуха, снежным вихрем, крупными хлопьями». И далее:

«Но величайшим чудом, алтарем этого божества белизны был воздвигнутый в главном зале, над отделом шелков, шатер из белых занавесок, спускавшихся со стеклянного потолка. Муслин, газ, художественной работы гипюр стекали легкими волнами; богато вышитый тюль и полотнища восточного шелка, затканные серебром, служили фоном для этой исполинской декорации, похожей одновременно и на алтарь, и на альков. Это была какая-то гигантская белая постель, необъятное девственное ложе, ожидавшее легендарную белую принцессу, которая должна в один прекрасный день явиться во всем блеске своего величия, в белой подвенечной фате. – О, великолепно! – восклицали дамы. – Изумительно!

В парфюмерном отделе продавцы декорировали витрину белыми фарфоровыми баночками и флаконами из белого хрусталя, а в центре красовался серебряный фонтан в виде пастушки, стоявшей в окружении цветов. Но настоящее сумасшествие творилось в кружевном отделе, где «грандиозная выставка белых товаров достигла… своего апогея в ослепительной белизне тончайших драгоценных кружев». «Это было наиболее опасным искушением, желания бешено разгорались, женщины прямо сходили с ума»[471].

В романе Золя, одном из наиболее успешных, написанных в зарождающемся жанре магазинного романа, социальные наблюдения перемежались с нравственным беспокойством. В торговом центре, который описывает Золя, мечта о невинности (белая кровать, пастушка) сталкивается с животным вожделением. Женщины бледнели от желания, испытывали «чувственную потребность» погрузить руки в шелковые и бархатные ткани и «забыться». Торговый центр заменил дьявольскую фабрику, бывшую всегда микрокосмом социального зла. Муре, глава выдуманного магазина «Дамское счастье», пришел на смену безжалостным владельцам фабрик из ранних викторианских романов. Воспользовавшись состоянием женщин и вдоволь насладившись ими, он готов был выбросить их на свалку. Золя описывает магазин как жестокую «машину», призванную соблазнить и завоевать женщин. Во время распродаж «поток» людей в магазине превращался в «океан», готовый поглотить каждого[472].

«Дамское счастье» – блестящее собрание всех страхов того времени. Многие опасались, что «соборы торговли» заменят настоящую церковь, а поклонение вещам заставит людей забыть о Христе. Владельцы мелких лавочек и консерваторы беспокоились, что большие торговые центры уничтожают семейные магазины, а вместе с этим нарушают социальное равновесие и подрывают национальную мощь страны. В романе Золя владелец мелкого магазина в отчаянии бросается под омнибус. Критики утверждали, что торговые центры отобрали у миллионов торговцев их хлеб. Говорили, что общество скоро разделится на два лагеря – небольшую группу дельцов и армию потребителей. Семья, религия, нравственность – все будет уничтожено. В 1890-х годах, отмечал Золя, многие продавцы магазинов не имели права жениться, потому что любовь могла плохо сказаться на их работе. С другой стороны, секс уже тогда считался двигателем рекламы, а газеты возмущались, что торговые центры нанимали проституток или мужчин с приятной внешностью, чтобы привлечь противоположный пол. Роман шведского писателя Сигфрида Сивертса «Большой универмаг» (1926) начинается с постельной сцены в отделе кроватей – шведы всегда были на шаг впереди. Повсюду торговые центры оказывались под перекрестным огнем. В Испании шопинг обвиняли в упадке некогда великой державы[473]. В Германии считалось, что торговые сети, которыми владели евреи, тормозят расцвет набирающей силы империи.

В действительности, однако, на универмаги приходилась лишь небольшая доля всей розничной торговли. При этом они создали новые рабочие места и привели больше покупателей в центр города, что некоторые мелкие торговцы даже научились ценить. Страхи, связанные с большими магазинами, черпали силу из нескольких важных тенденций: ставшего более заметным присутствия женщин в городе, влияния городской жизни на религиозность и все более агрессивного национализма. Некоторые скептики предрекали кризис семьи и кризис нации. В Лондоне в XVIII веке обвиняли «макарони» – фатоватых мужчин, любящих итальянские песни и шляпы с перьями, – в том, что они ослабляют нацию[474]; именно женственность жителей американских колоний высмеивали британские военные в оригинальном тексте «Янки-дудл», появившемся во время Семилетней войны (многим позже на эту песню в США стали смотреть в патриотическом свете).

Впрочем, не всегда магазины изображали местом, несущим угрозу нравственности. В романе Джейн Остин «Эмма» (1816) мисс Гарриет Смит прячется от дождя в магазине одежды, где встречается с респектабельным мистером Мартином, и в этой сцене нет и намека на обман или развращение. В реальной жизни представительницы среднего и рабочего классов свободно ходили по улицам в одиночку[475]. К концу века, однако, атмосфера изменилась. Феминистическое движение набирало обороты, все больше женщин получали образование и выбирали себе уважаемые профессии, так что вскоре в дамах без сопровождения увидели настоящую угрозу. Казалось, торговые центры будят животные инстинкты даже в респектабельных леди. Очень часто на воровстве ловили женщин с тугими кошельками, таких как госпожа де Бов в «Дамском счастье», с которой случился «нервный припадок» из-за столкновения ее «страстного и неудовлетворенного стремления к роскоши с невероятным, жестоким искушением больших магазинов»[476]. Желание иметь вещи вырывалось из самых глубин женского тела. По мнению криминологов, многие женщины становились клептоманками в период менструации.

За этими опасениями в отношении пола скрывались настоящие страхи о потере самоконтроля и индивидуальности. Универмаг привлекал и отталкивал одновременно, потому что казался предвестником нового массового общества. Один современник сравнил торговый центр с морским лайнером, на котором оказались все слои общества[477]. В 1900 году немецкий социолог Георг Зиммель описал два взаимосвязанных процесса в обществе. Один касался влияния денег и городов на отношение человека к предметам. Гармония между вещами и людьми была нарушена. В крупных городах, по мнению Зиммеля, отношения с предметами становились неестественными и поверхностными. Мода, новинки, реклама – все это менялось с огромной скоростью, было очень ярким, чтобы привлечь внимание человека. «Рост потребления, – писал Зиммель, – зависит от расширения материальной культуры, так как чем более материален и чем менее индивидуален какой-либо предмет, тем большему числу людей он подходит». Вещи потеряли свою индивидуальность. Некогда уникальные предметы искусства, они теперь превратились во взаимозаменяемые массовые продукты. Второй процесс касался взаимодействия индивидуумов и социальных групп. Жизнь в городе отдаляла людей от их окружения и класса. Раньше говорили, что «городской воздух делает свободным», однако теперь свобода казалась не более чем дорогой иллюзией. Люди могут свободно передвигаться от магазина к магазину. По мнению Зиммеля, они превратились в «серую» массу. Приобретя ценность в качестве покупателей, они потеряли ценность как индивидуумы. Продавцы больше не делали различий между офицером с медалями и солдатом, простым студентом и господином профессором доктором Зиммелем; они относились одинаково ко всем, кто готов был потратить деньги. В современном городе «обесцвечивание» вещей и людей происходило параллельно[478].

В 1930-е годы немецкий философ и эссеист Вальтер Беньямин обратился к этому лишенному человечности портрету современного покупателя, еще более сгустив краски. Беньямин покончил с собой 10 октября 1940 года на границе Франции с Испанией, так как ему грозила депортация в нацистскую Германию. После себя он оставил легендарный труд – так называемый «Проект Аркады», в котором подверг Париж XIX века небывалой критике. Беньямин смешал Маркса и Пруста, добавив немного Фрейда. Реальность не такая, какой она нам кажется, заявил он. В XIX веке Европа погрузилась в сон. Вот почему капитализм до сих пор не умер и не умрет естественной смертью. Чтобы пробудить своих современников, Беньямин решил стать кем-то вроде историка-врача и расколдовать заснувший Париж XIX века[479].

В отличие от Макса Вебера Беньямин не считал, что современность освободила мир от иллюзий. Совсем наоборот: магазины, новинки и реклама стали новыми божествами человечества. Торговые пассажи 20–40-х годов XIX века являлись общими «домами мечтаний»[480], дорожками в прошлое; Беньямин сравнивал их с «пещерами, в которых хранятся останки исчезнувшего монстра – потребителя доимпериалистической эры капитализма, последнего динозавра Европы»[481]. Крытые пассажи со своими магазинами и променадами породили обитателя нового типа: гуляку. Бродя по городу безо всякой цели, гуляка словно фотоаппарат выхватывал и запечатлевал сцены общественной жизни, коллекционируя их. Толпа была его домом. Перестройка Парижа под руководством Османа в 1860-х годах выжила гуляку. По широким бульварам граждане должны были двигаться с определенной скоростью. В результате торговый центр оказался единственным сохранившимся островком, где можно было гулять и глазеть. Однако здесь, подчеркивал Беньямин, свобода ограничивалась единообразием и контролировалась со стороны. В торговом центре «впервые за всю историю… потребители начали осознавать себя как массу»[482]. Нравилось ему это или нет, но гуляка и сам оказывался у всех на виду.

Подобные пессимистические взгляды бросают мрачную тень на XX век. В этой связи их необходимо поместить в правильный исторический контекст. Какими бы гениальными эти прозрения ни казались, они повествуют скорее о теоретической стороне шопинга, чем о реальном положении дел в конце XIX века. Беньямин писал свой труд, когда его преследовали нацисты. Он видел прямую связь между универмагом и Адольфом Гитлером. Тоталитарные государства используют «массу» для достижения своих целей: «расовое единство… стремится отобрать у отдельных индивидуумов все, что может помешать им стать толпой потребителей»[483]. Однако в 1900 году не было нацистов. Для многих людей того времени шопинг не означал автоматически слияния с толпой и моральный упадок. В конце концов, Золя восстановил социальную гармонию, выдав продавщицу Дениз замуж за владельца магазина Муре в своем «Дамском счастье» и тем самым объединив общество и торговлю, мораль и богатство, целомудренную малую буржуазию с классом нуворишей. На самом деле многие защищали магазины, так как они дали женщинам доступ к общественной жизни. Шопинг вовсе не должен быть легкомысленным, утверждали представительницы Женской ассоциации, начавшие организовывать экскурсии для женщин по Лондону в 1888 году. Отправляясь за покупками, женщины посещали музеи или делали остановки в местах, где можно было полюбоваться городом. В результате они становились более рациональными потребителями, учились осознавать свой гражданский долг и гордиться империей. Для Гордона Селфриджа, открывшего свой знаменитый магазин на Оксфорд-стрит в 1909 году, шопинг служил отдыхом и освобождал одновременно; к слову, Селфридж активно выступал за предоставление женщинам права ходить на выборы[484].

Защитники крупных магазинов активнее высказывали свое мнение в либеральной Англии, нежели в континентальной Европе, где мелких торговцев было больше и они были лучше организованы. Однако не следует преувеличивать количество оппозиционных мер и здесь. Специальные налоги на торговые центры действительно взимались на территории Германии, Венгрии и нескольких американских штатов, но эта мера была временной и вдобавок неэффективной, так как сумма налога была небольшой (чуть больше 1 % с оборота). Некоторые современники видели в универмагах возможность повысить уровень культурности населения. Находиться в одном из этих храмов торговли – «радость, удовольствие, праздник», рассуждал один немецкий наблюдатель в 1907 году. В конце концов, даже у «простых людей» появился шанс принять участие во всем этом «изобилии, приобщиться к прекрасному и при этом не потратить ни пенни», «научиться понимать красоту и гармонию, пусть и несколько в общем»[485]. Художники-модернисты праздновали рождение новой женщины, которая жаждет наслаждений. В фильме «Дитя большого города» русского режиссера Евгения Бауэра, вышедшего в 1914 году, милую осиротевшую швею Маню гипнотизирует торговый центр, и девушка превращается в роковую женщину, вытягивает деньги из своих поклонников, чтобы обеспечить себе красивую жизнь, полную танцев и ресторанов. Большой город развращает невинных девушек – таков должен был быть посыл фильма, однако Бауэр переворачивает мораль истории с ног на голову. Маня – героиня, а не жертва. В конце концов, свести счеты с жизнью пытается не она, а Виктор, один из ее богатых ухажеров, который не может перестать относиться к ней как к объекту желания и увидеть в Мане реальную женщину[486].

Единообразие «массового общества» преувеличивали, отчасти потому, что на торговый центр смотрели как на нечто, неразрывно связанное с буржуазией и большим городом. На самом же деле магазины отличались друг от друга по размеру, клиентуре и методам работы. Большинство из них и рядом не стояло со знаменитым «Бон Марше». В Германской империи первые магазины таких торговых сетей, как «Вертхайм», «Титц» и «Карштадт», были открыты в Штральзунде, Гере и Висмаре с населением менее 30 000 человек. Двадцать пять подобных провинциальных магазинов можно было бы поместить в «Бон Марше». В Великобритании многие универсальные магазины едва втиснулись между соседними зданиями. И в то время как «Бон Марше» обслуживал преимущественно буржуазию, прочие торговые центры были менее взыскательны. Их покупателями все чаще становились рабочие семьи с растущим доходом, что, кстати, является одной из причин, по которым городские торговые центры стали так популярны в конце XIX века. Когда братья Вертхаймы открыли первый универмаг своей сети в Берлине, это был дешевый магазин в рабочем районе, Кройцберге. И даже после открытия магазина на более престижной Лейпцигской улице в 1897 году сеть по-прежнему зависела от потребителей из рабочего класса. «Дюфаэль» обслуживал похожую публику на окраинах Парижа. Многие магазины впоследствии пытались изгладить из памяти покупателей ассоциации с дешевыми и некачественными товарами. Рассказывали, что респектабельные леди, посещая эти универмаги, просили персонал магазина завернуть купленные товары в сумки из коричневой бумаги, делая вид, что приобрели эти вещи для своих слуг. Трудно составить социальный портрет всех клиентов. Однако один универмаг в Рейнской области вел учет своим покупателям, записывая их профессию: ремесленники, пенсионеры, рабочие и служащие составляли одну треть от всех, кто приходил в этот магазин. Разумеется, далеко не каждый посетитель универмага уходил из него полностью загруженным пакетами с покупками. В среднем цена на распродаже не превышала одной марки, а ежемесячный заработок рабочего составлял около 60 марок[487].

Мужчины тоже ходили по магазинам. В «Харродсе» продавалось до сотни различных видов курительных трубок для джентльменов с хорошим вкусом. Универмаги рекламировали готовые костюмы для каждого времени года, а также включали описание размеров в свои каталоги. «Джон Льюис» с самого начала позиционировал себя как магазин исключительно мужской одежды. В 1890-е годы у мужчин появилась собственная мода: спортивный костюм, приталенный жакет, подкладки под плечи и корсеты – для акцента на узкой талии. Первый журнал для мужчин-модников вышел в 1898 году и назывался просто «Мода» (англ. Fashion). В этот период произошел постепенный отказ от классического костюма-тройки, а также уход от серого единообразия. Спортивная одежда и одежда для свободного времени становились все более популярны. В то же время рост числа рабочих мест в конторах превратил расходы на моду в оправданный вклад в карьеру. Модный костюм говорил о мужчине с амбициями. «Сшейте себе ваш билет в мир возможностей», – призывала американских мужчин компания «Роял Тейлорс»[488]. Кое-что в мужской моде было заимствовано у более низких слоев общества, в частности, в своих моделях портные использовали элементы костюмов артистов мюзик-холлов[489].

Покупатели универсальных магазинов Германии в 1900 году

Источник: Julius Hirsch «Das Warenhaus in Westdeutschland» (1909), стр. 26.

Женщины вовсе не были пассивными жертвами торговли. Половину всех частных инвесторов «Селфриджеса» составляли женщины. Покупательница, которая боялась попасть впросак, могла положиться на книги о том, как покупать качественный товар, договариваться о цене и не дать себя в обиду в магазине. В одном из первых подобных справочников по шопингу женщин предупреждали, что «три четверти всех мужчин-продавцов вообще не разбираются в товарах, которые выставляют. Зачастую их цель – продать вещь любым способом»[490]. В торговых центрах за покупки платили в большинстве случаев наличными, однако в мелких и специализированных магазинах товары по-прежнему можно было купить в кредит. Женщинам недоставало законной экономической независимости, однако существовало правило, что при необходимости она могла брать в долг, ссылаясь на мужа, «необходимые» товары (что считать «необходимым» в той или иной ситуации, зависело от социального положения и конкретных договоренностей). Модная шляпка могла быть роскошью для прачки, но необходимостью для жены купца. Стараясь казаться богаче, чем они были на самом деле, некоторые женщины покупали в долг такое огромное количество вещей, что были просто не в состоянии когда-либо заплатить за них. Для торговцев такие ситуации были страшнее всего, ведь суды постановили, что взыскивать долги, в которые жена залезла без ведома мужа, магазины не имеют права[491]. Поэтому, несмотря на весь шик и блеск магазинов, шопинг зачастую выглядел как игра в кошки-мышки – и продавец, и покупатель боялись, как бы один не обманул другого.

В мюзик-холлах шопинг высмеивали как бесплатное развлечение молодоженов:

Хор: Лучше всего – поход в магазин, Денег-то нет, значит, выход один: Изучим как следует каждый предмет. «Чудесно! Как мило! Прекраснее нет! Какая, вы говорите, цена? Спасибо, мы завтра заглянем тогда!»[492]

На самом деле рассматривать товары, ничего при этом не покупая, не говоря уже о том, чтобы просто разгуливать по универмагу, было не так-то просто. Многие отделы нанимали администраторов и швейцаров, которые выгоняли из магазинов тех, кто только трогал все подряд, но ничего не покупал. Как-то Гордон Селфридж решил посмотреть, как обстоят дела у его лондонских конкурентов; притворившись покупателем, он ходил по торговому центру, и когда на вопрос, что он делает в магазине, Селфридж ответил, что «просто смотрит», его попросили «покинуть помещение». Более того, выбранный товар не всегда можно было купить легко и просто. В немецких универмагах каждый отдел, даже самый маленький, имел свою собственную кассу. Покупателям приходилось стоять в очереди и оплачивать товар отдельно в каждом отделе. Продавцы тем временем жаловались, что немецкие покупатели совершенно беспомощны и им недостает независимости французов[493].

Благодаря выставочным залам со стеклянными стеллажами между потребителями и товарами начали формироваться новые близкие отношения. «Возможно, – писал один историк, – стекло демократизировало желание иметь вещи так же, как оно демократизировало доступ к вещам»[494]. Это, конечно, не означало, что в стенах магазина переставали существовать человеческие отношения. Продавцов учили быть вежливыми, спокойными, а также искоренять в себе любые привычки, которые могли оскорбить покупателя: никакого яркого макияжа, глупых смешков или личных замечаний. Кроме того, владельцы провинциальных магазинов знали, как важно создать базу постоянных клиентов. В Буффало (штат Нью-Йорк), городе с полумиллионом жителей, господин Гибсон, управляющий магазина, стоял каждое утро на входе в магазин «Адам, Мелдрум энд Андерсон» и приветствовал покупательниц, обращаясь к ним по именам. В отделе игрушек продавцы старались всегда узнавать, как зовут их будущих покупателей. Универмаги всячески старались противостоять образу бесчеловечного монстра и участвовать в жизни общества, например, организуя парады для ветеранов войны или мастер-классы по приготовлению жареного молочного поросенка для домохозяек[495].

Очень часто забывают о первых универмагах, появлявшихся в таких уголках мира, как, например, Египет, с его многообразием религий, обычаев и языков. Здесь продавцы записывали в специальные тетради предпочтения своих покупателей и старались подружиться с ними. Необходимо было помнить, что к мусульманкам в парандже нужно обращаться иначе, чем к еврейкам или христианкам. В Каире «Оросди Бэк» нанимал как мусульман, так и греков, итальянцев, французов, русских, англичан, испанцев и сефардов. Худа Шаарави, египетская феминистка, вспоминала, как в юности ходила по магазинам. Это было где-то в 1900-х годах. Ей нравилось посещать универмаги в Александрии. А вот ее евнуху нет. Каждый запланированный поход в магазин вызывал…

«ожесточенные споры, которые длились на протяжении нескольких дней. Все в семье смотрели на меня так, как будто я собираюсь нарушить религиозный обычай или совершить какое-то преступление… Они настаивали на том… чтобы я шла вместе с Саидом Агха [евнух] и моими служанками… Когда я появлялась в магазине, персонал и покупатели с удивлением таращились на мою свиту в паранджах. Впереди шествовал Саид Агха, и вид его был настолько грозен, что люди в испуге отступали… Евнух шел напрямую к управляющему магазина и довольно грубо требовал места для своего гарема. Нас отводили в отдел женской одежды и быстренько загораживали меня от чужих взглядов парочкой ширм»[496].

Худа Шаарави не имела права находиться в роли массового потребителя, которого может видеть каждый. И все же, даже несмотря на то, что она была отгорожена от других покупателей ширмами, шопинг давал ей ощущение свободы. «Я могла не только выбирать из огромного ассортимента товаров, но и экономить, тратя деньги с умом». Она смогла убедить мать ходить по магазинам вместе с ней, а в конечном итоге добилась того, что ей разрешили отправляться за покупками в одиночестве.

Универмаг и возможность заказывать товары по почте сделали для шопинга то же, что телеграф для общения: они сократили время и расстояние. В сельской местности торговля также процветала. Это, по мнению Зомбарта, являлось важной заслугой коробейников, уже давно обвиняемых в соблазнении фермерских жен модными вещицами, о существовании которых те раньше даже не подозревали[497]. К середине XIX века большинство фермеров в Северной Америке и Европе активно использовали наличные, покупая и продавая вещи на рынке. И эта тенденция наблюдалась не только в развитых регионах Европы. В России крепостные крестьяне уже в 1820-е годы (то есть за целое поколение до отмены крепостного права в 1861 году) удовлетворяли свои потребности не полностью собственным трудом – они начали покупать и продавать продукты на воскресных рынках и близлежащих ярмарках. Когда крепостная Авдотья Ефремова умерла в селе Вощажниково в 1836 году, она оставила после себя гардероб, состоявший из пяти цветных платьев, трех французских косынок в розовом, голубом и черном цвете, двух ночных сорочек с хлопковыми рукавами, шубы с соболиной отделкой и зимних чулок. Авдотья владела не только несколькими кольцами и серьгами, но и жемчужным ожерельем. Она сохранила также вещи, которые в свое время служили ее приданым: три скатерти, одно байковое одеяло, одну перину, пару зеленых занавесок, несколько полотенец (одно, отделанное кружевом и тесьмой) и два самовара (один медный, другой железный). У крестьянина по соседству имелись серебряный кофейник и серебряный чайный сервиз из 40 предметов[498].

Если говорить в общем, то новинки добирались до деревни двумя путями – благодаря сельским ярмаркам и войнам. В середине XIX века на государственной ярмарке в Иллинойсе можно было купить изысканные часы, спортивные товары, парики и духи. Фермеры, возвратившиеся с фронтов Гражданской войны, имели представление о готовой одежде и других новинках[499]. С появлением каталогов, выпускаемых универмагами, сельские жители тем более не могли больше оставаться в неведении. К 1900 году универмаг «Итонс» в Торонто разослал 1,3 млн каталогов толщиной в 200 страниц, в результате чего каждый пятый канадец мог полистать дома такой каталог[500]. Город сам пришел в деревню.

Карл Маркс считал, что всю экономическую историю общества можно проследить по тому, как менялись отношения города и села[501]. Его, правда, больше волновало разделение труда, хотя поток товаров и новомодных тенденций ничуть не менее важен. Культурные границы между городом и деревней становились менее заметными. У магазина «Харродс» имелась служба доставки, которая могла привезти товар и в Аргентину, и в Занзибар. Московский «Мюр и Мерилиз» предлагал доставку по всей Российской империи, от Польши до Владивостока – правда, при условии, что сумма заказа составляет как минимум 50 рублей. В 1894 году «Бон Марше» выпустил 1,5 млн каталогов, половина из которых отправлялась в различные регионы Франции, а 15 % – за рубеж. Ежегодно парижский универмаг отправлял заказы стоимостью 40 млн франков в города и деревни по всей стране[502]. Модными вещами и удобствами можно было наслаждаться за тысячи миль от столицы. Антон Чехов в конце 90-х годов XIX века, когда у него обострился туберкулез, для восстановления здоровья жил под Ялтой и при этом продолжал получать из универмага «Мюр и Мерилиз» шляпы, пристежные воротнички и занавески[503].

Торговый центр помогал национальным элитам подчеркивать, что они идут в ногу со временем.

Американские писатели, которых волновала теория плавильного котла (теория формирования американской нации, объединившей в единый сплав иммигрантов различных рас и национальностей из многих стран мира. – Прим. переводчика), не могли не отметить значимую роль торгового центра в создании новой национальной идентичности. Социальные и этнические особенности в других странах также влияли на похожие процессы. Торговый центр помогал национальным элитам подчеркивать, что они идут в ногу со временем и не относятся к традиционалистским социальным и этническим группам, занимающим более низкое положение. Париж и Лондон считались главными столицами моды. В Сан-Паулу дочери кофейных баронов покупали французские платья в универмаге «Мэппин», а в пять часов отправлялись в салон пить английский чай. В Каире в универмаге «Маленький Лувр» – мраморном дворце с колоннами в стиле Людовика XVI, который построили братья Чемла из Туниса, – продавали самые модные шляпки из Парижа, а также там можно было воспользоваться услугами французского шляпника и мастера по корсетам. Считалось, что покупать товары у уличных торговцев и в мелких лавочках – удел крестьян и дикарей[504].

Однако на самом деле четко разграничить современный и традиционный шопинг было невозможно. Сам Аристид Бусико, основатель «Бон Марше», начинал как помощник коробейника. Перестройка старого Парижа при Жорже Османе и появление широких бульваров (которые должны были препятствовать возведению баррикад) создали благоприятные условия для распространения больших магазинов, но это было исключение, а не правило. Даже в Каире, который усерднее других стремился во всем подражать Парижу, небольшие магазины и уличные торговцы продолжали находить своих покупателей на окраинах города. В то время как на бульварах царствовали огромные универмаги, продававшие западную одежду, соединявшие эти бульвары узенькие переулочки кишели сотнями портных, продавцов безделушек, продуктовых магазинчиков, в которых можно было купить орехи и пряности на развес. На улице Фуад лоточники, не имея на то никакого разрешения, продолжали торговать своими товарами. Большинство местных жителей пользовались услугами и тех, и других, даже не задумываясь о том, поступают они «традиционно» или «современно». Когда был особый повод, они отправлялись в универмаг, при этом по привычке заходили к одному из местных сапожников за дешевыми ботинками в западном стиле, а домой возвращались с кульком сладостей из Дамаска, купленным у уличного разносчика. В общем, жители города были и «традиционными», и «современными» покупателями одновременно[505].

Принять распространение универмагов по всему миру за признак их лидерства на рынке соблазнительно, однако это было бы ошибкой. В конце XIX века мир шопинга разрастался во всех направлениях. Не только в торговых домах росли продажи, они росли и у их конкурентов – от лоточников до кооперативных магазинов. В 1914 году в Западной Европе универмаги контролировали менее 3 % розничной торговли; в Соединенных Штатах – чуть больше[506]. Мало где на универмаги приходилось 10 % всей проданной в стране одежды и мебели. Другие участники рынка не тратили попусту время. Число мелких магазинов росло. К 1910 году в Гамбурге насчитывалась 21 000 магазинов, то есть один на 44 жителя, что в два раза превышало количество торговых точек, существовавших пятьюдесятью годами ранее. По всей Европе мелкий семейный бизнес обеспечивал занятость миллионов людей, прежде всего женщин. Тот факт, что он продолжал расти как на дрожжах, объясняет и беспокойство владельцев по поводу новых конкурентов, и их стремление к инновациям в целях привлечения клиентов. Небольшие магазины очень часто задавали тон в рекламе, упаковке и демонстрации товара, продавали и колониальные, и готовые продукты[507].

Развитие городов, мобильная рабочая сила и растущий уровень жизни создали благоприятные условия и для уличных торговцев. Будет неверным считать, что к тому времени этот род деятельности стал не более чем пережитком Средневековья. Странствующим торговцам удалось на удивление хорошо приспособиться к нуждам города. Несмотря на то, что выяснить точное количество уличных торговцев затруднительно, так как многие из них не могли или не хотели участвовать в переписи населения, по подсчетам экспертов их число в британских городах увеличилось примерно вдвое во второй половине XIX века и достигло 70 000 (что отчасти объясняется общим ростом численности населения). В Пруссии, несмотря на различные налоги и ограничения, их было в два раза больше[508]. В Гамбурге 3000 уличных торговцев продавали буквально все: от фруктов и овощей до детективов. В небольших городах и поселках разносчики, как правило, торговали фабричной продукцией, а не корзинками и посудой ручной работы. Отмена гильдий и большая свобода в торговле в начале столетия способствовали появлению дискаунтеров, таких как передвижной магазин (нем. Wanderlager). Дискаунтеры выставляли в помещениях, снятых в аренду на несколько недель, непроданный товар, дешевую одежду, продукты питания и ковры, оставшиеся от разорившихся магазинов; их покупателями были, как правило, жители небольших городов. В 1910 году в Германии насчитывалось до тысячи дискаунтеров[509].

Главной альтернативой универмагу был кооперативный магазин. Как и универмаги, кооперативы снижали цены за счет отказа от посредников, однако они пошли еще дальше, чем все остальные, превратив магазин в совместное предприятие, которым владеют сами покупатели. Прибыль выплачивалась в качестве дивидендов. В Англии некоторые сообщества взаимопомощи начали продавать продукты питания для общей выгоды еще в 1760-е годы; в Японии нечто похожее на кооператив существовало уже в XIII веке. Но настоящий прорыв произошел лишь после 1844 года, когда группа ткачей фланели и социалисты-оуэнисты открыли кооперативный магазин в Рочдейле, Ланкашир. «Рочдельские пионеры» стали звездами международного радикализма и нашли почитателей даже в России и Японии. В тот момент весь мир узнал о Рочдейле. Провал революции 1848 года не оставил надежды на социальных реформаторов «бесстрашного характера» – определение, которым их наградил лидер кооперативного движения Джордж Якоб Холиок, – и кооперативы стали казаться приемлемой возможностью улучшить жизнь людей[510]. Вместо того чтобы открыто атаковать безжалостное капиталистическое чудовище, кооперативы усмиряли его, культивируя вокруг себя добродетель и взаимовыручку. Вступление в кооператив означало и вклад в создание лучшего мира, и более дешевые продукты питания.

Успех данной модели в других странах напрямую зависел от того, какие альтернативы универмагу в них уже существовали, а также от размера и позиции местных социалистических партий. В Дании, например, социал-демократы считали, что кооперативы не улучшат, а ухудшат положение людей, так как отберут хлеб у мелких торговцев. В отсутствие Рабочей партии в Великобритании XIX века кооперативы, наоборот, стали крупнейшим общественным движением. К 1910 году около 3 миллионов британцев (то есть каждая четвертая семья) состояли в одном из 1400 потребительских кооперативов. В основном это были представители рабочего класса. Особенно хорошо кооперативы развивались в некрупных городах промышленного северо-запада, где розничная торговля до сих пор была представлена скудно. Накануне Первой мировой войны на кооперативные магазины приходилось 8 % всей розничной торговли в Великобритании – в три раза больше, чем на универмаги, и чуть больше, чем у некоторых торговых сетей. В Германии в кооперативах состояло 1,6 миллиона жителей; во Франции – миллион; полмиллиона – в Италии, в основном на севере. В Японии кооперативы стали популярны в период между двумя мировыми войнами. А в скандинавских странах в кооперативы вступали крестьяне.

Ассортимент кооперативов состоял в основном из самых необходимых продуктов питания. В бельгийском «Доме народа» половина всех продаж приходилась на хлеб. Однако и кооперативные магазины расширяли ассортимент. Они разрабатывали собственные бренды, использовали рекламу. В них начали продавать украшения и мебель, продавцы украшали витрины. «Основные потребности» постепенно расширялись. Кооперативы хотели преодолеть и культурную, и материальную бедность. Чтобы люди стали более культурными и с бо́льшим уважением относились к своему окружению, необходимо провести настоящую революцию вкуса и реорганизовать их свободное время, считали лидеры этого движения. Они предложили рабочему классу возможность полноценного шопинга с чистой совестью. Как и универмаги, местные кооперативные магазины организовывали концерты, чаепития и кулинарные уроки. Они открывали библиотеки и читальные залы. На прилавках кооперативов можно было увидеть продукты со всех уголков света, пусть это была и не модная одежда из Парижа, а качественная мука, простые ботинки и столовые приборы, произведенные партнерами по Международному кооперативному альянсу, основанному в 1893 году[511].

Как мы увидели, мнение о том, что развитие магазинов способствовало сокращению общественного пространства, слишком поверхностно. Шопинг не только ворвался в прежние общественные пространства, но и создал новые, а также способствовал развитию социальных связей. Города оказались своеобразной зоной боевых действий, в которой воевали сторонники разных взглядов на устройство общественного пространства. И в первую очередь на передовой оказались уличные торговцы, на примере которых мы можем рассмотреть, каким образом городские власти пытались отрегулировать поток товаров и людей и насколько непростой задачей это оказалось. Первым делом санитарная революция коснулась улицы. На лоточников стали смотреть как на разносчиков болезней и возмутителей порядка, ведь за ними невозможно было уследить, потому что они быстро перемещались с места на место. Останавливающиеся на перекрестках, передвигающие тележки, выкрикивающие названия товаров, они были словно кость в горле любого уважающего себя мэра и санитарного инспектора. Городские власти по всему миру приняли решение поместить их всех в крытые рынки, чтобы их можно было контролировать (см. иллюстрацию 22). С помощью крытых рынков стало проще выдавать разрешения на торговлю и следить за качеством и ценами, а кроме того, управлять людьми и их поведением: крытые рынки создали дополнительное пространство для концентрации городской толпы. Запрет уличной торговли, санитарные реформы и постройка крытой рыночной территории – все эти процессы, как правило, происходили одновременно. Для создания огромного крытого рынка в Болтоне площадью в один акр потребовалось снести почти две тысячи бараков. Хулиганов и пьяниц не пускали внутрь. На территории рынка запрещалось плевать, ругаться и кричать. В каком-то смысле крытые рынки являлись лицом города. Крикгейт-маркет в Брадфорде представлял из себя восьмиугольный павильон со стеклянной крышей на узорчатом стальном каркасе, окрашенном в золото и бронзу. На открытие рынка в Дерби в 1866 году была организована процессия из городских знаменитостей, а хор из 600 человек исполнил ораторию «Мессия»[512]. Сторонники постройки крытых рынков видели в них истинные школы прогресса, способные обучить низшие слои хорошим манерам, а также предоставить им дешевую, но более здоровую пищу благодаря оптовым закупкам, морозильным камерам, санитарным инспекциям и хранению продуктов в соответствии с санитарными нормами.

Тем не менее изменение торговых пространств и привычек покупателей оказалось более сложным предприятием, чем реформаторы предполагали. В Берлине, к примеру, в крытых рынках процветали оптовики, продающие продукты питания и цветы, а вот розничным торговцам приходилось их покидать. К 1911 году наблюдатели заметили, что покупатели почти не обращают на рынки внимания[513]. Несколько рынков даже закрылись. Иногда людям было выгоднее купить товар у торговца на улице, чем у того, кому приходится платить за аренду места на рынке. Кроме того, в маленьких магазинчиках продукты по-прежнему отпускали в долг, а на крытых рынках всегда требовали наличные. Многим рынкам для привлечения клиентов недоставало великолепия рынка в Брадфорде. В Шанхае, к примеру, открылось четырнадцать муниципальных рынков. Рынок «Элгин Роуд» представлял собой «старую деревянную постройку», готовую развалиться на глазах. Каркас рынка «Пердон Роуд» был облицован цементом, однако половина первого этажа здания пустовала. Рынок «Учжоу» трудно было держать в чистоте, потому что многие торговцы продавали здесь готовую пищу. На рынке «Малу», находившемся за зданием городской администрации, отдел китайских товаров процветал, а в отделе зарубежных товаров никто ничего не продавал. Рынок «Цицикар роуд» пустовал, в то время как обитавшие неподалеку уличные торговцы пользовались большой популярностью. Власти в Шанхае не тешили себя иллюзиями, что им удалось достичь «пространственной согласованности»[514] – этот термин ввел в обиход Анри Лефевр, один из первых исследователей ежедневной жизни горожан. «Огромное число разносчиков, торгующих едой, – постоянная причина для беспокойства, и даже с помощью санитарной инспекции невозможно… контролировать данный вид торговли». Они хранят пищу в своих спальнях и используют в качестве «охлаждающего вещества… нечто, известное как природный лед, но правильное его название – замороженные нечистоты»[515].

Разумеется, существует простое объяснение всего происходящего – уличные торговцы предлагали дешевые товары, и покупать у них было крайне удобно. В тот момент, когда приличный магазин закрывал свои ставни, на углу появлялся лоточник. Их было много, и они были повсюду. Покупка продуктов на крытом рынке зачастую включала в себя длительный путь пешком или дополнительные траты на трамвай. Централизация имела ощутимые недостатки, о которых часто забывают, описывая большой город того времени, с его бульварами и торговыми центрами. Тележки и уличные ларьки были обычным делом в нью-йоркском Нижнем Ист-Сайде, а также в других районах и городах с высокой долей мигрантов. Еженедельные рынки продолжали привлекать покупателей в Кельне, выжили они и в Кито, и в Сан-Паулу[516]. Даже в Великобритании городским властям пришлось отменить некоторые из своих прежних постановлений, так как оказалось, что крытые рынки не в состоянии обслужить растущее население, готовое тратить и покупать больше. Так, накануне XX века, спустя два поколения запретов и штрафов, уличные торговцы и рынки под открытым небом вернули себе свое законное место[517].

Впрочем, уличные торговцы умели постоять за себя. История провинциального мексиканского города Морелия прекрасно демонстрирует все непростые перипетии пространственной городской политики. В 1888 году здесь появилось электрическое освещение. Открылся универсальный магазин под названием «Ливерпульский порт». Коммерсанты и городские чиновники объединили усилия в стремлении очистить публичное пространство и создать привлекательную среду для шопинга. Магазины обзавелись стеклянными витринами. К сожалению, по сообщениям комиссии в 1913 году, эту прекрасную новую обстановку наигрубейшим образом нарушали уличные торговцы, которые просто-напросто отбирали клиентов у торгового центра и других достойных магазинов. Вместо того чтобы отправиться за покупками в порядочный магазин, покупатели разгуливали снаружи, среди уличных палаток, в которых можно было найти все, от ботинок до мороженого. Киоски тоже вырастали то тут, то там. Городские власти понимали: уличные торговцы должны уйти. Однако приказ очистить улицы имел неожиданные последствия. Вместо того чтобы собрать свои вещи и исчезнуть, уличные торговцы объединились и основали профсоюз. И в 1917 году, во время революции, они отвоевали право торговать на улицах[518].

Из всего вышесказанного ясно, что и старые, и новые формы торговли вносили свой вклад в потребление города. Все это в большей степени история усиления разнообразия, чем рассказ о приведении к единому знаменателю. Давайте теперь оставим пространство шопинга и обратимся к его ритмам. Многие писатели жаловались на то, что современный город регулирует, дисциплинирует и лишает индивидуальности движение жителей. Словно загипнотизированные, спешат они по бульварам, переходят от магазина к магазину, повинуясь невидимому дирижеру. Лефевр сравнил современную жизнь с «конной дрессурой», так как людей, словно лошадей, учат повторять по очереди одни и те же движения на автомате. Свобода – иллюзия, утверждал он. «Люди могут повернуть направо или налево, но их походка, ритм их ходьбы… не изменятся от этого»[519]. Мы можем возразить, что рутина способна как подавлять, так и освобождать[520], однако прежде всего следует разобраться, действительно ли городская жизнь в тот период была таким бессердечным, монотонным циклом.

В действительности город поражал многих современников разнообразием своих ритмов. Журналист Джордж Симс смог почувствовать пульс британской столицы и отразил его в своем труде о жизни Лондона, увидевшем свет в 1904 году (Living London). Он заметил, что торговые районы отличались друг от друга «не только внешне, но и методами, манерами продавцов, языком, на котором общались покупатель и торговец между собой; создавалось впечатление, что эти торговые зоны относятся к разным городам». Улица Уэстборн Гров, на которой располагался универмаг «Уайтлис», а леди щебетали о «ценах, скидках, каталогах и прочих вещах», сильно отличалась от Ист-Энда, где предприимчивые торговцы продавали мебель и посуду прямо на улице, «посреди колонн из скрученных листов линолеума и ковров, словно первые проповедники в разрушенных античных храмах», а «покупатели останавливались, чтобы поторговаться с продавцами». Вечером в субботу на Уайтчапел-роуд магазины одежды и детских товаров были открыты, а тележки уличных торговцев стояли, «прижавшись друг к другу на тротуаре». «Продавец жареной картошки двигал туда-сюда свою тележку, а из большой черной трубы на нее падали искры. Все пабы были заполнены посетителями; по тротуарам шли мужчины, женщины, дети – хорошо и плохо одетые, уважаемые и неуважаемые, одни заходили в магазины, другие просто прогуливались». Когда публика из театров заполняла улицу после окончания спектаклей, картинка снова менялась, пульс города учащался[521].

Новые публичные пространства, такие как крытые рынки, также являлись свидетелями разных ритмов жизни. По будням сюда приходили покупатели в поисках отменного куска мяса или, скажем, за граммофоном. «Просим вас не плеваться и не свистеть». В воскресенье многие рынки были открыты до самой ночи. Для молодежи это было место, где можно погулять и пофлиртовать. А кто-то заходил сюда, чтобы посмотреть на ирландских танцоров или взвеситься. В воскресенье снова начинали торговаться. В чайных кафешках можно было отдохнуть и освежиться. Те, кто спешил, всегда могли купить пирожок или мороженое в каком-нибудь ларьке на территории рынка. Жонглерам, акробатам и другим уличным артистам разрешили вернуться; на рынке в Глазго был даже тир[522]. В такие моменты крытые европейские рынки отличались от рынка в Тяньцяо лишь отсутствием подержанных товаров.

Общественное пространство города, как утверждал Лефевр, – это не просто совокупность улиц и зданий. Это социальный продукт общения, определенных действий и обмена опытом[523]. Оно включает в себя восприятие человеком своего личного пространства и осознание им своего места в окружающем мире. В современном городе с ощущением пространства произошли значительные перемены, так как город сам изменился благодаря водопроводу и стеклянным окнам. И важную роль во всем этом сыграли развлечения. Теперь город служил источником не только товаров, но и эмоций. Несомненно, города оставались пространствами работы, они предлагали «хлеб и зрелища» с древнейших времен. Как бы то ни было, в период с 1880-х по 1920-е годы резко возросло число коммерческих пространств, посвященных удовольствиям, – это и мюзик-холл, и кинотеатр, и парк развлечений, и стадион, и велодром. Современному читателю может показаться забавным то, как люди тогда проводили выходные и на что они тратили деньги в свободное время, однако не стоит забывать, что в тот период впервые за всю историю у большинства работающих людей появились какие-то свободные деньги и выходные. Некоторые небольшие города получали основной доход от развлекательной сферы. Например, английский курорт Блэкпул в 1893 году посетили 4 миллиона человек. Многие фабричные рабочие именно туда отправлялись в свой первый отпуск; Зигмунд Фрейд тоже останавливался там дважды и любил плавать на байдарке у побережья Ирландского моря.

Неоднозначное отношение к городу давно стало частью европейской культуры. Еще в 1800 году романтик Уильям Вордсворт предупреждал о том, что оживленность города может стать причиной «чуть ли не дикого оцепенения». Спустя столетие это обвинение подкрепилось переменами в восприятии времени и пространства. Если раньше время двигалось степенно, плавно, как часы, то теперь оно неслось словно поток, то затихая, то вновь ускоряясь. Писатели-модернисты растягивали минуты, сжимали года, даже обращали время вспять[524]. У всех складывалось впечатление, что общество ускоряет свой бег и разваливается на части от напряжения. Каждый мечется из стороны в сторону, освобожденный от норм и иерархий[525]. Скорость и динамика города становятся причиной нового психического состояния человека – «пресыщенного отношения» ко всему, как назвал его в 1903 году Георг Зиммель в своем труде, до сих пор считающемся наиболее значимой работой о больших городах: «Пресыщенность появляется… в результате быстрых изменений среды и огромного количества разнообразных впечатлений». В большом городе мы находимся под влиянием двух сил, считал он. Одна сила – это «непреодолимое желание получить удовольствие», которая «делает нашу нервную систему настолько чувствительной, что в конечном итоге она отказывается реагировать на происходящее». Вторая сила – это непрекращающийся поток впечатлений, которые могут быть небольшими и безобидными сами по себе, но их столько, что наша нервная система просто не выдерживает напряжения. В результате мы оказываемся не в состоянии «реагировать на новые впечатления с должной энергией. Так и возникает пресыщение, которое, по сути, ощущает любой ребенок большого города, в отличие от детей, выросших в маленьких городах или сельской местности». Для такого состояния характерны оцепенение, поверхностное восприятие жизни. У города есть только разум, но нет сердца. Жители большого города приобретают бездушный интеллект вычислительной машины, которому проще соответствовать высоким требованиям городской жизни: человек должен быть пунктуален, точен, а его действия согласованы. В конечном итоге жители города превращаются в одинокую толпу псевдоличностей. «Пресыщенному человеку», подытоживал Зиммель, все происходящее вокруг кажется «одинаково однообразным и серым»[526].

Кинотеатр с его быстро меняющимися изображениями на экране стал настоящим символом перегруженности города впечатлениями, его опустошенности и гомогенизации. «Кино – это зеркало современного общества», – писал в 1927 году Зигфрид Кракауэр. Его статья о зрителях в кинотеатрах предназначалась для «Франкфуртер Цайтунг», в которой он руководил отделом театральной и кинокритики. «Глупые и неестественные фантазии кино – грезы общества». Они прививают «массовый вкус», типичный для больших городов. Все, что касается кино, ненастоящее, начиная с неправдоподобных романтических историй, в которых бедные девушки выходят замуж за богатых мужчин, и заканчивая внешним видом кинотеатров; претензия на барокко берлинского кинотеатра «Глория-палас» – типичный пример «помпезной поверхностности». В небольших городах кинотеатры были развлечением для низших слоев общества, и средний класс держался от них в стороне. В Берлине, наоборот, неугомонный поток городской жизни делал каждого частью массового общества, в том числе богатых и образованных. В результате получалась «гомогенная городская публика… к которой принадлежала и примадонна, и машинистка». Кракауэр ни секунды не сомневался в том, что каждого в этой городской массе лучше всего характеризует его принадлежность классу потребителей; серию своих статей он назвал «Молодые продавщицы идут в кино»[527].

Подобные взгляды оказали огромное влияние на следующие поколения, и это легко объяснимо. В последующие десятилетия кино использовалось тоталитарной властью, происходило навязывание стандартов голливудской индустрии. Однако в ретроспективе события прошлого могут быть интерпретированы искаженно. Рассуждения о «массовом обществе» зачастую не учитывают исторического развития. В них присутствует образ универсального, пассивного потребителя, существующего вне временных рамок, как будто кино и его зритель никогда не менялись. Когда Кракауэр открыл «культ отвлечения», кино уже праздновало свой 32-й день рождения. И ранние годы кинематографа значительно отличались от его зрелости.

Первый кинетоскоп появился на Бродвее в Нью-Йорке в 1894 году в помещении, где раньше находился обувной магазин. Через окуляр можно было увидеть двигающиеся картинки. Изначально кинетоскопы являлись частью существовавшей развлекательной сферы, никто не воспринимал их как какую-то самостоятельную отрасль. Кинетоскопы можно было увидеть в мюзик-холлах, в общественных бассейнах, на ярмарках и в залах миссий. Путешествующие кинотеатры гастролировали по маленьким городам и сельской местности, таким образом знакомя людей с новым носителем информации. В Нидерландах, к примеру, кинетоскоп посмотрели миллион человек. В парке Тиволи в Утрехте имелась специальная палатка, в которой могли останавливаться путешествующие кинотеатры. Типичное местное варьете в 1904 году показывало двигающиеся картинки примерно 70 000 зрителям в неделю. Некоторые путешествующие кинотеатры были настоящими дворцами на колесах, с зеркалами высотой 13 метров, позолоченными декорациями, орга́ном, сотнями лампочек и обитыми шелком сиденьями в первом ряду. Они спокойно вмещали до семи сотен человек. Типичным можно назвать «Бродячее кино» Гвидо Зеебера, появившееся в 1904 году. Сеанс начинался с музыкального концерта, затем публике показывали короткий фильм о Кубке Гордона Беннетта – первых международных автомобильных гонках 1903 года. Далее следовала киноэкскурсия по лондонскому зоологическому саду, за ней – бой быков в Мадриде, по соседству с испанским королем. В завершение демонстрировали «Спящую красавицу» и фильм о «завораживающей лесоторговле в Канаде» – все вместе стоило 40 пфеннигов[528].

В 1906 году кинотеатры начали прощаться со своей кочевой жизнью. В большинстве городов Соединенных Штатов и Западной Европы – и крупных, и небольших – теперь появлялись специальные помещения и даже здания для показа кино. Первым кинотеатром в Лондоне был «Бэлхэм Эмпайр», вмещавший до тысячи человек. В американском Лексингтоне, штат Кентукки, с численностью населения 25 000 человек имелось целых два кинотеатра. Рост числа этих заведений в последующие годы был просто феноменальным. Уже к 1914 году в Великобритании насчитывалось до 3800 кинотеатров. В одном только Лондоне их было пять сотен, а общая вместительность каждого достигала 400 000, что в пять раз превышало возможности мюзик-холлов. За всего лишь десятилетие кино стало главным видом развлечения. В 1913 году 250 000 лондонцев ежедневно ходили в кино. В Нью-Йорке еженедельная посещаемость приближалась к миллиону; почти треть всех зрителей составляли дети. Удовольствие еще никогда не было таким дешевым. Почти у каждого всегда находилось пять центов в кармане, чтобы заглянуть в никелодеон («одеон за пятачок», ироническое название дешевого кинотеатра в США. – Прим. переводчика). В Великобритании детям частенько давали два пенни на карманные расходы – один пенни на билет в кино, второй – на покупку сладостей, которые можно съесть во время сеанса[529].

Сюжеты первых фильмов вовсе не были шоком для неподготовленной психики невинных зрителей, напротив, первые кинематографисты использовали ряд уже известных приемов для привлечения внимания публики. Путешествующие кинотеатры влились в существующую культуру ярмарок. В мюзик-холлах первые фильмы шли вперемешку с песнями и юмористическими номерами. Нет оснований полагать, что первое поколение зрителей видело в кино нечто пугающее и тревожное. Проекционный фонарь и панорама (большие живописные круговые картины) прекрасно подготовили к демонстрации двигающихся картинок и иллюзиям кино представителей всех классов – и в аграрной Ирландии, и в центре Парижа. Панорамы появились в 90-х годах XVIII века и переносили зрителей в пейзажи и сцены сражений, нарисованных на огромных полотнах шириной, нередко достигавшей 200 м². Через пару десятилетий появилась диорама, которая сама приближала к публике передний план. К 1889 году в Париже насчитывалось 17 диорам. Диорама в Турене демонстрировала модель парохода реального размера. Находясь внутри нее, рабочие и крестьяне, никогда не видевшие прежде Атлантического океана, наслаждались путешествием вдоль французского побережья со всеми необходимыми атрибутами – волнами, пляжами и отелями. Эту диораму посетили миллион человек. Другая диорама предлагала парижанам отправиться в получасовое морское путешествие из Венеции в Константинополь, во время которого можно было даже почувствовать запах морской воды и движение волн. Даже тогда, когда кинотеатры перестали переезжать из города в город, они не сразу превратились в отдельный развлекательный жанр. В 1907 году в Париже открылся «самый большой кинотеатр в мире» под названием «Ипподром», его целью была максимальная зрелищность. Кинотеатр представлял из себя круглый холл с открытой ареной для лошадей, а позже и для слонов. Играл настоящий оркестр. В день открытия публике показали восемнадцать короткометражных фильмов, а также выступил хор и состоялся боксерский турнир[530].

Публика кинотеатров вовсе не представляла собой инертных зрителей, погруженных в транс. Они поддерживали героев одобрительными возгласами и шикали на злодеев. Для продюсеров мощность аплодисментов служила главным показателем таланта актера. Иногда публика сама служила главным развлечением. Нередко сеансы прерывались. Один житель Лондона вспоминал, как он в детстве в 1910 году ходил в местный кинотеатр, вмещавший в себя человек тридцать; дети сидели в первом ряду. Каждый раз, когда очередной короткий фильм неожиданно прерывался, «тучная леди, всегда сидевшая на мягком стуле возле выхода… дергала за цепочку газовой лампы, висевшей рядом с дверью». Зал тут же наполнялся светом: «руководство кинотеатра предпочитало не оставлять детей в темноте, когда ничто не занимает их внимание». В «более солидных развлекательных домах» работники в коричневой униформе «ходили между рядов, разбрызгивая над головами зрителей дезодорант»[531]. Кинотеатры нанимали актеров, читающих голос за кадром, а также музыкантов, которые вносили в сцены на экране свою интерпретацию. Многие заведения работали с самого утра до полуночи. Люди приходили и уходили когда им вздумается. Привычный нам формат просмотра, когда люди приходят во время вступительных титров и уходят после слова «конец», появился лишь в 30-х годах XX века и далеко не сразу стал популярен.

До 1909 года длина фильма была не более 300 метров (16 минут). Затем на экранах появились «Камо грядеши» и «Отверженные» – фильмы, которые впервые за всю историю кино длились по два часа. Однако первоначально к новому формату отнеслись с подозрением, и здесь свою роль наверняка сыграли привычки. Редактор французского киножурнала (Ciné-Journal) так отзывался об увиденном в октябре 1911 года:

Постоянная смена жанров во время программы заставляла публику переключаться с одного метода просмотра на другой. А это не очень-то напоминает массовый гипноз.

Как утверждал Зиммель, у психики есть два уровня. Глубокие эмоциональные переживания сосредоточены на «менее осознаваемых уровнях психики и вырастают самостоятельно в постоянном ритме непрерываемых, повторяющихся ритуалов», с которыми часто ассоциируют жизнь в деревне. Непосредственно разум располагается на «прозрачных, сознательных, более поверхностных уровнях психики»[533]. Жизнь в городе, считал Зиммель, высушивает глубокие уровни и одновременно перенапрягает поверхностные. Однако Зиммель не учел, что кино тоже способно давать новые возможности. Благодаря местным фильмам, снятым у фабричных ворот, рабочие смогли увидеть себя на экране. Люди кричали от радости, узнавая на экране себя и своих друзей. Фильмы о природе и путешествиях помогали людям путешествовать во времени и пространстве. «Я обожаю кинематограф, – признался один француз в 1907 году. – Он удовлетворяет мое любопытство… Я путешествую по миру и останавливаюсь, где хочу: хочу – в Токио, хочу – в Сингапуре. Я исследую самые невероятные маршруты». С помощью кино можно было подняться на Скалистые горы или увидеть водопад Виктория[534].

В 1914 году большинство жителей Америки и Западной Европы регулярно ходили в кино, и это вовсе не превращало их автоматически в однообразную публику. Привычки и предпочтения зависели от класса, образования, пола и национальности. Для представительниц рабочего класса кино играло освобождающую роль. Вместо того чтобы в субботу вечером оставаться в одиночестве дома, они, как и их мужья, отправлялись развлекаться. Девочки ходили в кино реже, чем мальчики, у которых было больше прав распоряжаться своими деньгами и временем. Различные иммигрантские общины имели свои собственные кинотеатры. В еврейском кинотеатре Нижнего Ист-Сайда в Нью-Йорке ставили водевили на идише, а потом показывали фильмы на религиозную тематику. Итальянских мигрантов одинаково интересовали как фильмы об американском образе жизни, так и итальянские фильмы. Возможно, именно такие фильмы, как «Ад» (1911), заставили сицилийцев начать причислять себя к итальянцам. В Чикаго афроамериканцы ходили в кинотеатр для черных в Саус-Сайде. Для богатых покупателей строили кинотеатры рядом с торговыми центрами и устраивали в них специальные дневные сеансы. Можно сказать, что уже в 1910 году кинотеатр привлекал представителей всех классов любого города[535].

Наиболее ясное представление мы имеем о публике кинотеатра в Германии, где в 1913 году студентка Эмилия Альтенло наблюдала за посетителями кинотеатров Мангейма в рамках работы над докторской диссертацией по «социологии кинотеатра» – по сути, первой научной работой на эту тему. В Мангейме проживали 200 000 человек и имелся десяток кинотеатров. У залов было несколько уровней. Рабочие платили 50 пфеннигов за вход, а местная элита в десять раз больше: ее представители приходили в вечерней одежде и сидели в ложе. Между этими двумя группами расположились офицеры, инженеры и коммерсанты. Реже всего в кинотеатрах видели ученых – на этот момент стоит обратить внимание, учитывая пренебрежительный тон, с которым Кракауэр и прочие интеллектуалы того времени отзывались о кино. Предпочтения у всех, в том числе и у представителей низших классов, были совершенно разными. Заводским рабочим, обнаружила Альтенло, больше всего по душе были комедии и любовные истории. Мелкой буржуазии нравились историческая драма и фильмы о войне. Мастеровые же предпочитали фильмы о природе и воспитательные фильмы. Для них важнее всего, чтобы развлечение имело практический смысл. Невозможно отделить правду в этом исследовании от социальных предрассудков, царивших в то время. Альтенло явно разделяла популярное мнение о том, что с помощью кино пролетариат повышает свой уровень культуры, а также демонстрирует страсть к историям об индейцах и грабителях, однако остается совершенно невосприимчив ко всему, что требует более глубокого понимания. И все же ее интервью дают нам возможность увидеть разнообразие культурных практик, которого так недостает в теориях о массовом потреблении. «Я хожу почти на все, – рассказывает пятнадцатилетний слесарь. – В понедельник иду в кино. Во вторник я дома. По средам хожу в театр. По пятницам у меня гимнастика, а по воскресеньям я гуляю с соседкой в парке»[536]. Он не доложил о том, что происходит после, однако перечислил свои любимые киножанры. Особенно по душе ему пришлись романтические любовные истории и фильмы об индейцах и авиаторах. Кроме того, его также приводили в восхищение Вагнер и Шиллер. Образ этого разностороннего рабочего разрешает нам предположить, что предпочтения людей сто лет назад могли быть далеко не так примитивны, как принято считать. Ковбоям и Фантомасу, гениальному преступнику, не удалось затмить «Лоэнгрина».

Опасения по поводу излишнего потока впечатлений в кино являются частью переживаний более общего характера относительно свободного времени. Попытки регулировать отдых и изгнать плебейские развлечения из общественной сферы предпринимались еще в XVII веке и даже раньше. Индустриализация обострила общественные опасения. Промышленность требовала больше дисциплины, меньше выпивки и меньше свободного времени на рабочем месте. Отделившись от работы, свободное время превратилось в общественную проблему, которую надо было как-то решать. Что, если люди тратят свое свободное время на аморальные вещи и глупеют вместо того, чтобы самосовершенствоваться? Викторианцы запустили целую кампанию в поддержку «рационального отдыха»[537]. Города, церкви и компании открывали библиотеки, клубы для рабочих, YMCA (англ. Young Men’s Christian Association – Юношеская христианская ассоциация. – Прим. переводчика) и спортивные секции. Их тревога отражала невозможность дать правильный ответ на сложный вопрос о потребительском выборе: можно ли доверить индивидуумам самим выбирать способы проведения досуга? Сокращение рабочего дня одновременно с ростом покупательной способности резко увеличили количество разнообразных соблазнов. В конце 50-х годов XIX века американские рабочие трудились почти 70 часов в неделю. К 90-м годам XIX века количество часов сократилось до 60; в 1918 году они уже работали 54 часа. Казалось, меняется весь облик национальной жизни. «Страна рабочих» на глазах превращалась в «страну бездельников», о чем предупреждал президент Колгейтского университета штата Нью-Йорк. Америка повторяет ошибки Древнего Рима, развлечения доведут ее до гибели, говорили люди. Свободное время было так опасно, потому что оно позволяло выйти наружу всем инстинктам, которые раньше заглушала тяжелая работа. Развлечения были «дешевыми, они изнуряли и портили», и все грозило закончиться «моральной и интеллектуальной деградацией»[538]. В Европе кинотеатры, казино и дансинги тоже обвиняли в негативном влиянии на людей. А милитаристы разжигали недоверие к развлечениям, утверждая, что те подрывают национальную мощь.

Все больше детей и молодежи становились потребителями, и это лишь усиливало царящую в обществе тревогу. Фридрих Ницше и молодежные лидеры призывали юное поколение избавиться от «псевдожеланий», навязываемых городской жизнью. Примечательно, что именно в это время – в 1904 году – американский психолог Стэнли Холл обозначил юность как отдельный этап в жизни, период «смятений и стрессов», во время которого человек наиболее всего склонен к нарушениям и пороку[539]. Трудные подростки вовсе не были чем-то новым для истории человечества, однако о них впервые заговорили как об отдельной проблеме, выделив их в особую группу: малолетние преступники. Особенно тревожно становилось от осознания все большей независимости молодежи в вопросах денег и передвижения. Собирая жестяные банки, бутылки, бумагу и выброшенную мебель и продавая все это старьевщику, дети и подростки города приобретали свободу как потребители. Рост заработка освободил молодых рабочих от родительского контроля. Один офицер по вопросам быта и организации отдыха в Германии без особого энтузиазма отзывался о восьмичасовом рабочем дне, который ввели сразу после Первой мировой войны. Дело в том, объяснил он, что у молодежи теперь столько денег и свободного времени, что они готовы на любое развлечение, только бы убить скуку. Они «соблазнились новым образом жизни, который сильно вредит их еще растущему организму»[540].

Уличные танцевальные площадки и дансинги стали настоящими камнями преткновения в спорах о свободном времени. Такие американские реформаторы, как Джейн Аддамс, чувствовали, что пытаются выиграть невероятно сложную битву. Конечно, кинотеатр и магазин сладостей за углом привлекали подростков гораздо больше, чем школьный концертный зал. В Нью-Йорке 95 % детей играли на улице. Исследование, проведенное в 1909 году в Нижнем Ист-Сайде, показало, что в районе, занимающем всего лишь одну треть квадратной мили между Восточной Хаустон-стрит, Гранд-стрит и Суффолк-стрит, расположено 188 магазинов и ларьков со сладостями, 73 магазина содовой, 9 дансингов и 8 кинотеатров. Там же располагались 9 синагог и церквей, один полицейский участок – и ни единой детской игровой площадки. Если бар был «клубом бедняков… то магазин сладостей и мороженого можно было смело считать клубом детей». Здесь они социализировались и развлекались. В магазинах сладостей стояли игровые автоматы и разыгрывались лотереи. Агентства по защите детей постоянно повторяли, что сладости и азартные игры нередко вынуждают детей заниматься воровством и закладывать свои школьные учебники. Улица словно призывала совершить преступление; лишь в 1920-е годы, когда машины окончательно завоевали улицы, юные разносчики газет ушли из центра города. Отчасти в том, что дети буквально жили на улице, была виновата перенаселенность городов. Дом был уже не «милым домом», а скорее «логовом, где можно поспать и поесть», как выразился секретарь Комитета охраны детства города Нью-Йорка[541]. Поэтому подростки искали приключений на улице.

Однако преступления совершали не только бедные. Досуг стал темой ожесточенных споров именно потому, что молодежь из богатых семей нередко представала перед судом. Одно исследование в Кливленде обнаружило, что часто преступниками становятся дети недавно разбогатевших родителей. «Внезапно приобретенное благополучие позволило их детям получить неожиданный доступ к комфорту, деньгам и свободному времени». Такие молодые люди желали напрочь отказаться от «патриархального семейного контроля». «И единственное, чего бы им хотелось, – это производить яркое впечатление на “толпу”. Они… символизируют новую социальную норму, позволяющую сходить с ума». Чаще всего звучало беспокойство о том, что молодые люди оказывались ночью не дома. Появлялись уличные банды. Девушки гуляли без сопровождения. Леди из семей с хорошим доходом проводили от двух до пяти часов в день, занимаясь домашними делами, однако по будням они тратили от четырех с половиной часов на прогулки и кино, а в выходные на это уходило целых семь часов. «Часто они встречались в это время с молодыми людьми». Леди в седьмом классе ходили кататься на коньках и уже имели сексуальный опыт. Некоторым из этих девушек приходилось отвечать за свое поведение перед судом. В исследовании говорилось, что именно «благополучные» районы являются наглядным примером «одной из наиболее серьезных ошибок в организации свободного времени»[542].

Любовь к танцам породила новые страхи. В самом начале XX века танцы стали одним из наиболее популярных видов досуга, уступая лишь чтению. Дансинги и танцевальные академии появлялись то тут, то там. Главными посетителями были девушки в возрасте от 16 до 21 года и молодые парни чуть старше. Шесть групповых танцевальных уроков стоили один доллар. В 1919 году в Кливленде, городе с 800 000 жителями, было 115 дансингов. Два из них, расположенных в Луна-парке и пляжном парке «Евклид», на берегу озера Эри, продавали свыше 120 000 билетов в неделю. В приличной танцевальной академии запрещалось танцевать «дикие танцы», то есть «обниматься, вертеться и болтать» во время танцев[543]. В «Евклиде» танцы проводились в соответствии с «самыми строгими правилами пристойности». Можно было танцевать только шотландку, вальс и тустеп. Если парам вдруг вздумывалось добавить какие-то па от себя, их просили покинуть зал. Проблема заключалась в том, что во многих дансингах продавали алкоголь. Например, в половине дансингов Манхэттена можно было купить ликер. Многие танцевальные академии сдавали в аренду свои залы. «Особенно нежелательно» было, что «бывалые девушки и развратные парни оказывались рядом с еще невинными девушками и парнями». «Случайные знакомства» становились обычным делом. Чтобы подобное происходило как можно реже, власти Кливленда выступали за увеличение числа инспекторов в дансингах, а также настаивали на том, чтобы молодежь посещала танцы в компании «бдительных и мудрых сопровождающих». Предполагалось, что последние должны контролировать не только танцевальный зал, «но и близлежащие улицы»[544].

Все попытки организовать досуг молодежи можно разделить на две группы. Во-первых, пытались увести подростков из города. Бойскауты, «Вандерфогель» и другие культурно-образовательные и туристические молодежных движения организовывали походы в лес и горы, чтобы оставить позади городскую суету и зарядиться природной энергией. Если тут и случалось танцевать, то это могли быть только народные танцы или же хороводы вокруг деревьев. Во-вторых, старались повысить качество досуга внутри города. Агентства по защите молодежи вели настоящую борьбу с непорядочностью и развратом. В Гамбурге учителя и пасторы распространяли списки правильной литературы и бойкотировали книжные магазины, которые продавали молодым людям детективы и романы о Буффало Билле. По субботам в молодежных центрах демонстрировали разрешенные фильмы, читали сказки и устраивали кукольные представления с Панчем и Джуди (Панч и Джуди – традиционный уличный кукольный театр, возникший первоначально в Италии в XVII веке, а затем, в конце того же века, появившийся и в Великобритании)[545]. Однако такие мероприятия привлекали лишь очень небольшую часть населения.

Гораздо масштабнее оказались новые пространства для отдыха, которые открывали городские власти. В середине XIX века европейские города решили открыть ворота ботанических садов для всех горожан, хотя не обошлось и без сопротивления со стороны некоторых буржуа. Американские города подхватили эту инициативу и даже превзошли европейцев. Реформаторы говорили о том, что нельзя заставлять людей впадать в пуританство. Отчасти такая реакция являлась защитной, так как в воздухе витали страхи о вооруженном восстании рабочих. Городская, заводская жизнь была тяжелой: наверное, лучше разрешить рабочим немного развлекаться, а не ждать, пока обозленные рабочие начнут революцию, утверждали власти. Забастовки заставили первых критиков кино согласиться с тем, что кинотеатр – меньшее из двух зол.

Тем не менее существовали и те, кто искренне считал, что развлечения положительно влияют на развитие человека. Стремление к удовольствию «совершенно нормально», подчеркнул в 1912 году секретарь нью-йоркского комитета по вопросам организации отдыха и оздоровления. Наука психология «доказывает нам, что радость – это сила, что правильный отдых не только способствует улучшению самочувствия, но и помогает человеку развиваться»[546]. Главной ошибкой городов было не то, что они позволили свободному времени людей увеличиться, а то, что они не смогли правильно организовать его. Не нужно закрывать дансинги и магазины сладостей, необходимо лишь контролировать их работу. Кроме того, города сами должны предлагать жителям больше альтернатив для проведения досуга. В городах стали разбиваться парки. Открывались бассейны. В 1980 году в парк на озере Квинсигамонд в Вустере, штат Массачусетс, ежедневно приходило 20 000 посетителей – то есть каждый пятый житель города. В 1892 году городские власти Кельна построили первые муниципальные спортивные площадки; спустя 20 лет в районе Полль появились стадион, пять футбольных полей, одна хоккейная площадка и десять теннисных кортов. В Англии в 1908 году власти Манчестера купили у собственников парк «Платт Филдс» и превратили бывшую зону отдыха на природе в настоящий муниципальный спортивный комплекс, построив 46 теннисных кортов, 13 футбольных полей и 9 полей для крикета; также было оборудовано озеро для лодочного спорта и специальное место на озере, где могли купаться дети. В американских городах строились детские площадки со спортивным инвентарем. «Больше детских площадок – меньше людей в тюрьмах», – гласили листовки. В 1910 году в Вустере впервые состоялся сезон летних мероприятий. Город нанял 50 работников, которые должны были помочь в проведении спортивных соревнований, игр, уроков пения и шитья в двадцати разных точках. Почти 7000 детей ежедневно принимали участие в программе[547]. После Первой мировой войны власти стали тратить еще больше средств на организацию досуга горожан. С 1925 по 1935 год расходы по этим статьям выросли в два раза. К этому времени в Соединенных Штатах уже было построено почти 10 000 игровых площадок и 8000 бейсбольных полей[548]. Причем вложения как частного, так и муниципального секторов росли параллельно. За отдых в городе отвечала смешанная экономика.

Однако самыми популярными были парки развлечений неподалеку от крупных городов. Знаменитый Парк «Тиволи» в Копенгагене открылся в 1843 году: здесь можно было покататься на карусели, поезде с открытыми вагончиками, посмотреть на сооружения в восточном стиле. Около 1900 года произошел настоящий бум парков развлечений. На полуострове Кони-Айленд в Бруклине было построено три парка развлечений – «Дримлэнд», «Стиплчейз» и Луна-парк. Один только Луна-парк занимал территорию площадью 36 акров, на которой расположились Электрическая башня 200 футов высотой, бассейны, водные горки, аттракционы «Путешествие на Луну» и «Путешествие на подводной лодке», создателей которых явно вдохновили романы Жюля Верна. Это была настоящая сказочная страна с 1200 башнями, величественными зданиями и вышками. Две тысячи огней освещали Луна-парк ночью. Такие места, как Луна-парк, сочетали в себе ностальгию и технологии, отдых и риск, праздник и любопытство. За одно посещение можно было покататься на американских горках, пощекотав себе нервы, посмотреть представление бродячего цирка, узнать, как живут инуиты, и завести приятные знакомства.

Как же вся эта гремучая смесь повлияла на горожан? Согласно одной из теорий, коммерческий досуг смешал разные иммигрантские культуры до состояния более однообразной массы. В самом деле, изначально парки развлечений на Кони-Айленде привлекали самых разных посетителей, хотя существовал и негласный «цветной барьер». Тем не менее не стоит переоценивать социальное и культурное слияние. К началу 1920-х годов элита уже полностью игнорировала Кони-Айленд, и разбогатевшие рабочие и служащие стали переключаться на более респектабельное побережье Джерси. В других частях света парки развлечений имели свои характерные черты, указывающие на социальные и культурные особенности их посетителей. Парк развлечений на пляже в Блэкпуле, первом английском курорте, привлекал до миллиона посетителей в выходные дни и славился своей демократичностью. По мнению газеты «Блэкпул Таймс» 1904 года, курорт сводил вместе «коммерсанта и механика, модницу и фабричную работницу… самых могущественных и самых бедных»[549]. Если сравнивать его с Кони-Айлендом, можно заметить, что публика в Блэкпуле была более однообразна: его посещали протестанты из одних и тех же промышленных регионов, имевшие одинаковые представления о достойном и спокойном отдыхе. И все же здесь тоже чувствовались классовые различия, и городские власти старались сделать так, чтобы карусели и аттракционы не строились на территории северного побережья, где селился респектабельный средний класс. В колониальном Сингапуре в 1923 году был открыт парк развлечений «Новый мир». До тех пор в местной сфере развлечений существовала расовая сегрегация, однако новый парк открыл свои двери представителям всех классов и всех рас. С шести вечера до полуночи можно было смотреть боксерские матчи, играть в азартные игры, посещать кино, театры и рестораны. Кабаре парка имело самую большую танцевальную площадку в Малайи. Однако успех парка был обусловлен скорее не его открытостью для всех, а тем, что разным этническим группам он предлагал разные виды развлечений. Рядом с малайской оперой бангсаван соседствовала китайская опера. Тут можно было увидеть не только малазийские, но и европейские танцы, в том числе фламенко. В театре ставили все, начиная с Шекспира и голландских пьес и заканчивая хиндустанскими сказками[550].

Бруно Таут ненавидел суету. Один из главных архитекторов-модернистов в Веймарской республике, он разработал ставшие каноническими проекты социального жилья, примером которых является поселок «Подкова» в Берлине (1925–1933) – жилищный трехэтажный комплекс в виде подковы общей протяженностью 350 метров, окруженный несколькими сотнями садов. Главной задачей модернистов было построить новые, более добротные дома, чтобы люди становились лучше просто от того, что проживают в них. В квартирах в «Подкове» имелись отдельные ванные и кухни, что было революционным для того времени. Модернисты отдавали предпочтение плоским крышам, фасадам без прикрас, функциональной стали и стеклу. Однако убрать внешнюю вычурность зданий – лишь половина дела. Необходимо было реформировать и внутренний интерьер квартир. «Новое строительство» Таута, которое он в 1924 году посвятил «всем женщинам», объявляло настоящую войну вещам – «всем картинам, зеркалам, покрывалам и салфеточкам, занавескам на занавесках, подушкам на подушках, коврам, дверным коврикам, часам, фотографиям и сувенирам, демонстративно поставленным на полки, шкафчикам, заставленным всякими безделушками…» Пренебрежительное отношение образованной элиты к вкусу городских обывателей не было чем-то новым, однако в понимании Таута эта проблема была гораздо глубже. Людей поработил суеверный страх потерять свои драгоценные мелочи. Они больше не были королями в своих замках – они превратились в рабов вещей[552].

Подобная «тирания неодушевленного» постепенно разрушала семейную гармонию и прежде всего угнетала домохозяйку, считал Таут. Женщины – «истинные созидательницы дома и уюта» – превратились в рабынь, протирающих пыль. Освобождение женщины приравнивалось к освобождению от вещей. Вдохновение для призывов к простоте Таут черпал из нескольких источников. Во-первых, сама общественно-политическая обстановка в Веймарской республике тех лет располагала к таким заявлениям; во-вторых, Тауту нравились идеи Кристин Фредерик, американской сторонницы теорий эффективности домашнего хозяйства. Ее исследования показали, как много энергии домохозяйки могли бы сэкономить, если бы в их распоряжении имелась более рационально спланированная кухня. Но больше всего Таут восхищался Японией с ее простыми, чистыми линиями в интерьере; после того как в 1933 году к власти пришел Гитлер, еврей Таут эмигрировал в Такасаки. Немецкие дома должны больше походить на японские, считал Таут. Сувениры, кисточки и бахрома, поделки детей – все это должно исчезнуть вместе с ненужными стульями и «дешевым барахлом из универмага». Таута не особенно волновало, какому стилю принадлежали вещи, которые он критиковал, – ар-нуво или бидермейер. Его больше всего возмущал сам культ «ансамбля», бесконечное нагромождение объектов, даже не сочетающихся друг с другом. Встроенные шкафы и прочая функциональная мебель должны прийти им на смену и позаботиться таким образом о физическом и душевном здоровье домохозяйки. И людей необходимо отучать от фальшивой привязанности ко всем этим бесполезным мелочам и учить естественному отношению к окружающим их предметам культуры. «Чистота разума», писал он, так же важна, как и чистота тела. Европейцам следует брать пример с японцев и хранить свои картины и безделушки под замком в сундуке, доставая их оттуда лишь тогда, когда захочется ими полюбоваться. Однако в отличие от своих коллег-модернистов Таут не был абсолютным функционалистом. Он допускал сочетания ярких цветов: в поселке «Подкова», к примеру, входные двери были покрашены в желтый, красный или зеленый цвет, правда, стены в таком случае лишались всяческих украшений, даже украшения цветом.

Революционная программа Таута по строительству жилья имела особое значение для Веймарской Германии, где желание построить демократию политизировало архитектуру и дизайн[553]. Тем не менее пересмотр отношения к дому как к пространству потребления происходил по всей Европе, а также в США и Японии. Если в конце XIX века страхи (и надежды) в отношении потребления касались прежде всего города и общественной жизни, то в первой половине XX века фокус сместился на частную сферу. Внутри домов европейской элиты и среднего класса отделение частной зоны от общественной началось еще в XVII–XVIII веках, в связи с чем возникли идеи о разделении пространства на мужскую и женскую территории. Вместе с расширением частной зоны возникла новая культура комфорта: сначала появились кресла, чуть позже диваны. На заре XX века эти тенденции, существовавшие на протяжении уже нескольких столетий, приобрели новое значение. Индустриализация резко ускорила отделение оплачиваемого труда от дома и превращение последнего в основную сферу потребления – материальный рай, царство домохозяйки, мечтающей о покупках, новых технологиях и развлечениях.

Мы с вами, таким образом, оказываемся в самом начале эры гостиных гарнитуров, стиральных машин, радио и приобретения квартир. Массовое производство товаров превратило комфорт в стандарт жизни любого человека. Благодаря газу и электричеству в доме постепенно начала появляться различная бытовая техника. Радио и граммофон стали новыми развлечениями и наполнили дом звуками. Собственное жилище оказалось вдруг желанным приобретением.

В действительности нашествие вещей означало гораздо больше, чем может показаться на первый взгляд. Дело было не только в том, что люди стали владеть бо́льшим числом предметов. Новые вещи изменили саму суть повседневной жизни, ее ритм и порядки. Но удалось ли бытовым устройствам освободить человека от тяжелой работы, подарить ему независимость и обогатить его личность, тем самым укрепив семью и общество? Или же они способствовали еще более сильной зависимости от комфорта и потребления, взращивая в людях эгоистический материализм и желание уйти от реальности в мир фантазий и иллюзий? До сих пор еще не было революции, исход и последствия которой можно было бы предугадать, и домашняя революция – не исключение. Экономисты, производители, политики, дизайнеры и писатели боролись за право контролировать процессы в частной сфере жизни человека – в его доме. В итоге домашнее пространство формировалось под влиянием как особенностей обитавших в нем людей, так и местных норм и правил.

То, что одни считали дурным вкусом, для других было большим бизнесом. В течение последних трех десятилетий XIX века в Европе и Соединенных Штатах наблюдался настоящий мебельный бум. Доходы граждан росли, и вместе с ними росли траты на обустройство дома. То были золотые десятилетия для декораторов и в Бостоне, и в Лондоне, и в Париже, и в Берлине, ибо амбициозные представители среднего класса стремились подчеркнуть свое социальное положение и принадлежность к сливкам общества через продуманный интерьер своих квартир и домов. Молодые пары, обустраивая свой дом, особое внимание уделяли гостиной, считая ее «важнейшим помощником в школе жизни» – цитата из популярного американского руководства «Красивый дом», впервые опубликованного в 1881 году[554]. Внутренняя отделка квартиры говорила о вкусе семьи и могла значительно повлиять на ее будущее. Возросшая популярность обоев хорошо демонстрирует установившийся культ товаров для дома. В 1874 году британские производители обоев выпускали 32 миллиона рулонов в год, что в шесть раз больше, чем двадцать лет назад[555]. В домах представителей среднего класса фарфоровые собачки и медные павлинчики соседствовали с японскими фартуками для обогревателей.

Более состоятельные работающие семьи тоже приобретали все больше товаров для дома, особенно в Соединенных Штатах, где реальные зарплаты были самыми высокими. Для наблюдателей того времени наличие ковров в доме являлось своеобразной лакмусовой бумажкой для определения уровня комфорта. Именно на этот показатель ориентировалось первое в своем роде исследование условий жизни рабочих, проведенное в Массачусетсе в 1874 году. Семья машиниста зарабатывала чуть больше тысячи долларов в год. Половина этого дохода шла на еду, при этом во всех шести комнатах их дома лежали ковры. У половины всех семей, принимавших участие в исследовании, имелся ковер хотя бы в гостиной[556]. Во многих семьях были швейная машинка, орган или пианино, рассматривавшиеся как признак истинной респектабельности.

Большинство заводских рабочих в Европе и Азии вели жизнь, крайне далекую от подобного уровня комфорта. В Санкт-Петербурге у некоторых семейных рабочих имелись подушки и одеяла, однако одинокие сезонные работники зачастую спали на голом деревянном полу в переполненных квартирах, и у них не было даже места для своих личных вещей[557]. Тем не менее и здесь наблюдались определенные изменения. В Европе горняки покупали пианино в рассрочку. Гостиная становилась святыней, и ее заставляли всякими декоративными «излишествами», которые так ненавидели социальные реформаторы; рабочие покупали вещи, даже те, что не могли использовать, например, они обзаводились медной каминной решеткой, хотя пользоваться камином им было не по карману[558]. В скандинавских странах, развивавшихся более медленно, рабочие высокой квалификации тоже начали понемногу привыкать к жизни в комфорте. В Кристиании (ныне Осло) семья рабочего с текстильной фабрики по-прежнему делила кухню с соседями, но теперь она располагала своей собственной гостиной (12 на 15 футов) с «двумя окнами, с коротенькими занавесками по верху окон… с двумя кроватями, соединенными вместе, с деревянным диваном или козеткой, которые можно использовать в качестве спального места, со столом, шкафом, часами, рисунками, цветами»[559].

Резкое расширение рынка товаров для дома породило три опасения: оно стандартизирует жизнь и культуру, создает искусственные потребности и в итоге посадит женщину в золотую клетку. Как правило, обо всем этом говорили одновременно. Например, Таут жаловался, что гостиные стали напоминать номера международных отелей – слишком уж все они одинаковые и вычурно оформленные и потому лишают нацию возможности культивировать свой собственный образ жизни[560]. Дешевые стулья и серванты становились угрозой для талантливых мастеровых, в то же время являясь добром для потребителя. Попытки противостоять этому – например, появление движения Искусств и Ремесел – зачастую имели обратный эффект: дизайнерские обои и ковры вскоре тоже стали товарами масс-маркета.

В конце XIX века происходило активное взаимодействие между авторскими товарами и товарами массового производства: тенденция к индивидуализму и тенденция к стандартизации, соперничая, доводили друг друга до крайностей. Своего пика их борьба достигла в домах французской буржуазии. Комнаты и коридоры в них постепенно заполнялись копиями известных картин, что стало возможным благодаря появлению новых материалов и методам крупномасштабного производства репродукций. Во многом происходящее было связано с распространением резины. Изначально каучук использовали для медицинских целей, но с 1860-х благодаря ему началась настоящая революция на рынке искусства. Стало возможным производство тысяч дешевых эбонитовых статуэток, а также декоративных ваз, рамок и фотоальбомов. Алюминий, линолеум и целлулоид превратили отрасль «репродукции» в еще более массовую. Вместе с изобретением вулканизации появилась возможность изготавливать искусственные цветы и миниатюрные оранжереи. Благодаря гальванизации цинк и медь можно было сделать похожими на бронзу. В легендарной литейной Фердинанда Барбедиенна в Париже сотни рабочих создавали целые армии псевдобронзовых Давидов с пращами и Моцартов со скрипками всех возможных размеров. Говорили, что буржуазия сходит с ума по статуэткам. То, что резина и бронза сотворили со статуями, литография сделала для картин. Торговый дом «Леграс» в 1870 году представил в своем каталоге 2000 различных репродукций, начиная с натюрмортов и заканчивая пейзажами. Больше не нужно было отправляться в Лувр: всего за 20 франков знаменитые статуи и картины могли перебраться и в ваш дом[561].

Страх попасть в ловушку поверхностного конформизма заставил людей судорожно искать свой индивидуальный стиль. К концу XIX века дом для буржуа стал крепостью, оберегающей его личное пространство. Отчасти это было настоящее убежище в прямом смысле слова: с помощью дома средний класс стремился защитить себя от революции улиц. Однако с середины столетия усиление роли частного и личного стало четко прослеживаться в отношении людей к предметам. Безопасность больше не ограничивалась замком на входной двери. Комоды, письменные столы, шкафы, ящички и прочие личные вещи теперь тоже запирались на замок (что, конечно, было на руку замочным мастерам). Частную жизнь стремились защитить от любопытства не только слуг, но также семьи и друзей. Ковры и занавески стали более плотными, чтобы гарантировать полнейшую тишину. Желание оберегать свое личное пространство усиливалось потребностью в повышенном комфорте, контроле и порядке, удовлетворяемой с помощью вещей. Зацикленность на чистоте в эти годы затронула и вещи. В домах буржуа часто протирали пыль, обрабатывали полы и мебель дезинфицирующими средствами, использовали специальный «китайский порошок». Таким образом представители среднего класса заставляли окружающий материальный мир существовать по правилам личной гигиены. Французское слово «confort», заимствованное английским в 1840-х годах, означало не только «удовлетворение тела» или даже духа, как сообщал один из справочников, но и «удовлетворение сердца»[562]. Красивые драпировки на стульях, узорчатые покрывала и статуэтка Арлекина на прикроватном столике могли много рассказать о вкусе и характере своего владельца. В знаменитом французском «Журнале для девушек» и в подобных ему изданиях о ведении хозяйства, которые начали появляться как раз в то время, печаталось немало статей на тему уюта, в которых рассказывалось, как сделать интерьер более индивидуальным. Считалось, что в Великобритании либерализм способствовал тому, что люди стремились выразить свой стиль в украшении дома[563], однако подобная тенденция наблюдалась и в других странах, где царила атмосфера далеко не такая либеральная. По всей Европе дом превращался в крепость, защищающую «я» своего хозяина.

К 1914 году семьи среднего класса могли выбирать из тысяч различных стульев, диванов, кроватей и туалетных столиков. Лондонский универмаг «Свобода» начал делать упор на стиль жизни, предлагая мебель в мавританском стиле и восточные горшки покупателям, которые не хотели быть как все[564]. Кроме того, массовое производство нового стало причиной роста интереса к старым вещам. Уже в период раннего Нового времени в Париже успешно развивалась торговля так называемой «полуроскошной» мебелью, которую аристократы, нуждавшиеся в наличных, продавали через драпировщиков богатеющим буржуа[565]. В общем и целом спрос на подержанные дорогие вещи был все же не очень высок в то время. В одном исследовании, посвященном обстановке квартир парижских купцов, банкиров и владельцев магазинов, говорится об отсутствии в них антиквариата в 1830–1850-х годах. Однако в 1890-е они уже были заставлены им. В Париже и Лондоне случился настоящий антикварный бум. Антикварные лавки и перекупщики мебели появились буквально на каждом углу[566]. Все охотились за копиями шкафчиков и стульев рококо эпохи Людовика XVI. Любители симпатичных вещиц выписывали ежемесячные журналы «Любопытство» (1886) и «Безделушка» (1907). Коллекционировать антиквариат стало излюбленным занятием буржуазии. Желание приобрести что-то настоящее, оригинальное не знало границ: собирали и вазы из Азии, и турецкие ковры, и даже прялки из Бретани, которые стали своеобразным мостиком между парижской буржуазией и идеализируемым деревенским прошлым. Вместо того чтобы отправлять старое и «подлинное» на полку, массовое распространение комфорта, наоборот, повысило ценность этих предметов и привело чуть ли не к археологическому интересу к прошлому, причем как у элиты, так и у остальных классов. Люди охотились за старой мебелью, реставрировали ее или воссоздавали заново из нескольких фрагментов. То были благословенные времена для драпировщиков.

Если рассматривать эту тенденцию глобально, то наиболее заметной она была в Соединенных Штатах. Не случайно человек, которому больше других обязано массовое конвейерное производство, являлся одним из самых заядлых коллекционеров и собирал простые вещи, сделанные обыкновенными людьми. Речь идет о Генри Форде, создателе автомобиля модели Т. Форд начал собирать свою коллекцию простых вещей в 1906 году. К 1929 году его коллекция превратилась в нечто вроде смитсоновского музея обывателя. До сих пор ее можно увидеть в Диборне, недалеко от Детройта. Еще одним «собирателем мусора» стала жена президента Эдит Рузвельт. Происходило настоящее «перерождение ненужных вещей», как выразился один из коллекционеров того времени[567]. Как раз тогда в Америке появился обычай распродавать свои старые вещи около дома в выходные дни. В XVI–XVII веках короли собирали диковинки из далеких стран для того, чтобы продемонстрировать масштаб своей власти[568]. Около 1900 года то, что раньше было привилегией королей, стало достоянием большинства. Теперь каждый мог стать коллекционером.

Это также была одна из причин негодования Таута. В отличие от многих более поздних критиков «потребительства», Таут видел проблему не в «обществе одноразового пользования», а, наоборот, в том факте, что люди выбрасывают недостаточно. То, что долгое время хранилось у кого-то на чердаке, потом перекочевывало в чью-нибудь гостиную.

Увеличение потока вещей на заре ХХ столетия разрушило существующие признаки статуса. Приобретение и демонстрация вещей были способом укрепить социальную иерархию. В 1899 году чикагский экономист-нетрадиционалист Торстейн Веблен окрестил этот феномен «показным потреблением». В своей «Теории праздных классов» он сфокусировал взгляд на самых богатых и том, как они используют дорогие развлечения и произведения искусства, чтобы отделить себя от тех, кто находится ниже по социальной лестнице. Для элиты «избыточное потребление» становилось способом закрепить за собой высокое положение в то время, когда товары вошли в дом ко многим[569]. Центральной фигурой в этой борьбе за место под солнцем была домохозяйка. Благодаря имеющемуся у нее в избытке свободному времени она имела возможность украшать и всячески обставлять квартиру, демонстрируя высокую репутацию семьи среднего класса и тем самым дистанцируясь от грязного мира рабочих.

Но, как показал Веблен, многое в этих рассуждениях на деле оказывалось неверным. Домохозяйка необязательно бездельничала. Работу по хозяйству скрывали от посторонних глаз, чтобы поддерживать иллюзию праздной жизни. Как говорил Веблен, реальный комфорт и наличие свободного времени никогда не были целью, а если их и удавалось добиться, то лишь благодаря «более или менее удачному стечению обстоятельств». Все действия подчинялись тому, что Веблен называл «великим экономическим законом потраченного усилия». Вместо того чтобы использовать ресурсы продуктивно, «показное потребление» подталкивало людей к тому, чтобы скупать вещи, демонстрировать их и подражать другим. Хотя самые острые и даже циничные высказывания Веблена были направлены против новой американской элиты, он всегда подчеркивал, что «показному потреблению» подвержены все и даже низшие слои ведут борьбу за статус. Культ комфорта и хорошего вкуса толкал жен на «показную покупку вещей для поддержания репутации семьи и ее главы»[570].

Читать все это в век прогресса было не слишком радостно. Веблен не был ни Дарвином, ни Спенсером – социальная эволюция, по его мнению, оказалась регрессивной. Потребление, считал он, было всего лишь очередным этапом порабощения женщины мужчиной. Роль жены претерпела серьезные изменения: из «рабыни, выполняющей тяжелую монотонную работу и создающей товары для мужа-потребителя» она превратилась в «формального потребителя товаров, которые производит муж-кормилец», в «подневольную служанку»[571]. Активные феминистки, такие как Шарлотта Перкинс Гилман, обнаружили в лице Веблена влиятельного защитника, несмотря на тот факт, что он был известен как волокита, регулярно пытавшийся соблазнить студенток и жен своих коллег; жена в конце концов ушла от него. Женщины занимаются украшением комнат и всякими безделушками, писала Гилман, потому что «играть в уют» – это единственное, что женщинам разрешают делать. Дом – реальный монстр, который растет от уделяемого ему внимания и таким образом не дает женщине участвовать в общественной жизни. И похоже, что единственное, на чем держится эта «нелепость», – это «возможность мужчины зарабатывать деньги»[572].

Стремление выделиться являлось темой сатирической и художественной литературы с древнейших времен. Новизна идеи Веблена заключалась в том, что он увидел в этом стремлении двигатель целой социальной системы. Аргумент Веблена притягивал именно своей простотой, однако в ней скрывалась и его главная слабость. Веблен считал, что природе человека не свойственно меняться со временем. Он смотрел на товары как на инструменты достижения репутации и власти. По его мнению, люди вешают картину на стену или покупают мебель не для собственного удовольствия, а для того, чтобы произвести впечатление на других. Вещи для него были частью внешнего, а не внутреннего мира. Те, кто, как Веблен и Таут, выступали за простую жизнь без вещей, забывали или приуменьшали значение чувств и воспоминаний, которые нередко тесно связаны с чем-то материальным. Таут высмеивал «эмоциональный фетишизм» домохозяйки, которая не в состоянии выкинуть поделку сына: «Это же сделал наш малыш Билли, помнишь, дорогой, когда ему было всего…»[573]

Несмотря на тот факт, что какие-то люди действительно покупали (и до сих пор покупают) вещи напоказ, современники Веблена гораздо чаще использовали их единственно для собственного развлечения и удовольствия. Отчасти это позволяло им отвлечься от все более строго регламентированного мира работы. В 1900 году о хобби говорили как о лекарстве от скуки и нервного истощения. И все же увлечения были чем-то бо́льшим, чем просто попыткой уйти от забот реального мира. Они также помогали изучить материальные параметры своего «я».

Украшать свой дом означало заниматься самосовершенствованием. Пожалуй, лучшим примером воплощения этого кредо в жизнь был роман братьев Гроссмит под названием «Дневник никого» – великолепная английская сатира, впервые опубликованная в журнале «Панч» в 1888 году. Стоило главным героям, мистеру Путеру и его жене Кэрри, въехать в шестикомнатную «виллу» на северной окраине Лондона, недалеко от места, где сегодня расположен стадион «Эмирейтс», как мистер Путер позабыл покой и сон, думая только о том, как бы улучшить свое новое жилище. Мистеру Путеру казалось, что многое в его жизни требует корректировки. Дом, к примеру, находился в престижном районе, однако сад позади дома выходил к железнодорожным путям (благодаря чему аренда стоила на £2 меньше). Мистер Путер собирался это исправить. Для него не существовало ничего важнее его «милого дома». Дом был той самой крепостью, и он несказанно ею гордился. На пол нужно положить ковры, на окна – повесить занавески. Путера невозможно было остановить. Покрасив несколько цветочных горшков в саду в красный цвет, он поднялся наверх и покрасил также умывальник, вешалку для полотенец и комод слуги. «По-моему, это несомненно улучшило общий вид»; тот факт, что слуге это не понравилось, «служил лишь доказательством невежества низших слоев общества». Мистером Путером двигало не мнение других, а чувство удовлетворенности. Одно улучшение влекло за собой другое. Путер стал просто одержим красной краской («красный, по моему мнению, – лучший цвет») и покрасил ведерко для угля и корешки томов с шекспировскими пьесами. Он даже ванную покрасил в красный цвет и оказался «доволен результатом». «Жаль, Кэрри это не очень понравилось, но мы не особо это и обсуждали», – замечает Путер. В конечном счете хозяин дома был наказан за свою странную прихоть. Два дня спустя он в ужасе выпрыгнул из ванной: ему показалось, что у него пошла кровь, однако это просто вода окрасилась в красный цвет[574].

Подобная сатира не только занимательна, она также важна как историческое свидетельство, которое заставляет нас переосмыслить популярную до сих пор трактовку общественных тенденций начала прошлого века. Веблен и Таут – пусть каждый на свой лад – считали увеличение объема вещей негативным явлением. Таким образом они продолжали традицию, начало которой положили Маркс и Руссо и которую уже в XX веке подхватили многие социалисты и защитники потребителей. Нельзя сказать, что всех их объединяла какая-то одна идеология, однако они испытывали одинаковую бессознательную тревогу по отношению к потреблению, считая, что оно уводит людей от их истинной сущности. Современный мир, с этой точки зрения, разрушал естественные отношения между человеком, вещами и природой. Люди потеряли связь с вещами, которые они делали своими руками, наука и разум отделились от природы и эмоций, мужская публичная сфера – от женской частной. Все эти процессы, утверждали пессимисты, ведут к разочарованию, неравенству и конфликтам.

В работе «Протестантская этика и дух капитализма» (1904–1905) Макс Вебер предложил свою версию развития событий, которая получила множество сторонников. Современные люди, считал Вебер, оказались отдалены от мира. Все они обеспокоены лишь собой и своим успехом. Люди, писал Вебер, втянуты в «объективированный экономический космос», который держится на торговле и желании приобретать товары. В процессе они теряют возможность наслаждаться жизнью в полной мере, по-настоящему проживать ее так, как это делали крестьянин и военный. Крестьянин, словно Авраам, умирал, «пресытившись жизнью», полностью завершив жизненный цикл. Современная цивилизация порождает такой нескончаемый поток культуры, то есть идей, знаний, проблем, товаров, что человеку удается распробовать лишь кусочек жизни. Чтобы как-то компенсировать это «обесценивание», люди превратили стремление к культуре в «призвание». Однако чем больше культуры, тем больше товаров и комфорта. Получается замкнутый круг. И в лучшем случае, приходил к выводу Вебер, человек умирает «уставшим от жизни»[575].

Многие историки, писавшие о конце XIX – начале ХХ веков, старались подогнать свои наблюдения под эту масштабную теорию и обозначали их как очередную главу, описывающую растущую пропасть между человеческим «я» и окружающими вещами[576]. В своем гениальном исследовании изменения образа богатства в современной Америке Т. Дж. Джексон Лирс говорит об этом периоде как о завершающем этапе «дематериализации желания». Рекламные кампании заставили людей поверить, что их «я» всегда чего-то не хватает. Не проходило и дня, чтобы не появлялся новый продукт, который обещал повысить самодостаточность. И стоило человеку распаковать новое приобретение, как он почти сразу забывал о нем, продолжая нескончаемый путь в поисках себя. Культура потребления в этом смысле воплотила в жизнь идею Просвещения, восходящую к Декарту, – создание духа, отдельного от физического мира и подвластного человеку[577].

Стоит отметить, что говорить о разочаровании принято у современных историков, которые берут за основу скорее рассуждения о природе человека, чем факты, описывающие то, как люди в действительности взаимодействовали с материальным миром. Если же мы займемся рассмотрением именно этих фактов, то картина получится совершенно иная. В 1890–1920-е годы происходила не дематериализация, а возрождение материального «я». Идеи Просвещения воплощались в жизнь, хотя и несколько по-другому. Язык пристрастий, общения, утонченности и сочувствия эпохи Ренессанса уступил место более конкретному, личному отношению к вещам. Такое явление, как Мистер Путер, коллекционирование, увлечение обустройством дома – все указывало на новое осознание роли вещей в развитии человека. «Я» не отделено от материального мира. Его формируют вещи, а вещи, в свою очередь, несут на себе отпечаток характера и культуры человека, которому принадлежат. Артефакты, таким образом, являются «проводниками» во внутренний мир человека[578]. В 1891 году на острове Юргорден в Стокгольме открылся первый в мире музей под открытым небом – «Скансен». Посетители могли совершить настоящее путешествие во времени, прогуливаясь между древними домами и дворами, рассматривая старинные предметы. В Новой Англии благодаря музеям «живой истории» люди вспомнили, как выглядела архитектура в колониальный период. Антропологические выставки давали яркое представление о том, как жили туземцы. В политической сфере современники начали замечать, что флаги, плакаты и эмблемы обладают определенным эмоциональным влиянием, выходящим за рамки представления о трезвом, рассудительном гражданине[579]. Тем временем ученые заговорили о том, как важны игрушки для развития детей. Общество переживало настоящий материальный переворот – в литературе, психологии и философии.

В 1890-е годы в Америке у этого момента даже было название – Джеймс. И два периода – Генри и Уильям. Братья Джеймс отлично знали, как меняется любовь к потреблению. Генри, который был младше Уильяма на шестнадцать месяцев, считался заурядным драматургом, пока в 1897 году роман «Трофеи Пойнтона» не принес ему оглушительный успех. Роман являлся своеобразным исследованием силы вещей и затрагивал тему повального увлечения коллекционированием. Пойнтон был не просто домом, а храмом, в котором миссис Герет бережно собирала вещи на протяжении многих лет. Ее жизнь и личность стали неразрывно связаны с коллекцией. «Да, это история шкафов, стульев и столов, – писал Джеймс. – Однако они вовсе не величественно пассивны». В них сосредоточена «большая сила», которую чувствует в первую очередь сам коллекционер. Рассматривая, держа в руках и трогая свои вещи на протяжении многих лет, миссис Герет вспоминала то, что чувствовала, когда впервые увидела эти предметы[580]. Ее целью было вовсе не «показное потребление». Она была настолько привязана к Пойнтону, что разрушила отношения с самыми близкими людьми. Сын миссис Герет хотел жениться на Моне, которая, оценив ценность Пойнтона, включила его в брачный контракт, но оказалась не в состоянии понять, что у каждой вещи есть душа. Миссис Герет относилась к своим вещам как к детям. Они росли вместе с ней так же, как она росла вместе с ними. Просьба передать их Моне была равносильна просьбе отдать любимого ребенка чужим людям. В романе рассказывается о попытках миссис Герет саботировать свадьбу сына, предлагая ему в жены Фледу, обладающую безупречным вкусом. Из-за «трофеев» Пойнтона начинается разрушительная война между героями романа. В конце концов Пойнтон пожирают языки пламени.

Генри Джеймс раскрыл психологию потребителя-коллекционера. Образ миссис Герет предвосхищает некоторые будущие фундаментальные работы Зигмунда Фрейда по подавлению и сублимации. Вещь как фетиш обладает эротической притягательностью. Именно вещам, а не людям, миссис Герет дарила всю свою любовь и заботу. Более того, Джеймс сравнивает отношение хозяйки к вещам с естественной заботой, которая существует между людьми. Вдова «ждала» свои сокровища, «работала для них, подбирала их, делала их достойными друг друга и самого дома, любовалась ими, любила их, жила с ними»[581]. С их помощью она создала свою личность. И заботясь о них, сочетая их друг с другом, она оживляла их, сообщала им ценность.

Миссис Герет, конечно, совершенно особый случай, однако с помощью этого образа Генри Джеймсу удалось мастерски показать, что стремление к обладанию вещами необязательно должно соответствовать традиционному представлению о личности потребителя как об отделенной от вещей. В романе желание иметь вещи выходило далеко за рамки временной прихоти купить какую-либо новинку. Чем больше становится коллекция и чем дольше о ней заботятся, тем больше эмоциональных вложений требует она от своего хозяина или хозяйки. И вот уже не так-то просто провести черту между личностью миссис Герет и ее имуществом. Трудно себе представить мнение, более отличное от взглядов Руссо и Маркса. В руках миссис Герет, мистера Путера или любого другого обыкновенного человека вещи приобретают способность создавать социальные идентичности и отношения, а не просто отдаляют их от мира рабочих.

Никто не собирается, конечно же, сравнивать «Трофеи Пойнтона» с «Капиталом», однако Генри Джеймс уловил то, что витало тогда в воздухе. Тот факт, что люди больше не делают собственными руками большинство вещей, которыми пользуются, вовсе не означает, что они готовы безжалостно выбрасывать то, что было куплено вчера, и бежать в магазин за новым. Все чаще происходило противоположное – люди вкладывали душу в свои приобретения. Создание стоимости через потребление, а не через производство, очень часто ассоциируется с переходом от индустриального общества к потребительскому, который начался в 1950-е годы. На самом деле подобное можно было наблюдать уже в конце XIX века.

Когда Генри Джеймс еще только приступал к работе над своим романом в 1893 году, его старший брат Уильям уже закончил двухтомник «Принципы психологии». Профессор Гарвардского университета Уильям Джеймс был настоящим гигантом мысли среди американских ученых, его считают одним из основателей прагматизма. Он занимался фундаментальными понятиями, такими как истина, религия, отношения между сознанием и материей. Возможно, то обстоятельство, что Уильям изучал и рисование, и медицину, а также время от времени страдал от приступов депрессии, способствовало тому, что он заинтересовался эмоциональным потоком между людьми и вещами. Отделять мысль от материального мира, считал он, глупо и совершенно бесполезно. Эти две субстанции неразрывно связаны друг с другом; эту точку зрения ранее убедительно озвучивал немецкий идеалист Фридрих Шеллинг, ее также придерживался Чарльз Сандерс Пирс, современник Джеймса. «Я» человека и материальный мир проникают друг в друга, обмениваясь эмоциями и опытом. «Личность человека равняется сумме всего, что он может назвать СВОИМ», – утверждал Джеймс. Сюда стоит включить «не только тело и психику» или его семью, работу и репутацию, но и «одежду и дом… его землю и лошадей, яхту и счет в банке». Все эти предметы сообщают индивидууму свои эмоции. Если они растут и процветают, человек счастлив; стоит им начать увядать и приходить в упадок, как человек тоже впадает в уныние»[582]. Таким образом, человек обладает не только социальным «я», духовным «я» и чистым разумом, но и материальным «я».

Дом стал колыбелью «материального эго». «Он – часть нашей жизни, – писал Уильям Джеймс, – и к нему мы испытываем нежнейшую привязанность». Подобное высказывание гармонично смотрелось бы в любой статье или книжке о домашнем уюте. Но Джеймс пошел дальше. В людях, писал он, заложен «слепой инстинкт» поиска дома и его улучшения. В них заложено «такое же бессознательное стремление» к коллекционированию вещей, которые становятся частью нашего эмпирического «я». Это отлично объясняет «наше плохое настроение, когда мы теряем вещи»; ведь получается, что «частичка нас перестала существовать». Неудивительно, что миссис Герет так боялась лишиться своей коллекции.

Признание материального «я» заставило обратиться к привычкам и действиям человека. Мир создан для действий, а не только для чистых эмоций. Уильям Джеймс, будучи при всей своей занятости невероятно любящим отцом и щедрым учителем, презирал Руссо как «трусливого сентименталиста и мечтателя», который провел жизнь в «бушующем море чувств и эмоций», а детей сдал в воспитательный дом[583]. Огромная часть потребления связана с привычками. «Не существует более ничтожного человеческого существа, чем тот, для кого единственная из привычек – нерешительность», и для кого «зажечь сигару, выпить чашку» – действия, требующие раздумий и принятия решения. Жизненно необходимо поэтому, приходил к выводу Джеймс, сделать эти «полезные действия» автоматическими и привычными, и как можно раньше. Чем больше моментов в жизни будет доведено до «автоматизма, не требующего никаких усилий», тем «больше сил нашего разума» освободится для выполнения более важных задач[584]. В то же время люди должны не забывать о своей «способности прилагать усилия», например, когда им придется добровольно отказаться от чего-либо – это своеобразная «подстраховка» на черный день. Таков был новый положительный взгляд на ежедневное потребление.

То, о чем говорили Джеймсы, существовало в рамках более широкого переосмысления обыкновенных вещей в культуре начала ХХ века. Немногие философы осмелились бы упомянуть в одном ряду с Уильямом Джеймсом Мартина Хайдеггера – темного принца философии ХХ века (и правда, Бертран Рассел, к примеру, решил не упоминать его вообще)[585]. Конечно, между взглядами этих людей существовали существенные различия. Джеймс был прагматистом, Хайдеггер – экзистенциалистом. Из-за того, что Хайдеггер в 1930-е годы поддерживал нацизм, его идеи оказались надолго дискредитированы. Джеймс выступал за радикальный эмпиризм; Хайдеггер верил, что в древнегерманских словах скрыта великая мудрость: само слово «вещь» (древнегерманский – thing, нем. – Ding, англ. – thing) изначально обозначало собрание людей для разрешения трудного вопроса[586]. Уильям Джеймс, как и его брат, живя в США, неоднократно путешествовал по Европе. Его дом в Кембридже, штат Массачусетс, представлял собой комфортабельную виллу с огромным количеством кресел, с нетерпением ожидающих многочисленных гостей хозяина. Разумеется, мир выглядел совершенно иначе из убежища Хайдеггера в Шварцвальде – из окна его деревенского домика открывался вид на ферму и луг, на котором паслись черно-пестрые коровы[587].

Тем не менее, как бы странно это ни звучало, в идеях этих философов прослеживается некоторое сходство. Оба они признавали важность вещей. Как и Джеймс, Хайдеггер пытался поместить мир обратно в человеческое «я». И так же, как Джеймса, это заставило его осознать важность обыкновенных вещей для духа человека. В работе «Бытие и время», опубликованной в 1927 году, Хайдеггер приписывает ежедневному обращению с вещами чуть ли не божественную силу (как известно, Хайдеггер начинал свое обучение на теологическом факультете). Подлинному «я» требуется подлинное существование или «дазайн» (нем. Dasein дословно переводится как «вот-бытие», «здесь-бытие»; имеется в виду «существование», «экзистенция»). Настоящая личность не появляется готовой в мире, а создается через «бытие-в-мире». Человек оказывается в мире в окружении вещей. И именно через вещи мир заявляет нам о себе. «Дазайн» означает нашу заботу о вещах: когда мы правильно их используем, разрыв между ними и нами сокращается. Когда человек пользуется молотком, то между ним и молотком возникают более глубокие, истинные отношения, чем если бы человек просто смотрел на него. Хайдеггер назвал это отношение Zuhandenheit («подручность») и противопоставил ему Vorhandensein («наличествование») – другими словами, возможность взять предмет он противопоставил факту простого существования предмета[588].

Рассуждения Уильяма Джеймса и Хайдеггера служат свидетельством возникновения и осознания в начале ХХ века нового типа отношения к вещам: вещи – это мы. Конечно, философия Хайдеггера была абсолютно мужского толка, философия скорее молотка, чем иголки; известно, что, будучи подростком, он помогал отцу-бондарю молотком сколачивать бочки. В то же время его утверждение, что вещи связаны с чувствами и заботой, указывает на то, насколько неправильным будет приписывать эмоциональную историю вещей единственно женщине или отделять символические качества потребления от функциональных. Главные различия идей Хайдеггера и Джеймса заключались в том, что способность наполнять личность человека и опустошать ее они видели в разных вещах. Мыслитель из Шварцвальда высоко ценил простую жизнь, единство человека и вещи; мыслитель с реки Чарльз считал правильным насыщенное существование, в котором вещи поддерживают ежедневный распорядок и высвобождают эмоциональные и креативные способности личности. Этим двум позициям суждено сталкиваться вновь и вновь каждый раз, когда общество будет пытаться определить, зло или добро несут новые технологии, будь то стиральная машина или компьютер.

В мире Хайдеггера новые технологии были незваными гостями. Плита, холодильник и другие бытовые приборы притупляют наш нюх и обоняние, крадут принадлежавшее нам веками умение существовать в природе, собирать пищу и разводить огонь[589]. За подобным разочарованием в технологиях скрывается глубокий пессимизм. Для Хайдеггера, в отличие от ранних мыслителей Просвещения, таких как Иммануил Кант, общественное мнение приводит к подчинению, а не к критическому мышлению. Большинство людей ведет себя подобно стаду, делая то, что нравится другим людям. По мнению Хайдеггера, тирания «других людей» привела к культуре посредственностей, которая слепа к отличительным качествам вещей[590]. С философской точки зрения, начав искать первоначальный смысл «бытия», Хайдеггер порвал со всей западной философией со времен Платона. С политической точки зрения, его рассуждения привели к опасной идее о том, что истинное «бытие» может происходить лишь в чистом расовом обществе нацистов. Сегодня мы нередко слышим о том, что нам следовало бы бережнее относиться к вещам, вести более рациональный образ жизни. Хайдеггер и его философия служат напоминанием о том, что не всегда это бывает безобидно. Любовь к вещам может с легкостью перерасти в отвратительное равнодушие к людям.

Мебели нужен дом. Пусть такое заявление и кажется очевидным, все-таки его стоит сделать. Сегодня в ЮАР жители трущоб и те, кто переехал в настоящие дома, имеют совершенно разное отношение к потребительским товарам. Последние хотят показать, что они – часть современного мира. А первые из-за ограниченного личного пространства, а также потому, что вся их жизнь проходит на виду у соседей, не стремятся приносить в свое жилище новые вещи, из-за которых могут возникнуть неприятные для них слухи, а знакомые начнут их избегать; поэтому многие вещи жители трущоб оставляют у родственников[591]. Отсутствие собственного дома существенно влияет на то, что люди покупают. Это была одна из причин, по которой африканские горнорабочие Северной Родезии (ныне Замбия) в 1930-е годы почти ничего не тратили на мебель, при этом на покупку одежды у них уходило до 60 % заработанных тяжелым трудом наличных. Одежда была удобным движимым имуществом и позволяла людям буквально «носить» свой статус на себе[592].

В этой связи неверно будет утверждать, что люди бездумно заставляют вещами свой дом. Значимость вещей соотносится с пространством, в которое они помещены. И в ходе ХХ века это соотношение претерпело серьезные изменения, так как нации квартиросъемщиков превратились в нации домовладельцев. Собственное жилье стало самым крупным потребительским товаром в жизни людей. Конечно, данная тенденция не везде развивалась одинаково, на нее оказывали влияние налоговые режимы и финансовые системы, рассказ о которых не является целью в этой главе. Тем не менее к 1980 году большинство жителей Западной Европы больше не снимали дома, а владели ими (за исключением Нидерландов, Швеции и Германии, в которых домовладельцами к тому времени уже было менее 50 % жителей)[593]. Нас, однако, в первую очередь интересует изменение отношения к дому как к потребительскому товару.

Идея владеть собственным жилищем появилась в результате длительных изменений в поведении и психологии людей. Желание иметь дом – вовсе не врожденное. Как почти каждый в XIX веке, мистер Путер был вынужден снимать свой дом. В ХХ веке иметь собственное жилье стало нормой, не иметь – позором. Сначала подобное отношение зародилось в Соединенных Штатах и Великобритании, потом распространилось на другие страны. Теперь было обычным делом копить на дом. Появились новые правила рационального финансового поведения и долгосрочных обязательств. Все это усиливало любовь к дому и вещам, обитавшим в нем, потому что люди сильнее привязывались к тому, что считали своим.

Родился этот идеал в межвоенный период. Человека, который впервые включил владение жильем в политическую повестку дня, звали Герберт Гувер. Увеличение жилплощади, повышение стандартов комфорта, введение строительных норм и правил – таковы были основные пункты его политической программы по модернизации Америки в 1920-е годы, когда он занимал пост министра торговли США. Великая депрессия (1929–1932) подпортила репутацию Гувера, однако до его злосчастного президентства им восхищались. Он был прогрессивным бизнесменом, новой движущей силой общества. Гувер имел нюх на золото – именно он нашел его в Австралии, начав таким образом карьеру горного инженера в 1897 году. Трудно представить себе человека, который меньше подходил бы под определение «показной потребитель», выведенное Вебленом. Всегда скромно одет и сдержан, Гувер был человеком действия, который не привык бросать пыль в глаза. Гувер родился в семье квакеров в Айове в 1874 году и в возрасте девяти лет остался сиротой, вероятно, поэтому к жизни он относился крайне серьезно. Для него жизнь означала службу – себе, другим людям, Богу. Многие квакеры (да и не только они) придерживались подобных ценностей и до него. Однако именно Гувер смог превратить их в программу материального комфорта и небольшой роскоши для каждого, в американскую мечту.

Свой взгляд на мир Гувер изложил в «Американском индивидуализме», тонкой брошюре, написанной в 1923 году под впечатлением от Первой мировой войны. Война предоставила Гуверу широкое поле деятельности; сначала он возглавлял комиссию по помощи Бельгии, позднее был советником президента Вудро Вильсона при подписании Версальского договора. В это время он окончательно убедился в том, что Соединенные Штаты создали собственную материальную цивилизацию. Война в Европе и последовавшие за ней революции являлись, по его мнению, продуктом иерархического общества, автократии и классовости. В противовес европейскому порочному кругу из бедности, гнета и фанатизма Америка обнаруживала свой замкнутый круг, но добродетельный, состоящий из личной свободы, социальной мобильности и демократии. «Прогрессивный индивидуализм» был призван повысить эффективность. Дайте рабочим шанс совершенствоваться – и вы увидите, насколько продуктивнее они начнут работать. Более высокая стандартизация продукции, в свою очередь, сократит издержки и увеличит число товаров из расчета на одного человека без необходимости повышать заработные платы.

И все же Гувер был не только бизнесменом, но и квакером. Америка «не увидит светлого будущего, если не будет думать о своей душе», – говорил он. В каждом сердце живет «искра божья». Чтобы из искры разжечь костер, нужно повысить уровень жизни. Главная цель увеличения эффективности – счастливые семьи. Гувер считал, что собственность и комфорт – «лучшие удобрения для почвы, на которой вырастут прекрасные цветы жизни». Правительство должно заботиться не только о продовольствии и образовании. Оно должно предоставить своим гражданам хорошие дома, качественную одежду и «товары, не являющиеся предметами первой необходимости». Арендаторы должны стать владельцами для блага их самих и блага всей нации. «Право на собственность» делало индивидуума более инициативным, объяснял Гувер, не только потому, что благодаря этому праву человек «повышал личный комфорт, приобретал уверенность в завтрашнем дне, защищал семью, но и потому, что личные накопления и собственность ставят человека на путь лидерства, предоставляя ему инструменты управления промышленностью и торговлей»[594]. Индивидуумы, владеющие жилой площадью, были лучшими родителями, лучшими соседями и лучшими гражданами по сравнению с теми, кто этой площадью не владел.

Насколько новой была американская мечта Гувера? Некоторые историки вторили его словам о пропасти между динамичной, индивидуалистической Америкой и классовой, нищей Европой[595]. Такая точка зрения слишком радикальна. В действительности Европа тоже развивалась динамично, чему мы уже были свидетелями. Кроме того, идея о том, что имущество и комфорт могут воспитать характер и восхвалить разнообразие созданий божьих, появилась как минимум в семнадцатом столетии. Новым было то, что Гувер добавил к этому демократию: каждый гражданин страны должен владеть жильем и имеет право на высокий уровень жизни.

Некоторые писатели рассматривают этот период как очередной этап в битве между потребителями и гражданами, которая ведется со времен Руссо[596]. Но для Гувера такого конфликта вообще не существовало. Он окрестил свою философию «прогрессивным индивидуализмом», а мы можем смело называть ее «гражданской культурой потребления». Она связала желание потреблять и приобретать с гражданским идеалом процветающего, активного гражданина. Недвижимость гарантировала людям вес в обществе и в то же время позволяла им иметь больше вещей, ванных комнат и бытовых приборов. Имея более комфортабельные квартиры и дома, люди начнут проявлять гражданскую активность и стремиться к взаимовыручке. Тут роль патриотичных потребителей трактуется гораздо шире, чем в более поздних призывах ходить в магазины ради блага страны. Собственность вела к гражданской вовлеченности, что действительно уже наблюдалось во времена викторианских войн за воду, еще до появления на политической сцене Гувера.

Все эти рассуждения демонстрируют то, как все большее количество людей приходило к выводу, что тот, кто владеет домом, более надежен и сильнее печется о своем районе, городе, стране в целом. Речь, конечно же, шла о среднем классе, однако такие высказывания были популярны и среди реформаторов, боровшихся за социальное равенство. В своем первом исследовании «Негр в Филадельфии» (1899) афроамериканский социолог Уильям Эдуард Беркхардт Дюбуа, к примеру, приходит к выводу, что рабство уничтожило «достойную домашнюю жизнь». Оно было одной из причин, по которой афроамериканцы тратили слишком много денег на яркую одежду и слишком много времени проводили в церкви или в местах, где можно развлечься. «Большинство темнокожих нужно обучать святой любви к дому, необходимо сделать дом центром социальной жизни и нравственным ориентиром»[597]. Дюбуа считал, что те, у кого есть свое жилье, небезнадежны. Экономист Хейзел Кайрк, специализирующаяся на вопросах ведения домашнего хозяйства, писала в 1929 году: «Владение домом уже давно повсеместно связывают с развитием семьи, промышленным и финансовым успехом. С ним ассоциируют порядок, социальное сотрудничество, процветание, достойную жизнь»[598].

На практике выстроить демократию с правом на собственность оказалось не так-то просто. Ипотек было мало, а первые взносы были невероятно высокими. Банки начали предоставлять кредиты на недвижимость в 1870-е годы, однако, как правило, только крупным клиентам. В Чикаго, например, где после пожара 1871 года и развернувшегося строительства на окраинах города арендная плата резко повысилась, польские и другие рабочие-мигранты не доверяли банкам и занимали деньги у своих друзей и членов семьи. Начиная с 1880-х годов компании-застройщики предлагали покупателям сотрудничать напрямую. Как правило, первоначальный взнос составлял 10 % от общей стоимости жилья, а остальное выплачивалось ежемесячно, «словно арендная плата». Дом с двумя спальнями, гостиной и кухней недалеко от чикагских доков можно было приобрести за $1000, хотя владелец должен был сам достроить подвал и мансарду, а также смириться с отсутствием туалета и канализационной системы, которые появятся лишь в 1920-е годы; в 1890 году среднестатистический фабричный рабочий зарабатывал примерно $590 в год[599].

Несмотря на все это, цифры впечатляют. Лишь только в 1925 году в Соединенных Штатах был построен почти миллион новых домов. К 1930 году почти каждый дом в стране имел своего владельца[600]. В самых больших городах число тех, кто снимал жилье, было выше, однако и тут люди все чаще стремились обзавестись собственным домом. В 1920 году в Нью-Йорке и Филадельфии снимали жилье 87 % и 61 % соответственно. В 1930 году количество арендаторов понизилось до 80 % в Нью-Йорке и 42 % в Филадельфии.

Правительство и бизнес работали рука об руку, чтобы развить гражданскую культуру потребления. «Аладдин», одна из самых крупных компаний на рынке, продавала двухэтажные дома типа «Стандарт» площадью 22 фута на 30 футов (примерно 7 м на 9 м). Новый дом означал рождение нового типа человека. «Даже самый неотесанный человек, – говорилось в рекламе 1921 года, – не осмелится закинуть ноги в грязных башмаках на отполированный стол из красного дерева или сплюнуть на дорогой ковер. А вот в жалкой лачуге… разве тот же самый человек задумается хоть на секунду, прежде чем положить ноги на бочку и сплюнуть на опилки?» Хороший дом «незаметно сделает людей счастливыми и утонченными»[601]. То, что владение домом должно воспитывать семьи и коллективный дух, было воспринято буквально: «Аладдин» организовывала собрания домовладельцев, проводила конкурсы фотографий и сообщала о детях, родившихся в домах компании.

Увеличение числа собственников повысило спрос на товары для дома. Переезд в новый дом сопровождался покупками для обновления интерьера. То, что раньше казалось вполне приличным, внезапно смотрелось плохо в новом доме. В 1920-е годы это означало прежде всего «современный» ремонт ванной и кухни. С поддержкой почти 2000 местных комитетов кампания «Лучшие дома для Америки» продвигала образ идеального дома по всей стране. В 1930 году она спонсировала свыше 6000 выставок домов. Три миллиона человек поселились в коттеджах в стиле кейп-код с водопроводом, встроенной ванной и стандартизированной кухней с холодильником и электрической плитой. Такие дома упрочняли связь с нацией, вносили вклад в распространение того, что Гувер называл «американским уровнем жизни», а также упрощали соблюдение личной гигиены и повышали комфорт. Компания «Кохлер» строила дома в англосаксонском стиле в Риверсайде, штат Висконсин. Посыл застройщика был однозначен: современные ванные и кухни превратят любого иммигранта в настоящего американца. Владелец компании Вальтер Колер происходил из австрийской семьи, так что хорошо понимал то, о чем говорил. В то время гражданский консьюмеризм сочетал инновации с традициями. Пусть модель дома компании «Кохлер» и предлагала новейшее оборудование в ванной, однако в гостиной покупателя ждали обстановка в колониальном стиле и подержанная мебель, поддерживающая связь семьи с прошлыми поколениями[602]. Став новой точкой отсчета национальной культуры, дом вновь узаконил потребление, позволив ему связать прошлое, настоящее и будущее в сознании людей. Вместо того чтобы служить угрозой семейному благополучию и социальной стабильности, потребление, наоборот, стало отныне их залогом. Об этой взаимосвязи будущие консерваторы вспомнят еще не раз.

Впрочем, не все соглашались с новой установкой. Двухэтажный частный дом, занимавший площадь 22 × 30 футов, конечно, еще не был «макособняком» (от англ. McDonalds + mansion, дом огромных размеров, который выглядит вызывающе на фоне соседних домов. – Прим. переводчика) – лишь к 2005 году размер среднестатистического американского дома увеличится почти в два раза (2300 квадратных футов). Тем не менее распространение стандартизированного жилья порождало страхи о поверхностности и конформизме. Лучше всего это отразилось в «Бэббите», великом романе Синклера Льюиса. Опубликованный в 1922 году, «Бэббит» разошелся феноменальным тиражом в 140 000 копий за первые четыре месяца[603]. Г. Л. Менкен, в то время ведущий критик, высоко оценивал роман, говоря, что он показывает «настоящую Америку».

Льюис вырос на Среднем Западе, в Миннесоте, по соседству с домами компании Кохлер в Висконсине. В романе он описал вымышленный среднезападный городок Зенит, чтобы рассказать о неприглядной стороне владения собственностью. «Бэббит» – история агента по недвижимости, который живет в предместье города «Цветущие Холмы». Лишь трем домам здесь несколько десятков лет, все остальные почти новые. Описания в книге временами напоминают тексты из каталога по продаже недвижимости:

Эта комната, как и все остальное в жизни Бэббита, была лучше, чем в его детстве. «И хотя ничего интересного в гостиной не было, она не оскорбляла глаза. Чистая, безликая, она походила на кусок искусственного льда». На пианино никто не играл. «На книгах не было ни пятнышка, они лежали на столе аккуратными параллельными стопками». Гигантские решетки перед камином «напоминали образцы, выставленные на продажу в лавке, – унылые, мертвые, никому не нужные предметы»[604].

В спальне стояли две одинаковые кровати, между ними – столик со «стандартной ночной лампочкой» и «стандартной книжкой для чтения перед сном с множеством цветных иллюстраций», которую никто никогда не открывал. «Матрацы были упругие, но не жесткие, отличные матрацы новейшего фасона, и притом очень дорогие». Радиаторы центрального отопления соответствовали размерам спальни. «Это была образцовая спальня, прямо из каталога Новейший уютный дом для семьи со средним достатком. Но спальня эта существовала безотносительно к Бэббитам и вообще к кому бы то ни было». Дом Бэббитов был построен пять лет назад и располагал «самыми новейшими удобствами». Все в доме работало с помощью электричества. Кругом были штепсели для ламп, пылесосов, торшера, вентилятора, в столовой штепсели для электрического кофейника и электротостера. «В сущности, у дома Бэббитов был только один недостаток: в нем не было домашнего уюта»[605].

Вряд ли Хайдеггер или Таут читали роман, но «Бэббит» так или иначе был созвучен многим их опасениям. В настоящем доме нужно жить, а не просто складывать в нем предметы. Бэббит равнодушен к окружающим его вещам, потому что он их не использует. Вещи потеряли свои отличительные черты. Даже книги удалось стандартизировать. Когда-то в молодости Бэббит мечтал стать юристом. Но потом он захотел соответствовать требованиям общества. Чем больше он этим требованиям соответствовал, тем дальше оказывался от счастья и от самого себя. В конце Бэббит понимает, что он стал никем, пустышкой.

Такова была главная идея романа, однако Синклер Льюис был слишком хорошим писателем – недаром он первым среди американцев получил Нобелевскую премию по литературе, – чтобы не заметить того, что привлекает людей в стандартизации. Сенека Доун, университетский товарищ Бэббита и адвокат-радикал, ненавидел «вечные жалобы на стандартизацию». Он говорил: «Видите ли, стандартизация per se [сама по себе – лат. ] – отличная штука. Когда я покупаю часы Ingersoll или Форд, я получаю хорошую вещь по невысокой цене и точно знаю, что я купил, – и тогда у меня остается больше времени и энергии на мою личную жизнь». Сам Уильям Джеймс не смог бы выразить эту мысль лучше. Стандартизация создает чувство общности, объединяет нацию. Когда Доун был в Лондоне и увидел изображение американской глубинки на зубной пасте, он заскучал по родине. «Нигде на свете нет таких чудесных домов. И мне наплевать, что они стандартные! Это отличнейший стандарт!»[606]

В Америке настоящей, а не вымышленной, работать Бэббитам – агентам по недвижимости – было выгодно благодаря нехватке жилья и государственному регулированию арендной платы. Одной из причин, по которой жилье стали покупать чаще, было то, что на продажу выставили многие дома и квартиры, предназначавшиеся для аренды, – это оказалось более выгодным. Опрос о причинах покупки жилья, проведенный сразу после окончания Второй мировой войны, показал следующее: 24 % респондентов смотрели на покупку недвижимости как на прибыльное вложение, 11 % хотели «больше независимости». И все-таки на каждого пятого, кто шел за мечтой об «идеальном частном доме», находился один, который был вынужден покупать дом, так как попросту не смог найти жилья для съема. Многие жаловались на то, что арендная плата взлетела до небес, и в конечном итоге купить жилье было дешевле, чем снимать[607]. Поэтому люди не всегда по собственной воле приходили на рынок недвижимости, иногда у них просто не было выхода.

Увеличение числа собственников жилья происходило, конечно, не только в Америке. «Пусть небольшой, но он мой» – строчка из японской версии песни «Мои голубые небеса», популярного джазового хита 1930-х годов[608]. К тому времени модели домов в натуральную величину уже выставлялись на Оксфорд-стрит, словно любой другой потребительский товар. На самом деле ипотека у британцев была даже более щадящей, чем у американцев: первоначальные взносы были небольшими, выплачивать кредит можно было в течение тридцати лет. Первоначальный взнос мог составлять всего лишь 5 % от общей стоимости дома. Важным отличием между Великой депрессией 1929 года и недавним финансовым кризисом 2008 года было то, что в 1930-е годы дешевые кредиты, напротив, помогли британцам выбраться из кризиса. В результате свое жилище появилось у клерков и рабочих. После первоначального взноса в £20 можно было купить дом с тремя комнатами, ванной и кухней общей стоимостью £400. К 1938 году каждая пятая семья рабочего класса владела собственным жильем[609].

Хотя арендная плата и выплаты по ипотеке составляли главные статьи расхода в семейном бюджете, у нас нет достаточной информации об их взаимосвязи с тем, как люди стали тратить деньги. В конце XIX века в английских городах, к примеру, рост арендной платы серьезно превышал рост зарплат, что не могло не притормозить темпы потребления среди представителей рабочих классов. Регулирование арендной платы государством во время Первой мировой войны несколько улучшило ситуацию, но вскоре его отменили. Рост жилищных профсоюзов и постоянные забастовки из-за повышения аренды служили отличным доказательством недовольства граждан. Страны по-разному решали возникшие проблемы. В Бельгии забастовки в 1889 году вынудили правительство заставить национальный сберегательный банк инвестировать в постройку качественного жилья для бедных. Во Франции похожий закон был принят в 1894 году. Власти крупных британских городов выступали за снос трущоб. Результаты оказались неоднозначными. Американские наблюдатели пришли тогда к выводу, что в Британии условия предоставления нового жилья тем, кого выселили, совершенно недопустимы. В Бельгии и Франции в маленьких городках кредиты на строительство находили лучшее применение, чем в больших. Строительство бульваров в Париже или благоустройство Вены привели к тому, что из-за высоких цен многие новые дома оказались вне досягаемости для самых бедных жителей столиц[610].

Если говорить в общем, то в начале ХХ века дома становились больше, чище и комфортабельней, но вместе со всем этим и дороже. Первому поколению жителей муниципальных домов пришлось платить крайне высокую арендную плату – стоило английским рабочим переехать в новые дома в пригороде, как аренда подскочила чуть ли не больше чем на одну треть. В 1928 году треть всех жителей государственных домов в Ливерпуле уже были в долгах – и это еще до начала мирового кризиса. В 1930-е годы рабочие тратили 20–25 % дохода на аренду и отопление; те, кто выплачивал ипотеку, – чуть больше[611]. В Австрии в 1920-е годы уже существовали инициативы по поводу более доступного жилья. Однако в большинстве стран муниципальное жилье, более строгое регулирование арендной платы и социальные выплаты смогли оказать значительную поддержку наиболее бедным потребителям лишь после Второй мировой войны. То, насколько «опасным» социальное обеспечение оказалось для богатых обществ, мы увидим в следующей главе. Начиная с 1970-х годов доля расходов семьи на жилье снова стала расти, по крайней мере в Западной Европе[612].

В общем, строительство нового жилья оказалось палкой о двух концах. Высокая аренда существенно ограничивала покупательную способность. Одна жительница Ливерпуля вспоминает, как в 1927 году она переехала с мужем и маленьким ребенком в новое жилье в пригороде: это было настоящее освобождение, ведь до этого они жили с ее матерью, тетей и кузиной в домишке со всего лишь двумя спальнями. «Все вдруг стало по-другому. Оказалось, что с ванной комнатой, электричеством… и горячей водой жить намного легче». В то же время она вспоминает, что у них вообще не было шкафа. «Мы просто вешали одежду на гвозди, вбитые для картин. Нам приходилось… потому что у нас не было денег на покупку мебели, ведь все деньги уходили на высокую аренду»[613].

Высокая арендная плата вынуждала некоторые рабочие семьи брать ипотеку, хотя не для всех это оказалось правильным решением. Одни были счастливы получить ключи от собственного жилья. Они с радостью тратили деньги, обставляя свои дома и квартиры. По данным американского исследования 1950 года, в домах собственников находилось больше ванных комнат, холодильников, кондиционеров и систем отопления, чем в домах, которые люди снимали[614]. Для других, менее обеспеченных семей финансовое бремя оказалось тяжелее, чем они предполагали. В Великобритании в межвоенный период семьи рабочего класса, переехавшие в пригород, иногда отключали отопление и даже свет, чтобы скопить на следующий ипотечный взнос. Поэтому покупка жилья могла как увеличивать, так и сокращать потребление.

Жители других европейских стран тоже все чаще решались на покупку собственного жилья. В 1960 году каждый второй финн, бельгиец и итальянец владел домом или квартирой; в Великобритании 42 % всего населения являлись собственниками недвижимости. Сегодня в среднем по Европейскому союзу жильем владеет такой же процент граждан, как и в Великобритании (69 %); а Соединенные Штаты (58 %) даже отстают от Бельгии, Италии и Испании (все около 80 %)[615]. Бельгийские и немецкие горнорабочие на протяжении многих поколений тяготели именно к собственности. Даже в тех местах, где люди продолжали отдавать предпочтение аренде, к середине ХХ века частный дом в собственности стал доминирующим типом жилья. В Нидерландах 71 % всего жилья составляли как раз такие частные дома, рассчитанные на одну семью, хотя жило в них всего лишь 27 % населения.

По всей Европе консерваторы, компании-застройщики и верующие реформаторы одинаково воспевали гражданский консьюмеризм: человек, владеющий домом, не безразличен к судьбе своей страны, он становится верным, порядочным гражданином, опорой семьи и гарантией того, что вирус коллективизма никогда не поставит свободу под угрозу. Исключением не был даже Советский Союз под управлением Сталина. В период позднего сталинизма новую элиту – стахановцев, превышающих установленные нормы производства – тоже манил идеал домашнего комфорта. В одном типичном для 1950-х годов рассказе стахановец Дмитрий узнает о выдаче ему квартиры и радуется новому статусу: «Своя квартира! Мир вокруг заиграл другими красками! Свое жилье в Рудногорске имели лишь ударники труда, лучшие инженеры и рабочие. Дмитрию не терпелось пойти с Мариной посмотреть на их новое жилье, но было уже поздно. Все его мысли теперь были об их собственном доме – о новом доме, в котором они начнут новую жизнь»[616].

Стандарты комфорта арендованного и собственного жилья с кухнями в США в 1950–1952 годах

Источник: «Monthly Labor Review» (1954)

Владение собственным жильем являлось лишь частью более масштабной мечты о новой, современной жизни. Современные дома обещали жителям освободить их от традиций, ненужных расходов и усилий. Такой взгляд был более чем популярен среди сторонников прогресса, представителей среднего класса и социальных реформаторов не только в Чикаго и Берлине, но и в Каире, и в Токио. Считалось, что жена должна руководить всеми этими переменами, однако речь шла и о трансформации семьи в более широком смысле. Современная жизнь предполагала три основных идеала, к которым следовало стремиться. Первый идеал – комфорт и чистота. Второй – личное пространство для каждого члена семьи, то есть в доме должно быть столько комнат, сколько в нем живет человек. И, наконец, третий – домашнее пространство следует, словно на фабрике, разделять по функциям и оснащать машинами, чтобы максимизировать эффективность. Насколько эти идеалы можно было воплотить в жизнь, зависело не только от материальных ресурсов семьи, то есть от покупательной способности и размера жилплощади, но и от культурных традиций и привычек. Естественно, что распространение бытовых технологий было неравномерным, однако если мы немного отступим от хронологического освещения событий, то увидим, каким образом и почему эти технологии принимали или, наоборот, отвергали. В итоге нельзя сказать, что произошел полноценный триумф современности, скорее утвердилась некая смесь старого и нового.

Так как современная жизнь в нашем представлении слишком часто ассоциируется в первую очередь со стиральной машиной и другими потребительскими товарами длительного пользования, то нелишним будет отметить, что многие из этих технологий начали зарождаться еще до того, как в доме появилось электричество. Отделение частной сферы от общественной, а потребления от производства можно было наблюдать уже в XVII–XVIII веках в Европе, в домах представителей среднего класса, площадь которых увеличилась, а вместе с ней появились гостиная, кабинет и другие функциональные комнаты. Личное пространство было не только у богатых. Многие социальные реформаторы обвиняли в проблеме бедности именно недостаток личного пространства. Одним из первых проектов, направленных на устранение этого жилищного изъяна, стал проект дома с тремя комнатами, предложенный в 1770-е годы архитектором Джоном Вудом. В таком доме предусматривались пусть не полностью отдельные спальни, но хотя бы отгороженные места для сна[617]. К 1919 году в Америке стандарт «один человек – одна комната» уже применялся в жилье государственных чиновников. Статистическое управление министерства труда США пришло к выводу, что для «типичной семьи» из двух взрослых и трех детей кухня-столовая, гостиная и две «большие, хорошо проветриваемые и освещенные комнаты» являются «минимальным условием достойной, здоровой жизни»[618]. Социальные реформаторы настаивали на том, что семья заслуживает право на комфорт[619]. Даже в Советском Союзе в эпоху Сталина с непростыми реалиями коммунальных квартир пытались бороться инициативами по созданию личного пространства и воспитанию самодисциплины, необходимых для того, чтобы превратить отсталый народ в современных советских мужчин и женщин. Первым делом жены представителей советской элиты, стремясь создать «достойную общественность», поменяли многоярусные койки в рабочих бараках на отдельно стоящие кровати[620].

Все более популярная культура комфорта опиралась на две конкурирующие тенденции, которые хорошо прослеживаются в концепции американского дома середины XIX века. С одной стороны, комфорт видели как эстетическое единение тела человека, его разума и материального окружения. Для таких архитекторов, как Эндрю Джексон Даунинг, веранда одновременно защищала от плохой погоды и была местом, где могла собраться вся семья. Другая тенденция касалась практичности. Такой подход пропагандировала Катарин Бичер, известная своей борьбой за право женщин получать образование. Для нее показателем комфортности жилья являлась удобная и эффективная кухня, а вовсе не веранда, предназначенная для отдыха[621].

Именно Соединенные Штаты совершили промышленную революцию в доме. В 1920-е годы резко возросло количество новых бытовых технологий. К концу этого десятилетия в 18 из 27 миллионов домов было проведено электричество, в 15 миллионах имелись электрические утюги, в 7 миллионах – пылесосы, а в 5 миллионах – стиральные машины. Среди граждан с самым высоким доходом 92 % имели ванную, 63 % – радио, а 83 % – автомобиль. Многие высококвалифицированные рабочие теперь были в состоянии покупать вещи, которые сами и производили. Каждый второй служащий компании Ford, к примеру, имел дома стиральную машину и автомобиль[622]. Тем не менее расовая принадлежность и доход по-прежнему обуславливали неравенство в обществе. К середине 1930-х годов, например, каждая вторая афроамериканская семья имела ванную комнату, но лишь 19 % из них пользовались радио и только у 17 % имелся автомобиль[623].

По сравнению с США Европа, Япония и Канада гораздо медленнее привыкали к устройствам, облегчающим труд. Электрические утюги и пылесосы появились еще до Второй мировой войны, однако большинство семей предпочитали тратить свой наличный доход скорее на радио или новую мебель, чем на стиральную машину. В Западной Европе холодильники и стиральные машины до конца 1950-х годов были почти исключением в семьях среднего класса; в 1957 году меньше 5 % британского и французского населения имели дома холодильник, в то время как в США этот процент был значительно выше – 27 %[624]. Почему показатели так сильно различаются? Отчасти из-за разницы в доходах. Ни один европейский рабочий не получал столько, сколько рабочий на заводе Ford: большая зарплата была обусловлена ранним этапом массового производства и высокой продуктивностью. В 1924 году стиральная машина стоила в среднем $125. К 1934 году ее можно было приобрести за $50 или меньше, что среднестатистический американец с ежемесячным доходом $300 мог с легкостью себе позволить. Во Франции, наоборот, покупка обыкновенного пылесоса лишила бы высококвалифицированного рабочего половины его ежемесячного дохода[625].

Кроме того, важен был не только хороший доход, доступ к электричеству и водопроводу, важно было также убедить людей в том, что вкладывать деньги в эти новые устройства действительно лучше, чем тратить их на развлечения, традиционные празднества или новое платье. В конце концов, как доказали впоследствии экономисты и историки, эти бытовые приборы сэкономили гораздо меньше времени, чем было обещано производителями и рекламой. Автоматическая стиральная машина вовсе не являлась желанной покупкой номер один. В 1950-е годы низшие слои населения предпочитали тратить свои тяжким трудом заработанные деньги на телевизор, а не на технику, сберегающую труд; к 1957 году в доме каждой второй бедной семьи в Великобритании стоял телевизор[626]. Современный облик нашего жилища сложился далеко не сразу: многим предметам, без которых мы сегодня не представляем жизни, на пути к нашим сердцам пришлось преодолевать всякого рода препятствия – экономические, инфраструктурные, культурные.

В первую очередь, конечно, распространение современных технологий зависели от наличия систем обеспечения, от инфраструктуры. Сообщества нередко существовали сразу в нескольких материальных эрах – это хорошо прослеживается на примере любой отдельно взятой семьи. Как мы уже увидели ранее, газ, электричество и водопровод появились не одновременно: внедрение каждой из этих систем происходило через два или три поколения после внедрения предыдущей. Тут и Соединенные Штаты не были исключением. Городская Америка быстро пристрастилась к новому топливу. К моменту Биржевого краха 1929 года в трех четвертях американских домов было проведено электричество, а в каждом втором был газ для готовки[627]. А вот водопровод приживался медленнее. Когда Роберт и Хелен Линд изучали в 1925 году образ жизни жителей города Манси в Индиане для своего знаменитого социологического труда о «среднем городе», то обнаружили, что одна треть всех домов не имела ванной комнаты, в четверти домов не было даже воды из-под крана и канализации, однако эти же самые семьи нередко «пользовались автомобилем, электрическим утюгом и пылесосом»[628]. Подобная обстановка характерна для всей страны. Поражает несоответствие реальности идеальному стандарту комфорта и чистоты, выраженному в формуле «один человек – одна комната». В 1920-е годы в Техасе в 20 % белых и 43 % афроамериканских семей как минимум два человека жили в одной комнате, а иногда и больше. В Нью-Йорке газопровод и электричество стали нормой, хотя в 290 000 комнат не было окон.

Таким образом, строительство этих систем обеспечения не могло автоматически модернизировать быт людей. Даже к концу 1950-х годов в Париже и Бирмингеме у трети всех семей не было собственной ванной. Газ и электричество по-прежнему присутствовали неравномерно не только в разных странах, но и в одном и том же городе или деревне. В странах, в которых газ появился достаточно рано (как, например, в Великобритании), электричеству далеко не всегда приходилось с трудом прокладывать себе дорогу. К 1938 году, к примеру, в британских домах стоял 1 миллион электрических плит, что на четверть больше, чем в германском рейхе; в последнем треть из них принадлежала мастеровым и высококвалифицированным рабочим[629]. Считалось, что, распространяя энергосети, поставщики электричества самостоятельно создавали спрос на свой товар[630]. Однако это вовсе не было легко или просто. Управляющие электрических станций пытались изо всех сил стимулировать бытовое потребление энергии: дело в том, что огромное количество энергии оказывалось неиспользованным вне промышленных часов пик. Они предлагали, к примеру, ночные тарифы и специальные скидки за большее потребление электричества. В то же время за пределами США новая форма энергии не спешила завоевывать города и страны. В 1950-е годы большинство европейских семей использовали электричество в основном только для освещения.

Вместе цены и привычки служили серьезным препятствием. К розеткам и выключателям относились с подозрением: они были непонятными новшествами. В Германии в 1928 году в одном руководстве было написано следующее: «Единственной функцией выключателя является включать или выключать электричество. Казалось бы, очевидно – но это не так! Некоторые домохозяйки вешают на выключатель веник, авоську или даже тяжелое пальто». А ведь выключатели могут нагреваться. В конце автор приводил список из десяти запретов: «нельзя трясти лампы и другие электрические устройства, а также бросать их» (№ 8) и «нельзя менять лампочку при включенном электричестве, так как лампочка может взорваться, а вас ударит током!» (№ 9)[631]. Однако после Второй мировой войны, в период масштабного восстановления и перестройки европейских городов именно потребители зачастую требовали от архитекторов и коммунальных служб предоставить им больше электричества, а не наоборот. В немецком исследовании 1964 года говорится, что в 41 % всех немецких квартир имелась одна розетка – на кухне; в 4 % не было ни одной розетки. Да и электрические цепи частенько были неразветвленными. Неудивительно в этой связи возмущение современника: «Что это за комфорт, когда для того, чтобы включить утюг, человеку приходится выключать радио?»[632]

Если говорить обо всем мире, то в других частях света модернизация проходила схожим образом. В 1920-е годы в Шанхае, например, городской совет активно продвигал электрические плиты и радиаторы, выставляя их в витринах Нанкинской улицы и предлагая особые условия покупки; общий спрос на киловатты был в Шанхае таким же, как в европейских городах. Среди богатых электрический «аппарат для приготовления пищи» пользовался большой «популярностью, несмотря на то, что слуги не всегда понимали, как правильно им пользоваться»[633]. Однако в домах обыкновенных людей дела обстояли иначе. В большинстве муниципальных домов типа «ли» (li) домовладельцы совершили невероятные по масштабу преобразования: многие комнаты были разделены, пристроены чердаки, достроены дополнительные помещения и даже целые этажи. Все это делалось для того, чтобы разместить в доме как можно больше людей и получить максимум прибыли с аренды. К 1935 году в домах, которые когда-то предназначались для одной семьи, теперь проживало в среднем 24 человека – на каждого приходилось чуть меньше 3 м². Неудивительно, что в таких стесненных условиях кухню сдавали в качестве жилого помещения. Получилось, что вместо того чтобы стать более функциональной, кухня вообще перестала существовать[634].

Но даже там, где функционального комфорта можно было достичь, ему зачастую сопротивлялись или переделывали его под себя. Энергетические компании и производители электротоваров быстро сообразили, что преимущества газа и электричества вовсе не так очевидны для потребителя, как им того хотелось бы. Их необходимо было разрекламировать. Первая электрическая кухня была представлена на Всемирной выставке в Чикаго в 1893 году. В межвоенный период в некоторых городах Европы работали рестораны с открытой кухней, чтобы показать посетителям, как готовить еду с помощью электрической техники[635]. Шедевром современного дизайна была «франкфуртская кухня» 1926 года, созданная австрийкой Маргарете Шютте-Лихоцки – первой женщиной, получившей в Австрии архитектурное образование. Кухня была площадью 1,9 × 3,44 метра. На этой мини-фабрике все было функциональным, начиная с электрической плиты и сплошной линии рабочей поверхности и заканчивая высотой шкафов. Благодаря встроенным выдвижным ящичкам для сахара и муки домохозяйке больше не нужно было тратить время на то, чтобы открывать шкаф и искать нужный продукт; все ящики были сделаны из алюминия, за исключением контейнера для муки, сделанного из дуба, чтобы не завелись жучки. Откидная гладильная доска крепилась к стене. Даже потолочный светильник прикреплялся к подвижному рельсу[636]. Как и современные кухни, это помещение имело лишь одну функцию: оно предназначалось единственно для приготовления еды, а не для приема пищи и не для общения. Тут не было ни одного лишнего сантиметра. У всего имелось свое место и своя цель, словно действия среднестатистической домохозяйки должны были совершаться в определенном ритме в соответствии с результатами исследований трудовых движений.

Правда, домохозяйки роботами не были. И жили они в совершенно разных условиях, у каждой было собственное представление об идеальной кухне. Эмалированные мойки лучше, чем стальные, а гладильная доска должна быть переносной, заявило одно нидерландское объединение домохозяек планировщикам в Гааге[637]. Да и компании-застройщики, производители бытовой техники и пропагандисты образа идеального дома не соглашались с новым дизайном. Современная кухня, рекламируемая в Шанхае в 1920-е годы, сильно отличалась от «франкфуртской». Это было большое помещение с электрической плитой и раковиной, однако без столешницы и встроенных шкафов. В Лондоне в межвоенный период активно рекламировали американскую трудосберегающую бытовую технику, однако сплошных столешниц здесь тоже не было; первая кухня в форме латинской буквы «L» появилась лишь в 1949 году. Даже в Калифорнии встроенная кухня не сразу завоевала сердца дизайнеров. В Париже организаторы ежегодной Выставки отечественного искусства посчитали, что функционализм не подходит буржуазии: ведь кухни соседствовали с гостиными и столовыми, выполненными в стиле эпохи Людовика XV[638].

«Франкфуртская кухня» стала кульминацией развития современного функционального дизайна. Однако на жизни простых людей тогда это никак не повлияло. Было установлено всего лишь 10 000 кухонь подобного типа. Для большинства людей (и жилищно-строительных кооперативов) эта кухня, словно «Порше», относилась к разряду недосягаемых вещей – на ее установку мог уйти весь годовой доход обычного франкфуртского рабочего. Даже в 1968 году лишь у каждой третьей немецкой семьи имелась стандартизированная встроенная кухня. Идея о том, что кухня может быть красивой, тоже далеко не сразу нашла отклик в сердцах людей. В 1963 году на немецкой выставке «Информа», посвященной идеальному дому, Грете Майер-Элерс, первая женщина – профессор по домашнему дизайну в Берлине, настаивала на том, что кухня – это в первую очередь «рабочее место». Она говорила, что с трудом представляет себе, как домохозяйки должны готовить клецки с печенью и картофельные оладьи на кухне, где все поверхности сделаны из матированной стали и пластика[639].

Для рабочих в 1930-е годы привычной была такая обстановка, какая была у семьи Манн в Берлине, которая делила квартиру с четырьмя другими семьями. Чтобы добраться до своей спальни, чете Манн и их дочерям нужно было пройти по коммунальному коридору. Туалет был общим, коридор нужно было прибирать по очереди, из-за чего частенько возникали конфликты. У Маннов была своя кухня с водой и газовым счетчиком, однако отсутствовал холодильник. «Всю еду, которую приносили домой, нужно было есть сразу, иначе она могла испортиться», – вспоминает Хилла, одна из дочерей. Кухню использовали не только для готовки. Именно в ней, по сути, и жили Манны. Это была единственная отапливаемая комната, в ней стояла кровать, на которой лежала подушка, украшенная вышивкой матери, а на стене висел ковер с птицами и цветами, «добавлявший комнате уюта». Напротив окна с занавесками стоял стол, сделанный отцом. Под ним находилась полоскательница. Рядом со столом – белый шкаф. Наверху стеклянные дверцы, чтобы показать гостям хороший фарфор, а внизу дверцы деревянные, чтобы спрятать от их глаз алюминиевые кастрюли, простую посуду и столовые приборы с луковым узором, купленные за накопленные марки в сети магазинов «Кайзерский кофе». Комната освещалась одной керосиновой лампой. Предметы, которыми владело семейство, отлично демонстрируют, что обыкновенные люди совершенно спокойно использовали как купленное, так и сделанное своими руками. В гостиной стоял шкаф с зеркалом, в котором хранилась одежда, стулья ручного плетения, репродукция Рембрандта висела рядом с семейными фотографиями и пейзажами, написанными отцом. Далее книги, пластинки и собранный самостоятельно граммофон (когда музыка умолкала, сосед за стенкой, бывало, кричал: «А ну-ка давай еще!»)[640].

Не только в Берлине люди покупали домой современные потребительские товары лишь для того, чтобы подчеркнуть свою принадлежность к местной культуре. В начале XX века мода на новые товары распространилась по всему миру. В Каире дом буржуа рассматривался как микрокосм новой нации, оставляющей позади традиции и полигамию. Руководства по дизайну интерьера советовали покупать мебель в европейском стиле, а от восточных ковров бежать как от чумы. Нагромождения вещей в коридорах стоит избегать, отдавать предпочтение удобным стульям. Хотя современность не должна быть при этом чересчур аскетичной. Приветствовались мебель в стиле эпохи Людовика XIV и английские чайные наборы. А вот ширмы, «которые обычно вешали при входе в гарем», нельзя было использовать ни в коем случае. Но на самом деле многие семьи среднего класса примешивали к этим западным идеалам что-нибудь восточное. Одежду шили по парижской моде, однако использовали гладкие и блестящие восточные ткани, а не британскую шерсть. Девушки играли на пианино, украшенных перламутровыми мозаиками и резьбой по красному дереву, а иногда и снабженных дополнительной педалью для звуков мандолины[641].

Западные товары проникли намного глубже в африканские сообщества, чем принято считать. В Африке к югу от Сахары народ дуала, местная этническая элита в Камеруне, были торговцами и работали клерками на французских колонистов в межвоенный период, что позволяло им тратить значительные суммы на дома, автомобили и велосипеды[642]. Сегодня уже нет трущоб Руиярд в Йоханнесбурге площадью 1000 квадратных ярдов (примерно 836 м²), они были снесены. Но в 1930-е годы именно здесь наблюдались резкие изменения в материальной культуре[643]. Чем дольше люди жили здесь, тем больше западных товаров они хотели иметь. Тут стояли европейские кровати, шкафы, столы и стулья, пианино и граммофоны; на окнах висели ситцевые занавески, на полу лежал линолеум, даже кинозвезды западного мира смотрели с фотографий в рамках на стенах, оклеенных обоями. У большинства семей был либо граммофон, либо велосипед, либо швейная машинка, либо сразу несколько вещей. Женщины любили проводить время за вышивкой. Молодые девушки пользовались помадой. Мужчины пили пиво. Менялось буквально все – как люди сидели, спали, ели и выглядели. Горшки и кастрюли для «приготовления кукурузной каши» приходили на смену ступке и пестику из дерева. Эллен Хеллманн, антрополог, жившая в Руиярде, и первая женщина, получившая докторскую степень в Витватерсрандском университете, рассказывала, что местные неоднократно говорили ей о том, что «европейский способ приготовления мяса намного лучше местного». На новые товары всегда не хватало денег. Едва ли кому-то удавалось скопить что-то. Большинство семей тратили то, что им удавалось совместно наскрести при еженедельной зарплате в 20 шиллингов на взносы по купленным в рассрочку граммофонам или мебели. Одна семья, говорящая на языке сото, тратила на выплаты по шкафу столько же, сколько тратила на аренду жилья. Велик соблазн увидеть в описываемом еще одно печальное доказательство того, как западный консьюмеризм подавил традиционную культуру. Однако Хеллманн не согласна с таким взглядом. Она считает, что возникала «новая смешанная культура», а вовсе не копия западной. У половины семей дети жили в сельской местности, так что они постоянно находились в контакте с племенным бытом, в свою очередь посылая в деревни одежду и мебель. Как среди бедных в Йоханнесбурге, так и среди богатых в Каире западная культура потребления встраивалась в местную культуру, и в процессе рождались новые ценности и привычки.

Революция в быту изменила не только то, что человек делал руками, но и то, что он слышал. В особенности на Западе зрение долгое время считалось главным чувством человека, и распространение потребления осуществлялось вначале исключительно через стимуляцию зрительного восприятия – то есть через модные журналы, витрины, яркие огни города. Граммофон и радио добавили в жизнь звука. Они буквально «раскрыли» уши людей. Если культ чистоты закрывал человека от внешнего мира, то радио, наоборот, громогласно вещало в гостиных о новых мирах грез.

Изначально граммофон и радио вовсе не задумывались как инструменты развлечения. Эдисон впервые представил фонограф публике в 1877 году. Первые граммофоны использовались для различных целей, в том числе для диктовки, предоставления свидетельских показаний в суде, для того, чтобы вновь услышать голос близких людей, ушедших в мир иной. Граммофонная компания «Колумбия» в 1890 году предложила композиторам искать вдохновение с помощью своих услуг – они готовы были проигрывать сочиненную ими музыку задом наперед. Во Франции киностудия «Пате» представила специальные музыкальные автоматы, у которых люди могли прослушать песню за 15 сантимов. Компании «Граммофон Ко» и «Виктор» уже открыли звукозаписывающие студии в Сингапуре и Мексике в 1903–1904 годах; именно тогда парижская студия звукозаписи пообещала Клоду Дебюсси обессмертить отрывки из его оперы «Пеллеас и Мелизанда», чем поразила композитора до глубины души. Диски начали вытеснять восковые граммофонные цилиндры еще до Первой мировой войны. Хотя вплоть до 1918 года можно было записать лишь три октавы.

Настоящий бум произошел в 1920-е годы. В 1927 году в Соединенных Штатах было продано 104 миллиона дисков. Один только оперный певец Энрико Карузо принес $2,5 млн звукозаписывающей компании «Виктор». Некоторые артисты боялись, что граммофоны в домах приведут к тому, что живая музыка станет неинтересна публике. Однако все случилось совсем наоборот. Граммофон и радио повысили популярность живых выступлений, так как многие люди приобщились к чарльстону, блэк-боттому и другим модным танцам, ведь теперь можно было репетировать дома. На Малайском архипелаге индустрия звукозаписи использовала мероприятия на стадионах для продвижения невероятно популярной в то время певицы Мисс Соелами, «непревзойденной исполнительницы керончонга на всем острове Ява»[675].

Однако метаморфоза, произошедшая с радио, впечатляет еще больше: из хобби мальчишек оно превратилось в развлечение для всей семьи. В период между 1901 годом, когда Гульельмо Маркони послал первые сигналы на другой берег Атлантического океана, и началом Первой мировой войны тысячи мальчишек учились собирать приемники и отправлять сигналы с использованием азбуки Морзе. В 1920 году 15-летнему Гарольду Робинсону удалось отправить сигнал из своего дома в Нью-Джерси в Шотландию. В начале 1920-х радио представляло из себя наушники и самостоятельно собранный детекторный приемник. Появился новый тип людей – радиолюбители; школьным учителям также понравилось экспериментировать с радио. Мальчишки копили, чтобы купить детали для приемника в местных магазинах. К 1922 году в Соединенных Штатах было 600 000 радиолюбителей[676]. Примерно 20 000 станций на низких радиочастотах были заняты американскими детьми. В Гетеборге и других европейских городах открывались радиоклубы, в которые вступали тысячи людей. И в Европе, и в Америке школы играли важную роль в распространении нового хобби. В Пруссии почти половина из них принимала участие в школьном радио – школьникам предлагалось сбалансированное сочетание музыки, литературы, географии и иностранных языков; многие приемники принадлежали учителям[677]. В Штатах при университетах и сельскохозяйственных колледжах открывались специальные радиокурсы. Радио стало непревзойденным педагогом, подчеркнул в 1924 году Джон Тайгерт. Оно не только возбуждает интерес к окружающему миру, но и так хорошо «учит бережливости, ловкости и науке, что даже лучшие преподаватели нашей страны могут ему позавидовать»[678].

Страничка из люксембургского журнала 1932 года для радиолюбителей дает нам представление о том, какими навыками и знаниями должен был обладать человек, задумавший собрать трехламповый приемник с громкоговорителем. Чтобы иметь возможность слушать Страсбург или Рим по вечерам, человеку требовалась внешняя антенна длиной как минимум 25 метров и 10 метров в высоту с напряжением как минимум 120 вольт. Если громкость была слишком низкой, в журнале советовали использовать карандаш и ластик, чтобы добавить или убрать графит с резисторов низкочастотного усилителя. Если вы смотрели комедийную короткометражку «Безудержный» (1930) с Лорелем и Харди, то знаете, что даже сама установка антенны могла окончиться катастрофой. Из радио на батарейках частенько вытекала кислота – прямо на шкафы и ковры. Лишь в конце 1920-х годов были представлены полностью электрические модели, например радиола 17 в 1927 году, и тогда же внешние кабели, лампы и громкоговорители спрятали в деревянный корпус, как, например, в «Телефункензупер 653» 1931 года (см. Иллюстрацию 33). Защищенное корпусом и снабженное удобным переключателем радио теперь отлично смотрелось рядом с другой мебелью, и вся семья собиралась вечером в гостиной, чтобы послушать его. Мужская безделушка перекочевала из подвала в главную комнату дома[679].

Трудно оценить размах распространения радио в первые годы его существования. В 1925 году и в Дании, и в Нидерландах было по 25 000 приемников. К 1936 году в Дании их число увеличилось до 660 000, в Нидерландах – до 940 000. На одну семью здесь приходилось примерно одно радио – так же, как и в Соединенных Штатах; в Аргентине радио имел каждый десятый[680]. Вначале радио можно было слушать только в одиночку, теперь же оно объединяло людей. А в центре этого объединяющего опыта находилась семья: чем больше она была, тем больше времени члены семьи проводили за прослушиванием радио[681]. Вскоре, однако, радио можно было услышать не только в гостиной. К конце 1920-х годов «Озарк» и другие компании-производители начали рекламировать портативные радиоприемники: «Путешествуйте, рыбачьте, охотьтесь вместе с радио. Пусть отпуск запомнится»[682].

Кроме того, радио улучшило отношения с соседями. Иногда приемник слушали все вместе. Люди нередко брали радио с собой, когда отправлялись в гости или на работу: «Вместе с радиолой никому не будет одиноко». Генрих Вебер с гордостью вспоминал, как в детстве (начало 1930-х) в его родном Хильдесхайме отец просил его поставить радиоприемник на подоконник, чтобы все соседи могли послушать. В Южной Каролине к первым владельцам радио нередко приходил послушать передачи чуть ли не весь город[683].

Граммофон и радио изменили звуковую среду и чувствительность к шуму по всему миру. Один щелчок – и радио прогоняло тоску и тишину. Впрочем, оно могло принести не только радость, но и бессонные ночи. В 1934 году законодательный совет Сингапура принял указ, запрещающий включать граммофоны и радиоприемники после полуночи без разрешения полиции[684]. Недовольство высказывало и кое-что другое. В то время чувствительность трансформаторов была так высока, что прием радиосигналов с легкостью прерывался, если соседи включали какой-нибудь электроприбор. Согласно исследованиям, примерно одна треть из нескольких тысяч заявленных неполадок с приемниками в то время происходила по вине его хозяев или соседей. Некоторые соседи пытались вести войну против шума, используя в качестве оружия свои электроприборы. Дания одной из первых (1931) приняла закон, защищающий слушателей. В Германии предусматривались даже штрафы для тех, кто намеренно включал утюг или пылесос, чтобы помешать соседям слушать радио[685].

На ежедневную жизнь людей радио оказало чрезвычайно сильное влияние, которое не идет ни в какое сравнение с предыдущими попытками государства изменить распорядок дня с помощью, например, реформы одежды. Люди меняли свое расписание, чтобы успеть послушать любимую передачу. Некоторые священники понапрасну тратили силы, призывая бойкотировать вечерние передачи по воскресеньям[686]. Общественные радиостанции, такие как BBC (основана в 1922 году), запускали «Детский час» – специальную передачу для воспитания подраставшего поколения граждан. Слушать радио можно было, параллельно занимаясь другими домашними делами и даже получая от них удовольствие. Вот как одна женщина написала в 1925 году: «Мытье посуды больше не кажется нудной работой, да и под энергичный джаз дело спорится быстрее»[687]. Для людей с низким уровнем образования и дохода радио стало главным досугом. Впрочем, почти половина американских женщин с университетским образованием тоже слушала радио каждый вечер в течение двух часов или больше. Первые опросы американских радиослушателей демонстрируют, что женщины слушали радио почти постоянно в течение всего дня: «Ох, поверьте, радио составляет мне отличную компанию, я никогда не чувствую себя одиноко, когда нахожусь одна дома»[688]. Мужчины слушали радио, как правило, за завтраком или по вечерам. Дети лежали по ночам без сна, раздумывая над тем, что они услышали по радио перед сном. Поговаривали о том, что детям стали чаще сниться кошмары, тем не менее большинство родителей сами приучали детей слушать радио. Казалось, радио не только обучает, но и делает жизнь дома насыщенней. Вот почему радио так привлекало многих – оно предотвращало конфликты, наполняло тишину звуками и собирало всех членов семьи в одной комнате: «Если б у нас не было радиоприемника, мы не были бы семьей»[689].

Главный критик радио родился по ту сторону Атлантического океана. Им был Теодор Адорно, немец еврейского происхождения, философ и музыковед. Адорно эмигрировал из нацистской Германии в Нью-Йорк, где стал директором научно-исследовательского проекта радиовещательной компании. Финансировал проект Фонд Рокфеллера, а руководил им еще один эмигрант, австриец Пол Лазарсфельд. Именно во время работы над этим проектом Адорно окончательно убедился в «социальном авторитаризме» радио[690]. Это весьма важный момент для нашего исследования, и не только потому, что идеи Адорно послужили основой марксистской критики индустрии культуры, после 1945 года породившей – благодаря Франкфуртской школе – новое поколение критиков. Эти идеи, кроме этого, служат отличным доказательством того, как марксистский фокус на производстве в сочетании с эмоциональностью, присущей европейской интеллектуальной элите, может даже выдающегося мыслителя, такого как Адорно, ввести в заблуждение относительно нового медиума потребительской культуры.

Для Адорно все было всерьез, особенно культура. Он не любил веселиться. Он признавал лишь ту музыку, которую можно назвать «идеальным произведением искусства» (нем. Gesamtkunstwerk), и слушать ее нужно было, полностью погружаясь и критически анализируя. Все остальное – не более чем пассивное развлечение. Но вовсе не дурной вкус большинства людей так страшил Адорно. Легкая, популярная музыка была, по его мнению, частью капиталистической стратегии по производству однообразных новинок во всех сферах жизни, уничтожению творчества и свободы. Получалось, что от любой популярной песенки до фашизма рукой подать.

Жизненный путь Адорно был неразрывно связан с его теориями. Он родился в 1903 году. Его мать, певица Мария Кальвелли-Адорно, была наполовину француженкой, наполовину итальянкой и выступала в Венской опере; его отец, еврей, владел компанией по продаже вина. Дома во Франкфурте жизнь строилась вокруг пианино. Тедди, единственный ребенок в семье, играл дуэты, учился игре на скрипке, посещал консерваторию и даже сочинил несколько струнных квартетов и концертов для фортепиано. Робкий и не по годам умный, Адорно выглядел словно артист-интеллектуал: часы он носил не на руке, а в кармане, на цепочке. Его первый опыт в написании музыки в начале 1920-х годов отражал юношеское самомнение Адорно и его убежденность в том, что лишь истинное искусство, свободное от буржуазных настроений, способно спасти человечество от вымирания. Даже Стравинский был недостаточно хорош; Адорно крайне негативно отнесся к его «Истории солдата», назвав ее «унылой богемной выходкой»[691]. Спасение сулила лишь додекафоническая музыка. В 1925 году Адорно отправился в Вену учиться у Альбана Берга. Иными словами, этот человек был музыкальной версией Бруно Таута с уклоном в марксизм: коммерческая банальщина и буржуазные безделушки должны были, по его мнению, исчезнуть.

Радио, приходил к выводу Адорно, является «наркотическим» громкоговорителем буржуазной системы. Оно отвечало за «ретрогрессивные течения в музыке, за обилие фетишизма, который губит истинную музыку, за раздутие развлекательной сферы, которая не оставляет ей места». Подобный снобизм невероятно раздражал начальника Адорно, Лазарсфельда, и он даже спросил Адорно, не является ли настоящим фетишизмом его любовь к латинским изречениям. Мысль о том, что жена фермера будет слушать Бетховена, протирая пыль, приводила Адорно в ужас. Радио разрушило симфонию как коллективный опыт, считал он. Оно приватизировало музыку, превратив ее в еще один «предмет мебели». Классическая музыка оказалась «опошлена», ее разбили на узнаваемые мотивы, и теперь она была не более чем «готовым продуктом, который можно употребить, прилагая минимум усилий». С увеличением пропасти между серьезной и популярной музыкой люди все дальше отходят от осознанности и свободы. Чем религия являлась для Маркса, тем коммерческая культура была для Адорно – опиумом для народа. С помощью популярной или, как он называл ее, «вульгарной» музыки, к которой Адорно относил и джаз, буржуазное общество убаюкивало людей до состояния послушных рабов[692].

Адорно писал теорию, но не провел ни одного практического исследования. Однако его анализу удалось превратиться в своего рода догму, заставившую представителей следующего поколения сыпать готовыми проклятиями в адрес потребительской культуры. Именно поэтому необходимо осознать всю неправоту его позиции. Радиослушатели, как выяснили американские исследователи в 1930-е годы, были невероятно активны. Особенно мужчинам радио прививало любовь к музыке. «Мне всегда нравилась музыка, – говорил один сапожный мастер итальянского происхождения, – но у меня не было возможности слушать хорошую музыку, и поэтому я не мог по-настоящему наслаждаться ею. Теперь же у меня есть радио, и я услышал большинство великих произведений. Если бы не радио, я бы никогда не смог испытать столько радости». Некоторые, впрочем, стали меньше играть на пианино: «Теперь мне слишком отчетливо слышны мои ошибки»[693]. В общем и целом радио и граммофон подтолкнули огромное число людей заниматься музыкой, привели к росту популярности новых музыкальных течений, например, джаза, увеличили количество оркестров. Иногда записи помогали в борьбе за независимость, как, например, во время первого раздела Бенгалии в 1905 году, когда индийские националисты призывали бойкотировать британские товары. Вместо того чтобы приводить к единообразию, которым так пугали, радио открывало двери для совершенно различных жанров и аудиторий, в том числе и для народной музыки, находившейся на грани исчезновения. Шведский машинист, работающий в Норвегии, настраиваясь по вечерам на волну «Стокгольм-Мутала-Йенчепинг», был невероятно счастлив, слушая песни своего детства на диалекте тех мест, где он вырос. Многие радиостанции вещали на местных диалектах вплоть до 1935 года, пока шведское правительство не взяло радио под свой контроль[694]. В Японии радио подарило вторую жизнь традиционным музыкальным инструментам и жанрам фольклора; на Малайском архипелаге – керончонгу; в Соединенных Штатах радио популяризировало блюз и народную музыку, а также патриотические песни. Уже в 1930-е годы чернокожие семьи могли слушать чернокожих ведущих и негритянскую музыку по радио[695]. В течение недели американской публике предлагалось свыше 30 000 часов музыкальных программ[696]. Радио вело не к единообразию, а к изобилию вкусов.

То, как и что люди потребляли, не вписывалось в ранние теории массового производства. Недостаток мысли Адорно в игнорировании того, что радио делало для разума людей. Слушать радио означало приобретать новый, эмоциональный опыт. В особенности для мужчин радио открыло целый мир неведомых ранее чувств. Многие первые радиослушатели даже выключали свет, чтобы ничто не мешало воспринимать музыку. Большинство людей слушали радио у себя дома, однако во всех остальных аспектах оно являлось чем угодно, но только не частью личной сферы. Все, кто в конце 1920-х годов утверждал, что радио будет интересно лишь «людям, изолированным от общества, например фермерам, слепым, тем, кто почти не слышит», вскоре убедились в своей неправоте[697]. Радио развивало воображение. Без реального оркестра перед глазами или группы актеров слушателю приходилось самому представлять музыкантов и сцену. У некоторых в голове возникал настоящий воображаемый театр. Одно из первых исследований влияния радио на психику сравнило опыт слушателя с процессом, когда люди, лишившись зрения, учатся познавать мир вокруг них с помощью слуха. Эти «упражнения в визуализации помогают взрослым вернуть ту силу воображения, которой они обладали в детстве»[698].

Те, кто слушал радио с утра до ночи, делали это вовсе не из-за «вакуума» в своей жизни, утверждала Герта Херцог, исследовательница и жена Лазарсфельда; не существовало доказательств того, что активные слушатели перестали ходить в клубы и церкви. Просто теперь дом стал чем-то вроде двери в виртуальный мир общения. Радио создавало чувство единения с тысячами других людей, в эту же секунду слушающими ту же программу. Для некоторых людей сериалы наподобие «Голдбергов» – ежедневной 15-минутной мыльной радиоперы – были возможностью отвлечься от семейных проблем. Других подобные передачи успокаивали, люди «чувствовали себя лучше, зная, что у других тоже бывают проблемы». Герои становились друзьями, которые лучше реальных друзей. «Друзья такие непредсказуемые… А на ребят из передачи можно положиться»[699]. Многие люди чувствовали, что они учатся на радиосериалах – узнают про этикет, лучше понимают, как воспитывать детей и почему муж приходит с работы в дурном настроении[700].

XVIII век приписывал «наблюдателю» главную роль в прививании вежливости. Представляя себя на месте другого, человек быстрее учился сочувствовать. Людей призывали наблюдать за собой и оценивать свое влияние на других. Радио с вежливостью связано не было. Тем не менее в нем можно разглядеть новую версию «наблюдателя» ХХ века – культурного преемника личного дневника и разговорного клуба. С помощью пробудившегося воображения люди развивали в себе общественную солидарность и проигрывали в голове социальные роли. Слушая радио, человек расширял свой эмоциональный кругозор, учился радоваться за незнакомых ему людей и переживать их боль вместе с ними.

Ей было девятнадцать, и она была счастлива, что смогла выжить. Хайди Симон родилась в тот год, когда к власти пришел Гитлер. Ее родной Франкфурт-на-Майне оказался среди городов, которые союзники бомбили особенно сильно; в 1944 году от бомбардировок погибли тысячи людей, а половина осталась без дома. Теперь, в 1952 году, Хайди победила на конкурсе любительской фотографии, призванном показать результаты плана Маршалла. Город только-только начали восстанавливать. Таблички и плакаты отражали суровую реальность послевоенной Европы: «Хлеб для всех», «Нет голоду», «Новые дома». Хайди выиграла один из лучших призов – ей должны были выслать мотороллер фирмы Vespa и денежную премию. Чиновники из министерства по делам плана Маршалла были немало удивлены, получив ее ответ. Хайди писала, что очень рада своей победе и не хочет показаться «невежливой», но, честно говоря, ей хотелось бы получить «Ламбретту», а не «Веспу». Она весь год, писала Хайди, «страстно» мечтала о «Ламбретте». Министерство, тем не менее, не пошло Хайди навстречу и прислало ей «Веспу»[708].

Эта история молодой Хайди Симон, спрятанная в архивах ФРГ, напоминает нам о том, как крупные исторические события пересекаются с материальной жизнью и мечтами обычных людей. План Маршалла являлся важным этапом в восстановлении Европы и повинен в развязывании «холодной войны» между Востоком и Западом, однако те, кто получал помощь, были отнюдь не пассивны. Страстное желание Хайди, живущей среди развалин, иметь самую модную марку мопеда ставит под вопрос традиционное представление о том, что потребительское общество являлось результатом резкого экономического роста в эпоху изобилия – с середины 1950-х по 1973 год. Оно также идет вразрез с порою бессознательным представлением о том, что люди начинают мечтать о вещах для подтверждения своего статуса, общения и просто удовольствия лишь после того, как они удовлетворили свои базовые потребности: еда, жилище, безопасность и здоровье. Тот факт, что психологическая модель «иерархии потребностей» американца Абрахама Маслоу, предложенная им в 1943 году, стала особенно популярна именно с распространением общества изобилия, далеко не случайность. Если следовать его теории, то Хайди Симон должна была попросить прислать ей вместо «Веспы» кирпичи, цемент и, возможно, несколько сберегательных облигаций, но уж никак не более модную «Ламбретту» с объемом двигателя 123 см³ и уникальной блестящей рамной конструкцией.

В эпоху «холодной войны» общество потребления стало «визитной карточкой» Америки. Появились разговоры о том, что потребление, демократия и капитализм не могут существовать друг без друга. Общество потребления можно было восхвалять за распространение свободы или обвинять в пропаганде бездушного эгоистичного материализма, однако все современники единогласно сходились на том, что общество потребления – явление совершенно американское. Именно в этот период были разработаны первые модели общества потребления, среди наиболее известных – модель, описанная Джоном Кеннетом Гэлбрейтом в его бестселлере «Общество изобилия» (1958). Соединенные Штаты преподносились в нем как новое общество, в котором людей заставляют потреблять больше и больше, чтобы машина производства никогда не останавливалась, и все это идет в ущерб общественному благосостоянию, окружающей среде и счастью людей. Эта модель оказала серьезное влияние на то, что следующие поколения думали и говорили о потреблении. Она до сих пор служит основой мировоззрения многих современных критиков, которые видят причину возникновения опасного «потребительства» в резком экономическом росте США после 1945 года. Во время неолиберальных 1990-х говорили примерно то же самое, однако приветствовали возможность выбора и свободные рынки. В связи с закатом нашей эры изобилия в 2009 году и упадком Америки у нас появляется возможность взглянуть на ситуацию шире.

В золотое время между 1950 годом и началом 1970-х (немецкое «экономическое чудо», «славное тридцатилетие», «невидимая революция») годовой экономический рост в Западной Европе поднялся до 5 %, достигнув беспрецедентного уровня за всю историю. Изобилие, однако, явилось следствием ряда таких масштабных событий, как Первая мировая война (1914–1918), Великая депрессия (1929–1931), усиление тоталитаристских режимов и еще одна более жестокая Вторая мировая война (1939–1945). Исследуя взаимосвязи между этими событиями и эпохами, мы вовсе не надеемся найти какое-либо простое объяснение всему произошедшему. Часть тенденций, например, появление пирожных и кока-колы в 1950-е годы, можно рассматривать как немедленную реакцию, в данном случае освобождение от карточной системы и режима строгой экономии. Однако нельзя сбрасывать со счетов и долгосрочные тенденции. На политику, культуру и ежедневную жизнь обыкновенных людей в 1950-е и 1960-е годы огромное влияние имели 1930-е. Молодые родители, которые в 1950-х обустраивали свой дом, покупали первый телевизор и первый автомобиль, являлись детьми Великой депрессии. Фашизм продолжал пугать Европу еще много лет после разгрома нацистов: элита боялась, что массовое потребление может воскресить его. В свою очередь, межвоенный период сыграл важную роль для усиления мощи потребления и в общественной, и в частной сферах.

Тяжелые времена питали мечты о лучшей жизни – и в кинотеатрах, и в залах заседаний. На 1930-е пришлись золотые годы потребительской активности. Ранее, в Викторианскую эпоху, потребитель обрел голос. Теперь же в странах, восстанавливающихся от войны, инфляции и мирового кризиса, люди начали благоволить политикам и социальным реформаторам, ставящим на первое место интересы потребителя. Все массовые идеологии обещали своим сторонникам лучшую жизнь и разрабатывали стратегии, чтобы заставить потребление работать на них. Это касается как прогрессивного «Нового курса» Рузвельта, так и нацизма, и сталинизма, а также национальных колониалистов и народных империалистов. Несмотря на то, что обещания далеко не всегда выполнялись, люди привыкли им верить и желать большего. Даже режимы, для которых были характерны низкий экономический рост, экспроприация и использование ресурсов захваченных территорий, сыграли определенную роль в увеличении потребления.

Современные сообщества вступили в ХХ век с идеальным представлением о раздельных сферах. Культура должна существовать отдельно от торговли, частная жизнь – от общественной, мужская сфера – от женской, разум – от эмоций. У каждого общественного класса имелись свой рацион, своя одежда и развлечения. С ускорением потока вещей и новых вкусов придерживаться этих разграничений стало все сложнее. В этой связи изобилие превратилось в арену боевых действий в 1950–1960-е годы. Общества, привыкшие довольствоваться малым, внезапно обнаружили, что их окружает слишком много вещей, и начали выражать по этому поводу беспокойство. И все же стоило однажды связать идеал свободы с личным стилем жизни, как потребление проникло в каждую сферу. Многие стали видеть в нем освобождающий процесс самопознания, к которому может приобщиться любой. То, что это фундаментальное расхождение в ценностях привело в конечном счете к компромиссу, а не к классовой борьбе или контрреволюции, стало одним из наиболее значимых итогов ХХ столетия. Разные идеологии обещали людям одно и то же – более высокий уровень жизни. В какой-то момент настало время ловить идеологических лидеров на слове: у всех ли есть телевизор, новая одежда, все ли счастливы? Материальный образ жизни превратился в главную цель как на Востоке, так и на Западе. Правительства могут выкатить танки в попытке остановить протестующих, но вот только потребление таким образом не остановишь. Вместо того чтобы подчиняться правящим элитам, потребление само начало контролировать культуру и политику. И к началу 1980-х годов то, что Адам Смит называл «основой и целью всего производства»[709], внезапно стало чуть ли не основой человеческого существования.

Для потребителей по всей Европе Первая мировая война стала причиной серьезных изменений. До войны потребительская активность ограничивалась либеральной общественностью и группами активистов, принадлежавших среднему классу, такими как лиги покупателей по обе стороны Атлантического океана. Мировая война превратила потребление в важный фактор национального выживания. У всех воюющих сторон возникли беспрецедентные проблемы с поставкой продовольствия. Германии и ее союзникам пришлось испытать на себе блокаду, Великобритании – увидеть, как субмарины топят ее суда с зерном, и всем без исключения – столкнуться с внутренними трудностями, связанными с формированием армий, необходимостью их кормить и с гибелью солдат. Дефициты привели к инфляции и беспорядкам. Люди, которые раньше считали себя рабочими или клерками, обнаружили, что они тоже являются потребителями. Нравилось им это или нет, но правительства были вынуждены принять политику того, что современники называли «военным социализмом», то есть управлять экономикой, устанавливать цены и руководить использованием ресурсов. Развернулась настоящая борьба между потребителем, осознавшим свои интересы, и правительствами, которые как никогда нуждались в экономии и самопожертвовании своих граждан.

Война породила нового потребителя – нового прежде всего для центральной части Европы. В декабре 1914 года в Германии, воюющей менее четырех месяцев, был учрежден Национальный комитет по защите потребителей. Комитет представлял интересы 7 миллионов семей, то есть свыше одной четверти населения. Похожие организации одна за другой появлялись в союзных Вене, Будапеште и Праге, а также в нейтральных Швейцарии и Люксембурге. В немецкий комитет входили теперь не только кооперативы и организации домохозяек, но также и граждане, получающие фиксированное жалованье, мужчины, работающие на государственной железной дороге, и члены Христианских торговых союзов[710]. В связи с инфляцией образ потребителя как покупательницы перестал соответствовать истине: многие говорили о том, что рабочие, в конце концов, – такие же потребители. Во врагов превратились представители «интересов производителя» – небольшая группа богатых бизнесменов и картели. Не все были готовы отказаться от прежнего статуса, который основывался на работе и профессиональной деятельности. Чиновники продолжали сохранять дистанцию, то же касалось докторов и судей. И все-таки отныне «потребителя» нельзя было с легкостью сбросить со счетов, назвав его интерес мелочным и эгоистичным.

Немецкий комитет выразил уверенность в потребителе как в источнике национальной мощи. К 1917 году против нечестных дельцов и за более высокую экономическую автономность страны выступали почти две сотни местных органов. Они предлагали все, начиная с уроков по готовке и советов по утилизации и заканчивая инструкциями о том, как не попасть в лапы мошенникам. Они распространяли списки спекулянтов и нечестных торговцев, организовывали центры жалоб и проводили выборочные проверки, во время которых сравнивали цену, качество и наличие товаров в конкурирующих магазинах. То были предшественники тестовых организаций, которые распространятся по всему миру в течение двух следующих поколений, – британского союза потребителей «Which?» (англ. «Который?»), немецкого института информации для потребителей «Stiftung Warentest» (нем. «Фонд проверки качества товара») и французской организации по защите прав потребителей «Que Choisir» (фр. «Что выбрать?»). Подобные организации, отслеживая цены, качество и безопасность товаров, будут заботиться в первую очередь о благополучии индивидуума. Однако во время Первой мировой войны частные и коллективные интересы пока еще оставались двумя частями одного целого. Роберт Шлоссер, ведущий борец за права потребителей, утверждал в 1917 году, что благодаря войне возникло новое коллективное сознание. Потребители теперь не только искали, где можно купить более выгодный товар, но и высказывали желание улучшить положение низших классов. И они хотели сделать свою страну более сильной, «чтобы в следующий раз, когда немцам будет угрожать внешний враг, им не пришлось одновременно бороться и с внутренним врагом – с эксплуатацией немцев немцами»[711].

Эта фраза еще не была дописана, а оптимистическая идея уже с треском провалила испытание. В 1918 году Германская империя проиграла войну не только на Западном фронте, но и внутри страны. Вместо того чтобы сплотить нацию, карточная система лишь усилила напряжение, царящее в обществе, расширила пропасть между привилегированными слоями населения и теми, кто чувствовал себя несправедливо обделенными, что в итоге и уничтожило старый режим[712]. Бедные потребители возмущались положением жен солдат и многодетных матерей, обладавших «незаслуженными» правами.

Мир, пришедший на смену войне, оказался менее благосклонен к новым организациям по защите прав потребителей. Это касалось как победителей, так и проигравших. В России и в Центральной Европе революционные комитеты организовывали рабочие и солдаты, а не потребители. В Великобритании совет потребителей, разобщенный и бессильный, был упразднен в 1920 году. Правительство не видело больше смысла в том, чтобы поддерживать его существование; с отменой военной политики жесткого государственного контроля комитет перестал играть важную роль. Бывшие солдаты вернулись к своим довоенным профессиям и забастовкам, ставшим главным оружием для борьбы за достойное существование. В Веймарской Германии в 1921 году потребителям удалось направить несколько своих представителей в Совет по делам экономики, однако их вскоре «выжили» оттуда. Показательно, что в совете по углю интересы потребителя представляли промышленные потребители и торговцы углем, а вовсе не домохозяйки или жители домов[713].

И все-таки война оставила мощное наследство. С одной стороны, новый советский режим в России взял на вооружение военный социализм. Большевики применяли на практике уроки централизованного контроля, которые привели к удручающим последствиям. Революция 1917 года объявила жестокую войну владельцам магазинов и потребителям. Вскоре после введения карточной системы и закрытия частных магазинов (1917–1920) торговля снова была разрешена (1922–1928), но через год ее опять запретили (1929–1935). Продажа товаров по карточкам была отменена лишь в 1935 году. К 1930 году менее 6 % розничной торговли принадлежало частникам. Приобрести товары можно было либо в государственном магазине, либо через бартер, либо на черном рынке. К 1932 году большинство рабочих в ключевых отраслях обедали в государственных столовых. Все это имело катастрофические последствия для уровня жизни людей: в 1933 году он был ниже, чем во время Октябрьской революции[714].

Потребление указывало на место человека в иерархии социалистического общества. В том, что товары служили отличительными маркерами, нет ничего нового. Однако при большевиках государство могло манипулировать отличием одних людей от других, так как оно контролировало потоки товаров. Главными в карточной системе считались рабочие и инженеры, дальше шли домохозяйки и госслужащие, получавшие половину того, что получали первые, а в самом низу находились крестьяне, не получавшие вообще ничего. В магазинах и кафетериях разных жителей страны ожидало разное обслуживание. Крестьянам, к примеру, нельзя было ходить в государственные магазины, в которых все стоило дешевле, чем в частных. Даже счет в ресторане отражал статус человека в государстве рабочих: рабочий на стройке платил 84 копейки за обед, инженер – в 2,5 раза больше[715]. Как известно, советская Россия бросила все свои силы на коллективизацию земли и национализацию промышленности. В ежедневной жизни государство играло такую же важную роль. Одежда, которую люди покупали (или не покупали), и цена, которую они должны были за эту одежду платить (будь это в государственном магазине или у спекулянта), – все определялось отношениями данного человека и государства.

Дефицит лишь укреплял государственную власть. Одним из первых признал это Лев Троцкий. На момент, когда его выслали из страны в 1928 году, обычным делом стали длинные очереди перед магазинами и кооперативами в ожидании привоза вещей и последующая их перепродажа. Важно было иметь хорошие связи. В своей книге «Преданная революция», написанной в 1936 году, во время ссылки в Мексике, Троцкий описывал дефицит как основу государственной власти. Когда в магазине товаров достаточно, покупатели могут приходить, когда хотят. Но если товаров мало, покупатели вынуждены становиться в очередь. Таков был исходный пункт власти советской бюрократии. Она «знает», кому давать, а кто должен подождать»[716].

Даже в странах, отказавшихся от государственного контроля, потребление оставалось важным пунктом политической повестки. Во время войны потребительские кооперативы открывались то тут, то там. Клубы домохозяек, патриотические лиги и советы по сбору утильсырья учили миллионы людей быть бережливыми. Государственная пропаганда и общественное мнение призывали людей думать о последствиях для общества, когда они что-либо покупают или используют. Чтобы спасти отечество, короли обещали есть рыбу вместо мяса. Общественные движения учили молодежь заново использовать жестянки. То были первые шаги на пути к пониманию потребления как коллективного предприятия.

Война оставила чувство общественного соглашения между государством и потребителями. Раз потребление – гражданский проект, значит, у потребителей должно быть больше прав. Потребители хотели быть защищены от дефицита и нечестных торговцев. После того как инфляция уступила стабильности в середине 1920-х годов, правительство не очень-то стремилось ограничить работу картелей и сдерживать цены. И все-таки ни Великобритания, ни Веймарская Германия не были полностью способны игнорировать требования о надзоре за ценами. Некоторые видели в этом возвращение к прежней «нравственной экономике», когда в XVIII веке власти из-за страха перед голодными бунтами временно устанавливали «справедливые цены»[717]. На самом же деле происходящее значило намного больше. У гражданина появилось право на разумные цены. Так, например, появился контроль за арендной платой в Веймарской Республике. Военный опыт подтолкнул социал-демократов и прогрессивных либералов к поиску постоянных способов стабилизации цен и регулирования поставки продовольствия.

Потребительская политика также расширяла круг задач. Примером служит гамбургский Совет по защите прав потребителей – один из немногих местных органов подобного назначения, которому удалось продержаться вплоть до прихода нацистов к власти. Кроме борьбы с «ценовым террором» гильдий и картелей и поддержки муниципальных рынков совет также финансировал установку новых автоматов для продажи сигарет, шоколада и горячих сосисок вне рабочих часов магазинов. К 1929 году подобных автоматов в немецких городах насчитывалось 200 000, однако гамбургская полиция постоянно отклоняла заявки на их установку. Автоматы «Трумпф», продававшие сладости, позволяли людям покупать товар тогда, когда им вздумается. Совет настаивал на том, чтобы потребитель после стольких лет в роли «объекта» наконец-то стал «субъектом» экономической жизни. Государство должно нести ответственность перед обществом за услуги, которые оно представляет, например, за транспорт и электричество. Разве жители свободного города Гамбурга не имеют такого же права путешествовать в вагонах с удобными мягкими сиденьями, как жители других больших городов?[718]

Увидев американский фордизм собственными глазами, некоторые немецкие профсоюзы начали защищать желание людей покупать больше вещей, видя в них двигатель экономического роста, а не причину истощения ресурсов[719]. В том, что удовлетворение одних желаний порождает новые, не видели ничего плохого. В межвоенный период главным стал вопрос о том, как долго эти желания могут продолжать расти. Мировой кризис (1929–1931) оказался серьезным препятствием для данного процесса и породил новые вопросы, часть из которых имела экономический характер. Какой объем потребления может позволить себе государство? Не стоит ли сначала произвести изобилие, а потом уже его потреблять? В свою очередь, эти вопросы были связаны с более глубоким, нравственным конфликтом. Что если чем больше производится в обществе товаров, тем слабее становятся его граждане, тем вернее они превращаются в безответственных индивидуалистов без души и внутреннего стержня? Эти страхи существовали со времен Руссо и других философов, однако межвоенный кризис капитализма и усиление тоталитаризма сделали их особенно актуальными. Чтобы понять, как эти сложности разрешились, нам стоит пристальнее взглянуть не только на распространение коммерческого досуга и усиление потребительской политики, но и на Великую депрессию.

Хотя межвоенные годы были тяжелым временем, именно в этот период повышался уровень жизни не только в Соединенных Штатах, но и в Европе. Европейцы вступили во Вторую мировую войну более сытыми, в среднем выше на дюйм и с заработком больше, чем у их родителей – по иронии судьбы не подросла только арийская высшая раса. Конечно, улучшение всех этих показателей было неравномерно распределено среди классов, регионов и поколений. В любом случае, если верить последним исследованиям, среднестатистический европеец зарабатывал на 25 % больше по сравнению с предыдущим поколением[720]. Этот рост может показаться скромным, если сравнивать его с 1950-ми и 1960-ми годами, однако современники могли сравнивать себя только с прошлым, а не с будущим. И для многих повышение уровня жизни было вполне ощутимым: более просторное, удобное жилье, новая модная одежда, возможность чаще ходить в кино, собственные радиоприемник и фотоаппарат. Депрессия оказалась шагом назад в этом медленном движении вперед. В 1929 году, к примеру, американцы купили автомобилей на сумму $9 млрд. В 1933 году этот показатель понизился до $4 млрд. По сравнению с периодом до биржевого краха продажи мебели сократились в три раза, продажи радио и музыкальных инструментов – в пять раз[721].

Традиционные отрасли особенно сильно пострадали. Целые поселения оказались без работы. В 1932 году социолог Пол Лазарсфельд и его первая жена Мари Яхода, социальный психолог, посетили деревню Мариенталь, расположенную к югу от Вены, чтобы посмотреть, как живут оказавшиеся без работы бывшие служащие ткацкой фабрики. У жителей Мариенталя были свои взлеты и падения в течение 1920-х годов. В 1925 году они присоединились к национальной забастовке, за которой последовала безработица. Некоторое улучшение их положения оказалось кратковременным – к 1932 году больше двух третей кормильцев из 478 семей потеряли работу. Матери больше не возвращались из Вены с игрушками и модной одеждой, а думали лишь о том, как достать приличную обувь. Исследователи организовали сбор одежды для жителей деревни. Великая депрессия была настоящей депрессией. Она высасывала жизнь из городов, превращая некогда оживленное место в «измученное сообщество»[722]. Изменился даже ритм жизни. Если раньше свободному времени радовались, то теперь его ненавидели. Безработные мужчины больше никуда не спешили. Они медленно проживали день, пытаясь хоть как-то убить время.

Что касается привычек потребления, то тут – на удивление – семьи реагировали на потерю дохода совершенно по-разному. Некоторые продавали радио и хорошую посуду, отменяли подписку на газету и возвращались к самообеспечению, начиная выращивать овощи и разводить кроликов. Другие, напротив, отчаянно цеплялись за свои привычки, приобретенные в лучшие времена. Некоторые по-прежнему выращивали на своих клумбах розы вместо картошки. «Не хлебом единым жив человек, ему нужно что-то и для души», – так объяснил это один из жителей деревни[723]. Женщина 50 лет, живущая на пособие, купила себе в кредит плойку для завивки волос. Другой получатель пособия приобрел цветную гравюру с изображением Венеции. Многие матери экономили, чтобы купить детям шоколад и пончики. Подобные поступки можно назвать «иррациональным ведением хозяйства», в то же время суть их вполне можно понять: люди привыкли к тому, что вещей вокруг них становится все больше и больше. Поведение детей отлично демонстрирует это несоответствие между жестокой реальностью и завышенными ожиданиями. Большинство из них сократили список пожеланий на Рождество, так как родители были бедны, но по-прежнему мечтали о новой одежде, книгах с картинками, игрушках и спортивном инвентаре. «Я ничего не получила, – написала одна 11-летняя девочка, – только очки. Но на самом деле я хотела атлас и компас». Яхода и Лазарсфельд обратили внимание на то, что многие письма детей Санта-Клаусу были написаны в сослагательном наклонении: «Если бы мои родители не были безработными, я бы хотел получить…»[724]

Уровни благосостояния и нищеты различались по всей Европе и Соединенным Штатам, однако ожидания от жизни по-прежнему оставались высокими и даже росли. В периоды спада, такие как война или депрессия, люди больше не возвращались к ранним нормам ограничения. К похожим выводам пришел и Морис Хальбвакс, исследуя жизнь рабочих во Франции, Германии и Соединенных Штатах примерно в то же время. Люди отказывали себе в удовлетворении базовых потребностей, чтобы сохранить возможность наслаждаться приобретенными недавно предметами роскоши. Уровень жизни не был просто переменной, которая зависит единственно от дохода и биологической потребности. На него также оказывали влияние привычки и ожидания[725]. Несмотря на резкое сокращение трат во время депрессии, мы видим, что люди, как это ни странно, старались изо всех сил сохранить свои привычки потребления. Нет, они не прекратили покупать, они пытались найти более дешевые способы вести свой привычный образ жизни. В Америке во время депрессии обанкротились в первую очередь дорогие рестораны. Но люди продолжали есть вне дома – они просто посещали более дешевые кафе. Они по-прежнему покупали новую одежду, только менее дорогую. В цикле моды не произошло никаких изменений; женские платья и шляпки все так же менялись от сезона к сезону. Кроме того, не удалось Великой депрессии и обратить вспять тенденцию наполнять дом электроприборами. Продажи тостеров сократились, а вот холодильников американские семьи в 1932 году купили в четыре раза больше, чем в 1929 году[726]. Депрессия не вынудила людей продавать свои автомобили; они лишь стали реже менять их. Исследуя город Манси, штат Индиана, чета Линд даже отметила увеличение числа зарегистрированных автомобилей: машина стала товаром первой необходимости[727]. Автомобильным заправкам и местам отдыха рецессия и вовсе оказалась выгодна, так как люди стали чаще путешествовать и посещать национальные парки. Даже самая большая неприятность – передача банку жилища, служившего залогом, – стала основой новой, невероятно актуальной настольной игры – «Монополии».

Случались и проблески света среди этой непроглядной тьмы. По крайней мере, для тех, кто не потерял работу, жизнь становилась лучше. Как мы уже видели, разбогатевшие рабочие пополняли ряды домовладельцев и радиослушателей. Специалисты в новых отраслях вроде электромашиностроения, люди с фиксированным доходом, выигравшие от сокращения цен, а также многие молодые люди наслаждались растущими оазисами комфорта и развлечений. В 1930-е годы в Великобритании покупательная способность молодых мужчин из рабочего класса была достаточно высока; их доход вырос почти вдвое всего за одно поколение. Большинство отдавали половину выручки родителям, однако половину они все равно тратили на свое усмотрение. Молодые женщины пополняли новую армию служащих, машинисток и продавщиц, которые хоть и зарабатывали меньше своих коллег-мужчин, но тем не менее наслаждались невозможной ранее независимостью[728]. Они были главными посетителями кинотеатров, дансингов, покупателями модной одежды, помады и брильянтина. Хотя триумф новых миров был неполным – старые формы досуга, в том числе представления на улице и вечерние прогулки с целью познакомиться с противоположным полом присутствовали и в 1930-е годы[729], – тем не менее популярность новых видов развлечений поражала. В 1930 году больше половины всех мальчиков-подростков из рабочего класса ходили в кино, по крайней мере, один раз в неделю; девочки – чуть реже. Консьюмеризм превратился в этап жизни, разделив членов одного и того же общественного класса и даже членов одной семьи. Молодые люди покупали себе новые рубашки и костюмы, в то время как их родители штопали старую одежду. Для большинства возможность свободно тратить деньги исчезала с рождением первенца.

И хотя европейские сообщества в целом занимали более скромные места в рейтинге уровня жизни по сравнению с Америкой, некоторым европейцам все-таки удавалась быстро взбираться вверх по общественной лестнице, приобретая привычки и вкусы, привычные обеспеченным американцам. Огромное влияние на появление новых моды и вкусов оказывала киноиндустрия. Это подтверждает исследование жизни 2000 американских студентов и учеников, проведенное между 1929 и 1932 годами. Одна 19-летняя девушка посмотрела все фильмы с Мэри Пикфорд, чтобы научиться использовать макияж. Другая ученица старших классов влюбилась в платье без рукавов, в котором Клара Боу играла в «Бурной вечеринке»: «Я ничего не могу с собой поделать, так уж оно мне нравится. Мама просто обязана купить мне такое же». Кино превращалось в книгу по этикету для становившихся все более самодостаточными подростков. «Как обращаться, вести себя за столом и так далее – все это я почерпнул из кино», – рассказывал один второкурсник. Молодые женщины подражали Грете Гарбо, не всегда удачно: «Когда я пытаюсь копировать ее походку, меня спрашивают, все ли в порядке с моими коленями. Некоторые люди такие бестактные!» Многие девушки пытались повторить жгучий взгляд Полы Негри. Рудольф Валентино учил целое поколение мужчин, как держать себя с женщинами и как целоваться. Одна 19-летняя девушка вспоминала, как в возрасте 11 лет стала наносить духи на кожу за ушами – она подсмотрела это у Нормы Толмадж, блистательной звезды немого кино[730].

Кино часто обвиняют в том, что оно уводит людей в мир фантазий, заставляет их грезить о «роскошных гардеробах, красивых домах, слугах, зарубежных автомобилях, яхтах и огромном числе красивых поклонников» – так описывала свои мечты одна девушка. Поэтому нелишним будет вспомнить о том, что кино может и освобождать. «Именно из кино я узнаю, какой может быть моя свобода, – заметил один чернокожий ученик старших классов. – В фильмах парни и девушки… носят лучшую одежду, зарабатывают кучу денег, могут пойти в любое место… и наслаждаться всеми прелестями жизни»[731]. Именно кино вдохновляло молодых девушек нарушать правила родительского дома и требовать от родителей больше свободы – чаще и дольше гулять или приводить друзей домой.

Именно благодаря кино европейцы ближе познакомились с американским стилем и высоким уровнем жизни. Это не означало, что все готовы были изображать из себя кинозвезд. Большинство рабочих девушек не стремились выглядеть как роковые женщины. Скорее фильмы подталкивали людей к тому, чтобы выглядеть «опрятно». «Благодаря фильмам я пришла к выводу, что лучше всего простой фасон платья. Он всегда будет выглядеть опрятно, но в то же время образ будет казаться завершенным», – писала одна британская сотрудница банка. Одна секретарь вспоминала, как в начале 1920-х годов, когда ей было 17, ее молодой человек заметил, что у какой-то кинозвезды «милые маленькие ножки» и «всегда красивая обувь». С того самого момента она всегда старалась достать для себя лучшую обувь и чулки; даже при карточной системе во время войны ботинки оставались ее «маленькой роскошью»[732]. Несомненно, подобные мечты приводили к разочарованиям во время столкновения с суровой материальной реальностью. Одна молодая британка, работавшая стенографисткой-машинисткой, ходила в кино четыре раза в неделю и считала, что «сказочные Нью-Йорк и Калифорния с экранов кинотеатров заставляют ее чувствовать себя ничтожной и несчастной, так как она сидит весь день в тесном офисе, где ей даже не с кем поговорить, разве что с самой собой (но она, конечно, таким не занимается), а потом идет спать в дом, который должны были снести пять лет назад»[733]. Подобные чувства не всегда приводили к чему-то плохому. Кино учило людей стремиться к лучшей жизни. В обществе, разделенном классовыми, расовыми и гендерными предрассудками, завышенные ожидания от жизни имели последствия не только для отдельных людей, но и для нации в целом. Фильмы вдохновляли не только больше путешествовать и покупать больше товаров, но и стремиться к равенству возможностей для всех. Люди больше не готовы были мириться со своей судьбой просто так. Большинство зрителей понимали, что Америка на экранах и реальная Америка – две разные вещи, однако этот факт никак не умалял ни привлекательности страны как общества с меньшей классовой дискриминацией, ни беспокойства, которое подобная привлекательность вызывала у европейской элиты.

Социальные реформаторы издавна жалуются на то, что хорошие времена превращают людей в безумцев. Эта установка служила лейтмотивом исследования семейного бюджета, целью которого было задокументировать, что уровень жизни может повыситься, только если люди начнут употреблять меньше алкоголя и меньше играть в азартные игры. В 1920-е годы беспокойство по поводу безрассудства людей возросло, и на то существовало три причины. Первая была связана с ростом требований людей в отношении государства, которому приходилось тратить огромные средства на устранение разрухи после войны. Вторая причина крылась во всеобщем замешательстве: а что, если большинство сошло с ума? Третья причина касалась Соединенных Штатов, которые вовсю кричали о светлом будущем, построенном на массовом потреблении и стремлении к личному удовольствию. Стоит отметить, что нельзя всех европейцев отнести к «традиционалистам», а американцев к «модернизаторам»; во Франции, Германии и Великобритании имелись собственные «модернизаторы»[734]. И все-таки мнение о том, что американские машины и фильмы толкают европейцев к нравственной и финансовой пропасти, было широко распространено. Даже сторонников потребления, таких как гамбургский совет, беспокоил тот факт, что все больше людей покупают одежду, мебель и часы в кредит. Что бы ни проповедовали эксперты по возвращении из Нью-Йорка и Чикаго, американские условия нельзя приравнивать к условиям на европейском континенте, восклицала озабоченная общественность. Покупательная способность была и так слишком низкой, а выплаты по рассрочке ограничивали ее еще больше[735].

Все это с легкостью объясняет отличные продажи одного продукта во время экономического кризиса: речь идет о бестселлерах, предупреждающих европейцев о дьявольской силе изобилия. Книга «Сцены будущего» (1930) Жоржа Дюамеля смогла пережить целых 187 изданий. Американская мечта – это сущий кошмар, писал он. Массовое производство и массовое потребление превращают людей в материалистических рабов. Американцы продали свою свободу за холодильник и автомобиль[736].

В первую очередь Америка казалась угрозой не из-за того, что в действительности происходило в Детройте или Голливуде, но из-за того, что в европейской элите на подсознательном уровне сидело недоверие к массовому обществу. Многие из них не верили, что женщины и мужчины без собственности и образования способны голосовать. Кроме того, населению, завороженному материальными желаниями, не хватало ни самодисциплины, ни знаний, чтобы противостоять искушениям. Массовое потребление ставило под вопрос позицию интеллектуальной элиты как стража цивилизации. Особенно громко такие рассуждения слышались в тех частях Европы, где элита взяла на себя ведущую роль в национальном перерождении. Это привело к любопытнейшему результату: большинство оказалось внезапно главной угрозой – например, в Испании. В своей знаменитой книге «Восстание масс» испанский философ Хосе Ортега-и-Гассет обрушился с критикой на «эпоху самодовольства» в 1930 году; в 1950-х эта книга снова стала популярна. Ортега-и-Гассет поддержал свержение монархии в 1931 году, однако он был больше против короля, чем за демократию. Когда началась гражданская война, он бежал в Буэнос-Айрес. Ортега-и-Гассет являлся модернистом, однако, когда дело касалось культуры, он превращался в элитиста до мозга костей. «Масса – это средний человек, – писал он. – Кто не такой, как все… рискует стать отверженным». Кино заставляло рабочих поверить в неограниченные возможности, обуславливая «подспудное и врожденное ощущение легкости и обильности жизни, лишенной тяжких ограничений». Чрезмерное изобилие становилось главным врагом цивилизации. Ортега-и-Гассет называл «массу» «избалованным ребенком человечества», помешанным на вещах, скорости и постоянных удовольствиях. Скудость намного положительнее сказывалась на развитии человека, так как характер формировался испытаниями и самодисциплиной. А изобилие, наоборот, «деформировало» индивидуумов, делало их порочными и вероломными[737].

По всей Европе культурные элиты почти инстинктивно встали в позицию, некогда занимаемую церковью, а именно в позицию защиты человеческого духа против соблазнов плоти. Чтобы привести пример из либерального северо-запада, рассмотрим высказывания Йохана Хейзинга, великого нидерландского историка, который в 1935 году раскритиковал стремление эпохи к «вечной молодости» и «культ себя». Материализм атаковывал мораль с двух разных сторон: марксизм с его призывом к классовой борьбе и фрейдизм с его помешательством на сексе. Для Хейзинга все это были симптомы более глубокой неудовлетворенности. Великая депрессия продемонстрировала, как мир может потерять равновесие. Духовные и материальные ценности больше не находятся в балансе. «Отточенная экономическая система ежедневно порождает массу товаров и приводит в движение силы, которые никому не приносят пользы… и которые многие презирают за то, что они недостойны, абсурдны и пагубны». Художники и писатели были ничем не лучше. Повсюду стандарты упрощались, что приводило к «культурному беспорядку». «Серьезная деятельность» и «игра» спутались в сознании. Всем руководили слоганы и реклама. Воспитанности и уважения становилось в обществе все меньше. Радио не в состоянии обучать людей так, как когда-то их учила напечатанная книга. Единственное положительное, что Хейзинг видел в потребительской культуре, были фильмы, в которых, по крайней мере, хороший конец поддерживал «формальный и популярный нравственный порядок»[738].

В конечном итоге потребление смогло справиться и с этим кризисом. На потребителей стали смотреть не как на причину проблемы, а как на ее решение. В некоторой степени этот процесс можно рассматривать как триумф Джона Мейнарда Кейнса, оправдывавшего как личные, так и государственные траты и критиковавшего традиционное воспевание бережливости и экономии. «Общая теория» Кейнса 1936 года, последовавшая за другими более известными его работами, призывала современников полностью пересмотреть свои нравственные убеждения. В годы рецессии, писал он в 1931 году, экономия является непростительной ошибкой: «Всякий раз, когда вы экономите 5 шиллингов, вы лишаете одного человека его дневного заработка». Он убеждал «патриотичных домохозяек» отправиться на «прекрасные распродажи» и вдоволь там себя побаловать[739]. Правительства тоже должны тратить, а не урезать свои расходы. При этом Кейнс вовсе не был ярым гедонистом. В отличие от своего учителя Маршалла, Кейнс вовсе не считал, что потребности невозможно насытить. В работе «Экономические возможности наших внуков», опубликованной в 1930 году, Кейнс описывает будущее, в котором все потребности будут удовлетворены и люди смогут направить свою энергию на достижение нематериальных целей. «Мы должны ценить… тех, кто знает, как надо радоваться простым жизненным вещам, подобно тому, как умеют радоваться полевые лилии, которые не трудятся и не прядут». Если говорить о краткосрочной перспективе, Кейнс принес потреблению добро. В долгосрочной, однако, он надеялся на возвращение к «некоторым наиболее ясным и недвусмысленным принципам религии и традиционной добродетели: что алчность – грех… а любовь к деньгам отвратительна»[740]. Учитывая то, что с тех пор потребление продолжает расти, Кейнс оказался прав лишь в том, что касалось ближайшего будущего.

Голос Кейнса – всего лишь один из многих, которые теперь зазвучали в защиту потребления. В 1930-е годы на потребителя даже стали чаще ссылаться. Французские кооперативы обращались к «потребителям здоровья», британские учителя – к «потребительскому взгляду на взрослое образование», другие говорили о «потребителе искусства». В Южной Африке Уильям Хатт, классический либеральный экономист, предложил идею «потребительского суверенитета». Потребители, утверждал Хатт, не знают наверняка, что для них лучше всего, однако при рыночной экономике их спрос обуславливает тот факт, что власть рассеивается – она не контролируется государством или производителями, что обуславливает общественную гармонию[741]. В Женеве Лига наций ждала от потребителей, что они «впитают» в себя произведенный излишний товар и таким образом восстановится мировое равновесие. Что касается политики, то «Новый курс» стал капиталистическим апофеозом данного процесса, однако мы не имеем права рассматривать его в отдельности. Все идеологии открыли для себя потребление. Культурные пессимисты и старая элита видели проблему в том, что вещи способствуют развитию культа себя. Массовые идеологии гораздо более положительно относились к массовому обществу. Из стремления иметь вещи можно было сделать отличный инструмент коллективной силы. К середине 1930-х годов мрачные предсказания оказались вытеснены хором радостных голосов, воспевавших материальные удовольствия.

В Америке переход власти от республиканца Герберта Гувера к демократу Франклину Делано Рузвельту в 1933 году поменял и диагноз кризиса: проблеме перепроизводства пришла на смену проблема недопотребления. Новая проблема – новая политика. «Новый курс» обозначил потребителя неотъемлемой частью демократического государства. Свобода не может «существовать только наполовину», говорил Рузвельт в 1936 году на съезде Демократической партии. «Если у граждан есть равные возможности на избирательном участке, то они должны быть у них и на рынке»[742]. А для этого необходимо сильное государство. Мистер и Миссис Потребители оказались желанными гостями в Вашингтоне. При Администрации национального восстановления, учрежденной летом 1933 года, имелся Консультативный совет по вопросам потребителей, который должен был защищать общество от несправедливых цен, плохого качества товаров и нечестных этикеток. Кроме того, в Администрации по регулированию сельского хозяйства и в других органах «Нового курса» имелось Бюро потребительского совета. А Федеральное управление жилищного строительства и Управление ресурсами бассейна Теннесси должны были обеспечить потребителей доступным жильем и электричеством.

На практике рассеянные интересы потребителей с трудом совпадали с интересами бизнеса, когда речь заходила об установке цен на удобрения, нижнее белье или любой другой товар из пяти сотен категорий, находящихся в ведомстве Администрации национального восстановления. Прогресс в отношении защиты потребителя шел очень медленно и был далек от совершенства. Сам Рузвельт придерживался двойной стратегии, обращаясь то к политической силе потребителей, то к их покупательной способности[743]. В 1930-е годы стало ясно, что правительству намного сложнее менять институты, чем увеличивать потребление – что, собственно, и было целью всего курса. Но несмотря ни на что, «Новый курс» все равно придал политического весу потребителю. Он возобновил взаимодействие между потребителями и государством, впервые возникшее во время Первой мировой войны. Более того, он превратил потребителей в инструмент социальной политики.

Раз уж потребители имеют право обращаться к Вашингтону, то Вашингтону хотелось бы, чтобы потребители активно поддерживали «Новый курс». Свыше миллиона волонтеров убеждали домохозяек приклеивать стикер с голубым орлом – символом «Нового курса», – призывали их закупаться лишь в тех магазинах, в которых сотрудникам платят минимальную зарплату. По радио передача «Время потребителя» учила слушателей искусству потребления с осознанием своего гражданского долга. «Новый курс» призывал покупателей бороться с высокими ценами собственными силами и бойкотировать нечестных торговцев; такие бойкоты привели весной 1935 года к тому, что в одном лишь Нью-Йорке закрылось несколько тысяч мясных лавок[744]. Вместо того чтобы строить систему социального обеспечения, «Новый курс» заставил самих потребителей перераспределить доходы в обществе и усилить покупательную способность рабочих и фермеров. Как покажут послевоенные годы, это основание оказалось недостаточно прочным для проведения политики социального обеспечения.

«Новый курс» послужил кульминацией более общей тенденции – принятия потребителя как гражданина. Национальная лига потребителей вела кампанию за введение минимальной зарплаты, защищала права женщин и регулировала детский труд с 1890-х годов. В ходе 1920-х к ней присоединилось новое поколение разоблачителей, выискивающих некачественные товары и недобросовестную рекламу. В 1929 году была основана организация «Исследование потребителей» в форме частного тестового агентства, чтобы люди охотнее делились с ней информацией. Тяготы Великой депрессии усилили привлекательность самопомощи. Зачем переплачивать за бренд или дополнительную упаковку? Бюллетени и контрольные списки товаров, выпускавшиеся агентством два раза в месяц, должны были помочь потребителям отражать атаку рекламщиков и торговых представителей. Стюарту Чейзу и Фреду Шлинку, основателям «Исследования потребителей», был близок коммунитаризм, потому они с недоверием относились к товарам и желанию их приобретать. Вслед за Вебленом Чейз подчеркивал бесполезность электрических миксеров и многих других приборов[745]. В то же время рецессия повысила социальную функцию потребления. Массовая безработица поколебала систему ценностей, основанную на работе и самоотречении. В середине 1920-х годов президент Кулидж еще утверждал, что сила и благополучие нации зависят от таких простых добродетелей, как трудолюбие и бережливость[746]. С этой точки зрения, потребление являлось тем, что еще необходимо заработать. Потребители шли после рабочих. Но прогрессивному Чейзу подобные ценности казались устаревшими. Высокая продуктивность означала больше свободного времени и меньше занятости. Америка превратилась из общества дефицита в общество изобилия. Нравственный союз рабочих и потребителей потерпел неудачу. В «экономике изобилия» больше нельзя «измерить отношение… между выполненной работой и потребленным товаром». Рецессия показала, что общество обязано гарантировать «непрекращающийся поток товаров потребителям, а также право на приемлемый уровень жизни, несмотря на количество выполненной работы – даже если работы вообще нет»[747]. Люди должны тратить больше, а не меньше; прибыль и более высокая покупательная способность должны распространяться на каждого. Потребители, одним словом, являлись важными, продуктивными гражданами. На их плечи ложилась ответственность за процветание и стабильность нации.

Бизнес и реклама поддержали идею о взаимосвязи потребления и гражданской ответственности. Чтобы как-то бороться с обвинениями в монополии, американские корпорации заговорили о себе как о демократиях в миниатюре. В рекламе телефонного оператора, принадлежащего AT&T, в 1921 году звучали такие строки: «Демократия… людей, людьми и для людей». Компания General Electric сравнивала покупку бытовых устройств с правом голоса. На радиопередачи с участием Рузвельта «Беседы у камина», в которых президент рассуждал в том числе и на экономические темы, рекламные компании смотрели с беспокойством и даже завистью, так как их задачей было реабилитировать образ корпораций в атмосфере, враждебной бизнесу. Рекламщики настраивали потребителей, мечтающих о демократии, против властных политиков. «При частном капитализме потребитель, он же гражданин, играет главную роль, а при государственном капитализме главная роль отводится политику», – говорилось в одном из рекламных сообщений агентства «Джеймс Уолтер Томпсон»[748]. Набирающий популярность лозунг «Потребитель – наш король» был, конечно, далеко не искренним; на самом деле сотрудники рекламных компаний считали покупателя иррациональным, глупым существом, внимание которого легко привлечь; раньше такими считали только покупательниц, но к 1930 году эта характеристика стала применяться и по отношению к мужчинам[749]. Тем не менее данный лозунг служит доказательством важного политического поворота в американской культуре – поворота в сторону выбора. В межвоенный период выбор значил даже больше, чем индивидуализм и рынки. На выбор смотрели как на еще один способ повысить гражданскую ответственность людей. Прогрессивисты хотели не только наделить людей большими правами по отношению к бизнесу и государству, но и сделать их взгляды более демократическими. Стандартизированные товары грозили заменить индивидуальный вкус и личность на приспособленчество и анонимность. Депрессия усилила в индивиде чувство раздавленности экономической системой, слишком сложной для его понимания. Один из выходов в сложившемся положении видели в упрощении системы через возвращение к ферме. Впрочем, это больше напоминало ностальгию, чем реальную политику. Другим выходом могло стать воспитание более сведущих граждан. Именно за такой подход выступали философ Джон Дьюи и движение домашнего хозяйства.

Дьюи был наиболее известным интеллектуалом Америки в период между двумя войнами. Он занимался совершенно разными сферами – продвигал образовательную реформу, вел борьбу за женские права и защищал Троцкого от обвинений сталинских показательных судов. В 1931 году, выйдя на пенсию после десятилетий работы в Колумбийском университете, он основал Третью партию, чтобы у потребителей было больше выбора. Позже он обвинил Рузвельта в том, что во время его президентства инфляция оказалась слишком высокой, а сам президент слишком мало сделал для бедных; одним из главных противоречий «Нового курса» являлось то, что он основывался на потребительских налогах[750]. Эти обвинения не дали каких-то значимых результатов. Однако наследие Дьюи на самом деле гораздо значительнее. Ссылаясь на Джеймса Уильямса, Дьюи превратил прагматизм в инструмент демократической свободы. Суть его идеи была проста: мысль и личность рождаются через опыт. Смысл жизни – стать кем-то, а не достичь определенной цели. Такой взгляд ценил возможность экспериментировать, а поэтому и выбор. Принимая решения и рефлексируя, человек учится думать о последствиях своих действий и таким образом приобретает демократический склад ума. То была философия для простого человека, и выводы из нее были сделаны самые радикальные. Весьма серьезное влияние она оказала на прогрессивное образование: появилось мнение, что обучение должно осуществляться через практику. Потребителей философия Дьюи наделяла новыми правами. Вместо того чтобы ждать регулирования сверху, он призывал людей менять ситуацию снизу, предполагая, что они в состоянии принимать рациональные решения. Желания нужно не подавлять, а исполнять, прибегая к критической рефлексии[751].

Выбор в таком случае значил больше, чем простой подсчет издержек и прибыли. Это был почти религиозный взгляд на вещи, этакая светская трактовка христианских идей; самого Дьюи воспитали в духе конгрегационализма в Вермонтском университете. Действия человека должны быть направлены вовне, а не внутрь, считал он, соединяя тем самым его с обществом и даже со Вселенной. К 1940-м годам идеи Дьюи услышали уже сотни тысяч молодых американцев на уроках по ведению домашнего хозяйства в школах и колледжах, а также на собраниях местных общин. Потребление, учило домоводство, связано не только с ведением хозяйства, но и с этикой. Все основные тексты были написаны под влиянием идей Дьюи. Потребитель значит больше, чем просто покупатель, подчеркивала ведущий специалист по домоводству Хейзел Кайрк. Мудрое потребление поднимало «вопросы мотивов, ценностей и целей», а вовсе не искало лишь лучшей сделки[752]. Именно эта социальная этика расширила влияние выбора в 1930-е годы. Выбор мог быть инструментом не только индивидуума, который ищет во всем выгоду, но и истинного гражданина. Это был фундаментальный сдвиг в ценностях. В соответствии с прежней республиканской традицией товары и желания уводили людей прочь от активной гражданской позиции. Однако теперь возможность выбора на рынке воспитывала в людях сильных граждан.

«Холодная война» оказалась вторым этапом идеологической борьбы за изобилие. В результате разгрома фашистов правила игры изменились на двух уровнях. Первый уровень – геополитический. Ответ на вопрос, кто готов предложить миру лучшую материальную цивилизацию – Америка или Советский Союз, – теперь зависел от исхода борьбы двух враждующих блоков. Материальная гонка ускорялась, по мере того как эти блоки стремились обогнать друг друга и по производству, и по потреблению. Второй уровень касался внутренней политики стран. Европейцам предстояло научиться не только жить рядом с «железным занавесом», но и соответствовать требованиям высокого экономического роста. За первые четырнадцать лет после войны объем производства увеличился в два раза. Прежде с подобным никогда не сталкивались, поэтому начали возникать вопросы. Устойчив ли такой рост? – спрашивали себя европейцы. И нужно ли к нему стремиться? После падения нацистского режима к власти вернулись многие консерваторы и либералы, которые всегда с недоверием относились к массовому потреблению. Разве не являлся нацизм неизбежным следствием дьявольского материализма? «Экономическое чудо» сосуществовало с внутренними конфликтами и тревогами о будущем.

История оказалась драматичной со всех сторон. На примере Франции мы можем видеть, с какой скоростью увеличивалось число товаров. В 1954 году лишь у 7–8 % семей был холодильник или стиральная машина, и лишь у 1 % был телевизор. К 1962 году холодильник и стиральная машина были уже у одной трети населения, а у четверти всех жителей имелся телевизор. К 1975 году ситуация выглядела уже так: 91 %, 72 % и 86 % соответственно. Восточная Европа отставала, но всего лишь на несколько лет[787]. В развитых странах потребление росло примерно на 5 % в год в период с 1952 по 1979 год – чуть медленнее, чем в Японии (8 %), и чуть быстрее, чем в Великобритании (3 %)[788]. Показатели СССР в 1960–1970-е годы примерно такие же (около 6 %)[789], хотя страна начинала с более низкого уровня. Кроме того, у людей появилось больше свободного времени, которое можно было провести, тратя растущие доходы. В Западной Германии в 1960-е годы зарплаты выросли в два раза, а свободное время увеличилось на один час и стало составлять три часа сорок минут в день; суббота стала выходным днем, а оплачиваемый отпуск увеличился с четырнадцати до двадцати дней[790]. По другую сторону Берлинской стены, в социалистической ГДР, люди работали дольше, но и у них свободного времени стало больше на целый час в период между 1974 и 1985 годами[791]. Путешествия, мобильность и транспортные сети развивались невероятными темпами. Первые чартерные рейсы в Испанию и на Корсику появились в начале 1950-х годов. В тот же период люди со средним доходом все чаще стали приобретать автомобили. В 1950 году собственный автомобиль был у менее 5 % семей Западной Европы. Спустя 30 лет он был уже у большинства[792].

Если эта статистика о чем-то и говорит, то в первую очередь о динамике тех лет. Сильное желание иметь что-либо нередко предвосхищало приобретение. Итальянский фильм 1957 года «Susanna tutta panna» («Сузанна вся в пене») (пошловатая комедия положений, рассказывающая о том, что происходит, когда приходится выбирать между любовью к женщинам и любовью к пирожным) начинается со сцены, в которой красивая дочь местного кондитера (Мариса Алласио) вылезает из ванны с пеной, хотя в то время итальянцев, имевших возможность набирать ванну горячей воды, можно было пересчитать по пальцам. Позже она следит за семейкой мелких воришек и оказывается в их квартире, где есть холодильник, электрическая плита и телевизор, хитро спрятанный от подглядывающих соседей[793]. Даже в беднейших районах Европы вроде Калабрии молодежь было не оторвать от просмотра подобных фильмов[794]. В Германии лишь у 5 % малоимущих был в то время холодильник, хотя для каждого он являлся мечтой номер один[795]. В Советском Союзе, так же как и везде, журналы разжигали в людях любовь к моде и стилю: какая рубашка лучше всего подойдет к тому галстуку?[796] Все женщины пользовались тушью для ресниц, брызгались духами и соревновались в высоте каблуков.

Изменения повседневной жизни особенно хорошо были заметны в деревенских сообществах. В типичном французском поселке, таком как Дуель на реке Ло, в 50 из 163 домов уже к концу Второй мировой войны имелся радиоприемник, однако лишь у двух или трех семей были холодильник, плита и центральное отопление, и ни у одной не было стиральной машины; лишь у десяти имелся туалет в доме. К 1975 году все эти удобства появились в доме почти каждой семьи[797]. Таков был контекст, в котором современникам приходилось обсуждать происходящие на их глазах изменения. Потребление выделилось из ряда обычных действий, оно стало определять целую социальную систему. «Потребительское общество», «общество массового потребления» или «общество свободного времени» (нем. Freizeitgesellschaft) превратились в настоящий образ жизни.

В 1950-е годы левые и правые по-разному реагировали на происходящее, причем внутри каждого лагеря тоже существовали свои разногласия. Две работы прогрессивистов отлично демонстрируют разницу во взглядах одного и того же крыла – «Общество изобилия» Джона Кеннета Гэлбрейта (1958) и «Будущее социализма» Тони Кросленда (1956). Книга Гэлбрейта была среди тех американских бестселлеров 1950-х годов (наравне с «Одинокой толпой» Дэвида Рисмена и «Тайными манипуляторами» Вэнса Паккарда), которые оказали серьезное влияние на общественное обсуждение разрушительных последствий консьюмеризма и продолжают оказывать его вплоть до сегодняшнего дня. На нашей зависимости от товаров, утверждал Гэлбрейт, строится новый исторический порядок – «общество изобилия», ориентированное на рост и производство. Устойчивый рост избавил экономику от границ, но в то же самое время породил новую общественную болезнь. Производство больше не в состоянии удовлетворить желания людей. Желания теперь возникают под воздействием рекламы и системы ценностей, которая ставит знак равенства между высоким качеством жизни и большим количеством личных вещей. Этот порочный круг опирается на «изначально нестабильный процесс создания потребительской задолженности», предупреждал Гэлбрейт, приводя в качестве доказательства тот факт, что американцы все чаще используют кредиты для покупки новых автомобилей. Кроме всего прочего, эти процессы разлагают общественную жизнь. Известное высказывание Гэлбрейта гласит, что изобилие порождает «частное великолепие и общественную нищету». Именно эта причинно-следственная связь выступала в качестве его главного аргумента против нового порядка. Занимаясь приобретением личных товаров и устраивая свой досуг, люди начинают забывать о тех, кто живет рядом с ними. Частное благополучие приводит к отрицанию благополучия общества в целом. Предчувствуя экологические катастрофы, Гэлбрейт описывал, как среднестатистическая американская семья едет на своем «лиловом автомобиле с кондиционером, с усилителями рулевой и тормозной систем» по городу «с плохими дорогами» и «горами мусора», а потом устраивается для пикника «на берегу загрязненной реки и достает красиво упакованные продукты из портативного холодильника…». «Неужели это и есть, – возмущался Гэлбрейт, – пресловутая гениальность американского народа?»[798]

«Будущее социализма» британского лейбориста Энтони Кросленда было более оптимистично. Кросленд писал свою книгу как раз в то время, когда Великобритания постепенно уходила от мер жесткой экономии, и считал, что рост и товары укрепят социальную демократию, а не подорвут ее: «К увеличению личного потребления должен стремиться любой социализм, признающий равенство людей». Чем проще будет доступ людей к товарам, тем незаметнее будут классовые различия. Самые богатые, предполагал Кросленд с оглядкой на США, осознают, что материальная гонка как способ быть впереди толпы больше не имеет смысла. Вместо того чтобы стремиться продемонстрировать свой статус, они займутся благотворительностью и образованием, некой формой «демонстративного недопотребления». Даже если изобилие не сможет сделать людей более счастливыми, оно, полагал Кросленд, принесет пользу каждому человеку в отдельности и обществу в целом. Будет гораздо лучше, если обиды станут носить личный характер и перестанут таким образом перерастать в социальный конфликт. Кроме того, повышение материального уровня жизни расширит «выбор человека и его культурные возможности». Истинным социалистам стоит перестать бояться свободы и быть «формалистами и ханжами». Кросленд критиковал таким образом антигедонистские настроения в Лейбористской партии, выражаемые фабианскими социалистами Сиднеем и Беатрисой Вебб, которые так любили проводить исследования и писать правительственные документы, что у них не оставалось времени на музыку или театр. Достойное общество не построить с помощью «воздержания и хорошей системы хранения документов». Люди заслужили радость и развлечения. Кросленд вставал на защиту тедди-боев. Эти молодые люди в длинных франтовских сюртуках и брюках-дудочках вовсе не являлись все как один невежами и преступниками. Нет, они скорее демонстрировали «пробуждение искреннего интереса рабочего класса к одежде» и были признаком «настоящей» молодежной культуры – джаза. Изобилие требует большей толерантности по отношению к выбору каждого человека, а это означает отказ от цензуры, несправедливых законов о разводе и абортах, а также «от устаревших наказаний за патологическое сексуальное поведение»[799].

Столь разные диагнозы можно отчасти объяснить разными судьбами авторов книг. Кросленд вырос в Лондоне и вернулся в него после войны, отслужив в военном десанте в Италии и Франции, где приобрел особую любовь к еде и выпивке, особенно к выпивке. Он жил так, как ему нравилось, любил джаз и кабаре. Гэлбрейт же, наоборот, вырос на ферме в Южном Онтарио. За его неприязнью к городской жизни, ее ресторанам и другим соблазнам скрывалась ностальгия по простой жизни. В «Обществе изобилия» он с огорчением замечал, что школы не в состоянии тягаться с роскошью богатых людей. «Сомнительные герои» кино, а вовсе «не мисс Джоунс становятся наставниками молодежи»[800]; сам он ходил в сельскую школу, в которой был всего один класс. Кстати, Ванс Паккард, еще один известный критик потребления, тоже вырос на ферме, только в Пенсильвании.

По иронии судьбы книга Гэлбрейта, бросившая вызов общепринятым представлениям, сама превратилась в некое подобие общепринятого представления. Кросленд же написал свою книгу после того, как проиграл выборы в 1955 году и потерял свое место в парламенте. Многие левые утверждали, что изобилие – вещь ненадежная и бедные в эпоху изобилия уязвимей, чем когда-либо. Дорога в рай вымощена вовсе не холодильниками и телевизорами. Активисты партии потеряли связь с новым поколением избирателей в 1950-е годы – одна из причин, по которой Лейбористская партия оказалась в то время не у дел[801]. Время Кросленда придет лишь в 1960-е годы, вместе с сексуальной революцией и изменением отношения к удовольствию.

А вот на диагноз, поставленный когда-то Гэлбрейтом, продолжают ссылаться и сегодняшние критики «потребительства». Ясность его аргументов и уверенность в своей правоте заставляют читателя забыть о том, что «Общество изобилия» было вовсе не объективным исследованием, а попыткой оправдать государственные расходы на социальное обеспечение. В краткосрочном периоде его призыв ввести налог на потребление, чтобы финансировать социальные услуги, не имел успеха; будучи членом администрации Джона Кеннеди, Гэлбрейт, тем не менее, не обладал настоящей властью. А вот его влияние на общественную дискуссию оказалось огромным, и его идеи подтолкнули правительство Линдона Джонсона – преемника Джона Кеннеди – увеличить расходы на здравоохранение и образование в середине 1960-х годов[802]. И все же с исторической точки зрения работа Гэлбрейта рассказывает скорее о беспокойстве, которое вызывает изобилие, чем о самом феномене. Показательно, что Гэлбрейт четко разделял между «простыми видами радости» (к которым он относил спорт, еду, обустройство дома, автомобили и секс) и более «сложными», такими как музыка, живопись «и в некоторой степени путешествия». Первая группа «почти не требовала подготовки, чтобы в полной мере ею насладиться», и поэтому именно эти желания стремились вызвать у людей. Для получения удовольствия от второй группы нужно, напротив, быть незаурядной личностью и иметь хорошее образование[803]. То было классическое противопоставление массового вкуса вкусу утонченному. Новое поколение критиков забыло о том, что индивидуумы обладают «материальным эго», о котором говорил Уильям Джеймс всего полвека назад, а также о том, что еда, дом и даже секс требовали от современников не только времени, но и определенных знаний и умений.

Несмотря на беспокойство Гэлбрейта о конце эпохи изобилия, американцы в 1950-х годах в действительности экономили больше, чем в период между двумя войнами: в 1957 году личная норма сбережений составляла 10 % – крайне высокий показатель для любого, кого сегодня беспокоят долги населения. Не только процент ВВП, но и расходы на социальные услуги росли вместе с изобилием, а не сокращались, как следовало бы предположить исходя из модели Гэлбрейта[804]. Лишь отчасти это не противоречит аргументации Гэлбрейта. Программы государственной ипотеки и строительства автомагистралей улучшали жизнь потребителей в пригородах, укрепляя при этом расовую сегрегацию[805]. Гэлбрейт был прав, возмущаясь «недостатками» муниципальных услуг, «переполненными» школами и «грязными» улицами. Однако он был не прав, утверждая, что наблюдает сокращение трат на общественные нужды. Ведь еще пятьдесят лет назад отходы в Нью-Йорке сливали в Гудзон. Именно более высокая состоятельность граждан и рост населения привели к тому, что в городах появились общественные парки, хорошие школы и система удаления отходов. Вполне возможно, что «Общество изобилия» само по себе является лучшим доказательством того, что личное богатство дает людям право требовать более качественных государственных школ, больниц и зон отдыха.

Такие книги, как «Общество изобилия», распроданные миллионными тиражами, имели огромный успех, так как задевали за живое граждан Соединенных Штатов, но еще больше жителей Европы. Вторая мировая война дестабилизировала классовые, гендерные и расовые иерархии и превратила культуру потребления в козла отпущения и виновника во всех общественных бедах. В 1948 году американцы уже переживали о том, что люди стали менее счастливыми. Наряду с яркой рекламой супермаркетов и холодильников журнал Life спонсировал круглый стол с Эрихом Фроммом, психологом-эмигрантом, с беспокойством говорившим о том, что люди используют свободное время, чтобы убежать от реальности; он сам признавался, что любит читать детективные истории. Других участников круглого стола волновали «моральная анархия», увеличение количества разводов и преступлений, распространение алкоголизма и психических заболеваний. Фантастические идеи кинематографа, оторванные от реальности, только вредили «построению здорового демократического общества»[806].

Большинство европейцев не особо беспокоила Америка; по данным французского исследования 1953 года, всего лишь 4 % видели в Соединенных Штатах культурную угрозу[807]. И тем не менее для культурной элиты изобилие ассоциировалось с американским вторжением, в Америке виделось мрачное будущее, уготованное Европе, которое перечеркнет славное национальное прошлое. Мало кому подобный расклад был по душе. Никогда культурная элита не возмущалась так громко, как в 1950-х годах. Джон Бойнтон Пристли боялся, что Великобритания превращается в «Южную Каролину с ее… телекиностудиями, образом жизни, привязанным к автомобилю (вы можете есть и пить, смотреть кино, заниматься любовью – и все это не покидая собственного авто), с ее пресным космополитизмом… и выдуманными религиями»[808]. Для французов американцы были «большими детьми», детьми, которых заворожили технические новинки; все ради высокого уровня жизни и ничего ради души. Поэт-коммунист Луи Арагон назвал Соединенные Штаты «цивилизацией ванных комнат и холодильников»[809]. Считалось, что Европе придется заплатить ту же цену, что и Америке. Потребительское общество вскормило поверхностный конформизм и разрушило национальные традиции и коллективный дух. Во Франции некоторые современники боялись, что американский культ занятости разрушит национальную любовь французов к прогулкам без цели и бездельничанью. А немцы уже собирались оплакивать свое умение глубоко мыслить и духовность, на смену которым должно было прийти пустое потакание своим прихотям. Журнал «Ридерз Дайджест» грозил занять место Вольтера, Гете и Данте.

Сразу после войны христианские консерваторы опасались материализма не меньше, чем большевизма. Ведь он мог, по их мнению, взрастить новый фашистский режим. Как Европа должна восстанавливать христианскую цивилизацию, если новое поколение все больше погружается в болото потребительской культуры? Некоторые основатели Христианско-демократического союза Германии считали нацизм доказательством того, как секуляризм довел до материализма и войны. Учитывая тот факт, что нацисты открыто поощряли материальные желания, такое прочтение недавних событий вовсе не было лишено логики. Радиопередачи призывали добропорядочных христиан учиться жертвовать своими интересами и желаниями[810]. Тревоги были не только у католиков и коммунистов. Либерал Вильгельм Репке, бежавший в 1933 году от нацистов в Швейцарию, выступал за свободные рынки, однако ему казалось неправильным, что люди покупают вещи в кредит. Патернализм, которым так возмущался Кросленд, имел глубокие корни и был широко распространен. «Государство всеобщего благоденствия» казалось прекрасным идеалом, но готовы ли к нему люди? Многие прогрессивисты не были в этом уверены. «Чтобы создать государство всеобщего благоденствия, мы уже должны предоставить каждому телевизор, собаку и сад, и что нам в таком случае делать с каждым новым видом развлечения, которое будет появляться в мире?» – рассуждал британский либерал Гилберт Марри в 1955 году. Изобилие можно было сравнить с лестницей, ведущей все выше и выше, заставляющей профсоюзы требовать все более высоких зарплат и подрывающей стабильность[811].

Уменьшение влияния церкви тоже усиливало страхи. Комментируя экономическое чудо, иногда говорят, что европейцы продали Бога за товары. Это, конечно, слишком сильное обвинение. В Великобритании люди стали реже посещать церковь еще в период между двумя войнами. Вот, к слову, и еще одна причина, по которой современники начали впадать в истерику: традиционные институты постепенно утрачивали былую власть. Казалось, достаточно одного удара, чтобы сокрушить их окончательно. Сибом Раунтри, промышленник-филантроп и социолог, провел исследование в Йорке и обнаружил, что число жителей города, посещающих церковь, сократилось с 35 % в 1901 году до 13 % в 1948-м. Потеря интереса к религии оказалась словно бы связанной с ростом воровства: в каждом лондонском магазине ежегодно крали 5000 предметов одежды. Раунтри так описал новое мировоззрение: «Я вижу, я хочу, я беру». Честный народ вводят в заблуждение американские фильмы, в которых богатство и роскошь преподносятся как смысл жизни. Телевидение же ознаменовало наступление еще более темных времен. Когда телезрители выключают вечером в гостиной свой любимый прибор, «становится невозможно не только заниматься интеллектуальной работой, такой как чтение, но и делать что-то руками, например, вязать или штопать»[812].

«Холодная война» придала этим внутренним тревогам мировое и историческое значение. Прежние сверхдержавы – например, Британская империя – наделяли вещи миссией распространения цивилизации. Соединенные Штаты были первой страной, которая вознамерилась экспортировать свой образ жизни, открыто организованный вокруг потребительских товаров. Историк Виктория де Грация окрестила Америку «рыночной империей»[813]. Продавцы заняли место миссионеров, а холодильники пришли на смену Библии. Торговые ярмарки и выставочные дома стали новыми церквями, помогающими в построении успешной внешней политики. В сентябре 1952 года на Берлинской торговой ярмарке был представлен американский павильон с электрической кухней, телевизором, машиной в гараже, а также магазином товаров для хобби. Почти полмиллиона немцев увидели этот павильон и полистали каталог Sears. При Дуайте Дэвиде Эйзенхауэре, ставшем американским президентом спустя год после этой Берлинской ярмарки, такие выставки превратились в центральный элемент политики США. Для культурных программ был выделен специальный фонд, в который корпорации вкладывали средства. К 1960 году в 29 странах – от Лейпцига до Загреба и от Бангкока до Дамаска – США имели 97 официальных выставочных комплексов. Около 60 миллионов посетителей побывали в американском выставочном доме в натуральную величину, чтобы своими глазами увидеть и понять, почему раздельный санузел – это «базовая потребность», а стиральные машины являются синонимом свободы.

Ранее неоднозначное восприятие потребительской культуры ушло с началом «холодной войны». Правым и левым предстояло занять определенную позицию. Жан-Поль Сартр, например, вернулся из Соединенных Штатов в 1946 году с довольно ясным представлением об американской жизни. В 1953 году после Корейской войны и казни Юлиуса и Этели Розенбергов за шпионаж он окончательно убедился в том, что Америка – дьявольская страна. Французские коммунисты при поддержке виноделов напрасно призывали бойкотировать кока-колу. К выставкам в рамках плана Маршалла особенно враждебно относились именно французские рабочие. Тем не менее в других странах поражение и разруха сделали рабочие движения более открытыми и готовыми к новым идеям[814]. Освободившись от нацизма, немцы не могли думать об Америке как об империи зла. В Германии общество потребления, казалось, обещало безопасность, демократию и свободные профсоюзы.

Первыми, кто решил «дружить» с изобилием, оказались консерваторы. Члены Христианско-демократического союза не могли одновременно входить в НАТО и отвергать американскую потребительскую культуру. К концу 1950-х годов беспокойство, вызванное бездушным материализмом, сменил восторг демократией потребителей. «Так хорошо вам еще не бывало!» – знаменитая фраза Гарольда Макмиллана, произнесенная им перед избирателями в 1959 году и подтверждающая перемены во взглядах консерваторов. Вместо того чтобы переживать за потерю влияния церкви, они внезапно обнаружили возможность потребительского выбора. И это открытие перевернуло их политику в отношении потребителя с ног на голову. Раньше главными защитниками потребителя были кооперативы, поддерживающие Лейбористскую партию. Консерваторы всегда были партией фермеров и бизнесменов. Но теперь они обратились к домохозяйкам и рабочим, обещая изобилие каждому. За исключением Скандинавии и Японии кооперативное движение пошло на убыль в 1960-е годы. Ему на смену приходил более конкурентоспособный индивидуализм: люди теперь все больше доверяли тестовым организациям, которые сравнивали и оценивали продукты.

Такое явление, как потребительский выбор, могло стать отличным способом переустройства семьи и нации в целом. Возможно, кухни и телевизоры не разрушат христианские ценности и дух общности, а, наоборот, укрепят семью? Такова была надежда Эцио Ванони, министра финансов Италии, и Людвига Эрхарда, бывшего на тот момент еще министром экономики Западной Германии. Эрхард, строитель социально-рыночной экономики, был грузен, любил сигары и простой суп из чечевицы и сосисок. Еще в 1950 году он предложил провести выставку на тему стандарта качества жизни. То, как постепенно менялось ее название, демонстрирует, насколько выставка была важна в политическом смысле. Изначально выставка 1953 года должна была называться «Мы все можем жить лучше». Затем название поменяли на «Мы все хотим жить лучше», а конечный вариант звучал так: «Все должны жить лучше»[815]. На официальном плакате выставки был изображен толстый конверт с заработной платой – преимущества продуктивной работы. Выставку посетило 1,4 миллиона человек. Один павильон был полностью посвящен центральному месту потребителя в обществе. Впервые организаторы во всеуслышание заявили о том, что потребители – не просто посетители выставки, а ее важная часть. Каждый немец желает занять «место под солнцем». Эта фраза была впервые произнесена кайзером Вильгельмом II. Вновь употребленная – умышленно или нет, – она привела к общему знаменателю те изменения, которые произошли с амбициями Германии: цель немцев – не зарубежные колонии, а уютный и удобный дом[816].

Центральной фигурой семейного консьюмеризма служила женщина. Потребительские товары длительного пользования позволят членам семьи проводить вместе больше времени. Католическая церковь надеялась, что семьи настолько погрузятся в домашнюю жизнь, что будут равнодушны к коммунизму. Даже для покупки в кредит нашлось религиозное оправдание. Рассрочка – это не безрассудный излишек, а благо для общества, ведь, как выяснила церковь Шотландии в 1957 году, регулярные выплаты учат людей планировать свой бюджет заранее[817].

Независимый потребитель и заботливая любящая домохозяйка слились в общественном сознании в один образ. Подобное представление разделяли и Соединенные Штаты, и Западная Европа. Задача мужчины – зарабатывать деньги, чтобы его семье было что тратить. Желание приобретать может стать самой сутью семейной жизни. Одна американская женщина вспоминала, как она и ее муж из молодой пары на съемной квартире превратились в большую семью с пятью детьми, живущую в доме из восьми комнат у озера. Доход ее мужа вырос почти в два раза – до $25 000 в год. У них были лодка, лошадь, дорогие музыкальные инструменты для детей. Ее муж постоянно покупал им новые вещи: «Мне казалось, с помощью вещей он хочет почувствовать, что владеет нами»[818]. Субурбанизация вышла на новый уровень, и заветным желанием студенток американских колледжей теперь были замужество и воспитание детей, а не успешная независимая карьера, как это было у их матерей.

Историки склонны считать послевоенные годы началом совершенно новой эпохи. Однако если рассматривать этот период в более широком временном контексте, то 1950-е годы покажутся скорее консервативной реставрацией, которая подхватила и довела до логического завершения прежние тенденции. Культ уюта и семейных ценностей превратил изобилие в норму, однако этот культ не был чем-то новым. Существует прямая связь между 1930-ми и 1950-ми годами. В Окленде в Калифорнии исследователи проследили, как складывалась жизнь людей, рожденных в начале 1920-х годов, переживших Великую депрессию подростками и достигших зрелости в послевоенные годы[819]. Молодые люди, которые уже в 1930-е годы зарабатывали продажей газет или всяких безделушек, в 1950-е уделяли больше внимания сбережениям, чем те, кто в юношестве не занимался подработкой. Зацикленность на работе у мужчин оказалась напрямую связана с лишениями во времена их детства. Они старались изо всех сил обеспечить детей материальным комфортом и дать им стабильность, которой сами не знали. Дети депрессии внезапно превратились в граждан с солидным доходом – кстати, это одна из причин послевоенного бэби-бума[820].

В Западной Германии канцлер Эрхард называл женщин «министрами финансов», повторяя лозунг, активно использовавшийся в Великобритании и Америке перед началом Первой мировой войны, когда силу кошелька связывали с требованием женщин иметь право голоса на выборах. Семьи имели возможность получить налоговые скидки при покупке бытовой техники – льгота с нацистским прошлым, при Гитлере Эрхард работал на маркетинговую компанию. При этом изменились социальные цели политики: домохозяйка теперь обязана была строить демократическое, а не расовое государство. Будучи гражданами-потребителями, женщины имели не только обязанности, но и права, и в первую очередь право выбирать.

Потребитель оказался опорой консервативной реставрации и в более общем смысле тоже. В 1950-е годы даже к муниципальной администрации и школам обращались как к потребителям[821]. В журналах для своих работников немецкие компании перепечатывали статьи из «Ридерз Дайджест» о том, как бизнес зависит от счастливых потребителей[822]. Именно потребитель, а не начальник, определяет ход работы и размер зарплаты. Довольный потребитель стал общей целью директора и его подчиненных, ведь он гарантировал экономический рост и отсутствие социального конфликта.

Тем не менее консервативная реставрация была полна противоречий. С одной стороны, она восхваляла выбор. С другой же, хотела, чтобы индивидуумы не забывали о своих традиционных ролях. И нет ничего удивительного в возникновении конфликта с той группой населения, которая в большей степени, чем все остальные, использовала товары и моду для утверждения своей индивидуальности, – с молодежью. В 1950-е годы прошла волна молодежных протестов. В канун наступления нового, 1957 года несколько тысяч молодых людей дрались с полицией на улице Кунгсгатан в центре Стокгольма. Демонстрации прошли также в Вене (1957), а в Милане (1957) и Гамбурге (1958) во время рок-концертов были разгромлены концертные залы; в 1958 году немецкая молодежь воевала с немецкой полицией почти каждый день. Парижские гризеры ежедневно наводили страх на жителей города, а в 15-м округе банды регулярно дрались друг с другом. В Москве молодые люди – фланеры и стиляги – прогуливались вверх и вниз по улице Горького (советскому Бродвею) в невероятно длинных пиджаках, в облегающих брюках с широченным клешем и ботинках на такой толстой подошве, что они весили до 2,5 кг. По обе стороны «железного занавеса» власть, журналисты и культурная элита с тревогой вещали об одном и том же: молодежь в кризисе[823].

Конечно, тревоге, вызванной молодежным кризисом, были присущи свои местные черты. Жители ФРГ, к примеру, опасались, что останутся без регулярной армии с такими юными бунтарями. Действительно, стоит взглянуть на происходившее, имея под рукой факты и точные данные. О том, как именно потребление оказывало влияние на разные поколения, мы более подробно поговорим в следующей главе. Пока же отметим, что переживания из-за бунтарской молодежи могут рассказать нам не только о самих подростках, но и о встревоженной элите. Истинное число тех молодых людей, которые состояли в бандах и участвовали в стычках с полицией в 1950-е годы, было ничтожным по сравнению с числом тех, кто добросовестно вступал в бойскауты, копил на приданое и с неохотой работал в огороде. Беспокойства по поводу морального упадка возникли еще до повального увлечения мопедами и джинсами. Еще в 1952 году одна нидерландская комиссия заявила о том, что молодежь сходит с ума. Комиссия пришла к выводу, что во всем виновата опасная смесь изобилия вещей и нехватки целей в жизни. Например, Джерард и Пиет – 14-летние близнецы – вернулись с вечеринки в 4 часа утра «пьяные в стельку». Молодежь была зеркалом мира, который «потерял свою форму»[824]. Они кружатся в сумасшедшем вихре, вытанцовывая буги-вуги. В Буикслооте, пригороде Амстердама, 17-летние рабочие тратят бо́льшую часть своего заработка на одежду, кино и сигареты. Если они не идут танцевать в Ниувендэйк, то «зависают» на уличных перекрестках. Чем это все в итоге закончится? На самом же деле половина всех офисных девушек ни разу не бывала на танцах. Тем не менее комиссии казалось, что родители и молодежные организации теряют свое влияние: большинство юношей и девушек приходят домой после 10 вечера и все реже вступают в какие-либо организации[825]. Во многих отношениях молодежь 1950-х годов всего лишь восстанавливала свободы, утраченные их бабушками и дедушками в ходе борьбы властей с подростковой преступностью в начале столетия. Однако элита, глядя на поведение «дикой» молодежи, задавалась вопросом: в состоянии ли послевоенные общества вообще когда-нибудь восстановиться?

Когда в 1950-е и 1960-е годы вырос поток товаров, культурная элита напоминала замок из песка, который вот-вот смоет волной. Товары и новые образы позволяли молодым выразить свою индивидуальность, создать собственные ритуалы и этикет. В течение следующего десятилетия произошло смешение субкультур. Рок-н-ролл и мода на джинсы – изначально часть культуры пролетариата и этнических групп с обочины общества – постепенно завоевали сердца подростков из семей среднего класса. Стили потребления оказались такими разными потому, что за ними стояли две противоборствующие культуры. Буржуазная модель потребления высоко ценила самодисциплину и самосовершенствование. Удовольствию должны предшествовать сдержанность, образование и работа – вспомните цитату из Книги Бытия: «В поте лица твоего ты будешь есть свой хлеб» (Быт. 3:19). Молодежная культура, напротив, являлась эмоциональным высвобождением и ставила на первое место физическую составляющую. Важнее всего получать удовольствие от жизни каждую минуту. Это была культура пота, скорости и секса. Она означала рок-н-ролл, дрыгающегося Элвиса Пресли и итальянских «Крикунов» с молодым Адриано Челентано, танцующим словно на пружинах. Ее литературной героиней была Франсуаза Саган, написавшая «Здравствуй, грусть» в нежном возрасте восемнадцати лет и променявшая свое воспитание в лучших католических традициях на виски, «астон мартин», который она разбила в 1957 году, и скандалы в прессе. Критики сокрушались по поводу «животного» и эксцентричного поведения молодежи. Рок-н-ролл, предупреждали журналы по педагогике, олицетворял «философию всего, что отвратительно»[826].

Как и следовало ожидать, первой реакцией правительств было укрепить авторитет культуры. Более жесткие законы по защите молодежи запрещали подросткам до 18 лет посещать дансинги и смотреть опасные для их психики фильмы. Многие радиостанции отказывались ставить песни Элвиса Пресли. Однако спрос на важные для молодежи вещи оказался слишком сильным. Пространства потребления расширялись, и получить их становилось все проще. Милион жителей Нидерландов в 1960 году имели мопед; именно в этот период кражи автомобилей, мотоциклов и скутеров пополнили список преступлений молодежи[827]. Если государственные радиостанции запрещают песни, их всегда можно было поставить в музыкальном автомате в кафе-мороженом. Дети оказывались хитрее цензоров: исследование, проведенное в Париже и Амьене, показало, что половина всех мальчишек и девчонок так или иначе умудрялись смотреть запрещенные фильмы[828].

Кроме того, молодежь приобретала все бо́льшую покупательную способность. В Соединенных Штатах уже в 1920-е годы реклама обращалась к студентам колледжей, интересующимся модой. В Западной Европе все поменялось в 1950-е, когда тинейджеры начали тратить в два раза больше денег по собственному усмотрению. В 1964 году в Америке 22 миллиона подростков потратили примерно $12 миллиардов, а их родители потратили на них $13 миллиардов. В Западной Германии на подростков в возрасте от десяти до пятнадцати лет тратилось 180 миллионов немецких марок. На эти деньги покупались пластинки, костюмы и платья. Двадцатиоднолетний помощник водопроводчика вспоминал свое детство, прошедшее в 1940-х годах в Ист-Энде Лондона: «По-моему, у меня был один новый костюм… но обычно я ходил в подержанной одежде с Брик-Лэйна. А в 1950-е все изменилось… Казалось, дела у всех пошли в гору. Мы стали покупать новые вещи»[829]. Подростки вроде него могли тратить примерно £9 в неделю, при том что грампластинка стоила 6 шиллингов 8 пенсов.

Школьная система способствовала дальнейшему отдалению поколений друг от друга. Подростки все чаще проводили время с ровесниками. К 1937 году 80 % всех американских тинейджеров посещали среднюю школу. К 1962 году половина всех французских подростков в возрасте от 11 до 17 лет тоже ходила в школу[830]. Неудивительно, что слово «тинейджер» появилось именно в 1940-е годы. Модная одежда и аксессуары проясняли, кто «свой», а кто «чужой». Более обеспеченные компании ходили в боулинг, менее богатые катались на роликах. Для молодежной культуры были характерны дух соперничества и желание приобретать вещи. Исследование, проведенное среди учеников старших классов на Среднем Западе США, выяснило, что типичному юноше «деньги нужны, чтобы удовлетворить потребность в удовольствии; ему нужны деньги, чтобы ходить в разные места и делать разные вещи. Девушка должна иметь платья, шляпки, чулки, туфли, пальто, сумки… духи, косметику и правильную прическу»[831]. Именно подростки были читательской аудиторией новых молодежных журналов, таких как Seventeen (1944) в Штатах и последовавших за ним немецкого Bravo (1956), французского Salut des copains (1962), итальянского Ciao amici (1963) и британского Jackie (1964).

Международный обмен товарами и модными течениями тоже несомненно возрос, и не в последнюю очередь благодаря передвижению армий во время Второй мировой войны и после нее. Западная Европа переживала некую смесь отечественного стиля с американскими течениями; член юношеской банды, какой-нибудь Пьер или Хайнц, внезапно пожелал именоваться Бобом. Этот феномен проник даже за «железный занавес». На улицах Праги в 1950-е годы подростки прикалывали этикетки американских сигарет к своим чешским галстукам[832]. Фильмы о Тарзане были невероятно популярны в Советском Союзе (первый появился на экранах в 1951 году), и молодежь пыталась копировать прическу Джонни Вайсмюллера. Публика обожала фильмы из Италии и Германии. В 1947 году, во время показа немецкого фильма времен войны «Девушка моей мечты», на улицах Тбилиси не было ни одного человека – так все хотели полюбоваться на очаровательную Марику Рекк, венгерскую певицу и танцовщицу. В Восточном блоке наблюдались признаки зарождения новой культуры удовольствия, существующей отдельно от сферы труда и политики. Автор одной из запрещенных публикаций как бы бросал вызов старшему поколению: «Вы хотите ругать оперетту, читать только Анти-Дюринг [Фридриха Энгельса] и обсуждать политику? Как скучны ваши идеалы… Разве можно жить без джаза, веселых песен, танцев и смеха?»[833]

Нравственные тревоги в отношении молодых потребителей усиливала паника, вызванная сексуальной распущенностью и упразднением классовых и гендерных иерархий. Секс превратился в «помешательство», «удовольствие чисто животного характера», писал Себ Раунтри в 1951 году[834]. Эти страхи отчасти были обусловлены верой во взаимосвязь между слабостью плоти и пристрастием к вещам, все еще жившей, в особенности среди представительниц слабого пола. В 1917 году, во время первой волны борьбы с подростковой преступностью, один исследователь из Кливленда в штате Огайо написал о восемнадцатилетней девушке, утверждавшей, что она любит ходить на свидания и танцевать: «Она говорила, что единственное, чего ей хочется, – это весело проводить время; и ради этого она может пойти на все. Если цена за развлечения – ночь с мужчиной в отеле, она готова ее заплатить»[835]. Эти девушки хотели просто «веселья». В 1950-е годы в распущенности обвиняли уже не только девушек, но и молодых мужчин. И это говорило о том, что определенные классы боятся за свое место под солнцем.

Строго говоря, 1950-е годы являлись периодом конфликтов скорее между классами, чем между поколениями. Проблемы у большинства молодых людей возникали не из-за родителей, а из-за социальных договоренностей других классов. Во Франции в 1958 году три четверти всех юношей и девушек были «совершенно» или «относительно» довольны жизнью; также они не считали, что их поколение как-то отличается от поколения их родителей[836]. Рокеры, гризеры и битники считались преступниками, потому что преимущественно они были выходцами из рабочего класса. Арестовывали обычно тех, кто происходил из низов общества и не имел хорошего образования. Их кожанки и дикие вопли угрожали не только буржуазному старшему поколению, но и его отпрыскам, высокий статус которых основывался на манерах и лицейском воспитании. По словам одной немецкой девочки-подростка в 1960 году, ей нравились вечеринки, где гости «пьют колу или сироп», танцуют румбу и слушают музыку, но «только без истошных воплей»[837]. Все же постепенно «Тюремный рок» вытеснял «Хорошо темперированный клавир». Во время первых рок-концертов студенты университетов добровольно работали охранниками и следили, чтобы механики и простые рабочие не танцевали в проходах[838].

Разумеется, утверждать, что подъем молодежной культуры целиком и полностью был обусловлен восстанием низших слоев населения, означало бы упрощать действительность. Ведь активность наблюдалась и наверху. Провозгласив суверенитет потребителя, консерваторы открыли ящик Пандоры. Если в основе приобретения товара лежит демократический выбор, разве могут сотни тысяч людей, покупающих новую пластинку Элвиса, ошибаться? Показатели продаж говорят сами за себя, утверждали молодежные журналы и их читатели. Власти были вынуждены отказаться от прямых запретов и искать компромисс. Необходимость порвать с нацистским прошлым ограничивала возможность категорического запрета; и вот военным Западной Германии разрешили слушать джаз. Однако, если уж полностью оградить гражданскую жизнь невозможно, может, получится впрыснуть немного гражданской ответственности в коммерческую культуру? Субботним утром дети в Великобритании толпами стекались к своему местному кинотеатру, где перед просмотром передачи они обязаны были исполнить национальный гимн и прочитать клятву: «Я обещаю говорить правду, помогать другим и слушаться родителей»[839]. Киноклубы, центры досуга для молодежи и молодежные клубы открывались благодаря помощи правительств и городских советов. Задуманные как центры развития гражданской ответственности, они превращались в дополнительные каналы распространения коммерческой музыки, танцев и развлечений. К началу 1960-х годов даже в церквях могли проводиться концерты.

Большинство ученых осуждали общество потребления, присоединяясь к более ранним критикам, которые, как правило, также являлись учеными. Тем не менее значимость их взглядов не стоит преувеличивать. Главное отличие 1960-х и 1970-х годов от более ранних периодов заключалось как раз в том, что отныне к культуре потребления стали относиться более положительно. И если одним из двигателей данных изменений был выбор, то другим, не менее важным, являлось стремление к самовыражению. Критики «общества изобилия» унаследовали веру в то, что массовое потребление всегда приводит к единообразию, одинаковости, желанию быть как все. Говорили, что рок-н-ролл делает ноги гибкими, а головы опустошает, в результате чего молодые особенно восприимчивы к тоталитаризму. Такая причинно-следственная связь не выглядит убедительной. В конце концов, подростки со всеми их субкультурами бросали вызов традиционному, устоявшемуся образу жизни старшего поколения, в том числе и интеллектуальной элите.

Вещи помогали людям обрести себя. Мы видели, как идеи о «материальном эго» возникли в конце XIX столетия. В 1950-х и 1960-х годах эти идеи расцвели благодаря поддержке трех ресурсов: технологии, рекламы и нового поколения культурных лидеров. Благодаря электрическим гитарам (а чуть позже и синтезаторам) подростки, которые раньше никогда не брали уроки музыки, научились играть и модернизировали музыку; также электронные инструменты – одна из причин, по которой новые музыкальные стили начали появляться с невиданной ранее скоростью. Бизнес с самого начала вскармливал контркультуру и пожинал ее плоды. Рекламные и маркетинговые компании помогли превратить юношеский протест в доминанту. Всё и все были теперь вовлечены в творческий акт создания себя, начиная с покупки джина Booth’s (рекламный слоган – «Восстань против конформизма») и заканчивая покупкой мотоциклов Suzuki, призванных «освободить» своего обладателя. Новое поколение рекламных агентов, наводнивших Мэдисон-авеню в 1960-е годы, читали Гэлбрейта и Паккарда и заявляли о себе как о ярых противниках традиционализма.

Мужчин призывали сбросить серые костюмы и начать выражать свою индивидуальность с помощью модной и яркой одежды; в Америке к концу 1960-х годов количество мужской одежды на прилавках росло почти с такой же скоростью, как и количество женской одежды[840]. Покупка нового «Фольксвагена» демонстрировала, что вы не один из толпы, а думающий, ответственный водитель, которого не надуешь заменой поломанных частей, не всучишь развалюху. Антиреклама превратила угрызения совести из-за «потребительства» в причину покупать еще и еще.

Стремление к самовыражению способствовало наведению мостов между миром искусства и миром коммерции. Актеры, так же как и интеллектуалы, раньше не очень-то доверяли рекламе. В 1959 году серьезные артисты Витторио Гассман и Анна-Мария Ферреро появились в ролике шоколада Baci в эфире итальянской передачи «Carosello», высмеивающей культурное высокомерие[841]. Критиков старшего поколения – Маркузе (род. 1898), Адорно (1903) и Гэлбрейта (1908) – потеснили новые общественные мыслители, относившиеся с большей доброжелательностью к миру вещей. В 1964 году Умберто Эко (род. в 1932) начал защищать массовую культуру. Все мы, писал он, иногда читаем Эзру Паунда, а иногда бульварное чтиво. Временами массовая культура, по мнению Эко, насаждает готовые эмоции и стремится к конформизму, а бывает, она, наоборот, заставляет искать ответы на общественно важные вопросы. В ней находит удовлетворение естественная потребность в развлечении. Кроме того, массовая культура демократична и предоставляет более широкий доступ к культуре и мировым знаниям, а также ограничивает влияние класса и касты. Эко отмечал, что именно средства массовой информации сыграли значительную роль в признании Алжира независимой страной[842].

Гуру этого позитивного подхода являлся маркетолог Эрнст Дихтер. Еще один эмигрант из Вены (где его психоаналитическая практика находилась напротив дома Фрейда), Дихтер переехал в Париж в 1937 году и занялся там продажами (пойдя по стопам отца), но уже в 1938 году перебрался в Соединенные Штаты. В начале своего профессионального пути Дихтер, проводя для одного рекламного агентства опрос о мыле среди обыкновенных американцев, выявил главный постулат исследования мотивации: товары имеют особую «индивидуальность», которая обращается к более глубоким психологическим потребностям людей. Товары имеют не просто какую-то конкретную функцию. Они обладают «настоящими эмоциональными силами», даже «душой».

Дихтер был скорее умным шоуменом, чем оригинальным мыслителем. Он добавил щепотку фрейдизма в коктейль из популярной психологии и языка маркетинга. Известность ему принесла критика Вэнса Паккарда, с которой он обрушился на Дихтера в своих «Тайных манипуляторах» (1957). Ответ Дихтера на эту критику был также весьма интересен. «Развитие жизни, – писал он в «Стратегии желания», вышедшей в 1960 году, – можно понимать как постоянное увеличение количества вещей, с которыми нам приходится соприкасаться, а также усиление связи с этими вещами». Желание обладать вещами вовсе не легкомысленно. Хотеть – значит наполнять свою жизнь смыслом. Эта идея связана с современными ей психологическими теориями о самореализации, а своими корнями она уходит к рассуждениям мыслителей эпохи Просвещения. Новизна мысли Дихтера заключалась в том, что он увидел в большем количестве имущества шаг к освобождению человека. Маркетологов он представил психотерапевтами, которые учат людей «забывать о чувстве вины, связанном с первородным грехом». Эта психологическая защита права ходить по магазинам приобрела новую значимость в контексте «холодной войны». «Мы находимся в самой гуще молчаливой войны, – писал Дихтер в 1960 году, – с одной стороны с Россией, с другой стороны – с нашим неживым образом мышления». Если все будет так, как того хотят критики, а именно произойдет сокращение потребления до «насущных потребностей», то пострадает не только экономика, которая «буквально рухнет за одну ночь», но и психика американского народа. «Истинные защитники позитивного взгляда на жизнь, истинные продавцы процветания, а посему и демократии, – это те люди, которые отстаивают свое право покупать новую машину, новый дом, новый радиоприемник»[843].

Феминистки подчеркивали, что исследования мотивации используют гендерное неравенство в своих целях и восхваляют домашнее рабство[844]. Однако Дихтер вовсе не был простым защитником существующего социального порядка. Как и Кросленд, он верил, что распространение изобилия ослабит погоню за статусом и положением в обществе. Вместо того чтобы «быть не хуже соседей», люди начнут тратить больше энергии на свой внутренний мир, они будут раньше уходить на пенсию, печь домашний хлеб, продумывать свой индивидуальный стиль в одежде и интерьере дома. Разрабатывая такие отношения с вещами, которые приносят удовольствие, мы превращаем их в «наши инструменты», «освобождаем себя от их тирании». В «Руководстве по мотивации потребителя» («Handbook of Consumer Motivations», 1964) обсуждались не только продукты питания и жилище, но и вещи «более высокого порядка», такие как искусство, патриотизм и уход за растениями. В этой книге Дихтер описал свой взгляд на развитие человека – переход от человека, окружающего себя вещами (англ. thing person), к человеку думающему (англ. think person)[845]. В этих мыслях прослеживается сходство с идеями христианских демократов, которые усматривали в товарах и бытовых устройствах способ преодоления жестокости материализма, ассоциируемого с коммунизмом. Новый гедонизм Дихтера не имел лозунга «трать сейчас, грусти потом». Напротив, он считал, что стремление проводить свободное время с удовольствием научит людей заранее планировать и копить на будущее – именно это, по мнению Дихтера, и произошло с Америкой.

В период тоталитарных манипуляций массовым сознанием и в самый разгар холодной войны контроль мышления, вездесущность рекламы и использование психологических приемов в маркетинге оказались в центре общественных споров. Фантазийные миры, выдуманные рекламой, казалось, навечно завладели разумом человека. В своем бестселлере «Одномерный человек» (1964) Маркузе приходит к выводу, что «простое отсутствие всех рекламных и всех независимых средств информации и развлечения погрузило бы человека в болезненный вакуум, который дал бы ему возможность удивляться и думать, узнавать себя… и свое общество». Однако это, добавляет Маркузе, лишь «пример (к несчастью, нереалистичный) того, как могли бы развиваться события»[846].

Расцвету маркетинга существуют два классических объяснения. Приверженцы первой версии видят в послевоенном периоде начало новой эры, когда на смену гомогенному массовому рынку пришли дифференциация и рыночная сегментация. Вторая версия говорит о том, что реклама и приемы маркетинга вышли за пределы рынка и проникли во все сферы жизни человека[847]. Маркетинг с этой точки зрения начал колонизировать общество и политику, превращая граждан в потребителей: расцвет рекламы и послевоенное изобилие основательно подготовили почву для неолиберальных 1990-х.

Оба объяснения кажутся слишком простыми. Рыночную сегментацию и попытки дифференцировать покупателей можно было наблюдать в Америке еще в межвоенный период. А «массовый рынок» никогда не был монолитным. Гигант розничной торговли Sears, поставляющий товары по почте, еще в канун Первой мировой войны занимался классификацией клиентов. После войны универмаги начали экспериментировать с «контролем за потребителем». Этим занимались обычно отделы, где товары можно было купить в кредит. Они составляли списки неактивных покупателей и затем старались напрямую воздействовать на них, чтобы вернуть их обратно в магазин. Управляющие знали, что клиенты, которые привыкли пользоваться кредитом, обычно тратят больше. В магазинах появлялись специальные картотеки, в которых указывалось, кто и что покупал – шляпы или ботинки, – за сколько и в какое время года, кем работали покупатели, состояли ли они в браке. Вместо того чтобы просто контролировать клиентскую базу, управляющие по кредитам начали заниматься продвижением продаж. В 1930-х годах появились перфокарты и обработка данных, которые помогли магазинам сегментировать покупателей по доходам. В Великобритании маркетинговые исследования классифицировали людей в зависимости от газеты, которую те читали: тех, кто читал The Times, относились к классу «А», а любители «Домашнего очага» – к классу «Д». Соответственно, индивидуализированный подход к продажам начал прокладывать себе дорогу на массовом рынке еще в те годы[848].

После войны и мер строгой экономии рекламная отрасль расширялась невероятно быстро; и 1950-е, и 1960-е были периодом ее феноменального роста. Однако в более широком историческом контексте рассматривать послевоенную эру изобилия как внезапный скачок вверх будет неправильно. В Соединенных Штатах доля ВВП, приходившаяся на рекламу, была выше 2 % в период между двумя мировыми войнами и поднималась до 3 % в 1920-е годы. Несмотря на всю свою виртуозность и блистательность, с которыми мы сегодня ассоциируем рекламных агентов 50-х и 60-х годов ХХ века, такой высокой отметки им достичь не удалось. По сравнению с началом века изменились в первую очередь виды рекламы и сами рекламируемые товары. Около 1900 года бо́льшая часть рекламы осуществлялась через газеты или по почте. Главными товарами рекламы были запатентованные лекарства. К 1970-м годам американские компании тратили почти одинаковое количество средств на рекламу по телевидению и в газетах. Теперь рекламировали прежде всего машины, туалетные принадлежности, продукты питания, пиво и алкоголь.

Кроме того, и коммерческие, и психологические приемы в мире рекламы появились не внезапно. Рекламные агентства широко критиковали за извращение эстетического вкуса и засорение окружающего городского пейзажа в первые годы их существования. В Германии до 1914 года рекламщиков обвиняли в использовании «еврейских» уловок и в том, что они ведут себя по-американски и вульгарно. Великий исследователь капитализма Зомбарт считал, что тратить деньги на рекламу – все равно что пускать их на ветер, кроме того, реклама – это мошенничество, разрушающее хороший вкус немцев. Местные власти заявляли, что яркие плакаты и подсвечивающаяся ночью реклама вредят облику городов и деревень. Чтобы завоевать репутацию, рекламным агентам пришлось вступить в союз с людьми искусства и дизайнерами. В Кельне они сотрудничали с немецким Веркбундом, союзом художников и архитекторов. Реклама, говорили они своим критикам, – это нечто большее, чем просто прибыль; реклама призвана быть воспитателем масс в сфере культуры[849]. В Америке первые курсы маркетинга появились в университетах в 1900-е годы. Однако в действительности маркетингу никогда не удавалось подогнать под себя какую-либо научную основу. Большинство специалистов по рекламе были прагматиками, а не психологами. До многого они доходили методом проб и ошибок. Американские агентства разработали самые современные техники, однако в Европе они были вынуждены приспосабливать их к местным рынкам и покупателям. Какие-то методы попросту не работали. Сотрудникам лондонского филиала агентства «Джеймс Уолтер Томпсон» пришлось признать, что на британском рынке класс значит больше, чем на Мэдисон-авеню. Дихтер, также открывший офис в Лондоне в 1957 году, обнаружил, что его приемы влияния на потребителя здесь не работают. Несмотря на рост изобилия, в отчаянии констатировал он, британцы склонны вести пуританский образ жизни и не используют товары для самовыражения. Большинство компаний никогда не проводили настоящее «исследование мотивации» и открыто выражали свое недоверие ко всему, что хотя бы чуть-чуть напоминало манипуляции сознанием[850].

Расходы на рекламу в США, 1920–2005 гг.

1 Данные Роберта Коэна, структурированные данные по расходам на рекламу.

2 Данные ежегодной статистики по затратам на рекламу в США с 1919 года.

Источник: http://www.galbithink.org/cs-ad-dataset.xls

Вместо того чтобы рассматривать развитие маркетинга как движение в одном направлении – от рынка к обществу, стоит понять, что его успех был обусловлен активным взаимодействием с политикой и обществом. Маркетинговые исследования стали возможны потому, что они пересекались с целым рядом смежных форм социальных исследований: сплошной анализ, опрос общественного мнения, исследование расходов, анализ аудитории, а также прямые попытки властей лучше понять граждан, чтобы успешнее призывать их покупать полезные или отечественные продукты. Министерство торговли США запустило свои собственные маркетинговые исследования в 1929 году. В Великобритании существовали специальные маркетинговые советы для продвижения молока и имперских товаров, которые проводили исследования, чтобы лучше понять поведение потребителей и повлиять на них. Таким образом происходил активный обмен между министерствами и рекламными агентствами. Это были одновременно коммерческие, государственные, социальные и научные исследования[851].

Наиболее интересной особенностью этой общей картины является отличие видов рекламы в обществах с почти одинаковой степенью изобилия. Интенсивность и видимость рекламы различались от страны к стране. В Соединенных Штатах в 1980 году траты на рекламу из расчета на человека были выше в два раза, чем в Японии и Германии, и в четыре раза, чем в Италии. Интересно, что наиболее близки к американским показателям оказались Швейцария и Финляндия[852]. Места размещения рекламы также были везде разные. В США, Австралии и Великобритании в 1990-х годах почти треть всех трат на рекламу приходилась на телевидение. В скандинавских странах на телевизионную рекламу тратилось лишь 14 %. К северу от Альпийских гор бо́льшая часть рекламы по-прежнему размещалась в газетах, в то время как на юге больше всего внимания уделялось телевидению. Отчасти это можно объяснить разным количеством коммерческих и государственных каналов, отчасти и тем фактом, что жители Северной Европы больше любят читать в свободное время и у них (по-прежнему) активная и разнообразная отрасль печатных изданий[853].

Расходы на рекламу в расчете на душу населения в 1980 году в долларах США

Источник: «Sixteenth Survey of Advertising Expenditures Around the World» (1982)

Чтобы завоевать потребителя, товары должны уметь пересекать барьеры. С помощью акцента на удовольствии и индивидуальном опыте рекламщики, маркетологи и молодежные субкультуры преодолели внутренний психологический барьер, не менее важный, чем внешние, территориальные. Потребление признали и даже стали активно пропагандировать как способ познать свою идентичность и свое либидо. Некоторые современные писатели предположили, что сегодня мы живем в новом «обществе опыта». Функции вещей больше не играют первостепенную роль, гораздо важнее то, что они заставляют нас чувствовать. Эпатажная спортивная обувь и очки в яркой цветовой гамме служат тому подтверждением. С этой точки зрения изобилие стало историческим разрывом с системой, в которой доминировали базовые потребности: если до послевоенного экономического чуда общества интересовались прежде всего пользой, теперь их занимали чувства[854].

Подобная теория вызывает сомнения. Она недооценивает по-прежнему важную материальную сторону вещей – ведь смартфоны и скейтборды должны не только дарить своим обладателям какие-то положительные эмоции, но и работать исправно. Кроме того, она игнорирует длинную историю развития эмоциональных потребностей. Несмотря на некоторые свои заблуждения, Дихтер (как и антрополог Бронислав Малиновский, и социолог Леонард Хобхауз) был прав, утверждая, что все общества – и богатые и бедные – выстраивают эмоциональные отношения с вещами. Первые экономисты тоже не исключали полностью роль чувств. Герман Госсен сформулировал свои законы удовольствия в 1854 году, осознав, что бо́льшая часть человеческой деятельности была направлена не на то, чтобы «набить живот», а на то, чтобы побороть скуку[855]. Наряду с «защитными» благами (например, хлебом), которые предоставляют постоянное насыщение, существуют еще и «творческие» блага (такие как музыка или путешествия), к которым люди обращаются, надеясь получить удовольствие. Они как раз и являются «благами опыта». Каждое удовольствие, считал Госсен, имеет свою собственную оптимальную частотность, которая зависит от количества повторений. В 1950-х и 1960-х годах как раз произошло повышение этих частотностей. С одной стороны, товары менялись чаще и чаще, что можно видеть на примере мужской моды. С другой стороны, появившиеся новшества быстро превращались в привычку. В конце 1950-х почти четыре года подряд итальянцы из недели в неделю включали одну и ту же вечернюю телеигру «Lascia o raddoppia?» («Оставляешь или удваиваешь?» – Прим. пер.). Американское шоу «The Price is Right» («Верная цена». – Прим. пер.) шло с 1956 по 1965 год, а немецкая «Was bin ich?» («Кто я?») появлялась на телеэкранах вплоть до 1989 года. Как видите, привычка и новизна дополняли друг друга.

Если отталкиваться от более широкого исторического контекста, то протесты 1968 года в истории потребления кажутся скорее логичной кульминацией, чем разрывом, и уж никак не революцией. Материальное эго набирало силу в течение последних десятилетий. И теперь удовольствие стало правом, а одежда, машины и популярная музыка – способами этим правом воспользоваться. Некоторые группы называли потребление действующим на подсознание оружием капиталистов, превращавших массы в пассивных наблюдателей посредством взращивания искусственных потребностей. Для ситуационистов лишь неожиданные «ситуации» и забавные действия (например, переодеться в Санта-Клауса и раздать детям мягкие игрушки на улице) могли вернуть свободу и творческий дух. Во время майских событий 1968 года в Сорбонне в Париже на одном из плакатов было написано, что «общество потребителей должно умереть насильственной смертью… Воображение должно взять верх»[856]. Тем не менее для большинства молодых людей потребительское общество не являлось главной проблемой[857]. Нидерландские «прово», английские и немецкие «хиппи» – вся эта молодежь, променявшая свою учебу на свободу, отстаивала право пить алкоголь, принимать наркотики и слушать только что выпущенные синглы[858]. Некоторые движения призывали людей заниматься воровством в магазинах. Однако это был скорее бойкот денежной системы, а не потребительских товаров как таковых.

Самая жестокая атака на мир потребления произошла во Франкфурте. Второго апреля 1968 года в двух универмагах взорвались бомбы, уничтожив несколько игрушек и некоторое количество спортивного инвентаря. Но даже это происшествие необходимо оценить адекватно и объективно. Франкфуртский взрыв – пустяк по сравнению с пожаром 1952 года в Каире, когда националисты сожгли шесть универмагов и семь сотен маленьких магазинов, танцевальных залов и других зданий. Немецкие взрывы случились из-за недовольства американским империализмом и войной во Вьетнаме. За год до них, 22 мая 1967 года, 322 человека погибли в результате пожара в брюссельском универмаге «Инновасьон». Говорили, что пожар случился из-за неисправности проводки, и все же тот факт, что все произошло во время американского модного показа, а снаружи здания собрались протестующие против войны во Вьетнаме, наталкивает на мысли о политически мотивированном поджоге. В Берлине Коммуна № 1, первая политическая коммуна, основанная в январе 1967 года, распространяла листовки, на которых происшествие в Брюсселе описывалось как «новый удар по практичной американской рекламе» и утверждалось, что покупатели сами подожгли его. Когда же, вопрошали члены Коммуны в листовках, кто-нибудь оставит зажженную сигарету в примерочной KaDeWe или Woolworth и Берлин тоже сможет почувствовать себя пылающим Ханоем?[859]

Бомбам, взорвавшимся в следующем году, все же не удалось раздуть конфликт в культуре потребления. Напротив, они даже поспособствовали тому, что разногласия затихли. Последовавшее судебное разбирательство вылилось, однако, в тяжелое противостояние между террористами и государством. Подготовившие взрыв Андреас Баадер и Гудрун Энслин считали, что ведут войну с потребительским террором: «Потребительство терроризирует вас, мы терроризируем товары». В своем отношении к вещам, а также в том, как они использовали насилие, Баадер и Энслин были настолько далеки от позиции Ганди, насколько это только возможно. «Я тоже люблю автомобили и все те вещи, которые человек может купить в универмаге, – говорила Энслин. – Но если для того чтобы приобрести их, мне приходится отказываться от осознанности, то для меня эта цена слишком высока»[860]. Потребление не беспокоило радикалов, пока им не приходилось платить. Энслин появилась в суде в яркой красной кожаной куртке. Баадер копировал стиль звезды французского кино Жан-Поля Бельмондо, любил ночные клубы и элегантную одежду; во время пребывания в доме композитора Ханса Вернера Хенце в Риме он не стесняясь носил шелковые рубашки хозяина. В конце концов его арестовали за превышение скорости, когда он находился за рулем «Изо ривольта» мощностью 300 лошадиных сил; его предыдущими автомобилями были белый «Мерседес» 220SE и «Форд фаэрлайн» с хвостовыми стабилизаторами. У Баадера было гораздо больше общего с американским потребителем Дихтером, чем с крестьянином-маоистом.

Энслин была дочерью швабского священника и представляла собой типичный пример того, как молодежная культура бросает вызов установившемуся порядку. Антиавторитарная политика работала вместе с потребительской культурой, а не против нее. Личное удовольствие стало революционным принципом; вспомним знаменитое высказывание одного немецкого коммунара о том, что оргазм для него важнее, чем война во Вьетнаме[861]. «Парни 68-го» (фр. soixante-huitards) вряд ли могли объяснить, как их образ жизни повлиял на производителей. Несмотря на всю свою критику «общества потребления», они принимали возможность выбора и поиска собственного стиля и даже способствовали развитию этих тенденций. Некоторые радикалы, боясь, что их обвинят в потакании потребительству, стремились к простоте. Большинство, однако, видело в популярной музыке и яркой одежде инструменты самовыражения. Для молодежных движений в этом отношении произошел коренной перелом. В 1900-х годах молодежные организации отправлялись в леса и горы, отказываясь от коммерческого досуга и всякого рода стимулирующих веществ. Теперь же они стремились к вожделенной свободе через то, от чего раньше отказывались.

Потребительская и радикальная культуры открыто сосуществовали друг с другом. В Берлине модель Уши Обермайер поселилась в Коммуне № 1, пила кока-колу и курила марки Reyno. На революционные тексты ей было плевать, признается она. Экзотическая мода стала частью антиноменклатурной политики. На суде «парни 68-го», недавно закончившие школу, появлялись в зеленых куртках и светло-голубых брюках. Тот факт, что мода и музыка пригодились радикалам, противоречил марксистским убеждениям, согласно которым культурная сфера используется в качестве инструмента отчуждения и контроля. Активисты, разделяя взгляды Адорно и Маркузе, вели образ жизни, который противоречил теории «одномерного человека», взрощенного «технологическим обществом», убаюканного «репрессивными потребностями» в развлечениях, рекламе и иллюзии комфорта[862]. Вера в самореализацию предполагала, что индивидуумы в состоянии оценить предлагаемые им товары и принять собственные решения. В журналах радикалов помещалась реклама автомобилей и выпивки. В контркультурной литературе Дональд Дак соседствовал с Мао[863].

Бизнес не мог обойти стороной потенциал подобного соседства. И года не прошло после протестов 1968 года, как универмаги наводнили «революционные» футболки и платья. Возможно, «парни 68-го» и достигли успеха в критике догм семейной жизни и образования, однако в том, что касается материального аппетита, они ничуть не уступали своим родителям. Да, участники движения отращивали бороды, чтобы сэкономить на бритве. Коммуны использовали ящики из-под мандаринов как полки. Некоторые феминистки сжигали свои лифчики, а первые хиппи выкидывали часы. И все же в общем и целом новое поколение было жадным до ресурсов. В Нью-Йорке молодые семьи, начинавшие жить вместе как коммуны, не спешили отказываться от пылесосов, душевых и кондиционеров[864]. В Германии в 1974 году один исследователь крайне удивился, обнаружив в коммунальных «альтернативных» квартирах больше телевизоров, стереомагнитофонов, стиральных машин и сушилок, чем в обычных семьях; у некоторых альтернативных семей имелось по три машины[865]. Совместное потребление вовсе не означало автоматически простой образ жизни. Напротив, мог иметь место обратный эффект – покупку большего числа бытовых устройств оправдывало желание избежать конфликтов друг с другом.

К 1973 году, когда грянул нефтяной кризис, потребительская культура уже прочно укоренилась в сознании. Хотя критические голоса не затихли. Пьер Паоло Пазолини, итальянский поэт и кинорежиссер, жаловался на то, что телевидение и машины сравняли обычаи и классы до уровня одной материалистической монокультуры; «страстное желание потреблять» привело к «новому фашизму», который сделал нацию еще глупее, чем во времена Муссолини. Тут он, однако, недооценил те возможности, которые диктатору предоставляли манипуляции с досугом граждан[866]. Во Франции Жан Бодрийяр предложил новую критику общества потребителей как тотальной системы знаков, в которой люди живут словно под гипнозом, выбирая товары не для своих практических целей, а под влиянием образов и посланий этих товаров. А так как число образов и посланий бесконечно, то система создает непрерывное желание иметь больше и больше: «изобилие – это… скорее приобретение знаков счастья»[867]. В 1972 году Римский клуб – группа ученых, бизнесменов и представителей других профессий – опубликовал свой первый доклад, в котором предупреждал о том, что в мире ограниченных ресурсов есть определенные ограничения экономического роста. В Советском блоке тоже были сомневающиеся. Александр Солженицын, который прочел доклад клуба, призвал в 1974 году лидеров СССР уйти с разрушительного пути жадности и прогресса и вернуться к маленьким городам, садам и тишине[868].

Какими бы благородными ни были эти призывы, они оказались не в состоянии повернуть время вспять ни на Востоке, ни на Западе. Центр политической силы сместился. За предыдущие десятилетия консерваторы смогли заменить свой антимодернизм ориентированным на семью консьюмеризмом. Даже Шарль де Голль, при всей его неприязни к Америке как к обществу без истории, внес свой вклад в развитие «домашней американизации», как назвал этот процесс один историк[869]. Социал-демократы в конце концов признали, хоть и крайне неохотно, что рабочим нужна не только работа и социальное обеспечение, но и комфорт дома. Еще более левые европейцы заново открыли для себя Америку, увидев в ее общинном образе жизни революционность[870]. Вместо того чтобы провозглашать культуру потребления методом подавления, такие писатели, как Мишель де Серто в 1974 году, смогли увидеть в ежедневных рутинных действиях – шопинге и приеме пищи – место хитрости, уловкам и умению обходиться тем, что есть, благодаря которым люди могли обрести контроль над своей жизнью. В течение следующего десятилетия антрополог Мэри Дуглас и историк Саймон Шема начнут рассматривать потребление как неотъемлемую часть общественного порядка и системы создания значения, солидарности и идентичности, а гендерные исследования вновь обратятся к особенностям женского шопинга[871].

Похожие открытия происходили и в среде американских активистов, боровшихся за гражданские права. В 1950-х годах Мартин Лютер Кинг говорил, что новые автомобили отвлекают афроамериканцев от Бога, а уже к 1960-м главного врага он видел в бедности, царящей посреди изобилия. Белые бедняки должны присоединиться к движению афроамериканцев. Кинг осознал, что у его последователей есть материальные желания, обусловленные как статусом гражданина, так и личными причинами – новый автомобиль, например, помогает добиться уважения. Каждый хочет выделиться из толпы, и это совершенно нормально до тех пор, пока он способен контролировать свое стремление. А вот отдаваться на волю этому инстинкту опасно: пытаясь «обойти соседей», человек оказывается впутанным в водоворот растущих расходов, хвастовства и лжи[872].

Для людей, находящихся на обочине социальной жизни, доступ к вещам означал включение в общество и обретение чувства достоинства. В конце 1960-х годов тысячи людей, живущих на социальные пособия, вышли на улицы Америки, требуя право получать кредитные карты[873]. Во время нефтяного кризиса президент Джим Картер обратился к морализму прошлого. «Мы поняли, – сказал он, обращаясь к телезрителям в 1979 году, – что материальные блага не смогут заполнить пустоту жизни, в которой нет веры или цели»[874]. Однако Картер вовсе не искал выхода в сокращении потребления. Два главных урока, которые он извлек из кризиса, заключались в следующем: во-первых, американцам нужна вера, а во-вторых, в будущем растущие потребности в энергии необходимо удовлетворять за счет внутренних ресурсов, потому к 2000 году 20 % всей энергии должно вырабатываться на солнечных батареях. Первого американцы добились, а вот второго нет; в 2014 году из солнечной энергии получали всего лишь 0,5 % электричества[875].

Принятие изобилия не стоит связывать со слепым оптимизмом или эйфорией по отношению к рынку. Скорее оно означало более уравновешенное отношение к вещам, о чем лучше всего сказал Жан Сен-Жур в своей книге «Vive la société de consummation» («Да здравствует потребление», 1971). Сен-Жур был целиком и полностью человеком властей. Выходец из семьи социалистов, он служил референтом при Пьере Мендесе-Франсе в 1954–1955 годы, после чего стал ревизором по финансам – высокопоставленным государственным чиновником. В момент написания книги он являлся генеральным директором банка Crédit Lyonnais. Будучи членом Римского клуба (Римский клуб – международная организация, созданная итальянским промышленником Аурелио Печчеи, членами которой являлись представители мировой культурной, научной, политической элиты; занималась привлечением внимания общественности к глобальным проблемам. – Прим. ред.), он осознавал, какие угрозы таят в себе загрязнение окружающей среды, бедность и расширение городов. Рост необходимо замедлять, им нужно уметь управлять, считал Сен-Жур. Тем не менее, утверждал он, было бы глупо верить в то, что какого-либо прогресса в данном вопросе можно добиться, отказавшись от потребления. Мир товаров предоставил людям как коллективные, так и личные свободы. Люди получают истинное наслаждение от использования вещей, в чем «сакрализация труда» им ранее отказывала. Общество потребления не вело к отчуждению, как утверждали марксисты Лефевр и Маркузе, вместо этого оно вывело индивидуумов из невежества и зависимости от церкви и элиты. В 1950-е годы люди стали покупать в три раза больше книг. На смену сдержанности пришла сексуальная раскрепощенность.

Сен-Жур предлагал совершенно французский способ примирения с изобилием. Потребление – не болезнь общества. Оно не убило культуру, а демократизировало ее. Творческий дух по-прежнему витает в воздухе. Сен-Жур одним из первых смог представить «постиндустриальное общество», в котором удовольствие и свобода потреблять развиваются вокруг новых опытов. Он разглядел то, чего пятьдесят лет назад не удалось увидеть Гэлбрейту. Общества изобилия тратят все больше средств на здравоохранение и образование: в начале 1960-х годов расходы на общественные нужды составляли 36 % ВВП во Франции (33 % в Великобритании, 35 % в Западной Германии); к концу 1970-х годов во всех трех странах эта цифра увеличилась до 46 %. По мнению Сен-Жура, это было отнюдь не совпадением. Потребитель представлял собой нечто большее, чем просто любителя наслаждений. Изобилие позволило людям заняться такими общественными нуждами и проблемами, как система здравоохранения и защита окружающей среды. Частное потребление и общественный прогресс оказались взаимосвязаны. Невозможно побеждать в гонках, не имея при этом машины. Собственное отношение Сен-Жура к вещам иллюстрировало то, как вещи становятся частью личности, буквально дополняя человека. Сен-Жур обожал свой автомобиль и испытывал нежные чувства к его создателям. Да, машина загрязняет воздух, но в то же время она делает человека свободным, позволяет уехать за город, где можно насладиться природой во всех ее чудесных проявлениях. Управление автомобилем доставляет «чистое удовольствие», в нем мечты человека воплотились действительно в нечто прекрасное. Рассматривать красивый автомобиль было для Сен-Жура все равно что рассматривать рыбу или птицу[876]. Потребительские товары и природа существуют на равных.

Несмотря на все страхи священников и философов, западным странам все же удалось выдержать испытание изобилием. Ни один режим не рухнул под тяжестью товаров. А вот в социалистической Восточной Европе материальные желания, напротив, играли разрушительную роль. Полагаю, стоит разъяснить необходимость обращения к Советскому блоку при обсуждении изобилия. В конце концов, дефицит его рынка и ограниченный выбор стали легендой. Тем не менее было бы ошибкой приписывать триумф потребительской культуры исключительно рыночному либерализму. Социалистическое общество также являлось своего рода обществом потребления, в котором жажда товаров не шла ни в какое сравнение с возможностями магазинов ее удовлетворить. Сегодня материализм зачастую рассматривают как болезнь капиталистических стран с их расточительными потребителями, вездесущей рекламой и набитыми до отказа универмагами. Однако социалистический эксперимент доказал, что возможен и противоположный эффект: когда достать вещи сложно, они могут стать не менее, а более привлекательными для потребителей. Недостаток выбора также не означает, что у людей вообще нет вещей. По сравнению с любой страной до ХХ века социалистические государства представляют собой весьма обеспеченные сообщества. В 60–70-е годы ХХ века в Восточном блоке наблюдался невероятный экономический рост. В СССР количество потребительских товаров длительного пользования увеличивалось каждый год на 8 %. К 1976 году буквально у каждой семьи в Венгрии, Восточной Германии, Чехословакии и Советском Союзе имелись телевизор, радио и холодильник, хотя Болгария и Румыния отставали по этому показателю. Досуг и туризм также стремительно развивались. Депривация, как и изобилие, – понятие относительное. На Западе малоимущие потребители также страдали от социальной изолированности. Проблема социалистических обществ заключалась в том, что свои желания они сопоставляли с более высокими стандартами разраставшегося рынка Запада.

В мае 1960 года в своей речи во время съезда Верховного Совета Хрущев пообещал, что в «самом скором будущем» Советский Союз сможет достичь уровня потребления Соединенных Штатов: после этого уже никакие сравнения с капитализмом стране не будут страшны[877]. Спустя два года венгерское правительство пообещало предоставить своему народу 610 000 телевизоров, 600 000 стиральных машинок и 128 000 холодильников в течение следующих трех лет. Так началась «гонка за холодильниками».

Что же двигало потребительскую культуру социализма? Одни говорят о западном импорте. Действительно, западные джаз, джинсы и рок оказали сильнейшее влияние на общество – в конце 1960-х годов латвийские хиппи встречались в библиотеке Академии наук, чтобы обсудить журнал Vogue. Социалистическая реклама, даже в том виде, в котором она существовала, вела свою историю от западных агентств. Несмотря на все это, у Восточного блока имелась своя собственная динамика. Как и в случае американизации, периферия и центр влияли друг на друга. Мебель для СССР делали в Чехословакии. Социалистические собратья устраивали совместные модные и музыкальные фестивали[878].

Другая теория социалистической потребительской культуры более цинична. В консьюмеризме она усматривает стратегию власти. Социалистические лидеры, если следовать этой точке зрения, покупали мир внутри стран с помощью товаров. Из восстаний в Восточной Германии в 1953 году и Венгрии в 1956 году был извлечен следующий урок: заводы должны производить вещи, которые люди хотят купить. После восстания в Праге в 1968 году и конфликта в Польше в 1970 году последовали обещания увеличить производство товаров и сделать молодежную культуру более открытой. И хотя в этой теории есть своя правда, она мало говорит нам о том, каким образом товары в этих странах меняли будни людей. Социалистическое потребление являлось результатом как внешних раздражителей, так и внутренних конфликтов.

Американские товары превратили железный занавес в тюль. До того как в 1961 году была построена Берлинская стена, восточные немцы могли запросто посещать выставки американских товаров и смотреть американское кино в западном секторе, пользуясь удобным валютным курсом. В июне 1956 года площадкой для антисоветских протестов польские рабочие выбрали международную торговую выставку в Познани, на которой демонстрировалась современная кухня и проходил пользовавшийся невероятной популярностью показ американских коллекций одежды[879].

Положение социалистических режимов осложнялось не только слабой экономикой, но и недальновидностью политиков. Один за другим они вовлекали свои страны в материальную гонку по правилам Запада, будучи не в состоянии придерживаться альтернативного, более простого образа жизни, который был бы не так зависим от вещей. Состязание было особенно ожесточенным в самом эпицентре событий – в двух Германиях. В 1953 году в Восточной Германии запустили политику «нового курса» с большим акцентом на потребительских товарах[880]. Как и в 1930-е годы в сталинской России, власть предприняла попытку создать более приятную и привлекательную культуру продаж.

В изобретении умных гаджетов социалистам не было равных. Пылесос Purimix 1956 года, созданный ГДР, мог не только пылесосить, но и с помощью дополнительных насадок – резать овощи и молоть кофе. Восточногерманский институт моды, открывший свои двери в следующем году, ориентировался на тенденции Парижа, а не Москвы. Хайнц Борманн, «красный Диор», вдохновлялся самыми последними течениями в западном дизайне и моде[881]. В 1958 году в Восточной Германии прекратилась выдача продовольствия по карточкам, и глава партии Вальтер Ульбрихт провозгласил, что через три года ГДР сможет «обойти» своего капиталистического соседа по количеству потребительских товаров и доходу на душу населения[882]. К тому моменту в стране уже распространялся каталог для заказа товаров почтой и существовала инициатива по созданию магазинов самообслуживания. Возможность рассрочки позволяла жителям социалистических республик тратить на вещи до 20 % своего годового дохода; самыми популярными покупками в кредит были мебель и радиоприемники.

Однако все подобные инициативы рано или поздно натыкались на одно и то же препятствие. Социалистические режимы предпочитали товарам легкой промышленности тяжелую индустрию, и по вполне определенной причине: большая, централизованная промышленность являлась источником политической власти. Кроме того, при бартерном режиме Советского блока особое внимание уделялось продуктам и сырью, а не технологическим инновациям. Более развитые социалистические страны, такие как ГДР и Чехословакия, лишались сразу двух преимуществ, так как были вынуждены продавать собственную промышленную продукцию по низким ценам, а продукты питания и сырье закупать по завышенным[883]. Закон сравнительного преимущества оказался вывернут наизнанку. Оказавшись не в состоянии производить крупногабаритную бытовую технику, ГДР в 1959 году решила сконцентрировать свое внимание на «тысяче мелочей, так необходимых в повседневной жизни», то есть гайках, иголках и запасных деталях. Делегации специалистов отправлялись в Швецию и Западный Берлин, чтобы изучить основы химической чистки тканей и изготовление наборов «сделай сам»[884]. Если социалистические потребители хотят иметь вещи, им стоит научиться их ремонтировать.

Материальная гонка шла полным ходом, когда вице-президент Никсон начал свой знаменитый «кухонный» спор на международной выставке в Москве 24 июля 1959 года. Полностью обставленный дом типа ранчо с шестью комнатами стоил $14 000. Никсон бросил вызов Хрущеву, заявив, что любой американский рабочий может позволить себе такой дом. Но лидера Советов, два года назад запустивших спутник в космос, не так-то просто было сбить с толку. В Советском Союзе все новые дома оснащены таким же оборудованием, парировал Хрущев. Разнообразие переоценивают: зачем иметь разные модели одного и того же устройства, если и одна-единственная модель работает исправно? Советские средства массовой информации, словно желая проиллюстрировать идеи Гэлбрейта, печатали снимки американских трущоб и мусорных свалок. Почти три миллиона человек посетили американский павильон на выставке в Сокольниках, что в три раза превысило количество посетителей советского павильона (см. Иллюстрацию 43). На образцовой американской кухне было приготовлено свыше 7000 кг еды из замороженных полуфабрикатов, а посетители приходили в восторг от того, что картошку фри или пюре для них делали всего за несколько минут. Некоторые москвичи качали в удивлении головой, рассматривая тостер: зачем поджаривать уже готовый хлеб? Потребительские товары притягивали словно магнит. Посетители толпились вокруг американских моделей, желая узнать, как они живут, сколько стоят их платья и снимают ли они на ночь накладные ресницы. По официальным данным американский павильон занял четвертое место на выставке, чехословацкий занял первое. Однако можно предположить, что люди, уносящие с собой использованные банки Pepsi в качестве сувениров, с официальной версией были не согласны[885].

Социалистические лидеры воспитывались в рамках марксистского видения будущего, в котором границы между работой и отдыхом, личным и общественным будут преодолены. При коммунизме людям больше не нужно «сбегать» от мира работы в мир досуга и комфорта. Когда работа больше не будет принудительной, досуг завершит цельный образ социалистического человека. Как мы уже видели, в 1930-х годах изысканная одежда и потребительские товары использовались в качестве вознаграждения продуктивных рабочих. Во время холодной войны досуг превратился в главное поле боя между социализмом и «капиталистическим империализмом». Рок-н-ролл, джинсы и телесериалы считались оружием «идеологической диверсии», с помощью которого классовый враг пытался отвлечь народ от построения социализма[886]. Они являли собой благодатную почву для развития «неверных потребностей».

В действительности же стремление к более уединенному, индивидуализированному образу жизни не происходило лишь извне. Социалистический строй сам взрастил это желание в людях еще до того, как Восточная Германия сняла официальный запрет на просмотр западного телевидения. Отчасти их проблема схожа с дилеммой нацистов: контролировать происходящее в гостиной сложно, даже если заставить детей доносить на их родителей. С оттепели, начавшейся в середине 1950-х годов, стремление к индивидуализму усилилось, и процесс ускорился. Магазины самообслуживания и супермаркеты появлялись по всему Восточному блоку. Хрущев выступал за социалистическую норму потребления, однако разнообразию и даже самой скромной роскоши в ней практически не находилось места. Легкая промышленность продолжала «недополучать» финансирование, так как все уходило на тяжелую промышленность. Начиная с 1964 года, когда Хрущева сменил Леонид Брежнев, положение дел в этом вопросе стало меняться. Заводам предписывалось напрямую связываться с магазинами, чтобы быть уверенными в том, что на товары, которые они производят, действительно есть спрос. Тайные агенты изучали рынки, проводились конференции, на которых обсуждались способы улучшения распространения продукции. С 1966 по 1970 год количество выпущенных потребительских товаров выросло в два раза. Очень кстати в результате нефтяного кризиса вырос спрос на советскую нефть, и появилась возможность импортировать больше потребительских товаров по более низким ценам. Улицы Москвы стали больше ориентироваться на потребителя, расширился ассортимент продукции, появились магазины самообслуживания. К 1972 году две сотни магазинов в Москве открыли свои собственные кафе. Партийная газета «Правда» провозглашала новые истины: на ее страницах говорилось, что «потребитель всегда прав», и печатался новый лозунг «товары – народу»[887].

Постороннему наблюдателю сотни грубых жилищных коробок сигнализировали о сером однообразии. Однако за серыми стенами активно предпринимались попытки сделать собственное жилье более индивидуальным. В 1960 году польский журнал начал серию статей под названием «Мое хобби – моя квартира», в которых рассказывалось, как с помощью старой и новой мебели, декоративных элементов и самых разнообразных вещей создать собственный уникальный дизайн интерьера[888]. Хоть официальные дизайнеры и выступали за функциональную современность, они не были способны как-то противостоять возрождению народной страсти к безделушкам и «буржуазной» мебели. В 1975 году Советский Союз производил в десять раз больше мебельных гарнитуров, чем десять лет назад. Дом занимал огромное место в жизни социалистических обществ и вдохновлял людей на поиски новых, модных вещей, обновления. В конце 1960-х и в 1970-х годов россияне просто сходили с ума по хрустальной посуде и красивым фарфоровым сервизам и часто привозили их из ГДР. В Восточной Германии в домах с огромной скоростью появлялись настенные ковры и обои. Государственные маркетологи обнаружили, что треть всех жителей больше не покупает диваны и гостиные гарнитуры «один раз и на всю жизнь», а меняет их раз в десять лет[889]. Когда исследователи в 1979 году спросили подростков о том, чего бы им хотелось, желание «красиво обставить квартиру» оказалось на первом месте и у мальчиков, и у девочек, опередив «путешествовать каждый год», «модно одеваться» или «накопить на магнитофон или машину»[890].

Гибридность социалистической экономики одновременно побуждала людей желать большего и при этом не могла эти желания удовлетворить. Базовые блага, такие как жилье, образование, электричество и еда в школах и на рабочих местах, поставлялись государством по существенно сниженным ценам. А вот ценник на потребительские товары был внушительный, кроме того, ради их получения приходилось вставать в долгие очереди. В этой связи активно разрасталась теневая экономика; в начале 1980-х годов в Польше примерно четверть всех доходов населения тратилась на черном рынке[891].

В дешевых государственных услугах иногда находят оправдание многим неудачам в сфере частного потребления. При этом, однако, упускается из виду то, как неполадки в государственной сфере приводят к проблемам в частной. Одна из причин, по которой восточные немцы вкладывали все свои сбережения и свою душу в интерьер, связана с тем, что это было единственное в их жилищных условиях, что они имели возможность контролировать. Состояние жилых домов было сущей катастрофой. В 1971 году средний возраст домов в Восточной Германии составлял 60 лет. Две трети квартир не имели ванной или туалета; в 29 % даже не было водопровода. По данным внутреннего исследования, 1,2 миллиона квартир (20 % жилого фонда) находились «в совершенно непригодном для житья» состоянии[892]. В Швеции и Западной Германии новые дома строились в два раза быстрее, чем в ГДР. Не только количество квартир, но и их маленькая площадь являлась проблемой. В среднестатистической квартире (53 м²) имелась одна или две комнаты. На Западе просторные квартиры площадью 79 м² имели три или четыре комнаты. Даже после начала программы Хонеккера по строительству жилья в 1970-х годах ситуация не улучшилась: например, в Заснице – прибрежном городке с населением 10 000 человек – 944 женатые пары стояли в очереди на получение своей первой квартиры, в то время как 128 разведенных пар были вынуждены продолжать жить в одной квартире. Другие сферы государственных услуг также страдали от дефицита, в том числе и знаменитая система детских садов; в Цвиккау, родине «трабанта» (автомобиля с двухцилиндровым двигателем и кузовом из твердого пластика, ставшего символом жизни при социализме), больше половины всех детей стояли в очереди на место в детсаду[893]. Социализм был невероятно расточительным. Плата за коммунальные услуги была такой низкой, что, получив однажды просторную квартиру, семья не видела смысла менять ее на более скромное жилье даже после того, как дети вырастали и съезжали. Пиво во время приема гостей нередко охлаждали в ванной под струей холодной (бесплатной) воды. Социализм стал отличным решением для экономии семейного бюджета и в то же время способствовал общественному обнищанию.

Низкая стоимость общественных благ лишь усиливала стремление к роскоши и способствовала социальному расслоению. Для социалистических лидеров, которые в детстве и юности испытывали большие лишения, очевидным, логичным и оправданным с точки зрения морали выглядел тот факт, что аренда жилья должна стать бесплатной, а стоимость телевизора может равняться ежемесячной зарплате или даже быть выше. Первое – насущная потребность, а второе – роскошь. Конечно, налоги на роскошь и сумптуарное законодательство существовали и раньше, однако исторически они служили для укрепления иерархии, а не для ее устранения. Подобное смешение было контрпродуктивным. Режим эффективно спонсировал новый класс потребителей. Благодаря дешевому жилью у специалистов, имевших высокий заработок, бо́льшая его часть оставалась неиспользованной. В результате набирала обороты потребительская гонка, в которой группы населения с более высоким доходом соревновались во всем, начиная с автомобилей и холодильников и заканчивая душевыми головками. В 1950-х годах коллективизация, образовательная реформа (и эмиграция буржуазии) способствовали социальному равенству в Восточной Германии. Однако в 1960-е в сфере потребления здесь наблюдалось настоящее социальное расслоение.

Этот процесс довольно легко проследить благодаря диктатуре в ГДР, имевшей воистину немецкий характер. В стране был основан собственный Институт маркетинговых исследований, который вел точную статистику. В «государстве рабочих и крестьян» почему-то именно работники умственного труда, директора и чиновники владели стиральными машинами, купались в горячих ваннах и занимали верхние строчки списков очередности на получение автомобиля. Большинство бытовых устройств было в семьях, где работали и мать, и отец. Матерям-одиночкам приходилось туго. Пенсионеры были вынуждены довольствоваться «удобствами на улице». Со временем некоторые ситуации выравнивались. Тем не менее благодаря новым технологиям постоянно появлялись все новые вещи, становившиеся объектом желания многих и доступные единицам. Введение пятидневной рабочей недели в 1967 году и появление возможности более свободного передвижения по Восточному блоку способствовали развитию туризма и росту популярности походов. Теперь статус человека зависел от того, имел ли он возможность отправиться в отпуск и отдохнуть на надувном матрасе. Инженеры путешествовали чаще, чем простые заводские рабочие. Походное снаряжение можно было обнаружить скорее в квартире работника умственного труда. У богатых были хобби, у бедных не было[894].

Дополнительные различия возникали между мужчинами и женщинами, а также людьми разных возрастов. Восстановление работающим человеком сил с помощью активного досуга являлось одной из ключевых целей режима. Число работающих женщин при социализме выросло, однако из-за дефицитной экономики они оказались под еще более сильным давлением, чем раньше, так как именно они занимались домашним хозяйством. А вот их мужья действительно выиграли от введения более короткой рабочей недели. Исследования по использованию времени показывают, что за период с 1965 по 1971 год свободное время мужчин резко выросло с 37 до 48 часов в неделю, в то время как женщины отвоевали себе лишь один дополнительный час (с 26 до 27 часов). На Западе гендерный разрыв в количестве свободного времени сокращался, а на Востоке он, напротив, становился столь широк, как никогда ранее; в 1965 году на женскую долю приходилось 80 % всех походов по магазинам, уборки и готовки, в 1970 году чуть меньше – 79 %[895]. Огромное количество времени уходило на шитье, вязание и ремонт одежды. Половина всей женской одежды изготавливалась своими руками, так как в магазинах зачастую не оказывалось подходящего размера, расцветки или узора. Даже в среде самых обеспеченных слоев населения треть женщин регулярно садилась за швейную машинку. Потребление не ограничивалось покупками: что-то люди производили для себя сами, что-то получали в подарок. Старая одежда штопалась, перешивалась и передавалась по наследству младшему поколению. В 1980 году, несмотря на разнообразные попытки увеличить количество и ассортимент товара, половина всех мальчишек и девчонок ходили в поношенной одежде[896]. В конце 1960-х годов правительство пыталось как-то изменить эту ситуацию, продлив часы работы магазинов. Однако эта мера лишь усилила общую фрустрацию: женщины теперь проводили свои субботы в безуспешных поисках подходящего платья[897].

Молодежная культура была постоянной головной болью для социалистических режимов. Иллюзия о провозглашенном Ульбрихтом благотворном взаимодействии свободного времени и работы разбилась в пух и прах, когда был опубликован внутренний доклад под названием «Свободное время 69», рассказывавший о том, как свой досуг проводили 8000 школьников и студентов[898]. По данным этого доклада, каждый второй подросток в Восточной Германии имел портативный радиоприемник, каждый третий владел мопедом, а каждый пятый – кожаной курткой. В это время активно развивалась байкерская среда. Большинство тинейджеров видели смысл жизни в зарабатывании денег для покупки товаров, в свободе и мобильности. Им гораздо больше нравилось слушать музыку, плавать или просто гулять, чем проводить время в ССНМ – коммунистической молодежной организации «Союз свободной немецкой молодежи». В особенности ССНМ не любили подростки из семей рабочих. Сначала режимы пытались запретить бит-музыку, а также искоренить пьянство среди молодых. Ведь секс, наркотики и рок-н-ролл оскорбляют социалистические идеалы. Но такие меры привели лишь к тому, что подростки продолжили делать то, что им нравится, тайком. Многие молодежные клубы продолжали работать. Некоторые устраивали соревнования в духе «кто больше выпьет». Берлинская стена ограничивала свободу передвижения, но запретить радиоволны, джинсы и спиртные напитки оказалось гораздо сложнее. В 1971 году на 11-м съезде ССНМ было открыто объявлено о том, что в молодежной среде проросла «буржуазная потребительская культура». Когда Хонеккер пришел к власти в мае 1971 года, стратегия изменилась: теперь высказывалась бо́льшая толерантность по отношению к длинным волосам и джинсам, даже появились рок-группы, спонсируемые государством[899]. Едва ли режим мог сделать что-либо другое. Произошедшее было сродни признанию поражения. Идея единообразия социалистической культуры распалась на части.

В каком-то смысле потребительская культура сделала с Востоком то же самое, что она сделала с Западом, уничтожив монополию «официальной культуры». Ключевое отличие заключалось в том, что социалистические режимы строились на предполагаемой симметрии между политикой и культурой, общественной и частной сферами. Преимущества индивидуализма растаптывали эту симметрию. Кроме того, большей толерантности все равно не удалось отвоевать обратно доверие молодежи. К концу 1970-х годов даже самые «социально активные» молодые рабочие проводили максимум два часа в месяц на мероприятиях ССНМ, при том, что ежедневно в течение часа они смотрели телевизор (как правило, западные каналы). Дискотеки и работа в саду были гораздо интереснее, чем собрания ССНМ. Какую одежду кому носить – дело личного вкуса и зависит от социального статуса, в любом случае партия не должна диктовать это. Каждый пятый подросток прикреплял к одежде значки с американским флагом или другими символами западного мира[900]. В Венгрии, отправляясь на молодежные вечеринки, тинейджеры одевались как звезды британских рок-групп. Социологи обнаружили, что молодые люди в Советском Союзе больше не мечтают стать коммунистическими лидерами или присоединиться к рядам интеллигенции: им скорее хочется быть управляющими магазинов, чтобы иметь доступ к товарам[901]. К концу 1970-х годов социалистическая культура стала уделом меньшинства.

Культурная борьба шла во всех странах Восточного блока. В Венгрии в начале 1960-х годов активно обсуждалось влияние потребления на общество. Фундаменталисты настаивали, что наличие личного имущества вызывает политическую апатию. Ревизионисты были с этим совершенно не согласны. Чтобы победить капитализм, социализму нужно повысить уровень жизни. Потребление – это социалистическое благо. Если имущество – нечто антисоциалистическое, рассуждали некоторые, то большинство революционеров должно происходить из племен бушменов, у которых есть только набедренная повязка[902]. Исследователи в Польше пришли к выводу, что люди стремятся обладать вещами ради стабильности. Когда в 1968 году жителей Лодзи спросили, какую роль материальные блага играют в жизни человека, большинство ответили, что они нужны для удобства и развлечений. Почти никого не волновали побочные эффекты. Какими бы нереалистичными ни были многие обещания увеличить количество товаров – а давали их разные политические лидеры, например, Эдвард Герек в 1970-е в Польше, – сам факт их существования демонстрировал доминирование материалистического подхода к жизни. Молодые польские рабочие мечтали о скором повышении уровня жизни. Для студентов счастье означало материальный комфорт[903]. Многие диссиденты относились с пренебрежением к «потребительству», иногда ссылаясь на более раннюю критику технологического прогресса, восходящую к Хайдеггеру. Другие, например влиятельный диссидент Вацлав Гавел, поддерживали молодежь, садившуюся вокруг магнитофонов и слушающую запрещенную музыку. По словам Гавела, они «стремились в этот момент к истине» и своими действиями утверждали «независимость жизни общества» от лжи и агрессии тоталитаризма[904].

Бо́льшая открытость Западу в 1970-е и 1980-е годы усилила расслоение общества (а не создала его, ведь оно уже присутствовало). В Восточной Германии бутики впервые открыли свои двери для посетителей в 1960-е годы. В «Эквизите» можно было купить модные платья и изысканное дамское белье, в «Деликате» – сухой джин, оливки и западные сигареты, все по высочайшим ценам. То была своеобразная лихорадка роскоши, которую усилили более свободный поток подарков с Запада и твердая валюта. Тот же эффект имело решение транслировать по телевидению программы Западной Германии, а также гостинцы от членов семьи, оставшихся за стеной. Опыт Центральной Америки и Китая показал, как деньги, которые получают от мигрантов на родине, дают начало соперничеству и подражанию, подрывающим существующие иерархии[905]. В Восточной Германии времен Хонеккера потребление за счет средств из соседнего государства приобрело национальный масштаб. Изначально сеть магазинов «Интершоп», в которых товары можно было купить лишь за свободно конвертируемую валюту, задумывалась для иностранных туристов. К середине 1970-х годов бо́льшая часть выручки этой сети получалась из карманов жителей ГДР. Треть всех подростков получала одежду в подарок от членов семьи, живущих на Западе. Восточная Германия превращалась в две нации: у одной был доступ к немецким маркам, а у другой – нет. Вместо «каждому по труду» – официального социалистического лозунга – выходило «каждому в зависимости от места жительства тети», как сказал знаменитый бард-диссидент Вольф Бирман[906].

Режим оказался в ловушке. Его экономика была просто-напросто не в состоянии одновременно удовлетворить потребности в бо́льшем количестве товаров и строить еще больше жилья. В Лейпциге не росли апельсины. Их нужно было импортировать и платить за них экспортом. В свою очередь, это означало, что и без того слабой легкой промышленности придется урезать финансирование. Дефицит обострялся. Режим тратил больше, чем мог себе позволить. Западные кредиты временно спасали положение, однако, чтобы обслуживать их, необходимо было привлекать свободно конвертируемую валюту. В результате гражданам было разрешено покупать «Фольксваген гольф» и другие дорогие товары, если их тетя могла отправить им необходимые для этого немецкие марки. Страна начала жить за счет поддержки Запада. Чтобы поддержка не прекращалась, приходилось искусственно стимулировать людей к большему потреблению.

То был путь саморазрушения. Ежедневное напряжение в сфере потребления усиливало недовольство граждан своими политическими лидерами. Обширная система подачи петиций, которая позволяла индивидуумам напрямую жаловаться партийным лидерам и была создана для того, чтобы отслеживать мнения и сдерживать более крупные протесты, по-настоящему политизировала будни людей. В 1980-х годах по почте ежедневно отправлялось до полумиллиона прошений. Как правило, их отправляли недовольные потребители. Постепенно, впрочем, в прошениях стали появляться сомнения относительно справедливости и легитимности самого режима. Плохие жилищные условия являлись основной претензией. Некоторые видели источник проблем в параллельной бартерной системе для обмена товарами личного пользования и обвиняли режим в пассивности и попустительстве. Как это возможно, возмущался один житель Эрфурта в своей жалобе партийным лидерам, что люди свободно дают в газету подобные объявления: «Обменяю систему обогрева на «Вартбург» (марка восточногерманских легковых автомобилей. – Прим. редактора)? Неудивительно, что строители никак не могут доделать свою работу. «Что-то здесь не так»[907]. Лишь каждая пятая машина продавалась легально. Многие считали низкокачественные товары, недостающие детали и плохое обслуживание признаками неуважения. Люди ждали получения машины в очереди от 7 до 10 лет, поэтому неудивительно, что между ними и автомобилем возникала глубокая душевная связь; «Трабант» размером чуть больше мопеда, с корпусом из бакелита – становился членом семьи, ему нередко давали имя, словно домашнему питомцу. Если вдруг после стольких лет ожидания машина оказывалась не того цвета, какого хотелось, или сразу начинала ломаться, а запасную деталь невозможно было купить, человек воспринимал это как личную обиду. Особенно обидно было тем, чей автомобиль украли, так как им приходилось опять становиться в самый конец бесконечной очереди.

Дефициты и неравномерное распределение товаров уничтожали общественную солидарность. Некоторые в открытую высказывали свое несогласие с правом власти решать, что есть «насущная потребность», а что есть «роскошь». Ричард Хеннинг, например, возмущался, что в 1975 году он заплатил за «Ладу» и встал в очередь, которую не получил до сих пор, хотя прошло уже десять лет. Он подчеркивал, что для его семьи машина – вовсе не роскошь. Она очень нужна, чтобы жена могла возвращаться с ночной смены. Тот факт, что гражданин ГДР должен так долго ждать своей машины, был для него «непостижим»[908]. Наблюдая на улицах западные модели авто, люди начинали подозревать, что в стране есть некие привилегированные слои населения. Царили зависть, коррупция и махинации. Один гражданин обвинял в анонимном письме директора своего завода в том, что у того три машины: первая – для жены, вторая – для солнечной погоды, а третья – для дождливой[909]. «Фольксвагены» и «Мазды» оскорбляли региональную гордость Восточного Берлина. А чем берлинцы лучше жителей Лейпцига, города с богатой историей? «Мне теперь 58, – писал житель Баутцена в 1986 году, – и я работал сорок лет на наше государство; сорок лет я трудился, чтобы наша страна стала такой, какая она сейчас. Неужели это недостаточный срок, чтобы заработать право на новую машину?» Он напомнил министрам, что в конституции ГДР провозглашается равенство всех граждан[910]. Потребление породило целую волну вопросов о том, что справедливо, а что нет. Почему у новых соседей есть телефон, а ударник социалистического труда вынужден дожидаться его годами? Как работающий с утра до ночи отец должен объяснить своим детям, что у других семей есть вещи, которые его семья не может себе позволить? Что же это за социалистическая справедливость такая?

В 1970-х и начале 1980-х годов правительство ГДР увеличило объем производства автомобилей и холодильников, однако ради этого пришлось пожертвовать качеством. Посыпались жалобы о недостающих выхлопных трубах, неработающих обогревателях и велосипедных шинах. Само выражение «товары длительного пользования» звучало как злая насмешка. На государственный комбинат по производству товаров для дома обрушился шквал претензий, так как новые стиральные машины служили своим хозяевам меньше года. Товары ломались, конечно, и на Западе, однако там претензии предъявляли разным компаниям и институтам. Ответственность была разделена. В Восточной Германии, наоборот, все разочарование и недовольство граждане направляли сразу в сердце режима. Местные чиновники заявляли о том, что социалистические идеалы невероятно сложно поддерживать посреди ежедневной бури негодования. «Поверьте мне, товарищи, – написал в 1981 году один пожилой партийный активист из Дрездена секретарю ЦК СЕПГ по экономике Гюнтеру Миттагу, – я могу объяснить сложнейшие вопросы международной политики нашим рабочим, но та борьба, которую они ведут из-за тысячи мелочей каждый день, не может не подрывать веру». В качестве примера он привел историю матери троих детей, которая взяла выходной, чтобы купить новую одежду своему сыну-подростку, – «ничего особенного, лишь пару качественных брюк, носков и ботинок», – а также найти кофейные фильтры и приобрести упаковку замороженного шпината, чтобы быстро приготовить ужин. «В результате она не смогла купить ничего! И это в большом городе, где столько магазинов… Как грустно бы это ни звучало, но ее день был потерян». Почему, задавался вопросом чиновник, поход по магазинам должен отнимать столько сил? «Разве это производство ориентировано на спрос?»[911] Режим вступил в фазу кризиса легитимности. Его конец стал всего лишь вопросом времени.

К моменту падения Берлинской стены в 1989 году социалистическая потребительская культура страдала от очевидной шизофрении. С одной стороны, очереди и долгое ожидание способствовали возрождению прежней бережливости, ценности долговечных товаров, починки одежды и консервирования выращенных в огороде овощей и фруктов. Первый холодильник и первый телевизор в семье считались сокровищами, которые бережно охраняли, ремонтировали, если они ломались, но не выбрасывали. Словно рождение детей, их приобретение становилось знаковым событием в жизни людей, о котором потом всегда вспоминали с теплом[912]. С другой стороны, эмоциональное инвестирование в вещи подрывало веру в себя у рабочих, являвшихся производителями. Высококачественные западные товары заставляли их болезненно осознавать низкое качество собственных социалистических продуктов. Ханс-Петер Йохансен, например, работал на заводе, производящем пишущие машинки и принтеры. Ему как физику и офицеру запаса было невыносимо грустно от того, что товары Восточной Германии значительно проигрывали товарам Западной, причем во всех отношениях, начиная с дизайна и заканчивая функциональностью. В своей жалобе 1986 года он посвятил целую страницу перечислению различных дефектов проигрывателя «Гранат», который продавался уже целое десятилетие. Противореча своему названию, он вовсе не был алого цвета. Он выглядел как темная «непримечательная пластиковая коробка», настолько плохо сделанная, что при попытке нажать на «невероятно тугие кнопки» игла слетала с дорожки из-за недостатка пружинящей силы. Все было сделано «без учета элементарных законов физики». «Бьюсь об заклад, ни один радиолюбитель не допустил бы столь глупых ошибок». Во всех отраслях работники социалистического труда оказываются заложниками устаревших или уже не действующих технологий. Неудивительно, писал он, что его товарищи приходят на работу с опозданием, не имея никакого желания трудиться[913].

То была самая большая ирония современной истории. Марксизм, мечтавший преодолеть отчуждение и сделать людей и их работу одним целым, в итоге разрушил гордость рабочих за то, что они создавали. Вместо «человека творящего» социализм взрастил свой собственный вид «человека потребляющего». Такие товары, как «Трабант», в 1989 году ждал незавидный удел. Тысячи владельцев просто оставили их на углах улиц, словно ненужный мусор[914].

Хотя капиталистический запад хвалился своим превосходством перед социалистическим Востоком, беспрецедентное с точки зрения истории изобилие 50-х и 60-х годов ХХ века далеко не везде находило положительный отклик. Напротив, материальное богатство подталкивало людей к поиску ответа на вопрос, как именно изобилие влияет на нравственные ценности и общественное устройство. Теперь, спустя полвека, можно оглянуться назад, проанализировать и понять внутренние процессы, происходившие в новоиспеченных обществах изобилия. Существует три основных взгляда на эти годы. Согласно первому, начиная с 1950-х годов изобилие меняло приоритеты потребления: материальные ориентиры сменились символическими, что подтверждается изменением в распределении расходов – если раньше деньги тратились преимущественно на еду, то теперь на средства коммуникации. Сторонники второй точки зрения считают, что доступность телевизоров и путешествий за границу положила конец классовому обществу. Неравенство осталось, но, по мнению приверженцев этого взгляда, на смену разным предпочтениям разных классов пришли общие для всех мечты и цели в жизни. Третья точка зрения – это так называемая теория американизации. Потребительская культура стала стремиться к одинаковости, утверждая повсюду американский стиль жизни в ущерб различным национальным традициям. Какой же из трех взглядов наиболее близок к истине?

Расходы, конечно, не показывают целостной картины, однако понимание потребления было бы неполным без представления о том, на что именно люди тратят свои деньги. Одна важная особенность послевоенных лет заключалась в резком сокращении доли расходов на продукты питания в семьях европейцев. В середине 1950-х годов норвежцы, так же как и французы, тратили примерно 45 % своего заработка на еду и напитки. К 1973 году эта доля составляла уже лишь 25 %; к 2007-му – чуть выше 10 %[915]. Конечно, существовали региональные и социальные отличия и нюансы. Так, например, на Сицилии в 1959 году более 4 миллионов человек получали продуктовые пайки и питались в бесплатных столовых. Сегодня малоимущие по-прежнему испытывают трудности с приобретением достаточного количества продуктов питания, и банки продовольствия продолжают появляться в Великобритании, Испании и других странах, население которых сильно затронули меры строгой экономии. Тем не менее общая тенденция к сокращению расходов на продовольствие прослеживается всюду. К началу 1990-х годов греческие семьи тратили чуть больше 15 % на пищу. В жизни европейцев произошли революционные изменения, даже более драматичные, чем падение цен на продукты питания в конце XIX века. В 1958 году заводским рабочим приходилось потеть четыре часа, чтобы заработать на фунт кофе; к 1993 году для этого им требовалось поработать всего лишь 18 минут. Люди начали есть меньше картофеля и больше мяса, предпочитать молоку прохладительные напитки. Жители скандинавских стран употребляют сегодня в десять раз больше вина и газировки, чем 50 лет назад[916]. Теперь общество больше обеспокоено ожирением, а не нехваткой продовольствия.

На что же пошли освободившиеся деньги? Те, кто, опираясь на постмодернистский взгляд о потреблении как о системе знаков, видят во всем изменение парадигмы, считают, что на смену физическим потребностям пришел культурный и символический опыт. Однако это не совсем соответствует реальности. Возьмем к примеру, Францию и Норвегию. Расходы на отдых и культуру в этих странах действительно выросли в два раза за последние полвека, и еще никогда не печаталось так много книг. Но то же самое произошло и с расходами на коммунальные услуги. За последние пятьдесят лет, начиная с 1950-х годов, доля расходов людей на плату за жилье, поддержание его в хорошем состоянии, газ и электричество выросла в два раза в Норвегии (с 15 % до 30 %) и в три раза во Франции (с 7,5 % до 23 %). Если сложить вместе расходы на коммунальные услуги, транспорт и еду за 2007 год, получится, что на них приходится та же доля семейного бюджета, что и в 1958 году, а именно 60 %[917]. Это отлично демонстрирует тот факт, что «обыкновенное» потребление волновало общество изобилия гораздо больше, чем показное[918]. То, что люди стали тратить больше денег на жилье, связано с повышением уровня комфорта, усилением отопления и горячим душем; в большинстве французских домов центральное отопление появилось лишь в 1970-е и 1980-е годы. Таким образом, теоретики отмечают любопытное несоответствие между реальными тенденциями в расходах и образом покупателя очередной брендовой сумки. Оно связано с тем, что многие авторы по-прежнему черпают вдохновение из «Теории праздного класса» Веблена (1899), написанной в те времена, когда люди действительно тратили больше денег на одежду, чем на жилье.

Еще один спор касается того, какое влияние случившиеся изменения оказали на классовость общества. Лучше всего произошедшее описывает французское понятие «moyennisation» – осреднение. Исследования семейных бюджетов демонстрируют, что высшие и низшие слои населения утратили свои прежние отличительные особенности потребления. В 1960-х и 1970-х годах рабочие тратили несоразмерно больше на досуг и культуру, в то время как элита, наоборот, сокращала данную категорию расходов[919]. В отношении продуктов питания разрыв между элитой и остальными классами значительно сократился, так как люди с высшим образованием и рабочие открывали для себя новые рецепты, новые продукты и начинали чаще есть вне дома. Культурный разрыв спустился ниже по социальной лестнице, отделив бедняков, не имевших возможности вести более динамичный образ жизни, от большей части остального общества[920].

Однако имел ли просмотр телевизора и поход в кино одно и то же значение и для начальника, и для его подчиненного? Как бы ни хотелось дать на этот вопрос простой ответ, проблема заключается в том, что исследователи в каждой стране пытались ответить на него в рамках какого-либо одного класса. Первые американские социологи считали аксиомой, что культура потребления создает один-единственный средний класс буржуазии. В конце концов такова была суть американской мечты; Эрнст Дихтер и его коллега, эмигрант и психолог Джордж Катона, изучали исключительно семьи среднего класса, как и их критики – сторонники феминизма. Британские же ученые, наоборот, сконцентрировались на рабочем классе и его предполагаемой роли в построении социальной демократии. Они стремились выяснить, разрушают ли телевизоры и материальные желания солидарность между людьми. Во Франции, между тем, все внимание уделялось высокой культуре и тому, как элита превращает оперу, картины и этикет в социальный капитал.

В американских исследованиях первой половины XX века средний класс и жители пригородов сливаются в единое целое. Уже в 1930-е годы авторы заметили, что именно в пригородах наблюдается тот материалистический образ жизни, в основе которого лежат соперничество и пресловутый девиз «быть лучше соседей». Рассуждая о том, на что бы они потратили лишнюю $1000, члены Ассоциации родитель-учитель из Уэстчестера на первое место ставили путешествия, затем «материальные блага и услуги» – например, более быстрая машина или красивая одежда[921]. И лишь после этого они говорили о сбережениях и желании дать детям лучшее образование, хотя на тот момент экономика страны все еще находилась в депрессии. Субурбанизация, кроме того, способствовала проведению досуга дома, что стало одной из причин консервативной реставрации в середине ХХ века. Возвратившись вечером со своей работы в городе, человек больше не хотел куда-либо идти. Семьи, живущие в пригородах, собирали пазлы и играли в настольные игры. Физическая изоляция и зависимость передвижений от автомобиля означали, что в кино они отправлялись также вместе. Исследователи отметили, что для жителей Уэстчестера семья являлась «тем центром, вокруг которого строился весь досуг»[922].

Для обеспеченных жителей пригородов в Америке середины ХХ века социальная жизнь и развлечения все чаще означали одно и то же. «Мы все больше думаем о том, как бы с удовольствием провести свободное время, – заметила одна жительница Уэстчестера в 1923 году. – Новых жителей пригорода… больше интересуют бридж, чаепития… и курсы макияжа, чем помощь району». Члены женских клубов в пригородах быстро распространяли в своей среде моду на новые продукты, одежду и рецепты домашних блюд[923]. В 1950-е они превратились в популярные вечера Tupperware, в рамках которых гостиная превращалась в магазин. К 1954 году свыше 20 000 женщин стали членами «семьи Tupperware». Контейнеры, производимые этой компанией, являлись своеобразным символом политики потребления, ориентированной на семейные ценности. Они были крайне функциональны: сохраняя оставшуюся после ужина еду, контейнеры оберегали семейный бюджет. Благодаря им у школьников с собой всегда была домашняя еда. Подобные вечера также помогали домохозяйкам выйти из изоляции и отказаться от самоотречения. Вице-президент Брауни Вайз посоветовала своим коллегам-женщинам «ни в чем себе не отказывать»: вместо того чтобы беречь дорогое белье «для особых случаев», нужно носить его каждый день и баловать себя таким способом[924].

Распространение кондиционеров в частных домах способствовало росту желания людей проводить свободное время дома. Когда писатель Генри Миллер предупреждал об «аэрокондиционированном кошмаре» в 1945 году, кондиционеры использовались в большинстве случаях в кинотеатрах, универмагах и офисах. В 1950-е годы оконные кондиционеры стали появляться в домах среднего класса; в 1957 году Министерство жилищного строительства стало включать кондиционеры в стоимость ипотеки, а не брать за них плату отдельно. Как утверждала реклама, семьи, в домах которых установлены кондиционеры, проводят больше времени друг с другом[925]. В домах европейцев кондиционеров не было, однако и там наблюдалась похожая тенденция возвращения к семье, дому. «Дом завтрашнего дня, – говорилось в популярном справочнике для домовладельцев, вышедшем в 1954 году, – это бастион, окруженный враждебным миром; он делает семью неуязвимой снаружи»[926].

Пригороды, приходили к выводу исследователи, взрастили новый тип американца, для которого характерны общительность, амбициозность и желание продвигаться вверх по социальной лестнице. В действительности эти исследователи путали причину и следствие. Материальные запросы и сверхактивная общественная жизнь являлись результатом изобилия среднего класса, а не жизни в пригороде. Ведь в семьях рабочих такие тенденции не наблюдались. Одно исследование, проведенное в середине 1950-х годов, рассказывало о рабочих завода Ford и их жизни в пригороде чуть севернее Сан-Хосе[927]. Они нечасто устраивали вечеринки и редко ужинали вне дома. Многие из них не знали, что такое коктейль. Большинство не принадлежало ни к какому-либо клубу, ни к какой-либо ассоциации. И эти факты не были связаны с пагубным влиянием потребительской культуры на общественную жизнь. Просто большинству рабочих, не являвшихся членами какой-либо организации, не с чего было начать. Недавно обретенный комфорт не побуждал их карабкаться по социальной лестнице, потому что рабочие стремились сохранить то, что имели, и держались за свои места на заводах, не стремясь демонстрировать свои амбиции миру с целью превзойти соседей.

К концу 1950-х годов американские рабочие зарабатывали в среднем около $4000 в год. За два предыдущих десятилетия их доход увеличился в десять раз, что действительно впечатляет. Тем не менее рабочие семьи сохранили свой собственный взгляд на материальный мир. Изобилие не создало бесклассовую монокультуру. В одном исследовании того времени сравнивалось отношение к деньгам и товарам между женщинами среднего и рабочего классов в Чикаго, Луисвилле и Трентоне[928]. Для представительниц среднего класса материальные желания были связаны с мечтами о более привлекательном будущем: «До тех пор, пока я хочу большего и не полностью удовлетворена тем, что у меня есть, я чувствую себя счастливой, – говорила одна представительница среднего класса. – Я всегда хочу чего-то большего, или чего-то другого, или чего-то нового». В рабочих же семьях страшились экономической депрессии. Несмотря на то, что в течение двух последних десятилетий их доходы росли, женщины из рабочего класса были уверены, что их мужья не станут зарабатывать больше в будущем. Они вовсе не относились к оптимистичным, самоуверенным потребителям, о которых нам рассказывают исследования, основанные на изучении среднего класса. Новые кастрюли, игрушки для детей и прочие импульсивные приобретения вызывали в них чувство вины. Большинство покупали вещи в рассрочку, хоть и смотрели на это как на «почти безнравственное баловство». Изобилие вовсе не избавило рабочий класс от мыслей о том, как бы свести концы с концами. Товары оценивались по функциональности (вот большой диван, его можно разложить, и будет кровать), а не по красоте. Отпуск считался пустой тратой денег, ведь их можно было потратить на «важные» вещи. Универмаги в центре города рабочие обычно обходили стороной, так как привыкли покупать вещи в маленьких местных лавках и магазинчиках или доставать их через друзей и родственников. Рабочие семьи продолжали придерживаться своих привычек.

Сохранение различных классовых культур в процветающей Америке напоминает о том, что следует с осторожностью рассуждать о национальных стилях потребления. Катона и его коллеги противопоставляли менталитет американского покупателя, ориентированный на будущее, менталитету консервативного немца: «Среднестатистический американский потребитель с радостью пускает в ход завтрашний заработок, в то время как немец позволяет себе тратить лишь то, что сэкономил вчера»[929]. В действительности, однако, не существует такого человека, как среднестатистический национальный потребитель. Если рассматривать средний класс как норму, то можно упустить различия между классами и регионами; северные итальянцы, к примеру, тратят больше на развлечения и спорт, нежели их южные соотечественники. В отличие от своих соседей из среднего класса, американские рабочие были не более оптимистичны, чем европейцы. Не стоит преувеличивать различия между американским помешательством на кредитах и европейской бережливостью. Европейцы, в особенности молодые промышленные рабочие, тоже брали товары в рассрочку. Кроме того, в 1960-х и 1970-х годах доля частных сбережений в США была лишь немного ниже, чем в Западной Европе[930].

Теория «обуржуазивания» привлекла наибольшее внимание на родине рабочего класса – в Великобритании. Экономический социолог Фердинанд Цвейг вернулся в Англию из своей научной поездки по США в 1952 году с удивительным открытием. На его вопрос «как вы думаете, кто относится к среднему классу?» рабочие отвечали: «мы». В течение следующего десятилетия Цвейг смог убедиться в том, что в среде британских рабочих наблюдалась такая же тенденция[931]. Изобилие, утверждал он, постепенно уничтожает культуру рабочего класса. Сообщество рабочих постепенно превращалось в индивидуумов, озабоченных приобретением товаров. Теперь рабочие думали о том, что купить на следующую зарплату, а не о классовой борьбе. В том, что касается желаний и образа жизни, они больше не ориентировались на своих родителей и товарищей; отныне они копировали тех, кто стоит чуть выше по социальной лестнице. Происходящее в этой связи столкновение ценностей было отлично описано Аланом Беннеттом в пьесе «Наслаждайся!» (1980). Действие пьесы происходит в одном из старых домов Линдса, ожидающем сноса. «Я не хочу любви, – заявляет Линда, девушка по вызову, своим родителям, – я хочу вещей!»[932] Новое общество, стремящееся купить, заполучить, приобрести, разрушает себя, предупреждал Цвейг, ведь больше его не сдерживают прежняя сдержанность и жертвенность. Инфляция может запросто потопить подобное общество благосостояния.

Теория Цвейга, подтверждаемая маркетологом Марком Абрамсом, вскоре подверглась критике социологов и была отвергнута как недостаточно научная. В середине 1960-х годов социолог Джон Голдторп и его коллеги изучили 250 обеспеченных рабочих в Лутоне – городке с развитой машинной индустрией[933]. Тот факт, что рабочие приносили домой больше денег, не означал, что они стремятся присоединиться к буржуазии. Голубые воротнички, как писали социологи, променяли общинность на личный комфорт. Едва ли простые рабочие имели друзей из среднего класса или стремились проводить досуг так, как они. Число рабочих профсоюзов оставалось высоким, и они по-прежнему активно поддерживали Лейбористскую партию. Пока рабочие отказывались от своего традиционного коллективизма ради нового индивидуализма, белые воротнички, наоборот, уходили от своего врожденного индивидуализма к прагматичной коллективной поддержке. И первых, и вторых объединял общий ориентир: деньги и покупки. Во всем остальном они держались друг от друга на расстоянии. Из всего этого следует вывод, что влияние изобилия все-таки имело свои границы. И хотя материальные запросы сближались, социальные иерархии оставались прежними.

Оглядываясь спустя полвека на эти споры, трудно не обратить внимание на то, какое сильное влияние на дискурс о потреблении оказали переживания за будущее Лейбористской партии. Высказывались опасения, что частный консьюмеризм разрушает тесно связанные внутри традиционные сообщества, построенные на солидарности, справедливости и отсутствии эгоистических удовольствий – Цвейг сравнивал их с «коконами»[934]. С исторической точки зрения подобное беспокойство кажется несколько надуманным, так как лейбористские партии набирали популярность одновременно с распространением коммерческого досуга – в конце XIX и начале ХХ веков. В реальности различные сообщества рабочего класса всегда была разделены по гендерному, этническому, религиозному и региональному признакам. Консерватизм рабочего класса существовал еще до эры изобилия, и социальные связи, и внутриклассовые концепции не исчезли с появлением новых возможностей личного комфорта. Деньги вовсе не были для рабочих всем. Рабочие Лутона смотрели на неравенство как на данное свыше распределение власти и денег: они противопоставляли «простых людей вроде нас» «богачам с Мейфэра»[935]. Появление у них материальных желаний в 1950–1960-х годах стоит рассматривать с учетом уникального контекста того времени, а именно высокого роста экономики и самой низкой безработицы за все столетие (в период мира). Когда тяжелые времена вернулись, семьи рабочих опять переключились на заботы о хлебе насущном. Один исследователь, посетив Лутон в середине 1980-х годов (когда безработица составляла 14 %), обнаружил существование огромного количества социальных взаимодействий. Обеспеченные рабочие смотрели телевизор, но не забывали о встречах с родственниками, соседями и друзьями по работе. Как оказалось, изобилие никак не повлияло и на гендерную сегрегацию. Да, мужчины стали больше помогать по хозяйству, но они по-прежнему отгораживали от жен свой мир выпивки и футбола[936].

В ходе спора британских исследователей было совершено новое открытие: «обеспеченные рабочие» черпают чувство собственного достоинства из вещей, которыми они владеют и пользуются, а не из вещей, которые они сами произвели на заводе. Однако в чем именно заключается связь между предпочтениями людей и социальным неравенством? Во Франции в 1960-е годы Пьер Бурдье сделал громкое заявление о связи между классом и культурой, а в 1979 году оно было опубликовано на страницах его книги «Различие: социальная критика суждения» – «самого важного труда послевоенной социологии»[937]. Успех книги был столь ошеломляющим, что с тех пор понятие «различия» стало активно использоваться для описания того, как с помощью вещей мы посылаем миру сигналы о том, кто мы есть. Для Бурдье различие значило гораздо больше. Оно было центром социальной вселенной, своеобразным солнцем, вокруг которого вращаются классы. Силой притяжения он считал вкус. Вкус разделял людей двумя способами. С одной стороны, он отделял один класс от другого. С другой стороны, он «разделял людей по существу, так как вкус – основа всего, что человек имеет (сюда относятся и социальные связи, и вещи), и того, чем человек является для других: каждый классифицирует себя самого, а другие классифицируют его». Бурдье настаивал, что у каждого класса есть свой собственный вкусовой режим: «Вкус – это то, что объединяет вещи и людей». Предпочтения и образ жизни людей, то, какие вещи им нравятся, и то, как они их потребляют, – все это объединяет их в одно целое, которое выражается через определенные «привычки» и социализируется через иерархическую систему образования[938].

С помощью интервью, опросов, теоретических и пояснительных диаграмм Бурдье создал культурную карту французского общества. Сверху расположилась элита с хорошим образованием, которая защищала свою монополию на «официальную культуру» и провозглашала «сверхотличие» («искусство ради искусства»). Типичного представителя элиты Бурдье изобразил как некоего С., 45-летнего юриста из семьи крупных парижских буржуа. С. жил в квартире площадью 300 м² в XVI округе Парижа, имел дом в Бургундии. Его главной целью в жизни было получать изысканное удовольствие. Он презирал тех, кто покупал «не то, что доставляет удовольствие, а то, что имеет ценность». Ему нравился как Боттичелли, так и Матисс. Кулинария для него была неразрывно связана с «состоянием души»: «Чтобы по достоинству оценить ее, нужно находиться в подходящем настроении: черная икра, русское национальное блюдо, – вещь очень даже занятная и вкусная». Он являлся истинным ценителем бордо и хранил десять бутылок 1923 года. Наслаждение вином для него было сродни какому-нибудь церковному ритуалу, а пить его можно было лишь «в компании определенных людей, тех, кто тоже способен по-настоящему насладиться им».

Больше всего Бурдье занимала именно элита. Она использовала вкус, чтобы оправдывать существование социальной иерархии и управлять ею. У низших классов был свой собственный образ жизни, но ориентировались они при этом на «официальную культуру» и подтверждали ее превосходство. Так, например, мелкие буржуа слушали «Болеро» Равеля, чтобы продемонстрировать свой «культурный вкус». В их домах буквально каждый уголок кричал о том, что они «живут не по средствам». Тем временем неквалифицированные рабочие подчинялись «вкусу необходимости». Самым важным качеством вещей для них была в первую очередь функциональность, а не получаемое удовольствие или эстетический эффект. В еде важнее всего калорийность, а не изысканный рецепт. Одежда должна быть практичной. Бурдье считал, что жены рабочих уделяют гораздо меньше внимания моде или красоте, чем их буржуазные сестры. Трата тяжелым трудом заработанных денег на пластинку с музыкой Баха могла расцениваться как нечто «претенциозное» и «глупое» – так же как и покупка за 2 миллиона (старых) франков красивых часов[939]. «Культура» существовала только для элиты.

Книга «Различие» была огромным шагом вперед. Марксистские представления о «массовой культуре» изображали потребителей пассивными жертвами культурной индустрии. В рамках этих теорий трудно было объяснить изменения. Бурдье, напротив, считал, что люди активно вовлечены в создание системы класса. Он вышел за рамки модного в то время внимания знакам и дискурсам, его больше волновало не столько то, что люди потребляют, но как они это делают. Его обвинение элиты в присвоении себе права на «официальную культуру» находилось в рамках французской республиканской программы: политическая демократия невозможна без культурной демократии[940].

Однако остается один важный вопрос: может ли эта краткая характеристика Франции 1960-х годов использоваться в более широком контексте? Везде ли классы существовали словно отдельные острова, каждый со своими собственными вкусами и привычками? Даже в отношении Франции 1960-х годов подобное утверждение звучит сомнительно. Бурдье интересовала высокая культура, которая отделяла элиту от рабочего класса, и он игнорировал те виды деятельности, которые присутствовали во всех группах, например просмотр телевизора. Если следовать его теории, получится, что гендерные и эмигрантские сообщества не отличались друг от друга, и этот вывод кажется весьма забавным в свете того, что первое серьезное исследование Бурдье было посвящено изучению гендерных отношений в Алжире. Впрочем, сам факт, что вкусы людей обязательно связаны со спецификой класса, тоже вызывает сомнения. Самое время вспомнить юного слесаря из Бохума 1913 года, который любил Вагнера и фильмы о ковбоях и индейцах[941]. Социолог Бернар Лаир скрупулезно изучил все данные о культурных занятиях и предпочтениях французов начиная с 1970-х годов и пришел к выводу, что «диссонанс» вкусов простирается далеко за пределы классовых различий. Индивидуумы предпочитают разные вещи и создают тем самым собственный уникальный набор вкусов. Члены одной и той же семьи, например, могут иметь диаметрально противоположное мнение относительно телевизионных игровых шоу. Различия носят скорее личный характер, чем классовый: война между «высоким» и «низменным», «благородным» и «вульгарным», «утонченным» и «дурным» ведется, по мнению Лаира, не между классами, а внутри каждого человека[942].

Вместо того чтобы свести представителей одного класса к какому-то общему знаменателю, распространение средств массовой информации, телевизоров и музыкального оборудования, наоборот, способствовало большему плюрализму вкусов. Отчасти это произошло благодаря широкому доступу к разным видам культуры, который обеспечивали радио, телевидение и чуть позже Интернет, а отчасти благодаря тому, что теперь всем можно было наслаждаться, не покидая дома. Приверженность человека определенным видам культурного досуга раньше видели все: это был некий публичный акт. С помощью телевидения любой мог смотреть какие угодно программы, при этом не боясь потерять свой общественный статус. Разумеется, классовость не перестала существовать. Сменился показатель – с предпочтений на степень участия. Самое серьезное исследование потребления в сфере культуры было проведено в Великобритании в 2003–2005 годы и обнаружило похожие предпочтения в музыке, спорте и телевидении среди разных групп; исключение составляло лишь изобразительное искусство[943]. Лишь для небольшой группы правящей элиты высокая культура по-прежнему служила капиталом. В целом же вкус был демократизирован. Главное отличие теперь было между теми, кто участвовал в живописи и музыке, и теми, кто нет. Рабочие, например, реже посещали концерты, театры и музеи или занимались спортом – они больше любили проводить время дома или с друзьями.

Изобилие, таким образом, положило конец столкновению классовых культур, однако не по тем причинам, которые декларировали плюралисты-реформаторы вроде Кросленда. Рабочие больше не боятся высокой культуры. В то же время у них больше нет собственной культуры. Сегодня любой человек – футбольный фанат. Лейбористская партия отказалась от рамок культуры производителей. А средний класс и высшее общество переключились со снобистского элитизма на культурное «браконьерство». Их новая стратегия отличия заключается теперь не в том, чтобы воздвигать барьеры для защиты своего класса от простолюдинов, а в том, чтобы стать «всеядным» культурным потребителем и использовать максимальное количество разных стилей: слушать не только струнные концерты, но и группы, популярные в среде рабочих, а также музыку из других стран; смотреть не только пьесы Шекспира, но и мыльные оперы по телевизору. Парадоксально, что, перестав цепляться за собственную особую культуру, средний класс смог закрепить за собой чувство превосходства[944].

Как потребление повлияло на социальную идентичность в сообществах, где принадлежность к классу не являлась главным различием между его членами? Африканские города представляют собой особенно интересный случай, так как здесь племенная идентичность, присущая городским рабочим, сталкивалась с новыми вкусами, увеселениями, товарами. В Аккре, столице Ганы, в 1950-х годах имелось восемь больших кинотеатров, в которых показывали американские фильмы, мюзиклы и триллеры, а также кино о сафари. В этом городе было около двадцати американских танцевальных оркестров и огромное число клубов по интересам. Потребление могло, с одной стороны, усиливать этнические различия – например, в клуб Индо-Гана принимали только индусов. Однако, с другой стороны, оно могло и поколебать иерархии, как имперские, так и местные. Во французском Браззавиле на реке Конго, расположенном в субэкваториальной зоне, футбол превратился в настоящую проблему для колониальных хозяев, когда успешные местные команды отказались снимать ботинки и играть босиком. Европейские шляпы, рубашки и платья не вписывались в племенной дресс-код и тем самым предоставляли молодым и бедным способ освободиться от контроля в одежде, который осуществляло более старшее поколение. Молодые пары охотно танцевали румбу и вальс[945].

Нередко в потреблении видят мощный «растворитель» устоявшихся традиций, поэтому стоит заметить, что иногда оно, напротив, действует как цемент. Часть народа коса, эмигрировавшая в Ист-Лондон, ЮАР, в 1950-х годах, разделилась на две группы: «красных» и «школьных». Традиционалисты «красные» (amaqaba) намазывали свои тела красной охрой и с недоверием относились к культуре потребления. Кредиты и трату денег на досуг они осуждали; «сберегательным счетом сыт не будешь» – гласила одна из их поговорок. «Красные» жили большими коммунами, готовили еду вместе, а после работы собирались и пили по племенным традициям, делились воспоминаниями о родине. «Школьные» же, наоборот, были образованны и обращены в христианство еще до прибытия в город. Здесь они с радостью окунулись в культуру потребления. Большинство вступили в спортивные клубы. Они ходили на танцы. Некоторые исполняли джаз и играли в регби; другие предпочитали бальные залы, бары и кинотеатры. «Красные» утверждали, что походы в кино превратили «школьных» в воров. Как только появлялась возможность, представители «школьных» перебирались в отдельные квартиры, покупали потребительские товары и украшали свои дома мебелью и вещицами в западном стиле. Потребительский образ жизни был способом дистанцироваться от «красных» и в то же время расслоить свое собственное, почти бесклассовое деревенское общество. В конечном итоге племенную культуру ослабило не потребление, а градостроительство и вынужденный переезд, в результате которого «красные» коса оказались разбросаны по новым городам-сателлитам[946].

Теорию американизации можно считать географической разновидностью идеи, что потребительская культура уничтожает различия. Совсем неудивительно, что Америке приписывается сила стандартизации. Эпоха изобилия совпала с послевоенным триумфом США в качестве новой мировой державы. Супермаркеты, американский маркетинг и голливудские звездные пары – во всем этом скептики-европейцы видели признаки империалистической монокультуры. Сегодняшний уход Америки от статуса сверхдержавы позволяет обернуться назад и проанализировать, насколько образ жизни людей действительно стал американизированным. Для этого, однако, нам необходимо взглянуть не только на продукты, которые покупали, но и на деятельность людей.

Супермаркет стал символом «притягательной империи Америки», как выразилась американский историк Виктория де Грация. Он обещал выбор, удобства и дешевизну. Ярко освещенные проходы, морозильные камеры и продукты в упаковках, разложенные в приятных кондиционированных помещениях супермаркета, превращали его в икону футуристической современности. Появление магазинов самообслуживания пришлось на темные времена экономической депрессии 1930-х годов: укрупнение торговых помещений и сокращение количества персонала позволяли увеличить объемы продаж и при этом сократить издержки. Скидки привлекали покупателей, жаждущих сэкономить. К 1939 году четверть каждого доллара, потраченного на еду в Соединенных Штатах, приходилась на супермаркеты. Спустя 20 лет эта доля увеличилась до 54 центов. К тому времени самообслуживание стало некой формой самоутверждения. Стены, окрашенные в пастельные тона, приятная негромкая музыка на заднем плане и яркие упаковки товаров призывали покупателя попробовать нечто новое и отнестись к походу в супермаркет как к путешествию вглубь себя[947].

В Европе первыми плацдармами для запуска американских супермаркетов стали Италия и Бельгия. Благодаря низкопроцентной правительственной ссуде коммерческая Международная корпорация базовой экономики (IBEC), принадлежащая Нельсону Рокфеллеру, открыла свои первые итальянские супермаркеты в Милане в 1959 году. Однако настоящим событием для экономики страны это не стало. Американские технологии розничной торговли не так-то просто было пересадить с американской почвы на итальянскую; как заметил один из директоров, магазинные тележки были созданы для американцев, загружающих продукты в свои «Кадиллаки», а большинство итальянцев не могут позволить себе даже «Фиат 500»[948]. Не имеет смысла покупать замороженные продукты, если дома нет холодильника. В Европе супермаркеты столкнулись со множеством препятствий начиная с рестриктивного градостроительного законодательства, маленьких зданий и ограничений по времени работы и заканчивая сильным политическим влиянием владельцев магазинов и кооперативов. Супермаркеты медленно и неравномерно завоевывали Европу. К 1971 году, когда в Великобритании было уже свыше 3500 супермаркетов, по всей Италии их насчитывалось не более 300, и большинство располагались на севере страны. Спустя десятилетие итальянцы покупали лишь 3 % всех продуктов в супермаркетах; французы – 14 %. Быстрее всего удалось продвинуться в Великобритании, Германии и Нидерландах, где к началу 1990-х годов примерно 60 % всей торговли продуктами питания контролировали крупные сети супермаркетов.

Настоящий прорыв произошел в 1980-е и 1990-е годы и являлся результатом скорее внутренних изменений, чем американского вторжения. Например, вплоть до 1966 года в Дании сетям запрещалось открывать больше одного магазина в пределах одного муниципального района, если только их производство не находилось там же (как у кооперативов). Лишь в 1994 году часы работы магазинов были продлены до 8 вечера. Когда в Дании появились дискаунтеры, местные кооперативы начали отчаянно бороться с ними. Во Франции закон Руае 1973 года предписывал владельцам магазинов отчитываться перед местными комитетами – все ради того, чтобы замедлить процесс распространения супермаркетов. Как следствие, французские сети отправились за границу и открыли свои магазины в Испании и Латинской Америке; половина всех доходов розничной сети Carrefour приходит из-за рубежа[949].

Торговля не осуществлялась лишь в одном направлении – из Америки во весь оставшийся мир. Инновации заимствовались друг у друга, происходил настоящий обмен опытом. Наряду с городскими гипермаркетами швейцарский кооператив Migros начал открывать небольшие магазинчики самообслуживания и фургончики с едой, которые затем появились в Турции и Бразилии. Именно Migros впервые добавил к самообслуживанию контроль товара с помощью электронных устройств, что привлекло внимание американских ритейлеров. Американские модели торговли приходилось приспосабливать под местное пространство и привычки. В результате появлялся некий сплав американского и местного. Швейцарские супермаркеты, например, ставили качество выше ассортимента. Вместо того чтобы разместить 4000 товаров, как делали американские магазины, они предлагали своим покупателям лишь избранные бренды. Стандартизация сдерживалась местными вкусами и продуктами. Наличие книжных полок в супермаркете придавало ему солидности[950]. Владельцы итальянских магазинов к югу от Альпийских гор обнаружили, что гораздо удобнее использовать уже существующие привычки, чем импортировать чужие. Ежедневные лотереи, возможность получить подарок и продажа свежих, неупакованных продуктов привлекали итальянцев, предпочитающих ходить в магазин каждый день, а не раз в неделю. В отличие от американских магазинов, швейцарские и итальянские супермаркеты были вынуждены с нуля выстраивать цепочки поставок, и в результате они стали производить бо́льшую часть своих продуктов самостоятельно или же импортировать их напрямую[951].

Боязнь американизации родилась из существовавших ранее опасений относительно того, во что рационализация производства может превратить работу, общество и свободу. Небольшие лавочки и мастерские ремесленников ассоциировались с активной общественной жизнью; в больших супермаркетах с самообслуживанием видели бездушную анонимность. В рассказе одного итальянского писателя под названием «La vita agra» («Горькая жизнь») супермаркеты изображали дегуманизирующее зло, родившееся в эпоху экономического бума. Замаскированные под обычных покупателей, продавцы снуют вокруг загипнотизированных женщин, заставляя тех наполнять свои тележки. Все покупают одно и то же. Молча. Мясная стойка напоминает завод с конвейером: женщины машинально заворачивают куски мяса и нарезки в целлофан. На кассе девушки-кассиры сидят, словно автоматы, «в одинаковых голубых шапочках с названием магазина, смотрят на товары расширенными зрачками не моргая… у них бледная кожа, а на шее больше морщин, чем у черепахи»[952].

Однако опыт обыкновенных покупателей был совсем иным. Поняв преимущества магазинных корзинок и тележек, большинство людей полюбили ходить в супермаркеты и даже посчитали этот процесс освобождающим. Теплая и дружелюбная атмосфера маленького магазина нередко являлась идеалом, далеким от реальности. Походы в такие магазины напоминали людям о классовых различиях, в каких-то ситуациях делали их зависимыми и оскорбляли их. Например, жены рабочих нередко уходили от мясника с бо́льшим куском мяса, чем они планировали купить и могли себе позволить, потому что боялись насмешек соседей. Всем заправляли слухи: почему это та одинокая молодая женщина из соседней квартиры внезапно стала покупать в два раза больше продуктов? Помимо удобства и увеличенных часов работы супермаркет предлагал также и демократическую атмосферу, особенно привлекательную для работающих женщин, одиночек и этнических меньшинств. Мужчины считали, что в супермаркет проще ходить за покупками; в 1960-х годах треть всех покупателей составляли мужчины. Сами супермаркеты заявляли о себе как об опоре демократии: «Выбор одинаков для всех» – слоган итальянского супермаркета Esselunga. Как правило, именно обеспеченные семьи сначала бойкотировали магазины с самообслуживанием. Ведь, в конце концов, свой статус они подтверждали и через особое отношение персонала. В Великобритании жена одного судьи осыпала проклятиями Алана Сейнсбери на открытии одного из его первых супермаркетов, когда поняла, что в подобном магазине ей самой придется ходить и выбирать продукты. Самообслуживание разрушало многовековое равновесие между покупателем и продавцом.

Однако будет неверным считать, что супермаркет произвел революцию, полностью отменив традиционное общение с продавцом и отдав покупателя во власть анонимной торговли. Даже там, где самообслуживание распространялось быстрее всего, например в Великобритании, большинство людей продолжали покупать продукты то в супермаркете, то в обыкновенном магазине. В 1980-е годы во Франции по-прежнему насчитывалось около 600 000 небольших магазинов, и это не считая булочных. В Финляндии, например, число уличных киосков возросло, а не сократилось, как следовало бы ожидать. Мелкая торговля промтоварами в розницу по-прежнему занимала ведущее место на рынке в большинстве европейских стран. Кроме того, далеко не все сетевые магазины были обезличены. Владельцы первых супермаркетов быстро осознали, что им необходимо преодолеть чувство холодной анонимности. В результате у входа в магазин покупателей стал приветствовать специальный служащий, а также было введено дополнительное обслуживание после кассы. Истории десятков британских покупателей об их первых походах в супермаркет показывают, что они продолжали знакомиться и устанавливать привычные связи с продавцами-консультантами, по крайней мере, это происходило в небольших супермаркетах и в небольших городках. Одна женщина вспоминала: «Ну вы же все равно знаете людей, которые там работают, поэтому нет-нет да перекинетесь парой слов о том о сем… ну в точности так же, как в обыкновенном магазине с продавцом за кассой»[953]. В больших городских супермаркетах такое общение было более затруднительно. Несмотря на это, супермаркеты не являются местами, где каждый чувствует себя одиноким, по умолчанию. И сегодня люди нередко ходят в магазин с семьей, друзьями и знакомыми. В современных супермаркетах Китая невозможно расслышать объявления по громкоговорителю – их заглушает гомон пар, пришедших вместе закупить продукты на неделю вперед. В Тайбэе, Сеуле и Гонконге подростки превратили McDonald’s в молодежный центр и даже устраивают там совместные чтения[954].

Интересен не сам факт того, что Соединенные Штаты распространяли свои товары по миру, а то, каким неодинаковым было их влияние. Доминирование Голливуда сглаживалось сильными местными музыкальными культурами во многих частях света; и это далеко немаловажный факт, если учесть, что музыка – самая распространенная форма культурного потребления. Популярность местных исполнителей была велика. Британская и американская музыка оказалась на первом месте в Нидерландах и Германии, в то время как во Франции, Греции, Норвегии и Италии национальные стили, артисты и продажи синглов местных певцов по-прежнему играли первостепенную роль. По всей Европе американский джаз, а позже и рок-н-ролл подталкивали артистов к экспериментам и разнообразию. В 1950-е годы итальянский певец Доменико Модуньо («Volare») соединил в своем творчестве влияние южной Апулии и Сицилии с крунингом и свингом. В 1959 году во Франции Жорж Брассенс («La Mauvaise Réputation») был популярнее у молодежи, чем Пол Анка, канадский крунер, занимавший первые строчки в американских хит-парадах со своей песней «Diana» и другими хитами.

Послевоенная реконструкция затронула также и культуру. Региональная музыка и фольклор звучали теперь в собственных теле- и радиопередачах – например, «Бар акул» в Гамбурге и «Парад неаполитанской песни» в Неаполе. Невероятной популярностью пользовались национальные музыкальные фестивали, например, фестиваль в Сан-Ремо, впервые проведенный в 1951 году и с тех пор привлекающий внимание огромного числа людей. Это были жизненно важные инструменты создания новых национальных культур, особенно необходимых в обществах с сильными региональными различиями. Конкурс «Евровидение» был придуман как раз на волне подобных рассуждений. Фестиваль в Сан-Ремо является примером того вида культурного обмена, который исследователи, увлеченные исключительно теорией американизации, упускают из виду. На фестивале действительно присутствовали американские звезды, например, Луи Армстронг в 1968 году, однако в том же самом году победил итальяно-бразильский хит «Canzone per te», исполненный Серджио Эндриго и Роберту Карлусом и перевернувший типичную песенную романтику с ног на голову: «Одиночество, что ты подарила мне, я буду беречь, словно цветок»[955]. Военный переворот в Бразилии в 1964 году привел к массовой эмиграции бразильских артистов. Жилберту Жил переехал в Лондон, Шику Буарки – в Рим. Хит Лучо Далла «4/3/1943» был написан как раз под влиянием стиля Шику Буарки, а хит последнего – «Minha História» – был популярен также и в Японии. В эти годы появился новый вид артиста – cantautori, то есть автор-исполнитель. Известнейшими исполнителями собственных песен были Луиджи Тенко, Джорджо Габер, Фабрицио Де Андре и Джино Паоли, на которых оказали влияние не столько Боб Дилан и Нэт Кинг Коул, сколько французские шансонье Жорж Брассенс и Шарль Азнавур.

Влияние латиноамериканской музыки достигло даже Северного полярного круга, где вдохновленные приезжими музыкантами финны придумали свой собственный тип танго ля-минор, в котором аргентинские ритмы смешивались с фольклорной ностальгией по природе и деревенской жизни. Появились национальные звезды танго, проводились фестивали и соревнования за звание Короля и Королевы Танго, танго стало таким же центральным понятием в финской культуре, как и сауна. В 1960-е годы соперничество между поп-музыкой и танго являло собой борьбу за финскую душу и сохранение деревенского образа жизни в становящейся все более урбанизированной Финляндии: доля финнов, живущих в городах, выросла почти в два раза – с 32 % в 1950 году до 60 % в 1980 году. Поп-музыка была представлена в первую очередь британскими Beatles и Rolling Stones; американское влияние оказалось не таким внушительным, и лишь в апреле 1966 года американский хит – Нэнси Синатра с ее знаменитой песней «These Boots are Made for Walkin» – смог подняться на пятую строчку хит-парада. Защитники финского танго возвещали нравственное падение молодежи и говорили о гендерной путанице из-за длинноволосых музыкантов и их фанатов. Песни в ритме танго рисовали город холодным и одиноким. Поп-музыканты высмеивали танго, называя его отсталым жанром крестьян, оторванных от современности. «Восхищаюсь группами, – говорил один музыкант в 1967 году, – которые осмеливаются путешествовать севернее Йювяскюли [центральная Финляндия], хотя 90 % их репертуара не танго… в Остроботнии одной группе даже угрожали ножом, так как они исполнили недостаточно песен в этом стиле»[956]. Со временем страсти несколько улеглись, и танго нашло своих почитателей также в Хельсинки и Турку – на урбанизированном юге страны. Смешение стилей можно увидеть и в недавно появившихся жанрах, например, постпанковый финский регги с непревзойденным хитом этого жанра – «Hän haluaa huussin» («Он хочет биотуалет»)[957].

Иногда приспосабливаемость и непоколебимая жизнеспособность национальных и региональных музыкальных стилей являлись заслугой протекции сверху. Франция – отличный тому пример. В 1986 году правительство приняло закон (закон Леотарда), по которому 40 % всего радиоэфира должны были занимать французские песни и французский язык. Французские музыканты, поющие на английском или других иностранных языках, оказались не в лучшем положении. Государственное телевидение обязано было тратить по крайней мере 2,5 % своей выручки на производство французского кино. Кроме того, 40 % всех фильмов, транслируемых по телевидению, должны были быть французского производства. До сегодняшнего дня Франция отказывается поддаться американскому давлению и не позволяет соглашениям о свободной торговле добраться до своих национальных сокровищ – французской музыки и французского кино[958].

Некоторые утверждают, что, несмотря на тот факт, что люди в развитых странах наслаждаются разной музыкой, едой и тому подобным, изобилие вынуждает их вести примерно одинаковый образ жизни – все они потребляют одинаково. Опровергнуть или подтвердить данное предположение сложно, потому что исследования американизации и глобализации, как правило, фокусировали свое внимание прежде всего на товарах, а не на том, что люди с ними делают. И все же некоторую информацию можно постараться отыскать, изучив данные об использовании времени, которые начали собирать в 1960-е годы. Одной группе ученых удалось сравнить особенности, которые прием пищи и чтение носят в Соединенных Штатах, Франции, Великобритании, Нидерландах и Норвегии. В период с 1970 по 2000 год жители всех этих стран начали чаще есть вне дома, однако происходило это по-разному. Британцы и американцы к 2000 году тратили в среднем 25–30 минут в день на прием пищи вне дома. Норвежцы тратили на походы в ресторан или кафе гораздо меньше времени (14 минут в день). Французы чаще ужинали в ресторанах (как и сейчас), однако они ежедневно тратили полтора часа в день на прием пищи дома, а вот американцы стали есть дома меньше – всего 40 минут в день. Как видите, изобилие не привело к стандартизации ежедневных привычек и ритмов. Французы, швейцарцы и итальянцы любят проводить время за ужином или обедом, наслаждаясь не только приемом пищи, но и общением со своими компаньонами. Американцы же, скорее, перекусывают, нередко в одиночку, параллельно делая другие вещи.

Конечно, это все усредненные цифры, потому возникает следующий вопрос: насколько разными все эти привычки были в разных слоях населения? Все ли жители одной и той же страны одинаковое количество времени смотрели телевизор, занимались спортом, читали? Накануне эпохи изобилия привычки были распределены крайне неравномерно. В 1946 году, например, две трети населения Великобритании регулярно ходили в кино, в то время как одна треть населения ни разу не была в кинотеатре. Американизация, будь она вездесущей, должна была бы по мере роста уровня жизни создать монокультуру. Одно исследование, посвященное чтению, продемонстрировало, однако, гораздо более сложную картину. В Норвегии и Нидерландах чтение книг и журналов остается тем видом досуга, который близок многим. В Соединенных Штатах чтение стало уделом меньшинства, но те, кто все-таки читал, стали читать все больше – 87 минут в день в 1998 году (сравните это с 47 минутами, которые отводили на чтение норвежцы и британцы)[959]. Спорным кажется утверждение, что Интернет и прочие медиа уничтожают чтение как хобби. Да, люди стали меньше читать печатные журналы, а вот книги популярны как никогда. В Нидерландах и Великобритании наиболее активные пользователи Интернета оказываются одновременно и большими (а не меньшими) любителями чтения[960].

Это исследование чтения как вида досуга наталкивает на интересную гипотезу. Возможно, привычки людей становятся более похожими в странах континентальной Европы, в то время как в Соединенных Штатах (и чуть в меньшей степени в Великобритании) они, наоборот, становятся все более разными. Другими словами, изобилие заставило американцев больше специализироваться на каком-то одном виде деятельности, а европейцев – заниматься сразу несколькими видами досуга. Житель Америки либо читает очень много, либо не читает вообще; либо занимается спортом, либо вообще не занимается. В Нидерландах и Норвегии, наоборот, большинство людей понемногу делают и то, и это. Потребление в таких странах носит более равномерный характер, и привычки совпадают у большинства людей. Если у американизации и имеется определенная динамика, то это должна быть внутренняя диверсификация, а не сведение к общему знаменателю. В США каждый живет так, как хочет, в своем уникальном стиле. Одна из причин данного различия может заключаться в том, что изобилие в континентальной Европе появилось в рамках социальной демократии, в которой неравенство не так заметно, образование более гомогенно, а государство контролирует культуру. Британия, судя по всему, находится посередине этих двух вариантов потребления. А что предпочтительнее – однородность или разнообразие, – уже другой вопрос.

Если в остальных странах история потребления была просто историей роста, то в современной Азии она превратилась в историю гонки. Бум потребления начался в Японии в 1955 году, в 1970-х к этому процессу подключились Тайвань и Южная Корея, после 1979 года – Китай и относительно недавно – Индия. Между 1990 и 2002 годами, по данным Всемирного банка, 1,2 миллиарда людей выбрались из нищеты и бедности, и 1 миллиард из них – азиаты. С 2012 года рост несколько замедлился. И все-таки никогда прежде в мировой истории так много людей не становились покупателями за такой короткий промежуток времени. Западной Европе во время послевоенного экономического чуда потребовалось от 10 до 15 лет, чтобы у половины всех семей появились телевизоры, и от 20 до 25 лет, чтобы у них появились холодильники. Южная Корея добилась этого всего лишь за одно десятилетие, а Китаю понадобилось и того меньше. Стиральные машины, стерео- и видеомагнитофоны – товары, которые на Западе по очереди обретали свое место в быту людей, – пришли в китайские дома одновременно, причем как в богатые, так и в бедные[961].

Об Азии необходимо говорить только превосходными степенями, особенно когда речь идет о Китае. В 2009 году он стал крупнейшим загрязнителем планеты, крупнейшим покупателем автомобилей и страной с самой высокой долей домовладельцев[962]. О глобальных последствиях усиления роли Китая на мировой арене говорят повсюду. Однако есть некоторое несоответствие между вниманием к производству и вниманием к потреблению: твердя о каторжном труде рабочих и экологической катастрофе, зачастую забывают о том, как это связано с консьюмеризмом, порождающим роскошные торговые центры и клубы владельцев «Порше».

История никогда не дает однозначного ответа на вопрос, однако она помогает рассмотреть современные процессы в более длительной перспективе и понять, как и почему страны Азии стали потреблять так, как они потребляют сегодня. Сравнив ту историю потребления, о которой до сих пор шла речь, с происходившим в Японии, Китае и Индии, можно сразу отметить одно главное отличие: в истории потребления Азии несколько последовательных стадий слились в один этап. Рост среднего класса, развитие культуры домашнего комфорта, урбанизация, появление свободных денег и увеличение числа домовладельцев – все это последовательно происходило в Европе и Соединенных Штатах в течение четырех веков. В быстро развивающейся Японии 1950–1980-х годов, а после в Китае и Индии эти преобразования происходили в большинстве случаев параллельно.

Второе не менее важное различие касается места потребления в последовательности исторических изменений. Когда чай, фарфор и хлопок прибыли в рано развившиеся Нидерланды и Великобританию, то были страны с уже высокой степенью урбанизации. Затем произошла промышленная революция. Кроме того, во многих Западных регионах сила потребителя основывалась на традициях гражданской ответственности, что нередко приводило к появлению у них политических прав. Азия напоминает нам о том, что история не привыкла всегда и везде идти одной и той же тропой. В Китае и Японии индустриализация началась в то время, когда большинство людей еще жили в деревнях. Современность пришла сюда раньше урбанизации. Волна потребления, недавно захлестнувшая эти страны, была вызвана отчасти масштабной миграцией, так как сотни миллионов людей начали перебираться в города, нередко построенные с нуля. Эта ситуация имела огромные последствия и в том числе сказалась на роли дома. Стадии становления гражданской ответственности также имели в Азии другую очередность. На Западе сначала возникли политические права, которые потом расширились до социальных прав. Восток перепрыгнул через первую стадию. Гражданственность означала здесь не права, а обязанности. В обмен на защиту и некоторую социальную поддержку гражданин был обязан поддерживать государство. Это стало фундаментальным отличием политической среды Азии от либерального Запада, где граждане-потребители связывали требование личных прав с требованием социальной защиты. Индия выбрала демократический путь, однако ставшее недавно независимым государство также просило своих граждан становиться производителями и подчинить личные желания коллективным интересам нации.

Как и ранее в этой книге, на следующих страницах нет каких-либо энциклопедических материалов по странам Азии, как нет и примитивного противопоставления Востока Западу. С помощью выборочных и тематических сравнений последующие страницы, скорее, представят картину основных тенденций и укажут не только на различия, но и на сходства. Так как ключевые изменения произошли в разных азиатских странах не одновременно, необходимо будет иногда сопоставлять друг с другом различные временные периоды, например, проводить параллели между Японией 1950–1980-х годов и Китаем 1990–2000-х.

Возникает три важных вопроса. Во-первых, в какой степени недавний материальный скачок вперед означает для стран Азии разрыв с прошлым? Во-вторых, движется ли столь быстро растущее общество, как Китай, в направлении американского «стиля общества одноразового потребления», о чем с тревогой говорят китайские эксперты?[963] И в-третьих, политика. В Великобритании, Франции и Соединенных Штатах рост потребления был связан с развитием гражданского общества, гражданской ответственности и социальной демократии. Что с политической точки зрения представляет из себя потребление вне либеральной и республиканской среды, в режимах, для которых характерны сильное государство и слабые личные права граждан?

От начала любой истории нередко зависит вывод, к которому приходят в конце. Рост ВВП свыше 10 % в год в Японии (1955–1973), в Китае (1979–2011) и в Индии 8,7 % (2003–2008) оказался совершенно неожиданным событием, и неудивительно, что многие историки выбрали в качестве точек отсчета для будущих трансформаций японское экономическое чудо, политику открытости Дэн Сяопина в Китае и либеральные реформы 1991 года в Индии. Разумеется, массовая покупка телевизоров, машин, кондиционеров и тому подобных вещей оказалась возможна благодаря феноменальному экономическому росту, усилению покупательной способности и большему выбору[964].

Однако если копнуть чуть глубже, станет очевидно, что недавние изменения вовсе не являются такими уж внезапными переменами. По сути, маоизм в Китае и деятельность Неру в Индии были короткими, пусть и глубокими, отклонениями от более длительного пути экономического развития. Мао превратил купцов и покупателей снова в крестьян. В момент рождения Китайской Народной Республики в 1949 году Пекин являлся цветущим городом с 10 000 ресторанов и закусочных. К 1979 году их осталось всего 656. Дефицит коснулся не только товаров, но и услуг по их обслуживанию. В городе не хватало продавцов, точильщиков ножей и механиков, которые могли бы отремонтировать велосипеды[965]. Тем временем Индия, «встретившись со своей судьбой» в ночь на 15 августа 1947 года, отвернулась от всего остального мира. Для Неру независимость означала автаркию, построение заводов и электростанций, но не шопинг. Потребление несло на себе клеймо империализма. Когда-то по Индийскому океану ходили торговые суда огромного числа стран, теперь же движение по нему почти прекратилось; участие Индии в мировой торговле упало с 2,4 % в 1947 году до 0,4 % в 1990-м[966]. Либерализацию в этой связи необходимо рассматривать как возвращение к прежней, исторической траектории.

Соответственно, и трата денег, и приобретение товаров – вовсе не новые для Азии явления, которые были заимствованы у Запада и применены на сдержанном и «традиционном» Востоке. Сегодняшнее изобилие имеет глубокие, самобытные корни. В древнеиндийском политическом и экономическом трактате «Артхашастра» (примерно 300 век до н. э. – 150 век н. э.) мудрый царь описывается как тот, кто «завоевывает любовь своего народа тем, что обогащает его и творит ему добро»[967]. В «Артхашастре» также говорится, что дхарма (духовное благоденствие) и кама (удовольствие) зависят от материального благополучия. В изобилии и удовольствии нет ничего плохого, если человек их контролирует. В китайском языке слова «мальчик» и «рыба», обозначающие символы удачи, созвучны выражению «изобилие вещей». Ранее в этой книге описывалось то, как мода и домашний комфорт наложили отпечаток на позднюю эпоху Мин в Китае и на колониальную Индию. Около 1900 года произошли существенные изменения в потреблении, связанные с появлением брендовых товаров и новых технологий, которые обещали сделать жизнь более современной. Некоторые из них приходили напрямую с Запада, например, немецкое пиво, шеффилдские ножи и шведские спички. Другие являлись продуктами отечественного производства, например, китайская зубная паста «Двойная жемчужина» или «Кайзерское пиво» – японский лагер, который пытался набрать популярность на волне любви к ферментированному немецкому пиву и неприятия безвкусного английского эля.

Самый большой отклик современная потребительская культура нашла в Японии. Магазины, рестораны, а также традиционные изделия, такие как гребни и веера, повсеместно присутствовали в жизни Эдо в XVIII веке. Инновации начали активно вторгаться в жизнь страны с момента установления дипломатических отношений между Японией и США в лице коммодора Перри в 1854 году. В отношении путей сообщения и системы коммуникаций буквально произошла революция. Новые стили отныне появлялись чаще и распространялись быстрее. Желание японского правительства модернизировать страну существовало параллельно с желанием реформировать образ жизни. Япония хотела взять самое лучшее от западного мира – американский бейсбол и немецкое пиво. Восхищение немецкой промышленной и военной мощью в 1890-е и 1990-е годы оставило свой отпечаток на японском вкусе. Офицеры армии, студенты и бизнесмены возвращались из Берлина с любовью к лагеру. Чтобы идти в ногу со временем, необходимо не только думать как немец, но и пить как немец – вот сильное сочетание! В Киото профессора настаивали на том, чтобы в университете поставили кран для розлива пива. Когда же члены «Берлинской пивной ассоциации» собирались в Токио, каждый из них, по словам очевидцев, выпивал по три литра пива – внушительный объем даже по немецким стандартам[968].

Впрочем, западные товары и пристрастия редко импортировались целиком. Их приходилось подстраивать под местную моду и привычки. Современность творилась на местах. Кимоно, к примеру, впервые было модернизировано в XVIII веке – к нему добавили широкий пояс (obi). К 1900 году благодаря смесям из шелка и хлопка появились новые ткани, и поверх одежды стали накидывать легкие шали и плащи. В межвоенный период некоторые женщины начали добавлять к своим кимоно воротники из лисьего меха. Другие переделывали неиспользуемые кимоно в одежду западного стиля. Многие служащие носили на работу западные костюмы, придавая им более «японский» вид с помощью булавок и других аксессуаров; возвратившись домой, они облачались в привычную японскую одежду. Западные продукты, такие как мыло и аспирин, прочно входили в быт людей, так же как карри и прочие импортированные гибридные товары. К 1920 году универсальные магазины, рестораны в западном стиле, пивные и парки с площадками для бейсбола уже были обычным делом для японских городов.

Не стоит, тем не менее, преувеличивать масштабы трансформаций. Они осуществлялись постепенно и неравномерно, в каждом классе и регионе по-разному. О «современном образе жизни» скорее говорили, чем жили в соответствии с ним. В 1925 году Кон Вадзиро, профессор архитектуры, наблюдал за сотнями женщин в Гиндзе, культурном центре Токио, и обнаружил, что лишь немногие из них носят западную одежду. Японская «модница» существовала скорее в воображении. На неурбанизированном севере страны большинство людей не владели каким бы то ни было имуществом, не говоря уже о зарубежных товарах; у многих не было даже матраца. Однако в период между 1904 и 1939 годами личное потребление росло на 2–3 % в год, и хотя это, конечно, меньше, чем 8 % в 1950–1960-е годы, для того времени это был вполне нормальный показатель. Эти проценты означали больше мяса и больше разнообразной пищи на столе. Белый рис, некогда предмет роскоши, начал превращаться в продукт первой необходимости: его теперь ели три раза в день. Люди стали тратить больше денег на алкоголь, сладости, мебель, развлечения, танцы и кино. Карманные часы когда-то являлись главной гордостью коллекционеров, которые привозили их из Швейцарии, а теперь они становились популярным аксессуаром, который массово производили в Японии компании Seikosha и Osaka Watch Company. К концу 1930-х годов радио звучало в трети японских домов, а доля трат на еду в семейных бюджетах упала ниже 50 %. И эти изменения касались не только хорошо образованной элиты. В 1927 году исследователи выяснили, что клерки и рабочие тратят 7 % своего заработка на алкоголь, табак и сладости, а 11 % – на отдых и вечеринки. Рабочие, так же, как и профессора из Киото, могли позволить себе пить пиво, а не саке[969].

Изменения были лучше всего заметны в таких больших городах, как Токио и Гонконг, а также на Нанкинской улице в Шанхае. Неоновые лампочки и танцевальные клубы превратили Шанхай в Париж Востока. Иконой стиля считалась «современная женщина» – о ней писали рассказы, снимали фильмы, изображали ее на календарях[970]. Чжан Айлин, автор «Любви в павшем городе» (1944), на свой первый гонорар купила себе губную помаду.

В межвоенные годы городская культура потребления стала просачиваться в провинциальные города и окружающую их сельскую местность. В Пенджабе, в Индии, ножи со стальным покрытием из Золингена (Германия) ценились больше, чем местные ножи, а мыло Pears больше мыла desi, сваренного дома по старой традиции[971]. В Сычуане, Китай, бродячие торговцы продавали японские зеркала и австрийскую эмалированную посуду. Фермеры начали носить костюмы в западном стиле, кожаные сапоги и шляпы[972]. Ольга Ланг, которая наблюдала за Китаем в канун революции Мао, отмечала происходившие в сельской местности масштабные изменения. У богатых крестьян «имелись наручные и настенные часы, они мылись западным мылом, [и] вытирались турецкими полотенцами». На стенах в их домах висели фотографии и календари с изображением брендовых товаров. У землевладельцев «можно было обнаружить зарубежные зеркала, бритвы, машинки для стрижки волос и иногда даже радиоприемники на батарейках»[973]. У всех были резиновые сапоги. Зачастую западным товарам придумывали местное применение, например, канистры из-под американского бензина использовали как ведра, плиты и кровельный материал. Самой большой популярностью пользовались косметика, лекарства и средства гигиены. Крем для лица «Белоснежка» и зубной порошок «Павлин» обещали здоровье и красоту не только городским, но и деревенским жителям. В Китае косметическая революция произошла благодаря революции 1911 года, которая отменила сумптуарные законы, запрещавшие макияж. Впрочем, это был феномен даже более общего характера: речь шла о современном идеале потребления, который соединял в себе личную гигиену и моду с рациональной эффективностью. Крестьяне тоже имели право на кусок мыла и немного румян. К 1930-м годам на Западе родилась мечта о привлечении 400 миллионов покупателей в Китае[974].

Отчасти неправильное изображение перехода от традиционного к современному обществу потребления связано с простым заблуждением относительно сути азиатских обществ. Принято считать, что традиционные восточные потребители экономны, удовлетворяют лишь определенные базовые потребности и копят на черный день. Их современные преемники, наоборот, представляются людьми с неограниченными желаниями, которые сразу тратят любой свой дополнительный доход, а также будущий заработок (с помощью кредитов) на приобретение все большего и большего числа вещей. По словам одного известного социолога, «лишь представители современного общества потребления используют, как правило, дополнительный доход, чтобы удовлетворить новые желания… традиционные же потребители, скорее, склонны отложить или перевести дополнительный доход в досуг», то есть работать меньше[975]. Подобное понимание берет начало во взглядах эпохи Просвещения, когда считалось, что материальные желания вытряхивают человека из его лени и самодовольства. В этой связи ученых прежде всего и занимает то, почему люди решили оставить свой скромный мир бережливости и сдержанности и превратиться в «белок в колесе», которые только и делают, что получают, тратят, залезают в долги. Однако ранее на страницах этой книги было продемонстрировано, что прямой связи между дополнительным доходом и ростом желаний человека нет. В конце XVIII века зарплаты обыкновенных британцев сокращались, однако они все равно приобретали больше вещей, чем их родители; просто их рабочие часы увеличились. Опыт Азии в ХХ веке служит очередным доказательством того, что подобная модель лишь уводит от понимания причин увеличения потребления.

Насколько «традиционными» были азиатские потребители в годы, предшествовавшие «экономическому чуду»? Исследование 1934 года дает нам уникальную возможность заглянуть в будни шанхайских рабочих[976]. Их зарплаты и материальные условия отличались от зарплат и условий более богатых американских рабочих, словно небо от земли. Трудяги в Шанхае тратили 53 % своего дохода на питание, в США – 38 %. Многие китайские рабочие недоедали. И тем не менее они тратили четверть своего дохода на разнообразные предметы – в точности столько же тратили их американские товарищи. А вот рабочие в Лондоне, Париже и Берлине выделяли на подобные траты гораздо меньший процент своего заработка. Разнообразными предметами названо в исследовании все, что не относится к питанию, плате за жилье и расходам на одежду. Среднестатистическая шанхайская семья тратила на такие вещи $112 в год. Самыми дорогостоящими предметами из этого списка были вино и сигареты ($19), а также подарки ($10). На религиозные подношения уходило еще $5, на средства гигиены и косметику $8 (в том числе средства для укладки волос и зубной порошок). Еще $2,40 тратили на театр и азартные игры. Такое распределение расходов делало борьбу социальных реформаторов против «расходов на всякие суеверия» бессмысленной. Шанхайские рабочие предпочитали голодать, только бы не урезать расходы на свадьбы и похороны. И все же они больше не были «традиционными» потребителями. Вместо того чтобы работать меньше или копить на черный день, они тратили дополнительный доход на вино, сигареты и развлечения. Вместе традиции и новые соблазны вгоняли этих рабочих все в бо́льшие и бо́льшие долги. Никто из них не жил по средствам. Среднестатистическая семья платила проценты на сумму $8 ростовщикам и ломбардам. Словом, они представляли собой смесь традиционных и современных потребителей.

Традиционные и новые привычки иногда подстегивали друг друга. Особенно в сельской местности, где жизнь начинала постепенно улучшаться, – как, например, в 1920-е годы в Пенджабе, хлебородном регионе Индии. Работая в бюро регистрации кооперативных сообществ, Малколм Дарлинг, получивший образование в Итонском колледже и являвшийся сыном англиканского священника, наблюдал за жизнью 10 000 крестьян Пенджаба. Он отметил, что деревенская жизнь «переживала перерождение». Повсюду условия становились лучше. Повышался уровень комфорта, росли запросы людей. В поселениях Западного Пенджаба золотые украшения все чаще приходили на смену серебряным. «Раньше… даже в обеспеченных семьях многие женщины были рады, когда им доставалась хотя бы поношенная обувь мужа. Теперь же они довольны лишь в том случае, если могут разгуливать по женской части дома в модных тапочках». Всего одно поколение назад у людей даже не было рубашек. Теперь почти каждый носил «фабричную одежду, и все хвастались рубашками, жилетами, чадрами и пальто. Раньше мужчины довольствовались двумя приемами пищи в день; теперь же они ели три раза за день. На смену соломенным хижинам отцов… пришли чистые глиняные дома»[977]. Раньше свадьба стоила 50 рупий. Теперь нередко тратили 3000 рупий на само празднование и 2000 на ювелирные украшения.

Вместо того чтобы очерчивать резкую границу между «традиционным» и «современным» потребителем, стоит обратить внимание на связь между первым и вторым, которую нельзя не заметить. Личное имущество и комфорт заставляли людей тратить больше на общественные праздники и ритуалы. В особенности к этому подталкивали раджпуты – древняя воинственная этносословная группа, которая переживала потерю статуса. Расточительное потребление было для них шансом восстановить утраченное общественное положение. Именно они активно пользовались дешевыми кредитами; в центральном Пенджабе проценты не превышали 6–12 % – низкий уровень по местным стандартам. В то время как в Шанхае долги были символом бедности, в Пенджабе, наоборот, они указывали на амбициозность человека. Крестьянин из Пенджаба не начинал потреблять больше благодаря дополнительному доходу. Скорее наоборот, увеличение его желаний было спровоцировано возможностью взять дешевый кредит и борьбой за статус. В погоне за лучшими домами и роскошными свадьбами многие крестьяне начали закладывать свою землю кредиторам. Крестьянин из Пенджаба 1920-х годов был скорее ближе к американцу 2000-х, находящемуся по уши в долгах, чем к любому из «традиционных» потребителей.

Япония запустила новую модель: экономь и трать. Оглянувшись на ХХ столетие, можно сделать вывод, что умение копить оказалось, возможно, таким же важным для роста потребления, как и умение желать большего. Именно сбережения сыграли ключевую роль в возникновении японского экономического чуда после 1955 года, а также в подъеме Кореи и Сингапура после 1970-х: благодаря умению копить нашлись вложения, столь необходимые для промышленного развития.

Однако фундамент этого экономического расцвета был заложен еще за десятилетия до Второй мировой войны. В 1875 году в Японии уже существовали почтово-сберегательные банки – копии британских. В межвоенный период простое поощрение сбережений вылилось в амбициозную программу по реформированию образа жизни людей как в самой Японии, так и в ее корейской колонии. Прекратите тратить деньги на пышные празднества, убеждали домохозяек банки, лучше заведите счет, планируйте траты заранее, расставляйте приоритеты при приобретении домашних удобств и техники, копите на мебель. В то же самое время ритейлеры и производители ввели систему рассрочки, тем самым упростив покупку товаров. В 1930-е годы на рассрочку приходилось почти 10 % всех покупок. Япония превращалась в «страну рассрочек», по выражению одного историка[978]. Однако она также являлась и страной сбережений. Потребление было нормой до тех пор, пока оно оставалось «рациональным», то есть результатом личной дисциплины и финансовой предусмотрительности.

Умение копить не было заложено генетически. Уровень сбережений в 1920-е годы был довольно низким, и его рост – это прежде всего продукт исторических событий и целенаправленной политики[979]. За всего лишь 20 лет (1955–1975) норма сбережений поднялась с 11 % до 23 %. Отчасти японские семьи копили больше денег, так как их доходы росли быстрее, чем они успевали их тратить; отчасти такие цифры связаны с тем, что война разрушила дома людей и все их активы и им пришлось начинать копить с нуля. Но вместе с тем японцы находились под воздействием нравственного давления государства, которое использовало для этого бизнес, средства массовой информации и активистов. Центральный совет по поощрению сбережений, который начал свою работу в 1952 году, получал финансирование от Банка Японии. Люди еще жили в руинах, оставленных войной, а их уже предупреждали об опасностях «излишнего потребления». Возникли сберегательные банки для детей, женщины в своих районах руководили модельными сберегательными группами, субсидируемыми государством. До войны кампания по «улучшению жизни» стремилась вытеснить старые обычаи. После войны эту энергию направили на продвижение отечественных товаров.

В Западной Европе в XVIII веке «роскошь» стала нормой. Благодаря утверждению «невинной» и «скромной» природы комфорта и удобств поблекли основные аргументы критиков излишеств. В послевоенной Японии «роскошь» начали порицать с удвоенной силой, одновременно с этим проводя кампании по продвижению новейших удобств и технологий. В 1960-е годы, когда Япония все еще страдала от торгового дефицита, зарубежные продукты являлись мишенью кампаний по борьбе с роскошью. Модернизаторам национализм предложил нравственную опору, которая имела для них гораздо более серьезное значение, чем для первых потребителей-патриотов вроде американских революционеров 1760–1770-х годов. Покупка отечественной продукции приравнивалась к полной поддержке государства. Начиная с 1958 года Ассоциация японских потребителей начала продвигать «добродетельное потребление» (shoˉ hi wa bitoku), суть которого заключалась в покупке японского телевизора. Показательно, что Ассоциация являлась совместным детищем Центра продуктивности Японии и Министерства международной торговли и промышленности. Ее целью было повысить спрос. Похожие кампании запустила Южная Корея, унаследовавшая от Японии государственные институты. Этой стране также удалось вдвое увеличить норму сбережений в 1970–1980-е годы. Защита «здорового потребления» была здесь еще интенсивнее благодаря поддержке корейских пресвитерианцев, обеспокоенных материальными излишествами и нравственным разложением.

Рост сбережений и кампании в защиту национальной продукции не были, конечно, исключительно феноменом стран Азии. Не являлось таковым и наставление покупателя в патриотизме. В Германии и Австрии во время Первой мировой войны к потребителю обращались с призывом сохранить жизненно важные ресурсы. В межвоенные годы во многих странах, начиная с Египта и заканчивая Китаем, протестующие националисты сжигали одежду производства своих империалистических хозяев. Однако в Японии и Корее все эти процессы носили особый характер. Эти страны стали первыми, кто в мирное время обратил сбережения и потребление в устойчивую государственную стратегию развития экономики. В Европе похожую стратегию избрали страны, вставшие на путь модернизации позже, например Финляндия, которая в 1960-е годы вела целевую политику, направленную на то, чтобы граждане вкладывали свои зарплаты в телевизоры и стиральные машины[980].

Сбережения и потребление были отечественными поршнями роста, которые направляли ценный капитал из частных хозяйств в японские компании. К 1960 году в каждом японском доме имелись телевизор и стиральная машина. Большинство этих приборов люди покупали в рассрочку. Потребительский спрос на отечественные товары сыграл куда более важную роль в экономическом росте Японии, чем иногда принято считать из-за привычных западному человеку моделей успешной экономики, завязанных на экспорте. В Японии на экспорт приходилось лишь 11 % ВВП – в два раза меньше, чем в Западной Европе во время экономического чуда.

Создать столь мощный спрос на потребительские товары было непросто. В 1955 году телевизор стоил ¥140 000 иен – почти столько же, сколько скромный домишко в одном из крупных городов. Война и бедность оставили глубокие раны, и большинство японцев плохо питались и жили в ветхих домах. И тем не менее спустя пять лет почти у каждого второго японца дома стоял собственный телевизор. Люди приобретали вещи с такой скоростью благодаря целому комплексу факторов. У семей появлялось больше свободных денег, так как доходы росли, а налоги сокращались. Не менее важной была идея о «яркой жизни» (akurai seikatsu). Крупные производители работали сообща с поставщиками электроэнергии, чтобы доказать потребителю: электротехника – это «ключ к счастью» (таково было название одной из выставок, проведенной в 1960 году). Они убеждали, что покупка потребительских товаров длительного пользования рациональна, экономит деньги и время семьи. Домохозяйка, которая стирает белье в деревянной бадье, тратит на треть больше калорий, чем ее соседка с электрической машинкой. То, что она экономит на покупке стиральной машины, – убеждала реклама, – не более чем иллюзия, ведь ей приходится тратить больше денег на еду. Кроме того, наличие у жен больше свободного времени – признак цивилизованности общества. В эти годы расходы на рекламу выросли в 15 раз. Matsushita Electric тратила невероятные 9 % своей выручки с продаж на рекламу и, как и другие компании, предоставляла свою собственную систему рассрочки. В 1960 году для семьи было обычным делом тратить 10 % своего бюджета на выплаты по таким рассрочкам.

Конечно, реклама компаний имела бы гораздо меньше успеха, не будь у нее двух влиятельных помощников: женских групп по защите прав женщин и борцов сумо. Местные демонстрационные выставки бытовой техники (на которых иногда бесплатно раздавали лампочки и прочие мелкие товары) нередко проводились при поддержке женских организаций. Во время и после войны подобные организации вели борьбу с инфляцией и черными рынками. Теперь же они помогали нормализовать потребление, представив его врагом расточительства. Покупка электрических рисоварок считалась рациональной, а не безрассудной. А вот продвижению телевизоров помогла любовь к спорту. Спортивная борьба интересовала огромное количество людей, и они ходили смотреть состязания на общественных телевизорах или в передвижных телекинотеатрах. В фильме 1957 года под названием «Ohayo» («Доброе утро») два подростка из низов среднего класса принимают решение не разговаривать с родителями, чтобы вынудить их купить телевизор – он нужен им, чтобы смотреть борьбу сумо. В реальности развлечения одних членов семьи оказывались возможны благодаря бережливости других. Как с нацией, так и с семьями: покупкам благоволила культура заботы, сыновнего и дочернего долга и самопожертвования. Вместо того чтобы покупать что-то для себя, Ханада Мицуэ откладывала месяц за месяцем часть своей зарплаты, чтобы приобрести телевизор для своего немощного отца, любившего сумо: «Я была уверена, он будет счастлив, если сможет смотреть борьбу, не выходя из дома»[981].

Среди всех новых технологий телевидение являлось самым революционным, так как оно транслировало и распространяло идеи о новом образе жизни сообществ, разделенных расстоянием и обычаями. Конечно, не подлежит сомнению тот факт, что быстрое проникновение культуры потребления в сельские районы оказалось возможным лишь с помощью телевизоров. А вот о первостепенной роли государства в превращении деревни в более потребительскую среду часто забывают. Тем не менее в первую очередь необходимо отметить именно активное участие государства (как и рынка) в построении современного мира товаров. Это утверждение справедливо и для Индии, и для Китая при Мао, и сразу после него, хотя действовало государство всегда по-разному, и иногда его действия приводили не к тем результатам, на которые оно рассчитывало.

В индийскую глубинку потребление проникло благодаря трем факторам: политике планирования семьи, зеленой революции и электрификации. Штат Керала на юге Индии имеет сегодня одни из самых высоких в стране показателей грамотности и социального равенства. Как ни странно, удовлетворение базовых потребностей было обеспечено именно благодаря созданию у населения новых желаний. Для улучшения жизни страны было важно, чтобы семьи стали небольшими, и с целью создания именно такого идеала реформаторы пробуждали материальные желания в родителях. Пользовались они методами, которые демограф Томас Мальтус осмелился предложить еще полтора столетия назад. В местных поселениях в 1960–1970-е годы в рамках программы по планированию семьи деревенской бедноте демонстрировали потребительские товары и с их помощью разъясняли, что для человека может означать ответственное родительство. Реформаторы раздавали наручные часы, радио и кастрюли из нержавеющей стали. В эссе, выигравшем на конкурсе «Семья, о которой я мечтаю», женщина рассказывала об идеальной семье, описывая различные вещи, которыми эта семья владеет: радио, электрический вентилятор, утюг, скороварка и туалетный столик. Посыл был такой – то, что раньше было роскошью, принадлежавшей избранным, могло стать достоянием каждого благодаря воздержанию и стерилизации[982]. По иронии судьбы, впрочем, именно большие семьи чаще получали холодильники и машины – в подарок от работавших в Персидском заливе родственников, когда те приезжали в отпуск домой[983]. Маленькая семья – это, конечно, хорошо, но кузен в Кувейте – еще лучше.

Потребительские товары продавались в индийских деревнях еще с конца XIX века. К 1950 году богатые фермеры зарабатывали достаточно средств, чтобы тратить почти 40 % своего дохода на одежду, мебель, праздники, развлечения и другие вещи, не связанные с едой и жильем. Богатые фермеры жили, как правило, на севере страны, и даже там большинство крестьян питалось исключительно зерновыми культурами. В бедных штатах, таких как Орисса и Западная Бенгалия, поток товаров можно было сравнить с маленьким ручейком. Большинство индийцев голодали и с потребительской культурой не соприкасались вовсе. В 1959 году половина деревенских жителей Индии выживала благодаря зерновым культурам, которые они выращивали сами, хотя в крупных городах лишь 2 % пищи были отечественного производства[984]. Засухи 1965 и 1966 годов нанесли стране непоправимый урон.

«Зеленая революция» с конца 1960-х годов начала освобождать Индию от продовольственных поставок и открыла путь к новым вкусам, привычкам и образу жизни. Помощь государства в форме ценовой поддержки, установки тарифов и закупки высокопродуктивных сортов растений в Мексике позволила расширить ряды крестьян-потребителей; в 1970–1980-х годах доля бедных сократилась с более 60 % до уровня ниже 40 %[985]. В преимущественно сельском сообществе подобные государственные меры оказались не менее важны для развития потребления, чем либеральные реформы после 1991 года. Крестьяне, раньше сами обеспечивавшие себя всем необходимым, вдруг превратились в активных потребителей. Они начали покупать растительное масло, чай и сахар, пить больше молока и есть больше мяса, стали носить больше фабричной одежды и мыть голову шампунем, который продавался в небольших пакетиках за 1 рупию. Уже в 1989 году, в канун эры либеральных реформ, жители деревень покупали свыше 70 % всех продаваемых в стране радио, велосипедов, ботинок и часов. Каждый второй магнитофон, вентилятор, кусок мыла и каждую вторую упаковку с печеньем приобретала деревенская семья[986].

Индийская деревня менялась. Тем не менее общее число имущества оставалось довольно скромным. У большинства семей имелось лишь две или три базовые вещи: радиоприемник, вентилятор, часы и все. Однако общая тенденция к росту существовала, вне всякого сомнения. Более открытые рынки после реформ 1991 года ускорили этот процесс. Увеличение спроса в городе означало для сельской местности больше продаж, больше инвестиций и более высокую покупательную способность. К 2001 году, например, в Датии – районе штата Мадхья-Прадеш в Центральной Индии – 35 % всех семей владели телевизором, 20 % – радио, 10 % – автомобилем, еще 10 % – скутером. В то время как потребительские товары сокращали разрыв между городом и деревней, они делали более заметной разницу между бедными и богатыми в самой деревне. Половина всех семей в сельской Датии не имела ни радио, ни телевизора, не говоря уже о каком-нибудь транспортном средстве[987]. В индийской деревне теперь соседствовали две нации.

У потребительской революции в деревне было два союзника: банки и поставщики электричества. И действительно, именно их неравномерное распределение объясняет столь же неравномерное распределение товаров. Столетие назад дешевые кредиты способствовали усилению потребления в Пенджабе. Недавнее распространение банковских сетей в Южной Азии имело такой же эффект, только многократно усиленный. В 1980–1990-е годы в одной только Индии свои двери открыли почти 300 000 отделений почтовых, кооперативных и сельских коммерческих банков. Землевладельцы и люди, располагавшие какими-либо активами, могли воспользоваться кредитом на более выгодных условиях. Для тех же, у кого ничего не было, «тирания кредита» означала жизнь впроголодь, работу за копейки и власть акул-ростовщиков в отсутствие доступа к сбережениям и кредитам для покупки стоящих вещей[988].

Влияние электросети было не менее впечатляющим. Меньше чем за одно десятилетие (1998–2006) число индийских домов с электричеством выросло на 50 % и составило 120 миллионов. В 2005 году домашние хозяйства обошли промышленность, став самым крупным потребителем электроэнергии. Отчасти это было обусловлено использованием кондиционеров и холодильников в городе. Семья в Западной Бенгалии тратит лишь четверть того электричества, которое использует семья в Дели. Многие деревни на юге по-прежнему ждут, когда к ним проведут электричество. Тот факт, что штат считает деревню электрифицированной, когда в 10 % домов проведено электричество, говорит о многом[989]. Несмотря на это, влияние электричества на сельскую жизнь оказалось огромным. Очень показателен в этой связи пример Бангладеш[990]. В период между 1978 и 2001 годами число деревенских домов с электричеством увеличилось больше чем в тысячу раз благодаря совместным усилиям местных кооперативов и международной помощи. Первоначальная цель заключалась в оказании помощи фермерам с ирригационными насосами. Однако результат в корне изменил жизнь всех сельских жителей. Они копили больше, чем их соседи, инвестировали больше в образование своих детей и покупали больше потребительских товаров. Электрические лампочки и вентиляторы означали, что семьи могут проводить больше времени вместе, могут учиться и работать после захода солнца, а также отдыхать. Телевизоры и кассетные плееры развлекали, с одной стороны; с другой – вызывали любопытство о мире снаружи. Через телевидение люди получали представление о современной жизни; им рассказывали о личной гигиене, о необходимости использовать мыло и строить туалеты и держать их в чистоте. Сельские магазины с электричеством начинали устанавливать холодильники и предлагать гораздо больший ассортимент товаров, что повышало ожидания людей. Ничто из этого не являлось принципиально новым. Производители и энергетические компании уже давно говорили о мощной способности электричества «облагораживать» общество, что наблюдалось в Соединенных Штатах, Японии и Европе. Электричество, считали японцы, – важная составляющая «улучшения жизни». Однако все эти сообщества гордятся тем, что именно они идут первыми в гонке за современность. А бедные страны, о которых современность, казалось, позабыла, ни о чем таком и не помышляли. Международная помощь и телевидение появились параллельно в жизни жителей развивающихся стран в тот момент, когда международные организации приняли от развитых стран эстафету по модернизации домов во всем мире.

Изменения, произошедшие в сельской местности, были еще более впечатляющими в Китае после Мао. Между 1979 годом – когда крестьянам снова разрешили продавать товары на рынке – и 1984 годом доля бедных в деревне сократилась наполовину. Потребление выросло в два раза[991]. Спрос жителей деревни и частное предпринимательство стали двигателями первого этапа потребительской революции в Китае. Лишь в 1990-е годы государство взяло в свои руки контроль за ростом, стало уделять особое внимание урбанизации и сократило социальные выплаты, то есть разбило «железную чашку риса», гарантировавшую человеку работу и доход в течение всей жизни. При Мао желания людей вращались вокруг «необходимой четверки»: велосипеда, радио, часов и швейной машинки. При Дэн Сяопине после 1979 года их заменила «БОЛЬШАЯ восьмерка»: цветной телевизор, холодильник, проигрыватель с высокой точностью воспроизведения звука, фотоаппарат, мотоцикл, электрический вентилятор, стиральная машина и мебель. Большинству деревенских семей удавалось обеспечить себя по крайней мере пятью или шестью предметами из этого списка, хотя с начала 1990-х годов наметился сдвиг в сторону роста городов и усилилось неравенство населения. К 2007 году 94 % деревенских семей имели цветной телевизор, у половины были мотоцикл и стиральная машина, а у одной пятой – холодильник[992].

Конечно, такие покупки стали возможны благодаря росту доходов, однако откуда же у людей бралось само желание купить что-либо? За этими приобретениями кроется длинная история развития частного материализма. В 1936 году антрополог Фэй Сяотун наблюдал за жизнью деревни в бассейне Янцзы и был поражен вездесущим «культурным контролем за потреблением»:

Совокупность всех наблюдаемых тенденций дает представление об изменении среды потребления, однако ничего не сообщает о том, как сами жители Азии ощущают происходящее. В конечном счете потребление – это действия, напрямую связанные с деятельностью людей, их самоопределением. Одно дело – иметь больше иен, юаней или рупий, которые можно потратить, и совсем другое – изменить с помощью потребления свой образ жизни и свою принадлежность к той или иной группе. Каково быть потребителем в современных Японии, Китае или Индии? Пришла ли на смену их старым обычаям, иерархиям и менталитетам более анонимная, глобализированная потребительская культура, в которой статус и личность человека зависят от его вкуса и имущества?

В современной Азии постоянно говорят лишь об одной социальной группе – о среднем классе. Как внутренние правительства, так и зарубежные инвесторы всегда считали средний класс лакмусовой бумажкой будущего успеха. Чем больше эта группа, тем более современным является общество. Однако показатели сильно разнятся в зависимости от того, кого именно считать «средним классом» – тех, кто владеет средним количеством вещей; тех, кто находится между самыми богатыми и самыми бедными; или тех, кого характеризуют определенное образование, уровень дохода и образ жизни? В Индии 1990-х годов численность среднего класса варьировалась от 100 до 500 миллионов в зависимости от исследований. По данным опроса 2000 года, проведенного Китайской академией социальных наук, почти половина всех респондентов считала себя средним классом, хотя лишь у 3 % опрошенных были имущество и доход, подходившие под официальное определение[1005].

Такая путаница не нова и не является типично азиатским явлением. В Бразилии, например, также сложно выявить средний класс. С начала XIX века европейцы использовали для обозначения этого понятия разные конкурирующие категории, такие как ранг, тип, положение и слой. В Великобритании средний класс обрел свою идентичность в ходе борьбы за право голоса, и тогда же он начал считать себя воплощением конституционного равновесия и залогом социальной стабильности. Отличие Азии в этой связи заключается в том, что здесь начиная с 1980-х годов о среднем классе заговорили не политические движения, а правительства и корпорации. В Китае сам термин до сих пор вызывает неприятные ассоциации с атаками маоизма на буржуазию. Чиновники предпочитают говорить о среднем классе как о «группе со средним достатком» или «недавно разбогатевшем среднем слое населения» (xinzhongchan jieceng). Но подобные экономические категории не способны описать идентичность людей, общность их образа жизни – все те факторы, которые ярко выделяли средний класс в Европе XIX века. В 1900 году парижские представители буржуазии имели общую культуру потребления, общие вкусы, схожее имущество, схожие предпочтения в досуге – они коллекционировали, рисовали, ходили в театр. В Шанхае 2000 года исследователи, напротив, обнаружили, что многие люди одинаковых профессий, с примерно одинаковым заработком и образованием ведут совершенно разный образ жизни[1006].

В стране, где власть принадлежит Коммунистической партии, статус приобретается не посредством показного потребления, а за счет близости к партии, которая предоставляет доступ к земле и активам. Как с экономической, так и с социологической точки зрения, Китай не является обществом потребления в классическом понимании. У всех примерно одни и те же вещи дома. Широчайшее неравенство пытаются завуалировать тем фактом, что телевизор есть и у бедных, и у богатых[1007]. Веками потребление обвиняли в том, что оно заставляет людей завидовать и подражать. Современный Китай представляет собой крайне неравное общество, в котором, однако, хвастовством и демонстративной расточительностью ничего не добиться. Мотовство наказывается партией. Пожалуй, авторитаризм Китая сделал больше для отказа от показного потребления, чем призывы к простой жизни в демократических странах Запада.

При более внимательном взгляде на ситуацию становится понятно, что дать определение среднему классу в странах Азии очень сложно. Трудно соотнести современных китайских миллионеров с состоянием в 3 миллиона юаней ($120 000) и 20 % самых богатых городских семей с наличным доходом $2000 в год. Для большинства людей в Китае, Индии и в Азии в целом принадлежность к среднему классу означает не еженедельные походы в торговый центр, а ежедневную войну со счетами за образование и лечение. Большинство буржуа проживают в весьма стесненных условиях.

Ограничения в потреблении также хорошо заметны в Южной Азии. Исследователи наблюдали за жизнью служащих и квалифицированных специалистов в Калькутте и Силигури, Северная Бенгалия, в период с 1999 по 2006 год. У большинства из них росли зарплаты, дома имелись телевизор и холодильник. Они приветствовали появление кабельного телевидения, шопинг считали прогрессивным и даже освобождающим – «почему, раз я женщина, я обязана торчать дома весь день у плиты и заниматься уборкой? Я хочу выйти на улицу, пройтись по магазинам. Ведь шопинг постоянно показывают по телевизору… Это занятие новой, современной женщины». В то же самое время растущие цены заставляли этих людей быть бережливыми. Они отказывали себе в походах в кино и ресторанах, чистили зубы местной пастой Babool, а не американской Colgate, лакомились местными сладостями, а не брендовыми, и чаще отправлялись в библиотеку, а не в книжный магазин[1008].

Благосостояние многих по-прежнему зависело от подарков, одолжений и удачи. С их помощью людям удавалось создать хотя бы видимость комфортной жизни среднего класса, причем делали они это в такой же манере, как когда-то великий теоретик капитализма Карл Маркс. Заглянем в квартиру офисного работника, который трудится на благо рекламного агентства в Шри-Ланке в начале 1990-х годов. В его гостиной стоят диван, два стула, обеденный стол. На стене висит литография с изображением бирманской деревни. В комнате есть телефон, радио, черно-белый телевизор National, которому уже 13 лет, и еще более старый, уже сломанный магнитофон. Ни одну из этих вещей он не купил сам. Телевизор подарил один европеец еще в то время, когда этот служащий работал водителем. Магнитофон достался ему от другого сотрудника. Мебель – от семьи и друзей. Стиральная машина была одолжена у соседа на то время, пока тот учится в Китае. Лишь дешевые занавески он приобрел на свои деньги. Бо́льшая часть его зарплаты уходит на еду, лекарства для жены и оплату обучения детей[1009]. Маркетологов удивляли размеры рынка подержанных товаров в Индии, чересчур скромные для такой бедной страны: лишь 8 % всех радиоприемников, проданных в сельских районах, являлись подержанными[1010]. Возможно, данный факт подтверждает истинность популярного мнения, что новое всегда лучше; возможно также, что он напрямую связан с системой взаимовыручки, подарков и одолжений.

В любой современной истории дом представляет собой энергетическую копилку культуры потребления. В нем сосредоточены комфорт и удобства, воспоминания семьи и «я» каждого ее члена, обретаемое через вещи. Та поэтапная трансформация дома, которая происходила на Западе постепенно, обернулась для Китая настоящей революцией. Меньше чем за десятилетие Китай превратился в нацию владельцев имущества. По сравнению с этим достижения Герберта Гувера и Маргарет Тэтчер – инициаторов демократии домовладельцев в США и Великобритании – кажутся несерьезными. За шестнадцать месяцев в 1997–1998 годах Китай продал государственного жилья на сумму 8 миллионов юаней, что является беспрецедентной в своем роде передачей благосостояния. Большинство «трудовых коллективов» продавали квартиры своим членам по искусственно заниженным ценам. Продажа жилья послужила почти таким же мощным стимулом для развития страны, как «Новый курс» в Америке 1933 года[1011]. Если бы новых домовладельцев заставили платить рыночную цену за новое жилье, их потребительские расходы резко снизились бы.

Приватизация сменила ориентированность жизни человека с трудового коллектива (danwei) на дом. До 1990-х годов трудовой коллектив являлся мини-сообществом, совместным существованием 24 часа в сутки. Приемы пищи, спортивные состязания, труд и общение – все организовывалось трудовым коллективом и происходило внутри него. Чтобы отправиться в путешествие или забронировать отель, необходимо было попросить разрешения у трудового коллектива. Он распределял часы, одежду и прочие нормированные товары. И он же выдавал ключи от жилья. В подобной системе дом значил для человека едва ли больше, чем просто место, где можно поспать. Да и выглядел он довольно жалко. Кампания «Большой скачок» (1958–1961), призванная индустриализовать страну, оказалась огромным шагом назад в том, что касается стандартов жилищного строительства. Нехватка стали и цемента препятствовала созданию современных зданий. Используя буквально то, что было под рукой, строители возводили в 1960-х годах простые землебитные строения. В этих домах остро чувствовался дефицит, они были перенаселены, людям не хватало личного пространства. В 1985 году одно из первых исследований на эту тему выявило, что в среднем один человек имеет в своем распоряжении менее 4 м². Многие семьи готовили в коридорах, несколько семей вынуждены были пользоваться одним общим туалетом и одним-единственным краном. Спустя два года партия официально похоронила идеал совместного проживания. «У каждой семьи, – звучали новые лозунги, – должен быть отдельный дом с отдельным входом. В доме должны быть спальня, кухня, ванная и кладовка»[1012]. К 2002 году девять из десяти домов в Шанхае соответствовали заданным параметрам. Семья как единица строения общества одержала победу. До сих пор пространство в доме рассматривалось лишь с точки зрения обеспечения спальных мест. Теперь же государство признало, что дом – это место и для жизни. В доме должны существовать отдельные пространства для отдыха, общения и учебы. И он должен быть достаточно большим, чтобы в нем могли уместиться телевизор, кухонная плита, душ и стиральная машина. За десятилетие городские дома увеличились в своих размерах в два раза.

Благодаря строительному буму у миллионов людей появился шанс обрести уединение. Люди стали более закрытыми. Один тридцатилетний инженер, который переехал в комплекс Vanke Garden City в Шанхае, так рассказывал об этом: «В месте, где я вырос, соседи всегда знали, какую оценку я получил на экзамене, какую мебель купили мои родители и даже что у нас было на обед. В моей нынешней квартире мне не приходится ежедневно сталкиваться с любопытными взглядами и постоянным вниманием к моей личной жизни»[1013]. Миллионы новых квартир продавались без встроенной кухни и ванной, без электропроводки и какой-либо отделки. Новоселы с гордостью обставляли квартиру по собственному вкусу. В 2000 году на ремонт жилья жители Шанхая потратили сбережения, накопленные за несколько лет.

Китайская IKEA открыла свои двери для посетителей в 1998 году. К 2006 году продажи изготовляемых внутри страны тканей достигла $20 миллиардов.[1014] Журналы о доме и фирмы, занимающиеся отделкой, призывали людей «насладиться благородным и элегантным жильем»; рекламировались и изящные современные дизайнерские итальянские диванчики, и тяжелые дубовые столы и кресла – «ностальгия по Англии»[1015]; у журнала Better Homes and Gardens («Лучшие дома и сады») в 2006 году появилось издание на китайском языке.

В течение последних двух десятилетий социолог Дебора Дэвис наблюдала за жителями китайских городов и их жилищами. Создание домашнего уюта превратилось для многих во вторую профессию. Люди ходили по выставочным залам и магазинам «Сделай сам» во время обеденных перерывов, покупали мебель и необходимые материалы после работы и контролировали работу мастеров по выходным. Многие месяцами пользовались лишь одной комнатой, ожидая, когда их квартира будет наконец готова, а после беспокоились о том, не слишком ли вычурно она обставлена. Другие грустили от того, что не могли позволить себе все то, что демонстрировали глянцевые журналы. И все-таки в общем, как показали респонденты Дэвис, люди испытывали удовлетворение от того, что у них появилась возможность выбирать обстановку дома самостоятельно и воплощать в жизнь собственные мечты. Большинство опрошенных родились в период между 1948 и 1956 годами. «Культурная революция» лишила их подросткового периода и юности. Им приходилось работать в деревнях, спать на полу или тесниться на одной кушетке с детьми из других семей. Они выросли без представления о том, что значит личное пространство. По сравнению с подобными воспоминаниями разочарования, настигшие их уже в роли потребителя, кажутся пустяковыми. Самым важным для них был тот факт, что именно они отвечают за то, какой будет их квартира, что это их личная территория. Ради этого можно было и поспать на полу во время ремонта, мучаясь от бессонницы из-за запаха краски. Вот как об этом сказала одна невеста: «Мой дом такой, каким я его представляла. Ремонт сделал нас очень счастливыми (kaixin)»[1016]. Страдания целого поколения во время «Культурной революции» – вот одна из причин, по которой резкий рост неравенства, возникший с появлением потребительской культуры, не поколебал режим. Возможность жить так, как хочешь, и стабильность примирили людей с некоторыми недостатками нового времени. Вопрос лишь в том, захочет ли мириться с ними новое поколение, привыкшее к частному комфорту, для которого события 1960-х годов – не тяжелые воспоминания детства, а всего лишь история.

На этикетке не всегда написана правда. В 1998 году жители одной китайской деревни в провинции Шанси на севере Китая решили для празднования весеннего фестиваля приобрести ликер под названием «Долголетие и двойное счастье». Для 27 из них этот праздник оказался последним в жизни. В составе ликера был обнаружен ядовитый метиловый спирт. Подобные трагедии нередко случались в Викторианскую эпоху, а затем неоднократно повторялись в развивающихся странах. Растущий спрос и новые продукты увеличивают не только удовольствие, но и риски. Таков исторический контекст дебатов о правах и защите потребителей, которые сначала привели к появлению первых европейских законов о подделках в конце XIX века, а потом к «Биллю о правах потребителя» Джона Кеннеди, утвержденному в 1962 году и установившему право потребительской общественности на защиту, информацию, выбор, уважение, а также право быть услышанной. В Соединенных Штатах и в большинстве стран Западной Европы подобные законы стали результатом демократического развития. Потребители требовали, чтобы в них признали граждан. В Азии признание потребителя оказалось столь же стремительным, как и рост экономики. Япония, Индия и Китай издали свои собственные законы о защите потребителей. К 1997 году, по данным одного исследования, закон о защите потребителей значил для китайского народа больше, чем трудовое и уголовное законодательства[1049]. Теперь почти в каждой стране Азии потребитель считался субъектом, достойным уважения. Однако оставался следующий вопрос: какова суть потребителя, каково его происхождение? Кто он – гражданин с политическими правами, самостоятельный субъект рынка или, как выражаются китайцы, «бог»?

В Индии история защиты прав потребителей уходит корнями в древность. В «Артхашастре» разбирались многие риски, связанные с общественной жизнью, начиная с мошенников-игроков и заканчивая прачками, которые носят одежду своих клиентов. В трактате говорилось, что все купцы – «воры», которые хотят обмануть своих покупателей. Повсеместное вмешательство государства также представляло собой проблему, причем две тысячи лет перечень жалоб был таким же, как и сегодня: спекуляции, картельные сговоры, подделки, мошенническое использование инструментов для взвешивания и измерения, искажение данных и обман. Правда, современных преступников вряд ли стали бы столь жестоко наказывать, как этого требует «Артхашастра» – купец, совравший о качестве товара, должен был заплатить сумму, в восемь раз превышающую стоимость товара, а работающий нелегально золотарь должен был уплатить штраф в 200 пан или лишиться пальцев (для сравнения: годовой доход самого мелкого чиновника составлял 60 пан)[1050].

Независимая Индия медленно разрабатывала свое собственное законодательство по защите потребителей, однако все предпринимаемые в этом направлении шаги вызывали общественный резонанс. В 1950-х годах правительство приняло ряд законов о контроле продажи лекарств и «магических средств», фальсификации пищевых продуктов, торговле и торговых знаках. Однако все они носили чисто превентивный характер и не предполагали никакой компенсации для потребителя. Появилась она лишь в 1986 году с принятием Закона о защите потребителей, ставшей важной мерой, которая позволила Индии занять неплохую позицию на мировой арене. Наряду с правом на защиту и правом на информацию индийцы приобрели право жаловаться и требовать сатисфакции. С тех пор 35 государственных и 600 дополнительных судов по защите прав потребителей рассмотрели свыше 3 миллиона жалоб[1051].

Конечно, приобретение права не обеспечивает влияние автоматически. Со времени принятия этих законов прошло более 20 лет, однако многие индийцы по-прежнему пребывают в неведении относительно своих прав. Чтобы подать жалобу, необходимы время и деньги, нередко требуется помощь адвоката. И большинству людей нет до этого никакого дела. Индия остается царством теневой экономики. У потребителей есть право участвовать в процессах при Комиссии по монополиям, однако стоит сокрушить одну монополию, появляется новая. В Джайпуре компании, предоставляющие кабельное телевидение, диктуют потребителю свои условия, ученики школ вынуждены приобретать книжки и униформу в определенных магазинах. Парикмахеры и продавцы пана договариваются об уровне цен, как и сто лет назад[1052]. Во многих отношениях королями в Индии являются производитель и торговец, а вовсе не потребитель. Департамент по делам потребителей пытается максимально использовать свой небольшой бюджет для того, чтобы «расшевелить» потребителя с помощью видеороликов («Jago Grahak Jago!» – «Проснись, потребитель, проснись!») и радиопрограмм на хинди и региональных языках, которые звучат в почтовых отделениях и на железнодорожных станциях. Эти меры роднят политику Департамента с американским «Новым курсом» 1930-х годов (в рамках которого в СМИ также появлялись передачи, спонсируемые государством, и проводилась кампания, призывающая граждан к осознанному поведению). Однако есть одно большое отличие: в Соединенных Штатах то был период, когда государство вмешивалось в экономику больше, чем обычно. В Индии же, напротив, подобные кампании являются признаком либерализации экономики и снижением степени вмешательства государства.

То, что рыночная реформа предоставила пространство потребительской политике в Индии, вовсе не значит, что она повлияла лишь на рынок. Серьезные изменения произошли и в политической среде. В 1994 году суд в Лакхнау вынес решение в пользу господина Гупта, выступающего с жалобой против Строительного управления Лакхнау в связи с неправомерным жилищным строительством. Это решение носило судьбоносный характер. Интересы потребителя, говорилось в решении суда, касаются «не только купли-продажи, которой занимается обычный гражданин, но и действий, которые не являются коммерческими по своей природе», однако все равно приносят пользу – например, строительство и подготовка территории к строительству. «Граждане имеют право» на такие закрепленные в законе услуги, как муниципальное строительство, и их следует защищать не менее активно, чем товары, которые оплачивают на кассе[1053]. С этих пор индийские потребители спрашивают с государства, если электричество и телекоммуникации работают неисправно. Интересно, что большинство жалоб в Индии касается именно недобросовестных государственных услуг, а не товара плохого качества[1054]. Защита прав потребителя возвела мостик между личным недовольством людей на рынке и их интересами в роли граждан. В 2005 году Закон о праве на информацию предоставил потребителям еще один вид оружия. Активисты и суды стали использовать законы о защите потребителей для требования большей ответственности со стороны поставщиков услуг. В рамках одного дела о врачебной ошибке, к примеру, Верховный суд подчеркнул, что подобные слушания существуют не только для того, чтобы фиксировать нарушения, но и для того, чтобы «качественно изменить отношение поставщика услуг к потребителю»[1055]. Более высокая ответственность и качественное выполнение своих обязанностей начали значить так же много, как и безопасность товара.

Многое из происходившего в Индии напоминает британскую «Хартию граждан», составленную консервативным правительством Джона Мейджора в 1991 году. Целью «Хартии» было повышение ответственности общественных служб и качества их услуг. Многие индийские государственные деятели познакомились с этой мыслью как раз во время учебы в Британском колледже государственной службы в Саннигдейле. Однако в такой стране, как Индия, подобные идеи требовали более радикальных формулировок, ведь большинство потребителей здесь жили (и живут) в бедности, исключены из политической жизни, а коррупция по-прежнему процветает. Права потребителей, гражданская ответственность и права человека всегда идут рука об руку. Индийский неолиберализм смягчает тень Ганди. С одной стороны, экономику теперь определяют выбор и конкуренция. В этом отношении идеи Ганди о самообеспечении и аскетизме мертвы. С другой стороны, защитники потребителей продолжают черпать вдохновение в его учении, когда обращаются к вопросам вовлечения граждан в жизнь общества. Государственные плакаты в 2007 году призывали потребителей «присоединиться к революции», говорили о том, что «пришло время вновь постоять за свои права», и активно использовали изображение Ганди, возглавляющего протест бедных против соляного налога Британской империи в 1930 году.

Индийское правительство поддерживает свыше 7000 потребительских клубов в школах, где сознательные ученики рассуждают об этике шопинга, обсуждают сложности, с которыми сталкивается потребитель, а различные ситуации разбирают на практике – прямо на улице, с настоящими продавцами (nukkad natak). «Покупая товар, – говорится в одной из статей журнала, который выпускает студенческий клуб потребителей, – спросите себя: действительно ли мне нужен этот товар?.. Прослужит ли он так долго, как я того хочу?» Каким будет влияние этого товара на здоровье? А на окружающую среду? «Потребитель должен проявлять сдержанность в потреблении и потреблять ответственно». В то же самое время придерживаться универсальной нормы строгой экономии стало невозможно. «Каждый сегмент рынка имеет своего особого потребителя» и должен самостоятельно устанавливать границы чувства ответственности[1056]. Для бедной страны с богатой нравственной историей расточительство отдельного человека остается больной темой, особенно трогающей студентов из среднего класса. Предоставлять потребителю выбор правильно, однако его выбор должен идти на пользу бедным. Или, как выразился один сторонник защиты прав потребителей: «Нам, возможно, стоит перестать бросаться из одной крайности в другую, выбирая между Богом и товарами, и найти благо где-то посередине между этими двумя понятиями – нечто вроде Срединного пути Будды или золотого сечения Аристотеля»[1057]. Иногда историю страны используют в искаженном виде для того, чтобы достичь этой цели. Так, правительственные ведомства упоминают о Ганди как о друге потребителя, который, словно пророк, распознал в нем «того самого главного человека, ради которого принимаются законы», который является «целью» работы государства и тем элементом общества, от которого зависит буквально все[1058]. Адам Смит писал нечто подобное в «Исследовании о природе и причинах богатства народов». Правда, вряд ли сам Ганди добровольно стал бы популяризатором идей Адама Смита в Индии.

Еще в 1915 году пассажиры, недовольные транспортным обслуживанием, основали ассоциацию для озвучивания собственных жалоб. Спустя полвека эта организация превратилась в Общество по управлению потребителями Индии и обрела более широкий круг задач. В период между 80-ми и 90-ми годами число групп по защите потребителей резко увеличилось с 80 до 1500 по всей стране. Столь ярко расцветший тип гражданского общества является одной из самых главных особенностей развития потребления в Индии, и он больше, чем другие подобные процессы в Азии, напоминает одновременный рост числа товаров и ассоциаций в Соединенных Штатах и Западной Европе несколькими веками ранее. Одним из самых активных органов является CUTS – Общество единства и доверия потребителей (Consumer Unity and Trust Society). Основанное в 1983 году в гараже в Раджхастане, CUTS превратилось в международную некоммерческую организацию, которая занимается вопросами торговли, деревенской бедности и защищает права женщин. Не так уж много найдется на Западе групп потребителей, которые могли бы похвастаться таким качеством работы и наличием штата в 300 сотрудников. Индия теперь не только заимствует принципы работы, но и служит примером. Работу CUTS, к примеру, взяли за основу многие организации по защите потребителей в Гане, Южной Африке и Вьетнаме. В 1990-е годы, когда огромное количество социальных движений выступало против глобализации, CUTS соединило свободную торговлю с базовыми потребностями для всех и пропагандировала эту идею в сельских областях. Эта кампания напоминала меры, принятые британцами для поддержки дешевых продуктов и свободной торговли столетие назад. Однако взаимодействие частных и общественных услуг оказалось почти полностью вывернуто наизнанку. Национализация пришла и ушла. В Лондоне XIX века богатые семьи объединялись в группы потребителей и выступали против частных монополий на газ и воду. В Индии 80–90-х годов главной проблемой являлись некачественные общественные услуги. Одна из причин, по которой выбор казался столь привлекательным в качестве инструмента социального обеспечения, заключалась в игнорировании нужд большинства бедных со стороны государственных школ и электростанций. Прадип Мехта, генеральный директор CUTS, предложил ввести школьные талоны, чтобы малоимущие смогли выбирать себе школу и не остаться без учителя в классе.

В 1990-е годы по всему миру неолиберализм критиковали за тот вред, который он якобы наносит общественной жизни. Говорили, что приватизация превращает граждан, до сих пор думавших о благе общества, в эгоцентричных потребителей. Подобный аргумент был актуален для богатых стран, где люди ложились спать, не переживая о том, что утром может вновь не быть воды и электричества. В развивающихся странах, таких как Индия, большинство домов не располагало водопроводной системой, которая работала бы 24 часа в сутки. Да, фермеры получали электричество бесплатно или по сниженным ценам, однако и по этой причине сеть часто перегружалась и постоянно ломалась. Путь приватизации пугал, но он создавал возможности. К сожалению, описать в рамках данной книги все региональные нюансы не получится, однако хочется выделить по крайней мере две интересные тенденции – одна касается деревенской бедноты, другая – городского среднего класса.

Для многих бедных, живущих в деревнях, статус потребителя означал признание. Они больше не являлись пассивными и зависимыми крестьянами, находившимися в самом конце очереди за основными общественными услугами. Бедность и низкое качество до сих пор образовывали порочный круг: не имея возможности заплатить, люди становились должниками коммунальных предприятий, а лишившись разрешения на пользование водой и электричеством, они начинали их воровать; компаниям же недоставало из-за этого выручки, чтобы предоставлять услуги качественно. В домах не было света, на полях не работали насосы. В 2002 году организаторы одного проекта в Раджастхане решили порвать этот порочный круг, превратив жителей деревни в платящих потребителей. В Пайпладе, округ Джхалавар, где трансформаторы перегорали по 16 раз за месяц, старшины деревни собрались вместе и решили положить конец хищению электричества, проложив защищенные от проникновения кабели. В свою очередь компания, предоставляющая электричество, инвестировала в более качественный трансформатор, который гарантировал жителям электричество в течение более длительного времени без снижения напряжения. Жители создали специальный хозяйственный комитет (vidyut sudhar samiti), который должен был отслеживать улучшения. Вскоре все деревни в округе обзавелись подобными комитетами. В Индии «кастомизация», как бы дико ни звучало это слово, не только заставила крестьян платить, но и предложила им вложиться в местную инфраструктуру. Неолиберализм в Индии приобрел свои социально-демократические особенности, что неудивительно, ведь реформы в Джхалаваре проводились при поддержке Фонда Фридриха Эберта – немецкой социал-демократической организации[1059].

В 1980-е годах в индийских городах представители среднего класса начали обносить забором свой или несколько соседних домов. В Соединенных Штатах подобные действия означали стремление уединиться, отгородить личную жизнь от посторонних. В Индии, однако, забор имел совершенно противоположное значение. Ненадежная поставка коммунальных услуг побудила средний класс активно участвовать в общественной жизни и взаимодействовать с муниципальными властями, которые в таких крупных городах, как Дели, продолжали поставлять воду и прочие услуги. Были основаны Ассоциации благополучия жильцов – RWA (Resident Welfare Associations), которые одновременно обеспечивали участие граждан в жизни общества и контролировали общежитие людей[1060]. С одной стороны, RWA обещали защитить личную жизнь и досуг от опасностей извне и нежелательных гостей. Каждая организовывала собственные частные фестивали, приуроченные к национальным и религиозным праздникам, соревнования по танцам и ярмарки. С другой стороны, внимание, оказываемое RWA комфортному образу жизни и безопасности жителей, заставило участников этих ассоциаций становиться более открытыми и учиться взаимодействовать с муниципальными властями напрямую. Многие RWA обещали своим членам надежную поставку воды и электричества в течение 24 часов ежедневно, что было более чем заманчивым предложением в городе, где перебои с коммунальными услугами давно считались нормой. Пока их знакомые и друзья, не состоявшие в RWA, сидели без электричества, семьи членов ассоциаций смотрели телевизор, стирали белье в машинке и работали за компьютерами. Городской администрации, отчаявшейся улучшить коммунальные услуги, эти соседские организации оказали большую услугу, объединив потребителей, заинтересованных в том, чтобы все системы работали исправно. С 2001 года правительство Дели и ассоциации RWA состоят в государственно-частном партнерстве. На мастер-классах и встречах горожане сидят вместе с депутатами, представителями полиции и чиновниками, отвечающими за предоставление воды, и совместно ищут решения проблем. В системе «Бхагидари» (что в переводе с хинди означает «партнерство») более сотни ассоциаций совместно с властями Дели занимаются многими аспектами общественного благополучия, начиная с уборки мусора и заканчивая сбором дождевой воды. Состоящие в ассоциациях жители даже помогают собирать плату за воду и электричество. А критика звучит лишь в адрес самих горожан, если они оказываются не в состоянии как следует наказать нарушителей или переключиться на частное обслуживание[1061].

В Японии расцвет движений в защиту потребителя пришелся на годы после Второй мировой войны. Nihon Shufurengo¯kai (Ассоциация домохозяек Японии), больше известная как Shufuren, была основана в 1948 году. Год спустя появилась региональная ассоциация Kansai Shufuren (Федерация домохозяек Кансая); в 1952 году была основана организация Chifuren, имевшая более широкий круг задач и представлявшая интересы бизнеса. Американская оккупация и поддержка либеральной демократии ускорили развитие ассоциаций в стране. За первый год существования Shufuren в нее вступил миллион человек в одном только Токио. В Японии, так же как и в Германии, война и дефициты оказали решающее влияние на взгляды первого поколения активистов, защищавших права потребителей. В первую очередь их заботил не ассортимент, а выживание. Shufuren сделала своим символом сямодзи – ложечку для размешивания риса. Активисты этого движения боролись за справедливое нормирование продуктов, уничтожение черного рынка, но прежде всего за безопасность пищевых продуктов. В 1951 году, в ходе первых проверок, проведенных Shufuren, в маринованной редиске был обнаружен канцерогенный краситель. Газеты писали об этом так много, что правительству в итоге пришлось наложить запрет на использование этого вещества, а фальсификацию возвели в ранг главного врага общественности.

В Индии политика по защите потребителей являлась продуктом слабого государства и относительно сильного гражданского сообщества. В Японии она сложилась под влиянием сильного государственного аппарата и экономического национализма. Несмотря на то, что ассоциации домохозяек набирали силу, государство и производители были еще сильнее. Политическая система благоволила группам производителей. Внутренние разногласия между группами потребителей не позволяли им по-настоящему оказывать влияние на ситуацию. Лишь в 1970 году им удалось сформировать единый фронт в рамках совместного бойкота продаж цветных телевизоров по завышенным ценам; Министерству внешней торговли и промышленности пришлось уступить. На самом деле относительная слабость японских ассоциаций имеет идеологические корни. Чтобы быть эффективными, потребители, как и другие группы, должны объединяться против какого-то общего врага. В Великобритании и Соединенных Штатах роль антагониста выполнял производитель, иногда государство. В этих сообществах с рыночной экономикой гильдии, корпоративный образ мысли и зависимость от местных производителей довольно рано потеряли свою власть. В Японии же, как и в Германской империи до этого, идентичности в обществе были, напротив, менее дифференцированы. Идеалом здесь был seikatsusha – человек, который пытается привести к единому знаменателю интересы потребителя, фермера и производителя.

Слабая традиция гражданских прав тоже не давала влиянию потребителей как следует разгуляться. У потребителей есть обязанности, а не права. В 1968 году правительство приняло Основной закон защиты потребителей. Впервые за все время потребителей признали уникальной и зачастую уязвимой группой. Однако предоставлять ей права патерналистское государство не собиралось, оно лишь обещало взять их защиту на себя. Государство обязалось установить стандарты безопасности продукции, обеспечить честную конкуренцию и предоставить гражданам достоверную информацию. Потребителям ставилась единственная задача – действовать «ответственно и рационально» на рынке. В течение последующего десятилетия государство активно занялось образованием потребителей, которым ранее занимались ассоциации домохозяек, и создало собственную сеть хорошо финансируемых местных центров защиты потребителей, испытательных баз и консультаций по образу жизни. Права потребителя значили лишь немногим больше, чем приятное дополнение к покупке товара, а официально их признал только пересмотренный в 2004 году Основной закон защиты потребителей[1062]. С тех пор государство постоянно следит за «гражданами-потребителями», поведение которых является ключом к «честным отношениям на рынке, общественным ценностям и духовному богатству», по выражению представителей Кабинета министров Японии[1063]. На Западе подобный дискурс рассматривали и рассматривают как новое дитя неолиберального рынка и правительственности, призывающих людей проявлять самостоятельность[1064]. Ситуация в Японии демонстрирует, что это может происходить и вместе с государственным патернализмом.

Коммунистический Китай представляет собой крайне необычный симбиоз консьюмеризма и авторитаризма. В англосаксонском понимании демократии больший ассортимент в торговом центре предполагает бо́льшую активность на избирательном участке. Китай же доказал, что государство способно сотрудничать с потребителями. Китайская политика в отношении потребителей напоминает надежный пакт о ненападении. Режим гарантирует своим гражданам больше комфорта и больше защиты. В свою очередь, потребители обрушивают весь свой гнев на нечестных продавцов и спекулянтов и не вмешиваются в политическую сферу, где доминирует партия. Каждая из сторон этого «пакта» опасается бунта другой, и это делает их союз лишь прочнее.

Движение потребителей в Китае – продукт государства. На самом деле это не так странно, как может показаться либеральным читателям. Даже на Западе происходило подобное, например в Германской империи, где именно государство вдохнуло жизнь в движение потребителей с целью экономии национальных ресурсов во время Первой мировой войны. Отличие Китая состоит не только в недостатке парламентских институтов, но и в том, что потребительский активизм здесь вовсе не был экстренной мерой, принятой во время войны, а являлся частью внутренней политики мирного времени. Ответственный, активный потребитель стал партнером авторитарного государства, мечтающего о быстром росте. В западных странах общественным движениям потребовалось несколько поколений, чтобы давлением и разного рода кампаниями добиться закрепления прав потребителя на законодательном уровне. В Китае руководители партии надавили сами, инициировав движение сверху. Восьмое Всекитайское собрание народных представителей приняло 31 октября 1993 года «Закон Китайской Народной Республики по защите прав и интересов потребителя». В этом документе указано, что государство обязуется «защищать легитимное право и интересы потребителей» (статья 5). Все группы населения несут ответственность по защите собственных интересов (статья 6). Потребители имеют право на безопасность своей личности и защиту имущества, на достоверную информацию, гарантию качества, точные показатели и возможность выбирать товары и услуги (статьи 7–10). Кроме того, у потребителей есть право получить компенсацию ущерба, а также они могут образовывать группы для защиты своих «законных интересов»[1065].

Почти полностью исчезнув из китайской речи во время культурной революции, слово «потребитель» (xiaofeizhe) вновь с почестями вернулось в 1990-е годы. Партийная «Народная ежедневная газета» начала использовать его даже чаще, чем слово «рабочий». Потребителям теперь уделялось эфирное время на телевидении (передача «Фокус») и радио («Друг потребителя»). Существует соблазн усмотреть в данных тенденциях запоздалый триумф потребителя по западному образцу, однако тут по-прежнему есть отличия. Коммунистическому Китаю до сих пор удается избежать превращения потребителя в конечного пользователя, что, напротив, характерно для современного либерального Запада. Права потребителей касаются не только тех, кто покупает товар в городе, но и его производителей в деревне. С целью повысить производство правительственные ведомства распространили сотни тысяч справочников для фермеров, которые рассказывают им о том, что как потребители они имеют право на качественные семена и инструменты. Фермеры теперь подают коллективные иски в связи с некачественными удобрениями. Таким образом, получается, что в трактовке понятия «потребление» Китай придерживается более старой традиции и подразумевает под ним также использование ресурсов до конца – то есть превращение сырья в готовый продукт.

Работа активистов в Китае приняла две формы: подача коллективных исков и участие в кампаниях, спонсируемых правительством. Появилась новая культура разбирательств в суде. В 1994 году в Пекине три сотни потребителей подали в суд на шесть универмагов и оптовиков, когда выяснилось, что часы, выпущенные к юбилею Мао, не были украшены настоящим золотом и алмазами, хотя в рекламе утверждалось обратное. Окружной суд опубликовал сообщение в газете с просьбой ко всем, кто считает, что его обманули, сообщить свое имя суду. В итоге суд обязал магазины возместить деньги, уплаченные за часы, а также моральный ущерб в размере 3000 юаней каждому покупателю. Была принята 49-я статья Закона о правах потребителей, согласно которой нарушитель обязан был выплатить в качестве компенсации двойную цену товара. Находить подделки стало выгодным предприятием. Мелкий пекинский торговец Ван Хай превратился в настоящую медийную знаменитость, обнаружив поддельные наушники Sony и фальшивые дизайнерские сумки. К 1998 году на него уже работало больше десяти человек. При этом китайский Ральф Нейдер не ополчился против коррумпированных институтов и не стал политическим бунтарем. Напротив, он превратился в любимчика правительства. Коммунистические лидеры даже пригласили его на встречу с американским президентом Биллом Клинтоном, представив Ван Хая как нового коммунистического героя, который доказывает, что можно трудиться на благо общества и зарабатывать хорошие деньги[1066].

Главным органом надзора в стране является Китайская ассоциация потребителей (Zhong-guo Xiaofeizhe Xiehui). Начиная с 1984 года, когда она была основана, организация следит за просвещением потребителей, защищает их, выступает в роли местного информатора и юриста. Она финансирует телепередачи, в которых продукты «соревнуются» по качеству, с ее подачи дети в школе учат песни о потребителях, она организует «зеленые дни шопинга» и составляет ежегодный список «10 самых популярных жалоб» (в 2012 году первые места в нем заняли поломка домашних электроприборов, низкое качество послепродажного обслуживания и некачественная одежда). Кроме того, ассоциация дает советы потребителям, которых обманули. За первые 20 лет своего существования ассоциация рассмотрела свыше 8 миллионов жалоб. Разнообразие задач, которые ей приходилось решать, поражает воображение: тут и жалоба четырех сотен обманутых дольщиков в Пекине, которые, вступив во владение своим жильем, обнаружили, что его площадь меньше обещанной, а положенный по проекту сад пропал, и дело сорока семей, которым частная школа за 20 000 юаней гарантировала поступление детей в университет. К 1997 году в ассоциации состояло уже свыше 100 000 «волонтеров». Многие из них являлись местными чиновниками, однако были среди них и сотрудники крупных компаний и универмагов, представлявшие сторону производителя при решении проблем[1067].

Существуют две основные причины, по которым мобилизация потребителей выгодна режиму. Во-первых, продуктивность. В стране с низкими стандартами производства активные потребители выполняют работу контролеров качества. Никому не хочется купить ботинки, которые завтра развалятся, или автомобиль с незаводящимися двигателями. Разумеется, китайское правительство, стремящееся увеличить цепочку начисления стоимости, видит огромный смысл в том, чтобы направить потребителя на борьбу с подделками и фальшивками. Ни одна страна еще не разбогатела на пиратских DVD и поддельных часах Rolex. Ассоциация не только призывает покупателей быть бдительными, но и проводит совместную работу с компаниями и правительственными организациями, такими как Администрация проверки качества, для того чтобы повысить стандарты и предотвратить жалобы. Некачественные продукты из-за рубежа – особенная радость для потребителей-националистов; в 2002–2004 годах внимание китайской общественности было сосредоточено на нарушениях правил техники безопасности в «Мерседесах МВ 100» корейского производства и плохом обслуживании на японских авиалиниях. Вступление Китая в ВТО в 2001 году добавило защите потребителей важности. Ведь с исчезновением формальных барьеров для иностранных товаров появилась потребность в других инструментах для поддержки отечественных продуктов. Необходимо воспитывать потребителей, которые будут выбирать китайский товар, – такова стратегия правительства. Сегодня коммунистические лидеры претворяют ее в жизнь в духе потребительского национализма и массовых бойкотов иностранных товаров, популярных в начале ХХ века[1068]. Хотя методы с тех пор изменились: у современного китайского режима есть собственная политика брендинга и правительственная комиссия, которая управляет сотней корпораций. Однако цель остается той же – заставить людей покупать китайские товары.

Во-вторых, поддержка потребителя обеспечивает режиму стабильность. Движения, инициированные государством, предотвращают возникновение потенциальных конфликтов. Государство выглядит другом беззащитного покупателя в борьбе против жуликов и обманщиков. Показательный факт: новый закон о защите потребителей, принятый в 2014 году, утвердил возможность подачи коллективных исков, однако делать это необходимо через официальную Ассоциацию потребителей. Предлагая некоторую организационную структуру и предоставляя определенное пространство для протеста, ассоциации по защите потребителей и домовладельцев не дают противоречиям выйти полностью из-под контроля, особенно в земельной войне со спекулянтами и агентами по недвижимости. На либеральном Западе движения потребителей выявляют асимметрию власти. В коммунистическом Китае их цель, наоборот, заключается в том, чтобы скрыть ее. Разочарования и гнев направлены против дефектного рынка и не касаются дефектной политической системы. В результате политика защиты потребителей стала той силой, которая смягчает жесткость режима.

Западная демократия не родилась, конечно, за одну ночь. Прежде чем обвинять Китай в слишком медленном прогрессе, будет нелишним вспомнить периоды авторитарных реакций и репрессий на Западе. В историческом ключе главным отличием Китая от других недемократических сообществ является то, с какой уверенностью авторитарный режим использует потребление в качестве инструмента политической власти. Правящая элита в Великобритании XVIII века относилась к потребителям как к существам второго сорта, облагала их налогами и зорко следила за тем, чтобы они следовали правилам. Социалистические режимы ХХ века видели в потребителе либо эгоистичного врага, сорняк, который необходимо вырвать с корнем, либо (в лучшем случае) субъекта, которого указующий перст правительства должен направить в нужную сторону. Коммунистический Китай «дружит» с потребителем, они не враги. Такой подход совершенно уникален. Люди имеют право на личные удовольствия и комфорт, а в ответ от них ждут «искусного» и «культурного» потребления. Это означает, что они должны порвать с азартными играми, порнографией и прочими нездоровыми пристрастиями, научиться находить гармонию тела и души, уважать окружающую среду и «активно участвовать в общественной жизни», будь то жалобы на некачественные удобрения или уничтожение пиратских видеодисков. Лишь в этом случае Китай сможет наслаждаться «рыночным порядком» и «общественной гармонией»[1069].

Постоянные призывы к потребителю и – в особенности с 2005 года – к «гармоничному обществу» не являются просто риторикой. Потребителя побуждают изменить свое поведение, что созвучно движению за «новый образ жизни» начала XXI века, которое веком ранее возникло в Японии. Теперь в Китае, как когда-то в Японии, это движение должно вырвать людей из лап старых обычаев и сделать их более сознательными, эффективными и уверенными в себе. При этом цель не ограничивается созданием рациональных участников рынка, столь любимых экономистами. У Китая гораздо более серьезные амбиции. Свою задачу он видит в воспитании социальных и нравственных качеств в людях, необходимых для совместного мирного проживания в новом материальном мире больших городов и соседей, комфорта и разочарований, опасностей и соблазнов. В начале Нового времени в Европе книги об этикете учили средний класс вежливости. В Китае подобные задачи совместно решают государство и бизнес. Партия, застройщики и домовладельцы продолжают проект Мао по созданию нового типа человека. Выпускаются официальные справочники с названиями вроде «Как стать вежливым шанхайцем», в которых можно найти рекомендации относительно всего, начиная с достойного гардероба и правил гостеприимства и заканчивая поведением в общественном туалете. Волонтеры показывают, как нужно стоять в очереди. В новых городах и пригородах организаторы строительства создают микрокосмы общественной гармонии. Так, управляющая компания в Чэнду, в провинции Сычуань – на родине гигантской панды, предложила своим жильцам «офис стиля жизни» (shenghuo fangshi ban). В этом «офисе» жители дома могут купить путевку или билеты на концерт, он также организует совместное времяпровождение жильцов. В разных частях города появляются зеленые зоны, разбитые на месте, прежде занятом мусорными свалками. Здесь проводят различные общественные мероприятия, настраивающие жителей окрестных домов на правильную волну. От потребителей ждут, что каждый из них будет вносить свой посильный вклад в строительство общества с высоким уровнем жизни (suzhi)[1070]. Такой вклад действительно жизненно необходим, ведь появление новых городских пространств и культурный вакуум, образовавшийся после расформирования трудовых коллективов, нужно наполнить безопасностью, общением и красотой, которые требуются для получения удовольствия от уединения. Возможно, китайские потребители и не являются гражданами в демократическом смысле этого слова, однако они также не являются потребителями единственно на рынке. Официальное возведение потребителей в ранг «богов» все же ближе к истине. В конце концов, недаром от них ждут создания своего собственного потребительского рая.

Китай, Индия, Япония и Южная Корея являются сегодня обществами потребителей, которые существенно отличаются друг от друга по целому ряду характеристик, начиная с их отношения к расходам и заканчивая соблюдением прав. В таком случае будет неверно говорить о каком-то «азиатском потребителе» и ожидать, как это любят делать гуру маркетинга, что история будет повторяться по мере того, как покупательная способность распространяется по континенту. Тем не менее нельзя не заметить и сходства этих стран, которые также отделяют их от Запада – в особенности от Великобритании и Соединенных Штатов. На Востоке государство и национализм являлись главными движущими силами в распространении потребления. Бизнес играл второстепенную роль. Именно государство выступало в роли учителя нового поколения потребителей, объясняя им, как нужно копить и тратить. Накопление сбережений и расход накопленного получили легитимность ради укрепления национальной мощи и социальной солидарности. Ни в одной западной стране потребление, правительство и прогресс не вступали в такой надежный союз.

Имущество тоже играло разные роли на Западе и на Востоке. Либеральные рыночные сообщества на Западе провозглашали главенство вещей, что поставило на первое место удовольствия и комфорт. Люди вкладывали силы и деньги в то, чтобы становиться хозяевами вещей, а не других людей. Это способствовало развитию материальной культуры, взгляд которой обращен внутрь, на частное имущество, а не на социальные сети. Тот факт, что этот процесс никогда не был полным, не должен мешать нам видеть общую картину возвеличивания материальной и личной сфер. Особенностью Индии и Азии в целом является тот факт, что у них получилось открыть дорогу вещам, не забывая при этом о социальных связях. Ритуалы и обычаи продолжают играть в этих обществах важную роль наряду с имуществом. Существует ли на Западе хоть одна страна, жители которой тратили бы на свадьбы и похороны свои годовые заработки? Роскошь в новых богатых сообществах превратилась в массовый рынок, потому что брендовые сумки и дизайнерские лейблы помогают демонстрировать принадлежность, а не выделяться. Да, усиление важности личной сферы наблюдается и в Японии, и в Китае, и в Индии, однако оно по-прежнему нивелируется значимостью социальных контактов, большой семьей и необходимостью дарить подарки друзьям и начальникам. Остается один большой вопрос, на который, однако, сможет ответить только историк будущего: продолжит ли потребление, несмотря на параллельный рост благосостояния и неравенства, сглаживать социальные проблемы в странах Азии или же начнет разрушать их нации?

Те, кого тревожит «болезнь консьюмеризма», видят в потребительском кредите главный переносчик вируса изобилия. Он вызывает бурю негативных эмоций. Большинство людей так видят то, что произошло между 1990 и 2000 годами: люди стали зависимы от кредитов, которые они не могли себе позволить, чтобы купить вещи, которые им не нужны[1071]. Дешевые кредиты создали культ новинок и роскоши, что имело катастрофичные последствия. Политика «купи сейчас, плати потом» превратила граждан в недальновидных эгоцентриков – легкую добычу для рекламных агентств, убеждающих наивных людей в том, что увеличение количества принадлежащих им вещей означает бо́льшую самодостаточность. Унаследованный от предыдущих поколений самоконтроль был принесен в жертву удовольствию. Депрессия в такой ситуации была неизбежна, как экономическая, так и психологическая. Индивидуумы теряли контроль над своей жизнью, и вся мировая экономика тоже. Когда в 2008–2009 годы разразился мировой экономический кризис, естественно, в этом обвинили безрассудные ипотечные кредиты и огромные задолженности по кредитным картам, особенно актуальные для англоязычного мира. Как выразился один эксперт, «главным злом сегодняшнего дня является расточительство».

В действительности эта цитата родом из 1832 года и принадлежит перу одной американской писательницы, специалисту по домоводству Лидии Чайлд[1072]. Эта фраза отражает самую суть проблемы. Переживания по поводу кредитов и потери людьми самоконтроля стары как сама торговля. Платон в своем «Государстве» выразил мечту о том, что когда-нибудь кредиты перестанут существовать. Апостол Павел предупреждал, что алчность «есть корень всех зол». В Средние века заимодателям предрекали адские муки в отдельном чистилище, где они должны будут томиться после смерти. В XIV веке Данте в своей «Божественной комедии» приговорил ростовщиков к седьмому кругу ада вместе с содомитами и богохульниками, где они вынуждены будут изнывать в горящей пустыне под тяжестью мешков с деньгами и изысканные наряды – знак их любви к материальным благам земного мира – не смогут защитить их от огненного дождя[1073].

Это нравственное негодование оставило след в европейских языках; немецкое слово Schuld означает долг и вину одновременно. Начиная с XVI века христианская критика получила дополнительную поддержку благодаря появлению республиканского идеала свободных и независимых граждан. Долг заставляет одного человека прислуживать другому. «Тот, кто берет в долг, разоряется», – пришел к выводу Бенджамин Франклин в 1732 году в своем «Альманахе бедного Ричарда», мировом бестселлере, ставшем библией для любителей бережливости и в колониальной Америке, и в Японской империи. Франклин писал, что тщеславие и страсть к вещам плохи уже сами по себе. Но еще хуже влезать в долги ради «этих излишеств!.. Подумайте, что вы делаете, когда залезаете в долги; вы отдаете другому человеку власть над своей свободой». Должник начинает избегать заимодателя, прятаться и в итоге «тонет в море низкой, очевидной лжи… Ложь – постоянная спутница Долга»[1074]. Викторианцы присягнули на верность Цивилизации, Торговле и Христианству и прокляли Долг, Грязь и Дьявола. «Даже в самых лучших условиях должник является человеком лишь наполовину; ему не принадлежит его будущее», – писал один английский реформатор в 1896 году. Для мужчины из рабочего класса долг означал нечто еще более плачевное. Еженедельно мирясь с визитами коллекторов, таская одежду семьи то в лавку к ростовщику, то обратно, он «продавал себя в рабство, из которого не в состоянии был освободиться». Такой человек неизбежно впадал в «отчаяние», затем становился «равнодушным» и тянул за собой вниз всю семью. Худшим из зол были покупки в рассрочку. Возможность рассрочки манила бедняков, заставляя их импульсивно покупать мебель и швейные машинки, которые они вскоре вынуждены были возвращать, не успев даже как следует насладиться покупкой. Эти «временные владельцы словно избалованные дети, у которых очень много игрушек, но им нужно обязательно что-то еще»[1075].

Можно найти еще множество неодобрительных высказываний о жизни в кредит, уходя постепенно вглубь веков, однако приведенных выше цитат уже достаточно для того, чтобы задуматься: а действительно ли мы потеряли самоконтроль именно в течение последних десятилетий? Раз люди не умели контролировать свои желания еще несколько веков назад, поколения 1930-х, 1960-х и 1990-х годов не могли потерять то, чего не было. Второе замечание касается связи между долгом и излишком. Со времен древнеримских критиков потребления долг ассоциировался с расточительностью, излишествами и искусственными потребностями. Считалось, что возможность взять в долг позволяет нашим животным инстинктам взять верх над критическим умом и дальновидностью, от которых зависят наша нравственность и здоровье. Вот еще одна причина, по которой в пристрастии к кредитам моралисты всех времен – и раньше, и сейчас – обвиняют женщин как «слабый пол». Эта традиция вдохновляет современных социологов, экономистов и историков, и она заслуживает отдельного рассмотрения[1076]. Однако едва ли это поможет нам понять, как в действительности обстояли дела с потребительским кредитом на протяжении истории. Традиционное отношение к кредитам скорее говорит о том, как ученые разных времен объясняли поведение людей, а не о том, почему или как много денег люди брали в долг. Подобный подход всегда предполагает, что это какие-то «другие» люди ведут себя расточительно. Как мы уже видели ранее, чрезмерность и изобилие – вещи относительные. Не существует четкого разграничения между «потребностями» и «желаниями». То, что кажется «неестественной потребностью» для одного, может показаться абсолютно естественным и необходимым для другого. То же касается и сообществ. Когда страх «излишнего потребления» достиг Южной Кореи в начале 90-х, все в первую очередь стали возмущаться баснословными расходами на репетиторов для детей, а вовсе не тратами на моду или электронные товары[1077].

Кредит и долг присутствовали в жизни людей еще задолго до появления кредитной карты. В обществах с развитой торговлей, где наличных не хватало, а финансовые институты еще только зарождались, долги являлись важной частью ведения домашнего хозяйства. В Англии в 1700 году каждый второй глава семейства, умирая, оставлял неоплаченные долги, и у каждого четвертого эти долги превышали стоимость движимого имущества семьи[1078]. Многие представители элиты жили не по средствам. В начале XVIII века преподобный Джон Крэкенторп из Кембриджшира, бухгалтерские книги которого сохранились до наших дней, постоянно залезал в долги. При этом он жил в самом большом доме в деревне, поэтому ему доверяли и охотно давали в долг. Кредит в то время предполагал личное общение и строился на доверии. Важна была демонстрация характера. Вплоть до XIX века в Англии те должники, которые славились своими добродетелями, не теряли уважения и оставались в почете, могли наслаждаться едой и танцами за чужой счет, а также нередко получали от кредиторов отсрочки по платежам. На долг смотрели как на временную неприятность, которая может случиться и с лучшими из лучших. В долге не видели признака безрассудности, которая требует строгого наказания, чтобы другим неповадно было. Лишь позже, когда долги стали ассоциироваться прежде всего с бедностью, должников начали нравственно стыдить.

В магазинах по всей Европе в 1900 году оплата наличными являлась исключением, а не нормой. И богатые, и бедные покупали в долг. В магазинах одежды в Йене (Германия), например, лишь четверть всех клиентов оплачивала вещи наличными или успевала погасить все долги в течение трех месяцев. Особенно студенты были печально известны своими растущими, словно снежный ком, задолженностями, которые копились «иногда годами», хотя их родители и университетские наставники следили за тем, чтобы они их погашали[1079]. Для малоимущих представителей рабочего класса долги иногда оказывались единственным способом выживания. Как и их начальники, рабочие использовали кредиты, чтобы преодолеть разницу между заработком и расходами. Однако, в отличие от своих начальников, похвастаться «активами» и доверием общества они не могли. Покрытие разницы между доходами для них было вопросом жизни и смерти. Работы не хватало, за нее плохо платили. Доход был непостоянным. Внезапная безработица, болезни, рождение детей и смерть кормильцев – всего одного из перечисленных событий могло быть достаточно, чтобы потопить семью. Домохозяйки из рабочего класса ежедневно балансировали над пропастью, сводя концы с концами. И если ты беден, а брать в долг, чтобы выжить, приходится каждую неделю, будь готов к завышенным процентам.

Исследование 305 работающих шанхайских семей, проведенное в 1934 году, дает нам представление о том, насколько тяжелой может быть жизнь. Среднестатистическая семья зарабатывала $417 в год, однако им приходилось брать в долг еще $148, чтобы удержаться на плаву. Как правило, деньги одалживали в кассе hui (нечто вроде банка взаимопомощи) либо у мелких заимодателей, «зачастую гангстеров или индийских констеблей», которые ссужали под проценты пользующиеся дурной славой разменные марки. Три семьи из четырех регулярно закладывали свои вещи. Существовало три вида ломбардов. Ломбард первого класса Kungtien брал 2 % в месяц, однако принимал лишь вещи хорошего качества. Бедным приходилось обращаться в ломбард третьего класса Yapu, который принимал их вещи, однако брал за это 9 % в месяц – целых 181 % в год. Для большинства семей жизнь превратилась в порочный круг. Их заработка едва хватало, чтобы уплатить половину всех долгов. «Легко представить, какое ужасное существование вела среднестатистическая семья рабочих, ведь ей приходилось жить в долг на средства, которые она не в состоянии была вернуть, и оплачивать счета за сданные в ломбард вещи, которые она не могла выкупить»[1080]. В ежедневных шанхайских газетах того времени можно найти огромное количество историй должников, которые кончали жизнь самоубийством или продавали своих детей.

Рабочие семьи в американских и европейских городах не продавали своих детей, чтобы погасить долги, однако во многом другом их истории были похожи на шанхайские. Лишь единицам удавалось избежать каждодневных визитов к «дядюшке Ростовщику». Ломбарды стали вещевыми банками: закладывая свои зимние пальто, люди получали деньги для покупки еды и оплаты аренды летом. В Лондоне поздней Викторианской эпохи ломбарды осуществляли 30 миллионов транзакций в год. Ростовщики были повсюду. В Ливерпуле, негласной столице кредитования, в одном только 1925 году было зарегистрировано 1380 ростовщиков. Многие из них были женщинами, которые «занимались этим небольшим бизнесом на улице или у себя дома». В среднем они зарабатывали пенни с шиллинга, и это может казаться не очень большой суммой, пока не добавишь к ней итоговый доход в 433 % годовых. Один ливерпульский реформатор отправил в парламентскую комиссию вексель, чтобы продемонстрировать «пустое пространство, которое на нем предусмотрено на случай увеличения суммы долга»[1081]. Шанхайские заимодатели, зарабатывавшие на разменных марках, даже если они не были индийцами или гангстерами, тоже были в курсе происходящего и также оставляли свободное место. В этом ключе внушительный размер их итогового дохода не выглядит таким уж неожиданным.

Подобный режим выдачи кредитов никогда полностью не исчезал, однако в ходе ХХ века его медленно, но верно стал заменять новый. Признавая, что долги и кредиты имеют долгую историю, нельзя, тем не менее, отрицать и то, что после 1900 года они превратились в нечто качественно и количественно новое. В сфере потребительского кредита произошла революция, по мощности сравнимая с промышленной, ведь она сделала недорогие товары массового производства доступными любому. В действительности расширение кредитного инструментария для многих превратило мечту о вещах в реальность. Новая система кредитования пережила несколько этапов становления: началось все с рассрочки и ипотек, затем появились кредитные карточки магазинов и личные ссуды, а совсем недавно – кредитные карты и изъятие залога за ипотеку.

Кредит впрыснул в потребительский капитализм свежую энергию. Уже в межвоенный период на покупки в рассрочку приходилось 2–6 % потребительских расходов в Соединенных Штатах и Западной Европе. К 2006 году «необеспеченные потребительские кредиты» составляли 25 % наличного дохода в Соединенных Штатах, 24 % в Великобритании, 16 % в Германии и Австрии и 9 % в Италии[1082]. Для краткости изложения к потребительским кредитам в этой книге относятся все возможные ссуды, кредитные карты, рассрочка и почтовые заказы. Однако люди покупают в долг не только вещи, но и дома. Добавив к списку ипотеки, мы увидим еще более плачевную картину. К 2007 году в Великобритании задолженность семей по отношению к наличному доходу составляла 180 %, в Соединенных Штатах – 140 %, в Японии – 130 %, во Франции и Германии – 96 %[1083].

Наряду с увеличением наличного дохода кредит приобрел новые социальные и нравственные миссии. Раньше в долг брали и давали лично, деньги всегда передавали из рук в руки; из-за постоянной беготни в ломбард и обратно этот процесс у многих напоминал вращающуюся дверь. Однако, взяв кредит, люди не меняли свой социальный статус. Современную же систему можно сравнить с эскалатором: кредит позволяет приобрести товары и активы, благодаря которым можно выбиться в люди. В этой связи неправильно видеть в долгах один лишь недостаток благоразумия и привычку жертвовать будущим в угоду настоящему. Стоит признать в получении кредита и добродетель – мудрый вклад в будущее благосостояние и счастье. Постепенно система кредитования утратила элемент личного надзора за должником, позволявший отслеживать, как человек пользуется ссуженными ему деньгами. На смену личной оценке пришли механизмы оценки кредитоспособности, а на смену местным заимодателям, которые знали историю семьи от и до и выстраивали базу клиентов на протяжении не одного поколения, – анонимные финансовые институты.

Конечно, этот переход не был простым и гладким. В каждой стране сложилась своя, особенная культура кредита: в одних она более либеральная, в других более консервативная. Сегодня в Великобритании и США особенной популярностью пользуются кредитные карты, в Германии – кредиты с погашением в рассрочку, во Франции – потребительские кредиты. Впрочем, внутри одной страны семьи тоже ведут себя по-разному: кто-то бережливее, кто-то тратит активнее. Размер кредита и скорость «кредитного эскалатора» также различны: в одних странах людям буквально не дают встать на его ступени, в других этот эскалатор не имеет перил. Ростовщики и заимодатели, одалживающие до зарплаты, также до сих пор существуют, хотя к концу ХХ века они оказались на краю общества. Демократизация кредитной системы не была полной и не проходила безболезненно, и, тем не менее, ее недостатки не должны скрыть от нас ее революционную мощь.

В самом начале XIX столетия универмаг Cowperthwaite and Sons в Нью-Йорке начал продавать мебель в рассрочку. В 1860-х годах этим начал заниматься и парижский универмаг Dufayel. К 1900 году Dufayel стал частью национальной системы, в рамках которой покупатели приобретали ваучеры на рассрочку и затем оплачивали им товары в магазинах, входящих в эту систему. Почти каждый второй житель Парижа пользовался данными ваучерами. В других странах развивались свои собственные кредитные сети: у британцев была «торговля по чекам», у немцев – система «Кенигсберг», в которой люди приобретали ваучеры у сторонней кредитной компании. Какими бы ни были особенности, суть везде была одинаковой. Магазины хотели привлечь покупателей, не выясняя при этом, являются ли они кредитоспособными и, разумеется, не выбивая из них долги. Этим занялись специальные организации, получая за свои услуги проценты с выручки магазинов. К 1930 году в Германии половина всей мебели и электроприборов покупалась по системе рассрочки[1084].

Настоящий бум рассрочек случился в Соединенных Штатах. В 1881 году жители Соединенных Штатов еще не были активными пользователями потребительских кредитов. Связано это было с тем, что в большинстве штатов действовали законы против ростовщичества, которые в Европе были отменены к началу 1850-х годов. Однако, начав использовать кредит в рассрочку, Америка быстро обогнала все остальные страны. По данным исследования 1936 года, задолженность американцев по рассрочкам составляла на тот год $408 миллионов. К каждому потраченному доллару кредит добавлял десять центов. Национальный доход увеличился на 2 %. Бо́льшая его часть тратилась на автомобили (60 %), затем шли бытовые приборы (25 %), радио (10 %) и мебель (5 %)[1085]. Если бы среднестатистический американец решил заплатить за свою машину наличными, ему пришлось бы копить в течение пяти лет. Благодаря рассрочке он, оплатив 20 % ее стоимости, мог сразу же сесть за руль, а оставшуюся сумму отдавать в течение нескольких следующих лет.

Не всем покупателям и производителям сразу понравилась подобная схема. В 1920-е годы каждый третий по-прежнему оплачивал покупку авто наличными, однако в основном это были обеспеченные граждане. Генри Форд хотел, чтобы покупатели сначала полностью оплатили свой новый автомобиль и только потом могли им пользоваться. Тем не менее в 1926 году от такого плана пришлось отказаться. Компания понимала, что будущее за конкурентами, обеспечивающими рассрочку, например за General Motors, которая предлагала покупателям кредиты через собственную компанию Acceptance Company[1086]. Европейские производители также начали внедрять собственные кредитные схемы. В 1933 году Philips запустила программу по предоставлению техники в рассрочку под названием Radiofiduciaire. В 1953 году Cetelem обеспечила сотрудничество французских производителей электроприборов с банками. Вскоре каждый второй телевизор, произведенный во Франции, продавался в кредит[1087]. Кредиты в рассрочку превратили массовое производство в массовое потребление. Экономисты подчеркивают, что кредит смог «растянуть» потребление на весь жизненный цикл и позволил людям жить за счет будущих заработков. Однако не менее важно и то, как рассрочка помогала производству – ведь теперь не было простаивающих заводов.

Быстрый рост кредитов в Соединенных Штатах отчасти отражает экономическую реальность тех лет: между 1870-ми и 1920-ми годами доходы американцев росли примерно на 1 % в год. Поэтому американцы не только наслаждались высокими зарплатами, но и привыкли полагаться на повышение зарплаты в будущем. Это создало благоприятные условия для процветания стратегии «купи сейчас, плати потом». Экономический рост, увеличение доходов, кредиты и потребление толкали друг друга вперед. Подобная ситуация сложилась в Западной Европе только в 1950–1960-е годы. Впрочем, либеральные кредиты выигрывали также за счет либеральной политики. Американская машина кредитования функционировала столь хорошо не в последнюю очередь благодаря демократической культуре и поддержке правительства. Развитая политическая культура и государственное регулирование стали теми немаловажными факторами, которые наряду с высокими доходами населения повлияли на кредитное первенство США.

Чтобы доверить людям деньги, нужно в первую очередь доверять самим людям. Соединенным Штатам удалось научиться этому быстрее, чем европейским классовым сообществам. В начале ХХ века клеймо позора, которое лежало на должниках, начало исчезать: теперь о кредите заговорили как о возможности самосовершенствования и развития гражданской ответственности. Кредит можно было взять в любом штате, и постепенно он превратился в часть американской культуры. «Мы доверяем людям – везде», – гласил слоган компании Spiegel House Furnishing Company в 1905 году[1088]. Общественные реформаторы протянули руку помощи, обучая простых американцев новому виду займов. В 1894 году в Нью-Йорке было основано кредитное товарищество Provident Loan Society (Предусмотрительное кредитное товарищество), на тот момент крупнейшая организация подобного типа. Изначально учредители видели цель своей работы в том, чтобы предложить беднякам альтернативу гангстерам-ростовщикам. В итоге своей кампанией за легальные кредиты товарищество заложило основы новой системы массового кредитования. Оно не только предлагало кредиты по низкой ставке в 12 %, но и изменило само отношение к займу. Из одного названия товарищества было ясно, что кредит – вещь необязательно безрассудная, он может быть и «предусмотрительным». Это даже нельзя считать долгом, утверждали создатели, скорее чем-то вроде аренды. Регулярные выплаты смогут научить бедных важнейшим навыкам, таким как умение копить, дисциплина и планирование. Вместо того чтобы тратить свой дополнительный доход на выпивку (что делали мужчины) или украшения (что делали женщины), семьи смогут откладывать его для погашения кредита, взятого на «более разумную» покупку какой-нибудь солидной вещи. Подобные товарищества одно за другим стали появляться в Великобритании. Так, например, Provident Clothing and Supply Company предлагала своим клиентам «чек» для приобретения товаров стоимостью £1, который они должны были погасить в течение следующих двадцати недель (выплаты составляли шиллинг в неделю, плюс дополнительный шиллинг в качестве процента взимался в последнюю неделю); к 1930 году компания обслуживала один миллион клиентов, которые отоваривали свои чеки в 14 000 магазинах[1089]. В Америке эти некоммерческие товарищества, появившиеся в межвоенный период, подготовили дорогу более крупным кредитным компаниям. Число легальных кредиторов увеличивалось. Магазины ввели «дощечки для оплаты» – прародителей сегодняшних кредитных карт. К 1940-м годам многие предлагали револьверный кредит (под 12 %): он позволял продолжить шопинг тем клиентам, которые еще не погасили полностью свою задолженность.

Повсюду средний класс традиционно гордился своей бережливостью и предприимчивостью, таким образом противопоставляя себя «ленивым» бедным и «расточительной» элите. Средний класс продуктивен, остальные – нет. Теперь же американский средний класс заставил кредит служить и своему личному комфорту, и национальному интересу. Отправляться на взятой в кредит машине за покупками в рассрочку не разорительно, а продуктивно. И такому образу жизни каждый стремился теперь подражать. «Потребление» избавилось от еще одной негативной оболочки. Покупка стиральной машины в рассрочку вовсе не разрушает достаток, утверждали те, кто это делал. Это инвестиция, которая на долгие годы позволит отказаться от услуг прачечных и, следовательно, сэкономить. Потребительские товары длительного пользования являются, если выражаться языком экономистов, капиталом.

Защищая кредитование в 1927 году, экономист из Колумбийского университета Эдвин Селигмен объяснял, как покупки в рассрочку повышают уровень жизни индивидуума и превращают его в более продуктивного, ответственного гражданина. Кредит будит его аппетит к лучшей жизни. «Чем разнообразней, выше, изысканней предпочтения человека… тем развитей его ум, тем лучше его продуктивность и способность к настоящему сотрудничеству»[1090]. В итоге выигрывает целая нация. Подобная аргументация восходит своими корнями к Дэвиду Юму и другим писателям эпохи Просвещения, которые два века назад утверждали, что «умеренная роскошь» делает людей более трудолюбивыми и общительными[1091]. Чтобы воплотить подобные идеи в жизнь, однако, потребовались американская экономика с ее высокими зарплатами и американская демократическая культура. «Залезать в долги ради роскоши плохо, – сказал один американский респондент во время опроса 1926 года, – но покупка в рассрочку позволяет семье с небольшим доходом повысить свой уровень дохода»[1092]. Демократизация кредита завершила демократизацию роскоши.

Для таких защитников кредита, как Селигмен, свобода кредита и свобода выбора представляли собой две стороны одной монеты. В «эру свободы» казалось совершенно естественным, что кредит тоже освобожден от контроля со стороны государства[1093]. В реальности американское правительство, конечно, не оставалось безразличным. «Новый курс» сыграл ключевую роль в расширении рынка потребительского кредита. Мировая депрессия (1929–1931) негативно сказалась на ипотеках и всей строительной сфере. Рузвельт предлагал два способа выхода из кризиса. Первый – напрямую помочь тем, кто не мог выплатить ипотеку, через организацию Home Owners’ Loan Corporation («Кредитная корпорация домовладельцев»). К 1936 году, в котором корпорация завершила свою деятельность, она смогла помочь каждому десятому заемщику по ипотеке. В долгосрочной перспективе более эффективным оказался второй способ, а именно деятельность Федеральной администрации жилищного строительства (FHA), основанной в 1934 году. Сама FHA не выдавала деньги. Однако она страховала ипотеки, тем самым нередко спасая отчаявшихся людей. Ипотечный кризис усугублялся небольшим размером частного банковского сектора. В большинстве своем банки не желали связываться с частными клиентами. Работа FHA сделала потребительские и ипотечные кредиты менее рискованными для банков. Не прошло и года с момента основания FHA, а уже 8000 банков начали с ней сотрудничество. Спустя десятилетие почти половина всех ипотек страховалась на федеральном уровне[1094].

Это «золотое» соглашение между банками и государством сыграло решающую роль в расширении рынка кредитов для физических лиц. Во-первых, дома дороже, чем радио или холодильники. Потому ипотеки составляют бо́льшую часть от кредитов для физических лиц, чем «незастрахованные» потребительские кредиты. Во-вторых, в современных обществах существует тесная связь между долгом по ипотеке и долгом по другим кредитам. Чем больше первый, тем больше второй[1095]. И дело здесь именно в ипотеках, а не во владении недвижимостью как таковой. В Греции и Италии процент имеющих собственное жилье выше, чем в Соединенных Штатах, однако жители этих стран чаще получают дома и квартиры по наследству, поэтому реже берут кредиты на приобретение жилья[1096]. Когда же люди берут ипотеки, они привыкают к большим долгам, к тому же наличие ипотеки вынуждает их брать кредиты для других целей, так как у них остается не так много наличных. Поэтому ипотека в целом увеличивает объемы потребительского кредита. В итоге кредитование физических лиц позволило банкам выйти на огромные запасы капитала. До «Нового курса» большинство кредитов выдавались финансовыми компаниями. К 1940 году коммерческие банки их обогнали[1097].

Не следует опускаться до карикатурного изображения американцев расточительными, а европейцев бережливыми. Существовали разные степени и тенденции, однако говорить о каких-то абсолютных величинах не имеет смысла. Не все американцы одобряли кредиты. Еще в 1930 году известные банкиры Федеральной резервной системы обвиняли рассрочку под проценты в том, что она заставляет американцев «потакать своим капризам» и является причиной Великой депрессии[1098]. После Второй мировой войны Джон Кеннет Гэлбрейт и другие писатели продолжали высказывать свои беспокойства относительно того, что Америка превращается в долговой пузырь. Хотя условия кредита становились все демократичнее, доступ к нему никогда не был одинаковым для всех. В 1920-е годы афроамериканцы в два раза чаще покупали мебель в рассрочку, чем белые, которые пользовались для этих целей кредитом. Так как темнокожих владельцев магазинов было не так много, а финансовое обеспечение афроамериканцев зачастую было недостаточным, их семьи были в большинстве своем отрезаны от системы магазинных кредитов и кредитных карт[1099]. Федеральная Торговая комиссия докладывала о похожих расовых различиях и позже, в 1969 году. Реакция европейцев на кредиты также не была однородной. В Великобритании в одном только 1936 году было подписано 7 миллионов соглашений о рассрочке[1100]. Нацисты проводили кампании против потребительского кредита, заявляя, что он противоречит природе немцев, однако оказались не в состоянии прекратить его распространение. После войны потребительские кредиты распространились по стране очень быстро, на них приходилось 15 % розничных продаж в Западной Германии. Предприимчивые туристические агенты вскоре начали предлагать первые отпуска в кредит. За 1970-е годы потребительский кредит в Германии вырос больше чем в четыре раза[1101].

Исходя из этого можно сказать, что европейцы не испытывали естественного отвращения к возможности брать деньги в долг. Скорее здесь важно другое – именно европейские политические лидеры первыми стали вводить различные ограничения на кредиты. В Италии при Муссолини в 1936 году вышел закон, который разрешал наличие строго определенного количества банковских филиалов и финансовых институтов[1102]. Взять кредит не так-то просто, если поблизости нет банка, который может его предоставить. После войны Национальный совет по вопросам кредитования ввел во Франции похожие ограничения на количество организаций, имеющих право выдавать кредиты. В 1966 году французу, покупающему телевизор в рассрочку, необходимо было внести наличными первоначальный взнос в размере 25 % от цены товара, немцу – уже 10 %, а британцу лишь 5 %, а срок выплат был у него на полгода длиннее. Поэтому неудивительно, что телевизоров и других товаров длительного пользования во Франции продавали меньше всего[1103]. Прежние христианские предрассудки по поводу ростовщичества дольше находили отклик в душах французов, чем в душах американцев или британцев – подтверждением этому служит Neiertz, закон 1989 года, установивший 20-процентную ставку по кредитам. В Западной Германии тем временем баловали бонусами тех, кто делал вклады. Им разрешалось не платить подоходный налог с первых 600 немецких марок, заработанных на процентах; в 1993 году, когда были введены автоматические налоговые вычеты из заработанной платы, эта сумма была увеличена до 6000 марок[1104]. В Японии предлагали похожие налоговые послабления. А вот в Соединенных Штатах попытки контролировать кредит оказались недолговременными. В 1942 году Америка ввела ограничения по возобновляемому кредиту, сократив его максимальный срок до 18 месяцев, а также установив размер первоначального взноса. Спустя десятилетие эти ограничения были сняты в связи с лоббистской политикой магазинов.

Сколько бы европейцы брали кредитов, если бы условия для этого были более благоприятные? Опыт разных стран свидетельствует о том, что намного больше. Когда в 1958–1960-е годы в Великобритании были сняты ограничения по рассрочкам, количество кредитов резко возросло[1105]. В большинстве европейских стран дешевые кредиты появились лишь в 1980–1990-е годы в рамках либерализации финансовых услуг и введения более низких процентных ставок. В Италии даже в 1995 году каждый второй человек, подававший заявку на получение кредита, получал отказ. К 2002 году девять из десяти итальянцев получали кредит, на который они рассчитывали[1106]. Большее число банковских филиалов и кредиторов в целом гарантировало более дешевые, доступные кредиты.

Европейские предосторожность и стремление контролировать кредитование связаны с тремя факторами: страхом перед инфляцией, социальным обеспечением и снобизмом определенных классов. В 1950-е годы главной задачей правительства Франции и Западной Германии были меры по предотвращению инфляции, которая могла уничтожить достижения «экономического чуда». Из-за слишком большого числа кредитов инвестиции могли лишиться важного капитала. Кроме того, существовали опасения, что кредиты усугубят социальные конфликты. Потребителей необходимо было защитить от них самих, особенно это касалось выходцев из самых уязвимых классов общества. Модель социального рынка в Западной Германии искала гармонии в экономическом росте и отдавала предпочтение сбережениям, а не кредитам. Считалось, что доступные кредиты отберут у семей их с трудом заработанный хлеб. А вот получив налоговые послабления и вложив свои средства в Bausparen (фонд строительной организации) и Vermögensbildung (фонд формирования собственности и состояния), люди смогут накопить на собственное жилье и таким образом повысить социальное равенство.

В начале 1950-х годов рост покупок в рассрочку вызвал настоящую панику среди блюстителей нравственности. В газетах рассказывали о рабочих, которые были по уши в долгах и 11-го числа каждого месяца заявляли о болезнях, чтобы кредиторы не смогли забрать их зарплаты – выплаты по больничным официально нельзя было изымать в счет долга. Многие из таких историй были выдуманы с целью привлечь внимание, сделать сенсацию. Авторы одного исследования обнаружили, что лишь 1 % всех взявших рассрочку потребителей оказались в итоге в нужде и полностью отдавали свои зарплаты для погашения задолженности[1107]. В большей степени подобные беспокойства связаны с патернализмом, классовыми предрассудками и национальной гордостью. В конце концов, разве не умение копить сделало Пруссию великим государством? В воздухе витал страх, что сильные немцы превратятся в нацию должников и слабаков, и это последнее, чего хотела нация после унизительного поражения.

В отличие от американского среднего класса, многие немецкие бюргеры продолжали относиться к кредиту с недоверием. Чем образованнее они были, тем труднее им было примириться с мыслью, что простой народ тоже имеет право брать кредиты в банке. Образованная буржуазия сомневалась в способности низших классов тратить дополнительные средства на «правильные», культурные удовольствия. Эрудит и патриот Вернер Зомбарт в своем труде о роскоши, опубликованном в 1912 году, подчеркивал экстравагантность и некультурность, свойственные нуворишам. На примере их показушного поведения он делал вывод об особенностях человеческой природы в целом. Роскошь, писал Зомбат, отражает «неспособность простых и грубых людей получать от жизни удовольствие, отличное от материального»[1108]. Подобные классовые предрассудки продолжали бросать тень на кредит вплоть до «экономического чуда» 1950–1960-х годов. В обществе средние классы считались активными сторонниками экономии. Однако, как ни странно, в действительности именно они возглавляли лигу заемщиков. Данные финансовых институтов показывают, что государственные служащие составляли одну из самых крупных групп их клиентов[1109]. Таким образом, можно сделать вывод, что желание буржуазии по-отечески защитить «обыкновенных» потребителей от самих себя хотя бы отчасти было вызвано их заинтересованностью в предоставлении среднему классу исключительного права на кредит.

Там, где на кредиты вводились ограничения, процветали неофициальные ростовщические сети. Наличие в послевоенной Европе странствующих торговцев, отпускающих товары в кредит, и популярность покупок по почте отражали существующий здесь низкий уровень развития банковских услуг для физических лиц. И действительно, Crédit LyonnaCrédit Lyonnais во Франции, Midland Bank в Великобритании и немецкие банки хотя и начали предоставлять кредиты физическим лицам в 1958–1959 годах, обслуживали только узкий круг клиентов. Спустя десятилетие лишь у каждого пятого француза имелся текущий счет в банке, а большинство британцев по-прежнему получали зарплату наличными. Через банки проходила весьма небольшая доля потребительских кредитов; в 1966 году в Великобритании она составляла лишь одну треть. Если человеку необходимо было занять денег на покупку автомобиля, он отправлялся в финансовый дом. А кредиты на покупку мебели и одежды предоставляли сами магазины. А также почтовая служба.

Европейский рынок кредитов в результате оказался сегментирован, непрозрачен и неконкурентоориентирован[1110]. Это была одна из причин, по которой европейцы меньше брали взаймы. Ограничения касались в первую очередь больших сумм. Люди не занимались поиском лучшего предложения по кредиту. После первого отказа большинство семей оставляли попытку взять кредит и откладывали крупные покупки до лучших времен. Что касается меньших сумм, то с ними дело обстояло несколько иначе. Если базой для распространения потребительского кредита в США стал пригородный универмаг, то в Великобритании ее роль сыграла почтовая торговля. Почтовые заказы позволили семьям рабочих получить доступ к миру товаров, не выходя из дома. Банки – для богачей, а почтовая торговля – для простых людей, так они рассуждали. В послевоенное время домовладение, классовые, социальные особенности, личные отношения повлияли на потребительский кредит примерно так же, как уличные торговцы век назад. В 1970 году, находясь на пике своей популярности, компании почтовой торговли наняли три миллиона агентов. В большинстве своем это были местные женщины, имевшие чуть более высокий социальный статус, чем их клиенты, стилю и образу жизни которых они захотели бы подражать. «Каждый вечер пятницы, – вспоминает одна женщина-агент, – ко мне приходили друзья и соседи, сидели на кухне, пили чай, снова и снова просматривали каталог – и платили наличными»[1111].

Есть тенденция противопоставлять кредиты сбережениям, однако для большинства семей в развитых обществах эти вещи взаимосвязаны. А вот относительные функции этих финансовых инструментов и баланс между ними менялись с течением времени. Как и институциональный кредит, вклады относятся к изобретениям современности. Как в случае с кредитами физическим лицам, сбережения изначально были придуманы и продвигались социальными реформаторами и лишь спустя время нашли союзника в правительстве. По обе стороны Атлантического океана первые сберегательные банки открылись в начале XIX столетия. Их основателями были филантропы, мечтавшие научить рабочих и мелких торговцев таким добродетелям, как бережливость, умеренность и независимость. Сбережения, надеялись они, смогут уничтожить порочный круг расточительства и нищеты и наставят бедных на путь трудолюбия и самосовершенствования. В конце XIX века благодаря почтовым сбережениям эти местные инициативы превратились в национальные сети. А благодаря двум мировым войнам правительство возглавило процесс. От облигаций военных займов и сберегательных марок зависела судьба государства. В точности так же, как это происходило с новыми формами кредита, система сбережений развивалась посредством межгосударственной сети обмена и подражаний. Еще в 1870-х годах японские реформаторы одними из первых в Азии ввели сберегательные почтовые книжки, скопировав бельгийскую и британскую систему. Спустя столетие они передали свой опыт Южной Корее, Сингапуру и Малайзии. По всему миру школьники стали еженедельно отдавать учителям свои пенни на хранение. Однако ни одной стране не удалось сравниться с Японией масштабом сберегательных кампаний. После окончания Второй мировой войны 8 миллионов школьников начали вкладывать деньги в детские банки (kodomo no ginko¯). В 1970-х годах наличие почтовых сбережений давало японцам возможность бесплатно ходить в бассейны, посещать определенные отели и арендовать залы для свадеб. К тому моменту норма сбережений для японских семей составляла 23 %[1112].

Вне всякого сомнения, такую пропаганду сбережений можно отнести к самым значительным кампаниям по изменению поведения, которые проводили правительства за всю современную историю. Не остается также сомнений в важности сбережений как для ведения войн, так и для поддержания мира. Сбережения являлись топливом для военной машины, причем и на стороне победителей, и на стороне проигравших. Большинство американцев вообще не имели каких-либо сбережений к началу Второй мировой войны, однако к концу ее у всех появились сберегательные облигации США. В 1950–1970-х годах сбережения играли важную роль не только в Японии и Корее, но и в других странах, где быстрыми темпами шла индустриализация, например в Финляндии – сбережения позволяли перенаправить капитал из бюджетов семей в промышленность. Вопрос, однако, заключается в том, действительно ли подобные кампании формировали новые привычки людей, распространяли «жизнестойкую культуру бережливости», как выразился недавно один историк, и могут объяснить, почему сегодня «Америка тратит, а весь остальной мир копит»[1113].

Неверным будет описывать решение сберегать как привычку, а также карикатурно изображать англосаксов недальновидными и расточительными, противопоставляя им весь остальной мир – дальновидный и бережливый. Привычка – это действие, которое совершается регулярно и имеет собственную подсознательную силу. Едва ли компаниям, пропагандирующим сбережения, удалось превратить бережливость именно в привычку. История свидетельствует о том, что желание копить и сберегать у людей то появлялось, то пропадало. Семьи меняли свое поведение, зачастую резко, реагируя на давление внешнего мира и отвечая на изменения условий. Именно поэтому, чтобы заставить людей сберегать, потребовались прежде всего призывы к патриотизму и даже сила принуждения. Правительство Сингапура не лукавило, когда называло свой план «принудительными сбережениями». Согласно этому плану, 50 % заработной платы до удержания налогов рабочий обязан был положить на счет в Центральный страховой фонд, основанный в 1955 году; в 1986 году эта доля снизилась до 36 %, и такой она остается по сей день – служащий платит 20 %, компания – 16 %[1114]. В фашистской Италии система сбережений на добровольной основе была настолько непопулярна, что от нее пришлось отказаться в 1931 году. Несколько десятилетий агрессивных кампаний не смогли предотвратить резкое сокращение сбережений в Японии и Корее в конце XX века: норма сбережений снизилась с 12 % и 24 % соответственно в 1990 году до 1 % к 2007 году. Бывшие школьники, которые неделю за неделей, год за годом откладывали свои иены, в зрелом возрасте стали активнее пользоваться кредитами – когда началась стагнация и потребительские кредиты стали более доступны[1115]. Едва ли сберегательным компаниям удалось создать культуру мудрого планирования бюджета и предусмотрительности. По данным ОЭСР, показатели финансовой грамотности населения в Японии или Корее ничуть не выше, чем в Великобритании. Когда в 2004 году Южная Корея приняла Кодекс США о банкротстве, 8 % населения заявили о невозможности заплатить долги, что в 20 раз превысило количество обращений в самих Соединенных Штатах[1116].

Большое количество сберегательных счетов в Европе ничего не говорит нам о том, как часто люди пользовались ими и как много денег на них хранили. В 1930-е годы в почтовом сберегательном банке Великобритании было открыто 14 миллионов счетов, однако многими из них после открытия так ни разу и не воспользовались. Регулярное откладывание денег было не по карману рабочим и не укладывалось в их манеру поведения. Кампании в поддержку сбережений, которые проводили во время войны, не имели длительного эффекта. В организации «Массовые исследования» отмечали, что после окончания Второй мировой войны обыкновенные британцы вернулись к привычке откладывать деньги на краткосрочные цели, «связанные с временами года: на генеральную уборку весной, новый костюм летом, отпуск осенью и на Рождество зимой». Сберегать деньги означало отложить парочку лишних шиллингов для покупки чего-то конкретного, необходимого в определенный отрезок времени, а не постепенно создать состояние. Как заметил один исследователь, «подобный подход превращает в проблему накопление больших сумм. Ведь откладывают шиллинги, а тратят фунты»[1117].

«Не поддавайся соблазнам, и тогда твои усилия будут вознаграждены», – так Самюэл Смайлс, викторианский сторонник самодисциплины, описывал мудрую суть бережливости[1118]. К началу 1950-х годов кампании, продвигающие сбережения, при полной поддержке правительств обещали гражданам машины, телевизоры и путешествия. Самоконтроль означал теперь отказ от небольших удовольствий в пользу более солидных развлечений. В Западной Европе, еще не оправившейся от разрухи войны, сберегательные банки сотрудничали с производителями, предлагая семьям приобрести, к примеру, диван в кредит, если они в качестве первоначального взноса могли внести треть его цены[1119]. Организаторы кампаний в поддержку сбережений создавали новую культуру кредитов, которая рассматривала потребление как инвестицию. Приобретение товаров длительного пользования – это инвестиция, а не расходы, утверждали они. Такие рассуждения были особенно важны в быстро растущих странах типа Финляндии, где крестьяне превратились в рабочих меньше чем за одно поколение. Сбережения порождали новую городскую потребительскую культуру там, где раньше царил деревенский дух экономности. В книге 1952 года Урхо Кекконен, в то время еще занимавший пост премьер-министра, задавался вопросом, смогут ли финны быть терпеливыми, для того чтобы нация начала процветать. Высокая инфляция и низкие процентные ставки означали, что копить деньги не имеет смысла. Теперь финны стремились инвестировать в свои дома и устройства. Новым национальным героем стал «целевой вкладчик», который ежемесячно откладывает часть своего дохода на радио, мебель или путешествие в Париж[1120]. В обществах с быстрой модернизацией подобные кампании в поддержку сбережений оказались неплохим другом для мира вещей.

Главное отличие между отношением к сбережениям в первой половине ХХ века и в его конце связано скорее с радикальной сменой правительственного курса, чем с привычками граждан. Говоря простым языком, правительственные кампании в поддержку сбережений должны чем-то подкрепляться, будь то война или модернизация. В 1970–1980-х годах мировые правительства перестали видеть смысл в пропаганде сбережений, и, как следствие, оно перестало проводить кампании среди населения. Суть новой политики заключалась в следующем: граждане – взрослые люди, поэтому надо позволить им поступать так, как они хотят, тратить и брать в долг так, как они сами считают нужным. Вот как британская парламентская комиссия сформулировала новый подход в 1971 году: «Мы придерживаемся мнения, что государство должно как можно меньше вмешиваться в свободу потребителя использовать собственные знания о рынке потребительских кредитов и поступать так, как он считает нужным, исходя из своих возможностей и интересов». Государство может использовать «силу убеждения, чтобы повлиять на ценности, связанные с привычками тратить деньги», однако оно «продолжает стоять на страже главного принципа свободного общества – люди должны сами решать вопросы о своем материальном благополучии». Ограничивать их свободу, чтобы защитить «меньшинство, столкнувшееся с проблемами», будет неправильно[1121]. В этих заявлениях уже можно увидеть зарождение либерализации кредитования, а через 15 лет «большой взрыв» под руководством Маргарет Тэтчер сделал финансовые рынки еще более открытыми.

Сокращение сбережений, которое началось в 1970-х годах и по-настоящему набрало обороты после 1990-х, не является ни чисто американской чертой, ни недугом англосферы. Финны и датчане, например, начиная с 1970-х годов делали существенно меньше сбережений по сравнению с британцами и американцами. В 2000-х годах в Германии и Бельгии норма сбережений застряла на уровне 9–13 %. А в Японии, Италии и Нидерландах сокращение сбережений было по своим размерам сопоставимо с аналогичным процессом в США, Канаде и Великобритании.

Так где же золотая середина? Это датчане и итальянцы делают слишком мало сбережений или немцы копят слишком много? Ответ на этот вопрос можно найти только в том случае, если рассматривать накопления наряду с кредитами, доходами и активами. Для семьи, не имеющей никакого материального тыла и гарантий, не откладывать на черный день глупо и опасно. А вот семья с ипотекой по низкой процентной ставке и пенсионными накоплениями уже вполне разумно может отказаться делать сбережения. Рост задолженности по кредитным картам – капля в море для семей, у которых растут доходы и которые владеют недвижимостью. В Великобритании, например, норма сбережений для семьи резко упала с 11 % в 1992 году до 2 % в 2007 году, а средняя задолженность по необеспеченному потребительскому кредиту возросла до £10 000 после кризиса в 2009 году; это значит, что сбережения в размере менее £10 000 имели столько же семей, сколько сбережения в размере более £10 000. Средний долг по ипотеке составлял £100 000. Да, это большие цифры, однако они сглаживались средним показателем ценности жилья и пенсий, который превышал £200 000[1122].

Большинство экономистов предлагают два объяснения того, что случилось с накоплениями: гипотеза жизненного цикла и гипотеза постоянного дохода. Обе гипотезы родились в 1950-х годах, первую сформулировал Франко Модильяни, вторую – Милтон Фридман[1123]. В свое время Кейнс утверждал, что главным мотивом откладывать деньги является почти иррациональная гордость, желание оставить что-то ценное последующим поколениям. Однако современные исследования доказывают, что эта теория плохо соотносится с реальным положением вещей. Люди копили на свое собственное будущее, а не для потомков, утверждал Модильяни. Они обустраивают потребление на протяжении всей жизни таким образом, чтобы взять от нее как можно больше (чтобы, говоря языком экономистов, максимизировать функцию выгоды): они копят в молодости, когда не имеют активов, сколачивают состояние в зрелом возрасте, когда зарабатывают больше всего, а в пожилом возрасте тратят и продают свои активы. Фридман, в свою очередь, также подчеркивал, что люди всегда учитывают свое будущее: то, сколько они потребляют, зависит не от дохода, которым они располагают в настоящий момент, а от того, сколько они планируют заработать в будущем.

Обе гипотезы считают само собой разумеющимся, что люди умеют накапливать состояние, принимать разумные долгосрочные решения относительно сбережений, кредитов и расходов. Модель жизненного цикла, однако, с трудом вписывается в образ жизни тех представителей прежних поколений, которые постоянно закладывали в ломбард вещи и еле сводили концы с концами. Начиная с 1970-х годов также заговорили о том, что неправильно полностью отвергать желание людей передать что-либо своим потомкам[1124]. В то же время мотив «накопить на старость» работал не везде. Жители Германии, выйдя на пенсию, продолжали откладывать гораздо больше денег, чем предполагала модель жизненного цикла, а вот молодые рабочие в США практически не копили на пенсию[1125]. Гипотеза постоянного дохода, между тем, оказалась верна в отношении больших периодов времени, однако никак не объясняла то и дело возникавшие колебания в потреблении. Межнациональные различия также свидетельствовали о том, что в действительности все не так просто. Гипотеза жизненного цикла объясняла, почему экономический рост и сбережения взаимосвязаны; если считать, что потребление зависит не от текущего дохода, а от дохода на протяжении всей жизни, то в периоды высокого роста молодые люди становятся богаче своих родителей, и доля сбережений растет во времени. Сокращение сбережений в начале 1970-х годов в основном отвечало этой теории; тем не менее загадкой осталось то, что в США с 2 % роста в период с 1960 по 1985 год, где тридцатилетние потребители ожидали, что их доход будет в два раза выше, чем у дедушек и бабушек, в итоге имели такую же динамику потребления, как и Япония, где экономический рост был в два раза выше, а взрослые люди того же возраста могли ожидать, что будут в четыре раза богаче своих дедушек и бабушек[1126].

Норма семейных сбережений (% сбережений от дохода), 1970–2014

* Данные по Германии за 1980–1990 годы касаются Западной Германии

** Данные по Великобритании представлены в отношении валовых накоплений

Источники: Данные ОЭСР, Economic Outlook, № 96 (ноябрь 2014) – OECD Annual Projections; For 1980–1990 West Germany: Statistisches Bundesamt: Fachserie 18, Volkswirtschaftliche Gesamtrechnungen, Reihe 1.2, Konten und Standardtabellen 1996, Vorbericht.

Недочеты теории постоянного дохода связаны не с тем, что люди на самом деле не учитывают при потреблении свои будущие заработки, а с тем, что они не всегда могут предугадать и спланировать свою предстоящую жизнь[1127]. Люди принимают решения с учетом лишь следующей фазы. Они не в состоянии увидеть будущее на десятки лет вперед – оно фрагментировано в сознании людей, а то, каким они его видят – в розовых или черных тонах, – зависит от того, какими были предыдущие годы. Одно крупномасштабное исследование немецких вкладчиков, проводившееся с 2003 по 2007 год, выявило, что люди, родившиеся между 1966 и 1975 годами, откладывали намного больше тех, кто родился десятилетием раньше[1128]. Это поколение оказалось на рынке труда в середине 1990-х годов, во время реформирования пенсионной системы. Неуверенность в завтрашнем дне, низкооплачиваемая работа, неполная занятость тех лет заставили этих людей затянуть пояса потуже, и они продолжали экономить и копить даже тогда, когда условия объективно улучшились. Понимание данного эффекта когорты помогает разобраться в немецкой головоломке, связанной со сбережениями.

Но если говорить о мире в целом, сокращение сбережений в 1980–1990-х годах прежде всего связано с появлением инструментов для создания дешевых кредитов. Люди решили перестать копить, чтобы подстраховать себя в будущем. Зачем ограничивать себя и копить, если можно встать на кредитный «эскалатор» и позволить себе обрести желаемое сейчас за счет будущих заработков? Система пенсионного обеспечения, акции и облигации, и в особенности рост цен на собственность, сделали сбережения менее важными[1129]. Будучи когда-то сферой интересов небольшой элиты, акции на бирже и цены на недвижимость оказались крайне интересны для средних классов. Число финансовых товаров росло в геометрической прогрессии. В начале 1980-х годов в Австралии существовало 36 видов ипотек, а к 2004 году мечтающий о жилье гражданин мог выбирать уже из 3000 разных предложений[1130]. Для многих ипотека заменила сберегательный счет.

Именно в этот период, кроме того, банковское обслуживание и кредитные карты стали доступны не только богатым, но и бедным. Кредитный эскалатор переключили на более высокую скорость, и его выбирало все больше людей. Но чтобы эскалатор мог двигаться, требовалась банкаризация (от французского bancarisation) – больший охват населения банковскими услугами. В 1966 году менее двух из десяти французов имели счет в банке; спустя десятилетие счет был у девяти из десяти. Раньше кредиторы проверяли надежность заемщика, фиксировали цель займа. К 1980-м годам подобный патернализм был уже в прошлом. «NatWest предоставляет вам потребительский кредит, а вы свободны в выборе того, на что его потратить», – так британский банк рекламировал новый дух выбора[1131]. Растущие доходы и отмена ограничений толкали банки на поиски клиентов. В Великобритании число людей, взявших кредит, увеличилось в три раза между серединой 1970-х и серединой 1990-х годов.

Все это, однако, вовсе не означает, что американцы и британцы совершенно забыли о сбережениях. Оценка этого процесса зависит от того, как на него смотреть. Согласно одним данным, учитывающим дивиденды от капитала, проценты и доход от ренты, норма сбережений в США увеличилась в 1990-е годы с 5 % до 10 %. Кроме того, люди необязательно экономили меньше потому, что привыкли потреблять больше. В Великобритании норма сбережений сократилась между 2000 и 2008 годами, однако сократилась и доля потребления в ВВП, а произошло это в результате снижения доли наличного дохода в ВВП[1132].

Символом кредитного бума принято считать кредитную карту. Золотая, серебряная, платиновая или красная (выпущенная в поддержку борьбы против СПИДа и малярии) – можно выбрать любую, какая понравится. Револьверный кредит, представляющий собой возможность брать взаймы без необходимости полностью покрывать сумму долга до конца месяца, быстрее всего распространился в англоговорящем мире. В Соединенных Штатах Citibank запустил первую кредитную карту в 1961 году, вскоре за ним последовала American Express, однако обе эти кредитные карты были в первую очередь ориентированы на элиту. Нормирование кредитов по классовым и расовым признакам было в то время в порядке вещей. Лишь в 1990-х годах благодаря риск-ориентированным системам ценообразования появились кредиты, которые могли брать не только семьи с низким доходом, но и «дети, собаки, кошки и лоси», как выразился в 2000 году Алан Гринспен во время выступления перед комитетом Сената по делам банков после своего назначения на пост председателя Федеральной резервной системы США. В 1970 году лишь у 17 % американцев имелась кредитная карта. Спустя тридцать лет ими владело уже 70 %. В Великобритании число кредитных карт взлетело в 1990-е годы – с 12 до 30 миллионов[1133].

Появление револьверных кредитов сыграло важную роль в развитии потребления. Шопинг с помощью «пластика» изменил поведение покупателя. Еще в 1950-е годы управляющие американских универмагов отмечали, что благодаря магазинным кредитным карточкам покупатели чаще совершают покупки, хотя тратят они не больше обладателей тридцатидневных расходных счетов[1134]. Кредитные карты расширили масштабность этой тенденции. В Великобритании задолженность по потребительскому кредиту как доля расходов потребителя резко выросла с 8 % до 15 % в 1990-х годах. Связь между кредитной картой и увеличением числа покупок очевидна. Тем не менее увеличение числа кредитных карт не было равномерным в разных странах. В 2004 году почти девять из десяти британцев, шведов и датчан имели по кредитной карте, в то время как в Италии кредитной картой пользовался лишь каждый второй. Стоит также отметить, что увеличение числа кредитных карт связано не только с любовью ходить по магазинам, но и с более открытым доступом к услугам банков и активам. У британцев, которых нередко обвиняют в излишнем пристрастии к кредитам, больше возможностей подстраховать себя с материальной точки зрения, чем у среднестатистического европейца – в Великобритании больше частных систем пенсионного обеспечения, акций, выше процент по депозитам[1135].

Пристрастие к покупкам в кредит иногда рассматривают как особую черту расточительных американцев и британцев, якобы не свойственную всем остальным более сдержанным культурам. Но рассматривать факты исключительно в таком ключе было бы ошибкой. Ведь демократизация потребительского кредита и рост задолженности физических лиц в 1990-е и 2000-е годы стали мировыми феноменами. Буквально во всех развитых странах задолженность достигла небывалых высот, однако у некоторых долгов было меньше изначально. Исключением из этого правила является Япония: хотя к началу 1990-х годов многие семьи здесь уже имели высокую задолженность, стране удалось сохранить ее на прежнем уровне. Займы по кредиткам – это капля в море всех потребительских кредитов. Даже в Соединенных Штатах на момент кредитного бума в 2008 году займы по кредитным картам составляли лишь 8 % от займов на покупку вещей для дома. Тот факт, что французы, немцы и японцы реже пользуются своими кредитками, чем американцы, британцы и, раз уж об этом зашел разговор, датчане и шведы, а также чаще полностью погашают свой ежемесячный баланс, вовсе не означает, что они не берут в долг. Они просто используют для этого другие способы – потребительские ссуды (Франция), рассрочки с процентами (Германия) или денежные ссуды и услуги shinpan kaisha (финансовых компаний потребительского кредита в Японии)[1136].

Куда более любопытные отличия между странами кроются не в росте личной задолженности, а в ее структуре. В качестве доли наличного дохода совокупность всех кредитов в Нидерландах и Дании удвоилась между 1995 и 2007 годами, достигнув при этом такого уровня, что на их фоне американские семьи могут показаться весьма сдержанными; долг датчан в два раза выше, чем у американцев. При этом почти все кредиты датчан и нидерландцев являются ипотеками. В Великобритании и Германии доля кредитов на покупку товаров и услуг существенно выше (15–20 %); в Польше и Австрии она составляет целых 40 %. Бо́льшая часть кредитов физическим лицам в этих странах также приходится на ипотеки, однако все равно доля ипотек здесь меньше. Зачастую тот факт, что аренда жилья широко распространена в Нидерландах и Германии, ошибочно считают свидетельством невысокого долга по ипотеке у жителей этих стран. Однако земля и недвижимость в Маастрихте или Мюнхене намного дороже, чем в Миссури, а это значит, что те нидерландцы и немцы, которые покупают дом, несут на себе несоразмерно большее бремя долга. Основное отличие англосферы от всего остального мира в 1990-х и начале 2000-х годов заключается в том, что во всем мире доля необеспеченного кредита (кредитки, рассрочки, ссуды) от долга частных лиц стала намного меньше. В США и Великобритании это произошло лишь в 2008–2011 годах вместе с сокращением числа кредитов[1137].

Процент задолженности семей относительно общего дохода, 1995–2013

Источник: OECD National Accounts at a Glance, 2014, http://data.oecd.org/hha/household-debt.htm

Долг не существует в изоляции, его обязательно нужно соотносить с благосостоянием и доходом. Долг в $1000 по кредитной карте приведет в ужас бедняка, а вот принцу будет все равно. К сожалению, определить, сколькими активами обладает семья, не так просто: во время кризиса 2008–2009 годов многие обнаружили, что серьезно переоценивали стоимость своей недвижимости. Кредитный эскалатор замер. Ответственность за мировую рецессию несут два крупных кредитных дисбаланса. Один связан с историческими изменениями в отношениях между долгом частных лиц и доходом, которые были более всего ощутимы в Соединенных Штатах. В течение целого века, с 1870-х по 1970-е годы, американцы брали в долг все больше и больше, однако параллельно росли их доходы и активы. Резкий рост рассрочек и наличных ссуд в 1930-х годах уравновешивал чистый прирост в активах и сбережениях[1138]. Дефолт случился и в годы бума – в 1950–1960-х. Но начавшаяся с 1970-х годов стагнация в росте зарплат изменила ситуацию. В этот момент Америка и превратилась в «страну-должника»[1139].

Второй дисбаланс носил уже глобальный характер и касался отношений таких стран, как Соединенные Штаты и Великобритания, которые любили покупать в кредит, с такими странами, как Германия и Китай, которые продавали им автомобили и одежду, однако сами редко покупали, предпочитая хранить свой заработок в виде сбережений. В этой связи возникает интересный вопрос: возможно, потреблять слишком мало не менее глупо, чем потреблять излишне много? То, что японцы должны тратить больше и копить меньше, являлось главным посылом американских дипломатов в 1980-х годах. Мировой дисбаланс вылился в кризис 2009 года, так как долг за эти десятилетия превратился в мировой рынок. Банки переправляли избыточные сбережения из одной части мира в субстандартные ипотеки в другую его часть. В такой ситуации кризис был неизбежен.

Не отрицая тяжелых последствий мировой рецессии, важно все же взглянуть на историю долга в более широком контексте, с учетом накопления состояния. С 1980-х по начало 2000-х годов, то есть до расцвета ипотечных кредитов с высоким уровнем риска, благосостояние людей действительно мощно росло. К 2001 году чистые активы семей в Соединенном Королевстве и Японии в шесть раз превышали их задолженность; в Германии – в пять раз; в Соединенных Штатах – в четыре раза[1140]. Кризис 2009–2011 годов, возможно, и уничтожил несколько лет роста, однако он не смог ничего поделать с тенденцией накопления благосостояния в целом, наблюдавшейся на протяжении десятилетий. Задолженность частных лиц по-прежнему меньше частного капитала, и чем меньше эта разница, тем богаче страна. Отличное тому доказательство приводит Европейское социальное исследование 2004–2005 годов. Согласно его данным, британские, немецкие и скандинавские семьи меньше страдают от финансовых стрессов, чем их более бедные соседи из Португалии, Греции и Восточной Европы[1141].

Революция кредитования частных лиц продолжилась с появлением в англоязычных странах в 1990-х и 2000-х годах вторичных ипотек и залогов под имеющееся жилье. Дом превратился в пункт выдачи наличных. С исторической точки зрения это стало радикальным завершением тенденций ХХ столетия, ведь потребитель встал на один уровень с кредитором. И дело не только в том, что кредит физическим лицам теперь занимал бо́льшую долю от числа всех кредитов в общем. К потребителям стали относиться как к бизнесменам в миниатюре, ведь они имели право и возможности продать все свои активы, чтобы профинансировать свои новые проекты. Экономическая теория распространилась на женитьбу, развод и воспитание детей – заслуга чикагского Нобелевского лауреата Гэри Беккера в 1960-х годах, – а в семье теперь видели единицу производства и потребления[1142]. Прежние различия между движимым и недвижимым имуществом словно ветром сдуло. Зачем относиться к дому иначе, чем к автомобилю или драгоценностям? Зачем удерживать потребителей от использования уже существующей недвижимости для покупки чего-то другого? Столетиями республиканские писатели идеализировали дом как якорь гражданской ответственности и общества в безграничном мире рыночных отношений. Теперь англоязычные страны решили от этого якоря отказаться. Международный рынок поглотил «дом», сделав его собственностью кредитов и долгов. В 1970-х годах началось рефинансирование, а в 1986 году оно получило новый толчок благодаря налоговой реформе Рональда Рейгана, предоставившей налоговые льготы по «вторичным ипотекам» и отделившей их от всех других видов ссуд. Теперь дом оказался самой дешевой возможностью получить кредит. В большинстве стран континентальной Европы дом, напротив, продолжал оставаться тем, чем он всегда являлся и в юридическом, и в материальном смысле. Вместо того чтобы предложить простой переход от одной кредитной сферы к другой, Франция, Германия и Италия продолжали поддерживать границы между ними. Чтобы взять ипотеку, как и прежде необходимо было заплатить внушительный первоначальный взнос в 20–40 %, и это еще одна причина, по которой жители этих стран продолжали активно копить. Мобильные ипотеки и простое рефинансирование оставались для этих стран чуждыми понятиями.

«Обналичивание» дома стало завершающим аккордом кредитной революции. Кредиты под залог недвижимости означали буквально следующее: у дома отбирается немного стоимости для того, чтобы заплатить за что-то другое. В 2003 году американские семьи взяли таким образом кредитов на $139 миллиардов, что составило 6 % от их чистого дохода. В экономику Австралии таким образом пришло еще 2–3 % дополнительного потребления[1143]. По традиционной кейнсианской модели подобные дополнительные инъекции до сих пор делало государство. Получение кредитов под залог увеличившейся стоимости недвижимости заменило эту модель на «приватизированное кейнсианство»[1144]. Вероятно, не менее важное значение имела непрямая связь между ценой дома и возможностью и желанием тратить деньги. Экономисты сравнили влияние финансового состояния и стоимости недвижимости на желание потреблять и обнаружили интересные различия между разными странами. Рост курсовой стоимости акций имел одинаковое влияние на потребление в США, Японии и Еврозоне: люди тратили 6 центов на каждый дополнительно приобретенный доллар. Что же касается роста стоимости недвижимости, здесь жители разных стран вели себя абсолютно по-разному. Когда стоимость дома увеличивалась, скажем, на $100 000 в Америке, его владелец тратил дополнительные $5000. Японский или европейский владелец реагировал на такое же увеличение стоимости ростом своих расходов всего лишь на $1500. Во всех странах повышение стоимости недвижимости провоцировало рост потребления: в одних больше, в других меньше. В Финляндии, Швеции и Нидерландах наблюдались такие же тенденции, как и в англоязычных странах. Опять же это связано не только с процентом владельцев недвижимости среди населения, но и с тем, насколько просто семьи могут обеспечить ликвидность своих домов и пользоваться растущей стоимостью жилья – распространены ли в стране кредиты под залог жилья, есть ли гибкие ипотечные программы и несложная система рефинасирования?[1145]

Куда же подевались все деньги? Когда грянула рецессия 2009 года, многие эксперты даже не сомневались в ответе на этот вопрос, ведь разве рост задолженности частных лиц не прекрасный показатель бездумного «консьюмеризма», зависимости от шопинга и жизни не по средствам? В какой-то момент британский премьер-министр Гордон Браун даже призывал граждан немедленно погасить задолженность по кредитам; последовав его совету, люди, вероятно, перестали бы тратить и тем самым лишь усугубили бы кризис. Тем не менее, все почему-то считали, что стоит людям перестать тратить деньги на бесполезные вещи, и общество вновь обретет баланс как в личностной, так и в экономической сферах.

Если бы все было так просто. Реальность была сложнее этих нравственных рассуждений. Ни кредиты под залог жилья, ни кредитки не использовались исключительно и в первую очередь для удовлетворения прихотей и капризов. Да, согласно данным автодилеров в Калифорнии, на пороге рецессии каждая третья машина покупалась под залог дома[1146]. Но ведь автомобиль – это самая настоящая потребность в большинстве соединенных штатов. Как бы то ни было, на покупку автомобилей такие займы все равно тратились значительно реже, чем на ремонт (треть кредитов под залог имущества использовалась таким образом – фактически в качестве инвестиции), погашение долгов или на покупку других активов (на подобные цели уходила половина кредитов). Лишь 16 % населения, заложившего жилье, финансировали таким способом свои потребительские расходы. В Австралии и Соединенном Королевстве наблюдалась примерно такая же динамика использования кредитов, а в Новой Зеландии на потребление тратили несколько больше. Исследования показывают, что подавляющее большинство людей тратили кредиты под залог жилья не на бездумную роскошь, а чтобы преодолеть финансовые трудности в жизни. Семьи с маленькими детьми занимали больше других, ведь им необходимо было восполнить недостаток заработка в период ухода за ребенком; также в долги приходилось влезать разводящимся и тем, кого сократили на работе[1147].

Кредит ассоциируется в нашем сознании с торговыми центрами и «ненужными» вещами из-за невнимания к ряду фактов. Статистика показывает объем необеспеченных кредитов в каждой стране, но не показывает, на что эти кредиты тратятся. Понятие «частное потребление» также описывает все траты, включая не только одежду и отпуска, но и лекарства и образование. Будет заблуждением считать, что любой человек, решивший взять кредит, одержим шопоголизмом и собирается, получив деньги, тут же спустить их на жидкокристаллический телевизор или еще одну пару дизайнерских ботинок. Одной из причин, по которой число кредитов частным лицам столь высоко в Великобритании и Америке, является то, что их берут на оплату обучения и удовлетворение базовых жизненных потребностей (в Америке, например, на услуги врачей), а ведь стоимость этих услуг постоянно растет. В Великобритании средняя студенческая ссуда в 2007 году оказалась в два раза выше займа на автомобиль. В Соединенных Штатах в том же году треть всего долга по рассрочке приходилась на образование[1148]. Студенты американских колледжей выпускаются с тяжелейшим ярмом долга на шее – в среднем $20 000, – в то время как их датские товарищи не платят за обучение и еще получают ежемесячную стипендию от государства. Для многих американцев в 1990-е и 2000-е годы – период стагнации зарплат и роста неравенства – кредитная карточка заменяла социальные государственные выплаты, бесплатное здравоохранение, а также являлась способом прокормиться и заплатить за жилье, когда они теряли работу. Поэтому больший объем необеспеченного потребительского кредита в англоязычном мире – это в некотором роде обман зрения. Кредиты здесь нередко берут на вещи и услуги, которые в других странах предоставляет государство.

В этой связи возникает следующий вопрос: насколько же тогда американская экономика действительно перекосилась? Между 1960-ми и 1990-ми годами норма потребления семей (отношение потребления к ВВП) возросла с 69 % до 77 %. Однако этот процент включает в себя также траты на здоровье, которые резко выросли за этот период. Убрав траты на медицину из этой картины, экономисты уже не смогли заметить каких-либо изменений в динамике потребления за эти три десятилетия. Другими словами, американцы вовсе не превратились в расточительных шопоголиков, по крайней мере, большинство из них. Они просто тратили больше денег на таблетки, зубы и докторов. Неудивительно, что согласно статистике потребление увеличилось именно среди старшего поколения. Рост расходов наблюдался прежде всего у людей в возрасте от 60 до 80 лет. В 1990 году они потребляли в два раза больше, чем их предшественники в 1960 году[1149]. Если учесть эти особенности, сокращение сбережений и увеличение потребительского кредита предстанут в несколько ином свете и уже не покажутся привычной поучительной сказкой о вреде изобилия. Неужели пожилые люди должны были тратить меньше на лекарства, чтобы экономика была более сбалансированной?

Совокупные тенденции указывают на распространение потребления, основанного на кредитах, и различия между обществами. Однако предыдущие наблюдения подсказывают нам, что не менее важно говорить о различиях и внутри обществ. Не стоит рассматривать нацию как одну большую семью. Тот факт, что в Германии высокая норма сбережений, вовсе не означает, что каждый немец является вкладчиком. За общими среднестатистическими показателями прячется целый ряд микрокультур. Чтобы разобраться в них, нам придется смягчить некоторые наиболее жесткие обвинения в адрес беззаботных потребителей. В результате подробного изучения финансовой стороны жизни британцев с 2006 по 2009 год было обнаружено, что лишь 4 % отставали по погашению кредитов на два или более месяцев. У большинства не было проблем с погашением; для двух третей всех жителей отношение выплат к доходу составляло менее 10 %. Да, норма сбережений была низкой, тем не менее 41 % британцев имели сбережения стоимостью свыше £5000[1150]. Несколькими годами ранее лишь одна семья из двадцати использовала свои кредитные карты, чтобы перекинуть баланс с одной на другую. Лишь 7 % принимали решение, «поддавшись порыву», купить что-либо в рассрочку, большинство же планировали ту или иную покупку «уже давно»[1151]. В Соединенных Штатах 40 % держателей кредитных карт регулярно полностью гасили свою задолженность. «Исследование финансов потребителей за 2007 год», выпущенное Советом управляющих Федеральной резервной системы, демонстрирует различия семейных бюджетов в Америке. Шесть процентов респондентов сообщили, что они обычно тратят больше, чем зарабатывают, а 16 % даже заявили о своем банкротстве. При этом 42 % регулярно делали накопления, а оставшиеся 36 % копили прежде всего на пенсию[1152].

Сравнивать национальные исследования не всегда правомерно, однако сложно отказаться от искушения и не сравнить данные расточительной Америки с данными сверхбережливой Германии. В том же самом году 49 % немецких семей делали сбережения (в 2003-м копили 59 %); интересно, что почти каждая вторая молодая семья постоянно откладывала деньги. Большинство из них откладывали, конечно, лишь самую малую часть своих доходов. В действительности немцы получили репутацию бережливой нации не потому, что все они делают больше сбережений, а потому, что небольшое богатое меньшинство (8 %) откладывало 30 % своего дохода[1153].

Несмотря на миллионы кредиток и телевизоров, купленных в рассрочку, отношение людей к кредитам не сильно изменилось за многие десятилетия. В 1979 году 31 % британцев считали, что брать кредит – «всегда плохая идея». В 2002 году, после двадцати лет кредитного бума, этот показатель нисколько не изменился. И в 1979, и в 2002 годах лишь каждый седьмой житель Англии видел в кредите «разумный способ купить нужные вещи». Некоторые также говорили, что кредит – это комфорт. В период между двумя войнами в Великобритании мебель, купленную в рассрочку, привозили в «невзрачных грузовиках», чтобы семью не считали расточительной[1154]. Подобные хитрости, еще существовавшие на протяжении 1960-х годов, сегодня больше не встретить, однако это не значит, что современные люди с гордостью заявляют о наличии у них кредита. Для многих кредит по-прежнему имеет привкус аморальности.

Итак, мы убедились, что рост кредитов обусловил рост потребления. А что же с противоположным направлением? Связан ли рост желаний людей с увеличением количества должников? Чрезмерное потребление обвиняют в лишних долгах на протяжении не одного столетия. В 1900 году реформаторы жаловались, что рабочие пристрастились к вину, когда им повысили зарплату. Спустя столетие рост банкротств частных лиц в момент расцвета кредитов привел к похожей переоценке ценностей по всему миру. В Соединенных Штатах в 1992 году чуть менее одного миллиона людей объявили себя банкротами. Спустя шесть лет их число выросло до 1,4 миллиона. В соседней Канаде банкротство частных лиц росло на 9 % в год в течение 1990-х. В Японии в 2005 году о своей несостоятельности заявили 217 000 человек[1155]. Чрезмерная задолженность стала глобальной проблемой. Проводить сравнения между странами довольно сложно: дело в том, что законы о банкротстве и определении излишней задолженности сильно отличаются и к тому же меняются со временем. Одной из причин резкого роста банкротств стало то, что буквально везде официальные реформы облегчили должникам процесс объявления о своей несостоятельности. Великобритания приняла Закон о неплатежеспособности в 1986 году. Многие европейские страны приняли похожие законы и поправки в 1990-е годы; Япония присоединилась в 2005 году[1156]. Эксперты подсчитали, что с 1999 по 2004 год около 2 % финских семей имели бремя излишней задолженности, во Франции – 3 % семей, в Нидерландах – 4 % и по 7 % в Великобритании и Германии. В Соединенных Штатах число семей, которые заявляли о своем банкротстве, достигло 1,7 % в 2004 году, однако норма задолженности, вероятно, приближалась к 12 %[1157].

Как же люди умудрились попасть в такое затруднительное положение? И в Германии, и в Соединенных Штатах множество исследований пришли к одному и тому же выводу. Дорога к неплатежеспособности вымощена безработицей, низким доходом, плохим здоровьем и разводами. Родители-одиночки – и в особенности матери с низким заработком – представляют основную группу риска. Неумение вести бюджет, как и стремление к роскошной жизни не по средствам, имеют место быть лишь в незначительном количестве случаев. Неплатежеспособность американских семей среднего класса больше связана с невозможностью оплатить обучение детей и жилье из-за падения доходов, а не со слишком частыми прогулками по торговым центрам[1158].

Демократизация кредитов никогда не была полной или одинаковой для всех. В 1980-х и 1990-х годах у малоимущих и у представителей национальных меньшинств действительно появился более свободный доступ к кредитам и ипотекам. Однако назвать такой поворот событий благом довольно трудно. Да, некоторые в результате смогли занять место на эскалаторе, ведущем вверх, однако тех, у кого уже были проблемы с долгами, трясина денежных бедствий засосала еще глубже. Сегодня, как и в прошлом, самые бедные страдают вдвойне – из-за низкого дохода и от высоких процентных ставок. Финансовая неустроенность и социальная изоляция по-прежнему идут рука об руку. Расположение филиалов банков отлично демонстрирует «карту неравенства». С 1975 по 1995 год в Соединенных Штатах банки открыли на 30 % больше филиалов, чем раньше. В бедных районах им пришлось закрыть 21 % филиалов спустя какое-то время. Образовавшийся вакуум заполнили компании, предоставляющие краткосрочные необеспеченные кредиты «до получки». В Великобритании сегодня 7 % населения живет полностью вне существующего мира финансов, не имеет счета в банке, сбережений, пенсии, страховки или кредитной карты. За свою жизнь американцы, не имеющие счета в банке, отдают компаниям, которые предоставляют моментальные кредиты, примерно $15 000 одних только комиссий. Проценты, которые берут за свои услуги современные британские ростовщики, варьируются от 100 %–500 % и выше[1159]. Это как раз и означает, что «бедные платят больше». Британские исследователи обнаружили (и это неудивительно), что «повсеместный отказ от потребительского кредита среди людей, далеких от финансовых услуг, всегда соседствует с убеждением, что кредит стоит брать только тогда, когда уже совсем все плохо»[1160]. Кредит в их понимании – крайняя мера, к которой приходится прибегать, когда не хватает на ботинки детям или подарки к Рождеству; едва ли многие берут его для того, чтобы потешить себя покупками в торговом центре.

Эти цифры интересны в нескольких связанных между собой отношениях. Во-первых, получается, что бедность, а вовсе не потакание своим материальным желаниям, остается единственной главной причиной непогашения кредитов. Далее, эти цифры указывают нам на то, что, несмотря на усиление данной тенденции с 1980-х годов, излишняя задолженность в зрелых потребительских обществах, практикующих кредитование, становится судьбой лишь небольшого меньшинства, а неплатежеспособность – еще меньшего числа людей. В Англии и Уэльсе в 2004 году лишь один человек из тысячи объявил о своей несостоятельности. Подавляющее большинство смогло погасить растущие кредиты. Представление о более трезвом, сдержанном человеке прошлого: то был миф, а не история. В 1900 году суды во многих странах, начиная с Пруссии и заканчивая Англией, были под завязку забиты делами о неуплате кредитов, причем размеры задолженностей того времени современным должникам (и судьям) даже не снилась. Принятие законов о банкротстве во многих странах, наконец, служит признанием того факта, что с излишней задолженностью сталкиваются все общества изобилия, в том числе и страны с развитыми институтами социального обеспечения. Тем не менее отношение к неплатежеспособности в разных странах указывает и на их разное отношение к потреблению.

Общества с более либеральным подходом к кредиту относятся и к банкротствам более снисходительно. Та простота, с которой американец может подать заявление на погашение долгов по Статье 7, демонстрирует центральное положение кредита в системе потребления американского общества. Несостоятельному должнику необходимо скорее помочь как следует восстановиться, а не обрекать его на вечный позор. Ведь изгнанный должник – это всегда потерянный покупатель. Лучше помочь ему начать все сначала и вернуть его в ряды своих клиентов. В данном случае законодательство о банкротстве связано прежде всего с желанием сделать работу рынков более гладкой, а вовсе не защитить или проучить уязвимых граждан. Списать долги в США просто; даже слишком просто, если верить некоторым оценкам, согласно которым 15 % американцев, заявивших о банкротстве по Статье 7, на самом деле были в состоянии погасить кредит. В 2010 году 1,5 миллиона американцев подали заявление на списание долга общим размером 450 миллиардов долларов. Посредством списания долга американцы получают больше денег, чем за счет льгот по безработице[1161]. Это, кстати, еще один пример того, как потребители приобрели привилегии, раньше доступные только бизнесменам. Общества, ориентированные на рынок, такие как Великобритания, больше всего приблизились к американской модели, при которой банкротство связано в первую очередь с регулированием работы рынков.

Общества с развитой системой социального обеспечения, которые сохранили за собой право контролировать выдачу кредитов (например, Германия установила планку в 23 % для потребительского кредита), обнаружили, что не могут полностью отказаться от патерналистского подхода и в отношении списания долгов. В 1999 году в той же Германии новый закон предоставил потребителям возможность избавиться от своих долгов, однако для начала они должны были пройти консультацию по вопросам долга у специалиста и затем в течение шести лет придерживаться «правомерного поведения». Если бы социал-демократам удалось протолкнуть свою версию законопроекта, то должникам пришлось бы также платить сумму в размере их тройного оклада для того, чтобы им списали все долги; бывшие коммунисты считали даже такую меру слишком мягкой и предлагали выплату в размере пяти окладов, впрочем, безуспешно[1162]. Таким образом, неплатежеспособный немец больше не обязан был всю жизнь прозябать в своей задолженности и еле-еле сводить концы с концами, однако, в отличие от своего американского собрата по несчастью, он не был уже так свободен. Возможность начать с чистого листа надо было еще заслужить хорошим поведением. Показательны следующие примеры: в Америке граждане-банкроты имеют льготы в большинстве штатов, позволяющие им оставить у себя собственность стоимостью несколько тысяч долларов (а в Техасе жилье), в то время как суровый немецкий закон допускает удовлетворение только «скромных» потребностей должника – так, право на телевизор можно получить лишь в том случае, если он черно-белый. Скандинавские социальные государства зашли еще дальше в отношении к заявившим о своей неплатежеспособности должникам – в них видят общественную проблему, требующую вмешательства государства. В Финляндии в 2003 году были введены «социальные ссуды», чтобы помочь наиболее уязвимым избежать порочного круга высоких долгов и высоких процентов. Здесь к людям, оказавшимся на краю банкротства, приходит социальный работник, а не конфискатор[1163].

Чрезмерная кредитная задолженность низших слоев общества стала еще одним признаком неравенства, которое начиная с 1980-х годов захватывало большинство развитых стран – от англоязычного мира до Германии и Швеции. Другим признаком стало небывалое число миллионеров и миллиардеров. В Соединенных Штатах число миллионеров выросло вдвое с 1995 по 2005 год. К началу XXI века на долю самых богатых 10 % населения в англоязычных странах приходилось 30–40 % дохода – цифра, невиданная с 1930-х годов[1164]. Наиболее яркая асимметрия наблюдается на самом верху общества. Супербогатые превратились в мегабогатых. В промежуток между 1995 и 2007 годом четыре самых богатых человека Америки увеличили свое состояние больше, чем в два раза, и оно стало составлять свыше одного триллиона долларов.

Истинные причины новой эры неравенства пока остаются предметом споров, среди главных кандидатов – технологический прогресс, рост числа одиночек, низкооплачиваемая работа, неполная занятость и менее эффективное перераспределение доходов. Огромное количество книг рассказывает о том, насколько негативно неравенство влияет на самочувствие, душевное здоровье, гражданскую ответственность и толерантность[1165]. Нас же интересует в первую очередь то, несет ли неравенство, кроме всего прочего, и ответственность за излишнее потребление. Некоторые эксперты полагают, что так и есть. Для них чрезмерное использование кредитов и нездоровая любовь к вещам («материализм») являются симптомами одной и той же болезни – растущего неравенства. Рост богатства и денег, утверждают они, спровоцировал настоящую «лихорадку по роскоши»[1166]. Новоиспеченные богатые живут в «собственном мире» материальных излишков – королевстве Ричистан (от англ. «rich» – богатый), название которого придумал ведущий иностранный корреспондент газеты Wall Street Journal Роберт Фрэнк. «Сегодня в королевстве Ричистан множество богачей, у которых столько денег, что они вводят совершенно новый уровень потребления. Добиться звания по-настоящему расточительного покупателя еще никогда не было так сложно, ведь сегодня миллионы миллионеров соревнуются за одни и те же символы статуса, а еще большее число безумных потребителей спускают деньги на предметы роскоши, чтобы подражать элите»[1167]. Гордый обладатель яхты длиной 100 футов тут же расстроится и сникнет, если мимо него вдруг проплывает яхта длиной 450 футов. Чтобы угнаться за современными богачами, нужно иметь машины, дома и украшения гигантского размера. Роберт Фрэнк утверждает, что подобные излишества создают лавину расходов, которая ползет от супербогатых к среднебогатым, от них к среднему классу – и так вплоть до самых низших слоев общества, которые тоже лихорадочно стремятся догнать своих непосредственных ориентиров. Недавно психологи, обеспокоенные психическими расстройствами, которые может вызвать неравенство, начали активно объяснять обществу разницу между «иметь» и «быть», о которой говорил Эрих Фромм. Люди, утверждают психологи, не должны связывать себя столь сильно с тем, чем они владеют, идентифицировать себя следует с тем, кем ты являешься[1168].

Подобного рода диагнозы апеллируют к нашему чувству справедливости, однако имеют серьезные недостатки. Во-первых, во всех этих обвинениях нет ничего нового, того, что могло бы относиться только к последним десятилетиям неравенства и роскоши. В конце концов, Фромм говорил о расцвете собственнического инстинкта еще в 1950–1960-е годы – в эру растущего равенства. Двумя веками ранее Жан-Жак Руссо назвал жажду роскоши чертой рыночного общества, которая не меняется со временем. В своем великом труде «О происхождении и основаниях неравенства между людьми» (1754) он так выразил эту мысль: «Дикарь живет в себе самом, а человек, привыкший к жизни в обществе, всегда вне самого себя»[1169]. Для последнего внешность и мнение других значат все. Роскошь, неравенство – и Руссо добавил бы рабство – толкали друг друга вперед. Современная критика роскоши процветает в тени этих идей, поэтому сейчас трудно рассмотреть роскошь не через призму прежних нравственных суждений. Если говорить более конкретно, то неясно, каким образом сверхбогатые информируют мир о своем образе жизни, если они живут на «отдельной планете». Большинство людей с трудом назовет хотя бы несколько имен самых богатых людей, и мы очень мало знаем о том, как именно они живут. В то же время 250 миллионов пользователей посмотрели испанско-португальский видеоклип Danza Kuduro 2011 года, в котором певец Дон Омар заезжает за певцом Лукензо на BMW Z4, и вместе они отправляются в круиз на спортивной яхте V52 (моторная яхта длиной «всего лишь» 50 футов)[1170]. Выходит, что в медийном обществе образ жизни селебрити гораздо сильнее влияет на материальные желания простых людей, чем образ банкира или генерального директора.

Смещение культурных ориентиров от богатых в сторону звезд кино и таблоидных красавиц наблюдалось в Соединенных Штатах уже в середине ХХ века. В 1956 году социолог Чарльз Райт Миллс заметил, что за год на обложке журнала Life появилась не какая-нибудь одна светская львица, а «не менее 178 голливудских звезд, профессиональных моделей и тому подобных…»[1171] Стоит отметить, что это происходило в послевоенные десятилетия растущего равенства (1950–1970-е), которые также являлись периодом потребительского бума и в США, и в Западной Европе. Плавниковый стиль в автомобильном дизайне появился именно в 1950-е. Дома американцев тоже росли еще задолго до того, как в 1990-е годы в пригородах стали появляться большие безвкусные акособняки. На самом деле супербогатые, наоборот, уменьшали свои аппетиты в 1950–1960-е годы, и вместо того чтобы поменять одну роскошную виллу в Ньюпорте на другую, они выбирали более «нормальный» образ жизни. Интересный факт: размер американского дома перестал увеличиваться в 2000-е годы, несмотря на дикий рост доходов верхушки и расцвет неравенства.

Многие социологи продолжают вдохновляться работами Торстейна Веблена – великого критика «показного потребления» в Америке столетие назад, с которым мы уже имели честь познакомиться ранее. Нравственное негодование Веблена по поводу бесполезности досуга элиты не давало ему увидеть простой факт: потребительская культура может двигаться не только сверху вниз, но и в обратном направлении. Когда автомобиль, дом, телевизор и холодильник стали естественными предметами для каждого, вкус элиты явно потерял бо́льшую часть своей независимости. «Стандартный набор», как социолог Дэвид Рисмен назвал совокупность этих предметов в 1955 году, начал оказывать определенное «сумптуарное влияние» на верхние классы. Вместо того чтобы диктовать свой вкус другим, элита начала сама прислушиваться к средним классам. Из эксцентричных красных «Ягуаров» они пересели в «Линкольны», как того требовал бизнес-этикет, а синие джинсы заменили дизайнерские богемные платьица в их повседневном студенческом гардеробе[1172].

Доля доходов 1 % самых богатых

Источник: Andrew Leigh, «How Closely Do Top Income Shares Track Other Measures of Inequalty?», Economic Journal 117 (2007): стр. 589–603

Как было проиллюстрировано в предыдущих главах, класс полностью не перестал быть маркером вкуса. Богатые могут слушать поп-музыку, но они по-прежнему ходят в оперу. Тем не менее число стилей, в которых люди могут найти самовыражение, существенно увеличилось за последние полвека, и двигаться при этом можно во всех направлениях – не только вверх, но и вниз, и в сторону. Прогрессирующий плюрализм современных стилей еще больше сократил роль богатых в качестве икон стиля[1173].

Доля доходов 10 % самых богатых

Источник: Andrew Leigh «How Closely Do Top Income Shares Track Other Measures of Inequalty?», Economic Journal 117 (2007): 589–603

В последние десятилетия неравенство стало результатом не только концентрации богатства на самом верху, но и концентрации нищеты в самом низу. Люди, мечтающие о статусе, ориентируются не только на верх, на и на самый низ – ведь им нужно не только догнать более богатых Джонсов, но и опередить более бедных Смитов. Взгляд вниз не менее важен, и о нем очень часто забывают, когда пытаются привязать неравенство к материальным излишкам. Если Смиты еще глубже погрязнут в нищете, их соседи смогут отбросить беспокойство по поводу своего статуса. Зачем лезть из кожи вон с целью приобрести авто более солидной марки, если тем, кто находится чуть ниже на социальной лестнице, вообще пришлось продать машину? Собственно, именно этим обусловлено происходящее в Германии и Китае в течение последних десятилетий – рост неравенства спровоцировал рост сбережений.

На самом деле «подражательное потребление» более логично связывать именно с ростом равенства, а не неравенства, ведь именно при равенстве разных слоев населения появляется дополнительный стимул покупать вещи, чтобы оставаться хоть немного впереди тех, кто уже наступает на пятки. К такому же выводу пришел Алексис де Токвиль, вернувшись из путешествия по демократической Америке в 1831–1832 годах и сравнив ее со своей более классовой родиной – Францией. «Неравенство не кажется столь вопиющим, когда условия человеческого существования различны; при всеобщем единообразии любое отклонение от него уже вызывает протест, тем больший, чем выше степень этого единообразия. Поэтому вполне естественно, что стремление к равенству усиливается с утверждением самого равенства»[1174]. Этот вывод подтверждает тот факт, что в обществах, которые в недавнем прошлом стремились к унификации своего образа жизни (например, Восточная Германия), потребительские товары больше всего служили отличительными признаками. Предметы роскоши пользуются популярностью в Южной Корее, несмотря на тот факт – или, наоборот, благодаря тому факту, – что это одно из обществ с наиболее высоким уровнем равенства в современном мире.

Теория о роскоши, поддерживающей неравенство, в Соединенных Штатах считается практически истиной, хотя в действительности потребительские культуры развиваются самыми разнообразными способами. В современных капиталистических сообществах самая высокая задолженность частных лиц встречается не только в странах с высоким уровнем неравенства и слабой социальной системой, но и в странах, где царит равенство и хорошо развита система социального обеспечения, например в Дании. Отличие датчан в том, что они счастливы, несмотря на свои долги – они всегда занимают первые строчки в международных исследованиях на тему счастья. Датчане отправляются спать спокойно, уверенные, что государство о них позаботится, если, проснувшись утром, они вдруг обнаружат, что остались без гроша. Эксперты англоязычного мира нередко указывают на отсутствие показного потребления в Скандинавии, однако подобные заявления, вероятно, в большей степени связаны с неумением этих экспертов считывать местные коды, чем с фактическим отсутствием какого-либо соревнования. Скандинавы тратят деньги на летние коттеджи, дизайн интерьера и люксовую лыжную мазь, а не на часы и кроссоверы. «Лихорадка по роскоши» – это не какая-то особенная болезнь, родившаяся из неравенства в англоязычных странах. Возьмем, к примеру, Францию, одну из тех стран, которой пока удалось избежать роста неравенства в доходах. Настоящий французский миллионер тратит в год $30 000 на предметы роскоши, что на $8000 больше, чем тратит американский миллионер с таким же доходом[1175]. Но теория, связывающая роскошь и неравенство, утверждает обратное.

Когда мы говорим о роскоши, мы по сути имеем дело с несколькими рынками. К высокорентабельному рынку относятся товары класса «люкс», вроде автомобилей «порше» и украшений от Tiffany, и он связан со взлетами и падениями биржи[1176]. Брендовые сумки и часы находятся на следующей ступени и образуют более сегментированный рынок со своей логикой. Приобретение товаров на этом рынке уже давно не связано в первую очередь с подражанием самым богатым. Скорее оно имеет отношение к чувству принадлежности мировому «современному» среднему классу, к желанию приобщиться к вертикали иерархии, а не выделиться в ней. Вот еще одна причина популярности люксовых брендов на азиатских рынках, в том числе и в Китае с его недосягаемой нормой сбережений. Для миллионов офисных работников пойти на работу с люксовой сумкой и в брендовых очках значит обрести чувство единения с современным миром. По данным Европейского союза, три четверти всех сумок класса «люкс», проданных в 2006 году, были подделками; в одной только Италии было конфисковано 89 миллионов подделок в том же году[1177]. Роскошь, так же как потребление в более широком смысле, только выиграла от стирания границ между классовыми различиями во вкусах, начавшегося с 1950-х годов. Раньше роскошные вещи означали престиж: они сообщали всем о статусе своего владельца. Сегодня дело уже не во владении как таковом, а в приобретаемых таким образом эмоциях[1178]. Новая роскошь – это возможность выразить себя и почувствовать себя частью определенного мира. Роскошь стала практически правом: каждый может рассчитывать на свою личную версию. В этом заключается секрет феноменального роста таких люксовых компаний, как LVMH – в 2010 году ее выручка составила €20 миллиардов, треть этой суммы пришла из Азии. Продажа товаров миллионам больше не несет смерть эксклюзивности бренда. И едва ли рост равенства изменит эту ситуацию.

Оглядываясь назад, на развитие потребительского кредита в течение последнего столетия, нельзя не отметить, насколько успешно большинство людей справились с ростом кредитов. Эксперты в 1900 году в один голос заявляли, что долг означает нравственное разложение, социальное падение и банкротство. Некоторые современные авторы продолжают считать, что изобилие ослабило врожденную склонность людей к сдержанности и сегодня им уже не угнаться за постоянным потоком новинок[1179]. Это с трудом можно отнести к кредиту. Люди доказали, что в большинстве случаев подобная нравственная критика неуместна. На каждую покупку, изъятую в связи с неуплатой, приходятся тысячи машин, телевизоров и домов, за которые заплатили честным образом. Кредит направил людей в сторону владения. А чтобы платить ежемесячно за ипотеку или рассрочку, нужно уметь планировать и быть дисциплинированным. Сегодня число грабителей-ростовщиков и компаний, предлагающих краткосрочные кредиты, намного меньше, чем столетие назад. Однако тем немногим, кто сегодня кубарем скатился с кредитного эскалатора, гораздо труднее обходиться без нового кредита, чем было сто лет назад, так как многие особенности современной жизни зависят от благополучной кредитной истории. Таков один из первых признаков поляризации современной культуры потребления.

«Общество замедления времени» (англ. The Society for the Deceleration of Time) было основано в Клагенфурте, Австрия, в 1990 году и заслуживает внимания не только из-за своего креативного названия, но и благодаря одной из наиболее ярких попыток совершить революцию в поведении людей. В центрах городов активисты сообщества создавали своеобразные «ловушки для лихачей», чтобы замедлить движение людей по тротуарам. Активисты останавливали пешеходов, которые шли слишком быстро, и символически их наказывали: торопыгам вручали игрушечную черепашку, вместе с которой те должны были медленно пройти 50 метров, и лишь после этого они могли продолжать идти дальше по своим делам. «Замедлители» на удивление быстро изобретали все новые способы снизить высокий темп городской жизни; однажды они выставили в центре города сотни шезлонгов, чтобы устроить коллективную сиесту[1180]. Большинству читателей, впрочем, может показаться, что австрийским городам стоило бы, наоборот, ускориться, а не замедляться: по результатам исследований, австрийцы ходят по улицам медленнее, чем какая-либо другая европейская нация[1181].

Черепаха с давних пор является символом мудрой, размеренной жизни. В 1830-х годах фланеры начали разгуливать по улицам Парижа с живыми черепахами на поводке, чтобы продемонстрировать, какое удовольствие они получают от бесцельной прогулки по городу[1182]. Возвращение черепашки в 1990-х годах было частью более масштабного, глобального беспокойства из-за того, что к концу ХХ века темп жизни достиг своего пика. Век, который начался с обещаний, что бытовая техника сэкономит время и его будет вдоволь, закончился воплем об «остром дефиците времени». В 1900 году скорость означала современность, движение, жизнь[1183]. Филиппо Томмазо Маринетти и другие футуристические деятели искусства боготворили ее. Медлительность – удел деревенщин, считали они. Сегодня же скорость, наоборот, приобрела оттенок невежественности. «Быструю жизнь» критикуют во всех ее проявлениях: будь то фастфуд, фастфэшн, «быстрый» дизайн, туризм, музыка или секс. В 2005 году художник Охад Фишоф совершил «медленную прогулку» по Лондонскому мосту, чтобы отпраздновать пятилетие Longplayer («Долгоиграющая») – музыкальной композиции, которая будет играть до конца тысячелетия (созданное в 2000 году Джемом Файнером, это произведение запрограммировано сочинять само себя. – Прим. ред.). Его демонстрация продлилась 9 часов 43 минуты и 25 секунд.

Медленное движение становится все более популярным, его приверженцами стали тысячи участников акции «Верни себе свое время» (Take Back Your Time Day) в США и Канаде, а также несколько сотен членов «Медленного клуба» в Японии. «Медленная пища», еще одна активистская группа, родилась в 1989 году, когда McDonald’s воздвиг свой очередной ресторан прямо у подножия Испанской лестницы в Риме. С тех пор изначальный акцент на удовольствие от еды сместился в сторону экогастрономической политики устойчивого и ответственного потребления. В настоящий момент в «Медленной пище» состоят 100 000 человек в 153 странах. Партнерское движение «Медленный город» (Cittaslow) возникло в 1999 году, и к моменту написания этих строк к нему уже присоединились 190 городов, начиная с Гулвы в Австралии и заканчивая Мунгией в Испании; символ этого движения – улитка[1184]. Философия (и, надо заметить, взгляд на историю) этих групп довольно проста: как гласит манифест «Медленной пищи», ХХ век «сначала изобрел автомобиль, а потом по его образу и подобию перекроил весь свой образ жизни. Скорость стала нашими оковами… Хомо сапиенс должен вновь обрести мудрость и вырваться из объятий скорости, которая толкает его на путь вымирания»[1185].

Никто не спорит с беспрецедентностью ускорения современной жизни, однако едва ли оно началось в ХХ столетии. Еще в 1874 году Фридрих Ницше говорил об «излишней суете и торопливости жизни» и «потере умения думать и простоты»[1186]. Да и он не был первым, кто утверждал подобное. Двумя поколениями ранее Алексис де Токвиль, путешествующий по Америке, поражался тому факту, что «американец» всегда куда-то спешит: «Он так торопится прикоснуться ко всему, что его окружает, будто постоянно боится умереть раньше времени и не успеть насладиться окружающими его вещами»[1187].

Ускорение жизни обусловлено тремя главными факторами. Первый из них – технологический прогресс: двигатели, Интернет, поезда, самолеты и автомобили. По самым скромным подсчетам, скорость коммуникаций возросла в 10 000 000 раз в ходе ХХ века[1188]. Второй фактор – культурный: нам кажется, что мир стал двигаться быстрее. Соблазнительно думать, что наше ощущение ускорения тоже дитя технологических преобразований, однако оно связано с кое-чем другим. Открыв в XVIII веке прогресс, современные сообщества трансформировали свое восприятие времени: если раньше оно представлялось в виде колеса, вращающего прошлое, настоящее и будущее по кругу, то теперь мы стали ощущать время как стрелу, а будущее – открытым и непредсказуемым. И третий фактор связан с тем, что сама наша жизнь ускорилась, особенно за последние полвека; теперь мы чаще меняем места работы и спутников жизни, и наше восприятие самих себя меняется чаще[1189].

Поиск истинного взаимодействия всех трех факторов не является задачей данной книги. Однако нам любопытно узнать, насколько наша роль потребителей повлияла на то, как мы используем и ощущаем время. Одним словом, заплатили ли мы за изобилие нехваткой времени? На этот вопрос существует два утвердительных ответа, несколько, впрочем, разнящихся. Одни считают время жертвой неуемного потребления. Люди в обществах изобилия стремятся выжать максимальную выгоду из каждого рабочего часа, при этом каждый час становится дороже и на свободное время смотрят с точки зрения упущенного дохода. Пытаясь как-то компенсировать упущенную выгоду, люди стремятся извлечь больше пользы из свободного времени, поэтому потребляют больше вещей, при том делая все поверхностно. Виды деятельности, которые требуют времени и навыков, заменяются растущей горой новых вещей, которые помогают испытать чувство постоянного удовлетворения. Назовем эту теорию синдромом ребенка в кондитерском магазине. Второй положительный ответ уходит чуть глубже. В обществе потребителей, где товары покупают ради статуса, а реклама повсюду, люди привыкают хотеть больше и больше. Они обменивают свободное время на большее количество рабочих часов, чтобы быть в состоянии удовлетворить свои растущие материальные запросы. Получается некая форма добровольного рабства. В результате страдает как качество, так и количество свободного времени. Людям приходится бежать быстрее и дольше, чтобы «прокормить» свое привыкшее к неразумному потреблению эго. Назовем эту теорию синдромом белки в колесе. Так насколько каждый из ответов на заданный нами вопрос близок к истине?[1190]

Британец, родившийся в 1840-е годы, тратил 124 000 часа на работу в течение сорока лет своей рабочей деятельности. Его прапраправнук, уходя на пенсию в 1981 году, также имел за плечами сорок лет трудового стажа, однако общая сумма отработанных им часов составляла всего лишь 69 000. Также ему с большой вероятностью предстояло прожить на двадцать лет больше своего предка. В то время как его прапрапрадедушка проводил половину времени, свободного ото сна, за работой, он тратил на работу лишь 20 % этого времени[1191]. Эти данные о сокращении рабочих часов настолько красноречивы, что совершенно непонятно, как мы сегодня можем сомневаться в том, что ХХ век стал настоящей революцией досуга? И тем не менее природа этой революции и само ее наличие до сих пор являются предметом жарких споров. Нет ничего удивительного в том, что трансформация, затронувшая работу и свободное время, подвергается критике в первую очередь со стороны самого главного из всех обществ изобилия – Соединенных Штатов.

Оптимисты могут ссылаться на данные о рабочем времени, собранные Ангусом Маддисоном, одним из основателей истории в числах. В 1900 году американский рабочий трудился 2700 часов в год. К 1980-м годам это число составляло уже 1600 часов. Однако в 1991 году социолог Джульет Шор вывела статистику и для пессимистов. Она обнаружила, что начиная с 1960-х годов американцы, вместо того чтобы больше радоваться жизни и наслаждаться большим количеством свободного времени, стали больше работать и чувствуют себя более несчастными. Теория Шор является интерпретацией синдрома белки в колесе, но с новыми аргументами. Культура многочасовой работы, утверждала она, берет начало в среде американских капиталистов: им было гораздо проще эксплуатировать и контролировать сотрудников с полной занятостью, чем мобильных сотрудников, работающих неполный рабочий день. Рабочие, которые в иных обстоятельствах могли бы предпочесть досуг, купились на более высокую зарплату. Со временем они загнали себя в потребительскую ловушку под названием «работай и трать».

Большинство ученых, занимающихся изучением использования времени, увидели в пессимистическом исследовании Шор нестыковки. Джон Робинсон и Джеффри Годби продемонстрировали, что рабочие часы действительно сократились между 1965 и 1985 годами на семь часов для мужчин и шесть часов для женщин. В 1985 году среднестатистический американец тратил сорок часов на работу в неделю. Исследователи также не увидели гендерной «пропасти в досуге», о которой говорила пессимистическая теория. Женщины больше не несли двойной или тройной нагрузки (кухня, дети и работа), стремясь обеспечить мужа как можно бо́льшим количеством свободного времени. Зарождалось «бесполое общество», в котором мужчины и женщины проводят время примерно одинаково[1192].

Какая же из версий достоверна? Не в последнюю очередь столь разные интерпретации связаны с разными методами проведения опросов. Шор основывала свое исследование на субъективных оценках. Да, американцы действительно ощущали, что выматываются на работе – никто не спорит с тем, что в Соединенных Штатах, как и в развитых странах вообще, число людей, считающих жизнь сплошным стрессом, неуклонно росло начиная с 1970-х годов[1193]. Однако наше субъективное восприятие, к сожалению, очень плохой судья в отношении времени. «Чем счастливее момент, тем короче он нам кажется», – утверждал Плиний Младший 2000 лет назад[1194]. Неудивительно, что чем больший стресс испытывают люди, тем более длинным кажется им рабочий день; если следовать только субъективным оценкам людей о том, сколько времени они тратят на то или иное занятие, получится, что в сутках больше 24 часов. Более правильным будет попросить респондентов завести дневник и четко фиксировать в нем свои занятия и время, ушедшее на них. Как раз этим методом воспользовались Робинсон и Годби. Дневники помогли соотнести реальность и ощущения: на самом деле люди работали меньше, чем им казалось.

Мы должны определиться не только с количеством времени, но и с тем, о чьем именно досуге мы ведем речь. Статистика Маддисона, к примеру, показывает увеличение свободного времени с точки зрения рабочего. То есть данные справедливы в отношении взрослого мужчины на оплачиваемой работе. А вот если речь пойдет о женщине, о безработном или о тех, кто младше 14 или старше 65, то уже далеко не все будет так очевидно. Более того, работа и досуг – далеко не всегда личное дело каждого. Большинство людей (по-прежнему) живут в семьях, среди членов которых неравномерно распределены оплачиваемая работа, неоплачиваемая работа и досуг. Если мистер Смит будет по пятницам возвращаться с работы на один час раньше, это практически не повлияет на общее количество свободного времени семьи, ведь миссис Смит все равно тратит дополнительный час, чтобы накормить его ужином. Досуг одного человека может означать увеличение работы для другого. Впрочем, необязательно. Если мистер Смит поможет своей жене и помоет посуду (30 минут), каждый из них получит дополнительные полчаса свободного времени и бесценную гармонию. На свободное время важно смотреть не в общем, а учитывая то, как оно распределяется между членами семей. Вот почему, прежде чем выносить вердикт революции досуга, необходимо оторвать взгляд от конкретного рабочего и взглянуть на общество в целом.

Благодаря труду экономистов Валери Рамей и Невилла Фрэнсиса, которые провели подробный анализ распределения времени, мы имеем возможность проследить, как менялось соотношение работы и досуга в Соединенных Штатах на протяжении ХХ века[1195]. Наряду со временем, затраченным на оплачиваемую работу, ученые проанализировали также неоплачиваемую работу («домашние дела» – готовку, уборку и так далее), а также учебу. В их исследовании участвовали подростки, пожилые люди, а также государственные служащие, например солдаты или учителя. Полученные результаты указывают на несколько поразительных долгосрочных тенденций. Действительно, начиная с 1930-х годов мужчины стали тратить меньше часов на оплачиваемую работу, чего не скажешь о женщинах – они, наоборот, стали тратить на нее больше времени. Суммировав все эти изменения, мы получим, что в 2005 году оба пола в возрасте от 25 до 54 лет в среднем работают столько же часов, сколько они работали в 1910 году, а именно 31 час в неделю. Что касается досуга, то здесь картина смешанная. В 2005 году американцы (старше 14) в целом имели в неделю на 4 часа свободного времени больше, чем их предшественники век тому назад. Однако некоторым отдельным поколениям повезло намного больше, чем другим. Молодежь (от 14 до 17 и от 17 до 24) приобрела 5 часов дополнительного свободного времени, а пожилые (65+) – целых 14 часов. В выигрыше оказались все, кроме тех, кто был старше 25 и младше 54. В 2005 году они имели примерно такое же количество свободного времени, как и люди их возраста в 1900 году. Однако если присмотреться к цифрам более внимательно, можно заметить интересные отклонения от общих тенденций. Хотя у людей зрелого возраста также произошли революционные изменения в количестве свободного времени, однако в 1980-х годах они пошли на убыль. 1980 год стал пиком досуга 40–50-летних. Они приобрели целых пять часов свободного времени по сравнению с 1910 годом. В тот момент они не отставали от молодежи, но между 1980 и 2005 годами все же растеряли все дополнительные часы.

Среднее количество часов работы и отдыха для всех жителей США старше 14 лет, 1900–2005

Источник: V. A. Ramey and N. Fransic «A Century of Work and Leisure», American Economic Journal: Macroeconomics 1, № 2 (2009): стр. 189–224

Среднее количество часов отдыха в неделю у мужчин в зависимости от возраста в США, 1900–2005

Источник: V. A. Ramey and N. Fransic «A Century of Work and Leisure», American Economic Journal: Macroeconomics 1, № 2 (2009): стр. 189–224

Джон Мейнард Кейнс мечтал о том, что благодаря более высокой продуктивности люди к 2030 году будут иметь в распоряжении дополнительные 20 часов свободного времени. Очевидно, что до этой утопии нам еще далеко. Однако будет также неверно утверждать, что революции свободного времени вообще не произошло или что рабочие 1930-х годов отказались от свободного времени в обмен на товары и более высокие зарплаты[1196]. Вплоть до 1970-х годов американцы всех возрастных групп наслаждались свободным временем и работали меньше. Рост потребления, таким образом, не связан с уменьшением свободного времени. Бо́льшая часть ХХ века доказывает, что все происходит с точностью до наоборот.

Среднее количество часов отдыха в неделю у женщин в зависимости от возраста в США, 1900–2005

Источник: V. A. Ramey and N. Fransic «A Century of Work and Leisure», American Economic Journal: Macroeconomics 1, № 2 (2009): стр. 189–224

Получается, что раз после 1970-х годов свободное время стало уменьшаться, правы все-таки пессимисты? На самом деле это не совсем так. Американские женщины (в возрасте от 25 до 54) в 2000 году на 11 часов больше тратили на оплачиваемую работу, чем в 1970 году. Логично предположить, что эти часы были отняты у свободного времени. Однако случилось нечто весьма интересное: их свободное время сократилось при этом всего лишь на 5,5 часа. Другими словами, свободное время не сдало свои позиции. Женщины не обменивали его на более высокие заработки, по крайней мере не в отношении 1:1. Но если в сутках всего лишь 24 часа, то откуда могло взяться время, которое женщины теперь использовали для работы в офисе? Это то самое время, которое раньше они проводили в резиновых перчатках со швабрами и тряпками. После 1960 года количество времени, которое женщина тратила на домашнюю работу, сократилось больше чем на 11 часов. Им начали оказывать поддержку мужья и партнеры: начиная с 1970 года американец зрелого возраста тратил дополнительные пять часов в неделю на работу по дому. Это отчасти объясняет то, почему в эти годы притормозила революция досуга для мужчин работающего возраста; кроме того, именно в эти годы начали появляться жалобы на чрезмерный стресс. Многие мужчины инвестировали часы, освободившиеся от работы в офисе, в работу по дому, а не в свободное время. Получается, что оплачиваемая работа подарила женщинам ту возможность, которую им напрасно обещали производители пылесосов, стиральных машин и других бытовых технологий, а именно возможность сэкономить время на домашних делах[1197]. Однако стоит отметить, что когда время на готовку и уборку сократилось, время, потраченное на уход за детьми, увеличилось.

Было бы слишком примитивно решить, как делают некоторые экономисты, что труд по дому можно просто заменить различными товарами и услугами, купленными в магазине[1198]. Несмотря на тот факт, что семьи с двумя работающими родителями действительно чаще покупают готовую пищу, чем сами ее готовят, они не смогли полностью отказаться от остальных домашних дел, в том числе и от заботы о детях. Удивительно, но в 2000 году американская семья тратила те же 22 часа на домашние дела, что и в 1900 году – несмотря на то, что теперь в ней было меньше детей. Впрочем, раз семьи стали меньше, работы каждому члену семьи прибавилось. Вместо того чтобы заменить одно другим, современные семьи покупают больше товаров и услуг и работают по хозяйству. Если бы людям платили за работу по дому, сегодня этот доход мог бы составить 22 % от ВВП США; а если добавить к этому работу, которую выполняют посудомоечные машины и другая бытовая техника, то цифра взлетела бы до 30 %[1199]. То, что сокращение часов неоплачиваемой работы с 1970-х годов происходило одновременно с популяризацией менее официального стиля одежды и походов в ресторан, далеко не случайно. Если бы люди решили передать еще больше неоплачиваемой работы «в руки» рынка или приняли более низкие стандарты комфорта и чистоты, то свободного времени у них стало бы намного больше; в общем и целом работа по дому оказалась таким же препятствием для революции досуга, как и обыкновенная оплачиваемая работа.

Возможно, говорить о «бесполом обществе» еще рано, ведь женщины по-прежнему выполняют две трети всей домашней работы, а мужчины скорее присмотрят за собакой, чем за детьми. И все же пропасть между американскими мужчинами и женщинами в вопросах использования времени сократилась, и нечто подобное происходит также в Европе и Канаде[1200].

Тем не менее данная демократическая тенденция врезается в новые классовые различия. В 1950-е годы социологи начали замечать, что простые американцы работают меньше и больше стремятся к свободному времени, чем их боссы. Начальники предпочитали демонстрировать свою важность долгими вечерами в офисе и огромным количеством телефонов на рабочем столе. Занятость сигнализировала о статусе. Дневники по использованию времени демонстрируют, что с тех пор пропасть между этими двумя категориями населения только увеличивалась. Образование, кстати, отлично коррелирует с количеством свободного времени: чем лучше у американца первое, тем меньше у него второго. Между 1965 и 1985 годами выпускник старших классов приобрел почти семь часов дополнительного свободного времени, в то время как выпускник университета за этот промежуток не приобрел ничего. Увеличившиеся часы работы стали уделом мужчин и женщин с высшим образованием. Люди с разным уровнем образования в итоге имели не только разный доход, но и разное количество свободного времени. У тех, кто зарабатывал много, было на четыре часа меньше свободного времени, чем у рабочих с низким доходом. Бедные превратились в новый праздный класс, богатые – в новый рабочий[1201].

Теории общества потребления нередко кладут свободное время и работу на разные чаши одних весов: чем важнее одно, тем менее важным кажется другое. Однако за последнее столетие увеличение количества свободного времени – даже самое скромное – сопровождалось усилением важности работы как источника богатства. В 1900 году богатым считался тот, кто имел загородный дом или получил наследство. Сегодня богатство зависит от зарплаты и квалификации – поэтому все так радуются премиальным и рвутся в университеты. В ходе ХХ века успех стал все чаще зависеть от человеческого капитала[1202]. Работать дольше каждый день – вот один из способов его «сколотить». Так праздность оказалась принесена в жертву карьере.

«Крайняя занятость, – писал Роберт Льюис Стивенсон в 1877 году, за семь лет до того, как он прославился своим «Островом сокровищ», – в школе, колледже, церкви или на рынке есть симптом недостатка жизненных сил; и способность праздно проводить время означает широкий ум и развитую самодостаточность»[1203]. Большинству читателей идея о том, что праздность создает личность, наверняка покажется неправильной. Надо признать, что самому Стивенсону удалось совместить праздность с написанием тринадцати романов, шести книг о путешествиях, собрания эссе и стихотворений, с сочинением музыки – он играл на флажолете (инструменте, похожем на флейту), – а также с путешествиями к берегам Северной Америки и Самоа, где он вырубил деревья и построил дом, и все это он успел за довольно короткую жизнь: смерть настигла Стивенсона в возрасте сорока четырех лет. Кейнс также не видел в работе ничего хорошего. По его мнению, богатые, если они работают, движимы лишь алчностью, а бедные – стремлением выжить. То, что работа может приносить удовольствие и быть предметом гордости, ускользнуло от его взора[1204]. В постиндустриальном обществе менеджеры и квалифицированные специалисты проводят больше времени в офисе, чем их коллеги двумя поколениями ранее. Отчасти они делают это из-за того, что сегодня работа приносит больше удовлетворения – le bonheur du travail, как говорят французы[1205].

«Трудолюбивые американцы» и «ленивые европейцы» – сегодня это почти клише. В 2006 году финансовый гигант UBS указал более долгое рабочее время в качестве причины, объясняющей, почему американская экономика растет быстрее[1206]. Однако последовавшая рецессия продемонстрировала, что это было не так. На первый взгляд, цифры говорят сами за себя. По данным ОЭСР, в 2005 году американцы работали в среднем 1800 часов, британцы –1680 часов, французы – 1550 часов, а нидерландцы, немцы и жители скандинавских стран – около 1400 часов[1207]. Введение 35-часовой рабочей недели во Франции в 2000 году стало вишенкой на торте. В Германии количество оплачиваемых дней отпуска возросло с 23 дней в 1970-х годах до 31 дня в 2010-м; американский работник мог считать себя счастливчиком, когда после 20 лет работы получал 19 дней оплачиваемого отпуска. С чем связаны эти различия? Одна теория объясняет их глубинной пуританской рабочей этикой американцев. Такое объяснение кажется сомнительным. В 1950-х годах Дэвид Рисмен, внимательно наблюдавший за изменениями в обществе, говорил о том, что в Америке совершается настоящая «антипуританская революция», так как свободное время, некогда «побочная выгода», теперь вытесняло «саму работу с пьедестала сознательности и важности»[1208]. Американцы в начале 1980-х годов были ленивее европейцев. То, что все вновь изменилось за последние годы, связано с усилением профсоюзов, ростом качества государственных услуг и активной социально-демократической политикой в старушке Европе.

На самом деле количественные различия между нациями скрывают больше, чем объясняют. Говорят, что американцы якобы предпочитают доход и потребление досугу, а вот европейцы готовы быть чуть беднее, но иметь при этом больше свободного времени. Однако это различие весьма относительно. Австралийским аборигенам, которые предпочитают работать только 3–4 часа в день, эти две будто бы противоположные ситуации покажутся почти идентичными вариациями одного и того же принципа распределения времени[1209]. Стоит отбросить национальные стереотипы, и можно сразу увидеть больше параллелей. В 1941 году лишь 3 % американцев в возрасте 65 лет называли свободное время главной причиной, по которой они решили оставить ряды рабочей силы. К началу 1980-х годов о свободном времени говорил уже каждый второй[1210]. Другими словами, пожилые американцы не сильно отличаются от европейцев. Да и у европейцев можно наблюдать многие из тенденций, которые обычно приписывают исключительно американцам. Пусть официальные часы работы в Европе короче, но занятость и сверхурочные здесь тоже растут, и таким образом различия между длительностью рабочей недели и свободными от работы выходными в Америке и Европе стираются. В Германии число людей, работающих по вечерам, выросло после 1995 года с 23 % до 30 %; в 2007 году 40 % регулярно работали по субботам, 20 % – по воскресеньям[1211]. В Нидерландах за последнее поколение оплачиваемая работа забрала у свободного времени почти четыре часа в неделю[1212]. Гендерные различия в отношении свободного времени и неоплачиваемой работы сократились, хотя в Италии и Испании они по-прежнему велики[1213]. Одной из причин, по которой число рабочих часов в Соединенных Штатах больше, является тот факт, что во Франции или Германии меньше тех, для кого оплачиваемая работа стояла бы на первом месте в жизни. Это не означает автоматически, что у последних море свободного времени. Например, они чаще готовят. Если мы добавим в список рабочих часов время, потраченное на неоплачиваемую работу, то разница между европейцами и американцами сразу сократится на 10 %[1214]. А испанцы вообще полностью сравняются с последними.

Но самое главное заключается в том, что в Европе тоже произошла классовая поляризация времени, подобная той, что имела место в Соединенных Штатах. В сегодняшней Германии более половины людей, занимающих высокие должности, работают больше 40 часов в неделю; пятая часть всех состоятельных людей трудится больше 48 часов. Для людей, занимающих более скромные должности, работать по 35 часов и меньше является нормой. В 1961 году в Великобритании мужчины с более скромным образованием и опытом работали больше, чем их более образованные коллеги. Спустя сорок лет ситуация поменялась. Среднестатистический британский менеджер ежегодно отказывается от четырех дней своего законного отпуска[1215].

Все это означает, что образование, пол и семья гораздо больше влияют на досуг, чем тот факт, что человек живет в Соединенных Штатах, в Швеции или во Франции. В вопросе распределения времени генеральный директор из Стокгольма или Парижа ближе к своему коллеге из Нью-Йорка, чем к местному почтальону. Во всех странах наличие детей отрицательно сказывается на количестве свободного времени; родителей-одиночек это касается в первую очередь. Именно социальные роли все чаще определяют то, сколько у человека свободного времени. А вот национальная политика значит намного меньше.

Одна группа социологов попыталась выяснить, сколько свободного времени было бы у людей, если бы они работали только для того, чтобы заработать на прожиточный минимум, а дома занимались бы только самыми необходимыми делами[1216]. Наряду с «дискреционным доходом» у людей есть «дискреционное время» – спрятанный резерв, из которого его можно черпать. У кого-то его больше, у кого-то меньше. Одинокий взрослый без детей приобретает примерно 11 часов дискреционного времени, когда вступает в брак и начинает делить обязанности по дому с супругом или супругой. Когда рождается первенец, работающая пара родителей теряет от 7 (Швеция) до 13 часов (Соединенные Штаты). Развод отбирает у финской матери 23 часа, у американской – 33 часа. Эти цифры позволяют нам сделать вывод, что нехватка времени менее ощутима в скандинавских странах с развитыми системами социального обеспечения, чем в либеральной Америке; в то же время французы имеют еще меньше потенциально свободного времени.

В реальной жизни у времени, в отличие от денег, конечно же, отсутствует «дискреционность» в чистом виде. Она не выражается в долларах и фунтах, но она связана с привычками, последовательностью действий и их координацией. Если свалить все в кучу, можно серьезно ошибиться в расчетах. Однако концепция дискреционного времени позволяет отличать тех, кто отказывается от свободного времени добровольно, от тех, кто вынужден от него отказываться. Те, кто зарабатывает в два раза больше других, жалуются на то, что у них нет времени, однако если бы они захотели, они смогли бы воплотить мечту Кейнса в реальность. И хотя, конечно, нельзя считать их полноправными властителями своей судьбы, все же считать их жертвами из-за нехватки времени довольно сложно. Настоящие заложники ситуации – родители-одиночки. Интересный факт: европейцы – неважно, живут ли они в процветающей Швеции или в корпоратистской Франции, – в точности так же, как американцы, не умеют превращать дискреционное время в досуг. Швед мог бы иметь в распоряжении 85 дополнительных часов свободного времени в неделю, не став при этом бедняком. Но в реальной жизни он довольствуется всего лишь 30 часами. Схожим образом среднестатистический американец, немец и француз жертвуют 46 часов потенциального свободного времени в неделю. Поэтому не стоит преувеличивать различия между «любящими досуг» европейцами и «энергичными» американцами.

Как ни крути, большинство людей общества изобилия не согласны довольствоваться удовлетворением только базовых потребностей. Дауншифтинг остается выбором меньшинства[1217]. Люди не считают огромное количество свободного времени достойным приобретением, если ради этого им придется жить в более скромном жилище, носить поношенную одежду, не иметь возможности обновить мебель, отказаться от машины, самых последних технологических новинок и экзотического отпуска. Возникает вопрос: а правилен ли выбор в пользу последнего? Или подобное распределение времени все же делает людей менее счастливыми и было бы лучше выбрать свободное время? Чтобы ответить на эти вопросы, необходимо разобраться с таким понятием, как благополучие, и методами для его измерения. За последние десятилетия было проведено немало исследований с целью заменить традиционный экономический показатель – валовой внутренний продукт (ВВП) – рядом альтернативных показателей для определения уровня нашего благополучия и счастья. Мы не можем уделить должное внимание всем этим серьезным работам[1218],однако хотели бы воспользоваться результатами, касающимися использования времени. Изначально исследователи стремились найти тонкую связь между доходом и счастьем в обществах изобилия. В 1974 году Ричард Истерлин в своей знаковой работе отметил, что, хотя богатые американцы были счастливее своих бедных соседей, как народ в целом они не были счастливее в 1970 году, чем в 1946 году, несмотря на тот факт, что в 1970-м они были на 60 % богаче (фактический доход). Когда базовые потребности были удовлетворены, ежегодный доход в $15 000 (по курсу 1974 года) уже не был в состоянии сделать человека более счастливым[1219].

Проведенные с тех пор исследования были более оптимистичны и доказали, что богатые страны все-таки более счастливы, чем бедные. Датчане сегодня и богаче, и счастливее, чем 40 лет назад. Ученые попытались также определить «денежный» порог, за которым деньги больше не в состоянии купить счастье. Однако, например, исследование Института Гэллапа в 2007 году обнаружило, что счастье американцев все же продолжает расти вместе с ростом дохода[1220]. Нас не должно удивлять, что счастье не так буйно цветет в развитых странах, даже когда с неба буквально падает денежный дождь. Новая машина или кухня повышают наше объективное благополучие, в то же время повышая и наши ожидания от жизни. Наше субъективное благополучие, а именно им занимается большинство исследователей, остается неизменным. Это так называемый эффект «беговой дорожки удовольствия». Также стоит отметить, так как об этом часто забывают, что ни одно из подобных исследований не доказало, что изобилие сделало нас менее счастливыми.

Конечно, можно много узнать, спрашивая людей о том, довольны ли они своей жизнью в целом. Однако наши будни состоят из сочетания разных видов деятельности, и можно узнать еще больше, если спросить людей о том, насколько приятно/неприятно им было заниматься тем или иным делом в течение дня, а затем выяснить, сколько времени они посвятили каждому занятию. Этот метод реконструкции дня был разработан лауреатом Нобелевской премии психологом Даниэлем Канеманом. Именно этот метод использовался им, его коллегой по Принстонскому университету Аланом Крюгером и еще четырьмя экспертами при проведении опросов об использовании времени и счастье во Франции и Соединенных Штатах. В 2005 году команда ученых опросила 800 женщин в не самом крупном городе США (Колумбус, штат Огайо) и столько же женщин во Франции (жительниц небольшого города Рен)[1221]. В результате получился так называемый индекс U (от англ. «unpleasant» и «unhappy» – «неприятный» и «несчастный») – «индекс мучений», показывающий процент времени, который тратится на неприятное занятие. В этом отношении обнаружилось много сходств между странами. Американки, так же как и француженки, считали секс, фитнес и прием пищи гораздо более приятными занятиями, чем работу и уход за детьми. Стоит также отметить, что просмотр телевизора оказался таким же приятным занятием, как молитва и разговор, и намного приятнее сна и похода по магазинам. Однако были найдены и серьезные отличия. Француженки чаще делали то, что им доставляет удовольствие – больше ели и да, больше занимались сексом и меньше занимались неприятными вещами – домашней работой и оплачиваемой работой. Кроме того, уход за детьми не был им так уж в тягость по сравнению с американками, что, возможно, связано с более развитой системой детских садов во Франции и наличием под рукой бабушки и дедушки.

В общем и целом отличия не такие уж существенные. Женщины в Колумбусе тратили почти на 5 % больше времени на неприятные виды деятельности, чем их подруги из Рена[1222]. Вероятно, эти цифры несколько занижены, так как не были учтены отпуска, а между тем отпуск во Франции на три недели дольше, чем в США. Исследователи решили, что отпуска – не такая важная вещь, так как по сравнению с целым годом на них уходит лишь небольшой отрезок времени. Но такой подход многое не учитывает. Ведь отпуска – это важнейшая часть жизни людей и того, как они себя воспринимают. Они заранее планируют поездки, а потом наслаждаются воспоминаниями. Во время отпуска люди меняют ритм жизни. Гораздо больше играют с детьми, едят, общаются, предположительно больше занимаются сексом, и все пережитые эмоции оказывают влияние на их жизнь, когда они возвращаются к привычным будням. Большое количество фотографий на стенах и сувениров на полках говорит о долгоиграющем влиянии отпуска на чувство удовлетворенности и счастья, и это невозможно понять и оценить, используя метод, при котором людей просят реконструировать их обыкновенный день.

Исследования, которые сравнивают то, как люди в разных странах используют и ощущают время, еще только-только начинают появляться. Здесь существует много сложностей. Что, если большая угрюмость одних наций в сравнении с другими – просто черта национального характера? Возможно также, что они получают удовольствие от других вещей.

Продолжительный обед делает француза более счастливым, однако означает ли это, что все остальные культуры могли бы (или даже должны) последовать его примеру? Интересно, что приведенное выше сравнение французской и американской культур наталкивает на мысль о парадоксальном взаимодействии между досугом и счастьем. Вспомните критиков, утверждавших, что общество изобилия «безрадостно» по своей сути[1223]. Согласно этой теории, изобилие приносит дешевые развлекательные технологии и другие «товары комфорта» и позволяет испытывать постоянное наслаждение, которое, однако, кратковременно и при этом разрушает искренние отношения между людьми. То есть люди сидят и смотрят телевизор, вместо того чтобы встретиться с друзьями. Но проранжировав занятия в зависимости от удовольствия, мы начинаем осознавать примитивность описанной выше теории. Во-первых, некоторые потребительские товары приносят больше радости, чем другие – во Франции, как и в Соединенных Штатах, просмотр телевизора опережает занятия за компьютером. Что еще более важно, французы радуются жизни, используя в равной степени и потребительские товары, и общение: они чаще смотрят телевизор и чаще занимаются сексом. Уничтожают ли потребительские товары «правильный» досуг и отношения с людьми на самом деле – это открытый вопрос, но ни в коем случае не доказанный вывод. И чтобы попытаться найти на него ответ, необходимо рассмотреть, как именно люди проводят свое свободное время.

Время и развлечения

A. Доля времени, отведенная на различные занятия в США и Франции, 2005 год

Б. U-индекс бедности в зависимости от деятельности, США и Франция, 2005*

* U-индекс отображает бедность. Чем ниже индекс, тем меньше времени тратится на различную деятельность в неблагоприятное время

Источник: Krueger et al «Time Use and Subjective Well-being in France and the US: Social Indicators Research» (2009), таблица 3.

Досуг придумали древние греки. В обществе собирателей работа и отдых были единым целым. И именно греки отделили первое от второго. Аристотель видел в досуге, наряду с мудростью и счастьем, одну из целей жизни. Досуг делает человека полноценной личностью, утверждал он. Когда есть досуг, есть время для созерцания, гражданской деятельности, появляется свобода, необходимая для объективного взгляда на мир. Совсем не случайно европейские слова со значением «школа» – англ. school, нем. Schule и ит. scuola – восходят к греческому слову schole со значением «досуг», хотя сегодняшние реалии образования далеки от греческого идеала. В отличие от наших современников, древние воспринимали досуг как нечто беспримесное и неделимое. Идея о том, что его можно измерить в часах и минутах или что у кого-то может быть больше или меньше свободного времени, удивила бы Аристотеля. Досуг и работа были понятиями, друг друга исключающими. Если вам посчастливилось обладать первым, то вы оказывались свободны от второго. Поэтому досуг одних существовал за счет рабства других. Именно поэтому в Викторианскую эпоху у «досуга» была плохая репутация, а выражение «праздный класс» зачастую звучало как оскорбление. Человек с годовым доходом в £200 000, как едко заметил викторианский историк и моралист Томас Карлейль, жил за счет работы 6666 крестьян, и с утра до ночи его единственным занятием была охота на куропаток[1224].

Индустриализация повысила продуктивность в разы, благодаря чему появилась возможность предоставить рабочим выходные. Однако прежде чем сделать это, нужно было реабилитировать досуг. До начала ХХ века досуг воспринимался как «угроза». Сумеют ли рабочие разумно распоряжаться свободным временем или будут пьянствовать и делать ставки на кровавых собачьих боях? Чтобы защитить общество от этой угрозы, принадлежавшие к среднему классу реформаторы предложили варианты «рационального отдыха», такого как чтение, развлечения в трезвом состоянии и физические упражнения. И к началу ХХ века война за досуг была выиграна. Все общества – демократические, фашистские и социалистические – решили использовать досуг как инструмент воспитания сильных граждан, хотя применять их силу каждый тип общества планировал по-своему.

Наряду с количеством свободного времени продолжали обсуждать и его качество. Очень редко сторонники досуга выступали за то, чтобы ничего не делать. «Впервые за всю историю человечества, – писал один американский комментатор в 1942 году, – досугом для отдыха и занятий искусством располагают почти все классы общества. Вместо того чтобы видеть в досуге опасность, мы должны использовать его как средство для самосовершенствования… Нам стоит уделять больше внимания играм и творческим занятиям»[1225].

Дать определение досугу не так-то просто. Досуг подразумевает выбор и возможность делать что-либо для собственного удовольствия. В 1976 году официальная британская статистика относила к досугу виды деятельности в рабочей среде, то есть клубы компаний и спортивные состязания. Тем временем оплачиваемый отпуск относился к категории рабочего времени до тех пор, пока в 1988 году его не перенесли обратно в категорию досуга[1226]. С тех пор по международному соглашению свободное время отделяют от оплачиваемой и домашней работы, с одной стороны, и от ухода за собой, с другой. Совместное европейское исследование использования времени (HETUS – harmonized European timeuse survey) рассматривает общение, развлечения, чтение, отдых и хобби как свободное время. Работа в саду, рукоделие и шопинг относятся к работе по дому, вместе с заботой о детях и уборкой, в вот принятие пищи относится к категории ухода за собой. Конечно, реальность гораздо сложнее таких жестких ограничений. Мы едим, чтобы жить, однако некоторые едят для удовольствия и любят красиво оформлять ужин или обед; если бы поглощение пищи отчасти рассматривалось как свободное время, разница между американцами и европейцами увеличилась бы в разы[1227]. Работа в саду, вязание и изготовление различных поделок в домашних условиях тоже обладают качествами досуга. Поэтому на следующих страницах мы должны учитывать это и не делать категоричных выводов. Иначе картина взаимосвязи изобилия и досуга может оказаться искаженной.

Следует отметить, что существует одно простое, но важное различие. Для экономиста частное потребление выражается в количестве денег, которое индивидуум привык тратить. Для социолога досуг – это свободное время, потраченное с определенной целью. И первое нельзя перевести во второе. Если мистер Джонс купил новую модную машину, но ездит он на ней в основном на работу, то в дневнике по использованию времени это будет обозначено как путь на работу. И наоборот, досуг может подразумевать больше или меньше потребления. Активная лыжница тратит больше денег и ресурсов, чем ее соседка, которая любит сидеть дома и читать. Поэтому утверждение, что чем больше досуга, тем меньше потребления, будь то стереотип о ленивом европейце или американце-потребителе, еще требует эмпирической проверки.

В 1927 году Лидия Люэб (Lydia Lueb) опросила 2000 работниц швейной фабрики в Вестфалии на тему того, как они проводят свободное время. В среднем эти молодые женщины работали 54 часа в неделю, в том числе и в субботу утром. Кроме того, в день они примерно 2 часа тратили на работу по дому. «Что вы больше всего любите делать в течение дня?» – так звучал один из вопросов. Большинство (41 %) назвали своим любимым занятием отдых. Четверть обозначили шитье, вязание и работу по дому, чуть меньшее число опрошенных назвали любимым занятием чтение (8 %), прогулки на велосипеде и спорт (3 %), а также развлечения (2 %). У женщин имелась неделя отпуска – половина проводила ее дома за рукоделием или в саду. Лишь каждая пятая отправлялась в короткое путешествие. И совсем немногие отправлялись в поход. В течение рабочей недели некоторые из женщин ходили плавать, однако «о спорте по выходным никто практически и не думал». Некоторые из них жили в пансионах и общежитиях при фабрике, в которых по вечерам и воскресеньям устраивали танцы и игры, а также кулинарные и швейные курсы. В зимние месяцы профсоюзы организовывали спектакли и вечера песни для своих членов. Для большинства воскресенья проходили следующим образом: утром в церковь, затем работа по дому и обед. После обеда гуляли, ходили в гости к друзьям и родственникам. Некоторые играли на каком-нибудь музыкальном инструменте или репетировали роли в пьесе. Кто-то ходил на экскурсии, которые проводили их клубы песни. Тем не менее больше всего они ценили возможность поспать и отдохнуть[1228].

Перенесемся в Европу 2000-х – и сразу окунемся в совершенно другую «временную» атмосферу. У немки свыше пяти часов свободного времени в день, у норвежки – почти шесть. У мужчин в среднем на полчаса больше. Примерно два часа в день тратятся на просмотр телевизора – треть всего свободного времени в Германии, больше половины в Венгрии. Это единственное крупное изменение в использовании времени. Тем, чем для рабочих Вестфалии был отдых, стал для современных европейцев телевизор. Однако другие виды деятельности усложняют общую картину. Добрая половина всех европейцев в 2000-х ежедневно тратила час или больше на общение. Чтение тоже по-прежнему пользовалось популярностью, в особенности в Северной Европе. Четверть всех европейцев тратила полчаса в день на спорт и прогулки. Занятия, связанные с культурой (от 5 до 14 минут в день), оказались на последнем месте, однако это объясняется тем, что мы имеем дело со средними показателями, а люди не ходят в театр или музей каждый день. На работу в саду пришлось от десяти до тридцати минут в день, на шопинг – полчаса[1229].

Конечно, эти два исследования не позволяют нам провести строгое сравнение; первое исследование рассматривало только женщин из рабочего класса, а не население в целом. Национальные исследования по использованию времени появились лишь в 1960-х. И все же, сопоставив результаты этих исследований, мы сможем увидеть важнейшие изменения в качестве времени, его ритме, скорости и количестве занятий. Во-первых, в 1920-е годы было совершенно естественным относить работу по дому и рукоделие к «свободному времени»; и правда, четверть молодых женщин называла эти виды деятельности своими любимыми занятиями. К 2000 году подобные занятия были низведены до категории «неоплачиваемой работы». Во-вторых, количество занятий выросло в геометрической прогрессии. Женщины в Вестфалии 1920-х годов либо ходили в бассейн, либо вообще не занимались спортом. Их правнучки могли выбирать между футболом, волейболом, теннисом, дзюдо и катанием на лыжах. И в-третьих, более высокий уровень активности связан с более высокой мобильностью. Как правило, за исключением прогулок, всеми остальными видами досуга в 1920-х занимались в определенном месте: у себя дома или в пансионе. Сегодня европейцы по-прежнему проводят две трети досуга у себя дома, однако начиная с 1960-х они демонстрируют возросшую активность за его пределами; в 1961 году взрослый британец тратил 87 минут в день на шопинг и досуг вне дома; спустя сорок лет это количество времени возросло до 136 минут. Во Франции в 1973 году больше трети граждан вообще никуда не выходили по вечерам; спустя поколение таких людей стало меньше – уже всего одна пятая опрошенных[1230]. Вестфальские работницы вообще никогда не ужинали в ресторане, так как они ели либо дома, либо на работе; их 90-минутный перерыв на обед показался бы большинству сегодняшних работников чем-то совершенно непостижимым, по крайней мере тем, кто живет не во Франции.

Занятия мужчин от 20 до 74 летв свободное время в Европе, 1998–2002 годы

Источник: ЕВРОСТАТ, 2004

Наконец, количество занятий в свободное время. В 2000 году европейцы не только стали подолгу смотреть телевизор – они также наполнили свой день гораздо бо́льшим количеством видов деятельности по сравнению со своими предшественниками. За последние три десятилетия время на чтение немного сократилось[1231], зато в разы возросло время, потраченное на походы в музеи и просто развлечения по вечерам. Несмотря на то что общение перестало быть доминирующей частью, которой оно было столетие назад, оно по-прежнему играет важную роль в повседневной жизни. В прошлом было меньше свободного времени, но и оно всегда было предсказуемо и последовательно распределено: утром – в церковь, потом работа по дому, обед и послеобеденная прогулка. Сегодня у человека больше свободного времени, однако оно менее структурировано, и возможностей провести его тоже гораздо больше, причем каждый вид деятельности требует больше времени и пространства. Посещение спортзала нужно спланировать так, чтобы успеть отвезти детей на урок музыки и заехать в супермаркет. Сегодняшние европейцы используют автомобиль больше для своих личных нужд, чем просто как средство перемещения до работы[1232]. Одновременное повышение физической мобильности и уменьшение коллективных, предсказуемых ритмов привели к тому, что семьи теперь должны сами организовывать свой досуг. Свободное время, как любое время вообще, подразумевает искусственное упорядочивание неструктурированной реальности. Когда-то люди ориентировались по звону церковных колоколов и фабричным часам, теперь ориентиром все больше становится семейный распорядок. Современные информационные технологии позволяют нам подстраивать время под себя – мы можем заранее записать фильм на диск или нажать на паузу, когда смотрим прямой эфир. Однако высвободившееся при этом время заполняется другими видами деятельности, что сокращает промежутки между задачами. То же самое и в оплачиваемой работе (где начиная с 1960-х почти полностью исчезли перерывы)[1233] – свободное время стало и более гибким, и более турбулентным одновременно. И это одна из причин, по которой мы все больше ощущаем себя опустошенными и усталыми.

Занятия женщин от 20 до 74 лет в свободное время в Европе, 1998–2002 годы

Источник: ЕВРОСТАТ, 2004

А что, если чувство гонки напрямую связано с беспокойным характером сегодняшнего потребления? Стаффан Линдер, консервативный экономист и министр торговли Швеции, в своей книге The Harried Leisure Class («Спешащий праздный класс») (1970) утверждает, что так оно и есть. Он описывает ситуацию, которую мы назвали «синдромом ребенка в кондитерском магазине». Мы стали богаче, чем когда-либо, пишет Линдер, однако вместо того чтобы наслаждаться идиллией и гармонией, мы ощущаем, что «темп нашей жизни… становится все более лихорадочным». Причина этого парадокса изобилия кроется в «растущей нехватке времени». Потребление, замечает Линдер, требует не только денег, но и времени. Когда благодаря повышению производительности относительная стоимость труда повысилась, свободное время тоже подорожало. Сидеть на скамейке и смотреть на птичек уже не очень-то хочется, потому что за это время можно заработать немалое количество денег. Кроме того, продукты становились все более дешевыми. И Линдер считал, что естественной реакцией на подобные изменения было переключиться с медленных культурных видов деятельности, требующих большого количества времени, на дешевые товары, обеспечивающие мгновенное получение удовольствия. Он предсказал, что потребление в будущем станет еще более «товароинтенсивным»[1234].

Спустя сорок лет можно проверить, насколько сбылись его предсказания. Действительно, шкаф и гаражи еще никогда не были так забиты товарами и устройствами. Однако Линдер говорил не только о темпах приобретения – он утверждал, что потребительские товары уничтожают те виды досуга, на которые уходит много времени. И правда, время на чтение сократилось почти во всех обществах изобилия начиная с 1980-х, хотя и там все по-разному, в зависимости от страны и возрастной группы. Скандинавы по-прежнему читают в два раза больше, чем жители Южной Европы. Однако сегодняшние французы в возрасте от 55 до 64 тоже чаще берут в руки книгу, чем десять лет тому назад. В целом в Великобритании за последнее десятилетие люди вообще стали читать больше книг[1235].

Тем не менее существует огромное количество доказательств того, что свободное время в обществах изобилия вовсе не превратилось в сверхскоростной материализм. В конце концов, больше всего времени проводится перед телевизором. Да, реклама идет быстрее и чаще, чем 50 лет назад, есть специальные телемагазины и «гуляние» по каналам, однако нельзя сказать, что телевидение как таковое стало активнее стимулировать спрос на товары. Телевизор меняют раз в несколько лет, появились так называемые «телеужины», а также программы, которые пробуждают в людях желание поехать, увидеть и купить, однако, если посмотреть с другой стороны, два часа в день перед телеящиком – это два потерянных часа, которые можно было бы потратить на покупку товаров. Более того, нередко просмотр телевизора подразумевает интенсивное общение. В 1980-х житель Германии В., 56-летний машинист экскаватора на пенсии, сообщил исследователям, что он может смотреть телевизор до шести часов в день, когда показывают футбол (он был фанатом футбольного клуба «Боруссия», Дортмунд), однако он не считает, что такое продолжительное время у телевизора как-то негативно сказывается на его отношениях с людьми: он нередко смотрел футбол вместе с соседями, и иногда они вместе играли[1236].

В разных частях Европы люди смотрят телевизор по-разному. Более богатые скандинавы и немцы тратят меньше времени на просмотр телевизора (примерно 33 %), чем венгры и восточные европейцы (от 50 %). Интересно, что первые также больше общаются, чем последние, что абсолютно противоречит модели Линдера. В некоторых странах люди стали меньше общаться, например в Нидерландах. Однако в целом хождение в гости и болтовня за чашечкой кофе не сильно сдали свои позиции, несмотря на возросшие материальные запросы и тот факт, что число работающих женщин возросло. Сегодня американцы меньше общаются с соседями, чем два поколения назад, однако они проводят больше времени с друзьями и семьей. В Великобритании общение никак не изменилось по сравнению с 1970-ми. В Германии даже наоборот, увеличилось. И семьи стали проводить больше времени со своими детьми. По иронии судьбы и несмотря на то, что фастфуд и рестораны стали неотъемлемой частью жизни европейцев, в некоторых обществах изобилия ужину дома сейчас уделяется гораздо больше внимания, чем когда-либо. В 2000 году немцы проводили больше времени за приемами пищи, чем в 1990-м, и в основном это происходило дома[1237].

Общественная жизнь, может, и ускоряется, но было бы ошибкой полагать, что век назад это был безмятежный оазис. «Книга для выходных» (The Weekend Book) появилась в 1924 году, чтобы предоставить британцам из среднего класса пособие по проведению «часов в компании друзей». Книга оказалась настолько популярной, что выдержала несколько изданий. В издании 1931 года 218 страниц было посвящено стихам, еще 116 – играм и песням (там была и песня Eton Boys, которую авторы рекомендовали петь «с чувством и интонациями кокни»). Однако время на отдых в гостиной высвобождалось за счет быстрой готовки. «Так как времени, как правило, никогда не хватает, – объясняли авторы, – меню нужно составлять с учетом скорости приготовления блюд». Хорошей хозяйке авторы советовали «готовить необычные блюда, которые всем запомнятся», однако нет ничего страшного в том, чтобы использовать «консервированные продукты», главное – умело их «замаскировать». «Быстрое меню» состояло из эскалопов из телятины, которые нужно было обжаривать 10 минут, салата из оливок и орехов, а также «обжаренной во фритюре картофельной соломки». Если времени действительно в обрез, авторы советовали выбрать «самый быстрый» вариант – ломтики холодной баранины с «черносливом, тушенным в красном вине, время готовки – 10 минут». С чем не следовало спешить, так это с напитками. В книге приводились рецепты семи коктейлей: «Если есть возможность, ВСЕ КОКТЕЙЛИ нужно подержать в холоде по крайней мере полчаса, прежде чем встряхивать их и подавать»[1238]. Еда на скорую руку и напитки «долгого приготовления» подытоживали вечера выходных дней в период между двумя мировыми войнами. В новом издании 1955 года к рецептам «быстрых блюд» добавили яичницу-болтунью и горячие бутерброды; также появились «сладости быстрого приготовления», например, консервированный ананас с медом, «поджаренный на медленном огне». И, слава богу, англичанам наконец-то объяснили, что такое эспрессо. По мнению авторов книги, кофе не должен напоминать «воду из лужи»[1239]. Настоящей хозяйке следовало обзавестись дорогой кофемашиной «Gaggia» или, если такой возможности пока нет, хотя бы «учиться пить настоящий кофе в барах эспрессо». К 2006 году ситуация с кофе значительно улучшилась, однако в «Книге для выходных» исчез как раздел со стихами (люди стали реже читать вместе вслух), так и раздел с песнями (люди больше не устраивают домашние концерты, они слушают музыкальные проигрыватели). А вот число коктейлей увеличилось с семи до сорока – дело в том, что люди чаще стали путешествовать в экзотические страны и испытывать на себе влияние разных культур. Продукты и рецепты в книге тоже стали отличаться невероятным разнообразием, начиная с морских гребешков и заканчивая старыми рецептами типа потрохов с луком. Что интересно, скорость приготовления блюда перестала вообще играть какую-либо роль.

«Книга для выходных» впервые вышла в период, который ассоциируется с возникновением «массового потребления». С тех пор поразительно большое число занятий, требующих времени, смогло устоять перед напором дешевой готовой продукции: различные хобби, рукоделие, спорт, садоводство, прогулки с собаками, игра на музыкальных инструментах и участие в культурной жизни. Правда, некоторые из этих видов деятельности пошли на спад. Например, в ходе 1980-х число американок, которые шьют или штопают, сократилось с 30 % до 25 %[1240]. И тем не менее осталось 5 миллионов гордых любителей, которые, невзирая ни на какие экономические модели, регулярно демонстрируют общественности свои изделия ручной работы. И если чем-то люди перестают заниматься, то всегда находятся какие-то другие виды деятельности, которые переживают подъем, возрождение или просто не теряют своей «аудитории». А любительские занятия вообще расцвели. Во Франции женщины сегодня в три раза чаще играют на инструментах или поют в хоре, чем в 1973 году. Каждый третий рисует, танцует, пишет рассказы или занимается еще каким-нибудь видом искусства ради удовольствия, то есть число таких людей стало в два раза больше, чем поколение назад[1241]. В Новой Зеландии 71 % регулярно читает в свое удовольствие, 50 % копаются в садах, 12 % поют или пишут рассказы; для сравнения – в компьютерные игры играют 28 %. В Соединенных Штатах начиная с 1960-х люди стали намного чаще ходить смотреть спортивные состязания, но то же самое можно сказать о посещениях театра, оперы и некоммерческих культурных мероприятий. В сегодняшних обществах изобилия намного больше (а не меньше!) людей занимаются спортом и ходят в музеи, чем в то время, когда писал Линдер[1242].

Существует огромное количество причин, объясняющих, почему модель «ребенка в кондитерском магазине» не в состоянии полностью описать реалии потребления в нашем многогранном мире. Ошибочно, например, полагать, что существует лишь простой компромисс между досугом и работой, упуская из виду то время, которое тратится на домашние обязанности, общение или образование. Возможно, нашим современникам недостает времени, однако они позаимствовали его у готовки и уборки, чтобы чаще работать в саду или заниматься скрапбукингом. Интерес к спорту, музеям и другим видам деятельности, требующим времени, возрос отчасти и благодаря помощи государства; вот еще одна причина, по которой в Бельгии и Германии люди так активно участвуют в культурной жизни, а в Восточной Европе, наоборот, наблюдается спад интереса – правительства этих стран урезали финансирование культурной сферы после падения коммунистических режимов; в Польше, к примеру, театры и варьете потеряли почти половину своей аудитории в 1990-е[1243]. Однако самой грубой ошибкой, возможно, является представление о потреблении как об эфемерном событии, при котором довольно пассивный потребитель получает кратковременное удовлетворение от очередного стандартизированного товара, а потом переходит к следующему. Антропологи доказали, что люди получают постоянное удовольствие даже от товаров массового производства, когда они их приобретают, когда выбирают их с любовью, когда сочетают их с другим своим имуществом и в этом процессе творят собственную личность[1244]. Для многих людей их вещи – нечто уникальное и неповторимое. Люди не охотятся за быстрым удовольствием. Если бы экономисты больше читали Генри Джеймса, они поняли бы, что это так[1245]. Потребитель играет активную роль в инновациях и развитии определенных навыков, которые стали стимулом для появления новых видов деятельности и сохранения старых. Работа в саду, шитье, создание уюта и другие подобные хобби подразумевают, что люди готовы столкнуться с новыми задачами, обнаружить в себе новые способности и повысить свои ожидания в процессе[1246]. Парадоксально, но товары, которые экономят время, например ручные перфораторы и инструменты для быстрой починки труб, поспособствовали появлению видов досуга, которые занимают много времени.

Благодаря инновациям мы можем понять, почему более дешевые товары не уничтожили культурные виды деятельности. Возможности воспроизведения музыки значительно повысили ее привлекательность и доступность. Подобное уже происходило с радио в начале ХХ века[1247]. Магнитофон и MP3-плеер продолжили заложенную тогда тенденцию. Важным отличием эры радио от сегодняшней является то, что современные технологии стали более гибкими, они позволяют потребителям создавать собственные видео и песни, редактировать сделанные ими цифровые фотографии[1248]. Мобильные телефоны и социальные сети распространили этот процесс на общение. Мобильный телефон – хороший пример того, как пользователи превратили устройство, изначально предназначенное для бизнеса, в способ оставаться на связи с семьей и друзьями. Вместо того чтобы ускорять темп досуга, мобильные телефоны предоставили людям небывалую возможность согласовывать свой график, использовать «время простоя» и распределять задачи. Австралийское исследование, в ходе которого в 2007 году сравнили журналы звонков, дневники, а также анкеты опрошенных, показало, что люди, которые часто пользуются мобильными телефонами, вовсе не находятся в постоянном стрессе от того, что они ничего не успевают. Кроме того, вопреки распространенным представлениям, не было выявлено, что работа как-то особенно мешает досугу. Лишь у 1 % людей мобильный звонок по работе нарушал досуг или домашние виды деятельности. Большинство звонков на мобильные (74 %) и сообщений (88 %) предназначались друзьям и родственникам[1249].

С тех пор появление смартфонов еще увеличило количество каналов и типов коммуникации между работой и досугом. К 2011 году почти у каждого третьего американца и европейца был смартфон. Оценить, для чего именно люди используют свои смартфоны, невероятно сложно. И все-таки наиболее тщательные исследования дают нам представление о некоторых ключевых функциях. В Соединенных Штатах в 2010 году смартфоны использовали в первую очередь для написания текстовых сообщений (68 %), фотографирования (52 %), чтения новостей (40 %), доступа к социальным сетям (25 %) и игр (23 %). Лишь 31 % использовал смартфоны, чтобы отправлять письма по электронной почте. В Европе в ходе большого исследования 2009 года были обнаружены существенные различия в применении между странами. Оказалось, что в Италии лишь 8 % использовали свои мобильные телефоны для электронных писем, а во Франции и Соединенном Королевстве это были 20 % и 26 % соответственно. Во Франции 41 % использовали свои телефоны, чтобы слушать музыку, в Испании и Великобритании этим занимались не более 20 %.[1250] Эти цифры показывают, что смартфоны главным образом используются для досуга и общения. Да, появление умных технологий привело к усилению взаимопроникновения досуга и работы, однако нельзя не отметить, что именно досуг и личная жизнь все больше вторгаются в рабочее время. Сотрудники с детьми или пожилыми родителями активно используют мобильные устройства, чтобы всегда быть на связи с домом. В связи с развитием информационных и коммуникационных технологий стало привычным ожидать, что можно контактировать с друзьями в любое время, в том числе в рабочие часы (несколько почтовых ящиков и обмен сообщениями – вот способы регулировать это вторжение)[1251]. Благодаря технологии, которая позволяет запускать программы онлайн в браузере, в игры можно играть даже на рабочем компьютере[1252]. Сколько сотрудников воздерживаются на работе от проверки своей странички в Facebook?

Кроме того, с помощью более продвинутых продуктов и технологий потребление создало новые виды времяпрепровождения. Чтобы обрабатывать и смотреть цифровые фотографии, нужен не только цифровой фотоаппарат или телефон, но и компьютер с определенным ПО. Благодаря мобильным телефонам запись собственного фильма стала намного проще. Во Франции число людей, которые записывают видео, выросло вдвое за период между 1997 и 2008 годами[1253]. К 2012 году айфоны стали популярнее цифровых фотоаппаратов. С распространением социальных сетей и платформ для микроблогинга, которые предоставляют возможность делиться мультимедийными файлами, число фотографий возросло в разы. В 2012 году, по некоторым оценкам, в социальной сети Facebook было в 10 000 раз больше фотографий, чем в американской Библиотеке Конгресса. Ежедневно на YouTube люди просматривают миллиард видеоклипов, причем большинство из них сняты на мобильные телефоны. В одной только Германии в 2011 году было продано 14,5 миллиона смартфонов; в том же году – еще 7,5 миллиона компактных фотоаппаратов и 1 миллион цифровых однообъективных зеркальных фотокамер. Тогда же мировые продажи цифровых камер достигли 140 миллионов[1254]. И вместе с новыми технологиями появились новые виды их использования и новые продукты. Фотографии теперь не просто печатают, их обрабатывают и превращают в холсты, используют в календарях, наносят на галстуки и даже на постельное белье. Итог: потребление не «затопило» досуг дешевыми вещами – наоборот, инновационные продукты и новые виды занятий, требующие времени, распространялись параллельно. История досуга в конце ХХ века – это история симбиоза, но никак не вымирания.

Мы уже убедились ранее, что у молодежи и пожилых больше всего свободного времени, если сравнивать их с другими возрастными группами. Виды досуга тоже распространены неравномерно, особенно у групп с разным уровнем образования и из разных социальных классов. Чем лучше люди образованны, тем они активнее. Вот это и есть последний штрих, объясняющий, почему культурные виды деятельности, требующие серьезных затрат времени, никуда не исчезли. Ведь чтобы научиться играть на пианино, нужно время. Пианола решает проблему: она играет сама по себе. И все же в культурных и преуспевающих семьях предпочитают не пианолу, а пианино. В Германии дети в возрасте от 10 до 18 лет ежедневно посвящают целый час игре на музыкальных инструментах или занятиям каким-либо видом искусства[1255].Зачем мучить невинные уши, если можно доставить детям радость, просто скачав последний трек за низкую цену? Ответ прост: «Это социология, дурачок» (аллюзия на «Это экономика, дурачок» Билла Клинтона. – Прим. переводчика). Дело тут не только в естественном удовольствии от прослушивания музыки, но и в том, что во время обучения игре на музыкальных инструментах дети привыкают к дисциплине, приобретают навыки, преодолевают трудности и прежде всего развивают вкус «культурного» человека. Понимание Баха и Берга – это своего рода культурный капитал. Слушать «Хорошо темперированный клавир», ходить в оперу и посещать галереи – все это виды досуга, которые требуют времени, образования и инвестиций, а также, как следствие, являются признаком высокого статуса. Экономический капитал не означает автоматически культурный капитал. Все решает образование. Утонченный вкус – вещь крайне важная для специалистов, работающих в сфере средств массовой информации и искусства, а вот для менеджеров и инженеров с такой же зарплатой он имеет в лучшем случае второстепенное значение. В 2008 году во Франции представители свободной профессии посещали концерты классической музыки вдвое чаще, чем бизнесмены. Аналогичные различия в статусе отражены и в том, кто играет на музыкальных инструментах, даже несмотря на то что это занятие стало вообще более популярным. Однако во Франции музицировать будет скорее учитель, чем квалифицированный рабочий или предприниматель[1256].

Личные предпочтения влияют на общество. Вот, например, интересный вопрос: а не выигрывают ли от государственной поддержки искусства главным образом образованные слои населения? Что, если рядовые налогоплательщики оплачивают культурный капитал своей элиты и вдобавок закрепляют свою «второсортность»? Ответить на эти вопросы не так-то просто. В 1973 году было проведено исследование, показавшее, что по выходным немцы из высших слоев общества в семь раз чаще ходят в театр, на концерт или лекцию, чем их соотечественники из низов общества[1257]. А вот опрос в Новой Зеландии, проведенный спустя три десятилетия, продемонстрировал, наоборот, очень похожие модели проведения досуга среди разных групп населения. От класса зависел предпочтительный культурный жанр, но не активность. Бедные вовсе не лежали на диване перед телевизором. Они просто предпочитали балету и опере пение и народную музыку[1258].

Даже во Франции половина профессиональной элиты никогда не была в опере, филармонии или на поп-концерте.

Надо признать, что жители Новой Зеландии вне зависимости от класса очень активно ведут себя в вопросах досуга по сравнению с жителями других стран. Однако у них тоже кое-что зависит от образования, а именно разнообразие и частота занятий, и тут Новая Зеландия разделяет международные тенденции. Выпускники университетов ходят на рок-концерты, в рестораны и музеи, театры, кино и спортзалы[1259]. И делают они это чаще, чем рабочие. Они также более активны в клубах и ассоциациях. Они – воплощение деятельного досуга. В противовес распространенному мнению, что все вокруг страдают от «стресса» и «выгорания», есть доказательства, что у групп с более престижным образованием и высоким статусом досуг более разнообразный и комплексный и они больше довольны своим образом жизни, чем те, кто ведет более простую жизнь[1260]. Именно эти «гиперактивные» граждане, как показывают данные французских опросов, имеют больше всего аудио- и видеоаппаратуры и портативных устройств, а также являются владельцами самого внушительного числа CD, кассет и грампластинок, что в очередной раз доказывает взаимосвязь между досугом, требующим вещей, и досугом, требующим времени; при этом характерно, что разница в образовании становится почти незаметной, когда речь заходит о поп-синглах[1261].

«Сделал дело, гуляй смело» – эта пословица была популярна в Соединенных Штатах уже в 1950-х. Культ занятости в профессиональной и корпоративной среде сделал свободное время еще более интенсивным как в Соединенных Штатах, так и в некоторых странах Европы. Многое указывает на то, что в связи с этим в сфере досуга усилились классовые различия. Несмотря на свою плохую репутацию, телевидение было настоящей радикальной демократизирующей силой в первые годы своего появления. К 1970 году большинство семей в развитых капиталистических и социалистических сообществах владели телевизором и проводили примерно одинаковое время перед ним, выбирая почти одинаковые программы. Во Франции 1974 года зрители, имеющие университетскую степень или диплом, смотрели телевизор в среднем 54 минуты в день – всего лишь на 20 минут меньше, чем те, кто не получил высшего образования. Спустя 25 лет последние смотрели телевизор два часа в день, а выпускники вузов – всего лишь час[1262]. Эта растущая «пропасть» отлично демонстрирует поляризацию досуга. Для образованной группы меньше времени перед ящиком означало больше времени в театре, музее или спортзале, а также больше времени за компьютерными играми[1263]. Конечно, не каждый врач или писатель настолько активен. Описывая различия между типами досуга дипломированных специалистов и рабочих, не стоит выражаться категорично и называть одних исключительно активными, а других – пассивными. Даже во Франции половина профессиональной элиты никогда не была в опере, филармонии или на поп-концерте, хотя большинство все-таки были в театре. Дело в том, что в каких-то классах активных представителей больше, чем в других. Лишь крохотное меньшинство квалифицированных рабочих бывает в вышеперечисленных местах, а уж в качестве слушателей концертов классической музыки их доля постоянно сокращается; тут они ничем не отличаются от фермеров[1264].

Поляризация работы и досуга в обществах изобилия в конце ХХ века связана прежде всего с двумя пересекающимися различиями. Первое касается количества и распределения времени между работой и досугом. Специалисты с высшим образованием превратились в новый рабочий класс, так как проводят больше времени в офисе и меньше времени вне офиса; а обыкновенные рабочие стали новым праздным классом. Второе, не менее важное различие касается качества свободного времени. Группы с высшим образованием могут иметь меньше свободного времени, однако они пытаются использовать его по максимуму и «жонглируют» гораздо бо́льшим числом самых разных занятий, чем те, у кого нет диплома[1265]. Во многом их модель проведения досуга копирует модель их поведения на работе. Когда у простых людей появилось свободное время и они тоже начали с наслаждением валяться на солнышке, праздное показное потребление несколько утратило свое обаяние для элиты. Привилегированные группы решили искать новые способы выделиться, поэтому стали тяготеть к более активному отдыху, экскурсионным турам и персональным фитнес-программам. Вместо того чтобы нежиться на одном из пляжей Ривьеры, они теперь взбираются на гору Килиманджаро. А так как их новые активные виды досуга связаны с поездками, высокой мобильностью и требуют координации, нет ничего удивительного в том, что именно эти группы населения ощущают нехватку времени. Ведь втиснуть все это в 24 часа не так-то просто.

Проведение свободного времени в зависимости от полученного образования, Франция, 1997 год

Источник: Olivier Donnat «Les pratiques culturelles des Français: Enquête» (1997)

В итоге оказывается, что «нехватка времени» связана в первую очередь с качеством досуга, а не с его количеством. Активные виды досуга могут приносить удовлетворение, однако необходимо быть в нужном месте в нужное время. Чем чаще они сменяют друг друга, тем сложнее включить каждый из них в расписание. Досуг не может приносить удовольствие, если его постоянно прерывать. И женщины страдают от этого больше. Было подсчитано, что у мужчин на три часа больше чистого, лишенного помех досуга, чем у женщин, которым приходится совмещать уход за детьми с работой по дому[1266]. «Очевидно, что жизнь кипит в первую очередь у женщин», – признали представители немецкого статистического бюро в 2004 году[1267].

Тот факт, что женщины испытывают больше стресса, отражает изменение ожиданий от свободного времени. Один социолог, который брал интервью у француженок с детьми, обнаружил, что женщины с университетским образованием совсем иначе воспринимают свободное время, чем их сестры из рабочего класса. Для последних «совершенно свободный день» приравнивался к дню, проведенному с детьми. Досуг для них означал в первую очередь время с семьей, возможность отдохнуть от работы и необходимости зарабатывать деньги. Присматривать за детьми – совсем неплохо. А вот выпускницы университетов, напротив, воспринимали уход за детьми как еще одно задание, а не свободное время. Он казался им бременем. Досуг для них не приравнивался просто ко времени, свободному от работы, – досуг был эквивалентен работе. Показателен тот факт, что женщины с высшим образованием относились к досугу в кругу семьи как к части «работы по дому»[1268].

Во многом эти две группы олицетворяют два альтернативных идеала свободного времени, которые имели место в ХХ веке – один доминировал в его начале, другой в конце. В 1900 году досуг означал восстановление после работы – время для отдыха, пополнения сил и запасов энергии. Ключевым словом надо считать именно «отдых». Виды деятельности, связанные с культурой, были дополнением, которое могло отвлечь рабочих от выпивки, азартных игр и других соблазнов. К 2000 году в восприятии досуга произошли серьезные изменения. Теперь свободное время означало в первую очередь не свободу от работы, а свободу совершать определенные действия, приобретать и демонстрировать навыки в ряде занятий. Отличие от работы было лишь в том, что за досуг не платили. Экстремальные виды спорта, литературные курсы, кулинарные мастер-классы и театральные студии – все это лишь верхушка айсберга активных видов досуга. Для многих досуг – вещь серьезная. Не случайно именно в конце ХХ века произошел подъем в сферах профессионального бизнеса, активного досуга и «качества времени», ведь в этот период западные развитые страны стали совершать переход от индустриальных к информационным обществам. После того как на протяжении веков люди стремились освободиться от работы, сегодня в свое свободное время они копируют ее ритм. Еще слишком рано заявлять о том, что в постиндустриальном обществе досуг и работа когда-нибудь снова станут органичным целым, однако использование социальных медиа указывает, что мы движемся в этом направлении. И если это произойдет, вряд ли наш досуг в будущем будет наполнен созерцанием и праздностью, которые так ценили наши предки.

«Слоуфуд», «Медленный город» и другие похожие движения надеются замедлить ускорение нашей жизни. Однако в свете сказанного выше их шансы на успех невелики. Ведь интенсификация досуга – результат социальных, технологических и культурных изменений. Распространение ресторанов слоуфуд может помочь местным фермерам, однако оно вряд ли замедлит общий темп жизни. Ведь 150 000 посетителей ежегодного «Салона вкуса» в Турине не добираются туда пешком или верхом на осле. Если бы скорость жизни была связана преимущественно с быстрым потреблением, то еще была бы надежда на изменения. Однако она определяется тем, что нам приходится делать больше вещей одновременно, и мы ощущаем стресс от необходимости координировать растущее число разных занятий. Выработку вкуса к местной пище можно рассматривать как еще одну попытку накопить культурный капитал и продемонстрировать свою эстетическую развитость. Мы не уверены, что это как-то отражается на количестве других видов занятий, их частоте или все более сложных сочетаниях. Скорее это будет просто еще одним плюсом к культурному багажу. Призывать к медленному образу жизни – все равно что утверждать, что «многозадачность – нравственный недостаток»[1269]. Мобильные телефоны, электронная почта и другие средства связи позволяют людям быть более гибкими в упорядочивании своих задач. Вряд ли большинство людей отключат Facebook или перестанут читать Twitter на работе, если даже такие движения, как слоуфуд, не могут без них обойтись. И даже если индивид будет намеренно пытаться упростить свой образ жизни, он обнаружит, что это невероятно сложно, так как весь остальной мир продолжает жить совершенно в другом ритме. Добровольные «упростители» окажутся в положении вахтовых рабочих, график которых не совпадает с графиком всех остальных[1270].

А вот коллективные изменения ежедневных ритмов более перспективны. «Выходные без автомобилей» впервые появились во время нефтяного кризиса 1973 года, а в 2010 году были на некоторое время возрождены в Гамбурге, Берне и Париже (вдоль Сены). Французская 35-часовая рабочая неделя, введенная в 2000 году, позволила французам полностью посвящать субботы семьям и спорту. Однако это привело и к росту количества «длинных выходных»[1271]. Даже вмешательства со стороны общества натыкаются на препятствия в эпоху индивидуального планирования и «неподвластных времени» беспроводных технологий и электронной почты[1272]. Благодаря более быстрым физическим и виртуальным средствам коммуникации появились «длинные выходные». По данным французской железнодорожной сети, огромное количество людей покидает большие города в четверг и возвращается во вторник. И никакой закон не в состоянии остановить подобные изменения в ритме. Французам пришлось бы упразднить систему высокоскоростных поездов, отменить дешевые перелеты и мобильные сети, чтобы люди перестали жить то в городе, то в загородном доме.

Есть ли у нас повод для отчаяния? За ускорение темпа жизни приходится расплачиваться, например «выгоранием». Однако это вовсе не означает, что наше общество соскакивает с рельсов, как утверждают некоторые комментаторы. Люди – невероятно гибкие существа и умеют приспосабливаться гораздо лучше, чем некоторые привыкли считать. Уильям Джеймс говорил в 1890-х, что люди обзаводятся привычками и распорядками, чтобы освободить свой разум для других, более целенаправленных и сознательных действий. «Самое главное в любом воспитании, – писал Джеймс, – заключается в том, чтобы превратить нашу нервную систему в нашего союзника, а не врага… [и чтобы] как можно больше полезных действий совершались нами машинально и по привычке»[1273]. ХХ век долго обучал нас подобным привычкам. Первые слушатели радио внимали ему, затаив дыхание. В конце 1920-х шведская реклама утверждала, что банан – это лучший бесшумный перекус, когда вы слушаете радио[1274]. Постепенно люди научились слушать радио и параллельно завтракать, говорить и читать газету. Аналогичное совершенствование координирования и включение в многозадачность произошло в отношении автомобиля, телевизора, компьютера, мобильного телефона и, вполне возможно, произойдет с еще пока неизвестными технологиями в будущем. Один акт потребления служил платформой для другого. Понятия «быстрый» и «медленный» эволюционируют и не имеют заданных границ. Нет причин полагать, что данная эволюция уже завершена.

Как мы уже заметили, досуг является концепцией западного мира, и именно промышленные американские и европейские сообщества первыми начали ломать голову над его качеством и количеством. Данных по незападным сообществам гораздо меньше. И все же стоит по крайней мере отметить, насколько западная история свободного времени ХХ века соотносится с тенденциями всего остального мира. За пределами обществ изобилия тенденции, по-видимому, не слишком совпадают. В Африке колонизаторы постоянно жаловались на «ленивых» туземцев. Подобные оценки носили расистский характер, однако они также демонстрируют, что время в этих странах текло совсем по-иному. Например, многие африканцы, которые прибывали в Браззавиль (Конго) в период между двумя мировыми войнами, привыкли работать четыре дня в неделю. Их было не так-то просто заставить работать непрерывно всю неделю и довольствоваться всего лишь несколькими часами упорядоченного досуга в день. Было очень много прогулов. Прежде чем появились поля для игры в футбол и дансинги, мужчины убивали время игрой в карты или слонялись по улицам. А вот женщину, болтающуюся без дела, могли обвинить в том, что она плохая жена или проститутка. В 1980-е социальные работники пытались изо всех сил убедить женщин в деревнях Конго, что отдых – это не постыдное занятие[1275]. В коммунистическом Китае произошла своя революция во времени. Мао приказал рабочим спать в середине рабочего дня. Дневной трехчасовой сон был совершенно нормален и совсем не похож на энергичный досуг, и на его фоне западные «медленные» движения уже не кажутся такими радикальными[1276]. Сегодня китайцы проводят у телевизора столько же времени, сколько самые заядлые зрители в Европе, – 2 часа и 6 минут, однако их день во многих отношениях сохранил свой особый ритм. Китайцы проводят меньше времени за готовкой, уборкой и шопингом. И 40 % спят между 13.00 и 14.00, хотя вряд ли кто-то из них делает это в память о Мао; гораздо меньше европейцев пользуются сиестой[1277]. Хотя, конечно, Китай времен Мао едва ли можно назвать примером страны с коммерческим досугом. Поэтому нам стоит взглянуть на Японию.

Творческий подход к свободному времени давно рассматривался в Японии как путь к самопознанию. В поздний период Хэйан (794–1185 гг. н. э.) искусства воплотили в себе буддистскую идею о саморазвитии. По умению играть на флейте и цисяньцине – струнном инструменте – судили о человеке, и это умение было центральным элементом культуры и идентичности элиты. Это отлично демонстрирует «Повесть о Гэндзи», роман XI века о жизни и любви императорского сына. «Когда Гэндзи отдыхал, он играл на разнообразных инструментах. Он организовывал ночные танцы, во время которых принцы и другая знать выбирали свой любимый инструмент и играли на нем наравне с профессиональными музыкантами. И даже самые невежественные слуги, толпящиеся у ворот среди повозок и лошадей, заслушивались песней «О, чудный день» и улыбались так, будто жизнь стоит того, чтобы ее прожить»[1278].

Конечно, когда Япония открылась Западу в конце XIX века, в ней быстро произошла революция свободного времени. В эпоху Эдо досуг носил коллективный характер и подразумевал участие в храмовых праздниках и развлечения «плывущего мира» (укие), включающие кукольные театры, игры и песни. Западный мир принес в Японию коммерческий досуг. А также отобрал у элиты контроль за досугом. Некогда привилегия самураев, будо (боевые искусства) превратились в массовый вид спорта. Около 1900 года появились новые традиции, например дзюдо, для которого были разработаны специальная система рангов, правила соревнования, допускающие участие даже женщин. А бары и кинотеатры воплотили мечты о современности.

Оглядываясь назад с высоты начала XXI века, мы не можем не признать влияния западных идей и порядков на досуг японского народа. В то же самое время нельзя утверждать, что новое просто пришло на смену старому – скорее, в быт «просачивались» новые практики, но в их основе все равно лежали прежние обычаи и идеалы. Новые продукты и привычки встраивались в существующую культуру досуга. Раньше японцы говорили, что, отдыхая, они «убивают время» (hima tsubushi). Главным занятием было «валяться без дела» (gorone). С появлением телевизоров опросы зафиксировали переход к terene – «валяться перед телевизором»[1279]. В 1960-е любимым развлечением японцев стала игра в патинко – разновидность пинбола. В 1980-е, в пик своего расцвета, патинко обеспечивала 5 % ВВП Японии, и даже после недавнего спада популярности сегодня каждый седьмой японец регулярно играет в патинко. В 2013 году японцы потратили на это 19 триллионов иен (175 миллиардов долларов)[1280]. Патинко особенно популярна среди молодежи с низким уровнем дохода, так как позволяет им забыть о монотонных трудовых буднях. И как во времена Эдо, это создает пространство для общественного досуга.

В Японии, так же как и на Западе, в течение последних десятилетий произошел переход от пассивного к активному досугу, от отдыха и восстановления сил к саморазвитию. В основу активного отдыха легла прежняя традиция творческой игры и самосовершенствования. В 1970-е заново были открыты походы, рыбалка и другие активные занятия на свежем воздухе (asobi). Парки досуга стали сочетать обучение с развлечением. В Арите, к примеру, японцы могут посетить реконструкцию дрезденского Цвингера (великолепный архитектурный комплекс в Дрездене в стиле барокко) и узнать много нового о фарфоре. Они могут также отправиться в открытый в 1992 году в префектуре Нагасаки тематический парк «Хейс-тен-Бос», представляющий собой реконструкцию одноименного голландского города, который в два раза больше токийского Диснейленда. В этом тематическом парке они могут полюбоваться мельницами и ощутить мощь нидерландских наводнений, посетив павильон с самой современной видеодиорамой[1281]. По сравнению с другими странами, отпуска и свободное время в Японии по-прежнему приносятся в жертву культуре длинного рабочего дня, хотя правительство с 1990-х пытается сократить рабочие часы. И все же японцы не испытывают такого стресса, как американцы, несмотря на то, что они меньше спят; это часто объясняют тем, что им просто лучше удается разграничивать время для еды, хобби и разговоров[1282]. Японская чайная церемония – это отдельная, неприкосновенная зона времени, как долгий ланч во Франции. А вот американцы, перекусывающие то тут, то там, утеряли подобное ощущение времени[1283].

У нас есть такой распорядок обыкновенного воскресного дня благодаря проекту Mass Observation («Массовое наблюдение»), запущенному в 1937 году. Суть проекта заключалась в том, что добровольные наблюдатели описывали будни обыкновенных британцев. Приведенный выше распорядок дня – отличный способ начать последнюю часть нашего исследования изменения природы досуга. Пока что мы изучили несколько показателей времени: его количество, скорость и насыщенность. Однако у времени есть также определенный ритм. Цикл из семи дней, в котором последний день – это день отдыха, завершающий рабочую неделю, всегда имел большое значение, хотя его нельзя назвать ни естественным, ни универсальным. Ритм из семи дней – это изобретение человека, математическая выдумка, берущая начало в иудаизме и астрологии. Не все цивилизации жили по семидневному расписанию. Последний серьезный эксперимент в попытке предложить альтернативную модель провел в 1929 году Советский Союз, когда правительство в целях рационализации решило ввести непрерывную рабочую неделю («непрерывка») и отменить общий для большинства государств седьмой день отдыха. Однако нововведение вызвало такую неразбериху, что спустя два года его пришлось отменить[1285].

Большинству читателей несколько сокращенный распорядок воскресенья Стеллы покажется настолько же чуждым, как описание жизни какого-нибудь затерянного племени. Однако это происходило всего 60 лет назад в одной из наиболее развитых стран мира. Даже несмотря на недавнюю войну и лишения, Великобритания находилась в авангарде культуры потребления. Однако судя по воскресенью Стеллы, такого не скажешь. Да, конечно, семья пила огромное количество чая, а в воскресенье обед был особенно плотным. Бо́льшую часть времени проводили за чтением газет и журналов – многие британцы брали три газеты по воскресеньям, иногда даже больше. Но что действительно бросается в глаза, так это то, что за весь день семья ни разу не вышла на прогулку и даже не выгуляла собаку. Все потребление происходило в четырех стенах. Общественное пространство, магазины и развлечения как будто вообще не существовали.

Разумеется, причина в том, что большинство из них были закрыты по воскресеньям. А пуританская Шотландия пошла еще дальше и закрывала в воскресные дни даже парки, хотя магазины имели право по воскресеньям открывать свои двери для посетителей, если хотели. Конечно, не все британцы безвылазно сидели дома по воскресеньям. Каждый седьмой ходил в церковь; несколько большей популярностью пользовались пабы – они открывались в 11.00. Некоторые отцы водили детей в парки с фонтанами. Нельзя сказать, что вообще не было никаких развлечений. На северном берегу Темзы, в рабочем районе Хаммерсмит имелись бассейн, несколько теннисных кортов, два кино и два театра, концертный зал и чайная «Лайонс». И все же, как отмечали организаторы «Массового наблюдения», этого явно маловато для 100 000 человек. Особенно подросткам приходилось в воскресенье несладко. Кое-где были открыты аттракционы и катки, однако это было скорее исключение, нежели правило. Большинству приходилось занимать себя самостоятельно. В Хаммерсмите члены клуба велосипедистов White City Racers в возрасте от 14 до 18 лет превратили свалку отходов в гоночный трек для своих велосипедов, поражая местных зрителей своими трюками и куртками из искусственной кожи. Однако в других частях страны по воскресеньям жизнь практически останавливалась. Совсем небольшая группа людей (5 %) отправлялась кататься на автомобиле. В промышленных северных районах страны наблюдатели обнаружили, что центры городов пустуют. А деревенские жители по воскресеньям не покидали зеленых лужаек перед домом. Для сегодняшних британцев то был почти идеал «медленной жизни». В пабах посетители медленнее потягивали пиво, чтобы как-то скоротать ничем не занятое время. «Воскресенье – тоскливый день, – сказала исследователям жена слесаря, – потому что все кругом словно вымерло». Школьница в возрасте 15 лет выразилась мягче: «Да, ничего особенного не происходит, но я не назвала бы этот день скучным»[1286].

Один день недели противопоставили остальным дням, переполненным событиями, с которыми как раз ассоциируется потребление. И такой расклад заслуживает больше внимания, чем ему обычно уделяют. Ведь в том, чтобы так обходиться с воскресеньем, нет ничего естественного даже для христианских сообществ. В колониальной Северной Америке штрафовали поселенцев, которые торговали в день отдохновения. Однако когда испанцы в XVI веке установили семидневную неделю в Латинской Америке, они ввели также и воскресные рынки. Воскресенье было днем для церкви и торговли, молитвы и игры. Еще в 1857 году муниципальный совет Амбато (Эквадор) высказывал свои опасения по поводу того, что бо́льшая часть населения перестанет посещать литургию, если отменить торговлю в воскресенье. «Ошибочно полагать, – утверждал совет, – что если отдать воскресенье на растерзание порокам и праздности… то народ станет более религиозен и нравственен»[1287]. Наоборот, считали в совете, если разрешить людям продавать вещи по пути к церкви, то спасти их души станет намного проще. И совет оказался прав. Когда воскресенье в 1860-х полностью посвятили служению Богу, посещаемость верующими литургии начала резко падать.

Ситуация в Эквадоре была частью более широкого движения, которое набирало обороты в коммерческих христианских сообществах в середине XIX века. Некоторые факторы носили местный и специфический характер. Например, запрет на торговлю в Эквадоре продвигал набожный магнат-католик, а за субботничество в Великобритании выступали евангелики, которые пытались запретить все виды развлечений и работу по воскресеньям как греховные занятия. Другие факторы были более общего характера: развитие транспорта облегчило доставку людей и товаров на рынки в другие дни недели. «Пивной закон» 1830 года, принятый в Англии, ограничивал время работы пабов по воскресеньям: они работали только с 13.00 до 15.00 и с 17.00 до 22.00. Спустя двадцать лет по воскресеньям запретили проводить ярмарки. Однако Богу никогда не удавалось полностью контролировать воскресный день. Когда в 1855 году христиане, соблюдающие воскресенье, объединились со сторонниками трезвости и попытались запретить воскресную торговлю, сократив часы продажи алкоголя годом ранее, лондонцы подняли настоящий бунт в Гайд-парке. Карл Маркс решил, что наконец-то начинается английская революция. Однако революционный запал британцев быстро сошел на нет, когда они отвоевали свои два с половиной часа на выпивку по воскресньям[1288].

Строгих правил в отношении часов работы магазинов в Англии не было вплоть до «Закона о магазинах» 1911 года, который предоставлял всем продавцам половину выходного дня и обязывал магазины рано закрываться; четырьмя годами ранее в Канаде приняли федеральный закон «О Дне Господнем», в соответствии с которым воскресенье стало еженедельным днем отдыха. У нации владельцев магазинов (англ. nation of shopkeepers – выражение, приписываемое Наполеону) торговля по воскресеньям в большинстве своем затихла к 1930-м годам. Британцы, которым хотелось развлечься, могли пойти кататься на велосипедах или лодках, а также посетить Британский музей, который открывал свои двери по воскресеньям в 1896 году. Закон 1932 года разрешил работать концертным залам, зоопаркам и некоторым кинотеатрам, однако большинству других форм развлечений пришлось бороться десятилетиями, прежде чем им удалось сбросить оковы субботничества. Любительские футбольные матчи по воскресеньям разрешили только после 1960 года; профессиональным играм пришлось ждать до 1974-го. А скачкам и азартным играм пришлось ждать еще целое поколение. В Европе магазины тоже не закрывали свои двери по воскресеньям вплоть до начала ХХ века. Берлин времен Бисмарка был раем для покупателя. По воскресеньям многие магазины открывались в шесть утра и закрывались только в одиннадцать вечера. Владельцы магазинов не хотели потерять драгоценных клиентов, которые приходили в город на церковную службу или по другим делам. В 1892 году рабочее время магазинов в Германской империи было сокращено до пяти часов, однако лишь в 1919 году большинство продавцов получили полный день отдыха. И даже тогда магазинам разрешалось работать по определенным воскресеньям и в канун Рождества[1289].

Частичный запрет торговли по воскресеньям в следующем за 1850 годом столетии заставляет задуматься о ряде забавных парадоксов. В тот самый момент, когда у людей выросла покупательная способность и появился доступ к товарам массового потребления, они потеряли драгоценное время, необходимое для походов по магазинам. И этот парадокс напоминает нам, что развитые страны далеко не всегда руководствуются выгодой. Реальные зарплаты выросли в 1870-е, а потребительская культура переживала расцвет в ревущие двадцатые, однако тогда это касалось прежде всего индустриальных сообществ. И вплоть до 1960-х они таковыми и оставались. Запрет торговли по воскресеньям отражает влияние церкви, но еще больше – влияние профсоюзов. В то время как посещаемость церквей падала, законы становились строже. Голоса разрозненных потребителей не шли ни в какое сравнение с организованным хором голосов рабочих. В эпоху мощных профсоюзов внимание уделялось сокращению рабочих часов, а не увеличению времени на шопинг.

Еще один парадокс касается смены ролей между относительно открытыми сообществами и сообществами с более строгими правилами. Часто говорят, что страны с рыночной экономикой естественным образом более открыты, гибки и дружелюбны по отношению к потребителю, чем те, в которых власть, производители и бизнесмены полагаются на привилегии и строгие ограничения. Поэтому сегодня в США и Великобритании в воскресенье можно без проблем совершать покупки в торговом центре или супермаркете, однако в Германии придется столкнуться с закрытыми дверьми. Однако так было далеко не всегда. В 1880-х у домохозяйки из Берлина был примерно такой же доступ к магазинам по воскресеньям, как и у домохозяйки из Лондона. И первая посчитала бы совершенно неприемлемым неполный рабочий день британских и американских магазинов по воскресеньям спустя столетие.

Закрытые по воскресеньям магазины нельзя назвать каким-то врожденным недостатком обществ потребления – скорее это исторический результат работы определенных сил и обстоятельств, которые в каждой стране были уникальны. Сегодня можно говорить о настоящем разнообразии в данном вопросе. Одна крайность – это Австрия и Германия, где по воскресеньям открыты лишь магазины на вокзалах и в аэропортах. Другая крайность – Финляндия, в которой небольшие магазины имеют право работать круглосуточно по выходным, а крупные торговые центры работают с 12.00 до 18.00 и до 21.00 в декабре. Между этими крайностями остальные страны смогли найти внушительное число компромиссов. В Испании в 1980-е магазины имели право работать по воскресеньям, однако в 1990-х были возвращены некоторые из прежних ограничений. Сегодня же большинство испанских магазинов открыты в первое воскресенье каждого месяца. В Норвегии магазины ждут посетителей по воскресеньям только в декабре; во Франции и Бельгии им можно работать максимум пять воскресений в году. В средиземноморских странах, как правило, исключение составляют туристические регионы – довольно серьезная уступка. В Англии и Уэльсе по закону «О воскресной торговле» 1994 года небольшим магазинам было предоставлено право открывать свои двери по воскресеньям; а вот магазинам площадью больше 280 м² разрешалось лишь 6 часов непрерывной работы между 10.00 и 18.00. А в соседней Шотландии о подобных ограничениях и не слышали[1290].

В Соединенных Штатах уже давно начали отказываться от регулирования воскресной торговли. В 1961 году торговля по воскресеньям была запрещена в 34 штатах. В 1985 году – уже всего в двадцати двух. Дисконтные магазины начали утверждать, что «голубые законы», поддерживающие христианский день отдыха, являются нарушением Первой поправки, которая запрещает брать за основу закона какое-либо религиозное воззрение. В ходе ряда судебных разбирательств законы о запрете воскресной торговли были признаны нелогичными: почему по воскресеньям можно покупать фотопленку, но нельзя купить фотоаппарат? Калифорния, Флорида и многие штаты на Западе и Среднем Западе резво отменили все «голубые законы», за исключением законов о продаже алкоголя. В других штатах продолжали существовать определенные списки запрещенных по воскресеньям действий. В Нью-Джерси, к примеру, по-прежнему запрещалось по воскресеньям играть в бинго, работать парикмахерским и салонам красоты, хотя с законами о запрете воскресной торговли покончили еще в 1978 году[1291]. В Канаде начали отменять подобные законы в 1985 году. Однако было бы заблуждением считать возвращение торгового воскресенья достижением неолиберальной политики в англоязычных странах. В Европе первой оттаяла социально-демократическая Швеция (в 1971 году), за ней Бельгия и Испания. Маргарет Тэтчер, «жрица» неолиберализма, потерпела сокрушительное поражение, когда попыталась освободить британские магазины в 1986 году.

В Англии и Уэльсе ситуация была неоднозначной. Для запрета торговли по воскресеньям после Второй мировой войны были характерны странные пробелы. Магазинчикам на углу было разрешено продавать джин и еду навынос, но не сухое молоко или рыбу с жареным картофелем. В газетном киоске покупатель имел право приобрести порнографический журнал, но не Библию. В 1986 году правительство решило навести в этом вопросе порядок. Однако в результате раскололось не только общественное мнение, но и, как ни странно, мнение ритейлеров[1292]. В одном лагере были те, кто выступал за изменения, – Совет по реформированию часов торговли, в который входила группа розничных продавцов, производителей и защитников прав потребителей. В противоположном лагере расположились сторонники кампании «Сохраним воскресенье особенным» – союз профсоюзов и церковных служителей, которых поддерживали сеть модной одежды C&A и супермаркет Iceland, а также кооперативы. При этом каждая сторона утверждала, что выступает за семейные ценности и благополучие каждого. Последние говорили, что торговля по воскресеньям сведет на нет долгие завтраки с семьей, посещение церкви и отдых. По мнению их противников, работа по воскресеньям дала бы женщинам независимость. Один консервативный член парламента цитировал свою избирательницу из Бристоля, которая «работала только по воскресеньям»:

«Я работаю по воскресеньям, потому что хочу, чтобы у моих детей все было самое лучшее… У них больше игрушек и одежды, мы часто ходим гулять вместе и уезжаем куда-нибудь отдыхать… И когда я ухожу из дома утром в воскресенье, я счастлива, потому что знаю, что мой муж позаботится о них и вместе они здорово проведут время. А я тоже рада отвлечься от забот о детях и хозяйстве… Я с нетерпением жду этого дня, который принадлежит только мне»[1293].

Сторонники торговли по воскресеньям утверждали, что благодаря реформам улучшится положение семей, увеличится благосостояние и повысится занятость. Противоположный лагерь ссылался на позицию одного из самых известных британских магазинов – торговой сети «Marks and Spencer», владельцы которого считали, что торговля по воскресеньям просто растягивает все, что делалось за шесть дней, на целую неделю. В итоге лагерь либералов проиграл. По иронии судьбы та самая Железная Леди, которая в свое время разгромила могущественные профсоюзы и реформировала Сити, не смогла вернуть торговле воскресенье. И лишь в 1994 году запрет был наконец-то снят.

Можем ли мы говорить о каких-то определенных закономерностях в данном вопросе, раз отношение к воскресной торговле столь сильно отличается от страны к стране? Похоже, что одного фактора изобилия недостаточно, чтобы ответить на этот вопрос. В конце концов, Германия богаче Великобритании, а Франция богаче Финляндии. Да, религия играет важную роль, однако посещаемость церквей, очевидно, мало влияет на конечный результат. В Соединенных Штатах шопинг в воскресенье – обычное дело, хотя страна переживает настоящий религиозный подъем, а вот в Европе люди стали реже ходить в церковь; в Великобритании времен Тэтчер регулярно в церковь ходили лишь 10 % населения. На церковь больше опирались в тех странах, где она активно участвовала в политической жизни общества – в странах с сильными христианско-демократическими партиями. В Германии тема воскресной торговли была чуть ли не табу до 1999 года, когда универмаги Берлина открыто призвали покупателей не подчиняться существующему закону и покупать товары, обозначенные как «туристические». Такая активность со стороны ритейлеров встретила жесткий политический отпор. Вольфганг Шойбле, бывший лидер Христианско-демократического союза (ХДС), заявил, что шопинг по воскресеньям – «угроза иудейско-христианской цивилизации»[1294]. В качестве компромисса правительство согласилось увеличить время работы магазинов по субботам.

Вероятно, решающую роль сыграли изменения в структуре экономики и новая роль женщин на рынке труда. В Великобритании воскресенье стало днем торговли в тот самый момент, когда произошло смещение от промышленности к сфере услуг и сектор розничной торговли, а также профсоюзы работников торговли начали приобретать бо́льший общественный вес, чем в Германии или Франции. В Великобритании профсоюз работников торговой и распределительной сети (USDAW) перешел на сторону тех, кто поддерживал частичное снятие ограничений, чтобы защитить свои рабочие места. Розничная торговля была одной из первых сфер, где активно практиковался неполный рабочий день и большинство работников были женщинами. А так как именно женщины совершают бо́льшую часть всех покупок, то чем больше женщины начинали работать, тем сильнее их волновал вопрос времени для шопинга. Невозможно работать и ходить за покупками в одно и то же время. Показательно, что в странах, которые первыми сняли запреты на торговлю по воскресеньям (Швеция, Финляндия и Соединенное Королевство), самый высокий процент работающих женщин по Европе[1295].

Как повлияло возвращение торговли по воскресеньям на динамику дня и потребление в целом? Оба лагеря любили преувеличивать его значение. Воскресенье никогда не было идиллическим днем, полностью свободным от коммерции, – даже во время послевоенных ограничений. В Англии и Уэльсе запреты касались универмагов и крупных магазинов, но не распространялись на небольшие уличные лавочки. Закон запрещал людям покупать крупные вещи по воскресеньям, но не воскресный шопинг как таковой. Кроме того, в условиях ограничений люди нередко нарушали законодательство. В Кардиффе в начале 1980-х люди совершали 3 % всех недельных покупок по воскресеньям. И почти половина всех купленных ими в воскресный день продуктов питания была под запретом, начиная с консервированных фруктов и заканчивая замороженными полуфабрикатами[1296]. Воскресенье – хороший пример того, как изменения в досуге отразились на шопинге. В Великобритании в 1980-х всплеск любви к садоводству, самостоятельному ремонту дома и рукоделию тоже усилил протесты против запрета торговли по воскресеньям: как следствие владельцы садовых центров и хобби-гипермаркетов приняли решение открывать свои магазины по воскресеньям. Накануне принятия закона 1994 года примерно 40 % всех английских магазинов уже работали в воскресные дни. Прибыль покрывала все штрафы.

Вскоре выходные превратились в главные дни для шопинга. Даже двести лет назад, когда по воскресеньям были разрешены ярмарки и базары, не было такого ажиотажа. В Великобритании суббота и воскресенье – самые оживленные торговые дни. Десять процентов всех покупателей делают основные покупки по воскресеньям. Более длительное время работы магазина означает снижение издержек на единицу товара и уменьшение пробок на дорогах. По некоторым оценкам, в 2001 году благодаря торговле по воскресеньям было сэкономлено 1,4 миллиарда фунтов стерлингов, то есть £64 на семью. В других странах увеличение рабочего времени магазинов не привело к столь заметным изменениям. В Швеции цены сократились всего лишь на 0,3 %. Австралийская комиссия по вопросам продуктивности поставила под сомнение тот факт, что потребители вообще как-то выиграли от снятия запретов. Да и развлекательный шопинг не перепрыгнул с субботы на воскресенье. Большинство шведов покупают в воскресенье продукты питания[1297].

По-настоящему изменения сказались на рынке труда. Мы уже отмечали, что работающие женщины активно выступали за снятие ограничений, однако шопинг по воскресеньям, в свою очередь, увеличил число работников с неполной занятостью, причем в первую очередь это были матери-одиночки. В Нидерландах начиная с 1996 года магазины получили разрешение работать до 10 вечера по будням и во второй половине дня по воскресеньям. С тех пор данные по использованию времени показывают, что нидерландцы стали чаще ходить в магазин, однако они также стали больше работать по воскресеньям и вечерам будней, в особенности женщины и одинокие мужчины; показателен тот факт, что неодинокие мужчины чаще ходят в магазин, но работают меньше[1298]. Как же не похоже все это на описание воскресенья Стеллы в начале этой главы! В то время для большинства домохозяек из рабочего класса воскресенье означало день готовки, уборки и стирки. «Это самый тяжелый день недели», – говорила 40-летняя жена водителя такси в 1949 году[1299]. Многие мужья долго спали по воскресеньям. Конечно, торговля по воскресеньям не положила конец столетиям гендерного неравенства. Однако она распахнула двери домов, встряхнула членов семей и тем самым чуть облегчила бремя женщины.

В течение целого столетия, в период между 1860 и 1960 годами, власть и общество в развитых странах придерживались определенного соглашения в распределении времени. Все бо́льшая часть человеческой жизни стала зависеть от материальных товаров и потребностей. Города превратились в витрины потребительских товаров, а правительства начали соревноваться в стремлении повысить уровень жизни. И все же воскресенье оставалось незыблемой твердыней в море потребления. После 1960-х соглашение начали нарушать. Некоторые развитые страны уже полностью порвали с ним; в других странах его судьба пока неясна. Сегодня кажется невероятным, что власти могут пытаться регулировать распорядок дня, однако именно это считалось рациональной стратегией всего несколько поколений назад. И всего за два десятилетия столетние барьеры были разрушены.

Благодаря распространению Интернета в конце ХХ века появился онлайн-шопинг, и часы работы обыкновенного магазина потеряли свою релевантность. В континентальной Европе исторические города с маленькими магазинчиками на пешеходных улочках в центре пересматривают свое прежнее неприятие работы магазинов по воскресеньям: если реальные магазины закрыты, зачем вообще идти в эти пассажи на мощеных улочках, когда можно «сходить» в виртуальный магазин на планшете? Однако не стоит преувеличивать популярность интернет-шопинга. Ведь до сих пор предсказания о смерти офлайн-торговли не сбылись. В Европе и Соединенных Штатах, где Интернет и мобильные устройства теперь повсюду, большинство людей по-прежнему предпочитают реальные магазины покупкам в Интернете. В Европе самыми большими любителями онлайн-торговли являются британцы, которые в 2014 году потратили £1071 на покупки в Интернете, что составило 15 % от суммы всех розничных покупок; в Италии и Польше на покупки в виртуальных магазинах пришлось меньше 3 %. Лучше всего по Интернету продаются предметы одежды и путешествия; 21 % европейских пользователей Интернета совершали покупки онлайн в 2008 году; в 2012 году их доля возросла до 32 %. Четверть всех пользователей покупает в Интернете книги. Однако для многих других продуктов и услуг продажи в Интернете остались второстепенными. В 2012 году даже каждый десятый европеец не покупал еду через Интернет, хотя в Великобритании так поступал каждый пятый. Мебель и другие крупногабаритные товары редко покупают, кликнув мышкой. В Швейцарии, мировом лидере по использованию мобильных устройств (85 %), благодаря смартфонам в 2013–2014 гг. появился еще 1 миллион торговых сайтов. А вот по другую сторону Альп, в Италии, больше двух третей всего населения вообще ничего не покупают через Интернет[1300].

Одна из причин, по которой традиционные магазины продолжают удерживать позиции, кроется в том, что большинство людей хотят не просто покупать товары – они хотят их трогать и мерить. А еще, как бы забавно это ни звучало, им кажется, что Интернет слишком медленен, ведь они хотят получить продукт сразу же; простота возврата, надежность и низкие цены – положительные факторы, но их роль незначительна. Онлайн-торговля и смартфоны совершили настоящую революцию в привычной нам розничной торговле, однако, как показывают швейцарские исследования, в результате мы получили неожиданное слияние двух видов торговли, а вовсе не вытеснение реальных магазинов виртуальными. Существуют магазины, преимущественно в музыкальной и туристической индустриях, которые торгуют только онлайн, однако во многих других отраслях наблюдается тенденция сближения старого и нового: традиционные ритейлеры создают онлайн-магазины, а онлайн-магазины открывают шоу-румы и торговые точки[1301].

Потребление находит отражение в нашей личности. Наша одежда, еда, магазины, в которые мы ходим, машина, на которой мы ездим (внедорожник или электромобиль?), места, которые мы посещаем (опера или футбольный матч?) – все это сообщает окружающему миру, кто мы и кем хотим казаться. Потребление указывает на наше место в социальной иерархии и помогает нам понять, как эта иерархия работает и через что выражается. Классовые и гендерные особенности играют особую роль, и мы не раз обращались к ним на страницах этой книги, начиная с представлений среднего класса о материальном комфорте и страхов перед женщинами-шопоголиками в прошлом и заканчивая значением досуга и вкуса для социального статуса в настоящем. Существует дополнительная совокупность факторов идентичности, которая заслуживает нашего пристального внимания: возраст. Именно тут за последние сто лет произошли беспрецедентные исторические изменения. Как правило, говорят о появлении категории тинейджеров – этот термин впервые начал активно использоваться в 1940-х. Мы, конечно, не можем игнорировать их, однако не стоит забывать и об изменениях в других возрастных группах. Ведь молодежь – не единственное поколение. Тинейджеры – это лишь один вид, затронутый свершившейся в ХХ веке эволюцией, которая породила еще более тонкие градации возрастных групп, характеризующихся внешностью, собственностью и образом жизни. Вначале появился ребенок-потребитель. К концу столетия к этой группе добавились пенсионеры, ведущие активный образ жизни. Изменился образ пожилых людей, их стиль жизни, во многом благодаря новым запросам и возможностям потребления. Именно для этого поколения – по сравнению со всеми остальными – потребление совершило наиболее заметную революцию.

Сегодня среди самых животрепещущих тем в богатых странах особенно выделяется следующая: дети ежедневно подвергаются коммерческим атакам рекламы, брендов и корпораций. Далее мы приведем лишь некоторые из ужастиков, которыми пестрят современные книги и статьи обеспокоенных и неравнодушных взрослых. Сегодняшние трехлетки узнают знак «Макдоналдса» еще до того, как начинают выговаривать собственное имя. Британские дети в возрасте десяти лет могут назвать 350 брендов, но знают всего лишь 20 названий птиц. Компания «Mattel» создала интерактивную куклу Diva Starz, которая предлагает девочкам в возрасте от шести до одиннадцати лет шопинг-терапию со словами: «Я в плохом настроении. Пойдем в магазин». В английском Ноттингеме восьмилетней девочке присылают предложения по оформлению кредитной карты. В Соединенных Штатах ученики становятся жертвами рекламы в школьных стенах и участвуют в распродажах брендовых вещей. Девочки-скауты теперь не только учатся разводить костер, но и могут заработать бедж на «модное приключение» в торговом центре и посещение магазина детской и подростковой одежды. По обе стороны Атлантики дети в возрасте от семи до одиннадцати лет «работают» на маркетологов, рассказывая им, какие именно игрушки им нравятся. В 1994 году Жан-Поль Герлен запустил в продажу детский парфюм – аромат цитруса и мяты. Другие модные дома вскоре выпустили детские спреи для тела и туалетную воду. Девочки, которые еще даже не пошли в начальную школу, разгуливают в футболках с зайками «Плейбой». Как в Викторианскую эпоху, когда общественность опасалась за нравственность покупательниц, сегодня люди по-прежнему считают, что секс и шопинг – понятия одного порядка. Детей «преследуют» и «обрабатывают» с целью получения прибыли. Наряду с ожирением, булимией и суицидальными наклонностями у детей выявили целый ворох социальных расстройств, порожденных маркетингом. Некоторые писатели называют детство современных детей «отравленным». Другие говорят, что детства как такового больше нет, оно «умерло»[1302].

Все эти страхи подпитывает осознание того, какие деньги стоят на кону. Еще никогда за всю историю человечества дети не обладали такой покупательной способностью. В Великобритании подростки до 19 лет потратили в 2008 году 12 миллиардов фунтов – почти 1 миллиард был потрачен на снеки, сладости и газировку. Если добавить сюда деньги, которые потратили на них родители, то получится £99 миллиардов в год. В Соединенных Штатах рынок, на который оказывают влияние дети, стоит, по оценкам, 670 миллиардов долларов, и свыше 15 миллиардов тратится на рекламу и маркетинг для детей[1303]. Словом, маленькие ангелы – большие транжиры, и именно это несоответствие между идеалом и реальностью вызывает такую панику у нравственно озабоченной общественности.

Мы не сомневаемся в том, что многие аспекты этой проблемы заслуживают внимания и требуют незамедлительного вмешательства. Однако предоставим заниматься этим активистам, политикам и законодателям. Задача истории – в другом, однако эта задача не менее важна. История помогает избежать бесполезной ностальгии по старым добрым временам, когда дети были чисты, невинны и не тронуты рынком. История может также объяснить, как мы очутились там, где очутились. В точности так же, как доллары и фунты, которые тратятся на прямой маркетинг, современные идеи о детстве – результат изменений, которые происходили на протяжении долгого времени. Поэтому нам необходимо понять, как получилось, что детство оказалось так тесно связано с выбором на рынке и тратами. И это долгая история, в которой воспитатели, родители, доктора и политики сыграли не менее значимую роль, чем корпорации; да и сами дети не были пассивны в этом процессе.

Уже в 1970-х историки начали рассматривать детство как изобретение буржуазной современности. Они утверждали, что лишь в XVII и XVIII веках жестокость и эмоциональная отчужденность уступили место более заботливой, ориентированной на детей и мягкой культуре. Однако более современные историки вылили ушат ледяной воды на теорию сентиментальной буржуазной революции[1304]. Существует огромное количество доказательств того, что люди и раньше любили детей, переживали из-за них, дарили им игрушки и играли с ними – как на Западе, так и на Востоке. Тем не менее 1900 год становится поворотной точкой в истории детства, так как впервые за все время детям предоставляется особое место в системе рыночных отношений. Дети всегда были потребителями, однако теперь к ним начинают относиться как к отдельной, самостоятельной категории потребителей, у которых есть свои особые, связанные с возрастом потребности, своя мода и даже, чуть позже, свои карманные деньги.

Распространение одежды для детей и подростков в Соединенных Штатах демонстрирует стремительность произошедших изменений. До Первой мировой войны одежда группировалась по виду изделия и размеру, но никак не по возрастным группам. Носки для детей располагались рядом с носками для их родителей. К началу Второй мировой войны для детской одежды уже начали предусматривать отдельный этаж, нередко отдельный магазин. Универмаг «Saks Fifth Avenue» и другие подобные ему крупные магазины открыли целые этажи для детей и подростков, разграничивая разные возрастные группы по цветам. К 1929 году уже существовало свыше тысячи магазинов для младенцев и детей. Спустя два десятилетия их число подскочило до шести тысяч. Теперь все больше фабрик специализировались на производстве детской одежды. Магазины начали организовывать соревнования для малышей и целые недели малышей, во время которых будущим родителям предоставлялась возможность купить одежду для новорожденных – так называемое приданое. В 1930-х и 1940-х классификация по возрасту стала более дробной. Отдельно выставлялась одежда для девочек в возрасте от шести до четырнадцати лет, отдельно – для малюток в возрасте от трех до шести. Малыши в возрасте года и двух приобрели статус особо важных персон и заслужили отдельный этаж, отдельно от младенцев. Продавщиц учили обращаться к зарождающейся личности малюток и находить их индивидуальный стиль. На смену универсальным «мешковатым штанам» недавнего прошлого пришла стильная одежда для каждого пола – «нежные пастельные тона» для девочек, «элегантные» костюмы для мальчиков. Но больше всех популяризировала и воплотила в себе новый стиль малышка Ширли Темпл, юная голливудская актриса с ангельской внешностью: ни один поясок и ни одна девчоночья головка не обходились без ленточки с бантиком. Популярность Темпл в кино и за его пределами превратила ее в посланницу нового детского образа, в честь нее стали даже называть марки одежды для малышей[1305].

Магазины, кино и рекламные агентства активно продвигали детскую моду, однако им вряд ли удалось бы так легко залезть в кошельки к родителям, если бы не счастливое совпадение нескольких долговременных тенденций. С одной стороны, произошел сдвиг в соотношении работы и потребления, с другой – появился новый взгляд на воспитание детей. Первые изменения означают, что одежду стали реже шить самостоятельно и все чаще покупать в магазине. Большинство матерей не были профессиональными швеями с кучей свободного времени, поэтому им было просто недосуг создавать одежду, соответствующую определенному возрасту их детей. А тут вышло так, что ответственность за дизайн одежды перешла от матерей к рынку. Но это лишь одна важная предпосылка. Родители оказались такими активными покупателями детской одежды, потому что продавцы постоянно повторяли слова ученых и властей о важности индивидуальности ребенка. В начале ХХ века в литературе по воспитанию детей стал делаться акцент на том, что у детей есть права. Родителям советовали уделять больше внимания склонностям детей и их меняющимся порывам и желаниям.

В 1929 году президент Гувер провел в Белом доме конференцию на тему здоровья детей. На ней была принята Хартия прав детей, которая называла «самым ценным правом ребенка» «право на понимание и защиту своей личности»[1306]. Женские магазины пошли еще дальше и провозгласили: «Ваш ребенок имеет право на красоту». А так как личность ребенка менялась со временем, родители обязаны были за ней поспевать. Рекламщики умело применили научное открытие различных стадий развития ребенка: оказалось, что дети в возрасте от четырех до шести лет развивают фантазию и это превращает их в идеальных покупателей всяких фантазийных игрушек; а вот ребята в возрасте от семи до девяти любят применять свой энтузиазм с какой-либо целью, и поэтому они идеальные коллекционеры[1307]. Фрейдизм призывал родителей прислушиваться к материальным желаниям своих детей. На конференции в Белом доме эксперты в области образования утверждали, что слишком часто ребенок чувствует себя «чужаком в доме»[1308]. Стулья, столы и тарелки слишком велики для него, окружающие слабо осознают его потребности в игрушках и других вещах. Помещение ребенка исключительно во взрослую среду приводит к замедлению его развития. Излишняя бережливость приводит к накоплению неосуществленных желаний, что может иметь крайне опасные последствия в будущем. Говорили, что вещи жизненно необходимы для развития личности и психического здоровья.

Эти синхронные трансформации в работе и образе мышления были связаны с изменением роли ребенка на рынке. Из работников, которые могли пополнить бюджет семьи, дети превратились в потребителей. По словам социолога Вивианы Зелицер, чем больше детей становились экономически бесполезными, тем больше становилась их эмоциональная значимость[1309].

Когда дети отложили в сторону рабочие инструменты и взялись за школьные учебники, они перестали зарабатывать и начали получать карманные деньги. Еще в XIX веке буржуазные семьи использовали карманные деньги как способ научить детей бережливости и финансовой дисциплинированности. К 1930-м годам в половине американских семей с высшим образованием детям предоставляли карманные деньги; лишь четверть семей низкоквалифицированных специалистов занималась подобным. Однако теперь детей учили не только копить, но и тратить. Вот как было написано в одной книжке по воспитанию, вышедшей в 1932 году: «Акцент всегда делается на умении экономить деньги, однако сегодняшний день предлагает больше возможностей, и появляется необходимость в умении распоряжаться деньгами, чтобы покупать вещи, и поэтому крайне необходимо учить детей тому, как тратить деньги». «Современная американская жизнь… восхваляет идею траты денег». И поэтому стало необходимо учить молодых людей делать это[1310].

Карманные деньги возвещали о новой расстановке сил: у детей появились возможности исполнять собственные желания, а родители тем временем приглядывали за их кошельками. Тот факт, что у детей есть права как у потребителей, имел особенную важность для обществ, пытающихся побороть дискриминацию, ведь это означало, что дети обладают независимостью и что у них есть право выбора. Газета для афроамериканцев Chicago Defender спонсировала детские праздники, где юных читателей награждали игрушками и конфетами. То, что в детях все чаще признавали потребителей, соответствовало распространенному в Америке межвоенного периода представлению о потреблении как о позитивной общественной силе. К тому моменту, когда в 1936 году в Белом доме состоялась конференция по здоровью и защите детей, карманные деньги уже считались естественным вкладом в развитие будущих граждан-потребителей. Эксперты утверждали, что дети, будучи самостоятельными существами, заслуживают демократического права голоса в семье. Сами дети быстро усвоили новые правила, как утверждает одно исследование того времени. Когда их просили описать, какими родителями они видят себя в будущем, многие говорили, что они планируют еженедельно проводить семейные советы на тему будущих покупок[1311].

Конечно, труд никогда полностью не исчезал из жизни детей даже в мире изобилия. И все-таки теперь взрослые старались наполнить жизнь детей играми и весельем, менялось их представление о детстве и о том, как дети должны проводить время и на что тратить деньги. Эту трансформацию очень хорошо демонстрируют игрушки. В Европе дети играли с деревянными игрушками еще в начале Нового времени. Бумажные куклы появились в Великобритании и Германии в конце XVIII века, с открытием первых магазинов игрушек. Однако большинство игрушек имели воспитательную функцию и должны были учить детей в процессе игры, как утверждал Джон Локк, или готовить их ко взрослому миру труда. Начиная с конца XIX века подобные представления решительно отступали в прошлое, теперь важнее была коммерция, основанная на фантазии и удовлетворении желаний. Рождество, некогда коллективный праздник, который отмечали вместе с соседями и слугами, превратилось в сугубо семейное торжество. В представлениях среднего класса об уютной душевности в жизни семьи нашлось особое место для исполнения желаний детей и создания атмосферы чуда. Списки пожеланий становились все длиннее и длиннее[1312]. Успех диснеевской «Белоснежки» (1937) показывает, что общество стало принимать игру ради самой игры, а не с целью чему-то научиться. В Соединенных Штатах продажи игрушек и игр резко выросли: с $8 миллионов в 1899 году до $103 миллионов спустя тридцать лет. Через два десятилетия после Второй мировой войны траты на игрушки опять увеличились в два раза.

Однако подобное происходило не только в Соединенных Штатах. В Японии эти тенденции тоже стремительно развивались. Уже в 1924 году авторы комикса «Приключения Сей-чана» придумали выпускать карточки по мотивам произведения и игрушечные шляпы. Еще никогда рынок фантастических персонажей и героев со сверхъестественными способностями не разрастался такими темпами. И родители активно участвовали в процессе. К середине ХХ века родители не только смирились с новой культурой игры, но и начали участвовать в ней, раскрывая в себе «внутреннего ребенка»[1313].

Коммерциализация детства таит в себе множество парадоксов. Возрастные различия, с одной стороны, были обозначены резче, с другой стороны, наоборот, сглаживались. То, что начиналось как стремление защитить потребности и права детей, превратилось в коммерческий феномен, суть которого в том, что детство – это мир фантазий и чуда, мир, открытый каждому, независимо от биологического возраста.

По-настоящему знакомство детей с рекламой произошло с распространением телевидения. К началу 1980-х среднестатистический американский ребенок в возрасте до 12 лет смотрел телевизор больше четырех часов в день. За год перед глазами ребенка проходило 20 000 рекламных роликов. К 2004 году Американская академия педиатрии обнаружила, что это число выросло до 40 000 роликов[1314]. Несомненно, сегодняшние дети интенсивнее, чем когда-либо, подвергаются натиску рекламы, а реклама все чаще прибегает к изощренным методам – например, внедряет в игры скрытую рекламу своих продуктов. Однако гораздо сложнее интерпретировать эту статистику. Для некоторых экспертов реклама несет прямую ответственность за рост ожирения и насилия среди молодежи. Для других ее влияние лишь косвенно и умеренно, оно сводится лишь к влиянию на выбор того или иного бренда[1315]. Есть и такие, для кого реклама – незаменимый инструмент воспитания в мире СМИ и товаров, что-то вроде уроков рыночной грамотности. Лишь Швеция полностью запретила показ рекламы во время и сразу после передач для детей; использование в рекламе героев из детских программ также под запретом.

Однако влияние рекламы во многом зависит от того, насколько впечатлительны и смышлены дети, которые ее смотрят. Исследования рекламы показывают, что неправильно делать общие выводы обо всех детях. Способность отличать рекламу от передачи сильно зависит от возраста. Некоторые дети уже в три года осознают разницу. И все же исследование 1985 года выявило, что лишь 10 % детей в возрасте до пяти лет могут сказать, чем реклама отличается от мультфильма или передачи. Среди детей в возрасте от пяти до шести таких уже 62 %. И даже среди детей в возрасте между восьмью и девятью нашлось 15 % таких, кто не смог распознать в ролике призыв купить тот или иной продукт. Чем старше дети становятся, тем быстрее они теряют к рекламе интерес и тем быстрее в них просыпается недоверие[1316]. Однако получение рекламного посыла еще не означает, что дело дойдет до покупки. Когда в 1980 году в Квебеке ввели закон, запрещающий рекламу для детей, исследователи обнаружили, что англоговорящие дети в Монреале, имеющие доступ к американским каналам, покупают больше хлопьев, чем их франкоговорящие собратья[1317]. Однако критики заявляли, что данные отличия могут быть связаны не с рекламой, а с разными культурами завтрака, характерными для двух этих групп. Реклама имеет определенное влияние на то, что дети покупают, но это лишь один из нескольких факторов. Возраст, образование, вкусы сверстников, доход и образ жизни семьи важны ничуть не меньше. Скорее всего, телевизионная реклама лишь усиливает уже существующие желания детей приобрести тот или иной продукт.

Страхи по поводу утраты детства нередко черпают силу из представления о внутренней чистоте и невинности детей, которые могут быть разрушены рыночной жаждой наживы. Однако такие рассуждения неконструктивны. В конце концов, ведь отчасти именно в рыночной системе детей впервые признали самостоятельными личностями. Дети уязвимы, но они не пассивны. На самом деле они никогда полностью не уходили из мира труда и платы за свой труд. Сегодня дети по-прежнему растут внутри экономики, а не за ее пределами[1318]. Домашние обязанности, подработки, подарки и обмен все так же присутствуют в жизни детей. Дружба становится прочнее, когда дети обмениваются карточками и едой. В конце 1980-х доход американских детей имел следующие составляющие: 21 % – плата за выполнение обязанностей по дому, 10 % – оплачиваемая работа вне дома, 45 % – карманные деньги, а оставшиеся 24 % – подарки родных и друзей. В 1997 году американские дети в возрасте от девяти до двенадцати лет проводили больше шести часов в неделю за выполнением работы по дому[1319]. В Англии масштабное исследование жизни подростков в возрасте от 13 до 14 лет показало, что четверть занимается оплачиваемым трудом четыре часа в неделю; девять из десяти помогают по дому родителям[1320].

Дети из бедных семей в Соединенных Штатах нередко отвечают за покупку еды и одежды. Но поэтому у них больше карманных денег по сравнению с другими. Несмотря на вездесущий брендинг и давление со стороны рекламы, большинство этих детей демонстрируют более чем достойное умение находить баланс между материальными желаниями и финансовой реальностью. Более бедные дети копили столько же, сколько и их более обеспеченные сверстники; они просто не клали деньги в банк. Одно немецкое исследование показало, что дети демонстрируют поразительно «рациональное потребительское поведение». В репрезентативной выборке, включавшей тысячу подростков в возрасте от десяти до семнадцати лет, подавляющее большинство жило по средствам. Всего у 6 % были долги – они занимали деньги у сверстников, главным образом, на фастфуд, развлечения и покупку одежды. Интересно, что подобная статистика относилась как к богатым, так и к бедным[1321]. Большинство этих задолженностей были невелики – в среднем €72, что меньше сумм, которые дети получали ежемесячно. Больше двух третей опрошенных были уверены, что смогут погасить свои долги в течение месяца. Поэтому есть определенная ирония в том, что взрослые бьют тревогу, крича на каждом углу о том, что их детей соблазняет сияющий мир товаров. В вопросах долгов и кредитов, большинство детей намного ответственнее и сдержаннее своих родителей.

В начале 1990-х антрополог Элизабет Чин (Elizabeth Chin) наблюдала за тем, как черные дети в Нью-Хейвене (город в Коннектикуте) обращаются с деньгами и товарами. Она дала участникам эксперимента по 20 долларов и сказала, что они могут потратить их по своему усмотрению. И что же они в результате купили? Одна десятилетняя девочка потратила свой неожиданный доход на пару дешевых джинсовых сандалий для себя и пару золотых слипонов для своей мамы в качестве подарка на день рождения, несколько розовых бигуди для своей бабушки и упаковку жевательной резинки для себя и своей сестры. Тут едва ли можно разглядеть эгоистический материализм или показное потребление. Во многих аспектах дети заняли то место в общественном дискурсе, которое некогда отводилось беднякам и женщинам: якобы их стремление к излишествам и неумение сдерживать свои желания грозят подорвать нравственность и социальный порядок. Как и в прошлом, подобные стереотипы свидетельствуют скорее о страхах среднего класса, чем о самих детях или бедняках. В реальной жизни уроки финансовой дисциплины лучше всего усваивают те, кому постоянно приходится сводить концы с концами. Большинство детей, которых опрашивала Чин, знали стоимость своих подарков вплоть до пенни и понимали, что многое из того, о чем они мечтают, семье не по карману. И даже с появлением Барби нельзя говорить об абсолютном торжестве мейнстрима потребительской культуры. Девочки понимали, что Барби – это «наркотик» или навязываемый стереотип. Некоторые, играя в куклы, пародировали нормы белого среднего класса. Другие переделывали куклу под себя, заплетая ее светлые локоны в африканские косички[1322].

Сегодня, в начале XXI века, мы ясно видим, что становление ребенка-потребителя было частью так называемой исторической сделки между детьми и миром взрослых. Дети приобрели коммерческую силу и возможность выбора, но взамен утратили определенную долю независимости от родительского контроля. Вместо улиц и дансингов, где в начале ХХ века они проводили время, смешиваясь с толпой взрослых, их уделом отныне стали «безопасные» территории учебных заведений, родительских домов и огражденных игровых площадок. За последнее десятилетие цифровые медиа и интернет-игры серьезно нарушили сложившиеся границы. Усиливающиеся страхи родителей по поводу утраты детства во многом отражают именно ослабление контроля за ситуацией.

«Yu-Gi-Oh!» (Ю-ги-о:, русск. «Король игр») – японский сериал о старшекласснике со сверхъестественными способностями египетского фараона. Магический мир сериала отражает некоторые новые формы детского потребления[1323]. Одна из них, к примеру, – это симбиоз между старыми и новыми медиа. Изначально «Yu-Gi-Oh!» появился в 1996 году как манга в журнале «Shonen Jump» и лишь потом превратился в аниме-сериал и игру на приставке Playstation. Своим цифровым успехом «Yu-Gi-Oh!» целиком обязан продаже карточек с героями манги. В 2000 году, по данным одного исследования, у каждого ученика начальной школы в Киото были карточки с изображениями героев «Yu-Gi-Oh!». В волшебном мире манги баланс сил между детьми и взрослыми перевернут, так как дети – участники магических поединков – получают сверхъестественные способности благодаря помощи монстров и магии.

Вторая форма касается креативности и интеллектуальных навыков, которые сопряжены с потреблением в век цифровых технологий. «Yu-Gi-Oh!» отражает во многом представление о потреблении как о беговой дорожке: чем больше дети играют в него, тем больше они хотят карточек и тем разнообразнее и интереснее становятся карточки на рынке. И все же, не противореча тому факту, что тут действительно важную роль играет коммерческий интерес, «Yu-Gi-Oh!» показывает несостоятельность прежней критики «массового потребления»[1324]. Ведь когда дети создают собственных персонажей в игре, они учатся быть умными торговцами и дипломатами, учатся прокладывать свой путь сквозь чащу горячо обсуждаемых правил. Интернет-сайты и цифровые игры предлагают серьезным игрокам дополнительные возможности в мире фантазий. И, в конце концов, это мир не только для виртуальных, но и для реальных детей. Столетие назад тоже были взрослые, которые представляли себя ковбоями или индейцами, однако сегодняшние цифровые технологии и социальные сети позволяют им совсем по-новому совершить скачок обратно в детство. В Японии треть всех товаров с персонажами из мира фэнтези покупают взрослые. Эта влюбленность взрослых в детство грозит новыми опасностями, не в последнюю очередь сексуализацией детства. Но это и раскрепощает, потому что взрослые отбрасывают идеал дисциплинированного, целенаправленного, «рационального» досуга, доминирующий в индустриальном типе общества, и возвращают себе утерянное удовольствие от игры, которым некогда наслаждались наши предки.

Обобщенный стереотип «ребенок-потребитель» привлек столько внимания за последнее время, что стоит напомнить: дети, как и любая другая возрастная группа, сильно отличаются друг от друга. Конечно, определенные тенденции стерли некоторые различия среди детей из разных стран. Карманные деньги, вечеринки по случаю дня рождения, снеки, игрушки в виде известных персонажей мультфильмов – все это есть не только в семьях Лос-Анджелеса, но и в Пекине и Тайване. Во-первых, не стоит забывать, что у родителей миллионов детей не хватает денег, чтобы отправить их в школу. Во-вторых, если мы сосредоточим свое внимание только на детях из стран с высоким и средним уровнем жизни, то увидим, что на жизнь детей сильно влияют культура, традиционное отношение к детству и деньгам. В Тайване в 1990 году, например, большинство детей в возрасте пяти лет имели право тратить имеющиеся у них деньги на все, что хотят. В этом они несильно отличались от американских детей. Однако в Тайване они также должны были сами покупать себе школьные принадлежности. Их расходы регулировались нравственными правилами, диктующими необходимость экономии и образования. Показательно, что дети в Тайване копили больше, чем дети в Америке[1325]. Кроме того, им не платили за выполнение работы по дому. Они просто ее выполняли.

Да и возможность детей распоряжаться собственной копилкой и бюджетом семьи несколько преувеличена. Упоминавшийся ранее опрос детей в возрасте от десяти до семнадцати лет, проведенный в Германии в 2005 году, показал, что лишь в 11 % семей дети могли свободно решать, что им покупать. Треть всех родителей давала своим детям советы, и почти половина решала за них, когда дело касалось крупных покупок; больше всего спорили из-за трат на мобильные телефоны. Только в 14 % семей юное поколение оказывало влияние на крупные семейные покупки. Возможно, после 1960-х дети обрели всяческие свободы, однако в финансовых вопросах их продолжают держать «на коротком поводке», по крайней мере в процветающей Германии[1326].

Однако наиболее разительная перемена в отношениях между детьми и взрослыми произошла в Китае после Мао. В прошлом взрослые могли ностальгировать по любимой в детстве пище, однако до 1979 года в словарях не было ни одного слова, которое имело бы значение «детская еда». За исключением «порошка из старого риса», дети ели то же, что и взрослые. А теперь китайские города полны американских и отечественных ресторанов быстрого питания, полки в магазинах забиты детским питанием и детскими лекарственными продуктами (ertong yaoshan), и повсюду стоят рекламные щиты, ориентированные на детей. Пэн, 11-летний мальчик из мусульманского национального меньшинства хуэй, записал в 1997 году, что входило в его типичный каждодневный рацион:

Китайский «ребенок-потребитель» оказался под сильным воздействием ряда серьезных факторов: увеличение личных доходов; политика одного ребенка; переход досуга из контролируемой государством сферы труда в сферу семьи и дома; преодоление негативных последствий Культурной революции. К концу 1990-х в Китае насчитывалось примерно 65 миллионов семей с одним ребенком. Когда семьи стали меньше, все надежды начали возлагаться на одного-единственного ребенка: в так называемой семье «4–2–1» все взгляды прикованы к единственному ребенку, совсем не так, как в семьях, где детям приходится бороться за внимание с четырьмя или пятью братьями и сестрами. По мнению некоторых, именно в школе, а не дома, отсутствие братьев и сестер усилило стремление потреблять. Дома многие дети вели себя скромно и ели обычную пищу. А вот среди сверстников игрушки, новые снеки и товары стали мощными идентификаторами личности, принадлежности к определенному классу и положения в обществе. Исследователи, которые в 1995 году посетили две начальные школы в районе Хайдянь в Пекине, были поражены, насколько важны для школьников товары и знание брендов. Тут активно использовалось такое понятие, как panbi – «карабкайся и сравнивай». Дети, у которых не было модных снеков, становились изгоями, над которыми издевались. Что касается родителей, то для них покупка детям модных товаров была отчасти связана с желанием дать им то, чего они сами были лишены во время Культурной революции. Однако это также было инструментом контроля и стимулирования детей в условиях жесткой конкуренции. После долгих лет конформизма родителям очень хотелось, чтобы их дети стали «особенными» и выделились из толпы. И поэтому трудно было не покупать им самую модную одежду и новейшие снеки[1328].

В 1914 году Университетское особое рекламное агентство (Collegiate Special Advertising Agency) начало обращаться к американской молодежи, используя образы сигарет и автомобилей. В Европе обращение к целевой одновозрастной аудитории уже применялось – в книжной торговле. Теперь молодые американцы получали по почте рекламные объявления, в которых им предлагали создать свой уникальный «университетский» имидж. К началу 1920-х проводились специальные рекламные акции, в ходе которых предлагали бесплатный табак и уроки игры в бильярд. Компания по производству головных уборов Knox стала первой швейной компанией, создавшей специальный консультативный совет по университетскому стилю. Подобные советы набирали студентов как из колледжей Лиги плюща на Восточном побережье, так и из крупных городских университетов, таких как Университет штата Мичиган. Дважды в год студенты, состоящие в совете, собирались в Нью-Йорке и утверждали новые модные тенденции. «Эти люди знают, что такое стиль, – уверяла реклама покупателей. – Новые весенние шляпы идеально подойдут для молодых мужчин и тех, кто всегда хочет оставаться молодым»[1329].

Тогда еще не говорили о «тинейджерах», однако уже к началу 1920-х американские компании и маркетологи обратили свои взгляды на рынок товаров для молодых людей. Исследования бюджетов, проведенные в 1929 году, показали, что девушки старше пятнадцати лет были самыми частыми потребителями одежды, причем как в богатых, так и в бедных семьях. Американцы в возрасте от восемнадцати до тридцати были главными покупателями на рынке одежды, пластинок, чулочных изделий и даже мебели. Фокус на студентах колледжей был далеко не случайным. Их гардеробы буквально лопались от покупок. В 1920-х типичный студент Гарварда ежегодно покупал следующие предметы одежды: 7 рубашек, 8 галстуков, 6 комплектов белья, 12 носовых платков, 12 пар носков и 3 пары ботинок. Обыкновенная студентка Пенсильванского университета ежегодно добавляла в свою коллекцию 7 платьев, 5 свитеров, 3 юбки, 3 шляпки, 4 пары обуви, 3 сумки, 25 чулочных изделий и 12 комплектов белья[1330]. Эти цифры означали просто огромное количество одежды, ведь в то время для мужчины считалось нормальным ежегодно покупать две сорочки и три галстука, а для его жены – одну юбку и девять пар простых хлопковых чулок[1331].

Американские студенты лишь немного опередили появление потребителя-тинейджера на международной арене. К 1950-м британцы, немцы и французы уже начали работать с рынками товаров для подростков[1332]. Больше, чем когда-либо, быть подростком означало веселиться и тратить деньги. Эта тенденция зародилась в больших городах и университетах, но к 1940-м годам она охватила небольшие города и деревни. Датские исследования показывают, насколько изменилось восприятие возраста в то время. Молодые датские швеи, продавцы и работники сельскохозяйственной сферы, родившиеся до 1900 года, никогда не упоминали досуг в своих автобиографиях. Для тех, кто родился в 1930-е, фильмы, экскурсии и танцы до рассвета по субботам были неотъемлемой частью их молодости. Это вовсе не означает, что эта возрастная группа перестала работать, скорее это показывает, что их идентичность все более определялась досугом. Теперь лишь немногие молодые люди отдавали свой заработок родителям, в отличие от предыдущих поколений[1333].

«Тинейджер-потребитель» возник благодаря ряду факторов. Во-первых, у молодых мужчин и женщин появилось больше денег; во время и после Первой мировой войны их зарплаты росли очень быстро. Во-вторых, благодаря более длительному и более распространенному обучению они начинали жить отдельно от родителей и находились скорее под влиянием своих сверстников, чем старших. И в-третьих, они реагировали на культ молодежи, который активно создавало старшее поколение. Часть этого культа носила коммерческий характер, так как компании и рекламные агентства начали бороться за рынок молодежных товаров. Однако новую идентичность этой возрастной группы питала и политика. Нам хорошо известен вклад романтизма и национализма в идеалы молодежи. Столь же важными были усилия политиков по воспитанию новых граждан после ужасов Второй мировой войны. В послевоенной Европе на каждый молочный бар и танцевальный зал приходился один молодежный клуб, который спонсировало государство. Французское правительство проводило соревнования по домоводству для молодежи; в 1949 году некая Дениз Шико (Denise Chicault) из Дижона получила титул «домашней феи». К 1960-м годам свыше 300 000 молодых людей регулярно посещали молодежные центры (maisons des jeunes), предлагавшие все, что угодно: от пинг-понга и художественных классов до лекций. Организаторы старались превратить такие центры в колыбели гражданственности, в лучших традициях Токвиля[1334]. В 1950-е наступил золотой век молодежных лагерей, хотя зародились они в самом начале ХХ века.

Ничто из этого не соответствует популярному имиджу подростка-бунтаря, который стал знаменит благодаря Джеймсу Дину и поднял волну паники по поводу аморального поведения на фоне рок-н-ролльных беспорядков в европейских городах в 1958 году. И все-таки стремление государства приручить молодежь было так же важно, как утверждение особого статуса тинейджера, ведь речь шла о чем-то большем, нежели секс и шопинг. Именно это помогает нам понять, почему мало кто стремился вступить в пресловутую войну поколений, которой так боялись. Как мы видели в Главе 6, большинство тинейджеров ориентировались на своих родителей, с уважением относились к труду, копили на мопед или откладывали деньги, чтобы завести семью; стоит вспомнить, что в Западной Европе в 1960-е каждый второй молодой человек, заключавший брак, был моложе 25 лет[1335]. Такие комментаторы, как Ричард Хоггарт – один из праотцов британской культурологии – возмущались «миром сахарной ваты»[1336] и не замечали, что гедонизм присутствует наравне с гражданской активностью. В конце концов, именно молодежь выступала за мир, гражданские права и защиту окружающей среды.

Культ тинейджера зачастую порождал имидж однородного, гомогенного поколения. На самом деле эта возрастная группа так же делилась на классы, как и все остальное общество. Конечно, все молодые люди без исключения стремились к новизне, разнообразию и мобильности. Однако многие бедные подростки не могли себе этого позволить. Исследователи, изучавшие жилой микрорайон для малоимущих на юго-востоке Англии в 1975 году, записали следующий разговор между девочками от 13 до 15 лет о том, как они проводят свободное время: «Когда идет дождь, мы слушаем радио в своей комнате… или стоим на улице под навесом [между террасами]. Когда дождя нет, мы идем гулять в парк или в другое место»[1337]. Местный молодежный клуб был только для тех, кто старше 15 лет. У некоторых девочек не было даже 5 пенсов, чтобы сходить в кино. Поездка в город тоже исключалась, так как и на автобус не было денег.

Тинейджеры вызывали столько тревог, так как общественность опасалась, что целое поколение будет все больше отдаляться от своих родителей. Однако оправданны ли были такие опасения? Были ли подростки 1970-х более жестким, более радикальным поколением, чем их предшественники, первые тинейджеры 1940-х и 1950-х? Американский социолог Август Б. Холлингсхед (August B. Hollingshead) изучал в 1941–1942 годах молодежь Элмтауна, небольшого городка на Среднем Западе. 30 лет спустя он вернулся и обнаружил, что общие принципы досуга поколений не сильно изменилось за эти годы. Разница между тем, что взрослые считали «хорошим», и тем, о чем мечтали дети, не уменьшилась, но и не увеличилась. «Привычки и поведение нынешнего поколения подростков, – писал он в 1973 году, – минимально отличаются от привычек и поведения их родителей, когда те были молодыми»[1338]. Несколько из них курили марихуану, однако в общем и целом новое поколение отличалось меньшим набором прегрешений – или, по крайней мере, в руках общества оказалось больше инструментов, чтобы не позволять молодым людям выходить за рамки приличий. В 1940-х одежда была постоянным предметом споров между детьми и их родителями. Теперь в старших классах была введена строгая школьная форма. Мальчики и девочки всегда должны были носить носки или чулки. Одежда с непристойными надписями запрещалась. Мальчикам нельзя было отращивать усы и бороды. Девочки должны были носить «приличное» нижнее белье; длина платья – как минимум десять сантиметров ниже ягодиц. Холлингсхед не уточнял, кто именно делал замеры. Модели проведения досуга у разных возрастных и социальных групп различались. Большинство детей перенимали у родителей их привычки.

Конечно, Элмтаун не застыл во времени. К 1973 году кино перестало быть самым популярным развлечением; в городе остался всего один кинотеатр. С другой стороны, досуг активно организовывали церкви, профсоюзы и местные женские и фермерские организации. Коммерческий досуг имел свои границы. Во многих аспектах послевоенные десятилетия были настоящей эпохой местной художественной самодеятельности и фестивалей. В Элмтауне первый «фестиваль урожая» состоялся в 1949 году. К 1972 году фестиваль стал главным событием осени. Подобные мероприятия носили семейный характер, и подростки также принимали в них участие. В каждой из тысяч семей находилось 1–2 человека, которые посвящали несколько недель созданию декораций и стендов, – а это не так уж мало для города, в котором проживало 14 211 человек. Ученики старших классов украшали витрины. За 135 платформами, собранными и украшенными жителями города, следовали королева фестиваля и 27 музыкальных групп. Организовывались футбольные соревнования; на время проведения фестиваля открывали каток для катания на роликах – излюбленного развлечения нескольких сотен подростков. Но главным событием было соревнование «Поймай свинью» у местного аэропорта, суть которого заключалась в том, что соревнующимся (как правило, подросткам) надо было поймать поросенка, измазанного в жире или масле. Вечер заканчивался выступлениями рок-музыкантов и танцами.

Не только в Элмтауне молодежь вышла за рамки стереотипа о пассивной жертве массовой культуры. Бунтарские молодежные субкультуры существовали давно – начиная с манчестерских банд в 1890-х и заканчивая чернокурточниками 1950-х в Париже и стилягами и рокерами в 1960-х. Однако было бы ошибкой разделять тинейджеров на два противоборствующих лагеря – на конформистов, с одной стороны, и бунтарей, с другой. Молодые люди играли активную роль в создании собственной моды. Субкультура – далеко не всегда синоним бунтарства, мужественности и адреналина. В 1990-е в Японии символами «потерянного десятилетия» стали девочки-подростки с совершенно новой модой и стилем. Спущенные белые гольфы были главным модным трендом среди старшеклассниц того периода. К 1996 году в магазинах насчитывалось до 35 видов подобных гольфов. К середине 1990-х появились когяру, и образ с длинными гольфами дополнился короткой юбкой в клетку. Затем появились гангуро (означает «черное лицо») с глубоким загаром, осветленными волосами, короткими шортами и обувью на платформе. Потребители-тинейджеры превратились в законодателей мод, которые и создают рынки, и реагируют на них. В некоторых течениях появились ответвления. Например, мамба породила ломамбу (смешение мамбы и субкультуры «Лолиты»), в отличие от коккомбы (которая много позаимствовала у бренда «Cocolulu»). Готичные «Лолиты», которые соединили в своих образах викторианские и готические мотивы, вряд ли впечатлили бы брутальных манчестерских парней конца XIX века, однако они подошли не менее творчески к созданию собственного стиля из элементов потребительской культуры. Важный факт: звезды и знаменитости оказали минимальное влияние на возникновение описанных выше течений в японской моде. Молодежный журнал «Popteen» провел в 1999 году исследование, и оказалось, что среди главных пяти образцов для подражания подростков не было ни одной звезды. Выяснилось, что тинейджеры больше ориентируются на старшеклассниц и продавщиц – именно они инициировали новые тренды[1339].

В 1936 году Клуб «Kiwanis» открыл трейлер-парк в Брейдентоне, округ Манати, штат Флорида. Через 15 лет в парке насчитывалось свыше тысячи передвижных домов. Большинство жителей ежегодно проводили в парке шесть-семь месяцев, достраивали патио и иногда, как в кемпингах, какую-то постоянную инфраструктуру. В отличие от жителей кемпинга, все обитатели трейлер-парка города Брейдентона были пожилыми. Средний возраст составлял 69 лет, хотя некоторым было и девяносто. Этот парк превратился в одно из первых сообществ пенсионеров, хотя некоторые из них по-прежнему занимались сезонной работой или работали неполный день. То был осознанный эксперимент – изучение нового образа жизни, так называемого активного старения. Многие приехали ради теплого климата, а потом решили остаться, потому что нашли новых друзей и хорошо проводили время. Ежедневное расписание мероприятий было таким насыщенным, что у этих людей не оставалось времени, чтобы заскучать или почувствовать себя одинокими. По понедельникам играли в бинго, по вторникам посещали уроки сквэр-данса и музыкальный клуб. По средам верующие ходили на чтения Библии, все остальные – в кино. В четверг работал клуб по интересам. По пятницам можно было попеть в хоре и научиться бальным танцам. В субботу снова играли в бинго и устраивали совместные выступления. Каждое воскресенье ходили на службу в церковь, а также проводили «семейный час». Парк имел хорошее оборудование: 19 площадок для игры в шаффлборд и девять площадок для метания подковы с небольшими трибунами для проведения соревнований дважды в неделю. Комната для игры в карты была открыта каждый день начиная с 8 утра до 10 вечера[1340].

Трейлер-парк в Брейдентоне стал первым признаком самой яркой трансформации возрастной группы, которая случилась в ХХ веке. Потребление в корне изменило пожилых людей. В большинстве своем бедные и зависимые в начале ХХ века, к его концу они превратились в активных, обеспеченных и веселых потребителей.

Пожилые люди всегда были частью общества. Распространенная ошибка считать, что преклонный возраст – изобретение ХХ столетия. В итальянском городке Ареццо в 1427 году, например, каждый шестой житель был в возрасте 60 лет или старше. В других местах пожилых было меньше, однако в раннем Новом времени пожилое поколение присутствовало во всех сообществах. В ХХ веке резко изменилась доля старшего поколения в общем населении, выросла продолжительность жизни, и поменялся социальный статус. В 1880-х люди старше 60 составляли 5–10 % населения в Европе и Соединенных Штатах. Спустя столетие их доля выросла в два раза. И все больше из них проживали более долгую жизнь. В 1953 году в ФРГ насчитывалось 825 000 человек, которым было 80 и больше. Спустя пятьдесят лет численность таких людей достигла почти 6 миллионов человек[1341]. Более высокая продолжительность жизни и более качественная медицина оказались главными предпосылками для активного старения. Несмотря на то что болезни, немощность и одиночество по-прежнему существуют, наслаждаться жизнью в преклонном возрасте стало намного проще: со слуховыми аппаратами, вставными зубами и парой хороших очков шекспировское описание старости – «Без глаз, без чувств, без вкуса, без всего» («Как вам это понравится», 1600) – уже не приводит в отчаяние. Эта физиологическая трансформация произошла параллельно с революцией материальных ресурсов и культурных идеалов людей преклонного возраста.

Так же как и в ситуации с детьми, первые подобные изменения произошли в Соединенных Штатах. Система пенсионного обеспечения не только облегчила выход на пенсию, но и позволила пенсионерам оставаться независимыми. Еще в 1880 году три четверти всех американских мужчин в возрасте старше 64 лет ходили на работу. К 1930 году эта цифра сократилась до 55 %, а к 1990 году – до 20 %. И хотя по сегодняшним стандартам пенсия Союзной армии кажется относительно скромной (в 1900 году ее получал 21 % всех мужчин в возрасте от 65 до 69), именно она впервые продемонстрировала, что существует тесная связь между пенсией и решением прекратить работать. Ветераны Союзной армии в два раза чаще уходили на пенсию, чем другие американцы их возраста. Но это была федеральная система. Первый частный страховой фонд был основан «Американ Экспресс» в 1875 году. К 1930 году примерно каждый десятый американский рабочий уже подписал пенсионное соглашение. Другими словами, когда пожилые люди продолжали работать, это была необходимость, а не их осознанный выбор. Пенсионные программы открыли дверь в мир досуга и независимости[1342].

Однако потребовались дополнительные культурные и политические факторы, чтобы пожилые люди в корне изменили свое поведение. Пенсии ослабили влияние семьи и работы. В XIX веке, чтобы быть главой семьи, нужно было быть добытчиком и кормильцем. Когда пожилые и больные прекращали работать, они переезжали к своим детям. К середине ХХ века стало возможным быть пенсионером и при этом продолжать вести независимую жизнь; к 1970 году менее 30 % американских пенсионеров жили со своими семьями. Для некоторых, конечно, все это закончилось одинокой старостью – одиночество можно рассматривать как одну из болезней изобилия. Для многих, однако, одиночество означало бо́льшую степень независимости. Постепенно работа перестала быть единственным способом прокормить себя в старости.

Однако пожилые люди с появлением пенсии не стали автоматически предпочитать свободное время работе. Компании, доктора, правительство и гражданские группы – все они сыграли свою роль. В 1940-х лишь 3 % пожилых американцев, которые получали социальные пособия, называли свободное время главной причиной ухода на пенсию. Досуг оставался привилегией обеспеченных пожилых. Лишь в 1950–1970-е он стал доступен всем остальным; к 1982 году 48 % пенсионеров называли досуг главной причиной прекращения работы[1343]. Компании и страховщики ввели схемы подготовки рабочих к пенсии и начали организовывать клубы по интересам. Страховая компания Prudential Financial запустила свою предпенсионную программу в 1949 году. В Бриджпорте в Коннектикуте «Дженерал электрик» начала проводить консультации работников за пять лет до пенсионного возраста и предлагала помощь после ухода на пенсию[1344]. Благодаря пенсионному бизнесу пенсия перестала восприниматься как вынужденный уход в связи с возрастом и потерей компетенций и превратилась в «лучшее время жизни»[1345]. Внезапно люди начали с нетерпением ожидать выхода на пенсию. Американская Ассоциация пенсионеров, основанная в 1955 году, начала пропагандировать образ активного, независимого пенсионера. Спустя десять лет Закон о престарелых американцах – часть программы Линдона Джонсона по созданию «Великого общества» – сделал обязанностью правительства помогать пожилым людям не только тогда, когда они нуждаются или болеют, а постоянно, чтобы они могли вести «достойную и активную жизнь»[1346].

Описание всех изменений в пожилой возрастной группе не является целью данной книги. Однако два важных фактора все-таки заслуживают особого внимания для понимания того, как произошел переход к активному старению. Первый фактор связан с преобразованиями культурного и медицинского подходов, и его можно продемонстрировать сравнением двух канонических текстов, написанных с разницей в тридцать лет: «Старость» Грэнвилла Стэнли Холла (1922) и «Пожилые люди» Роберта Хавигхерста и Рут Альбрехт (1953).

Посвятив свою профессиональную карьеру изучению детства, американский психолог Грэнвилл Стэнли Холл ушел на пенсию и написал книгу о старости. Это депрессивнейшая работа с первой до последней строчки. Книга начинается с личного признания в том, как заметки в прессе о его уходе на пенсию заставили его испытать чувство «преждевременной смерти», и заканчивается главой о смерти реальной. Между этими главами жизнь в преклонном возрасте описывается как совокупность целого ряда неприглядных качеств. Старые плохо пахнут, имеют сложности с хождением в туалет, они суетливы, педантичны, всегда угрюмы и крайне чувствительны к перемене погоды; ассоциация старости с болезнью укрепилась в конце XIX века, когда ввели понятие деменции и выявили связанные с возрастом патологии, например старческую пневмонию. «Старость не радость» – таков был главный вывод книги, и там, где радость еще можно испытать, ее испытывать не стоит. Холл признавал, что секс не исчезает с возрастом. Однако его не стоит практиковать. В противном случае можно впасть в «безумство» и потерять ту немногую «жизненную энергию», которая осталась у пожилых людей. Холл советовал «строжайшим образом игнорировать и подавлять все позывы подобного характера»: «полнейшее целомудрие, как психическое, так и физическое, – вот идеал, к которому должен стремиться пожилой человек». «Просто жить» и «наблюдать за природой» – этих двух удовольствий вполне достаточно для жизни. Все это не означало, по мнению Холла, что пожилые люди должны полностью перестать участвовать в жизни общества, однако их истинная миссия в том, чтобы быть консервативной, спокойной силой, которая распространяет мудрость и наставляет молодежь. Старость и молодость – полюса жизни, и задача первых – уравновешивать вторых, или, как выразился Холл, утро и вечер жизни не могут быть похожи друг на друга. Лишь детям позволено быть активными и жизнерадостными[1347].

К началу 1930-х годов стали слышны более позитивные голоса. Своей работой «Кто сказал старый?!» Элмер Феррис, вышедший на пенсию нью-йоркский профессор, бросил вызов современникам в 1933 году. Он утверждал, что старость, как и молодость, – время возможностей. Для поддержания формы Феррис советовал проходить пять миль в день (чтобы нагуливать аппетит), наслаждаться хорошей едой, ежедневно выкуривать сигару, смотреть бейсбол и развивать в себе качества «экстраверта». И самое главное: он советовал активно вкладывать средства в модную одежду, потому что «когда человек одет стильно, он идет в ногу со временем». «Наряжаясь по каждому случаю, человек словно восстанавливает свои силы»[1348]. Однако несмотря на появление подобных книг, научное сообщество в целом продолжало придерживаться того мнения, что пожилые люди должны постепенно уходить из мира активных и решительных действий.

С появлением социальной геронтологии в 1950-х психологи начали заменять эту пассивную модель активной концепцией «успешного старения». В «Пожилых людях» Роберт Хавигхерст и Рут Альбрехт предложили совершенно новый, жизнеутверждающий портрет человека в возрасте. «Некоторым читателям, – писали они, – наша книга покажется слишком оптимистичной с ее рассказами о счастье и финансовом благополучии большинства пожилых людей». Однако то была правда. «Людей в возрасте можно жалеть, но есть не меньше оснований для того, чтобы им завидовать»[1349]. Пожилые мужчины и женщины, за которыми исследователи наблюдали в Прейри Сити, не были ни пассивны, ни скучны, ни печальны. Было бы ошибкой считать, что в какой-то момент происходит биологический переход от активного образа жизни к пассивному. Действительно, треть всех опрошенных пожилых людей были пассивны, и общий уровень активности с возрастом сокращался, однако, что важно, у всех это происходит по-разному. Любовь к играм и умение веселиться – это особенности характера, которые люди «наследуют» от среднего возраста. Отчасти это зависит от социального статуса – люди с более низким статусом менее активны, меньше путешествуют, меньше читают и реже ходят в кино. Среди опрошенных был «хорошо приспособившийся» квалифицированный специалист на пенсии, который путешествовал со своей женой по Флориде зимой, занимался целым рядом разнообразных хобби и любил развлекаться. Был и фермер, смысл жизни которого заключался в работе и который, выйдя на пенсию, почувствовал себя ненужным и отрезанным от мира. Другими словами, пожилые люди, по крайней мере те, кто мог похвастаться относительно хорошим здоровьем, любили досуг так же, как его любила молодежь.

Авторы утверждали, что одна из причин, по которой люди в возрасте продолжают активно проводить досуг, заключалась в том, что общество в целом стало ставить досуг на первое место. Игра перестала быть чем-то негативным, тем, что отвлекает от работы, – по позитивности восприятия она поднялась на один уровень с работой, а порой ее даже затмевала. Хавигхерст и Альбрехт писали: «Человек, который мастерит из дерева, или лепит горшки, или играет в гольф и бридж для удовольствия, или путешествует, получает такие же эмоции, как если бы он занимался работой единственно для получения удовольствия от этой работы»[1350]. Досуг развлекал, будил любознательность, повышал самооценку и усиливал ценность человека в глазах социума. Хавигхерст и Альбрехт назвали это «принципом эквивалентности работы и игры». Многие из пожилых людей, которых опрашивали авторы, были энергичны и веселы. Для многих свободное время более чем компенсировало потерю работы. Зачем сколачивать состояние, удивлялся один пенсионер, если не давать себе возможности насладиться накопленным и заработанным?

Хавигхерст и Альбрехт не были наивны. Они прекрасно понимали, что многие пожилые люди не ассоциируют досуг с радостью и наслаждением. «Нередко отдых понимают как просто сидение на месте», и поэтому многие старики «подвержены риску снижения умственных способностей»[1351]. И все же их исследование историй успешного старения и связи между активным досугом и состоянием счастья стало настоящим открытием. Выход на пенсию больше не означал конец общественной жизни. Отдых и досуг придавали жизни смысл. Теперь нужно было научить пожилых людей использовать досуг как можно шире и эффективнее. И хотя у теории пассивного старения по-прежнему находились защитники, будущее социальной геронтологии принадлежало активному старению[1352].

Второй фактор связан с признанием активного старения политикой, и признание это родилось из кризиса середины ХХ века, когда общество забеспокоилось по поводу будущего демократии. Первый Клуб для пожилых людей (Golden Age Club) был основан в Чикаго в 1940 году Оскаром Шульце, эмигрантом из Германии, который увидел, насколько популярными стали радикальные лозунги у пожилого населения после того, как гиперинфляция 1923 года по сути уничтожила их пенсии. Бедные, одинокие и недовольные пенсионеры – легкая добыча для врагов демократии. Шульце утверждал, что богатая культурная программа помогает поддерживать «заинтересованность пожилых людей в жизни общества и политике страны, и таким образом они чувствуют свою сопричастность происходящему»[1353]. В клубе можно было играть в китайские шашки и карты, устраивать пикники и путешествия на лодках, отмечать дни рождения и золотые свадьбы. К 1946 году уже существовала целая сеть подобных клубов: в одном только Кливленде их насчитывалось шестнадцать. Похожие клубы открывались по всей стране. Отдых и развлечения пожилых людей оказались жизненно необходимы демократическому обществу, так как они сплачивают поколения, учат их взаимному доверию и духу общности. «В течение всей своей жизни человек вносил вклад в развитие общества, – объяснял в 1952 году Харри Левин, основатель центров Ходсона. – Мы должны дать ему возможность быть нужным… и принести пользу своему окружению». В Нью-Йорке для пенсионеров открылось двенадцать центров – с бассейном, танцевальным залом, мастерскими для шитья костюмов и даже возможностями организовывать свадебные вечеринки. При таком демократичном подходе возможность выбора и мотивация к действию пришли на смену зависимости и получению благотворительных подачек. Для Левина важнее всего было то, что центры предлагали возможность выбора. Именно выбор подпитывал «опыт и рост». Вместо того чтобы выталкивать пожилых людей на задворки социальной системы, их поощряли к творчеству и активному участию в жизни общества[1354]. Кроме того, клубы для пожилых можно назвать еще одним результатом влияния философии Джона Дьюи, сочетающей прагматизм, демократию и выбор[1355].

В Вашингтоне пожилое население тоже почувствовало себя по-настоящему важным спустя пять лет после окончания Второй мировой войны и в разгар Корейской войны. Первая национальная конференция по вопросам старения, инициатором которой был президент Трумэн, проходила с мая 1950-го по август 1951 года. Оскар Эвинг, глава Федерального агентства безопасности, заявил на одном из заседаний, что Америка «больше не нация молодых людей». Почти 12 миллионов американцев были старше 65 лет; как оказалось, в их число входил и Трумэн, которому только что исполнилось шестьдесят шесть. Те, кто доживал до 65, в среднем умирали в возрасте 78. Эвинг сказал, что на эту возрастную группу надо смотреть не как на обузу, а как на «величайшие национальные ресурсы». Их благополучие касается каждого и важно для укрепления «местных общин и нации в целом». От идеи о том, что пожилые люди должны избегать физических нагрузок, стоит отказаться. Эвинг заметил, что граждане в возрасте с удовольствием играют в софтбол и ходят в походы. В них еще столько жизненной силы! В каждом из них есть «искра таланта». Приятное времяпрепровождение способно ускорить развитие новых талантов и зажечь «желание творить». И именно оно заставляет людей искать новые виды занятий и завязывать знакомства. С этой точки зрения, активный досуг важен как для демократического, так и для личностного развития. Пока молодые служат своей родине на фронтах Корейской войны, Соединенные Штаты не имеют права растрачивать потенциал своих пожилых граждан, оставшихся дома[1356].

Это были слова. Однако как риторика соотносилась с реальностью? И что было сначала: разговоры об активном старении или образ жизни сам по себе? С одной стороны, стереотип о том, что пожилые плохо пахнут, угрюмы и глупы, не позволял разглядеть среди них многих здоровых и энергичных людей. «Стариками» называли обычно кого-то другого, редко самих себя. В этом смысле Хавигхерст и его единомышленники смогли продемонстрировать миру, что существует множество пенсионеров, которые ведут активную жизнь, путешествуют ради удовольствия, играют в спортивные игры и общаются. С другой стороны, новый диалог об активном старении значительно расширил возможности досуга и усилил желание людей оставаться энергичными даже в преклонном возрасте.

В 1929 году американское Бюро статистики труда обнаружило, что праздность является серьезной проблемой в домах престарелых. Многие их обитатели отказывались выполнять даже несложные задания. Некоторые дома старались применять трудотерапию, которая помогла в свое время восстановить здоровье раненых солдат после Первой мировой войны. Однако жители домов престарелых, в особенности мужчины, отказывались участвовать в какой-либо деятельности. Мы пришли сюда отдыхать, а не работать, говорили они.

В ХХ веке отдых и праздность постепенно стали «выходить из моды». Досуг становился все более активным. В 1940-е и 1950-е клубы для пожилых людей и такие группы, как «Ветераны» (old-timers) и «Живи долго и радуйся» (Live Long and Like It), росли как грибы и могли посоревноваться друг с другом в количестве вечеринок и экскурсий. Именно в эти годы родилась идея проведения «Выставок работ пожилых людей». Первая, на которую съехались 200 участников и которую посетили 4000 человек, прошла в Кливленде в 1945 году. На выставке можно было не только увидеть сшитые своими руками вещи и самодельные игрушки, но и повеселиться в свое удовольствие: пожилые люди организовывали всякого рода развлечения для таких же, как и они, пожилых людей. В Чикаго и Нью-Йорке пенсионеры устраивали театр-варьете и выступали с комедийными номерами[1357]. Сиделки запоминали и учились применять увиденное. В 1955 году «Американский журнал для медсестер» (American Journal of Nursing) особо отметил деятельность организации по уходу за пожилыми людьми под названием АВС (Always Be Cheerful – русск. «Всегда будь весел»), которая проводила вечеринки, устраивала путешествия и выступления ритмических оркестров, собранных из числа подопечных. Развлечения, «хорошая одежда», «знание медсестрой личных предпочтений пациента» рассматривались как центральная часть терапии, не менее важная, чем комфорт и безопасность. Возраст, может, и ограничил их физические возможности, однако они по-прежнему могут и имеют право наслаждаться своими любимыми занятиями[1358].

Конечно, не все занятия, которые предлагались пожилым, носили развлекательный характер. К примеру, тут были и лекции о концентрационных лагерях, и дискуссии на другие, не менее серьезные темы. Общее число программ росло на глазах, и они становились все разнообразнее. Исследование 34 домов престарелых в округе Кук штата Иллинойс показало, что в большинстве из них ставили мюзиклы, отмечали праздники, организовывали поездки в магазины и посещения кинотеатров; в трети всех домов имелись собственные кинозалы. За одним исключением все эти учреждения имели частных владельцев. У половины были мастерские для хобби и комнаты для шитья. Особенно плотным был распорядок Дома для престарелых евреев: празднования дней рождения и других праздников, бинго-вечеринки и соревнования по игре в пинокль (карточная игра, напоминает безик). В каждой комнате стояло радио. «Они могут устраивать вечеринки в своих комнатах в любое время»[1359]. Конечно, не все дома престарелых могли похвастаться такими возможностями. Четыре дома в округе Кук, к примеру, могли предложить своим обитателям только церковь, и люди там редко выходили из своих комнат. Афроамериканцы могли обратиться лишь в три небольших учреждения. Тем не менее считаные группы остались не охваченными общей тенденцией к активному досугу. После Второй мировой войны в городах открылись летние лагеря для пожилых афроамериканцев. В Балтиморе один такой лагерь открылся в 1953 году в 40 км от города. Один работник социальной службы, который ранее работал в клубах для пожилых людей, собрал первую группу из 46 «туристов»: их средний возраст был 73 года, а одному было 105 лет. Они не только пели гимны, но и ходили на рыбалку и в походы, участвовали в шахматных турнирах, вечеринках и (мужчины) в стрелковых соревнованиях. «Пожилые граждане, – заметил кто-то из обслуживающего персонала, – вовсе не такие слабые, как мы предполагали». Если они от чего и страдали, так это от «переедания»[1360].

Прежде чем продолжить рассказ об изменении досуга старшего поколения, давайте на мгновение остановимся и отметим две важные особенности. Во-первых, хронологически интерес к организации активного отдыха пожилых людей совпал с ростом интереса к тинейджерам. Это не так просто увидеть, так как подросток был центральной фигурой в культурологических исследованиях, а об особенностях старшего поколения писали преимущественно на страницах журналов по геронтологии. Однако сопоставив эти факты, мы увидим, что потребитель-тинейджер – не единственное в своем роде явление, а часть более широкого исторического процесса – преобразования восприятия поколений под влиянием досуга. Во-вторых, переход к активному досугу в пожилом возрасте проливает свет на одну из тех сил, которые повлияли на культ занятости, о котором мы говорили ранее. Слишком удобно перекладывать ответственность за бешеный ритм жизни на рекламные агентства, корпорации и покупателей с материальными ценностями. Активный досуг поддерживали, между прочим, и доктора, и гражданские активисты, и социальные работники, и консультанты по пенсиям. Именно активный досуг сыграл немалую роль в повышении статуса и благополучия людей пенсионного возраста. Как бы велико ни было напряжение, вызываемое высоким темпом жизни, будет слишком наивным считать «медленную» жизнь панацеей. Праздность, как показывает опыт пожилого поколения, тоже имеет свои издержки.

Сегодняшний мир нередко называют «текучим» – именно такое определение дал ему известный социолог Зигмунт Бауман. Люди больше не создают «настоящих» прочных связей – они переходят от одного «виртуального» мимолетного контакта к другому, словно не знающие покоя рыбы[1405]. С этой точки зрения потребительская культура с ее миром грез, материальными соблазнами и всеобщим стремлением к удовлетворению личных желаний является главной, если не единственной, причиной ослабления прочных человеческих взаимоотношений.

Мы взглянули на каждое из поколений по очереди. Теперь, в заключение, стоит кратко обсудить их отношения друг с другом. Неужели растущее число вещей и важность их наличия для образа жизни и самовыражения, связанного с возрастом, полностью разорвали все связи между поколениями? Как повлияли товары, вкусы и материальный комфорт на семью как на главный институт общества, с помощью которого поколения заботились друг о друге?

Было бы слишком просто удовлетвориться указанием на материальное торжество индивидуализма. Большинство американцев перестали жить со своими детьми уже к 1950-м годам. Даже в Японии в 1980–1990-е число семей из трех поколений сократилось наполовину, а число пенсионеров-одиночек выросло в два раза. И все же сокращение числа семей, в которых поколения живут под одной крышей, еще ничего не говорит нам об эмоциональной связи между членами этих семей. Стоит вспомнить, что на Западе семья, включающая несколько поколений, перестала существовать еще до того, как потребительские товары и досуг породили тинейджеров и активных пенсионеров. Нет никаких доказательств того, что жизнь порознь как-то ухудшила внутрисемейные связи. Во Франции в 1992 году девять из десяти «детей войны» (родившихся в 1939–1942) помогали своим пожилым родителям по хозяйству[1406]. В любом случае транспорт и телекоммуникации позволяют преодолевать расстояния, смягчая последствия физической удаленности. Большинство немецких пенсионеров живут в часе езды от своих детей; к югу от Альп многие продолжают жить по соседству, иногда в одном и том же многоквартирном здании. Даже наоборот, отношения разных поколений улучшаются, когда дети и родители живут не в одной квартире или доме, а на одной улице.

Потребление укрепило взаимоотношения между поколениями по трем причинам. Во-первых, это сами вещи, многочисленные подарки и безделушки, которые родители бережно собирают и хранят вплоть до смерти как воспоминание о своих детях. Во-вторых, будучи маркерами личного вкуса и индивидуальности, потребление вещей и разнообразие досуга способствовали развитию толерантности и уважения между детьми и их родителями, так как учили принимать тот факт, что каждый имеет право на свой образ жизни, на свое отличие от других. Конечно, и сегодня в семьях встречаются конфликты и насилие, однако было бы наивно полагать, что всего этого не было до появления потребительских товаров в домах. Досуг и развлечения создали пространство для совместного отдыха молодых и старых. Да, изменился авторитет, однако также изменился и конфликт поколений. Одно исследование, посвященное лондонскому Ист-Энду 1960-х, показало, что большинство мальчиков-подростков считают, что родители их понимают; в Германии исследователи в то время пришли к похожим выводам, отметив, что «семья сегодня больше не является типичным местом жесткого и постоянного конфликта поколений»[1407]. Вне всяких сомнений, отношения между отцами и детьми стали намного теплее и нежнее к концу ХХ века по сравнению с его началом. Сдвиг общественных ценностей от работы к досугу также улучшил отношение детей к пожилым родителям. Пенсия больше не несет на себе клейма бесполезности. Активный досуг вернул пожилых людей в общество. Теперь потребителем стал каждый.

Наконец, происходит перемещение ресурсов, которые питают потребление и внутри семей, и внутри целых наций. Вместо того чтобы разобщать семьи, потребление и уход существуют сегодня в некоем симбиозе. В обществах изобилия женщины среднего возраста выступают не только в роли потребителей, но и в роли опекунов. Они ухаживают за своими пожилыми родителями, когда те уже не в состоянии забирать внуков из школы. Пенсионеры дарят своим детям и внукам не только любовь, но и подарки, время и деньги. Последние исследования показывают, что изобилие усилило, а вовсе не ослабило эту систему циркуляции. Примечательно, что в Соединенных Штатах подарки и помощь со стороны пожилых родителей выросли как раз в 1960-х – в золотое десятилетие потребительского общества[1408]. В Германии в 1996 году каждый третий пенсионер перевел в среднем €3700 своим детям или внукам, что соответствует 10 % государственной пенсии[1409]. Сколько домов, отпусков и бытовой техники смогли бы позволить себе молодые семьи, не будь у них этой финансовой поддержки со стороны родителей или лишись они бесплатной помощи по уходу за детьми, которую те нередко предлагают? Гардеробы и спальни внуков опустели бы наполовину. На государственном уровне правительства пытаются контролировать крупные перечисления средств от одного поколения другому, которые позволяют большинству пожилых граждан участвовать в обществе потребления. Без пенсий пожилым пришлось бы вновь опуститься до нищеты и зависимости от других. В момент написания книги правительства, возможно, и пытаются повысить пенсионный возраст и как-то изменить размеры выплат. И все же даже во время самой тяжелой рецессии со времен Второй мировой войны никто не помышляет о том, чтобы полностью отменить соглашение, достигнутое поколениями. На смену классовой войне не пришла война поколений. Хотя бы за это потреблению надо сказать спасибо.

Люди заходят в магазин, сравнивают цены и вид товаров на прилавках, заглядывают в свой кошелек, затем делают выбор в пользу того или иного товара и расплачиваются на кассе. Таково, в нескольких словах, распространенное представление о том, как работает потребление. И критики, и сторонники единодушно сходятся во мнении, что потребление чуть ли не синоним индивидуального выбора на рынке. Они могут спорить по поводу достоинств выбора, но не по поводу его центрального положения[1410]. Конечно, есть существенные причины, по которым нас так занимает выбор. Никогда раньше у людей не было такого большого выбора, по крайней мере в богатых странах. Американцы могут выбирать из трех сотен брендов хлопьев для завтрака, европейцы – из сотни видов дезодорантов, австралийцы – из тысячи видов ипотек. Иногда возникает ощущение, что все общество превратилось в один гигантский торговый центр. Студенты выбирают курсы, пациенты – докторов и так далее.

Однако излишнее внимание к выбору имеет свои недостатки. Во-первых, мы начинаем видеть в прошлом лишь то, что воспринимаем как предвестие настоящего. Супермаркет, реклама и кредитная карта кажутся нам важными вехами на пути к победе неолиберальной триады конца ХХ века – выбора, индивидуализма и рынков. С этой точки зрения, исторический взлет потребления является результатом безоглядного триумфа личного выбора. Мы уже видели, что такой взгляд не учитывает длительного влияния империй, идеологии, власти, а также роли общественных привычек и принятых норм. Во-вторых, когда мы отождествляем потребление с выбором, оно начинает казаться естественным врагом гражданственности и коллективных интересов. При этом современная история напоминает качели: когда потребление выросло, социальная демократия пришла в упадок. Чем больше личного выбора, тем меньше общих целей.

И все-таки даже теперь огромное количество товаров и услуг, от муниципального жилья до служебного автомобиля, предоставляются людям по общественным каналам, где выбор и рынки либо отсутствуют, либо их присутствие ограничено. В Англии и Уэльсе в государственных больницах приготовили в 2000 году свыше 200 миллионов обедов – больше чем в KFC и Domino’s Pizza, вместе взятых; только McDonald’s обслужил большее количество людей[1411]. В ХХ веке развитие потребления было интенсивным как внутри рыночного пространства, так и за его пределами. И если мы хотим понять первое, то нам необходимо признать существование второго, и в особенности вклад двух институтов – компаний и государства.

В 1792 году Сэмюэль Слейтер открыл бесплатную воскресную школу для того, чтобы из учащихся нанимать работников для своей текстильной фабрики в городе Потакет, штат Род-Айленд. Спустя столетие услуги внутри многих компаний развились настолько, что в некоторых случаях можно было говорить о собственных государствах всеобщего благосостояния в миниатюре. В Европе, так же как и в Америке, индустриализация и быстрый рост поставили перед работодателями две непростые задачи: как одновременно привлечь квалифицированных рабочих и не допустить, чтобы они вступали в профсоюзы? Жилье от компании, больницы, возможность заниматься спортом и получать образование – такова была цена лояльных, дисциплинированных рабочих. Не очень-то хочется устраивать забастовку, если после нее тебя выселят из квартиры, принадлежащей компании. Многие пенсионные фонды возникли именно на волне забастовок и вследствие ограниченных пособий для тех, кто проработал 10 лет и больше. Немецкий стальной гигант Krupp начал свою работу с 7 рабочими в 1827 году. Накануне Первой мировой войны в компании в одном только Эссене работало 42 000 рабочих. В то время компания владела 7000 квартир для своих рабочих, которые она либо предоставляла бесплатно, либо сдавала им внаем. Однако арендная плата в среднем была на 20 % ниже рыночной. Первый фонд социального страхования был основан компанией в 1860-х. Krupp и рабочие платили поровну. Зубная клиника открылась в 1903 году, санаторий – спустя еще четыре года. Домохозяйки покупали сосиски и сыр в магазине компании со скидкой. Библиотека, насчитывавшая 50 000 томов, повышала уровень образования служащих[1412]. Гигант электротехники Siemens еще до начала Первой мировой войны отправлял женщин-работниц и их детей отдыхать на побережье Балтийского моря. В 1920 году пять домов отдыха компании ежегодно принимали 2000 сотрудников и 1000 детей. В то время пенсия от компании была вдвое выше государственной[1413].

Альфред Крупп, Вернер фон Сименс, семьи Ливер и Кэдбери, да и другие бесчисленные основатели семейных предприятий, разбросанных по всему миру[1414], считали главу компании своеобразным отцом рабочих и их семей. Проведение конкурсов на самый интересный наряд во время национальных праздников, рождественские премии лучшим сотрудникам и (у компании Lever) партнерская схема по распределению прибыли между всеми рабочими, – все это были попытки сплотить семью. Многие главы компаний искренне хотели улучшить положение своих сотрудников, однако такой гуманизм тоже был выгодным делом. Преимущества более редких простоев, сокращения текучки кадров и роста производительности с легкостью перевешивали расходы на пенсии и другие услуги для сотрудников[1415].

Рабочие городки превратились в наиболее полную версию подобного коллективного потребления. Это явление было поистине мирового масштаба – начиная с рабочего поселка завода по производству чугунной посуды Le Creuset на севере Франции и заканчивая поселком компании по производству стальной продукции Companhia Siderúrgica Nacional в Вольте-Редонде в Бразилии[1416]. Однако единой модели не существовало. Большинство поселков строились в глуши, но в конечном итоге качество и количество предоставляемых услуг зависели от вида бизнеса и тех навыков и умений, которые были необходимы именно этой компании. Там, где маржа была невелика и владельцы компаний использовали неквалифицированный труд, эксплуатация побеждала благие намерения. Во время строительства Панамского канала было пролито немало крови, пота и слез[1417]. Поселки шахтеров были печально знамениты плохими условиями и отсутствием услуг. Уровень услуг, предоставляемых компанией, мог значительно повлиять на то, какими будут ее рабочие – лояльными или мятежными. Притчей во языцех были магазины для работников компаний. Про них обычно говорили, что они крадут у рабочих их с трудом заработанные доллары. Исследование, проведенное в США во время «Нового курса», показало, что продукты питания в таких магазинах обычно были на 2–10 % дороже[1418]. Еще в 1968 году у рабочих American Can Company из зарплаты вычиталась стоимость покупок, произведенных в магазине компании в Беллами, штат Джорджия. В других местах, однако, владельцы все же предпочитали мир и спокойствие легким деньгам и не открывали собственных магазинов. В 1938 году Фрэнк Гилкрист спроектировал бакалейную лавку, магазин спиртных напитков и химчистку для своего фабричного городка в Орегоне, однако отказался от владения и управления ими. Другие начальники призывали работников воспользоваться заказами по почте и услугами странствующих торговцев. Наиболее взрывоопасной проблемой были качество и количество пищи, которой компания кормила своих рабочих. От плохой столовой до забастовки один шаг. На Тихоокеанском Северном Западе во время Первой мировой войны офицеры обнаружили, что порции у лесорубов вдвое больше, чем у солдат, и включают шесть разных видов выпечки на завтрак. В Мейсон-Сити один репортер заметил, что «мужчина не чувствует себя мужчиной, если не съедает в день три порции, равные его весу», лишь слегка преувеличив. Бифштекс на косточке и двести грамм копченой грудинки на гарнир считались нормой[1419].

В поселках железнодорожников и на верфях, где требовались квалифицированные рабочие, услуги, предоставляемые компанией, носили уже совсем другой характер. Когда компания Pullman Palace Car Company построила свой городок в Иллинойсе в 1881 году, там наряду с жильем от компании имелись отель, театр, торговые ряды и церковь. Город Пулльман был настоящей моделью замкнутой экономики: в магазинах компании рабочие покупали овощи, которые удобрялись на фермах компании их собственными отходами, которые собирались в местной канализационной системе. Возможности отдыхать были, как правило, гордостью таких компаний. В Индиан Хилле, городке машиностроительной компании Norton, находящемся недалеко от Вустера в Массачусетсе, рабочие могли играть в бейсбол на специально оборудованных площадках компании, кататься на лодке или заниматься стрельбой. Компания открыла клубы для садоводов-любителей, фотографов и коллекционеров марок. Летними вечерами на местном озере работала специальная купальня компании[1420].

Рабочие поселки компаний отображали важную тенденцию, противоположную процессам коммерциализации досуга и его отделения от общественной жизни, считающимся характерными для общества потребления. Производство и потребление были одним целым в таких рабочих поселках. Лучшей иллюстрацией служит разросшаяся инфраструктура обувной фирмы Baťa в городе Злине, который сегодня находится на территории Чешской Республики. Томаш Батя открыл свою первую мастерскую в 1894 году. К 1931 году на его фабрике производили 35 миллионов ботинок, и так или иначе на ней работала бо́льшая часть города с населением в 300 000 человек. На ней также производили пластмассу, шины, а с 1927 года у компании появился даже отдел по производству фильмов. Томаш Батя был работодателем города, его владельцем и мэром. Почитатель Генри Форда, он превратил городок компании в грандиозный эксперимент новой жизни. Стандартизированное массовое производство соседствовало со стандартизированным жильем. Жилой массив для рабочих представлял собой расположенные в шахматном порядке функциональные двухэтажные дома на две семьи, каждый площадью 8,5 на 9 метров. Своим проектом компания покорила даже Ле Корбюзье, пионера архитектурного модернизма, который так описал городок Бати: «Это целый новый мир, в котором, похоже, достаточно места для счастья»[1421]. Занятия рабочих в свободное время прямо или косвенно тоже организовывались обувной компанией. Местный оркестр был фабричным. Больница и спортивные площадки – тоже. Над городком возвышался десятиэтажный «коллективный дом», в котором размещались отель и боулинг-клуб. Огромный кинотеатр компании на 2500 мест, самый крупный в Европе на тот момент, предлагал жителям бесплатные сеансы. Показательно, что в городе, построенном на «башмаках», фильмы показывали и во время сеансов педикюра. К 15 марта 1939 года, когда нацисты вошли в Моравию, империя Bat’a построила такие фабричные городки по всему миру, начиная с Батавилля (Bataville) рядом со Страсбургом и Восточным Тильбери в Эссексе и заканчивая Бататубой (Batatuba) в Бразилии, которую основал сводный брат Томаша Ян. А футбольные команды Bat’a, разбросанные по всей Европе, соревновались за кубок компании[1422].

Подобные фабричные городки, как правило, считались залогом хорошей дисциплины на производстве, а предоставляемые там услуги – главным инструментом предотвращения забастовок и беспорядков. Американские профсоюзы столетие назад называли услуги компаний для своих сотрудников «системой социального злоключения», утверждая, что вреда от них больше, чем пользы. Как показывает история, везде все сложилось по-разному. В некоторых компаниях качественные услуги для работников действительно способствовали лояльности и спокойствию, в других же они оказались не в состоянии предотвратить забастовки[1423]. Однако нас волнует в первую очередь не производительность и не дисциплина на заводах. Услуги компаний для своего персонала были в равной степени важны для развития потребления. Компании стали школами нового образа жизни, который прививал новые привычки, вкусы и учил работников, как нужно проводить время и на что тратить деньги.

Вклад компаний в потребление носил многосторонний характер. Первая и, возможно, самая очевидная особенность связана с местоположением, но о ней, тем не менее, стоит сказать. Действительно, многие фабричные городки были построены далеко от всех благ цивилизации и служили единственным местом, где рабочие могли хоть как-то развлечься и отдохнуть. На Тихоокеанском Северо-Западе и во многих других отдаленных регионах компании, ведущие горные работы, занимающиеся лесозаготовкой и прокладывающие железнодорожные пути, наносили на карту магазины, кафе и театры. Кроме того, компании сыграли решающую роль в создании новой культуры командных видов спорта. Английский футбольный клуб «Манчестер юнайтед» изначально был командой рабочих-железнодорожников, а команда по американскому футболу «Грин-Бей Пэкерс» состояла из работников завода по производству мясных консервов[1424]. «Динамо» Дрезден, московский «Локомотив» и другие подобные клубы имеют промышленные корни. Уже к периоду между двумя мировыми войнами руководство компаний и спорт вступили в некую симбиотическую связь, так как директора обнаружили, что спорт важен как для имиджа компании, так и для нравственного облика ее сотрудников. Компания Peugeot во Франции называла спорт «школой нравственного и физического воспитания юношества» и подчеркивала его психологические преимущества для обучения сотрудников командной работе, направленной на достижение общих целей. Будучи в 1920-е годы мэром Кельна, Конрад Аденауэр – послевоенный канцлер Западной Германии – тоже считал спорт «врачом у изголовья больного немецкого народа». В 1920-х в Гамбурге, например, насчитывалось 166 спортивных клубов при компаниях, которые соревновались с 14 командами при муниципалитете, самой большой из которых был клуб полицейских[1425].

Во-вторых, стоит все-таки признать важность социальных услуг компаний, так как они повысили покупательную способность работников и улучшили условия их жизни. В Siemens в середине XIX века рабочим платили ежегодную рождественскую премию размером с месячную зарплату. Конечно, не каждая квартира от компании предоставлялась за низкую арендную плату, но в целом она все равно была ниже рыночной. В то время, когда государственной системы социального обеспечения еще практически не существовало, услуги, предоставляемые компаниями, были важны вдвойне. В Соединенных Штатах в 1916 году 1000 компаний предоставляли жилье 600 000 работникам и их семьям. Для сравнения: в 1989 году там было 1,3 миллиона муниципальных домов[1426]. Конечно, не все услуги предоставлялись бесплатно. Одно чикагское исследование 1939 года показало, что лишь каждая восьмая компания полностью оплачивала своим работникам развлечения и отдых[1427]. В других работники либо платили за это из своего кошелька, либо получали частичную компенсацию. Но какими бы ограниченными они ни были, подобные дополнительные бонусы вносили серьезный вклад в реальный уровень потребления, о котором забывает статистика, учитывающая лишь данные по зарплате. Не менее важным было их долгосрочное влияние, динамика, которую они создавали. Медицинские и развлекательные услуги не просто позволяли сэкономить в настоящем – они обеспечивали дальнейшее повышение уровня жизни и соответствующий рост потребления. Экономисты отмечали влияние этих факторов в развивающихся странах[1428], однако они сыграли не менее важную роль в странах Запада в разгар индустриализации. Тот факт, что, предоставляя подобные услуги, компании стремились увеличить свою прибыль, вовсе не умаляет их вклада в улучшение условий жизни.

Многие фабричные городки открыто стремились, как сказали бы сегодня, «изменить образ жизни» населения. Их миссия состояла в том, чтобы социализировать крестьян и мигрантов, приобщив их к «здравому» виду потребления, что несильно отличалось от политики сталинистов в России в 1930-е годы. Большое внимание уделялось дисциплине и сдержанности. Если одни будут тратить деньги на яркие ювелирные украшения и хвастаться ими, то их соседи могут начать завидовать, а кончится все требованиями повысить зарплату. В Гранит Сити (Иллинойс) сталелитейная компания Commonwealth Steel даже отправляла специальных консультантов к тем рабочим, кто влез в долги, чтобы они вразумили их и объяснили, как жить по средствам. Праздность презирали. С их бесконечным числом клубов и общественных организаций, компании несут определенную ответственность за сегодняшнюю популярность гиперактивного досуга. В Индиане в 1940 году один американский исследователь посетил некую крупную компанию, в которой во время рабочего перерыва 600 команд из сотрудников соревновались в метании подковы[1429]. Как говорили управляющие, когда рабочие заняты метанием подковы или соревнуются, у кого сад лучше, у них нет времени на революции.

В то же время компании вводили бывших сельских жителей и мигрантов в новый мир комфорта, удобств и материальных желаний. В Моравии инспекторы компании Bat’a посещали домохозяек с целью удостовериться, что их современное жилье удовлетворяет современным стандартам чистоты. В американских фабричных городах местные клубы обучали жителей готовить пищу на газовой и электрической плите. Именно тут многие семьи впервые услышали патефон[1430]. Мало кто так же сильно верил в цивилизацию, как Генри Форд, который, решив основать в конце 1920-х – начале 1930-х каучуковую плантацию (Фордландию), провел электричество в самое сердце бразильских джунглей[1431]. Радио, грампластинки и фильмы компании, считал он, смогут американизировать разные расы, работающие на плантации. В результате не удалось произвести ни одной резиновой покрышки, зато Форд привил местным жителям вкус к продуктам массового производства.

К 1950-м годам американские компании предлагали своим работникам не только возможность заниматься спортом, но и различные виды досуга для всей семьи. Одно исследование того времени показало, что из всех видов досуга наибольшей популярностью среди женщин пользовалось посещение показов моды. И многие компании стали устраивать их раз в сезон – с помощью местных универмагов, которые с радостью предоставляли новинки и во многих случаях даже отправляли «моделей для демонстрации»[1432]. Магазины для персонала начали продавать одежду и бытовую технику. В помещениях клубов автоматы продавали газированные напитки и шоколад, выручка шла на финансирование различных развлекательных программ клубов. Работа нередко снабжала людей самыми необходимыми предметами частного потребления. Когда Джулиана вышла замуж за Антонио М. в Милане 25 апреля 1966 года, ее коллеги по фармацевтической лаборатории подарили молодоженам стиральную машину в качестве свадебного подарка, а его коллеги по офису скинулись на холодильник[1433]. Такие подарки были обычным делом во многих европейских странах в период «экономического чуда».

Услуги компаний подразумевали постоянный компромисс между дармовщиной и свободой выбора. Когда рабочим в Фордландии сообщили за три дня до Рождества в 1930 году, что их больше не будут обслуживать официанты, они разнесли кафетерий. И дело было не просто в том, что им хотелось, чтобы их обслуживали. Были еще две потребности, в удовлетворении которых им отказывали: свобода самим выбирать занятия для досуга и право на алкоголь. В Европе и Америке многие фабричные города были своего рода золотыми клетками. В «Английском путешествии» (1934 год) Джон Бойнтон Пристли рассказывал, как остановился в городке Борнвилле компании Cadbury недалеко от Бирмингема. «Все, что прогрессивные люди всего мира желают для человечества, – писал он, – есть у этих рабочих». У них были комфортное жилье и система пенсионного обеспечения, спортивные павильоны и клубы по интересам. У завода был собственный концертный зал, и он был «почти всегда полон как днем, так и вечером. Игры, музыка, театральные постановки, лекции, учебные занятия, хобби, конференции – все это поддерживает жизнь на пике активности». И все-таки отчего-то здесь чувствовался дискомфорт. Компания стала тут синонимом общества. Рабочие, переживал писатель, расплачиваются за все это добро своей независимостью. «Я бы очень хотел, – писал он, покидая поселок, – чтобы они добивались этих преимуществ сами и использовали свое свободное время, а также требовали его увеличения не как привилегированные работники компании, а как граждане, как свободные мужчины и женщины»[1434].

К 1950-м и 1960-м золотая клетка постепенно стала терять свой блеск. Главной причиной, по которой компании могли контролировать досуг, было местоположение. Главной причиной, по которой они потеряли эту возможность, стал автомобиль. Мобильность резко сократила физическое расстояние и уничтожила монополию компаний на предоставление развлечений. Австралийский опыт был особенно показателен. В конце Второй мировой войны развлечения и путешествия в основном носили коллективный характер и организовывались компанией. Отправиться на экскурсию означало сесть в фабричный автобус вместе с товарищами по работе и поехать на нем в город. К 1959 году такие совместные поездки работников устраивались все реже. «Радость и веселье, которые ассоциировались с групповыми поездками на пикник на специальных поездах, паромах или автобусах, – заметил один чиновник, – начали терять свою привлекательность ввиду того, что семьи стали все чаще отправляться в путешествие на собственных автомобилях и тогда, когда им удобно»[1435]. Постепенно, с появлением пассажирских самолетов и ростом числа собственных автомобилей у работников, и в остальных развитых странах от подобной организации досуга стали отказываться.

Означало ли это конец корпоративному потреблению? Мы привыкли считать 1930-е расцветом капитализма «всеобщего благосостояния». Многие ученые основывали свои суждения на примере американской истории. Принято считать, что «Новый курс» лишил привлекательности услуги, предоставляемые компаниями, так как, с одной стороны, предложил альтернативные услуги государства, а с другой – запретил фирмам использовать комитеты по вопросам отдыха, чтобы нейтрализовать профсоюзы[1436]. Зачем строить спортивный зал, если компания не сможет им управлять? Да, в 1930-е, в годы депрессии, от многих услуг компании отказались. Треть всех летних лагерей закрыли, четверть всех спортивных мероприятий отменили, а половину всех руководителей отделов по культурно-развлекательным программам (как правило, женщин) уволили за ненадобностью[1437]. Жилье от компаний тоже распродавалось. И все-таки это не означает, что рабочие остались ни с чем. Если принимать во внимание только патерналистскую сторону капитализма «всеобщего благосостояния», мы не увидим вклада, который компании продолжали вносить в коллективное потребление после Второй мировой войны. Война не положила конец предоставлению услуг компаниями – эти услуги просто изменили свой вид. И не только в Америке. В других странах мира тоже.

В Соединенных Штатах военное производство дало новый толчок к развитию спортивно-развлекательных услуг при крупных заводах. Досуг мог стать отличным помощником в привлечении к военному производству женщин и новых работников – в точности так же, как это было ранее с иммигрантами. Патриотизм и поддержка Федерального агентства безопасности несколько успокоили опасения, что цель развлекательных мероприятий от компаний – разгромить профсоюзы. «Играй в мяч и выиграй войну!» – таков был новый девиз. Компании сплачивали американцев. Во время войны более чем когда-либо стали важны рост производительности и искоренение прогулов. Некоторые фирмы даже брали на себя покупку рождественских подарков для сотрудников, отвозили в стирку их белье. Благодаря закону Тафта-Хартли 1947 года после войны компаниям больше не надо было беспокоиться о могущественных профсоюзах. Однако им по-прежнему нужно было, чтобы рабочие регулярно ходили на работу, были внимательны и вообще качественно выполняли свои обязанности. И отдых с развлечениями открыли заново – теперь как инструмент менеджмента. К 1953 году 30 000 американских компаний потратили около $800 миллионов на организацию спортивно-развлекательных программ для 34 миллионов рабочих – больше, чем было выделено всем американским школам, вместе взятым[1438]. Стоит взглянуть, к примеру, на огромное число клубов по интересам при компании Boeing. В 1946 году на Тихоокеанском побережье вблизи залива Пьюджет была основана ассоциация игроков в гольф, и с тех пор там проводятся все соревнования команд компании. В 1963 году появилось сообщество альпинистов с курсами по скалолазанию и хождению на снегоступах. Спустя три года лыжный клуб при поддержке отдела компании по культурно-развлекательным программам купил гостевой дом на 72 персоны на курорте Crystal Mountain – с игровой комнатой, камином, залом с телевизором и «полностью оборудованной кухней с запасом блинной муки, сиропа, кофе, чая, сахара, сухого молока и некоторых специй»[1439]. А в клубе на берегу залива можно было потанцевать танго с фокстротом, поиграть в баскетбол и шахматы, покататься на каноэ, пострелять и, конечно же, полетать.

К началу 1970-х представление о главе компании как о заботливом отце, столь популярное еще век назад, постепенно устаревало – как в Америке, так и в Европе. То же можно сказать и о культуре личных подарков, которую начальники некогда использовали, чтобы повысить лояльность сотрудников и укрепить дисциплину. Времена наградных золотых часов, вручаемых за десятилетия службы, уходили в прошлое. По иронии судьбы, чем меньше руководители компаний проявляли отеческой заботы (и чем слабее в Соединенных Штатах становились профсоюзы), тем быстрее росли расходы компаний. Детские сады, дома отдыха, пенсии и – в особенности в Америке – медицинское страхование очень быстро превращались в базовые права, и их уже нельзя было представить каким-то особым бонусом. В 1954 году 20 % фонда заработной платы компаний шло на косвенное поощрение сотрудников. Спустя 25 лет эта сумма возросла до 37 %[1440].

Наблюдавшиеся с 1970-х рост благосостояния и попытки пропагандировать здоровый образ жизни стоит рассматривать как преобразование старых мотивов, а не как что-то кардинально новое. Так же как и на заре эпохи Форда, дополнительные бонусы и услуги компаний по-прежнему выполняли две главные функции: привлечь квалифицированных работников и сократить потери от прогулов и забастовок. Однако в ответ на изменение образа жизни изменилась их форма. Высокотехнологичные компании в Кремниевой долине предлагают своим сотрудникам как бейсбол, так и ботокс. Сегодня фитнес-программы помогают не только укрепить командный дух, но и улучшить образ жизни каждого. Еще в 1944 году компания National Cash Register Company ввела утреннюю зарядку и послеобеденные упражнения для своих сотрудников. К 1970-му растущие медицинские траты на работников, страдающих ишемической болезнью и другими заболеваниями, вызванными курением и неправильным образом жизни, стали настоящей головной болью для компаний – и маленьких, и больших. Металлообрабатывающая компания Lincoln Plating в Небраске в 1970-е начала бесплатно измерять сотрудникам кровяное давление. Спустя десятилетие они ввели специальные курсы «ешь и учись». К 2000 году уже появилась «оздоровительная программа» – людей приучали к движению и здоровой пище. Курение на территории компании было запрещено. Ежеквартальная диспансеризация и персональные планы по здоровому образу жизни стали обязательными; рабочим выдали бесплатные шагомеры, чтобы они отслеживали свою активность в течение дня. Компания спонсировала «среды здоровья» и ежегодные походы в горы на высоту более 4000 метров. Те работники, которым удавалось понизить холестерин и кровяное давление, получали особые бонусы по плану медицинского страхования. Компания оплачивала спортзал для сотрудников и их семей. Оздоровительная программа позволила компании вдвое сократить затраты на медицинское страхование. А производителю самолетов Lockheed удалось сократить прогулы примерно на 60 % – и все с помощью различных услуг по поддержанию здорового образа жизни[1441].

Насколько типичны подобные истории успеха? «Здоровый образ жизни» сегодня является обязательной частью глобальной культуры менеджмента, однако исследование 2009 года показало, что в разных регионах компании поддерживают его по-разному. В компании Lincoln Plating работники, может, и потеют в спортзалах по средам, но в остальных частях Соединенных Штатов основа здорового образа жизни – это прежде всего профилактика болезней и прививки. Посещение спортзала не настолько важно. В Европе, где государственная система здравоохранения более всеобъемлюща, все наоборот. Азиатские компании уделяют больше всего внимания биометрическим медицинским обследованиям и организуют лекции о здоровом образе жизни[1442].

Некоторые склонны видеть в колоссальном росте коммерческого досуга за последние пятьдесят лет конец существованию отдыха и развлечений за счет компании. Однако такое видение серьезно упрощает ситуацию. Конечно, никто не спорит, что сегодня гораздо больше коммерческого досуга, чем два или три поколения назад. Команды при компаниях потихоньку увяли, в то время как частные фитнес-клубы появились на каждом углу. Бары и рестораны постепенно вытеснили клубы для работающих мужчин. Однако эту тенденцию тоже не стоит преувеличивать. Во Франции 2,5 миллиона сотрудников состоят в одном из 8000 клубов при компаниях. Проводятся соревнования между компаниями, а в 2000 году Министерство по делам молодежи и спорта даже утвердило специальный день (17 июня) в поддержку спортивных состязаний при компаниях[1443]. Сегодня в частных фитнес-залах занимается столько же финнов, сколько в спортзалах у себя на работе. В особенности в Скандинавских странах компании продолжают активно инвестировать в отдых, здравоохранение и развлечения для сотрудников. В районе Кристинедаль (Kristinedal) в Гетеборге шведский производитель подшипников SKF построил в 1970-х зал для досуга размером с футбольное поле. В подвальном помещении располагались бассейн, спортзал и центральная кухня; на первом этаже – столовая и главный зал для занятий спортом. На втором этаже в распоряжении рабочих были различные комнаты для хобби и даже собственная телестудия. За символическую плату они могли поиграть в пинг-понг или расслабиться в сауне в любое время от 6.00 до 22.00. Сегодня комплекс по-прежнему принадлежит SKF, хотя теперь он принимает и сторонних посетителей[1444].

Фастфуд пробился в компании и школы в Соединенных Штатах и Великобритании, однако во многих развитых странах производственная столовая так же важна, как и столетие назад, если не больше. В Скандинавии объем еды, приготовляемой вне дома, вырос в два раза в 1970–1980-е, когда рынок труда стали активно завоевывать женщины. Это пошло на пользу как коммерческому, так и производственному пищевому сектору; последний получал поддержку профсоюзов и государства до тех пор, пока в 1990-е не урезали субсидии на питание. В 1997 году большинство работников в Финляндии обедали в столовой или приносили с собой еду из дома; лишь 4 % шли в ресторан. В континентальной Европе, по оценкам 2003 года, треть всех работников, питавшихся вне дома, ели в столовых на работе и тратили на это в общей сложности 6 миллиардов евро в год. В половине случаев компании субсидировали питание в столовых. В Париже двое из трех сотрудников обедали в кафетерии компании; для сравнения: в 1920-е в компании Sandoz в Базеле едва ли каждый пятый посещал столовую. В Дании некоторые фирмы даже начали предлагать сотрудникам еду навынос, чтобы вся семья могла насладиться вкусным обедом[1445].

Компании, более того, субсидировали коммерческий отдых и развлечения. Многие фирмы больше не владели собственным спортклубом или кинотеатром, однако они продолжали поддерживать подобные занятия за пределами своих стен. Швейцарский фармацевтический гигант Roche, например, предлагает своим работникам бесплатный культурный «билет», позволяющий им и их семьям посещать кино, театры, цирк и знаменитый базельский джазовый клуб «Bird’s-eye jazz club» по сниженным ценам; билеты в Филармонию Базеля обходятся вдвое дешевле. Ассоциация сотрудников, основанная в 1950 году, уже давно перестала быть просто клубом, главной задачей которого является раздача подарочных корзин с деликатесами под Рождество. Трудно найти хоть какие-то услуги и товары в окрестностях Базеля, которые члены ассоциации сотрудников Roche не могли бы приобрести со скидкой: массаж, химчистка, топливо для отопления домов; на бытовую технику предоставляется скидка до 40 %. Сотрудники получают на счет 100 швейцарских франков, когда покупают абонемент в спортклуб. Кроме того, они могут взять ипотеку на особых льготных условиях. Похожая программа есть у компании Boeing, которая предлагает скидки на огромное количество товаров и услуг, начиная с автомобилей и компьютеров и заканчивая цветами и фитнес-центрами[1446]. Многие частные фитнес-клубы разорились бы, не будь таких программ от компаний. Вместо того чтобы считать, что «частное» и «коллективное» не могут сосуществовать и что первое вытесняет второе или наоборот, стоит научиться понимать, как частная потребительская культура и коллективные услуги дополняют друг друга. Последние в данном случае помогают развиваться первым.

Особенно ярко подобные гармоничные отношения проявились во Франции, и толчком для их развития послужило освобождение Парижа. Слишком много начальников было дискредитировано сотрудничеством с нацистами, поэтому возвращение к довоенному патернализму было невозможно. Профсоюзы требовали права высказывать свое мнение, правительство же хотело мира в промышленности, чтобы восстанавливать страну. Компромиссом стало учреждение 22 февраля 1945 года системы рабочих комитетов. В действительности эти comités d’entreprise (CE) не смогли активно участвовать в принятии решений. Их функция оказалась по большому счету консультативной. Однако свои неудачи в управленческой сфере они компенсировали внушительным бюджетом на культурные мероприятия и туризм. Любой компании, у которой было более 50 работников, надлежало создать рабочий комитет и поддерживать его. В среднем компании тратят сегодня 1 % из фонда заработной платы на социальные и культурные мероприятия, а в Банке Франции – целых 7 %. В рабочие комитеты во Франции входят 11 миллионов сотрудников, и получается, что огромная часть потребления финансируется коллективно – в 2009 году цифра составила €11 миллиардов, из которых €2,6 миллиарда заплатили компании, а €7,8 миллиарда поступило из заработных плат. Бо́льшую часть этих денег комитеты тратят на финансирование отпусков, спортклубов и детских садов. Сеть Chèques Vacances, появившаяся в 1982 году, предоставляет сотрудникам малых компаний специальные купоны для отелей и ресторанов стоимостью €1,3 миллиарда. Она также поддерживает социальные туристические программы для родителей-одиночек и людей с ограниченными возможностями[1447].

Благодаря CE рабочие могут играть в теннис на корте компании и брать новейшие книги, DVD и видеоигры из мультимедийной библиотеки; менее крупные компании пользуются услугами «библиобуса» с 3000 книг – передвижной библиотеки, которая останавливается у офиса компании раз в месяц. Кроме того, они могут путешествовать по низким ценам. У большинства рабочих комитетов есть свои туристические предложения, начиная с однодневных экскурсий и заканчивая круизами. У других есть свои гостевые дома на горнолыжных курортах и молодежные хостелы. В 1994 году все рабочие комитеты владели в совокупности 250 000 спальных мест – и в домах отдыха в Савойе, и на турбазах на Лазурном берегу. Когда речь заходит о преимуществах работы в той или иной французской компании, для французов бесплатный жилой автофургон на время отпуска значит намного больше, чем служебный автомобиль. Среднестатистический французский работник, как правило, ездит отдыхать за половину стоимости. Треть всего персонала французского филиала Canon в Курбевуа проводят свои отпуска на базе отдыха, принадлежащей компании. Производитель систем шасси Messier оплачивает раз в год полет семьи работника на самолете, а также переправу на пароме до Корсики или Марокко. Другие компании предоставляют своим сотрудникам пятидесятипроцентные скидки на путевки в Диснейленд и Парк Астерикса. Стоит признать, что, хотя оплачиваются данные поездки коллективными усилиями, мало кто совершает их в компании сотрудников. Сотрудники путешествуют на своих автомобилях с семьями, а не на автобусах с коллегами. Однако давайте избавим себя от излишней ностальгии. Большинство рабочих не путешествовали вместе и после освобождения Парижа. В 1960-е меньше чем у четверти всех французских фирм имелся рабочий комитет, а те, у кого он был, тратили лишь крошечную долю его бюджета на отпуска[1448]. Настоящий «комитетный» бум пришелся на следующие десятилетия – и ему совсем не мешал, а, наоборот, способствовал стремительный рост популярности коммерческих чартерных рейсов и туристических путевок.

Отдых масс был существенной составляющей идеологической борьбы в период между двумя войнами. У фашистов были свои организации для досуга, у социал-демократов и профсоюзов – свои; британская Ассоциация рабочих-путешественников была основана в 1921 году. Изначально она организовывала поездки к местам сражения Первой мировой войны и лишь позже открыла для себя туристические базы. Шведская организация RESO (Folkrörelsernas Reseorganisation) появилась в 1937 году. Датские профсоюзы копировали дома отдыха британской компании Butlins. Однако после Второй мировой войны подобный энтузиазм практически сошел на нет. Международное бюро по социальному туризму (Bureau International du Tourisme Social, BITS) было основано в Брюсселе в 1963 году, однако «социальный туризм» не смог конкурировать с личным автомобилем и путевкой. Бельгийская профсоюзная организация Vacances et Santé, основанная в 1938 году, существует и по сей день и до сих пор владеет домами отдыха, которые ежегодно предоставляют номера на 1,5 миллиона суток в год[1449], однако это едва ли больше того, что могут позволить себе, скажем, два круизных лайнера. Французские рабочие комитеты направили социальный туризм по новому пути, сделав его скорее партнером, нежели врагом коммерческих отпусков. Они сделали для миллионов обыкновенных французских работников то же самое, что фашистские организации досуга, типа нацистской «Силы через радость», сделали для людей среднего класса: они проложили для них путь к массовому туризму[1450]. Возможно, это был главный исторический вклад CE.

Особенно важны были бонусы компаний для жителей послевоенной Японии. Японские компании соревновались за лучших сотрудников скорее с помощью своих преимуществ, нежели зарплат. В 1950-е годы на «дополнительные преимущества, помимо зарплаты» приходилось от 8 % до 25 % оклада. В 2002 году, по данным одного исследования, треть всех сотрудников жили в квартирах компании или получали жилищное пособие. Еще треть получали премии ко дню рождения, по праздникам или по случаю траура. Каждый шестой сотрудник питался в столовой по льготным ценам. «Потерянное поколение» 1990-х заставило компании одновременно сокращать расходы и учитывать потребности рабочих в более гибкой системе преимуществ. В результате родился «план кафетерия», который позволил персоналу выбирать из целого списка льгот. Универмаг Seiyu ввел свой план в 1996 году: сотрудникам можно было выбирать из целого ряда бонусов, начиная с няни и ипотеки и заканчивая «субсидией на западную еду». Спустя десятилетие примерно 10 % японских компаний подключились к «плану кафетерия». Траты на жилье от компании были урезаны, к организации развлекательно-спортивных мероприятий привлечены другие компании. К 2008 году финансирование бонусов упало до 5 % зарплаты – самый низкий показатель начиная с 1950-х. И все-таки в момент написания этих строк удивляет не то количество услуг, от которых пришлось отказаться, а скорее то их количество, которое сохранилось. Toyota сохранила не только свои бейсбольные команды и филармонический оркестр, но и собственные поликлиники. Половина всех преимуществ в японских компаниях по-прежнему касается жилья. А после кризиса 1990-х постепенно стали расти расходы на культурные и спортивные мероприятия[1451].

Несмотря на то что фабричные городки стали довольно редким явлением во второй половине ХХ века, потребление продолжает выигрывать от поддержки компаний, которая осуществляется другими многочисленными способами. И она заметна не только на старом промышленном Западе, но и у новичков в мире изобилия, например в Южной Корее. В 1980-е корейские компании еще напоминали исправительные учреждения. Питаться в столовой и пользоваться возможностями для проведения досуга могло только привилегированное руководство. Тесные общежития и грязные туалеты были предметом постоянных жалоб рабочих и не раз становились причиной забастовок в 1970-е и 1980-е. Ситуация начала меняться после падения военного правительства в 1987 году. Когда рост замедлился, правительство было вынуждено вмешаться в переговоры о заработной плате. Увеличение льгот и бонусов позволяло удержать зарплаты на прежнем уровне, прекратить забастовки и вместе с сокращением рабочего дня приобщить работников к культуре компании. Корейские компании переосмыслили себя, заменив авторитаризм семейными ценностями. Компания Hyundai построила стадионы для командных спортивных игр и корпоративные квартиры для одиноких рабочих. В LG сотрудникам предлагалось играть в гольф или учить иностранный язык – для развития командного духа. И раз в месяц все сотрудники – от начальников до простых служащих – должны были встречаться в пабе компании и пить бесплатное пиво[1452].

Настоящая «атака» на услуги компаний произошла в ходе приватизации в Восточной Европе после падения коммунизма в 1989 году, причем Китаю удалось относительно успешно избежать подобной участи благодаря либерализации экономики. Приватизация означала смену собственника и вынуждала компании направлять все свои силы и энергию на «основной бизнес» и отказываться от внесения какого-либо добровольного вклада в жизнь общества. Обычно государственные предприятия были до определенной степени самостоятельными структурами, которые контролировали все – начиная от жилья и здоровья и заканчивая спортом и музыкой. В России в начале 1990-х траты государственных предприятий на социальную сферу составляли 4 % ВВП. Типичное российское госпредприятие тратило примерно 20 % своей прибыли на жилье работников, их питание и детские сады. В Польше эти расходы составляли 10 %. В Китае на бонусы приходилось до 40 % зарплаты[1453].

Так же, как и на Западе, приватизация негативно сказалась на этих показателях. И все-таки многим услугам удалось выжить. В особенности Россия демонстрирует пример скорее адаптации, нежели полного отказа от них. Патернализм выжил, а вместе с ним и недоверие к свободным профсоюзам. Менеджер одного завода по производству оборудования в Красноярске так объяснял в 1996 году свой подход: «Мы предоставляем своим сотрудникам всевозможные виды услуг. Мы продаем им со скидкой продукты питания и потребительские товары. Мы оплачиваем больницы, жилье и школы. У нас есть дом отдыха в Крыму, где они могут проводить отпуск. Мы все делаем для них – даже разводим свиней и выращиваем грибы»[1454]. Единственное, что делал новый профсоюз, так это критиковал. Поэтому, сказал менеджер, было правильным решением отказаться от него. По всей России во второй половине 1990-х произошла масштабная передача квартир, детских садов и стадионов от предприятий муниципальным властям. Но несмотря на это, в 2000 году каждая шестая компания по-прежнему владела собственными летними лагерями и домами культуры. Число столовых практически не сократилось, и хотя большинство фирм больше не владеют собственными стадионами и площадками, они теперь финансируют отдых и развлечения своих сотрудников. Интересный факт: почти половина всех компаний, принадлежащих иностранным владельцам, предоставляет работникам жилье, и иностранных компаний с подобными услугами больше, чем российских[1455].

В данном случае размер имеет значение. Развлекательные и социальные услуги предоставляли не только гиганты промышленности, такие как Krupp, Toyota and Bat’a. В период между двумя войнами легкая промышленность, банки и сфера услуг тоже начали спонсировать корпоративные команды[1456]. И все же размах предлагаемых услуг зачастую напрямую зависел от размера фирмы. Семейной компании с десятком работников нет смысла строить бассейн. Вот почему французское государство придумало сеть chèques vacances, позволяющую и рабочим из маленьких фирм получать хотя бы косвенные льготы. Крупные компании с несколькими сотнями служащих или больше – норма в Швеции, Германии и Великобритании, однако исключение в Греции и Италии. Как пространство потребления, мир работы был четко поделен на две части. С одной стороны – корпорации, которые организуют жизнь и досуг. С другой стороны – небольшие предприятия и семейные магазинчики, которые в лучшем случае устраивают рождественские вечеринки. Поэтому в нашем анализе мы неизбежно уделяли внимание прежде всего первым, а не вторым. Но прежде чем мы закончим обсуждать вклад компаний в потребление, стоит сделать небольшое отступление и заметить, что большинство работников в современных капиталистических сообществах никогда не купались в бассейне какого-нибудь промышленного гиганта. Большинство японских служащих работают в мелких или средних компаниях, а не сидят в офисе Hitachi. Каков же в таком случае их досуг? Антрополог Джеймс Робертсон наблюдал за жизнью 55 сотрудников одной металлургической компании в Токио в 1989–1990 гг. Компания действительно предоставляла своим сотрудникам скидки на путевки, владела бейсбольным клубом и раздавала подарки и алкоголь по случаю четырех праздников в году, однако на этом ее вклад в жизнь своего персонала заканчивался. Ученый обнаружил, что в данном случае известное утверждение о том, что в Японии жизнь после работы по-прежнему вращается вокруг коллектива, неверно: тут большинство сотрудников проводили время с nakama – своими друзьями, а не коллегами. Время от времени коллеги, конечно, ходили выпить стаканчик-другой вместе, однако бо́льшую часть своего свободного времени они проводили либо в одиночестве, либо с друзьями за игрой в патинко, за рыбалкой или на танцах[1457].

Вклад компаний в потребление в ХХ веке был существенен, но еще более существенен был вклад государства. Конечно, короли и государственные деятели всегда оказывали влияние на образ жизни своих подданных. Во Франции XVIII столетия чиновники носили одежду из тонкорунной шерсти, что вносило свой вклад в процветание торговли предметами роскоши. В 1871 году недолговечная Парижская коммуна бесплатно раздавала школьным учителям мебель. В Англии в раннее Новое время бедняк мог обратиться за помощью в соответствии с законами о бедных. Тем не менее до 1930-х государственные расходы на здравоохранение, образование и защиту уязвимых слоев населения были минимальными. Специалист по истории экономики Питер Линдерт, который собрал наиболее полную статистику, выяснил, что в XIX веке ни одна страна не тратила даже 3 % своего ВВП на социальные программы. К 1930 году лишь небольшая группа Скандинавских стран, Германия, Великобритания и Новая Зеландия возглавляли рейтинг развитых государств с социальными расходами размером от 2 % до 5 % ВВП[1458]. К 2007 году этот показатель вырос до 20 % в развитом мире, а во Франции составлял 29 %[1459].

Расходы на социальную сферу в ряде стран ОЭСР в процентном содержании от ВВП, 1960–2014 гг.

Источник: База данных по расходам на социальные нужды стран ОЭСР (2012, 2014), www.oecd.org/els/social/expenditure

Мы говорим о «тратах на социальные сферы» – особенно о пенсиях, медицинском страховании и пособиях малоимущим, однако они составляют лишь небольшую долю всего «государственного потребления», которое включает в себя целый ряд вещей – начиная с боеголовок и заканчивая музеями. Государство – ненасытный потребитель. В Европейском союзе сегодня 16 % ВВП идет на госзакупки товаров и услуг; государственные структуры покупают почти 3 миллиона компьютеров в год. Государство-потребитель – серьезная обуза как для экономики, так и для окружающей среды. В отчете Национальной службы здравоохранения Великобритании сообщается, что в 2004 году английские больницы произвели столько же углекислого газа, сколько вся Эстония; какая-то часть исходила от зданий и транспорта, однако три пятых явились результатом приобретения лекарств, продовольствия и оборудования[1460].

Кроме того, государство подстегивает потребление косвенно. Одна из его задач – обеспечить народу «общественные блага», которыми пользуются все, но которые рынки не создали бы самостоятельно[1461]. Любой гражданин выигрывает от мира и безопасности независимо от того, платит он налоги или нет. В долгосрочной перспективе мир в стране способствует процветанию нации. Другие типы действий государства создают основу для определенных видов частного потребления. Вряд ли люди стремились бы купить автомобиль, если бы в стране не было дорог. Государственная статистика рассматривает подобные траты на инфраструктуру как инвестиции; в Европейском союзе государственные расходы на транспорт, энергетику и коммуникации составили 4 % ВВП в 2009 году[1462]. «Государственное потребление», с другой стороны, рассматривают как приобретение государством любых товаров и услуг, начиная со школ и больниц и заканчивая пенсиями и подводными лодками. Однако такое понимание приводит к слишком большому перечню расходов и чревато проблемами. Например, можно сказать, что образование – это инвестиция, которую не нужно включать в графу «государственное потребление», однако если мы его вычеркнем, то возникнет новая путаница, так как под «частным потреблением» мы понимаем также и расходы семей на обучение. Для наших целей расходы на национальную оборону не представляют особого интереса. Польза от национальной обороны носит несколько другой характер, отличный от долларов и евро, которые правительство кладет в карманы своих граждан напрямую – с помощью пенсий или пособий – или косвенно, субсидируя поход в театр или посещение общественного бассейна. Поэтому нас прежде всего интересуют те типы государственного потребления, которые имеют ощутимое влияние на возможность людей получать товары и услуги: мы имеем в виду социальные выплаты и государственные расходы на культуру и отдых.

Обычно оценки общества потребления основывались на стандартных показателях активности рынка, таких как располагаемый доход и ВВП. Государственные расходы при этом игнорировались. Уровень потребления мистера и миссис Смит рассматривался как производная от зарплаты от цен. Однако это наивное упрощение. В обществах изобилия полно семей, потребление которых либо полностью, либо частично зависит от нерыночных источников – это государственные школы, здравоохранение, пенсии, пособия на детей, социальное жилье, пособия по безработице – список можно продолжать до бесконечности. Использовать ВВП в качестве главного показателя уровня жизни, как делают многие комментаторы, не менее проблематично. Как указывает само наименование показателя, внутренний валовой продукт измеряет лишь то, что было произведено для рынка. Он не сообщает нам обо всем, что люди потребили. О том, насколько важны государственные услуги и расходы, говорит команда ученых – лауреатов Нобелевской премии – Джозеф Стиглиц, Амартия Сен и Жан-Поль Фитусси, которые разработали новые способы оценки состояния экономики. Они наглядно показывают, как потребление семьи во Франции и Финляндии подскакивает на целых 20 %, если учесть социальные выплаты. В 2007 году французское правительство потратило на семьи €290 миллиардов, главным образом в форме медицинских и образовательных услуг. В Соединенных Штатах, напротив, социальные выплаты обусловили прибавку в размере всего 10 %[1463]. Таким образом, истинный уровень потребления во Франции и Финляндии гораздо ближе к уровню Соединенных Штатов, чем кажется, если судить по стандартным показателям. Вот так обрисовывается доселе скрытый мир потребления.

Начиная с 1950-х стало естественным критиковать общества изобилия за усиление частного потребления в ущерб общественным благам. Эта мощная идея была блестяще изложена Джоном Кеннетом Гэлбрейтом в его бестселлере «Общество изобилия», изданном в 1958 году[1464]. Это крайне депрессивная история. Но данные последних 50 лет свидетельствуют о другом. Чем богаче нация, тем больше государственных денег тратится на здравоохранение, пенсии и образование. Некоторые страны, правда, продолжают тратить на социальные выплаты больше, чем другие: социальные расходы во Франции составляют 30 % ВВП, в то время как в Соединенных Штатах – всего 20 %, а в Южной Корее – 10 %. Тем не менее глобальная тенденция почти везде одинакова – социальные выплаты растут. В 1960 году в среднем социальные расходы в странах ОЭСР составляли 10 % ВВП. К 2007 году их доля выросла почти в два раза – до 19 %. Даже Южная Корея сегодня выделяет из своего ВВП на социальные выплаты в три раза больше, чем поколение назад. Относительное сокращение социальных расходов в Нидерландах и Ирландии после 1985 года является скорее исключением из правила. Начиная с 2009 года всего несколько стран немного сократили свои траты на социальные сферы по отношению к ВВП (Великобритания и Германия – на 2 %), однако для развитых стран в целом – стран ОЭСР – уровень социальных выплат в 2014 году равен уровню перед мировым кризисом 2009 года, то есть выше 21 % (отношение социальных трат к ВВП); и действительно, Япония, Финляндия и Испания увеличили их на 4 %. Меры строгой экономии ударили прежде всего по бедным и неблагополучным, однако нам еще предстоит увидеть, смогут ли правительства в будущем переломить историческую тенденцию к резкому повышению социальных расходов, особенно в странах со стареющим населением[1465].

Эру изобилия (1949–1973) сегодня вспоминают как бум частного потребления. Однако это лишь половина всей картины. В Соединенных Штатах федеральные расходы на потребление (без учета расходов на оборону) росли в среднем на 2,7 % в год в 1950-е и 1960-е, а также на 4 % в год в 1970-е; траты на потребление штатов и местных округов росли на 4 % и 6 % в год соответственно в 1950-е и 1960-е. В 1958 году, когда Гэлбрейт опубликовал свое «Общество изобилия», расходы правительства США выросли более чем на 5 %, в два раза превысив рост частных затрат на потребление. В остальные годы, как правило, частное потребление росло быстрее, чем государственное. Важно, что в течение всех этих лет расцвета государственные расходы не сокращались, а увеличивались, как в общем денежном выражении, так и в виде доли ВВП. К 1978 году государственные расходы на социальную безопасность и здравоохранение даже превысили траты на оборону[1466].

Вопрос о том, что государственные расходы значат для благополучия страны, служил предметом спора для экономистов еще со времен Кейнса, и попытка какого-либо историка разрешить этот спор парой фраз представляется самонадеянной. Государственные расходы не всегда оказываются благом: в определенных контекстах они могут заменять частные траты. В течение десятилетий высокого роста, в годы послевоенного «экономического чуда» и высокой занятости государственные деньги, возможно, не слишком перевешивали частное потребление. Трудно оценить прямое влияние. В Канаде, например, федеральные выплаты сыграли серьезную роль в увеличении потребления сразу после войны, однако затем они потеряли свое значение, так как инфляция буквально уничтожила семейное пособие; после 1949 года рост потребительских кредитов и сокращение сбережений стали более значимыми факторами[1467]. Однако государственные расходы значительно повлияли на потребление косвенным образом, например посредством поддержки домовладельцев в Канаде, программы трудоустройства ветеранов, списания долгов по ипотеке в Соединенных Штатах. В Канаде в 1950-х было построено свыше миллиона новых домов, как правило, на одну семью. Сколько бы холодильников и автомобилей было продано, если бы не поддержка правительства в строительстве домов и дорог?

Возможно, чтобы ситуация прояснилась, стоит взглянуть на историческую картину. Резкое увеличение общественных трат, очевидно, не сказывается на изобилии негативным образом. Наоборот, не будь их, Франция, Швеция и Германия не могли бы называться богатыми странами. Соединенные Штаты в 1964 году были богаче, чем в 1954-м – а ведь за этот период социальные расходы государства выросли в два раза. Несмотря на все альтернативные модели капитализма и ожесточенные дебаты между самопровозглашенными либералами и защитниками государства всеобщего благоденствия, когорта богатых наций дружно двинулась по пути увеличения социальных выплат. Какие-то из них продвинулись чуть дальше остальных, но все они двигались в одном направлении. Чем богаче становятся страны, тем меньше становится доля частного потребления в ВВП[1468]. Современная история не знает примера, когда сокращение финансирования социальной сферы привело бы к большему изобилию, по крайней мере пока. Как бы то ни было, скорость роста государственных выплат со временем возросла. В 2000 году траты на социальную сферу в Шри-Ланке и Панаме более чем вдвое превышали аналогичные затраты в большинстве наиболее развитых европейских стран в 1930 году[1469]. Не стоит, кстати, преувеличивать различия между более социально благополучными Скандинавскими странами и либеральными Великобританией и США. Датская и шведская социальная помощь кажется щедрой лишь на бумаге, однако в реальности то, что эти страны раздают одной рукой, они отбирают другой – через высокие налоги. В то же время расходы на общественные нужды в Соединенных Штатах и Великобритании оставались высокими даже в неолиберальные 1980-е; Маргарет Тэтчер удалось урезать их лишь на один год (1985), а Рональду Рейгану не удалось даже этого[1470].

Насколько устойчиво и рационально подобное положение дел? В 1950-е и 1960-е высокий экономический рост и высокие инвестиции позволяли тратить деньги на больницы и пенсии. Начиная с 1970-х, однако, рост замедлился, и увеличение государственного потребления совпало с уменьшением государственных инвестиций; в Соединенных Штатах и главных странах Европейского союза (12 стран-основателей) государственные инвестиции сократились с 4 % ВВП в 1975 году до приблизительно 3 % в 2005-м. С точки зрения некоторых экспертов этот сдвиг в сторону государственного потребления чреват плохими последствиями – снижением производительности и частных инвестиций, что в итоге приведет к уменьшению зарплат, рецессии и банкротствам[1471]. И все же с исторической точки зрения рискованно расценивать государственное потребление как бессмысленное выбрасывание денег на ветер. Как ни крути, оно улучшает системы здравоохранения и образования, что важно для экономического развития. Интересный факт: Германия, столкнувшаяся с самым мощным снижением государственных инвестиций среди стран Евросоюза, превратилась в одну из самых сильных держав после кризиса 2009 года[1472].

Еще одно важное наблюдение касается трат на социальную сферу. Специалисты по статистике говорят о «социальных трансфертах». Технически это правильно, ведь государство использует пособия, пенсии и жилищные льготы, чтобы переместить деньги из одной части общества в другую; эти трансферты не всегда осуществляются от самых богатых к самым бедным – в отличие от Великобритании, стран Северной Европы и Австралии, в Средиземноморских странах большинство денежных пособий получают обеспеченные семьи с высокой занятостью и хорошим пенсионным стажем[1473]. Вопрос о том, что происходит в ходе подобных перемещений денег, уже давно стал предметом ожесточенных споров. Гарольд Виленский, американский эксперт, говорил в 1960-х о том, что социальное обеспечение почти никак не влияет на равенство. Бедные остаются бедными. Единственные, кто выигрывает в этой ситуации, – это более обеспеченные родственники бедняков, которым, не будь социальной поддержки, пришлось бы самим о них заботиться. А теперь они могут тратить деньги на себя[1474]. Однако такая позиция представляется сомнительной. Частная благотворительность в прошлом никогда не достигала такого размаха, как социальные выплаты государства после 1930-х. Не будь их, большинству нуждающихся людей пришлось бы мириться с нищетой и лишениями. И многое указывает на то, что благодаря социальному обеспечению в течение ХХ века люди стали не меньше, а больше заниматься благотворительностью[1475].

Чрезвычайно важно и то, что влияние социальных выплат не прекращается вместе с передачей денег. Ведь они изменили природу частного потребления. У богатых и бедных очень разные «потребительские корзины». Для миллионера потерять из-за налогов несколько тысяч фунтов – ерунда. Это значит, что он купит себе на одни люксовые часы меньше, но эта потеря никак не скажется на его рационе, комфорте или удобствах. А вот для бедняка пара тысяч фунтов способна перевернуть мир. Для него они будут означать регулярный прием пищи, теплую, а не холодную квартиру, возможность приобрести телевизор. Социальные трансферты не уничтожают неравенство. Они, однако, играют важную роль в приобщении неблагополучных и бедных семей к обществу массового потребления, из которого они раньше были исключены. К концу 1960-х в развитых странах телевизоры появились не только у владельцев загородных вилл, но и у тех, кто жил в многоквартирных домах[1476]. Без роста социальных расходов бедные слои населения не смогли бы воспользоваться товарами длительного пользования. Общественное потребление заслуживает хотя бы немного уважения (или осуждения) за то, что ускорило распространение потребительских товаров.

Увеличение общественного потребления кажется еще внушительнее, если мы вспомним, что западные нации параллельно с ним сократили расходы на оборону. Во время «холодной войны» трат на оборону стало меньше, а на соцобеспечение – больше. В Соединенных Штатах расходы на оборону составляли 14 % ВВП в конце Корейской войны в 1953 году, 9 % в разгар Вьетнамской войны в 1968 году и всего лишь 5 % на момент смерти Усамы бен Ладена во время «Войны с терроризмом» в 2011 году[1477]. В Соединенном Королевстве на оборону в самый разгар Корейской войны тратили половину всех государственных расходов. К 1980 году эта доля уменьшилась до четверти. Больше всего от этого выиграли здравоохранение и образование; в Великобритании доля расходов на образование в те годы возросла вдвое[1478]. С тех пор в связи со старением населения расходы на медицину и пенсии продолжали расти. Несмотря на общую мировую тенденцию, у каждой страны остаются свои особенности. В зависимости от национальных приоритетов и систем обеспечения, одни группы населения выигрывают от государственных расходов на общество больше, чем другие. Если говорить о богатых странах, то Соединенные Штаты тратят непропорционально много на здравоохранение, однако выделяют лишь крохи на пособия малоимущим. В Дании и Швеции пожилые, люди с ограниченными возможностями и семьи с маленькими детьми получают в пять раз больше средств, чем те же группы в Соединенных Штатах или Испании. Государственные пенсии – главная статья расходов в Италии, Франции и Австрии (12–14 % ВВП), а в Австралии, Ирландии и Исландии на них приходится меньше 4 %. Те, кто нуждается в социальном жилье, найдут его скорее в Канаде, нежели в США[1479].

Давайте теперь обратимся от социальных расходов к некоторым другим сферам, через которые государство влияет на то, как люди потребляют. Речь идет о питании, отдыхе и культуре. В армии учат воевать, в школе – считать, но они также формируют вкусы людей и их досуг. В 2005 году в составе вооруженных сил Америки насчитывалось 1,4 миллиона человек. Сегодня их культурно-оздоровительные центры предлагают буквально все – начиная с езды на лошадях и катания на лодках и заканчивая автомойками и услугами для организации путешествий. Больше половины жен военных пользуются фитнес-центрами, принадлежащими вооруженным силам. И именно они реализуют крупнейшую в Америке программу содействия по уходу за детьми[1480]. Бывали случаи, когда армия революционизировала национальные блюда и идентичность. В Японии в период между двумя войнами диетологи были убеждены, что алиментарный полиневрит – серьезное заболевание центральной нервной системы – вызван нехваткой белка. Это было в корне неверно – на самом деле не хватало витамина В₁, однако это заблуждение имело далекоидущие последствия. В армейских столовых начали подавать гамбургеры и пончики, а также использовать карри и китайскую технику обжаривания стир-фрай, чтобы хоть как-то улучшить дешевую пищу; впервые блюда с карри появились в ресторане Nakamuraya в Токио в 1920-е – их ввел в употребление индийский революционер Раш Бехари Бозе (Rash Behari Bose), эмигрировавший в Японию. После войны военачальники и диетологи передали свои мультикультурные рецепты ресторанам и корпоративным столовым. В результате возникли японское карри, пончики с горчицей и другие чудеса кухни фьюжен. Именно с подачи армии в питании японцев произошли кардинальные изменения[1481].

А вот на родине пончика различные влияния на себе испытали школьники. В 1930-е социальные реформаторы по обе стороны Атлантики взялись за школьный обед как за способ воспитания ответственных граждан[1482]. В Соединенных Штатах к тому же это была отличная возможность использовать излишки некоторых продуктов питания. К моменту начала войны государство уже занималось обслуживанием обедов в школах по программе «Нового курса». К 1942 году Ведомство по реализации продуктовых излишков поставляло детям 5 миллионов фунтов продуктов. В 1946 году была принята Национальная программа школьного обеда. Школьные обеды имели целую армию защитников. Ведь они превращали слабых детей в здоровых и сильных граждан. Они давали диетологам возможность применить свои знания. И они обещали привить детям американский образ жизни: профсоюзы поддерживали программу под лозунгом «Дети едят – демократия торжествует». И самое главное – программа позволяла фермерам избавиться от своих продуктовых излишков. Неудивительно, что программа была предложена Министерством сельского хозяйства. Предоставление субсидий сельскому хозяйству было представлено как служение молодому поколению нации. На практике объединение двух задач оказалось проблематичным. Ведь фрукты и овощи можно собирать только в определенный период года. Некоторые школы были неделями переполнены яблоками, и их было так много, что дети не всегда могли их съесть. Некоторые в итоге выбрасывали их в туалет. Фермерское лобби также смотрело на детей как на безальтернативных потребителей продуктов, требующих сбыта. Это, может, и сработало бы в долгосрочной перспективе, однако в краткосрочной нередко с треском проваливалось. В Мэриленде дети отказывались есть излишние грейпфруты и вместо этого играли ими в мяч[1483].

К 1970 году программа школьных обедов стоила $2 миллиарда. Родители платили половину, однако федеральному правительству и штатам по-прежнему приходилось оплачивать вторую. Потом при Ричарде Никсоне приоритеты изменились. Вместо того чтобы стремиться накормить всех здоровой пищей, теперь решили в первую очередь накормить детей из малоимущих семей. К 1972 году 8 миллионов детей обедали бесплатно. Однако стоило школьным обедам стать обедами «для бедных», дети из обеспеченных семей, которые платили, стали от них отказываться, и у местных властей пропала мотивация вносить свой вклад. Школы уволили диетологов и начали сотрудничать с частными поставщиками. К тому моменту, когда администрация Рейгана отменила федеральное финансирование программы и отнесла кетчуп в разряд овощей в 1981 году, главный ущерб школьникам уже был причинен. Картошка фри, газировка и сладости стали новым обедом американских школьников. На смену яблокам и морковке пришли молочные коктейли и чизбургеры, обогащенные витаминами – чтобы соответствовать рекомендациям по правильному питанию. Было бы слишком наивно обвинять в ожирении населения школьные обеды – итальянские школьники тоже стали упитаннее, несмотря на средиземноморский ланч. Но так же глупо отрицать, что подобное школьное питание привило целому поколению американцев неправильные пищевые привычки – пристрастие к пище с высоким содержанием жира и сахара. Вот вам пример, когда перераспределение ничтожно малой доли государственного потребления – 0,1 % – привело к несоразмерным и долгоиграющим последствиям для частного потребления и всех связанных с ним частных и государственных затрат.

Ранее мы уже говорили о том, что потребители становились все более активными, особенно во второй половине ХХ века. Досуг серьезно выигрывал как от развития рыночных отношений, так и от поддержки государства. В Соединенных Штатах культ прогулочных поездок на автомобилях и отдыха на природе не возник бы без обширной системы государственных парков. В 1955 году государственные парки располагали общей площадью 5 миллионов акров и привлекли свыше 200 миллионов посетителей. В период между 1948 и 1955 годами число общественных бассейнов увеличилось почти в два раза. Американские дети бросали мячи на 15 000 площадок для бейсбола и софтбола. Конечно, не все из перечисленного было бесплатным. Правительство строило бассейны, однако семьи должны были платить за пользование. Государство также облагало налогом спортивные товары. Несмотря на подобные противоречия, рост государственных трат на развлечения и отдых нации был внушительным, хотя и несколько отставал от феноменального роста доходов 1940–1960-х[1484].

В 1960-е и 1970-е фитнес-волна достигла берегов Европы и Японии. Культ физических упражнений был важным элементом национализма XIX века. В период между двумя войнами фашисты, социалисты и консерваторы тоже твердили о необходимости гимнастики. Во Франции бассейны и спортивные площадки были наследством недолгой жизни левого Народного Фронта (1936–1938). Однако в общем и целом до 1960-х спортивных объектов было довольно мало. В Финляндии, к примеру, в 1930 году было всего лишь 1600 спортивных сооружений. А к 1970 году их стало в десять раз больше. Большинством из них владели местные власти[1485]. Правительства всех развитых стран внезапно открыли «спорт для всех»: для молодых, пожилых и многочисленных граждан среднего возраста. В Германии открылись дорожки для оздоровительного бега, в Швеции построили коммунальные дома отдыха – например, в спальном районе Стокгольма Халлонберген открылся комплекс с сауной, фитнес-центром и тиром[1486]. Во Франции в 1978 году был даже учрежден специальный департамент, целью которого была популяризация «спорта для всех». Зерна упали в благодатную почву. В 1967 году каждый седьмой француз занимался спортом. Спустя 20 лет – каждый второй[1487]. К 1995 году японское правительство тратило ежегодно почти 1 % своего бюджета на спорт; половина всех спортивных объектов принадлежала государству, не считая школ. В Южной Корее в 1990-е государственные спортивные комплексы появлялись то тут, то там и числом намного превосходили частные объекты. Без подобной государственной поддержки спорта и отдыха бум модной спортивной обуви и одежды, случившийся после 1960-х, был бы немыслимым[1488].

В 1991 году премьер-министр Киити Миядзава обещал превратить Японию в «сверхдержаву досуга» (seikatsu taikoku). Правительство Японии уже давно интересовалось досугом своих граждан. Еще в 1912 году оно сделалось туристическим агентством для иностранцев, привлекая драгоценную иностранную валюту. Министерство путей сообщения было особенно заинтересовано в развитии внутреннего туризма в годы между двумя войнами. А в 1970-х внимание к досугу возросло в разы. Если Япония хочет догнать Запад, говорили чиновники, японцев нужно научить быть более активными, проводить свободное время так, как его проводят на Западе. Медленной чайной церемонии было уже недостаточно. В отличие от Запада, японское государство превратило право на отдых в функцию правительства. Досуг не был частным делом. В 1972 году Министерство международной торговли и промышленности основало Отраслевое бюро по развитию досуга. Пик государственной поддержки пришелся на 1986 год, когда вышел закон, гарантирующий субсидии и ссуды под низкие проценты для морских курортов и гольф-клубов[1489].

Нигде правительства не пытались так интенсивно управлять досугом своих граждан, как в странах социалистического лагеря. И именно в этих странах они потерпели полное фиаско. Несоответствие между утопией и реальностью было особенно заметно в Советском Союзе. «Свободное время», напоминал Брежнев русским в 1972 году, не должно стать временем, свободным от ответственности перед обществом. Социализм подарил раннебуржуазным идеалам «рационального отдыха» вторую жизнь. «Дома культуры» должны были развить у советских граждан достойный вкус и приучить их к достойным видам деятельности. К 1930-м в СССР насчитывалось свыше 100 000 таких ДК. Спустя сорок лет многие из них опустели. Одно исследование 8 городов в Советской России, проведенное в начале 1980-х, показывает, что не более 5 % всех занятий различными хобби были коллективными. В Смоленске дома культуры регулярно посещало не более одного взрослого жителя из пятнадцати. Некоторые дома пытались выжить, объединяя социалистическое образование и музыку диско; в одном таком ленинградском ДК даже предлагали курсы брейк-данса. Однако мало кто из молодежи повелся на эти уловки. В Воронеже в 1982 году они просто танцевали перед проектором, бойкотируя образовательную часть вечера. Уход от организованной социалистической культуры наблюдался еще до начала перестройки. В Венгрии проверка 1967 года обнаружила, что почти ни в одном доме культуры не отмечают государственный праздник Восьмое марта. В большинстве из них люди смотрели кино и пили пиво. Другие ДК вообще были закрыты. А поляки в 1970-е вообще бойкотировали свои дома культуры[1490].

Вместо того чтобы превратиться в школы жизни социалистического общества, дома культуры деградировали до уровня прибежищ коллекционеров марок и маленьких детей, которым некуда было пойти. Во время «холодной войны» – годы напряженной идеологической борьбы – на Западе видели в упадке домов культуры признак превосходства коммерческого досуга над коллективным. Однако в качестве альтернативы многие молодые люди из социалистического лагеря не всегда выбирали дискотеки и другие продукты капиталистической «культурной индустрии». В 1977 году в Айзенахе в ГДР молодежь проводила больше времени в саду или за выполнением домашних заданий, нежели перед телевизором. Тут скорее наблюдалось желание уединиться, оградить свою частную жизнь от общественной. Одно официальное исследование Института по делам молодежи показало, что даже самые патриотичные ученики и молодые рабочие тратят меньше двух часов в месяц на мероприятия Союза немецкой молодежи (Freie Deutsche Jugend). Большинство хотело просто отдыхать, слушать музыку и проводить время с друзьями[1491]. По иронии судьбы, стремление социализма к коллективной культуре в итоге привело к противоположному результату: люди начали относиться к досугу как к чему-то личному.

Сегодня государство играет серьезную роль в культурном потреблении и развитии частных предпочтений по обе стороны бывшего «железного занавеса». Театры, опера, музеи и библиотеки – лишь немногим из них удается выжить без государственной поддержки. В Германии на каждого посетителя государственного театра правительство тратит € 87[1492]. Сколько людей захотели бы посмотреть Шиллера или Брехта, если бы им пришлось заплатить полную стоимость? В Соединенных Штатах, надо признать, прямые расходы государства на искусство существенно меньше, однако это не значит, что тут его роль можно полностью игнорировать. Значительная часть частных и корпоративных спонсорских вложений в искусство осуществляется благодаря льготам по уплате налогов, являющимся косвенной государственной поддержкой. В Португалии частный Фонд Галуста Гюльбенкяна тратит ни много ни мало 40 % своего бюджета на развитие культуры, однако это скорее исключение, нежели правило. Практически везде в Европе власть – главный меценат. То, что правительство продолжает вкладывать средства в развитие вкуса своих граждан, в их заинтересованность искусством, музыкой, литературой и театром, заслуживает особого внимания, так как совершенно противоречит ожиданиям в эпоху культурного релятивизма, подразумевающего унификацию вкусов, и неолиберализма, который отводит ведущую роль рынкам и личному выбору. У тех, кто любит Шекспира или Верди, свое собственное государство благоденствия. То же самое можно сказать и о людях искусства: в Швеции, например, 16 % всего бюджета на культуру идет им напрямую. В 1980-е и 1990-е правительства начали стучаться в двери корпораций и заставлять их больше инвестировать в культуру. В итоге в эти неолиберальные десятилетия государство не самоустранилось, а передало средства на финансирование культуры более или менее автономным художественным советам и фондам.

Таковы общие наблюдения. Выявить конкретную роль отдельных государств сложнее. В Европе, которую, казалось бы, формирует общая культура, не найдется и двух стран, которые, осуществляя поддержку, понимали бы под словом «культура» одно и то же. За проблемами определения кроются фундаментальные различия в национальных вкусах и политических приоритетах. Например, Дания включает в сферу культуры спорт и библиотеки; в Венгрии к культуре относятся религиозные мероприятия. Для Германии культура – это прежде всего исполнительские виды искусства, а для Италии – объекты культурного наследия. В некоторых странах телезрители покупают лицензию на просмотр телевизора, в других за это платит государство. В Нидерландах в начале 2000-х государственные траты на культуру выросли на треть, но частично это объяснялось тем, что была отменена плата за лицензию. Поддержка культуры во многих странах распределяется между разными министерствами, местными и центральными властями. В Италии, по оценкам Европейского парламента в 2006 году, данные по вопросам поддержки культурной сферы «до сих пор собираются нерегулярно»[1493].

В связи со всем этим сравнивать довольно трудно. Очевидно лишь то, что все у всех по-разному. Поддержка культуры со стороны государства составляет 0,2 % ВВП в Ирландии, но 1,9 % в Эстонии; в Бельгии, Австрии и Скандинавских странах – чуть меньше 1 %; в Германии и Португалии лишь 0,4 %. Если в каких-то странах культурная сфера по каким-то причинам дешевле или более развита, это не означает, что люди автоматически больше ее потребляют. И все же стоит отметить следующую закономерность: больше людей ходит в театры, на концерты и танцевальные представления в тех странах, где государство ведет себя более щедро, а именно в Скандинавских странах и Эстонии. В Германии показатели посещаемости тоже выше средних, хотя там правительство тратит меньше, однако то, что оно тратит, идет преимущественно на исполнительские виды искусства[1494].

Социологи не подчеркивали влияние класса и уровня образования на вкусы и предпочтения людей. Однако, по-видимому, не менее важно, какие вкусы и занятия предпочитают поощрять государства. Возможно, не случайно в Италии – на родине бельканто – люди сегодня редко ходят в театр или на концерт; дело в том, что исполнительским видам искусства перепадают лишь крохи, которые остаются после вложений в культурное наследие. Можно, конечно, сказать, что все страны разные и каждая выбирает просто то сочетание частного и общественного потребления, которое ей больше по душе. Семьи в Великобритании и Германии тратят на культурные мероприятия больше среднего, в то время как их правительства довольно скупы по европейским стандартам. Однако в большинстве случаев мы сталкиваемся скорее с симбиозом: люди больше тратят на культурные мероприятия там, где правительства поступают так же. Датчане, финны и австрийцы тратят из семейного бюджета на культуру почти в два раза больше, чем итальянцы, испанцы и португальцы[1495]. Эту статистику можно использовать в качестве хорошей иллюстрации того, как государственное потребление влияет на частное: там, где власть высоко ценит культурную сферу, то же самое можно сказать и о гражданах – по крайней мере в демократических сообществах.

Начиная с середины ХХ века рост частного потребления сопровождался стремительным увеличением государственного потребления. Увеличение выбора на рынке совпало с увеличением числа школ, больниц и социальных пособий от государства. К концу столетия встал серьезный вопрос: насколько государственные услуги должны соответствовать критериям широкого выбора, предлагаемого рынком? Почему к пациенту в государственной поликлинике должны относиться иначе, чем к человеку, который платит за какую-либо другую услугу? Разве оба они не потребители?

Проблема реформирования системы социального обеспечения занимала многие развитые страны, однако особым усердием в этом вопросе отличилось Соединенное Королевство в самом конце 1990-х. Тони Блэр сделал «ориентирование на потребителя» в сфере государственных услуг главной целью своего «новолейбористского» правительства. «Открытые и конкурентоспособные рынки, – говорилось в официальном сообщении правительства, – лучшая гарантия удачной сделки для потребителя»[1496]. И не только возле кассового аппарата. «Я считаю, – говорил Блэр, – люди хотят больше выбора во всех видах услуг, в том числе и в государственных услугах». С этой точки зрения, новый лейборизм был всего лишь реакцией на изменения в обществе. Британия изменилась до неузнаваемости с тех времен, когда государство всеобщего благоденствия только-только зарождалось. Благодаря изобилию возникло общество потребителей, которые требовали индивидуального подхода. Государству нужно было меняться соответствующим образом. Средние классы уже умели действовать в обход системы, минуя очереди или вообще отказываясь от того, что предлагает государство. Если дать бедным слоям населения право выбирать между разными поставщиками услуг, они получат такие же преимущества. А это заставит государственные больницы и школы повышать ставки. Некоторые левые были шокированы подобными заявлениями. От большего выбора в сфере государственных услуг, говорили они, все равно выиграют лишь те, кому и так хорошо. Это все равно что потакать эгоистичному индивидуализму в ущерб справедливости и солидарности. С этой точки зрения, чем больше в человеке потребителя, тем меньше в нем гражданина[1497].

Подобные политические споры были крайне актуальны в то время. Для правительства Блэра переориентация государственных услуг на потребителя, говоря официальным языком, была способом решить проблему с имиджем партии. Новый лейборизм позволил открыть краны государственных расходов. Очереди в поликлиники стали короче, докторов и медсестер стало больше. Статистика показывала, что меньше людей стали умирать от сердечных заболеваний. Однако опрос за опросом показывали, что британцы были крайне пессимистичны, даже циничны, когда комментировали работу правительства. У государственных услуг была плохая репутация – на них поступало свыше миллиона жалоб в год, и мало кто верил, что государство сможет как-то исправить ситуацию[1498]. Правительство словно решило воспользоваться руководством по обслуживанию покупателей: широкий ассортимент сделает клиента более довольным, и в итоге новый лейборизм получит то признание, которого заслуживает. Попытка «ориентироваться на потребителя» была связана и с дефицитом легитимности. В партию вступало все меньше людей, да и явка на выборах падала. Каким авторитетом обладает правительство, если 40 % избирателей предпочитают не ходить на выборы? Одним из ответов на эту проблему стало то, что партии тоже начали реагировать на изобилие, обращаясь к гражданам как к потребителям; и как это часто бывает, таков был особый “островной” взгляд Великобритании, почему-то игнорировавшей тот факт, что в Германии, Испании и других развитых странах явка на выборы была высокой. Понятны и причины того, почему многих левых встревожило увеличение выбора. Реформы Блэра строились на «Хартии граждан», которая была принята консерваторами в 1991 году: «третий путь» казался скользким путем в дебри неолиберализма.

Однако в исторической перспективе обе точки зрения мало помогают разобраться в ситуации. Все дело в двух ключевых заблуждениях. Во-первых, последовательность событий. Потребитель не был порождением послевоенного изобилия – к этому времени он уже достиг зрелости. Во-вторых, понимание сути потребителя. Ведь выбор – лишь одна из составляющих его портрета. Социальная справедливость и демократические права не менее важны для него. Именно все это вместе позволило потребителю оказаться в центре общественной жизни в 1900-х. В Великобритании потребитель, который отстаивал свое право покупать дешевые товары в 1906 году, в не меньшей степени был озабочен хлебом для бедных и ответственностью демократии. В начале ХХ века в Америке прогрессивисты боролись с монополиями и мошенниками не только потому, что те причиняли людям вред («ущерб потребителю»), но и потому, что они отравляли общественную жизнь. В тот же период в Париже, Вене и Берлине лиги покупателей считали, что их деятельность должна также повышать благосостояние рабочих и продавцов. Идея, состоящая в том, что гражданин и потребитель являются противоположностями или даже исключают друг друга, просто-напросто была бы не понята этими первыми поколениями потребителей, так же как и представление о том, что возможность выбирать из нескольких вариантов касается лишь личной удовлетворенности[1499].

Также неверно считать, что правительства обратили свой взор на потребителя лишь в связи с неизбежными последствиями изобилия. Отношения власти и потребителей имеют долгую историю. Апофеозом этих отношений можно считать послание Дж. Кеннеди Конгрессу о защите интересов потребителей в марте 1962 года в Вашингтоне. Тогда Кеннеди заложил основу для четырех базовых прав потребителей: права на безопасность, права на информацию, права на выбор и права быть услышанным. Эти четыре права стали основой защиты потребителей во всем мире, и дата, когда Кеннеди ввел «Билль о потребителях» – 15 марта, – ежегодно отмечается как Всемирный день защиты потребителей. Эти четыре пункта сейчас так часто цитируют, что они уже практически не привлекают внимания. Поэтому стоит обратиться еще раз к самой речи, чтобы полностью уяснить смысл всего сказанного. «Термин «потребители», в сущности, – начал Кеннеди, – включает всех нас». Потребители – крупнейшая группа в экономике, говорил он. Но при этом они являются группой, «чей голос часто остается неуслышанным». Американцам еще никогда не жилось так хорошо. Однако вместе с тем они столкнулись и с трудностями – новыми, сложными продуктами и «все более равнодушным маркетингом»; девяносто процентов рецептов, заметил он, выдаются на лекарства, которые были неизвестны 20 лет назад. Реклама использует «высокоразвитое искусство убеждения». Чтобы оценить стоимость, безопасность и качество товара, «домохозяйка должна быть электриком, механиком, химиком, токсикологом, врачом-диетологом и математиком». И даже если она обладает всеми этими компетенциями, существенная информация от нее скрывается. Призыв Кеннеди к защите прав потребителей был больше чем просто попыткой устранить несовершенства рынка. Правительство, говорил он, тоже «несет ответственность перед потребителями». «Почти все» его программы «напрямую или косвенно касались потребителей», начиная с реформы здравоохранения и общественного транспорта и заканчивая парками и электричеством.

Кеннеди произнес свою речь на пике изобилия, царившего в обществе, однако она была продолжением прогрессивных традиций, зародившихся в суровые 1930-е и 1890-е, для которых было характерно неравенство. Борьба против монополий, подозрительных лекарств и опасных продуктов, призыв к «правдивости при кредитовании» и «правдивости упаковки» – этим занимались еще первые активисты и критики. Однако Кеннеди не только усилил существующие законы, но и возложил на правительство новые обязанности, включающие обеспечение дешевого жилья для «малообеспеченных семей», более безопасного транспорта и доступной и качественной поставки газа. Выбор значил для него больше, чем просто возможность индивидуумов свободно совершать покупки на рынке. Права потребителей должны были повысить уровень жизни всего народа. Они были частью той демократической философии, которая признает, как сказал Кеннеди в заключение, что «мы разделяем обязательства по защите общих интересов»[1500].

Европейцы с их разрухой после войны и голодом наверняка подивились бы словам Кеннеди о 6000 единиц продуктов питания в американском супермаркете. И все же в потребительской политике ветер повсюду дул примерно в одном и том же социально-либеральном направлении. И богатым, и бедным обещали не только возможность выбора, но и гарантию, что их не обворуют. Вырисовывался консенсус – сочетание конкурентоспособных рынков и защиты потребителей. Главное отличие стран заключалось в том, каким образом им удавалось найти баланс между первым и вторым и кто осуществлял защиту. Британия тяготела к рыночным механизмам и доверяла защиту средствам информации. Правительство довольствовалось ролью наблюдающего, в то время как Ассоциация потребителей следила за выполнением трех принципов Кеннеди (выбор, безопасность и информация). Независимое издание «Which?», занимающееся защитой потребителей, начало проводить тесты различных товаров в 1957 году. Спустя 10 лет у журнала было уже более полумиллиона подписчиков. Национальный совет потребителей, финансируемый правительством, был основан лишь в 1975 году. В странах с активным вмешательством государства в экономику и жизнь общества тестирование продуктов организовывало скорее правительство, нежели другие институты. В Дании правительственный Внутренний экономический совет проверял товары и работал с жалобами потребителей. В Швеции в 1957 году появились Национальный совет потребителя (Statens konsumentråd) и Национальный институт потребителя (Statens institut för konsument-frågor), а также было создано антимонопольное законодательство. В Скандинавских странах государство признало потребителей не просто из милости, а потому что оно хотело сотрудничать с ними в вопросах рационального планирования. Государство хотело не только защищать потребителей, но и направлять их. Их предстояло научить наиболее эффективно использовать ограниченные ресурсы, чтобы повысить производительность в стране.

Франция постаралась преуспеть на обоих фронтах – тут активная роль была как у государства, так и у разнообразных ассоциаций и объединений. Наряду с двумя главными институтами (тестирующей организацией UFC-Que Choisir и ассоциацией потребителей CLCV/Consommation logement et cadre de vie) к 1980-м годам существовали семь женских и семейных групп по защите потребителей, шесть ассоциаций с синдикалистскими идеями общей собственности и ряд групп по защите прав квартиросъемщиков и других групп. То был переполненный рынок с огромным количеством голосов, которые звучали от имени потребителя. А в 1970-е и 1980-е и власть подключилась к активной защите потребителя. К потребителям, сказал в 1972 году Валери Жискар д’Эстен, министр финансов Франции, относятся как к «молчаливым дополнениям», а не как к главным действующим лицам, которыми они на самом деле являются. Спустя четыре года, уже став президентом, он ввел пост Государственного секретаря по вопросам потребления и назначил на него Кристин Скривенер (Christiane Scrivener) – выпускницу Гарвардской школы бизнеса, которую в прессе начали называть не иначе как «Мадам Потребление». Чтобы не отставать от них, социалисты при Франсуа Миттеране учредили в 1981 году целое министерство по делам потребления. А спустя год приняли закон, по которому представители потребителей получали места в советах национализированных предприятий[1501].

Добиться прогресса в глобальном масштабе оказалось сложнее. В теории потребители были главными гражданами мира, получателями товаров здесь и там. Казалось, начавшееся с 1960 года возрождение глобализации должно было выдвинуть их на передний план международной политики. Первые шаги были вдохновляющими. В 1960 году в Гааге семнадцать национальных ассоциаций основали Международную организацию потребительских союзов (International Organization of Consumer Unions, сокр. IOCU), предшественника Международной ассоциации потребителей. В 1970-х и 1980-х общественные движения потребителей появились в Индии, Сингапуре и Малайзии. Опираясь на них, IOCU попросила у ООН права защищать интересы потребителей по всему миру. Однако вместе с распространением движения все яснее становились идеологические различия между Севером и Югом. Отчасти это было связано с разницей в материальном положении. Защищать потребителей в богатой Америке – это одно, а делать то же самое в развивающейся Малайзии – совсем другое. Во втором случае главной задачей было гарантировать доступ к еде и жилищу, чистой воде, образованию и товарам первой необходимости. Возможность выбирать из нескольких вариантов – это для богатых. Анвар Фазал, региональный президент IOCU в Азии, вообще вычеркнул выбор из списка потребительских прав[1502].

Развивающиеся страны Юга внесли свои коррективы в крайне амбициозную программу IOCU. В ее Хартии, принятой в 1978 году, центральное место заняли борьба с бедностью и защита окружающей среды. Право потреблять уравновешивалось социальной и экологической ответственностью, которая сопутствовала потреблению. В богатых северных странах потребовались свои активисты, чтобы реализовать эти призывы. Ральф Нейдер, который стал знаменитостью в Соединенных Штатах в конце 1960-х благодаря своим расследованиям, выявлявшим опасность некоторых марок автомобилей и злоупотребления корпораций, активно выступал за переход от беспорядочного потребления к осознанному. Принятые ООН «Руководящие принципы для защиты интересов потребителей» (1985) могут служить доказательством того, что на тот момент потребители появились в коридорах международной политики. Принципы Кеннеди переросли в международный билль о правах потребителя с акцентом на важности справедливого, равноправного и устойчивого развития. Во всем мире – от Финляндии до Бразилии – на принципы ООН стали опираться при создании законодательства по защите прав потребителей[1503].

Однако рождение принципов не было простым и предвещало возникновение ряда проблем. Ведя активную борьбу по защите потребителей на родной земле, Соединенные Штаты в корне меняли свое поведение за рубежом. Американские компании протестовали против вмешательства в их иностранные рынки. Когда Генеральная Ассамблея ООН голосовала за международный список небезопасных, запрещенных продуктов, Соединенные Штаты проголосовали против. Американская делегация боролась против принципов 1985 года изо всех сил, но не имея возможности отменить их принятие, постаралась сделать так, чтобы они как можно меньше напоминали те, которые действовали в США.

А в Вашингтоне активисты по защите прав потребителей и «рейдеры Нейдера» спровоцировали настоящую бурю в ответ на вышедшие постановления. Послевоенная политика в отношении потребления, которую ассоциировали с биллем Кеннеди, уравновешивала частный выбор со стремлением к лучшей жизни для всех. Администрация Рейгана порвала с этой установкой. На повестке дня остался лишь частный выбор. Политика решила ориентироваться на бизнес – главное, чтобы там все было в порядке. Конгресс приказал Федеральной торговой комиссии приостановить исследования детской рекламы на телевидении и другие подобные проекты. Комиссия по безопасности потребительских продуктов с трудом выстояла против попыток ее распустить, но теперь она сосредоточилась в основном на рекомендательных стандартах.

На международной арене все теперь обратились к либерализации торговли. В тот самый момент, когда движение потребителей достигло коридоров глобальной политики, эта политика скрылась за дверями кабинетов, так как в 1986 году начался Уругвайский раунд торговых переговоров. Он продлился целое десятилетие, и в результате в 1995 году родилась Всемирная торговая организация. В странах с низким и средним доходом торговые тарифы упали с 39 % в начале 1980-х до 13 % к 2000 году[1504]. Потребители, возможно, и выиграли в результате более свободного передвижения товаров, однако их явно не приглашали за стол переговоров. Что еще хуже, свободная торговля привела к серьезным разногласиям между теми, кто считал ее «лучшим другом потребителей», и активистами из бедных стран, которые были убеждены, что она грубо попирает социальную справедливость и местное развитие.

Движение в сторону выбора было навязано сверху, его финансировали создатели неолиберального «Вашингтонского консенсуса». Но не менее интересной была другая динамика, которая шла снизу вверх. Ее инициаторами не были ни юристы, ни экономисты, ни бизнесмены, и она не имела отношения к использованию волшебной палочки рынка в других странах. «Зачинщиками» этого движения были простые люди, которые хотели, чтобы их услышали как пользователей государственных услуг. Сегодня над государством всеобщего благосостояния нередко посмеиваются, называя его «государством-нянькой», от которого Тэтчер и Рейган освободили униженных граждан своих стран. Однако не все в этой системе навязывалось и сопротивлялось любым изменениям. У государственных услуг тоже был свой ассортимент и возможности выбора. Вначале определенный выбор предоставлялся по усмотрению чиновников и поставщиков услуг. В конце концов получатели начали самостоятельно заявлять о своих правах.

Главной ареной борьбы было государственное жилье. В Великобритании первые возможности выбирать были предоставлены властью, когда в 1930-е началась масштабная расчистка трущоб. Кому решать, какого цвета должны быть занавески в новых квартирах: правительству или жильцу? Руководителем застройки в Лидсе был Р.А.Х. Левитт, профессиональный архитектор, который, вдохновившись Карл-Маркс-Хофом в Вене, решил и в Англии построить многоэтажные дома. В результате появился восьмиэтажный комплекс Куорри Хилл. Левитт не обращал внимания на тех, кто кричал о необходимости единообразия. «Конечно, у жильца не всегда хороший вкус, – говорил он, – и иногда ему нужен опытный советчик, однако будет ретроградным поступком отнимать у него хотя бы эту скромную возможность выразить свою индивидуальность». Контроль в вопросах государственного жилья необходим, «однако он должен иметь свои границы… в конце концов, мы вроде до сих пор гордимся тем, что живем в демократической стране»[1505]. После войны, несмотря на меры строгой экономии и нехватку топлива, власти Манчестера предлагали жильцам на выбор газовую или электрическую плиту, когда те въезжали в новую муниципальную квартиру. Однако даже у этого выбора имелись свои границы: будущим семьям приходилось мириться с решением самых первых жильцов[1506].

К концу 1950-х подобных предложений уже было недостаточно. Жильцы начали жаловаться на местные власти, обвиняя их в высокомерии, равнодушии и халатности. Первое поколение жителей муниципальных домов было благодарно властям хотя бы за то, что им предоставили возможность навсегда покинуть трущобы. Но теперь, когда трущобы больше не были нормой, жильцы стали более требовательными. Такая смена в настроениях случилась по двум причинам – одна материального, другая культурного характера. Скромные бюджеты и неэффективное планирование вынуждали города вроде Манчестера строить квартиры наспех. Лейбористы обещали жителям чуть ли не Новый Иерусалим. Но когда будущие жильцы открывали двери своего нового дома, они нередко обнаруживали там лишь сырость и плесень. В Бесвике в Манчестере в одном из муниципальных домов даже выпадали окна, потому что оконные крепления были слишком слабыми.

Не менее важную роль сыграл тот факт, что вместе с ростом доходов люди начали желать большего. Дом – его удобства, вещи в нем и общение, которое оказывалось возможным благодаря ему, – стал воплощением мечты. В 1950-х траты на товары для дома выросли в два раза. К началу 1960-х многие жители получили право переносить стены в квартирах по своему усмотрению. В своем официальном докладе Министерство жилищного строительства признало необходимость обеспечения большей добросовестности строителей и возможности выбирать. Жильцы хотели, чтобы с ними обращались честно и чтобы они имели право жаловаться[1507]. Однако в докладе не давалось ответа на щекотливый вопрос компенсации. В конце концов, жителям муниципальных домов, в отличие от частных квартиросъемщиков, не предоставлялась возможность переехать в другой дом, если им что-то не нравилось. Для консерваторов такое различие было очевидным и правильным. «В свободной стране, – подчеркивалось в программе консерваторов 1963 года, посвященной жилищной политике, – гражданин должен быть готов платить за свое жилье, если у него есть средства. Если у него нет этой возможности, то и выбора у него тоже нет»[1508]. Такие речи вряд ли могли успокоить обитателей муниципального жилья, которым приходилось мириться с повышением арендной платы и при этом ждать ремонта. К концу десятилетия многие из них умудрились привлечь муниципалитеты к суду. Другие участвовали в маршах протеста и вступали в товарищества жильцов. Возможно, бедные люди и зависят от государства. Тем не менее, как заявляло одно из товариществ, у них должно быть «неоспоримое право» на принятие решений, касающихся их повседневной жизни, домов и сообщества[1509]. В своем двустороннем плане 1979 года, который заключался в предоставлении «права покупать недвижимость» и принятии «Хартии квартиросъемщиков» для тех, кто покупать не хочет, Тэтчер отлично использовала ту первую волну недовольства. Но вовсе не она ее создала[1510].

Вторым по мощности движением было движение за права пациентов, и тут получатели услуг тоже начали громче заявлять о своих потребностях профессиональным экспертам и властям. Хотя медицинские услуги предоставлялись целым рядом государственных, частных и благотворительных органов, вопросы выбора и голоса во всех них были примерно на таком же уровне, как и в госсекторе. К началу 1970-х термин «пользователь медицинских услуг» (англ. health consumer) прочно вошел в политический лексикон. Как и в случае с жильцами, превращение пациентов в потребителей началось не с неоклассической экономики, а с критики власти и возрождения волюнтаризма. Группы пациентов заново открывали для себя взаимопомощь. Этот процесс начался еще в 1930-е годы в Соединенных Штатах с созданием «Анонимных алкоголиков» и ростом интереса к гомеопатии. Однако настоящий бум случился после Второй мировой войны – в Великобритании, например, в эти годы появились организации MIND, Национальное общество пациентов, страдающих церебральным параличом (National Spastics Society), Группа больных мышечной дистрофией, Ассоциация пациентов и ряд других групп взаимопомощи[1511].

Однако между группами пациентов и товариществами жильцов существовало одно существенное различие. В отличие от жилищного сектора, где никогда не хватало средств на то, чтобы залатать все дыры, в сфере здравоохранения еще никогда не было столько врачей и лекарств. Волюнтаризм возник как реакция на то, что критики называли «медицинско-промышленным комплексом» и его монополию на дорогое, возможное только по назначению врача лечение. Докторов обвиняли в том, что у них слишком узкая специализация, что они дистанцируются от пациентов и слишком сильно полагаются на лекарства, бесплатно распространяемые среди них фармацевтическими компаниями. Им следовало прекратить играть в Бога и прислушаться к своим пациентам. Наряду с прежними требованиями большей безопасности в медицине американские и британские активисты требовали соблюдения права на сохранение тайны, юридической защиты для тех, кто страдает психическими расстройствами, а также прекращения медицинских исследований без согласия пациентов; особенно возмущало то, что подобные исследования продолжали проводиться несмотря на законы, которые были приняты после зверств нацистов. Активисты также настаивали на том, чтобы лечение было более ориентировано на пациента. Все эти требования вышли на первый план как раз в тот момент, когда представители движения в защиту прав потребителей активно критиковали безответственный бизнес и правительство. Одним из первых отделений правозащитной организации Нейдера «Гражданский активист» была «Группа медицинских расследований» (Health Research Group). Одновременно Американский союз защиты гражданских свобод начал отстаивать права «потребителя медицинских услуг». Голос пациента присоединился к общему хору голосов граждан-потребителей.

Стоило однажды выпустить потребителя медицинских услуг на свободу, и его стало сложно контролировать – словно джинна, покинувшего волшебную лампу. Поначалу казалось, что активисты, отстаивающие права пациентов, одержали победу. В Англии и Уэльсе в 1973 году были учреждены Советы по здравоохранению. Они задумывались как организации, защищающие права потребителей и призванные помогать пациентам во всем, начиная с жалоб и составления более гибкого расписания приема и заканчивая улучшением больничной еды. В реальности большинство советов не решались даже пикнуть. И в ходе 1970-х пациенты оказались ограблены властями и бизнесом.

В Великобритании, где существовала государственная система здравоохранения, интерес правительства в группах взаимопомощи был как денежным, так и медицинским: более здоровые граждане и активные волонтеры могли решить денежные проблемы властей. «Все знают, что денег на здравоохранение будет выделяться все меньше и меньше», – говорил в 1976 году доктор Дэвид Оуэн, профессиональный невролог, ставший впоследствии министром здравоохранения от лейбористов. Люди должны понять, продолжал он, что «здоровье не предоставляется государственной системой здравоохранения, каждый сам несет ответственность за свое самочувствие». Нужно привлекать волонтеров к уходу за больными, пожилыми и, добавлял он, «бывшими пациентами психиатрических больниц»[1512]. Годом ранее Оуэн предоставил Ассоциации пациентов правительственный грант. Принципы взаимопомощи и волюнтаризма сначала были хорошо усвоены правительством, а потом использованы им. Возвращение к власти Консервативной партии в 1979 году только ускорило эти процессы. Чем больше Тэтчер и основные правительственные учреждения прославляли возможность выбора, тем больше решений принималось не самими пациентами, а от их имени. По иронии судьбы реформы закончились предоставлением новых полномочий докторам и менеджерам. Для активистов выбор изначально означал широкий идеал, включающий в себя и заботу о равноправном доступе к услугам и требование индивидуального подхода к каждому. Некоторые даже предлагали, чтобы пациенты в качестве налогоплательщиков принимали участие в надзоре за медицинскими учреждениями – в конце концов, это они платили за систему здравоохранения. К моменту, когда тори приняли «Хартию пациента» в 1991 году, статус потребителя медицинских услуг понизился до индивидуального заказчика на «псевдорынке»[1513].

Похожее сужение выбора произошло и в Соединенных Штатах, однако процесс был более быстрым, так как там отсутствовала развитая государственная система здравоохранения. Группы потребителей и пациентов – даже в лучшие времена не самые дружные союзники – были отодвинуты в сторону медицинским и фармацевтическим лобби. К 1990-м половина всех медицинских страховок американцев финансировалась через государственные налоги[1514]. Стремясь взять под контроль растущие расходы на «Медикэр», правительство подталкивало докторов к конкуренции друг с другом, а также активно поддерживало частные страховые медицинские организации. Так права пациентов превратились в коммерческое предприятие. Потребители хотели больше информации и больше выбора. Теперь они получали и первое, и второе в огромных количествах, если, конечно, могли за это заплатить. Тем, у кого не было медицинской страховки, тема выбора была безразлична. Даже в Скандинавии выбор просочился в систему социального обеспечения. В 2003 году в Дании пожилым людям было предоставлено право выбирать между частными и государственными учреждениями здравоохранения. Свобода выбирать, как философски выразилось Министерство финансов Дании, отражает демократический взгляд на природу человека: граждане, а не система, знают, что для них лучше всего[1515].

Жильцы и пациенты боролись за более теплые дома и более достойное обращение, однако это также свидетельствовало об изменениях политической атмосферы в западных демократиях в послевоенные годы. Поставщикам государственных услуг пришлось перестать относиться к гражданам как к объектам, заслуживающим их подачки, и начать видеть в них получателей услуг, пользователей, потребителей. Эта переориентация на потребителя подвергла испытанию саму суть отношений между государством и гражданином, между теми, кто управляет, и теми, кто позволяет собой управлять. Для чего вообще нужно государство, если не для людей? И кто защитит граждан от ошибок правительства? Ответ родился в Швеции: их защитит омбудсмен.

Должность омбудсмена была впервые учреждена в 1809 году. Изначально в его задачи входил надзор за чиновниками и контроль исполнения законов в соответствии с волей короля. Сильный государственный аппарат подчинялся воле закона. И лишь в ХХ веке омбудсмен превратился из блюстителя королевских интересов в защитника народа. Теперь он в первую очередь защищал гражданские права людей от вездесущего государства. Назначенный парламентом, он обладал правом рассматривать жалобы на решения судов. В 1950-х тысячи шведов писали жалобы по поводу судебных решений, административного беззакония и жестокости полиции. Шведское слово «омбудсмен» вскоре было на устах у всего мира. В Дании учредили должность омбудсмена в 1955 году. В Новой Зеландии – спустя семь лет. Оттуда эта должность пришла и в Соединенное Королевство в 1967 году. В 1980-х омбудсмены появились в Испании и Португалии после упразднения диктаторских режимов, а также в Польше и Венгрии после падения коммунизма. На момент написания этой книги в Великобритании имеются 24 омбудсмена, сфера полномочий которых простирается от рассмотрения жалоб на полицию и помощи потребителям, которых обманули со страховкой, до разрешения споров по футболу[1516].

Почему международная карьера омбудсмена сложилась так удачно? Одна из причин – это особая социально-демократическая атмосфера того периода. Омбудсмены помогли странам найти баланс между быстрорастущим государством и приверженностью рынку и демократии. Но это обычное объяснение. Вторая причина – возможно, не менее важная, чем первая, – связана с изменением поведения граждан. Если бы каждый мирился с несправедливостями, омбудсмену просто нечем было бы заниматься.

Существуют определенные доказательства того, что благодаря изобилию люди перестали бояться жаловаться – отчасти из-за повышения их требований к жизни, отчасти из-за того, что подавать жалобы стало легче и проще. В определенной степени это связано и с распространением клиентской поддержки в бизнесе, хотя стандарты здесь сильно разнятся. И все же достижения правительств тоже не стоит сбрасывать со счетов. На оживленном рынке недовольному покупателю намного легче найти замену разочаровавшему его продавцу. Однако если в городе всего одна водопроводная компания, он не сможет ее поменять. Финансируемые правительством бюро по разбору претензий потребителей и продвижение «альтернативных методов разрешения споров» позволили гражданам активнее высказывать свое мнение. Там, где сегодня существуют коллективные механизмы возмещения ущерба, потребители к ним прибегают; Испания и Португалия – отличный тому пример. В странах, где жертва ничего не может сделать без судебного постановления (как во Франции), или там, где разрешение конфликтов во внесудебном порядке затруднительно (как в Нидерландах), потребители к ним почти не прибегают. Португальская Ассоциация защиты потребителей – пример особенно удачной модели классовых действий; в свое время она возбудила иск против португальской компании Telecom от имени потребителей страны и выиграла дело, получив компенсацию в размере €120 миллионов. Похожая ситуация сложилась в Испании, где благодаря коллективным механизмам возмещения ущерба недовольные потребители ведут себя смелее – например, Ассоциация пользователей банков (ADICAE) обратилась в суд с жалобой на 101 банк по поручению 20 000 заявителей в связи с незаконными условиями ипотек[1517].

Технологии также упростили выражение недовольства. Теперь потребителям, которым их счет за электричество кажется неоправданно большим, требуется всего один клик, чтобы заявить о своем возмущении. Решение жаловаться потребители принимают отчасти в зависимости от своей веры в то, что их жалобы будут рассматриваться объективно. В этом плане ситуации в разных странах сильно разнятся. Институты и культура жалоб укрепляют друг друга. Возможно, нет ничего удивительно в том, что больше всего жалобщиков живет в странах с самыми сильными традициями омбудсменов, развитыми процедурами рассмотрения жалоб и верой в верховенство закона. В 2008 году каждый третий швед написал официальную жалобу, а также каждый четвертый датчанин, британец и немец. В Италии – даже не каждый десятый[1518]. Некоторые нашли творческий подход к жалобам. В Хельсинки в 2005 году впервые запел хор жалоб (Valituskuoro), в котором негодующие пели: «Ну почему мы всегда проигрываем в хоккее и на «Евровидении»?» Вскоре подобные хоры запели в Санкт-Петербурге, Мельбурне, Сингапуре и десятке других городов. В Гамбурге, например, поющие возмущались сложностью немецкой налоговой декларации. Хор в Будапеште жаловался, что венгры всегда всем недовольны[1519]. И даже в Англии, где жаловаться неприлично, запел такой хор – в Бирмингеме[1520].

Успех должности омбудсмена – пример активного обмена идеями и моделями институтов между странами. Подобный международный обмен опытом уже давно был характерен для потребительских движений – стоит вспомнить лиги покупателей в 1900-х и бойкоты с целью отмены рабства столетием ранее. Европейский союз предоставил новый пример надгосударственного взаимодействия. Европейским бюрократам, однако, потребовалось невероятно много времени, чтобы по-настоящему проникнуться любовью к потребителю. В 1960-х в Брюсселе никто не говорил о «потребителе». Лишь с середины 1970-х Европейский суд начал гармонизировать национальные меры по безопасности и качеству продукции, и лишь в 1987 году Единый европейский акт установил «высокий уровень» защиты потребителей[1521]. Причины такого запоздалого интереса к потребителю вполне объяснимы. Начиная с Французской революции в 1789 году закон стремился прежде всего поддержать и защитить универсальные гражданские права. О защите отдельных прав речи не шло. Предоставление каких-то особых прав потребителям нарушило бы независимость соглашений между равными. Юристы и экономисты прибегали к удобному вымыслу о том, что потребитель, конечно же, «суверенен» в рыночном пространстве. В 1970-х лед наконец тронулся. Когда машина политической интеграции внезапно застопорилась, европейские чиновники и судьи переключились на интеграцию экономическую. И тут потребитель стал необходимым двигателем, а возможность выбора и конкуренция – топливом. Родился новый гражданин Европы: «гражданин рынка». В 1987 году, после столетий доминирования на рынке, немецким производителям пива внезапно заявили, что их пиво ничуть не здоровее бельгийского лагера, а потому нужно отменить все немецкие законы о чистоте пива. Именно потребители должны решать, какое пиво покупать, и все национальные препятствия для их выбора должны быть устранены. Выбор предоставляет потребителям права – таково было официальное объяснение отмены запретов. Да и у Европейской комиссии появится больше полномочий.

Огромная часть европейской политики, начиная с директив по поводу путевок и заканчивая указаниями по торговле вразнос, стала ориентироваться на индивидуальный выбор и конкурентоспособные рынки как на главный инструмент защиты интересов потребителя. Кто-то может увидеть тут лишь работу неолиберальных сил. Однако это было бы слишком просто. Европейская история продолжается, и сегодня вновь на повестке дня основные потребности и социальные обязательства – вопросы, которые в прошлом привели к появлению движений потребителей. Европейский потребитель – это больше чем просто покупатель, который скачет через границы соседних стран, дабы прикупить дешевый алкоголь. Вспомним, к примеру, Ивонн Уоттс (Yvonne Watts), 75-летнюю британку, которая страдала тяжелой формой артрита тазобедренного сустава. В марте 2003 года, страдая от непрекращающихся болей, миссис Уоттс отчаялась продвинуться вперед в листе ожидания местной больницы в Бедфорде и отправилась во Францию, где заплатила сумму, эквивалентную £3900, за французский протез тазобедренного сустава. Когда ее требование компенсации от системы здравоохранения Великобритании было отклонено, она обратилась в Европейский суд и выиграла дело. Потому что время ожидания должно «соответствовать» медицинской оценке потребности пациента в лечении. И Великобритании пришлось менять принципы управления листами ожидания в больницах[1522].

«Уязвимым потребителям» тоже досталась порция возобновленного внимания. Европейский социально-экономический комитет, консультативный орган ЕС, заявил в 1999 году, что «не у каждого есть необходимая настойчивость и уверенность в себе, чтобы самостоятельно делать выбор и принимать здравые решения»[1523]. Было отмечено, что в нижних слоях общества многим недоступны жилье и товары первой необходимости. Чтобы выбор имел какое-то значение для малообеспеченных граждан и матерей-одиночек, им надо сначала предоставить необходимые возможности. Возможно, изменение климата больше, чем какая-либо другая проблема, заставило ЕС посмотреть на потребителя как на гражданина. Ведь потребители являются также источником загрязнения окружающей среды – к этой теме мы еще вернемся в главе, посвященной отходам (см. Главу 15). И Европейский союз решил, что индивидуальный выбор сегодня должен как-то сдерживаться социальной ответственностью за будущее. Это благородное желание, однако в нем заключена настоящая дилемма. Ведь вся европейская интеграция основана на идее свободного передвижения товаров и людей. А сокращение выбросов углекислого газа требует уменьшения использования автомобилей, самолетов и грузовиков. Пока способ обойти законы физики не придумали, трудно представить, как Европейскому союзу удастся совместить одно с другим.

Таким образом, апофеоз потребителя чреват парадоксами. Чем больше жильцов, пациентов, студентов и других людей начинало бороться за свои права в качестве потребителей, тем более фрагментарной и расплывчатой становилась их идентичность. Для защитников потребителей это оказалось серьезной проблемой. В Великобритании, например, Национальный совет по делам потребителей в 2007 году пришел к выводу, что в плюралистическом обществе больше не имеет смысла обращаться к некоему унифицированному гражданину: услуги должны соответствовать потребностям разнообразных потребителей. Спустя год Национальный совет был упразднен[1524]. Независимо от того, что мы лично думаем по этому поводу, урок истории ясен. Сегодня, в эпоху потребителей, намного труднее организовать их, чем это было век назад. Отчасти виновата, конечно, и возможность выбора, но мы не должны преувеличивать. Показательно, что тот же Национальный совет боролся за права водопользователей, пожилых людей в домах престарелых и всех тех, у кого не было выбора.

Громче всего требования выбора звучали в Великобритании, и это привлекло огромное внимание. Однако британский опыт отлично демонстрирует нам, какой солидный разрыв остается между политическими амбициями и общественной реальностью, между словами и желаниями политиков и тем, что простые люди слышат и делают. А что касается государственных услуг, то исследователи обнаружили, что упор на выбор и потребителя раздражает большинство пользователей и поставщиков. Вот как выразил эту мысль офицер полиции: «Мы не Tesco, не Marks & Spencer, не BT [British Telecom]. Мы не имеем отношения к потребительским товарам или бытовой технике… мы полицейская служба… и мы служим людям в качестве государственной службы». Вызвать полицию или сходить на прием в поликлинику – это не то же самое, что прогуляться по магазинам. «Когда я в магазине, – сказал один пациент, – я хочу просто купить что-то, и мне нет нужды выстраивать отношения с продавцами… А у врача я не хочу быть покупателем. Я хочу быть пациентом». Люди хотят, чтобы местный центр досуга смог удовлетворить их потребности, но не в ущерб другим людям. Десятилетия политических инициатив и восхваления выбора едва ли отразились на внутренней тяге людей к справедливости в сфере государственного обслуживания.

Несмотря на мнение многих политиков, совсем не очевидно, что изобилие привело к политической апатии. Исследования средств массовой информации показывают, что британцы чувствуют сильную связь с обществом и интересуются политикой – только они не доверяют политикам. И вряд ли бойкоты и другие виды потребительской политики обязательно отнимают энергию у прежних форм гражданской активности. Напротив, история доказывает, что первое усиливает второе – так, как это было во время гражданских движений в начале XIX века и в начале ХХ. Сегодня бойкотировать продукты будут скорее те, кто активно участвует в местной политической жизни[1525].

Потребление, как мы уже видели, изменило представление о времени. Но это еще не все: потребление изменило и пространство. Товары и люди еще никогда не перемещались на такие большие расстояния. Каким образом это повлияло на отношение людей к товарам и тем, кто их создавал? Это серьезный вопрос, для ответа на который потребуется, пожалуй, еще целая книга. В этой главе мы постараемся дать лишь некоторые ответы, наводящие на размышления, и для этого изучим три «пространственных» аспекта потребления: покупку товаров с целью выразить свою заботу о других людях; обращение к местной кухне и ее роль в национальном самовыражении; и наконец, влияние миграции на распространение новых вкусов и продуктов.

Мы живем в век так называемой «честной» или «справедливой торговли» (англ. fair trade). Сегодня существует где-то 27 000 видов продуктов «справедливой торговли»[1526], покупая которые, потребители могут быть уверены, что рабочие из развивающихся стран получили достойную плату за свой труд. В 2007 году в рамках честной торговли расцвело 20 миллионов роз. Спустя два года по всему миру подобных товаров было продано на €3,4 миллиарда, благодаря чему улучшилось положение более миллиона фермеров и рабочих. То тут, то там стали появляться города честной торговли – первым был Гарстанг в Ланкашире в Англии в 2000 году. Позже были основаны более 1000 таких городов в 24 странах. В 2006 году во многих городах Великобритании прошел двухнедельный фестиваль справедливой торговли («Fairtrade Fortnight»), в рамках которого состоялось 8000 мероприятий, в том числе встречи с производителями бананов, показы мод и спа-вечеринки для женщин. В Лотиане открылся ресторан Mango Mania, придерживающийся принципов честной торговли, а в Дорсете организовали специальные мероприятия для малышей и пенсионеров.

Началось все в Нидерландах в 1988 году. С тех пор этому изначально небольшому движению удалось проникнуть в цитадели капитализма. Даже дискаунтер Asda в 2006 году начал продавать апельсины в соответствии с правилами справедливой торговли. В Соединенных Штатах, сидя в популярной кофейне Dunkin’ Donuts, вы пьете кофе, произведенный в рамках справедливой торговли. Международные бренды, такие как Starbucks и Cadbury Dairy Milk, приняли на себя обязательства полностью следовать правилам справедливой торговли. Трудно найти сегодня какие-либо аспекты жизни и досуга, которых бы не касалась честная торговля. В 2007 году Центральный банк Нидерландов начал использовать хлопчатую бумагу, произведенную в рамках справедливой торговли, для печати банкнот в €10 евро. Если захотеть, можно даже попросить, чтобы вас похоронили в гробу из бамбука, выращенного по правилам справедливой торговли в Бангладеш. Кинозвезды, пропагандируя принципы честной торговли, отправляются к производителям хлопка в Буркина-Фасо, и подобные визиты широко освещаются в прессе. Этичная торговля не обошла стороной даже футбольное поле: 4 марта 2011 года крупнейший немецкий футбольный клуб «Боруссия» Дортмунд использовал домашний матч как площадку для кампании «Честная игра – честная торговля» (англ. Fair Play Meets Fair Trade). В семейной секции стадиона фанаты могли ознакомиться с «высочайшим качеством продуктов справедливой торговли». В перерывах между таймами звезды выполняли пенальти, а в это время на табло запустили видеоролик, рассказывающий о принципах справедливой торговли. А тогдашний тренер «Боруссии» Юрген Клопп позировал для фотографов в своей гостиной с бананом, сертифицированным по правилам справедливой торговли. Кроме того, соперники «Боруссии» из соседнего Гельзенкирхена – футбольный клуб «Шальке 04» – предложили собственный продукт честной торговли – кофе «Шальке» (нем. Schalke-Kaffee) под лозунгом «Шальке играет честно»[1527].

Что значит это всеобщее помешательство на честной торговле? И приверженцы, и критики одинаково признают важность личного выбора и рынков. Первые считают, что справедливая торговля возникла, потому что миллионы покупателей осознали этическую силу своих кошельков. Некоторые эксперты даже провозгласили появление «новой нравственной экономики»[1528]. Критики, напротив, видят в справедливой торговле не более чем фиговый листок, позволяющий людям из стран богатого Севера не чувствовать угрызений совести, но при этом никак не влияющий на мировую торговлю и царящее неравенство. Однако в любом случае справедливая торговля значит больше, чем просто индивидуальный выбор покупателей, и неважно, корыстен он или нет. На развитие справедливой торговли повлияли не только покупатели, но и в равной степени политика, религия и общественные движения.

Справедливая торговля – феномен крайне разнообразный и в плане продукции, и в плане стран. Успех ее связан с небольшим набором товаров – это прежде всего кофе, шоколад, бананы, цветы и сахар. Охват других товаров и более дорогостоящих продуктов не оправдал ожиданий. Продажи «справедливого хлопка», к примеру, в конце 2000-х резко упали. Да и популярность «справедливого кофе» на главных улицах Запада выглядит не так уж внушительно, если взглянуть на нее в глобальном контексте. В 2009 году на честную торговлю приходился лишь 1 % всего объема торговли кофе в мире. Рост честной торговли отчасти кажется таким значительным, потому что началось все с очень низкого уровня, однако в реальности продукты справедливой торговли по-прежнему редко оказываются в корзинах для покупок. Швейцарские потребители тут являются неоспоримыми лидерами, но даже они тратят на них всего €21 в год из расчета на человека. Среднестатистический британец потратил на «честные продукты» в 2008 году где-то €11, немец – всего €1,70, что равняется примерно двенадцати бананам за целый год. Для объективности стоит также поставить эти цифры в один ряд с общей стоимостью продуктов питания. Период между 1975 и 2007 годами стал золотой эпохой дешевой еды; ее общая стоимость сократилась примерно на треть. Западные семьи могли отлично сэкономить при оплате на кассе супермаркета; на этику уходила мелочь. Начиная с 2007 года цены на продукты питания поползли вверх. Поначалу продукты справедливой торговли продолжали продвигаться вперед. Однако в 2014 году их распространение остановилось. Впервые за 20 лет продажи в сфере справедливой торговли сократились, причем на 4 %. Время покажет, действительно ли эти продажи достигли своего потолка или же в будущем им удастся совершить реванш и преодолеть давление со стороны дискаунтеров.

Ежегодные расходы на справедливую торговлю на душу населения в 2007 году, в евро

Количество мировых магазинов/магазинов справедливой торговли, 2007 год

Источник: Krier «Fair Trade 2007: New Facts and Figures»

Сегодня справедливая торговля существует преимущественно в двух формах. Первая форма – коммерческая, при которой уровень продаж в супермаркетах растет; однако ее общественная пропаганда оставляет желать лучшего. Такая форма распространена, к примеру, в Великобритании. Вторая форма – общественное движение, при котором продаж мало, но осуществляются они в местных специализированных магазинах – «мировых лавках» (нем. Weltläden, итал. botteghe del commercio), в которых воодушевленные добровольцы не только продают изделия ручной работы и продукты из развивающихся стран, но и пытаются привлечь внимание общественности к справедливым правилам торговли. Подобные магазинчики чаще можно встретить в Нидерландах, Германии и Италии.

Существование этих двух форм хорошо отражает идеологические разногласия внутри движения по поводу того, каким образом сделать торговлю более справедливой: работать с рынком или бороться за альтернативы? Когда транснациональная корпорация Nestlé стала использовать лейбл «fair trade» для своего кофе «Nescafé Partner’s Blend» в 2005 году, среди этичных потребителей начались жаркие споры. Одни утверждали, что появление продуктов справедливой торговли в супермаркетах – это своеобразный акт предательства. Для 27-летнего Маттео из Италии Nestlé была «полной противоположностью» тому, за что выступала справедливая торговля: «Мы должны бороться против крупных супермаркетов». По его мнению, в таком случае товары справедливой торговли становились «рядовыми потребительскими товарами» и отвлекали от важнейших вопросов мирового неравенства и причин бедности. Андреа (35 лет), напротив, придерживался более прагматичного взгляда. Супермаркеты – это, по его словам, «обоюдоострый меч»[1529]. Да, в них покупатели не получают такого полного представления о справедливой торговле, какое они могли бы получить в маленьком магазинчике, занимающемся исключительно справедливой торговлей. Но в то же время они способствуют распространению продуктов справедливой торговли. По его мнению товары, купленные в bottegha, отличались более высоким качеством, однако он признавал, что гипермаркеты удобнее, и поэтому он покупает продукты справедливой торговли именно там, когда куда-нибудь спешит. Елена, работающая женщина чуть старше 50 лет, согласилась с ним.

Столь разные мнения в отношении брендов и супермаркетов связаны с расхождением в понимании такого понятия, как «справедливость». К кому именно торговля должна быть справедливой: только к фермерам или ко всем участникам цепи создания пищевой продукции, включая участников самого процесса производства, отгрузки и дистрибуции? В 2006 году французское правительственное агентство по сертификации товаров (AFNOR) попыталось найти определение справедливой торговле и потерпело фиаско. Крупные компании не готовы были пойти на условия, подходящие, скажем, для такой маленькой компании, как Minga Fair Trade Imports, для которой справедливая торговля означала мелкомасштабный обмен между местными производителями и потребителями. На практике «Max Havelaar» и «Fair-trade» – основные сертифицирующие некоммерческие организации в Нидерландах и Великобритании – с 1990-х трактовали справедливую торговлю как достойные зарплаты рабочим плюс соблюдение стандартов по охране здоровья и труда. Сертификация стала серьезным шагом в коммерческом продвижении справедливой торговли. Именно она подготовила такие продукты к появлению в супермаркетах. И корпоративные бренды могли теперь выпускать отдельные линейки «справедливых» товаров, но при этом им не нужно было полностью отказываться от законов капитализма. А людям больше не нужно было полностью менять свой образ жизни. Справедливость теперь можно было купить по частям.

Знак «fair trade» изменил расстановку сил внутри движения. Нет, вовсе не потому, что специализированные магазины вдруг исчезли или церкви перестали продавать продукты справедливой торговли. Напротив, у большинства церквей в городах Баварии есть свои ларьки с подобной продукцией. Дело всего лишь в том, что начиная с 1990-х организации по сертификации всех обогнали. К 2007 году уже менее 10 % всех продаж осуществлялось через «альтернативные торговые предприятия». Даже в Германии и Нидерландах, где тысячи специальных магазинов продолжали добросовестно заниматься своим делом, в сфере справедливой торговли теперь лидировали более 30 000 супермаркетов, предлагающих подобные продукты.

Даже судьба самого популярного продукта справедливой торговли – кофе – сложилась в разных странах по-разному. Никто не пьет столько кофе, сколько жители Скандинавских стран (у финнов даже есть обязательный кофе-брейк), однако кофе, сертифицированный как продукт справедливой торговли, они не очень-то жалуют. Кофе с лейблом «fair trade» предпочитают бразильцы, американцы и британцы. В Финляндии на справедливую торговлю приходится всего 0,4 % из 12 кг кофейных зерен, которые ежегодно потребляются из расчета на душу населения. Неужели финны менее совестливы, чем британцы и американцы? Вряд ли. Дело в том, что на национальные предпочтения оказывают влияние розничная среда и привычки потребления кофе. И спонтанный выбор никак с этим не связан. Финны, к примеру, уже давно привыкли к смеси зерен светлой обжарки из Колумбии и бразильского «Сантуса», так как считается, что именно эта смесь идеально подходит для мягкой воды Финляндии. В ХХ веке ее позиционировали на рынке именно как «финский кофе»: его рекламировали девушки «Паулы» в национальных костюмах района Сааксмаки, которые в ходе рекламных туров по стране предлагали советы по приготовлению напитка. Тут можно усмотреть наследие превращения Западом далеких «экзотических» товаров в часть национальной культуры, о котором мы уже говорили в первой половине книги[1530]. Более ароматные, собранные вручную зерна арабики, которые предпочитает справедливая торговля, просто не обладают достаточно «финским» вкусом. В Великобритании и Америке распространение «справедливого кофе» осуществлялось в первую очередь сетями кофеен и супермаркетами. Они сделали выбор за покупателя. Возникшее в этих странах пристрастие к эспрессо и различным видам кофейного напитка, выпиваемым в кофейнях или на ходу, позволило пробиться на рынок тем, кто занимается бизнесом под знаком «fair trade». В Финляндии, напротив, кофе обычно варят и пьют дома, а не в кафе. Большие скидки способствуют распространению финских кофейных смесей, которые постоянно рекламируются. В общем, получается, что там, где большие дискаунтеры доминируют в розничной сфере, как, например, в Норвегии, остается мало места для «справедливой» продукции и маленьких магазинов, которые могли бы дать первоначальный толчок к ее распространению[1531].

Хотя все это, конечно, не означает, что мы должны полностью сбрасывать со счетов личный выбор каждого. Именно выбор как инструмент пропаганды честной торговли доминировал в кампаниях начиная с 1990-х, когда знаки соответствия только начали появляться. Апофеоз этичного потребителя наступил как по политическим, так и по культурным причинам. После отмены международных соглашений по торговле кофе (1962–1989) и коллапса сбытовых объединений производителей возник некий вакуум[1532]. И этот вакуум предложили заполнить покупателям. Именно они, используя силу своих кошельков, смогут помочь мелким фермерам, пострадавшим от политики глобализации.

Развитие честной торговли также совпало с более широкой тенденцией падения доверия к компаниям и власти в целом. Корпоративные стандарты по охране труда и защите окружающей среды подверглись детальному изучению, и было установлено, что они недостаточно хороши. Скандал между Ионой Перетти и гигантом Nike, когда первый попросил напечатать на его кроссовках слово «sweatshop» (букв. потогонка – фабрика, где используют труд рабов), – лишь одно громкое дело из многих подобных, которые иллюстрировали перемену в отношении. Во время демонстраций активисты справедливой торговли воскресили старый радикалистский образ большого толстого босса, воплощающего грубую, корыстную силу неолиберализма. В отличие от недавних времен громких разоблачений, теперь потребители не слишком надеялись на помощь государства. Они взяли защиту в свои руки, выбирая «хорошие» компании и бойкотируя «плохие». Этика стала естественной частью шопинга; по данным опроса 2011 года, две трети немцев, как правило, ориентируются на этические критерии при принятии решений о покупках[1533]. Показательно, что так происходит не во всех богатых странах. В либеральных странах типа Великобритании потребительское самосознание достаточно развито. В Норвегии же меньше чем каждый десятый потребитель считает, что его голос имеет какое-то значение: большинство полагаются на правительство – пусть оно решает все проблемы[1534]. Патернализм, как мы видим, не взращивает этичных потребителей.

Выбор обещал расширение прав. «Люди, которые считают, что их обманула политическая система, – написал в 2005 году во время кампании «Покончим с нищетой» (Make Poverty History) редактор New Consumer (русск. «Новый потребитель»), ежемесячного журнала с акцентом на этичном потреблении, – знают, что они могут повлиять на мир, покупая товары справедливой торговли… Когда-то потребление завело нас в это безобразие, так давайте же с помощью потребления выберемся оттуда»[1535]. Шопинг стал новым инструментом демократии. И ко всему прочему, он приносил огромное удовольствие! Призывы к совести усиливали радость от «правильных» покупок. Справедливая торговля подавалась как определенный образ жизни. Она примиряла людей с потреблением. Реклама начала копировать приемы мейнстрима потребительской культуры, разжигая желание приобретать экзотические предметы роскоши и совершать выгодные сделки. Компания Brilliant Earth, к примеру, предлагает своим клиентам насладиться «роскошью с чистой совестью», заказав у них бриллиантовое кольцо, созданное по принципам свободной торговли. Зная любовь немцев к выгодным покупкам, GEPA (крупнейшая компания, которая занимается честной торговлей, была основана в 1975 году и активно поддерживает магазины «fair trade») предлагает своим покупателям «сокровища мира» со «справедливыми скидками»[1536].

Таким образом, потребитель справедливой торговли идеально соответствовал неолиберальной политике. Это не означает, однако, что личный выбор был непосредственной причиной ее успеха. Их связь была более косвенной. В кампаниях за развитие городов справедливой торговли образ этичного потребителя помогал привлечь на свою сторону поставщиков государственных услуг, ритейлеров и производителей пищевых продуктов. Учитывая акцент на личном выборе, решающий импульс развитию справедливой торговли придали, по иронии судьбы, корпорации и государственные структуры. В 2008 году Tate & Lyle, крупная компания по производству пищевых ингредиентов, придумавшая в свое время кубики сахара, начала продавать в розницу только «справедливый сахар». Спустя год ее примеру последовала компания Cadbury Dairy Milk. Теперь любители самого популярного британского шоколада автоматически потребляли какао, произведенное по принципам справедливой торговли. Зачастую выбор этичных продуктов осуществлялся за покупателей. Конечно, компании не забывали вовремя сообщать клиентам и акционерам о своих достижениях в сфере этики, однако в момент покупки личный выбор значил не так уж много. Похожим образом в городах справедливой торговли местные власти перешли на справедливые продукты для снабжения учреждений. Но некоторые жители даже не знали об этом[1537]. В Нидерландах в большинстве министерств, муниципалитетов и школ предлагались напитки, прошедшие сертификацию честной торговли. В Швеции ассоциация «Fair Trade» получает дотации от государства; во Франции – льготные тарифы на рекламу в СМИ. В 2003 году администрация Мюнхена поддержала инициативу «Один мир» с помощью сертифицированных чая и кофе в муниципальных зданиях, Олимпийском парке и зоопарке. Лишь после этого магазины и рестораны начали замечать справедливую торговлю и предлагать больше подобных продуктов. А по другую сторону Альп, в Швейцарии, поддержка правительства сыграла ключевую роль в высоком уровне осведомленности населения[1538].

Некоторые видят в справедливой торговле признак того, что мы все больше заботимся о незнакомых людях, своеобразный этический ответ на глобализацию. Философы уже давно спорят о том, возможен ли вообще такой вид заботы. По мнению Дэвида Юма, мыслителя середины XVIII века, сочувствие возможно лишь по отношению к нашим близким. Совсем иначе считал Фридрих Ницше, который спустя столетие осудил «любовь к ближнему» (Nächstenliebe) как эгоистичную и порочную и призвал к возвышенной «любви к дальним» (Fernstenliebe) и неизвестному будущему, которая в своей высшей форме будет проявляться в любви к вещам и даже к духам[1539].

Очевидно, нужно разобраться в том, что мы понимаем под заботой. Если вы купили сертифицированный банан, вы, возможно, поможете мелкому фермеру в другой части света, но это не может сравниться с каждодневной заботой о ребенке или пожилом человеке. Второе, как мы понимаем, требует гораздо большей самоотдачи, чем первое[1540]. Ведь для заботы о конкретном человеке необходимы физический контакт и понимание его потребностей и возможностей. Справедливая торговля же, наоборот, создает более отдаленное и поверхностное отношение, которое зачастую искажает представление о предметах заботы. Призывы к потребителям в северных странах использовали образы бесправных, зависимых рабочих в странах Юга. «У вас есть возможность выбирать потому, что у него нет выбора», – гласила в 2007 году реклама справедливой торговли с изображением истощенного африканского ребенка[1541]. Качество работы мелких фермеров не принималось во внимание, как и то обстоятельство, что они тоже были потребителями. Преодолевая расстояние в одном смысле, подобные кампании обладали побочным эффектом – созданием нового ощущения разрыва между всесильными потребителями в странах Севера и бесправными производителями Юга.

В реальности справедливая торговля опирается на потребителей не только в северных странах, но и в южных. В Бразилии, к примеру, она стала частью движения за права деревни в 2002 году; правительство помогало фермерам с помощью систем предварительной оплаты. Бразильских фермеров призывали производить для бразильских потребителей, а не для американцев или европейцев. Африканцы тоже являются не только производителями, но и потребителями: половина всех товаров справедливой торговли, произведенных в Африке, не покидает континент[1542].

Сегодня движение за справедливую торговлю отражает все противоречия глобализации. Когда цепочка создания пищевой продукции становится все длиннее и длиннее, потребители получают все меньше и меньше информации о людях, которые выращивают для них еду. В то же время мир стал теснее, и мы больше знаем о нелегкой судьбе своих собратьев в другой части земного шара. Противоречие между этими двумя силами берет начало еще в XVIII веке и даже ранее. Новым в наш век цифровых технологий является то, что почти невозможно отгородиться от образов нищеты, голода и жестокости, как бы далеко они ни были[1543]. И справедливая торговля – относительно простой способ обратить сочувствие в практические действия, которые, конечно, не сравнятся, скажем, с решением пожертвовать пятую часть своего дохода на борьбу с голодом или стать волонтером. В реальности, однако, все далеко не так просто. Этичное потребление в целом характеризуется парадоксальным разрывом между чувствами и действиями. В каждом исследовании европейские, американские и канадские потребители подчеркивают, как для них важен этический аспект. По данным опроса MORI в 2000 году, каждый второй европеец готов платить больше за товары справедливой торговли. Французские потребители утверждали, что они готовы заплатить на 25 % больше за одежду, которая изготовлена без использования детского труда. И все же в реальном мире шопинга товары с этикеткой «fair trade» оказываются всего лишь каплей в море. Почему так происходит?

Тот факт, что люди хотят думать о себе хорошо, но им трудно воплотить в жизнь добрые побуждения, неудивителен, однако вышеописанные противоречия связаны, скорее всего, не с лицемерием. Отчасти справедливой торговле приходится бороться с проблемой масштаба – огромной пропастью между маленьким локальным поступком (покупкой) и глобальными проблемами, возникающими в связи с системой международной торговли и неравенством. Необязательно быть бессердечным, чтобы усомниться в том, что несколько пенни позволят искоренить бедность во всем мире. Некоторые просто считают, что от них требуют слишком многого. «Решением этой проблемы не должен заниматься потребитель, – заявила недавно одна британка в ходе исследования. – Это правительства стран должны вести справедливую торговлю с другими странами, а не мы, покупая одну шоколадку вместо другой»[1544]. Другие предпочитают жертвовать на благотворительность. Немцы, к примеру, в среднем тратят на гуманитарную помощь в 30 раз больше, чем на продукты с сертификатами справедливой торговли[1545]. Как бы ни был важен шопинг для идентичности человека, совершенно неправильно полагать, что этичность сегодня проявляется в основном на кассе в супермаркете. Сегодня за внимание человека борется огромное количество движений и организаций, которые призывают его сделать что-то хорошее и полезное. И для кого-то забота о детях, животных или планете оказывается важнее заботы о фермерах из других стран.

Прежде всего шопинг связан с укоренившимися привычками. В ходе одного исследования в Генте (Бельгия) потребителей поместили в условия, близкие к реальности, чтобы выяснить, насколько больше они готовы заплатить за товары справедливой торговли. В результате оказалось, что лишь 10 % участников опроса решили следовать высказанным ими добрым намерениям и заплатили на 27 % больше обычной суммы. Люди в этой группе были более образованными, большинству было за 30 и за 40, и кроме того, их представления были более идеалистическими. В других исследованиях сертифицированные продукты чаще выбирали женщины, учителя, христиане и обеспеченные граждане. Для большинства, к сожалению, вкус, цена и в особенности бренд оказывались важнее этикетки «fair trade»[1546]. В реальной жизни люди не привыкли принимать новые решения каждый день. Да, тут нельзя не увидеть определенную иронию. Кампании за справедливую торговлю привыкли смотреть на личный выбор как на свой главный инструмент. Однако покупая ту или иную вещь, люди лишь отчасти руководствуются соображениями этики и ценой. Чтобы создать этичный образ жизни, нужно изменить старые привычки людей.

Справедливая торговля существует в качестве общественного движения, внимание к которому привлекают как его политические перспективы, так и реальная приобретаемая продукция. Как бойкоты и антибойкоты в целом, она стала символом «политики жизни» (life politics), считающейся характерной для «поздней современности», где личное становится политическим[1547]. Повседневная жизнь превращается в новую арену гражданской ответственности, где индивидуумы размышляют и занимают определенную позицию, устанавливая новые связи между местным и глобальным. Влияние справедливой торговли на политическую жизнь оценивают по-разному. Одни говорят, что политическое потребление предоставило право голоса тем людям, у которых его не было ранее. Потребители стали гражданами, и в процессе возникли новые политические пространства – как государственного, так и надгосударственного уровня. Другие же утверждают, что политическое потребление, возможно, отнимает энергию у официальных институтов, так как бойкоты заняли место выборов, а сети потребителей – место партий и парламентов.

Вне всякого сомнения, сегодня гораздо больше людей предпринимают какие-то действия в роли политических потребителей, чем поколение назад. В 1990-м, к примеру, 22 % датчан бойкотировали какой-либо продукт хотя бы раз. В 2004 году количество таких людей возросло вдвое. И все-таки и первые, и вторые заблуждаются по поводу политического потребления. В Великобритании справедливая торговля интересует в основном тех, кто уже имеет активную политическую позицию. И она вовсе не вытесняет другие виды политических действий. Опрос 1000 молодых людей в Брюсселе и Монреале показал, что политические потребители в два раза чаще вступают в политические группы и партии, чем обыкновенные потребители. Несмотря на то что первые испытывают недоверие к политическим институтам, они верят в своих сограждан. Одним словом, старые и новые политические силы обогащают друг друга[1548].

Справедливая торговля привлекла столько внимания не только потому, что люди стали покупать больше товаров с лейблом «fair trade», но и потому что о ней нередко говорят как о новой эре в мировой этике. С этой точки зрения конец ХХ века породил новую нравственную экономику. Но это в корне неверное представление о прошлом и настоящем. Ведь справедливая торговля возникла не на пустом месте. Чтобы понять ее суть, перспективы и противоречия, следует воссоздать ее продолжительную историю. Инициативы по сертификации возникли в результате постепенной трансформации человеческого сочувствия, которое заставило потребителей взять на себя ответственность за последствия их действий для других людей. И хотя сегодня справедливая торговля говорит с нами языком индивидуального выбора, она представляет собой продукт изменений, происходивших в течение двух последних столетий.

Когда политические потребители ступили в Новое время, они вовсе не двинулись в направлении глобального сострадания. Их чувство ответственности перед производителями формировалось и сдерживалось империями, нациями, а также либерализмом. В XVIII веке международные потоки товаров заставили людей задуматься о взаимозависимости. И лучше всего нравственную связь между потребителем и производителем демонстрировал сахар. В 1971 году, когда британский парламент отклонил закон об отмене британской работорговли, по стране прокатилась волна бойкотов сахара из тростника, выращенного рабами. Эти бойкоты показали, как может работать нравственность, но вместе с тем всплыли на поверхность и ее ограничения. Участники бойкотов надеялись положить конец британской работорговле, но не рабству в целом. С точки зрения политической перспективы, эта стратегия имела смысл. В конце концов, они ведь пытались изменить британскую политику и спасти души британцев. В то же время отношение к работорговле как к национальному греху означало, что личный нравственный долг каждого не распространяется на другие страны. Активисты поутихли, стоило Великобритании отменить работорговлю (1807) и освободить своих рабов (1833), даже несмотря на тот факт, что в других местах рабство по-прежнему процветало. Те же люди, что бойкотировали сахар из Британской Вест-Индии, продолжали носить одежду из хлопка, который вырастили рабы, и курить табак из Южной Америки. Лишь очень немногие аболиционисты считали, что как потребители несут ответственность за всех производителей из других стран[1549].

Как-то разрешить конфликт между личной и национальной ответственностью можно было с помощью двух противоположных способов. Либералы выступали за свободную торговлю. Если товары будут беспрепятственно пересекать границы страны, у всех производителей появятся равные возможности продавать свои товары по самой выгодной для них цене, независимо от страны-производителя. В некотором смысле в Великобритании Викторианской и эдвардианской эпох свободная торговля была первоначальной формой движения за справедливую торговлю, так как она соединяла потребление с «золотым правилом нравственности»: относись к людям так, как хочешь, чтобы относились к тебе. В то время как свободная торговля, казалось бы, делала эту моральную установку достоянием всего мира, на практике она делала ее гораздо менее индивидуальной. Потребителей освободили от прямой ответственности за то, как относятся к рабочим из дальних стран, производящим этот продукт. Если другие страны настолько глупы, чтобы возводить торговые барьеры и допускать ужасающие условия труда, то это их проблема. Лучшее, что может сделать Великобритания, – это держать открытыми собственные двери и вдохновлять других своим примером. Несколько радикалов считали, что свободная торговля научит потребителей «уважать качество жизни» и они постепенно станут выбирать только те товары, которые были произведены в достойных условиях[1550], однако почему так должно произойти, было непонятно. Для большинства дешевизна была главным критерием.

Либеральное движение было популярно до Первой мировой войны. После ее окончания начала набирать обороты стратегия его противников, консерваторов, так как империалисты открыли для себя возможности потребителей. Во время Имперских недель шопинга британских домохозяек призывали заботиться о своих братьях и сестрах в колониях и рассматривать поход в магазин как выполнение своего долга перед империей. Чуть более высокая цена за товар – плата за имперскую солидарность. Конечно, философия тех кампаний принципиально отличалась от сегодняшней философии справедливой торговли. Она носила расовый характер, ее целью было помочь белым фермерам в Канаде и Австралии, а не просто производителям в далеких странах или эксплуатируемым кули в колониях. В этом смысле философия тех кампаний была гораздо более узкой. С другой стороны, она не была такой перекошенной, как сегодняшняя, которая не видит в далеких производителях потребителей. Покупать яблоки из Канады было важно потому, что это позволяло канадцам, в свою очередь, покупать больше фабричных товаров из Манчестера и Бирмингема. Однако своими методами кампания «Покупай товары империи» (Buy Empire Goods) в межвоенный период удивительно напоминает сегодняшнюю справедливую торговлю. Внезапно оказалось, что за безликими процессами цепочки создания продуктов стоят люди. Для рекламы колониальных продуктов устраивались соревнования по выпечке и конкурсы на лучший костюм, проводилась специальная дегустация кенийского кофе[1551].

В конечном итоге именно война, а вовсе не мир и торговля, способствовала распространению по всему миру нравственного подхода к покупкам. Еще в 1930-е годы Лига Наций пришла к выводу, что невозможно улучшить питание потребителей на одном континенте, не улучшив положения производителей на другом[1552]. В итоге кооперативы основали собственное Международное торговое агентство в 1937 году. После Второй мировой войны идеи о взаимной зависимости витали в воздухе. Появилась также мысль о необходимости международного органа, который будет координировать глобальные потребности и поставки продовольствия. Из-за «холодной войны» эти амбиции пришлось несколько умерить, и главной задачей Продовольственной и сельскохозяйственной организации ООН (ФАО) стало прежде всего повышение уровня жизни, а не спасение мира от голода с помощью Всемирной продовольственной программы. И все-таки, несмотря на эти институциональные неудачи, можно было наблюдать сдвиг в сторону повышения нравственности на международном уровне. «Стал бы кто-нибудь 50 лет назад говорить о МИРОВОЙ продовольственной проблеме? – рассуждали в 1950-х британские члены кооперативов. – Когда случился голод в Индии [в 1876 году] или в Ирландии [в 1845 году], люди говорили, что продовольственные проблемы в Индии или Ирландии». И никто тогда не говорил о том, что это «всемирная продовольственная проблема, которую должен как-то решать МИР»[1553].

И вскоре такое понимание неравномерного распределения продовольствия было подкреплено доказательствами того, что торговля между развивающимися и развитыми странами осуществляется на нечестных условиях. Ханс Зингер и Рауль Пребиш, два экономиста, работавшие в ООН, писали в 1949 году о том, как развитый Север наживается за счет неразвитого Юга[1554]. Предложения помощи производителям из бедных стран были самыми разными, начиная с тарифов на государственном уровне и заканчивая международными товарными соглашениями, которые должны были сгладить разрушительные циклы бумов и спадов, характерные для межвоенного периода, с помощью резервных запасов и квот; при этом запасы и квоты касались самых разных видов товаров, начиная с пшеницы (1949–1970) и заканчивая кофе (1958–1989). Однако такой смелый взгляд на мировую торговлю пугал не только экономистов, но и потребителей: что, если их завтрак дешев только потому, что где-то на Юге фермеры страдают от нищеты? Чтобы побороть бедность во всем мире, отдельных жестов благотворительности уже недостаточно. И при христианских миссиях, в молодежных движениях и движениях в поддержку «третьего мира» стали появляться новые формы потребительской активности. Это тесно переплеталось с более широкой переоценкой ценностей эпохи изобилия.

Одной из первых новых форм стало появление благотворительных сувенирных магазинов. В 1947 году, спустя пять лет после своего основания группой квакеров, Оксфордский комитет помощи голодающим (сокр. Оксфам) открыл свой первый сувенирный магазин на Брод-стрит, 17. Магазин собирал средства для помощи сначала греческим, потом немецким беженцам. Сбор одежды и продажа открыток и подарков для сбора средств голодающим уже практиковались в конце Викторианской эпохи, однако то были единичные случаи. Особенностью Оксфама было то, что он превратил благотворительность в устойчивую бизнес-модель. Доход от продаж вкладывался в открытие дополнительных магазинов, проводился агрессивный маркетинг. К 1966 году существовало 50 магазинов, спустя семь лет – уже свыше 500. Изначально многие процессы в Оксфаме были прямо противоположны тем, которые присутствуют в справедливой торговле сегодня. В течение первых десяти лет своего существования Оксфам отправлял британские товары нуждающимся иностранцам или беженцам, а вовсе не продавал экзотические товары британским потребителям. В Соединенных Штатах меннониты начали продавать расшитые ткани из Пуэрто-Рико еще в 1946 году. А в Великобритании первые изменения в этом направлении наметились лишь в 1959 году, когда пастор Людвиг Штумпф из Всемирной лютеранской службы привез в Оксфорд чемодан, битком набитый игольницами и расшитыми шкатулками, которые сделали китайские беженцы в Гонконге. Их продали в магазине Оксфама в Хаддерсфилде. Спустя два года на Рождество уже продавали африканские и китайские сувениры. Африканские бусы и украшения поставлял из Бечуаналенда Тристрам Беттс – колониальный офицер в отставке, обладавший весьма прогрессивными взглядами. К 1970-м изделия ручной работы из Индии и Бангладеш продавались уже повсюду.

Этичное потребление многим обязано христианским миссиям в колониях. В магазинах Оксфама в Великобритании продавались настенные драпировки из Гуджарата, расшитые вдовами и людьми с ограниченными возможностями в мастерских, спонсируемых миссионерами. В Нидерландах основателями первого лейбла справедливой торговли стали миссионер из Оахаки и экономист из экуменической организации помощи Solidaridad. В 1975 году половина всех продаж в магазинах Оксфама приходилась на продукты из стран «третьего мира». Оксфам – отличный пример того, как менялись в это время цели и способы оказания помощи посредством покупок. Вначале продажа экзотических изделий имела лишь одну цель – собрать деньги для Оксфама, чтобы тот смог оказать необходимую гуманитарную помощь. Тогда мысль о том, что ремесленники заслуживают того, чтобы им честно заплатили за их работу, никому не приходила в голову. О справедливой торговле стали думать много позже. К концу 1960-х некоторые обвиняли Оксфам в корысти – якобы он покупал товары за бесценок, а продавал втридорога. Лишь в 1970-е родилась новая рыночная модель («Мост»), которая рассматривала покупки как способ помочь ремесленникам и рабочим из так называемого «третьего мира».

Среди всех активистов особую роль в переходе от благотворительности к справедливой торговле сыграли следующие две группы: христианская молодежь и студенты. Особенно их деятельность была заметна в Нидерландах и Германии, где магазины справедливой торговли начали появляться с 1970-х годов. Первый из них открыл свои двери в Брекелене, недалеко от Утрехта, в апреле 1969 года. Двумя годами ранее молодежная группа в католической благотворительной организации помощи SOS (нидер. Steun voor Onderontwikkelde Streken/русск. «Поддержка экономически отсталых регионов») начала импортировать резные изделия из дерева, выполненные жителями трущоб в Порт-о-Пренс, и бамбуковые пепельницы и другие вещи ручной работы из Филиппин. Магазины справедливой торговли не могли не отреагировать на призыв «торговля вместо помощи». В Нидерландах некоторые активисты вышли на улицы продавать тростниковый сахар с Карибов в целлофановых кульках[1555]. С начала 1970-х магазины справедливой торговли стали открываться в Германии. Сначала они назывались магазинами «третьего мира», но позже иерархический стереотип был отброшен и название стало более универсальным – «Магазины мира» (нем. Weltladen). Важное место занимали церкви и миссионерские выставки, выступая в роли связующих звеньев. Церкви проводили службы за спасение жителей стран «третьего мира». После службы у прихожан была возможность приобрести плетеные корзины, привезенные миссионерами из Папуа Новой Гвинеи. Кофе от фермерских кооперативов поставляли миссии в Танзании; в магазины справедливой торговли Италии изделия ручной работы поступали через итальянские миссии в Бразилии. Для восприятия справедливой торговли как деятельности, не противоречащей нормам этики, церкви сделали очень многое: в их руках продукты казались нравственно чистыми, не запятнанными кровью и дискриминируемыми глобальной товарной торговлей.

Университетские городки вроде Геттингена и Фрайбурга нередко были первыми, кто обзаводился магазинами справедливой торговли в регионе, однако не менее важна роль в развитии движения маленьких городков и средних школ. В сонном Шорндорфе, недалеко от Штутгарта, молодые волонтеры из ИМКА проводили на городском фестивале в 1972 году специальные акции в поддержку Нигерии. Во второе воскресенье рождественского поста ученики из местной средней школы вешали плакаты и демонстрировали поделки на тему связи между миром богатых и бедных. На одном из постеров было написано: «Не пора ли Шорндорфу завести город-побратим из развивающегося мира?» В Хильдесхайме в 1969 году молодые католики и протестанты продавали арахис. Спустя три года в помещении, раньше служившем коровником, открылась первая складская база справедливой торговли. Вскоре за ней последовало открытие настоящего рынка товаров из Латинской Америки в бывшем рыбном магазине; этот рынок одним из первых присоединится к фонду El Puente (рус. «мост»), импортирующему изделия справедливой торговли. К началу 1980-х по всей Германии существовало свыше 300 подобных магазинов и более 2000 групп поддержки[1556].

Несколько факторов помогли идее о справедливости в торговле завоевать умы и сердца людей. Одним из факторов стало обращение религии к мысли о мировой солидарности. В 1950-х молодые католики и протестанты соблюдали посты в знак солидарности с голодающими жителями планеты и создавали специальные группы поддержки. Отсюда недалеко было до продажи товаров «третьего мира», чтобы пробудить сознательность людей в битве против голода. Так, например, поступила протестантская молодежь во время голодного марша в 1970 году. Справедливая торговля получила солидную поддержку и со стороны церковных лидеров. Епископ Ресифи сказал, что справедливая торговля сократила бы потребность в гуманитарной помощи. Папа Павел VI в своей энциклике «Populorum progressio» («О прогрессе народов»), увидевшей свет в 1967 году, подверг сомнению базовые принципы либерализма. «Цены, которые свободно образуются на рынке», выгодны обеим сторонам в том случае, если стороны находятся в примерно одинаковом положении, но когда в мире царит неравенство, то итогом такого ценообразования станет «несправедливость». «Свободная торговля, – писал он, – является честной лишь тогда, когда соответствует требованиям социальной справедливости»[1557]. Будучи кардиналом, он видел нищету в Бразилии и Африке собственными глазами. Справедливая торговля становилась мировой гарантией реализации права на достойную зарплату. Что особенно важно, такая критика связывала материальную бедность Юга с нравственной бедностью Севера. Любовь к вещам вытесняет любовь к ближнему. В Великобритании организация «Христианская помощь» проводила праздники урожая, на которых звучала аналогичная критика «общества потребителей».

Во-вторых, альтернативную торговлю можно было объединить с борьбой за альтернативный образ жизни у себя на родине. Эта кампания приняла ряд форм. Некоторые просто призывали к более простой жизни. В Германии группа «Критическое потребление» (нем. Kritischer Konsum) организовала специальные акции перед Рождеством в 1969 и 1970 годах, во время которых ее члены высмеивали сезонного прихожанина, который жертвовал несколько марок на «хлеб для всего мира», поедая при этом шоколад, «который он смог купить за низкую цену только потому, что фермер в Камеруне или Гане получает нищенскую зарплату и едва не умирает от голода»[1558]. Празднование Рождества доказывало, что бедность на Юге и «организованная оргия расточительного потребления» – две стороны одной медали. Поэтому справедливая торговля не была чем-то далеким и несущественным – напротив, она требовала от жителей западных стран, чтобы они отбросили в сторону свои грезы и освободились от манипуляций рекламных агентств и производителей.

Первые два фактора усиливал третий: расцвет студенческой активности и антиколониальной политики. Подобно движениям за мир и другим общественным движениям 1960-х и 1970-х, справедливая торговля завоевала свое место благодаря беспрецедентному увеличению числа людей, получающих высшее образование. Борьба колоний за независимость сделала «третий мир» более заметным для общественности, которая решила действовать. Начало положила кампания солидарности с Алжиром в 1954 году, а пиком общественной активности принято считать поддержку Сандинистского фронта национального освобождения в Никарагуа в 1980-х. Магазины справедливой торговли были продолжением этой деятельности, а бойкоты – возможностью привлечь новых приверженцев в свои ряды. Сеть активистов в Нидерландах возглавила в 1972 году бойкот кофе из Анголы, а на следующий год организовала движение солидарности с Вьетнамом и Суринамом. Как следствие всюду появлялись магазины справедливой торговли, и к 1974 году их насчитывалось почти две сотни[1559]. Немецкие кампании «Кофе Никарагуа» и «Джут вместо пластика» (Jute statt Plastic) привели к аналогичным результатам в начале 1980-х. Во всех странах Запада люди боролись с апартеидом, бойкотируя фрукты из ЮАР. Первая маркировка справедливой торговли появилась в Нидерландах и получила название «Max Havelaar» по имени героя одноименного романа 1860 года, посвященного борьбе с несправедливостью на колониальной Яве, – удивительно локальное название для движения с глобальными амбициями. Стоит, однако, заметить, что не только общественная оппозиция играла роль на политической арене. Правительства Западной Европы и церковь активно поддерживали интерес общества к «третьему миру» – вначале с целью противостоять «красной угрозе» и контролировать настроения молодежи. К 1970-м в Германии даже создали специальный комитет на государственном уровне, который занимался вопросами помощи странам «третьего мира»[1560].

В Соединенных Штатах у простого образа жизни тоже нашлись приверженцы, однако тут внимание к проблемам «третьего мира» породило общественные движения, жаждущие изменений в политических структурах. После нефтяного и продовольственного кризисов в начале 1970-х экуменическая сеть «Хлеб для мира» занималась не только сбором средств для голодающих и продвижением справедливой торговли за рубежом, но и поддерживала рабочих и неимущих у себя на родине. «Более скромный образ жизни может быть мощным инструментом в борьбе против голода, – писал в 1975 году Артур Саймон, директор организации, – но лишь в том случае, если наряду с ним усовершенствуется правительственная политика в сфере производства и распределения». Образ жизни «может… внушить нам обманчивое ощущение удовлетворенности». Если человек не ест мяса или выбросил телевизор, это может приносить ему «нравственное удовлетворение». Но от этих действий еды на столах бедняков не прибавится. Что еще хуже, такие действия «могут просто лишить людей работы». Для решения этой проблемы нужны международные и внутригосударственные меры, дополняющие друг друга. Западу необходимо понизить тарифные барьеры, предоставить самым бедным странам преференциальный режим и заключить соглашения о минимальной цене. Внутри страны правительство Соединенных Штатов должно гарантировать гражданам работу и базовый «экономический уровень». «Нам нужно прежде всего призывать не к уменьшению индивидуального потребления, а к увеличению темпов роста экономики США на душу населения», – говорил Саймон[1561]. В западноевропейских государствах всеобщего благоденствия радикально настроенным студентам было легче мечтать о простой жизни – у них была надежная «опора» под ногами. В Америке, где система социального обеспечения не так развита, перераспределение доходов невозможно игнорировать.

Сегодня Великобритания лидирует на рынке справедливой торговли (£26 или 35€ на человека в 2014 году), однако сначала она отставала от Нидерландов и Германии. Но почему? В конце концов, она, как и Нидерланды, была обществом с рыночной экономикой и имперским прошлым, и уж чего-чего, а строгих критиков колониализма у нее хватало. Британия была развитой страной, где имелись радикальные студенты и контркультура, как и в большинстве стран Западной Европы. Конечно, там работали организации Traidcraft и «Христианская помощь», однако лишь в 1990-е справедливая торговля стала полноценным движением. Причина была в том, что возвращение этичного потребителя на авансцену совпало с кризисом социального движения, которое активно поддерживало его в прошлом. Речь идет о кооперативах. В 1960-е и 1970-е кооперативы теряли членов и закрывали магазины, так как их вытесняли супермаркеты. Когда в 1973 году в одной телевизионной программе рассказали, что чашка чая стоит так дешево, потому что на чайных плантациях, в том числе и на плантациях кооперативов, люди работают в ужасающих условиях, это вызвало возмущение у некоторых кооператоров. Тем не менее кооперативы продолжали снижать цены. Лишь в 1990-х они обнаружили, что этика хорошо продается, и к концу десятилетия товары справедливой торговли были уже во всех их магазинах[1562].

Какой же главный урок мы извлекли из того, что поместили справедливую торговлю в более широкий исторический контекст? Справедливая торговля – всего лишь последняя волна в длительной череде удачных и неудачных попыток морализировать экономику. Будет в корне неверным думать, что нравственную экономику убил промышленный капитализм, как в свое время утверждал историк-марксист Э.П. Томпсон[1563], или рассматривать сегодняшнюю ситуацию как ее внезапное воскрешение благодаря неолиберализму и индивидуальному выбору. Дело в том, что нравственность всегда присутствовала в экономике современного мира. Хотя надо заметить, что забота о других с помощью покупки (или бойкотирования) их товаров никогда не была полностью свободна от эгоизма. Она всегда была связана с заботой о собственном обществе, будь то спасение своей души, создание рабочих мест, построение сильной империи или борьба за справедливость на родине. Стоит также напомнить, что «справедливая торговля» была изначально слоганом не покупателей, а производителей и фермеров, которые в Британии 1880-х годов выступали против нечестной конкуренции иностранных компаний, побеждающих благодаря тарифам и субсидиям. В Соединенных Штатах суть законов о справедливой торговле в 1930-е заключалась в том, чтобы помочь маленьким фирмам выжить в условиях конкуренции с крупными сетевыми магазинами благодаря соглашениям о минимальной розничной цене.

Очень интересные параллели можно провести между нашим временем и самым началом глобализации около 1900 года. И сегодня, и тогда потребительская активность процветала на фоне возросшего притока товаров как в Европе, так и в Америке. Однако есть большое различие. Тогда бойкоты и списки фирм и предприятий, обеспечивающих нормальные условия труда, имели одну цель: добиться достойных зарплат и нормальных условий труда для местных продавщиц и низкооплачиваемых рабочих. Сегодня же справедливая торговля, напротив, ориентирована на международный уровень. Мало кто задумывается о том, что покупатели могли бы делать для низкооплачиваемых сезонных рабочих, собирающих клубнику в их стране, то же самое, что они делают для сборщиков кофе в Танзании. Сегодня справедливая торговля существует в условиях государств всеобщего благоденствия и трудовых законодательств, о которых ее исторические предшественники могли только мечтать.

Для фермеров на Юге между идеалом справедливой торговли и реальностью по-прежнему существует серьезный разрыв. Либеральные экономисты предупреждают, что наценка, которую платят северные потребители (какими бы благородными ни были их побуждения), толкает фермеров к выбору нерентабельных секторов, и так уже страдающих от перепроизводства. Кроме того, «справедливая торговля» не является монополией мелких фермеров. Сбор кофе является трудоемким. В Коста-Рике урожай для справедливой торговли по-прежнему собирают безземельные рабочие и сезонные мигранты из Никарагуа; спор о том, можно ли допускать к справедливой торговле кофе с хорошо организованных плантаций, разделил американских участников движения на два лагеря. Более того, сложность сертификации привела к появлению ряда посредников и может являться препятствием для мелких фермеров.

Существуют и другие недостатки. На бумаге справедливая торговля выступает за равенство полов. В реальности же проведенное в Гватемале исследование показало, что всеми выгодами пользуются преимущественно мужчины, так как они контролируют выращивание товарных культур и семейный бюджет. Женщины в руководстве кооперативов, как, например, в Ассоциации мелких фермеров майя (Asociación Maya de Pequeños Agricultores), – скорее исключение, чем правило[1564]. Северные потребители могут считать, что раз они платят больше, то творят справедливость, однако судьбу фермеров на Юге нередко решает та компания, которая занимается обжаркой зерен. В Гане правительство установило цену на какао, и есть доказательства того, что фермеры, которые работают вне условий справедливой торговли, тоже получили от этого выгоду[1565]. Однако все это ни в коей мере не умаляет тех преимуществ, которые справедливая торговля принесла многим странам, начиная с повышения безопасности и заканчивая более качественными системами образования и здравоохранения, кооперативными институтами и доступом к высокодоходным рынкам. Если бы не наценка на продукты справедливой торговли, фермеры, выращивающие кофе в Танзании и Уганде, не смогли бы выстоять в условиях падения цен в 2001 году[1566].

Справедливая торговля оставила в прошлом любопытную раздвоенность в нравственной географии, в том, как потребители понимают свою роль по отношению к людям, которые их кормят и одевают, и последствиям этого для этичного образа жизни. Возможно, еще никогда люди не узнавали так много о цепочках создания товаров и о том, насколько их выбор влияет на жизнь других людей, и все это благодаря работе групп справедливой торговли в школах, магазинах и церквях. Доказательством заинтересованности людей служит популярность книг о сахаре и других экзотических продуктах. Однако в то же время мы стали чаще забывать о том, что наш выбор имеет не только глобальные, но и местные последствия. Лондон, Нью-Йорк и другие крупные города стремятся предоставить рабочим достойную зарплату, но вряд ли среди их жителей есть те, кто считает это своей личной обязанностью. Если сравнивать сегодняшнюю справедливую торговлю с торговлей в 1960-х и 1970-х, когда появлялись первые «магазины мира», то станет ясно, что сегодня она хоть и выросла, но стала менее заметной. Ее товары пробились на полки супермаркетов и в известные кофейные сети, что увеличило продажи и помогло огромному числу фермеров. Однако в то же время движение оставило свое прежнее намерение создать альтернативный мир торговли. Сертифицирующие организации продолжают бороться против нечестных торговых барьеров, однако они больше не стремятся построить параллельную систему торговых отношений, не говоря уже о воспитании нового общества у себя на родине.

«Мы, городские люди, потеряли связь с землей и с людьми, благодаря которым мы получаем все необходимое для жизни – такими словами началась в 2003 году служба в День благодарения в мюнхенской церкви Святого Духа. – Бананы с грузового судна, томаты из контейнеровоза… свиные котлеты из мясного магазина – но откуда все это на самом деле?» Настало время поменять «образ жизни», «вспомнить о базовых потребностях человека, животных и растений и постараться улучшить условия их существования с помощью регионального цикла производства и потребления». Бог поместил человека в Райский сад, чтобы он обрабатывал его. И выращивание овощей и фруктов в регионе как раз соответствует этой божественной миссии. «Важно, чтобы потребители и фермеры знали и ценили друг друга как люди… У теплицы в Голландии нет ни лица, ни имени». Для этой цели служители церкви пригласили членов организации «UNSER Land» («НАША Земля») и попросили их встать у алтаря рядом с собранным урожаем. Они не были «святыми». Они не отдавали свой хлеб бесплатно, они продавали его. И все-таки они символизировали милость Божью. Местные жители покупали хлеб в местных булочных, которые покупали муку у местных мукомольных комбинатов. Организация «UNSER Land» – это солидарность в действии, которая объединяет местных производителей, ритейлеров и потребителей и при этом не забывает о братьях наших меньших: одна из ее инициатив – корм для собак из местной говядины и курятины, не содержащий продуктов ГМО[1567].

Баварская сеть «UNSER Land», которая была основана в 1994 году в Фюрстенфельдбрукке, – лишь одна из целого ряда региональных продовольственных инициатив, которые стали появляться на Западе с конца ХХ века. Движение за медленную пищу «Слоуфуд» родилось на Севере Италии и быстро распространилось в сотне других стран. В Америке теперь повсюду – от Нью-Мехико до Новой Англии – работают группы Солидарного земледелия (англ. communitysupported agriculture, сокр. CSA). Невиданные в Англии до 1997 года свыше пятисот фермерских рынков еженедельно открываются для посетителей. Садовые участки горожан в Париже и Нью-Йорке, доставка свежих продуктов домой в Бристоле, лучшие рестораны Копенгагена, которые используют в блюдах собранные в местных лесах грибы, – кажется, соревнование за самую аутентичную местную пищу набирает все бо́льшие и бо́льшие обороты. А те, кто хочет быть уверен в составе своей салями на 100 %, могут приобрести черную свинью в Монти Дауни (Апулия) всего за €100[1568].

Мы довольно много знаем об этих сторонниках местной продукции. Например, типичный покупатель на британском фермерском рынке – это женщина, которой за сорок, пенсионерка или работающая полный день, обеспеченная[1569]. Местные продукты означают для таких покупателей свежую, здоровую, качественную пищу. Хотя, строго говоря, местные продукты и органическая (или «био») пища – это разные категории, которые нередко объединяют в одну или путают, а поэтому невозможно отследить популярность первой без учета успеха второй. В 1990-х все больше и больше людей переходило на органическую пищу, свободную от химикатов, стремясь к здоровому питанию, – и это несмотря на тот факт, что ученые сомневаются в прямой связи между первым и вторым; в 2000 году в Соединенных Штатах рынок органических продуктов подскочил с $78 миллионов в 1980 году до $6 миллиардов. Для некоторых это было частью смены образа жизни, перехода на вегетарианство или альтернативную медицину. Большинство же решились на такие радикальные перемены в связи с рождением ребенка. Неудивительно, что главными потребителями органических продуктов являются матери[1570]. Однако сами по себе эти факты не дают внятного объяснения. Ведь матери всегда хотят вырастить здоровых детей. И откуда тогда именно сегодня взялся такой интерес к местным продуктам питания?

Для активистов и всех, кто поддерживает новое движение, это настоящая битва между Давидом и Голиафом. Выбор местных продуктов – это бунт против гигантской системы промышленного производства пищи – быстрой, безликой и безвкусной. Движение «Слоуфуд» стремится восстановить местную кухню и традиции, которые были забыты из-за «алиментарной монокультуры», по словам автора этого термина Карло Петрини (Carlo Petrini)[1571]. Из-за подобных высказываний возникает представление о том, что местная и современная пища – это культурные и исторические противоположности. Первая – традиционная, аутентичная и с бесподобным вкусом, а вторая – промышленная, искусственная и дешевая, но абсолютно безвкусная, причем вторая почти полностью уничтожила первую в ходе XIX и XX веков.

Действительно, ферм, супермаркетов и сетей быстрого питания сегодня много как никогда. И все-таки смотреть на это явление таким образом – значит упрощать действительное положение вещей. Такой взгляд основывается на ошибочном современном представлении о том, что общество (традиция) все сильнее разрушается рыночным капитализмом (современностью) – эта идея родственна вышеупомянутому утверждению, что «нравственная экономика» приказала долго жить в условиях современного капитализма. Тут стоит заметить, что Фердинанд Теннис, мыслитель конца XIX века, с идеями которого эти концепции ассоциируют чаще всего, считал «гемайншафт» (общину) и «гезельшафт» (коммерческое общество) не последовательными этапами, а социальными системами, которые взаимодействуют друг с другом в любом историческом периоде. Иногда доминирует первая, иногда вторая[1572]. И культура местной пищи возникла под влиянием современности, а не вне ее.

А вот что считать «местным» – вопрос не из легких. В Белизе сегодня в популярных местных блюдах угадывается колониальное прошлое, когда импортированная рыба и консервированные фрукты ценились больше, чем местные. Новое «местное» – хорошо забытое старое «глобальное». Несмотря на то что количество полуфабрикатов и готовых к употреблению продуктов растет, бо́льшая часть пищи в мире по-прежнему готовится дома – как правило, женщинами – и зависит от местных привычек, технологий и культуры питания. Как рассказывают этнографы, кола на острове Тринидад считается местным напитком, а не зарубежным, так как ее разливают по бутылкам на острове. Кока-кола соперничает с целым рядом других «красных» и «черных» сладких газированных напитков, которые также ассоциируются с «местным». Например, мусульманская компания Jaleel выпускает газировку и преуспевает на рынке благодаря тому, что ассоциируется с определенным местечком на юге[1573]. Огромное число продуктов питания в мире носят местные или региональные этикетки, однако везде это имеет разное значение. Например, продукция немецкого кооперативного бренда Unser Norden («Наш Север») проходит обработку в Северной Германии, однако ингредиенты могут быть откуда угодно – наряду с гамбургским лабскаусом и яблочным соком среди их товаров можно обнаружить банановые чипсы и соленые фисташки. Один из брендов сети магазинов EDEKA – Unsere Heimat («Наша Родина») – напротив, считает, что происхождение ингредиентов важнее всего и поэтому все они должны быть с юго-запада Германии[1574]. Решить, какие местные продукты соответствуют критериям сертификации, а какие нет, еще никогда не было так сложно. У курицы и говядины, поступающих на столы итальянцев, должна быть известна страна происхождения, а вот у свинины и баранины – необязательно. Томатная паста имеет право носить этикетку «Сделано в Италии», даже если сами помидоры выросли в Китае; главное – чтобы обработаны они были в стране пиццы и пасты[1575]. Агрокомпании не против такой территориальной сертификации, пока критерии не слишком строги. Вот одна из причин такого одновременного разнообразия региональных продуктов и их двойственной природы.

На фермерских рынках тоже не все однозначно. В английских провинциальных городах, к примеру, местным считается фермер, если он живет на расстоянии не больше чем 40 километров. В Лондоне радиус шире – 160 километров. И все это касается фермеров, а не продукции, которую они продают. Не существует правила, которое объясняло бы, сколько корове нужно провести времени на местной ферме, чтобы она тоже попала в категорию «местное». Продавцы могут торговать свининой, даже если у них на ферме нет свиней. Промышленность и рестораны научились играть воображением, предлагая «девонскую ветчину» и «уэльского ягненка», которые прибыли из Дании и Новой Зеландии. Британские инспекторы в 2011 году выяснили, что каждый пятый ресторан обманывает посетителей, предлагая им блюда из «местных» продуктов. Поэтому для «местного» в интегрированной глобальной пищевой промышленности найдутся сотни определений. Может ли рыба, пойманная у берегов Девона, по-прежнему называться «местной», если ее филетировали в Китае, а потом опять отправили в Девон на прилавок магазина? Чиновники считают, что не может. Конечно, есть определенные правила в этом вопросе, но закон в большинстве случаев молчит. Когда продавцов попросили дать определение «местному», ответы разнились от «в радиусе 10 километров» до «на территории страны»[1576].

Местные рынки могут отличаться бо́льшим разнообразием, однако все они играют на одном и том же: дают потребителям ощущение связи с фермерами и принадлежности к стране. Тот факт, что товар вырос неподалеку, и личный контакт с тем, кто его вырастил, вызывают доверие и означают для покупателя одновременно качественный продукт и чувство сопричастности. Местная курица, выращенная местным фермером, обладает эмоциональной ценностью, которой нет у «обезличенной» курицы на прилавке супермаркета. Поэтому на этих фермерских рынках происходит прежде всего персонализация продуктов питания. Покупатели не просто покупают яйца – они хотят узнать у фермеров, сколько яиц несут их куры, а если они покупают свинину, то их интересует, когда свинью завели и когда закололи, а также как лучше ее приготовить. Продавцы учатся играть свою роль, продают образ традиции, местного хозяйства, деревенского фермерства. Другими словами, происхождение уже не географический факт, а сцена: происхождение нужно сыграть. Местные рынки являются демократическими преемниками образцовой фермы Марии-Антуанетты в садах Версаля. Людям кажется, что они берегут традиции. Родители водят на рынки детей, чтобы показать им, как выглядели овощи и фрукты до того, как их начали выращивать в промышленных масштабах. Претензия на традиционность требует, чтобы товар соответствующим образом выставлялся и упаковывался: сыр упаковывают в бумагу, а не в целлофан; земля на овощах свидетельствует об их натуральности и свежести.

В реальности, конечно, это фермерство – такая же отрасль экономики, как и все остальные, и местные рынки существуют в современном мире, а не за его пределами. Местные фермеры тоже пользуются скотобойнями. И не все овощи автоматически становятся органическими продуктами только потому, что выросли неподалеку, как полагают многие покупатели. В своем классическом исследовании рынка региональной продукции в Карпантре, недалеко от Авиньона, Мишель де ля Прадель (Michèle de la Pradelle) описала весь царящий на нем театр иллюзий и самообмана. Картофель тут намеренно оставляли грязным и выставляли в огромных ящиках, чтобы люди думали, будто он прибыл на рынок прямо с фермы. В действительности лишь очень немногим мелким фермерам удалось выжить на рынке. Продавцы на рынке были розничными торговцами, которые закупались у оптовиков; некоторые приехали даже из Парижа. Оливки были из Туниса, так же как и в супермаркете. Спрос на аутентичность перевернул ценовой сигнал с ног на голову. Если что-то было слишком дешевым, это вызывало подозрения, и покупатели проходили мимо. И каждую пятницу рынок наполнялся людьми, потому что он давал людям чувство общности, общего прошлого, причастности к прекрасному Провансу[1577].

Такие рынки отражают диалектику глобализации. В тот момент, когда она стерла старые различия, начался поиск новых. Результатом стала биполярная нравственная география, при которой на одном полюсе находятся местные продукты, а на другом – справедливая торговля. И если международная торговля стала заботиться о далеких незнакомцах, то местные рынки заботятся прежде всего о ближайших соседях. Местные фермеры гарантируют хорошую, безопасную пищевую продукцию и заботятся об окружающей среде. А от потребителей ждут, что они оценят их заслуги по достоинству. «Мысль о том, что, покупая их продукты, вы помогаете своим соседям, не может не радовать», – призналась исследователям одна жительница Лондона[1578].

Пристрастие к местной пище – индикатор того, как доверие и забота улетучиваются с расстоянием. Это главное, однако мы должны добавить не менее важное замечание: речь здесь идет не о реальных километрах, а о политическом расстоянии. Для многих покупателей, которые трепетно относятся к выбору продуктов, доверие к участникам цепи создания пищевой продукции заканчивается на границе страны. «Когда вы идете в супермаркет и берете с полки помидоры, они могут быть откуда угодно, – объяснила одна англичанка. – В фермерских рынках мне нравится то, что я могу быть уверена – это британская продукция». И неважно, что нидерландские фермы ближе к Лондону, чем фермы в Уэльсе или Шотландии.

Популярность местных овощей и фруктов – следствие распространенной неприязни к мировому агробизнесу и фастфуду. Эта тенденция позволяет потребителям как-то бороться с их страхами, которые возникают в результате скандалов в пищевой промышленности, и тревогами по поводу того, что цепочка создания пищевого продукта слишком сложна и невидима. Но оценивать ситуацию только с этой стороны неверно. Мы должны также понимать, каким образом данная тенденция связана с правительствами и национальными системами снабжения продовольствием. В богатых странах к пищевой промышленности относятся совершенно по-разному. Интересно, что британцы больше всех других народов Европы доверяют ей, несмотря на ужасные вспышки коровьего бешенства в 1992–1993 годах и ящура в 2001 году, приведшие к печальным последствиям. Их уверенность в могуществе потребителей подкреплена доверием к государству и супермаркетам. Немцы и итальянцы менее доверчивы. Норвежцы же пребывают под сенью корпоративного патернализма: они верят, что государство следит за тем, чтобы пища была безопасной. В Норвегии государство всегда поддерживало сельскохозяйственных производителей, стремясь сделать местную пищевую продукцию синонимом здоровья. В таких условиях органическим продуктам было трудно пробиться на рынок. По словам менеджера одного из кооперативов производителей, «не существует более экологичного процесса, чем традиционное норвежское производство мяса»[1579].

Многие финны тоже считают, что все выращенное в их стране является априори качественным и натуральным. «Самое важное в органической пище – это страна происхождения», – заявил один финн исследователям в 2004 году. «Мне спокойнее, когда она из Финляндии», – добавил другой. А еще один, который регулярно покупал органические продукты, объяснил, что «если бы ему пришлось выбирать между итальянскими органическими помидорами и финскими обыкновенными, он выбрал бы финские». И вообще почти все участники опроса согласились, что органические продукты из Финляндии чище, безопаснее и вкуснее, чем из других стран. «Я думаю, что по пути к нам из Центральной Европы биопродукты теряют свою полезность», – заявила одна молодая женщина, хотя продуктам с севера Финляндии приходится проделывать более длительный путь до столов жителей Хельсинки, чем продуктам с ферм прибалтийских стран. Главная особенность натуральных овощей и фруктов состоит не в том, что они противопоставляются фастфуду, и не в том, что их выращивают мелкие фермеры. Главное, что они из Финляндии. Как сказал один финский потребитель: «Когда органический продукт отечественного производства, то тут все понятно: сразу перед глазами реальный фермер или производитель где-то в Финляндии. Но если продукт из Бельгии, то тут уже трудно быть в чем-то уверенным на 100 %»[1580]. Тут ясно видится наследие национализма. Натуральные продукты – только от соотечественников, а то, что из-за рубежа, – искусственное и произведено неизвестно как.

Местные продуктовые сети могут казаться радикальной альтернативой глобальному неолиберализму, если смотреть на них из Бристоля, Беркли или Барселоны, но они покажутся всего лишь продолжением традиций, если мы посмотрим на них взглядом жителя Осло или Токио, где отечественные продукты давно символизировали солидарность между потребителями и производителями. В Японии компания Seikatsu Club, основанная в 1980-х, сегодня еженедельно поставляет продукцию нескольких тысяч фермеров примерно 30 тысячам семей. Есть и менее масштабная, но более требовательная система под названием tekei, при которой потребители вступают в партнерство с органическими фермерами и обещают брать у них продукцию, несмотря на качество урожая, и даже могут помогать с прополкой. Традиции синтоизма и ритуалы очищения с целью избежать осквернения извне, возможно, сыграли свою роль в том, что люди привыкли отдавать предпочтение местной пище перед зарубежной. А если говорить о современности, то тут внесли свой вклад японское потребительское движение и политика правительства после Второй мировой войны, когда безопасность пищевых продуктов была объявлена главной задачей, а городских домохозяек призывали помнить о том, что они зависят от своих сограждан, работающих на полях. Опыт войны и голода доказал, что японский рис предпочтительнее дешевых импортных сортов. Потребителям объясняли, что их интересы связаны с интересами производителей. Неудивительно, что продуктами, на которые в первую очередь набросились японские критики ГМО, стали соя и кукуруза, которые Япония была вынуждена импортировать[1581].

В Европе люди стали объединяться в группы покупателей в 1990-х. В Фиденце, неподалеку от Пармы (Италия), в 1994 году пятьдесят семей совместно основали gruppo d’acquisto solidale (группу по покупкам), чтобы коллективно закупать органические продукты. То, что начиналось как клуб, вскоре превратилось в организацию, которая рассказывает о пользе биопродуктов и проповедует солидарность. Сегодня таких групп покупателей в Италии уже около девятисот[1582]. Свыше 2000 общин объявили, что они против продуктов питания, содержащих ГМО. Кроме того, местные фермы нашли поддержку не только у обеспокоенных потребителей, но и у правительства. К 2009 году во многих итальянских провинциях были приняты законы, по которым в школах и больницах можно было использовать только биопродукты. При этом органические продукты должны были быть местными. Региональные власти принимали участие в организации фермерских рынков. В законе, принятом в Калабрии в 2011 году, идея местной солидарности формулировалась так: «Помочь конечному потребителю и фермеру найти друг друга – значит повысить добавленную стоимость для последнего, а первому предоставить сертифицированный местный продукт, который отличается превосходной свежестью, по более низкой цене»[1583]. В Париже жители города и туристы могут попробовать паштеты, ликеры и другие деликатесы из Лозера в «Maison de la Lozère» (Доме Лозера), открытие которого было спонсировано управлением по туризму этого департамента Франции.

Понятие «терруар» используется теперь не только французами. В соседних странах местным продуктам тоже приписываются не только определенные характеристики в зависимости от типа почвы, на которой они выросли, но и эмоциональные и культурные особенности. В Германии местные продукты неразрывно связаны с понятием Heimat – родины. Во всех немецких землях есть свои собственные системы сертификации и маркировки «местного», при этом критерии и подходы весьма сильно различаются; в Гессене, чтобы получить заветную этикетку, продукт должен состоять на 100 % из ингредиентов, выращенных или произведенных в стране; в Тюрингии все не так строго – ингредиентов отечественного производства должно быть хотя бы 50,1 %. Во всей Германии насчитывается около пяти сотен инициатив по региональному продовольствию. Государственное телевидение совместно с Федеральным министерством продовольствия, сельского хозяйства и защиты потребителей организовали кулинарный конкурс на лучшее региональное блюдо. Победителем 2012 года стала баварская буженина с хлебными клецками и пивной подливой[1584].

Сегодняшние поиски местных рецептов удивительно похожи на поиски «местного» в конце XIX века, о которых мы говорили в Главе 3[1585]. И тогда, и сегодня интенсивная глобализация заставляла фермеров и торговцев обращаться к местным традициям и региональным обычаям, чтобы побороть иностранных конкурентов. Около 1900 года появились первые системы сертификации и региональные бренды, например шампанское. Дрезденский Штрицельмаркт, сегодня один из крупнейших рождественских рынков в мире, открылся в 1890-х в ответ на наплыв конкурентов по производству игрушек не только из Японии, но и из Нюрнберга. Такие широко разрекламированные региональные обычаи были частью более широкой тенденции «возвращения к придуманным традициям»[1586].

Но что изменилось в сегодняшнем движении по сравнению с 1900 годом? Несколько важных вещей. Возможно, самое главное изменение касается усиления роли государства. В 1900 году органы по надзору за качеством пищевых продуктов еще только-только начали зарождаться, и не было специальных отделов, которые осуществляли бы регулирование и контролировали страну происхождения. В большинстве случаев производители были предоставлены сами себе. Сегодня «Защищенное наименование места происхождения» (PDO, англ. protected designation of origin), «Защищенное географическое наименование» (PGI, англ. protected geographical indication) и «Гарантия традиционности» (TSG, англ. traditional specialities guaranteed) – три основных элемента системы защиты сельскохозяйственной продукции, действующей как на национальном, так и на европейском уровне. В 2011 году Европейский союз зарегистрировал тысячное наименование продукта, соответствующего этой системе, – итальянский сыр Энне Пьячентино (Piacentinu Ennis) из овечьего молока с добавлением шафрана и соли. (Почти четверть всех защищенных продуктов в системе из Италии.)[1587]

Когда потребители говорят, что они больше доверяют местному рынку или отечественному фермеру, или когда в разгар очередного скандала в пищевой промышленности сторонники слоуфуда первым делом отправляются к местному мяснику, чтобы попросить отрезать им кусок получше и сделать из него фарш в их присутствии, они демонстрируют свою уверенность в том, что государственные механизмы надзора защитят их от отравления. До того как правительства взяли на себя больше ответственности за безопасность пищевых продуктов, потребители могли отравиться залежалым мясом не только из-за рубежа, но и из соседней лавочки; даже наоборот – в Лондоне эдвардианской эпохи было надежнее покупать французские продукты, так как там система регулирования пищевой промышленности была более передовой.

Да-да, популярность местных продуктов немыслима без помощи государства. Это справедливо не только для капиталистических, но и для фашистских и социалистических стран. В Италии периода Муссолини были очень популярны региональные блюда, а правительство ГДР активно поддерживало производство дрезденских штолленов (рождественская выпечка) и изделий народных промыслов. Сегодняшняя путаница с определениями местной продукции связана не только со страхом перед анонимным агробизнесом, но и с постоянным перетягиванием каната между государствами и надгосударственными организациями. Происхождение продукта – это зона конфликта между противоборствующими либеральной и национальной продовольственными концепциями, между миссией Европейского союза, предполагающей содействие свободному потоку конкурентоспособных товаров, с одной стороны, и желанием правительств защитить отечественных фермеров, с другой. Сегодняшним потребителям приходится разбираться, что именно означает термин «местное» для того или иного продукта, и иметь дело с таким числом лейблов, которое их дедушкам и бабушкам даже не снилось. В 1999 году, во время «недели Саксонии», к примеру, немцам предложили свыше 3000 видов продуктов из этой земли. Теперь Дрезден гордится не только собственным штолленом, но и местными «бри», «гаудой» и даже шампунем.

Итак, местные продукты – часть современной жизни. Мы уже говорили о вкладе производителей в продвижение региональных и национальных брендов. Компания Tesco, крупнейшая розничная сеть в Великобритании, объявила «Сырное соревнование» для региональных производителей и предложила покупателям «найти вкус Шотландии». Компания Walmart, американский гигант, который трудно спутать с фермерским рынком, заявила, что «чем ближе к дому собраны овощи и фрукты, тем они вкуснее»[1588]. Всякий, кто поддерживает местные продукты, живет внутри потребительской культуры, а не вне ее. Одним из проявлений этого является желание выделиться. Резкое падение цен на продукты питания за период с 1960-х по середину 2000-х означало, что классовые различия в питании перестают существовать в развитых странах Запада. Бедные начали наполнять свои корзинки для покупок почти теми же продуктами, что и богатые. Феноменальный рост потребления мяса и безалкогольных напитков в этот период говорит об очень многом. Специальная поездка на ферму вместо похода в ближайший супермаркет – это способ вновь обрести утерянное отличие. Чтобы приготовить блюда из местных продуктов для гостей, нужны время, особые знания и хороший вкус. Знания о том, когда лучше покупать каждый продукт, знание пород скота или птицы и особенностей их содержания – все это выгодно выделяет хозяина на фоне простых людей, предпочитающих незамысловатую еду, которую можно разогреть в микроволновке. Показателен и тот факт, что фермерские рынки вторят ключевым словам массового потребления: «свежесть, выбор и разнообразие». Постоянные покупатели сравнивают «хрустящие и свежие» овощи на местных рынках с теми, которые томятся в упаковке на полке супермаркета. Однако современная озабоченность свежестью вовсе не является чем-то естественным – это продукт современной истории, созданный в течение последних 150 лет отчасти благодаря изобретению замораживания (дома и во время перевозок), совершенствованию транспорта и упаковки, достижений науки о питании и, как ни крути, супермаркетов[1589].

Конечно, сегодня существуют определенные ограничения того, насколько современные потребители готовы вернуться в прошлое и есть только сезонные продукты. Для большинства местные продукты – не радикальная альтернатива супермаркетам, а дополнение, которое просто увеличивает ассортимент. «Мне нравится поддерживать небольших местных производителей, – объяснила одна англичанка, – потому что так, мне кажется, достигается разнообразие, повышается конкуренция, появляется что-то новенькое… я думаю, это лучший способ добиться того, чтобы у нас был настоящий выбор»[1590]. Это совсем не похоже на скучный и однообразный рацион тех времен, когда пища действительно была исключительно местной. И кстати, региональный рынок Карпантры гораздо более разнообразен зимой, чем летом, а это о чем-то говорит[1591]. Комментаторы любят подчеркивать потенциал сетей местной продукции. Однако не менее важно признавать и границы заинтересованности людей. В Соединенных Штатах инициативам групп Солидарного земледелия (CSA) приходится несладко после того, как энтузиазм после первого урожая иссяк. И для многих CSA – не более чем клуб покупателей продуктов питания. В Нью-Мексико они ежегодно теряют до половины своих членов[1592].

В 1920-х Фернандо Санчес покинул родную Мексику ради Лос-Анджелеса. Он пересек границу и обнаружил совершенно другую материальную цивилизацию, где в домах стоят ванны, есть электричество, а люди слушают радио и ездят в кино на собственном автомобиле. Санчес, наборщик из города Сальтильо на северо-востоке Мексики, с радостью наслаждался невиданным для него комфортом и удобствами. Он купил граммофон и время от времени ходил в кино. Однако новые технологии не означали смену всего образа жизни. Вместо дымящей дровяной плиты он теперь готовил на газу – «так вкуснее», однако пища, которую он ел, ничем не отличалась от той, которую он ел в Мексике. «Я верен мексиканским обычаям и ни на что их не променяю», – говорил Санчес. Он не разрешал своим сестрам обрезать волосы, «гулять со всеми подряд, как делают другие девушки». По воскресеньям он встречался с друзьями в парке, где они играли на гитарах и пели мексиканские песни. «У меня очень много пластинок с мексиканскими песнями и столько же с американскими, но последние у меня появились только потому, что их любят мои дети»[1593].

Санчес был одним из тысяч мексиканцев, которые в 1920-х пересекли границу. Многие остались, кто-то вернулся на родину. Сохранился официальный список предметов, которые взяли с собой возвращающиеся на родину 2000 иммигрантов. Среднестатистический репатриант вез домой два чемодана, битком набитых американской одеждой. Трое из четырех везли кровати и матрасы. Каждый пятый – граммофон, а некоторые даже пианино. Каждый четвертый ехал домой на «Форде»[1594].

Миграция – мощнейший канал распространения товаров, вкусов и предпочтений. Ведь перемещаются не только люди, но и вещи. При этом материальные потоки текут в разных направлениях. Мигранты перенимают что-то у страны, в которую переехали, однако в то же время они привозят в нее свои обычаи. То, как Санчес относился к американскому образу жизни, показывает, что его ассимиляция была лишь частичной. Более того, в значительной мере влияние этих потоков на мигрантов и страну, в которую они переехали, является косвенным. Семьи, которые остаются на родине, получают не только часть заработков мигрантов, но и узнают о жизни в другой стране благодаря их рассказам и подаркам. Между богатыми и бедными регионами мира происходит обмен не только рабочей силой, но и вещами, элементами образа жизни и воззрениями. Как именно работает эта циркуляция во всей ее глобальной сложности, мы до конца не понимаем. На следующих страницах мы расскажем о некоторых материальных потоках и встречных течениях, которые возникли в результате трудовой миграции. Если точнее, мы будем говорить о «свободных» мигрантах, а не о рабах и мигрантах внутри страны, хотя они тоже сыграли свою роль в этом взаимном обмене.

По данным Всемирного банка, в 2012 году объем переводов денежных средств в мире превысил $500 миллиардов. Люди в бедных странах получают существенные две трети всей суммы этих частных трансграничных переводов. Как эти деньги влияют на их жизнь? Все зависит от страны, куда эти деньги пересылаются. В Лесото, Непале и Молдавии такие переводы составляют четверть всей экономики страны. Частные переводы из США на Гаити – примерно столько же. Ежегодно мексиканцы, работающие в США, отправляют примерно $12 миллиардов своим семьям в Мексике. Из-за распада Югославии и миграции внутри Европейского союза богатые регионы Европы тоже отмечают увеличение таких потоков. В 2010 году в Сербии деньги, переведенные из соседней Австрии, составили 10 % ВВП[1595].

Денежные переводы, как и миграция, – отнюдь не новость. Волна людей, покинувших старый мир ради нового столетие назад (в то время эмигрировал каждый десятый норвежец и итальянец), была не меньше, а возможно, и больше, чем сегодняшние потоки мигрантов. Есть определенные свидетельства, что мигранты уже тогда оставляли свой след на родине. В Британской империи деньги, заработанные в колониях, иногда завещали церквям на родине и жертвовали на отечественную благотворительность. В церковном приходе в Белелви (Абердиншир) на местные школы и помощь бедным шли деньги из Ямайки и Индии[1596]. Появление Имперской почтовой службы в 1904 году сделало перевод денег еще более простой процедурой. Между 1873 и 1913 годами в Великобританию поступили частные переводы на сумму £170 миллионов, что составляло в то время чуть меньше 1 % ВВП. Крупные суммы присылали щедрые родственники из Соединенных Штатов. А больше всего переводили британцы из Южной Африки. Корнуолл был в то время для Южной Африки тем же, чем Гаити является сегодня для Соединенных Штатов. Без еженедельных переводов корнуоллских рабочих, трудившихся на золотопромышленных рудниках в Трансваале, их женам и матерям на родине пришлось бы затянуть пояса[1597].

Несмотря на такую предысторию, рост объемов переводов за вторую половину столетия оказался беспрецедентным. Европейское экономическое чудо обусловило приток рабочих из Греции, Турции, Марокко и Алжира, которые к 1975 году отправляли домой $5 миллиардов – примерно четверть того, что эти страны зарабатывали на экспорте. Для многих развивающихся стран переводы приносили почти столько же, сколько туризм. Нефтяной бум на Ближнем Востоке привлек рабочих из Индии, Египта и Йемена, которые отправляли домой $1,5 миллиарда. К 2000 году Саудовская Аравия почти догнала Соединенные Штаты в качестве источника щедрых переводов. За последнее десятилетие переводы в Африку выросли в четыре раза (до $40 миллиардов в 2010 году); сегодня они превышают даже размер официальной помощи и близки по уровню к объемам прямых зарубежных инвестиций[1598].

И как же счастливые получатели переводов распоряжаются деньгами? Переводы не равны потреблению. В конце концов, эти деньги могут быть использованы для того, чтобы начать бизнес или купить трактор. Имеются данные, что переводы способствуют подобным вложениям и таким образом улучшают экономику в долгосрочной перспективе, однако это отдельная тема[1599]. Нас больше интересует, каким образом миграция и переводы влияют на то, как люди живут, на продукты и одежду, которые они покупают, на их комфорт и образ жизни. На первый взгляд, ответ на поставленный выше вопрос кажется очевидным. В 1982 году социолог Дуглас Массей и его коллеги сравнили имущество и расходы мексиканских семей, у которых нет родственников-мигрантов, с теми, у кого есть кто-то, кто присылает им деньги из Соединенных Штатов. В Альтамире, провинциальном городке на юге Халиско, такой фактор, как родственники-мигранты, был определяющим в плане благополучия. Среди семей, где не было родственников-мигрантов, лишь у очень немногих имелись холодильник и стиральная машина. Но чем больше какой-либо родственник работал за рубежом, тем лучше было финансовое состояние семьи. Три из четырех семей могли позволить себе холодильник и стиральную машину, если их родственник работал в другой стране больше десяти лет. В промышленном городе Сантьяго (Халиско), напротив, не имел значения тот факт, работал у семьи кто-нибудь в Штатах или нет. И машинка, и холодильник имелись у всех семей[1600].

Использование денежных переводов в странах Африки (% от общей суммы переводов), 2009

* Другое: здоровье, аренда (дома или земли), покупка авто/грузовика, перестройка дома, ремонт фермы и вложения.

Источник: Всемирный банк, 2011, «Leveraging Migration for Africa» (2011), таблица 2.3, стр. 64

Влияние миграции зависит от уровня развития места, откуда человек эмигрировал, или, точнее, от различий между материальной цивилизацией на родине и в стране, куда он переехал. Американский образ жизни гораздо серьезнее повлиял на сельские области Мексики, чем на промышленные. Возможно, не менее важен тот факт, что мигранты привозят на родину не только деньги, но и представления о хорошей жизни. В 2009 году Всемирный банк проводил исследование для проекта по африканской миграции, причем исследователи выясняли, есть ли у семьи мобильный телефон, радио, телевизор и доступ к компьютеру. В Кении, Нигерии, Сенегале и Буркина-Фасо существовало различие между семьями, которые получали денежные переводы из других стран Африки, и теми, которые их не получали, однако оно не было значительным; в случае с Ганой положение первой группы оказалось даже хуже, хотя, возможно, это связано с тем, что исследователи опросили не очень большое число семей в Гане. Однако во всех этих странах больше всего электронных устройств было у тех семей, которые получали деньги от родственников, работающих за пределами Африки.

Проследить влияние переводов невероятно сложно. Деньги достигают родины самыми различными способами: это чеки, почтовые переводы, наличные и подарки, – и поэтому не так-то просто с точностью отследить их объем. Массей предложил решить эту проблему следующим образом: изучить, на что тратят люди сбережения после завершения работы за рубежом. Оказалось, что сначала деньги идут на пищу, одежду и потребительские товары. Следующая часть – между 20 % и 40 % – шла на кирпич и бетон, то есть на покупку или строительство дома, или на ремонт. И лишь то немногое, что оставалось, инвестировалось в землю или бизнес[1601].

Доступ семьи к информационным и коммуникационным технологиям в африканских странах относительно денежных переводов (% семей с устройствами), 2009

* Данные по Гане 2005 года

Источник: Всемирный банк, 2011, «Leveraging Migration for Africa» (2011), таблица 2.5, стр. 71

Когда денежные переводы стали расти в 1970-х и 1980-х, многие возмущались, что получатели тратят их на яркую одежду, роскошные церемонии и мимолетные удовольствия, вместо того чтобы вкладывать деньги во что-то стоящее[1602]. Этот взгляд отражает озабоченность богатого Севера «расточительным» показным потреблением, однако это неверно в отношении как богатых стран, так и бедных. Как утверждал один мигрант, строительство дома – это инвестиция в будущее, а вовсе не потребление. Ведь дом собирает семью вместе, это своеобразное хранилище денег, их уже нельзя потратить на безделицы и глупости. В Нигерии пустует большое количество домов – они ждут возвращения своих владельцев. Многие сообщества мигрантов продолжают жить, следуя девизу первой волны итальянской миграции: «Тот, кто пересечет океан, построит дом». Кроме того, люди, получающие денежные переводы от своих родственников, живут совершенно по-разному в зависимости от страны. Например, высокие расходы на потребление в Мексике не являются репрезентативными. Бо́льшая часть денег, которые родственники-мигранты пересылали в провинциальный Египет, Пакистан и Гватемалу в 1990-х, вкладывалась в бизнес, землю, образование и здоровье. Траты на свадьбы и похороны составляли лишь крохотную долю[1603].

В конце концов, до сих пор нельзя с точностью сказать, что денежные переводы действительно значат так много. Некоторые экономисты считают их просто еще одним источником дохода[1604]. Наши выводы тоже могут быть искажены, так как мы не сравниваем равных. Скажем, семья из Нигерии, которая ежемесячно получает деньги от родственника в Лондоне, будет вести себя иначе, чем бедные соседи. Однако будет ли их потребление как-то отличаться от потребления другого их соседа, который работает в банке и получает жалованье, равное переводу из Лондона? Никто не может сказать наверняка. И хотя в целом семьи мигрантов потребляют больше, по сути денежные переводы сокращают долю трат на еду и одежду. Ведь эти семьи оказываются более обеспеченными, а потому могут себе позволить вложить деньги в землю или бизнес. В этом смысле они не сильно отличаются от прежних поколений, которые в чем-либо преуспевали. С другой стороны, переводы несколько усиливают различия между людьми. Дело в том, что они двигаются в контрцикле, если можно так выразиться: они растут, когда начинается депрессия или происходит какая-то катастрофа, в тот самый момент, когда другие инвестиции и зарплаты сокращаются. Поэтому для семей в развивающихся странах они крайне важны – это своеобразная подушка безопасности в тяжелые времена. Семьи мигрантов смотрят на увеличение переводов как на что-то временное, в отличие от роста зарплаты. Ведь никто не может сказать, будет ли их родственнику всегда так везти за рубежом. Интересно, что дополнительные деньги не толкают их на безумные покупки и они не тратят все сразу. Совсем наоборот – неожиданная удача заставляет их быть благоразумнее, думать о будущем и осмотрительно вкладывать деньги во что-то долговременное. Для многих семей в Африке и других местах миграция – это тщательно продуманный путь. Постепенно один или два члена семьи меняют работу на более высокооплачиваемую. И каждый раз их семья на родине занимает все более и более престижное положение в обществе. Составители исследования по миграции в Африке (Africa Migration Project) предполагают, что чем больше зарабатывают мигранты за рубежом, тем больше пересылаемых денег инвестируется в здоровье, образование и новые дома[1605].

Поэтому, в отличие от отрицательных стереотипов, в действительности миграция больше способствовала инвестициям, чем потреблению. Но это не значит, что мы должны игнорировать нередко драматичное влияние денежных переводов на образ жизни местного населения. Один такой пример – деревня Чен, фермерское поселение на юге Китая, за которой группа этнографов наблюдала начиная с 1960-х. В 1979 году несколько сотен мужчин переехали в Гонконг, где на стройках им удалось заработать в 10–20 раз больше, чем на своем участке на родине. Их деньги и подарки во время поездок домой на Новый год изменили жизнь семей до неузнаваемости. Спустя три года после их отъезда у каждой второй семьи стоял цветной телевизор Hitachi, по которому они смотрели передачи из Гонконга. Вместо того чтобы ходить на политические собрания, они оставались дома и смотрели развлекательные шоу. Они стали носить модную одежду из Гонконга. Появилось соперничество – кто подарит лучшие подарки. В то время как сами рабочие жили в переполненных помещениях, их заработанные тяжелым трудом деньги шли на строительство вилл в гонконгском стиле с ванными, отделанными кафельной плиткой. В этих домах селились их родственники. Тот факт, что некоторые родители предпочитали свои старые дома роскошным виллам, – отдельная тема. Современный дом демонстрировал благосостояние семьи и любовь сыновей. Растущие ожидания стали разрушать прежние ценности и создали культуру зависимости. Праздность, ранее презираемая, теперь стала признаком успеха. На тяжелый труд в поле стали смотреть свысока, как на «отсталое» занятие тех, у кого нет любящего сына, который зарабатывал бы хорошие деньги в Гонконге. В деревне молодые люди начали бездельничать, существуя либо за счет денег своих щедрых кузенов, либо с помощью контрабанды и воровства. Им не хотелось идти работать, ведь по сравнению со всем этим на местной работе платили копейки[1606].

Возможно, судьба деревни Чен – это экстремальный случай, однако она все-таки указывает нам на некоторые общие тенденции. Вполне возможно, что экономическая миграция усиливает социальное неравенство. Уезжают обычно те, кто и так имел больше денег и лучшее образование. А потом они присылают своим семьям деньги, и те становятся еще богаче. Возможно, семьи уехавших за рубеж инвестируют относительно больше, чем потребляют, однако менее удачливые соседи считают, что они только и делают, что скупают вещи. Поэтому денежные переводы могут усилить социальную отчужденность между людьми, так как они делают неравенство более заметным. До этого момента мы предполагали, что денежные переводы, как правило, пересылаются семьям. Однако в истории было немало случаев, когда мигранты отдавали свой заработок церкви или городу; сначала в деревне Чен эмигранты тоже привозили подарки местному секретарю Коммунистической партии. Именно подарки в виде потребительских товаров сыграли особую роль. Электрические фены, телевизоры и современные ванные (а вместе с ними и новые привычки) могли сплотить семью, но разобщали общество. Статус все больше зависел от материального комфорта семьи. Например, в Мексике роскошные свадьбы пришли на место коллективному празднованию Дня всех святых[1607].

До этого момента мы рассматривали, каким образом поток денег и вещей менял общество, которое мигранты покидали. Но как насчет самих мигрантов и того, как их образ жизни, вкус и вещи повлияли на страну, в которую они переехали? Возможно, нет такой социальной группы, для которой вещи значили бы так много, как для людей, которые переезжают из страны в страну. Ведь личные вещи в таком случае являются для них напоминанием о доме, семье и своей сущности.

Миграция – это не всегда переезд оттуда, где мало вещей, туда, где они в избытке, хотя так иногда принято думать. Все не так однозначно. Вспомним, к примеру, индийских специалистов, которые работали в Адене в 1960-х и привыкли к жизни с современными удобствами, а потом в 1967 году Великобритания ушла из Йемена, и когда они вернулись в родную Индию, в дома без водопровода, то не смогли там жить. И отправились в Великобританию. Деколонизация привела к массовому переезду индийцев и пакистанцев из Восточной Африки в Британию. Один этнограф, изучавший проживающие на севере Лондона семьи из Южной Азии, высланные из Кении и Уганды в 1972 году, отмечал символическое значение вещей и еды из Азии в их домах. Не имея возможности выражать свою идентичность в привычных общественных условиях, они превратили свои дома в некое подобие храмов. Многие семьи никогда не жили в Южной Азии, однако окружали себя росписями по шелку из Пешавара и резными деревянными изделиями. В Восточной Африке, заметила одна женщина, у них ничего не висело на стенах, однако теперь ее муж собирает изображения животных. Некоторые семьи соглашались, что такое количество медных гравюр на стенах выглядело бы китчем в Восточной Африке, однако в Англии есть смысл украшать ими свое жилье – ведь они напоминают людям об их корнях. Стул из слоновьей ноги – это кусочек Африки в Харлсдене[1608].

То, что верно для вещей в общем, особенно верно для еды, которая в физиологическом и чувственном смыслах является исключительно личной формой потребления. Для семей из Южной Азии, живущих в Харлсдене, готовка пищи и привычки питания позволяли сохранять идентичность. Они готовили saag, блюдо пенджабской кухни из шпината, в терракотовом mati ka handi, а не в металлической кастрюле. Питьевую воду подавали в глиняном кувшине. По всему миру найдется огромное количество примеров, когда родная пища служит мигрантам напоминанием о родине и материнской любви, – начиная с польских сосисок и заканчивая специальными пакетами с продуктами, которые греческие матери отправляют своим сыновьям за рубеж. «Домашняя еда» в сообществе мигрантов, однако, редко походит на их рацион на родине. Она, как правило, включает в себя какие-то особые, праздничные блюда, например польский суп из рубца, которые напоминают мигрантам о праздниках на родине и семейных посиделках. Национальная еда – это больше чем аутентичная колбаса. Когда в 2000-х в азиатских магазинчиках в Великобритании стала появляться продукция из Польши, польские мигранты продолжали ходить в польские магазины, обстановка которых напоминала им о родине, а витрины были украшены куклами в польских национальных костюмах. Этнические магазины значили ничуть не меньше, чем сами продукты и напитки из родных мест[1609].

Для стран, куда эмигрировали, появление иностранных культур питания сыграло не менее преобразующую роль. Рост числа индийских, итальянских и греческих ресторанов и кафе с едой навынос, начавшийся с 1960-х, иногда рассматривают как ключевое событие, кулинарную революцию, которая наконец-то открыла англичанам, немцам и скандинавам невероятные вкусы других стран. Вне всякого сомнения, размер этого рынка огромен. Сегодняшний немец не менее часто обедает шаурмой, чем баварской сосиской. В Великобритании в 1997 году 10 % всех расходов на еду приходилось на этнические рестораны и кафе – и эта цифра еще не включает в себя те несчетные карри, которые обычно заказывают в пабах после нескольких кружек пива.

Однако под вопросом остаются хронология событий и причинно-следственные связи. Ведь гастрономические культуры разных стран не были закрыты и не находились в замороженном состоянии до 1960-х. В Британии в период между двумя войнами, к примеру, пользовались популярностью жареная рыба по-еврейски, итальянское мороженое и китайские рестораны. Индийские рестораны, такие как Veeraswamy, который открыли в элитном Вест-Энде в 1926 году, может, и были редкостью, а посещали их в основном колониальные офицеры в отставке, однако Индия все-таки вдохновляла местных поваров на новые блюда. Например, так появилось кеджери (блюдо из риса и копченой пикши, британская версия индийского кичари), и его даже приводили в книге рецептов «Изысканные блюда для людей со скромным доходом» (Dainty Dishes for Slender Incomes), вышедшей в 1895 году[1610]. Сама «национальная» кухня с определенным меню и поваренными книгами была изобретением середины ХХ века, кулинарной реакцией на иностранцев и приехавших из колоний соотечественников, а также на прочие веяния, достигшие Европы. В своей книге «Традиционные блюда Великобритании» (1953) Филип Харбен без зазрения совести заявил, что рыба с жареным картофелем – типичное британское блюдо, совершенно забыв о его смешанном еврейско-французском происхождении. Исследование ресторанов и рецептов в Германии указывает на такую же диалектику. Блюда с иностранными названиями были обычным делом в меню ресторанов, пока нацисты не решили провести ариизацию и в кулинарии. Нежный entrecôte (антрекот) велено было называть раскатистым Doppelrumpfstück[1611]. В классической кулинарной книге XIX века «Ведение домашнего хозяйства с миссис Битон» (Mrs Beeton’s Household Management, 1861) рецепты классифицировались по типу продуктов и по сложности приготовления, а не по их национальной принадлежности. Рецепт английского ростбифа соседствовал с советом, как «солить говядину на голландский манер», а фолкстонская выпечка (тортик из теста с заварным кремом, изюмом и цедрой лимона) – со сладкими немецкими булочками (Dampfnudel). Миссис Битон включила в список рецептов также индийские чатни и цыпленка пилау, щедро приправленного кардамоном[1612].

Отчасти проблема в том, что неясно, что именно относится к «иностранной» и «национальной» кухне, ведь многое из того, что люди ели и пили в 1800-х и 1900-х годах, не росло у них в огороде, а привозилось из-за океана – продукты, которые еще несколько столетий назад считались экзотикой: картофель, чай и кофе для европейцев; свинина для латиноамериканцев; кукуруза для китайцев. Поэтому изменения, которые произошли после 1960-х, стоит рассматривать в контексте ранних волн миграции и первоначальных этапов глобализации.

Между 1860 и 1920-ми годами около 30 миллионов человек переехали в Соединенные Штаты[1613]. Большинство были из Европы, так как начиная с 1880-х китайцам и азиатам въезд был запрещен. То было невиданное по своей массовости переселение народов. Между 1880-ми и 1920-ми в Соединенные Штаты прибыло 4 миллиона одних только итальянцев; за первое десятилетие ХХ века Италия лишилась более 10 % своего населения. К ним присоединились ирландцы, скандинавы и евреи, которые бежали от погромов в Восточной Европе. Поэтому благодаря истории Соединенных Штатов у нас есть живой пример того, что случается с различными гастрономическими культурами в эмиграции.

Об итальянцах всегда говорили как о «консерваторах в еде»[1614]. В каком-то смысле это верно. Итальянские иммигранты не переключились на еду английских и немецких переселенцев, предпочитая итальянские макароны, томатный соус и салями. Однако в новой стране они радикально поменяли свой рацион. Дело в том, что большинство итальянских мигрантов были из бедных деревенских семей с юга страны, и они привыкли к похлебке с фасолью, картофелем и сухарями, приправленной щепоткой соли или оливковым маслом. Пасту ели обычно богатые горожане. В Калабрии были крестьяне, которые вообще никогда не ели мяса. Итальянско-американская пища превратила мечты бедных мигрантов о волшебной стране изобилия в реальность. Пшеничная мука заменила ржаную и каштановую. А главное, мясо теперь ели каждый день. В Нью-Йорке у каждой уважающей себя итальянской семьи с потолка свисала хотя бы одна пепперони. Одно исследование 1904 года показало, что итальянская семья, которая тратила $9 в месяц на ренту, тратила примерно такую же сумму на говядину, телятину и курицу, несмотря на тот факт, что главный добытчик – каменотес – часто сидел без работы. У себя на Сицилии или в Апулии семьи пили напитки, сваренные из обжаренных зерен злаков. В Новом Свете у них появилась возможность наслаждаться настоящим кофе. Сладости и пирожные кардинально изменили завтрак. Социальные работники постоянно жаловались на то, как это негативно влияет на здоровье и бюджет семьи. Один исследователь из Нью-Хейвена рассказывал в 1938 году о завтраке трехлетнего мальчика: «Он сидел в высоком детском стульчике с чашкой крепкого черного итальянского кофе (судя по запаху, туда было добавлено виски), макал в него посыпанные сахарной пудрой пончики, а потом отправлял их в рот». А мать другого ребенка – шестилетней девочки – уверяла школьную медсестру, что ее дочка любит конфеты и ей нельзя их запрещать»[1615].

Еще один интересный факт: итальянцы, переехавшие в Америку, стали относиться к приему пищи как к семейной трапезе. На родине они ели вместе во время праздников или по особым случаям, но в повседневной жизни такое случалось редко. Крестьяне, которым приходилось идти пешком несколько километров до места работы, не имели возможности сидеть с семьей за завтраком и обедом. Они ели в одиночестве. Хотя высоко ценимые ингредиенты доставлялись тогда из старого мира, итальянские эмигранты ели совсем не то, что на родине, и совсем не так.

Жизнь итальянцев в Америке – пример того, как пища богачей в родной стране стала основой этнической идентичности в Новом Свете. Социальные работники всегда удивлялись той настойчивости бедных итальянских семей, с которой они продолжали готовить на дорогом импортированном оливковым масле и отдавали предпочтение консервированным итальянским томатам. Но несмотря на разрушительный эффект для их бюджета, такой рацион позволял этим семьям чувствовать гордость за себя и свою важность в новой стране: что-что, а готовить и есть итальянцы умеют. Они заявили, что их нация всегда разбиралась во вкусной еде, и со временем их приняли и стали уважать. И неважно, что тефтели в томатном соусе придумали совсем недавно.

Но и на родину новая гастрономическая культура мигрантов оказала влияние. Спрос на томаты и пасту в Нью-Йорке способствовал развитию пищевой промышленности в Италии. И когда цена билетов на пароходы упала, многие эмигранты начали возвращаться домой, везя с собой новую культуру питания. Благодаря этому паста и томатный соус стали национальными блюдами, даже несмотря на попытку Муссолини заставить всех есть рис. Без этой ранней волны массовой миграции из Южной Италии пицца и паста никогда не стали бы главными итальянскими блюдами и не смогли бы завоевать весь мир.

А вот ирландский опыт совершенно не похож на итальянский. Ирландская диаспора обходилась без ирландской пищи. Не было никаких ирландских деликатесов или ирландских блюд в День святого Патрика. Идентичность определяли танцы и напитки. Что касается еды, то ирландцы в Америке предпочитали кухню, сочетавшую в себе английские и европейские элементы. В 1912 году в Милуоки проходил ежегодный ирландский пикник древнего ордена ибернийцев (Ancient Order of Hibernians). В меню было следующее: ростбиф (блюдо, считавшееся национальным у врагов-англичан начиная с XVIII века); нарезанные томаты (средиземноморский овощ, привезенный из Мексики); горячий кофе и пирог. Даже картофель – самый близкий ирландцам продукт в меню – подавался в виде венского картофельного салата из Австрии. Как и их итальянские соседи, многие ирландские мигранты были бедняками из деревни. Итальянские крестьяне тоже порой голодали. Но ирландцы прибыли в новую страну с национальной травмой Картофельного голода (1845–1850), который стал частью национальной памяти. Поэтому идентичность ирландцев определяло не удовольствие от пищи, а ее нехватка[1616].

Еврейские мигранты смогли найти компромисс между кулинарным традиционализмом и новаторством. Они сохранили региональные блюда и некоторые виды кошерной пищи, но в то же время учились любить иностранную еду. Фаршированная рыба и борщ особенно ценились евреями из Восточной Европы, однако их все чаще готовили только на Шаббат или во время особых праздников. По будням ели мясной рулет и мясные супы. У немецких евреев они позаимствовали франкфуртские сосиски и пастрами. В свою очередь, немецким евреям приглянулась их фаршированная рыба. Такие гастрономические обмены происходили не только между еврейскими гастрономическими культурами – евреи заимствовали и блюда других народов. К 1920-м в поваренных книгах на идише можно было найти рецепт французского супа и блюд с пармезаном. Постепенно кашрут перестал быть очень строгим, и некоторые еврейские общины включали в свой рацион определенные американские продукты, даже жевательную резинку Wrigley. В Нью-Йорке для многих еврейских семей китайский обед стал ритуалом, которым отмечали конец Шаббата. И китайские рестораны начали включать в меню кошерные блюда – традиция, которая до сих пор живет в Верхнем Вест-Сайде[1617].

Миграция может показаться прекрасным предвестником мультикультурализма, постоянным притоком новых вкусов, однако появление одной этнической пищевой культуры всегда сопровождается упадком и исчезновением других. В сегодняшнем Лондоне мало что сохранилось от гастрономической культуры еврейских и немецких общин Викторианской и эдвардианской эпох. Исчезли многие рестораны с кошерной пищей и немецкие пивные. Им на смену пришли китайские и итальянские рестораны; в 1980-е число последних выросло в десять раз. Такие изменения редко протекают гладко и легко, и нам не стоит видеть в каждом этническом ресторане восхитительный образец мультикультурной толерантности. Временами этническая пища подвергалась нападкам из-за расовых предрассудков. В 1960-х и 1970-х, когда индийские рестораны впервые появились в провинциальных городках Британии, многие домовладельцы жаловались, что пришельцы из Южной Азии «воняют» карри. Некоторые квартиросъемщики просили у хозяев скидку за «ужасный запах» или требовали, чтобы их поселили подальше от соседей из Азии; в Германии граждане жаловались на «шумных» итальянцев, в ресторанах которых пели и кричали по вечерам, невзирая на право порядочных немцев на уединение и ночной покой (Nachtruhe)[1618]. До того как трапезы на открытом воздухе завоевали холодные, сырые северные улицы, этнические рестораны порой казались опасными для исконной культуры общественного пространства.

Экзотическим влияниям пришлось претерпеть некоторые изменения, чтобы стать допустимыми, как в случае с «курицей тикка масала» – блюдом, которое пришлось придумать заново, чтобы его в качестве настоящего национального блюда принялись поглощать британские политики и потребители. Какие-то влияния пришлось маскировать и скрывать. Например, индийские рестораны в Великобритании редко кричали о своих исламских корнях, несмотря на тот факт, что большинство из них принадлежало мусульманам из Пенджаба и Кашмира. По понятным причинам большинство предприимчивых рестораторов не хотели рисковать и составляли для своих гостей некое обобщенное стандартизированное меню, где Индия в каждой строчке, но по факту ее нет нигде. Региональными и религиозными особенностями блюд приходилось жертвовать. Местные власти также сыграли свою роль в изображении приукрашенной Индии – такой, которая не противоречила их политическим интересам. Деиндустриализация старых промышленных городов началась с того, что они заявили о себе как о региональных столицах карри. В 1980-е в Брэдфорде туристам предлагали гастрономический тур по заведениям, где подавали карри. В Бирмингеме блюдо балти (balti), которое готовили в воке, стало своеобразной визитной карточкой города[1619]. Однако последствия этих придуманных гастрономических гибридов не стоит преувеличивать. Хотя обед в этническом ресторане и давал местным жителям представление о другой культуре (даже несмотря на то что блюдо или декор могли иметь мало общего с тем, за что их выдавали), все это лишь с натяжкой можно назвать мультикультурализмом. Есть огромная разница между жизнью бок о бок с иностранцами и возможностью иногда заказывать у них пищу. Миллионы порций карри, ежегодно потребляемые в Великобритании, не смогли искоренить расовую дискриминацию и конфликты.

Сочетание преемственности и изменений хорошо просматривается на примере эмигрантских семей. С одной стороны, люди удивительно упрямы, когда речь заходит о еде. Вкусовые ощущения, в конце концов, представляют собой один из самых интимных аспектов нашей жизни, это то, к чему мы привыкаем в раннем детстве, впитываем их, если можно так выразиться, с молоком матери. С другой стороны, люди проявляют необыкновенную гибкость в этом вопросе, внезапно «влюбляясь» в пищу, которая традиционно не считалась съедобной, как, например, сырая рыба и суши. Такие противоречия особенно характерны для мигрантов, которым приходится искать свой путь в новой стране с чужой гастрономической культурой. Так как же они решают эти противоречия?

Стоит вспомнить о том, что прием пищи – это нечто большее, чем просто еда на тарелке. Он включает в себя определенные понятия о формате трапезы, правилах поведения во время еды и месте приема пищи. Мигрантам удалось сохранить свою идентичность, подстроив под себя одни элементы и сохранив другие. Этнографическое исследование десятилетней давности, посвященное жизни бенгало-американских семей в районе Чикаго, зафиксировало следующий порядок питания одной семьи: по воскресеньям омлет и тост на завтрак, на обед карри с ягненком; рыба и рис в течение первых трех дней недели; обед в четверг: жареные куриные ножки с салатом по-американски и французской заправкой. В пятницу семья отправлялась в Red Lobster (сеть ресторанов, знаменитая своими стейками и блюдами из морепродуктов). В отличие от своих соседей-американцев, эти семьи продолжали употреблять в пищу много рыбы и риса, как и их соотечественники в Бенгалии. Больше всего изменился завтрак, имеющий наименьшее символическое значение. Изменились также место и формат семейной трапезы. В Калькутте по выходным ели дома. В Чикаго же по выходным семьи начали есть в заведениях общественного питания[1620]. Такие избирательные изменения могут продолжаться на протяжении не одного поколения, и они необязательно ведут к потере этнической идентичности. Итало-американцы в 1990-х ели меньше макарон, чем их прадеды. На неделе они чередовали блюда из тушеных продуктов с американской едой. Но наступало воскресенье, итальянские блюда появлялись на столе, и вся семья собиралась за этим столом словно на праздник.

Для выживания национальной гастрономической культуры в эмиграции статус важен не меньше, чем вкусовые рецепторы. Статус зависит от того, есть ли у сообществ мигрантов возможности и заинтересованность в сохранении старых обычаев. Бенгальские семьи в Чикаго обладали высоким статусом – они не чувствовали неуверенности в себе, у них не возникало желания перестать есть рыбу и начать копировать поведение американцев. А вот одно исследование быта японских рабочих на сахарной плантации на Гавайях в 1930-х демонстрирует противоположную ситуацию. В Японии, когда у рабочей семьи начинает расти доход, она переходит на высококачественный шлифованный рис. Среди таких же японских семей на Гавайских островах происходило обратное. Только пожилые продолжали придерживаться рисовой диеты. Остальные же полностью переключились на американские крекеры, белый хлеб, масло, джем и кофе. На американских Гавайях, в отличие от Японии, шлифованный рис был признаком бедности. И рабочие на плантациях, стремящиеся подняться по социальной лестнице, хотели поскорее оставить его в прошлом. Для нового поколения традиционная еда быстро теряла свою привлекательность. «Мне не нравится японская еда, – сказала одна молодая японка, закончившая среднюю американскую школу. – Рыба плохо пахнет, а готовить рис слишком долго»[1621].

Не только мигранты, конечно, распространяют иностранные вкусы. В XVI и XVII веках путешественники сыграли важную роль в распространении кофе, какао и других экзотических новинок. После 1950-х массовый туризм привел к беспрецедентному усилению взаимного влияния гастрономических культур разных стран, хотя ранее две мировые войны тоже внесли в это свой вклад. Туризм, несомненно, сыграл свою роль в популяризации зарубежной кухни. Немцы, массово штурмовавшие итальянские курорты в 1950-х и 1960-х годах, открыли для себя страну удовольствий. Еда и вино, пляжи и солнце – Италия теперь ассоциировалась с этим, а не с античными развалинами и «Итальянским дневником» Гете. По возвращении домой итальянский ресторан по соседству, декорированный рыболовными сетями и бутылками кьянти, оплетенными соломой, предлагал любому гостю погрузиться в ностальгию по отпуску в тщательно срежиссированной атмосфере средиземноморской романтики, любуясь очаровательным «Марио». Хозяева и официанты всегда были мужчинами; обращаться к ним можно и нужно было по имени, даже несмотря на тот факт, что «настоящая итальянская» еда нередко готовилась на кухне их немецкими женами или турецкими поварами. В мюнхенском ресторане Canale Grande посетители могли наслаждаться видом на точную копию моста Вздохов в Венеции; правда, пустить настоящую гондолу по Нимфенбургскому каналу местные власти ресторану запретили[1622].

Некоторые историки увидели в глобальном распространении средиземноморской кухни рождение поколения «нового стиля»[1623]. Однако все-таки не до конца понятно, каким было общее влияние туризма на предпочтения, по крайней мере в еде. За частичным исключением «итальянской» и «греческой» пищи, этнические рестораны не были следствием туризма; это касается и итальянских заведений, ведь многие из них появились в виде гелатерий в годы между двумя войнами, задолго до того, как толпы немцев оказались в Римини. В Западной Европе полно китайских и индийских ресторанов, хотя до недавнего времени лишь очень немногие европейцы посещали эти страны. Тем временем миллионы британцев возвращались из Испании, так и не пристрастившись к бакальяу (соленая треска). Вместо этого гороховое пюре перекочевало в Торремолинос. Ограниченное и крайне избирательное влияние туризма на предпочтения в пище заслуживает большего внимания, чем оно получило. В Англию любят ездить итальянцы и арабы, однако йоркширские пудинги не пользуются особой популярностью на берегах Арно или Нила.

Есть две причины такого неравномерного влияния. Во-первых, туризм, возможно, и делает людей более восприимчивыми к иностранной пище, однако, чтобы появились рестораны и кафе, требуются мигранты, которые знают, как готовить то или иное блюдо. И популярность этнических ресторанов связана с более ранними миграциями рабочей силы, будь то турки и греки в Германии или индийцы и гонконгские китайцы в Великобритании. Во-вторых, успех этнической кухни зависит не только от выбора потребителей, но и от благосклонности местных властей. На европейском континенте, в отличие от Соединенного Королевства или Соединенных Штатов, мигранты из неевропейских стран, желающие открыть ресторан, часто сталкивались с непреодолимыми препятствиями. До реформ 1978 года немецкое законодательство отдавало предпочтение иммигрантам из Италии и других стран ЕЭС перед иммигрантами из Турции, которым требовалось специальное разрешение, чтобы открыть ресторан; вот почему у итальянских пиццерий был неплохой старт. В Швейцарии туркам и мигрантам из Югославии разрешалось работать на швейцарских кухнях, однако им нельзя было открывать свое дело. Поэтому гастрономическое разнообразие и его популярность в постиндустриальном обществе досуга определяет не только потребитель. Они зависят и от того, как принимающая страна относится к мигрантам и насколько это отражается в государственном законодательстве. Там, где к мигрантам относились как к временным рабочим-гастарбайтерам, естественно было перекрывать дорогу этническим ресторанам. В конце концов, предполагалось, что эти люди через несколько лет уедут к себе на родину. В таких сообществах ни мигранты, ни их еда не рассматривались как ценное и непреходящее дополнение к национальной культуре.

Любой этнический ресторан служит примером того, как в мире изобилия начиная с 1960-х стало распространяться гастрономическое разнообразие. Однако не менее важны и противоположные тенденции. Нам стоит взглянуть на это разнообразие не только с точки зрения индивидуума, но и в глобальном и социальном контекстах. С точки зрения природы, ХХ век стал периодом резкого сокращения биологического разнообразия, обратив вспять последние 10 000 лет истории, когда люди способствовали пополнению генофонда растений и животных. К началу XXI века свыше двух третей разновидностей культур, выращиваемых в Европе и на Ближнем Востоке, перестали существовать. В Соединенных Штатах, по данным одного исследования, эта цифра составляет 97 %. Четверть всех рыбных ресурсов находится на грани вымирания[1624]. Все хотят тунца. Конвергенция усиливается из-за увеличивающегося потребления мяса, глобальной интеграции пищевой промышленности и розничных систем разных стран, а также из-за монокультур агробизнеса. Другими словами, в то время как большинство индивидов получают все более богатый и разнообразный рацион, различные специи и соусы все чаще маскируют одни и те же виды и сорта пшеницы, риса и курицы.

Такое же противоречие существует и с социальной точки зрения. С одной стороны, распространение схожего образа жизни и падение цен на еду, произошедшие сначала в конце XIX века, а затем, еще в больших масштабах, в конце ХХ столетия, почти уничтожили некогда огромные различия в рационе бедных и богатых. Контраст между пышными празднествами элиты и однообразной диетой всех остальных перестал существовать[1625]. Все социальные классы едят мясо и используют полуфабрикаты, хотя некоторые принцы, возможно, предпочитают органические продукты со своей собственной сертифицированной фермы. Супермаркеты ослабили (если вообще не вытеснили) региональные пищевые культуры. Телевизор, досуг и относительно всеобщее изобилие совместно популяризировали готовку как серьезное хобби и признак индивидуальности. Теперь хозяева любят изображать из себя шеф-поваров и творить на кухне. При этом изысканная кухня элиты потеряла свой главенствующий статус.

В то же время есть доказательства того, что сегодняшняя пищевая культура отличается не бо́льшим разнообразием, чем пятьдесят лет назад, до того как появился телевизор и люди начали массово посещать рестораны; возможно, в период между двумя мировыми войнами произошли более существенные изменения, так как домохозяйки из среднего класса потеряли своих поваров и им пришлось начать готовить самим. Вероятно, сегодня мы наблюдаем просто проявление новых различий. Самое подробное исследование британского общества показывает, что дифференциация продолжается. Региональные различия уменьшились, однако то, какую еду люди покупали и готовили в конце 1980-х, по-прежнему различалось в зависимости от класса, пола и возраста, как и поколение назад. Специалисты с высшим образованием больше прислушивались к рекомендациям государства в отношении здорового питания, чем простые рабочие. Действительно, люди стали чаще есть вне дома. Однако для образованной элиты ресторанный обед с бутылкой хорошего французского вина был способом продемонстрировать свой вкус и знания, укрепить статус в своих кругах и отмежеваться в культурном плане от молодых ребят из рабочего класса, которые заказывали еду в кафе. Много говорилось об индивидуализации и торжестве личного вкуса. Однако, как заметил социолог Алан Уорд, если бы это было действительно так, индивидуальный рацион людей различался бы гораздо больше, чем показывает опыт[1626]. Да, на личный вкус по-прежнему влияет общество. Класс, общество и государство по-прежнему определяют, что воображает себе человек, когда ест определенные этнические блюда, и кого он выбирает себе в компанию, когда идет в ресторан.

Сегодня на поверхности каждого квадратного километра воды мирового океана плавает где-то 18 000 кусков пластамассы[1671]. В международный день очистки водоемов в 2011 году 600 000 волонтеров очистили более 30 000 километров береговой линии от мусора. К концу дня они собрали почти 4,5 миллиона килограммов мусора. Среди их «трофеев» были обнаружены 250 000 предметов одежды, миллион упаковок от еды, несколько сотен телевизоров, мобильных телефонов и велосипедов. В тот год одни только Соединенные Штаты произвели 210 миллионов тонн городских отходов – достаточно для того, чтобы заполнить несколько грузовиков и девять раз опоясать экватор. А остатки еды, которые ежегодно выбрасывают семьи британцев, могли бы наполнить почти 5000 олимпийских бассейнов[1672].

Создается впечатление, что мы утопаем в мусоре. Термин «общество одноразового потребления» всегда сопутствовал термину «общество изобилия». Не успели американцы вдоволь насидеться перед своими новыми телевизорами и напиться прохладительных напитков, охлажденных в новых холодильниках, как на них в 1960 году набросился Вэнс Паккард, обозвав «производителями отходов». В своем одноименном бестселлере Паккард предупреждал, что Соединенные Штаты превратились в «гипертиреозную экономику», при которой растущее число искусственных стимулов порождает все большую расточительность. Начал доминировать «одноразовый» образ жизни с его одноразовыми бутылками, жестянками и кулинарными полуфабрикатами. Автомобиль теперь ценился не за работающий двигатель, а за стильный вид, и стоит моде измениться, его заменяют другим, более стильным. Паккард не был против самих покупок нового как таковых, направленных на функциональные улучшения. Его возмущало то, что мы называем «моральным устареванием», за которое отвечают мода и желание поменять товар на новый без какой-либо вразумительной причины.

Паккард задел за живое. Оказалось, что вещи больше не служат столько, сколько они должны. Они создаются для того, чтобы ломаться. Сегодня, говоря о мусоре, мы имеем в виду проблему загрязнения окружающей среды. Но тогда речь шла в первую очередь о национальном упадке и нравственном разложении. Паккард переживал, что Соединенные Штаты превращаются из нации, которая «имеет», в нацию, которая «не имеет», которая растрачивает свою драгоценную нефть и медь и рискует впасть в зависимость от других стран. В этих рассуждениях звучали мальтузианские нотки: растущее население страны и безрассудная страсть людей к новинкам толкали, по его мнению, Соединенные Штаты к пропасти. Переход от сдержанности, качественности и долговременности к «расточительному, безрассудному и беззаботному» образу жизни был причиной разложения «американского характера». Молодые становились «мягкотелыми» и испорченными, им не хватало дисциплинированности их отцов. А культ потребительских товаров делает домохозяйку бесправной, отбирает у нее умения и даже личность. Вместо того чтобы чинить юбки и штопать носки, она теперь выходит на работу, для того чтобы покупать больше товаров, а семья в результате приходит в упадок[1673].

Если следовать логике этих рассуждений, то мусор, как и потребление, – тема сугубо нравственного характера. Во многом такая теория идет по стопам теорий потребительской культуры, согласно которым ХХ век неизбежно движется в сторону все большей расточительности и мотовства. Горы мусора как бы напоминают нам и о нашем желании иметь больше, и о нашем жестоком равнодушии к вещам и тем ресурсам, которые были потрачены для их создания. В 1999 году американский историк Сьюзен Штрассер заметила, что граждане ее страны «считают, что возможность выбрасывать вещи – это свобода». Они утратили «ответственное отношение к предметам», которое было у их предков в XIX веке. Культуру повторного использования (когда сломанную глиняную посуду «лечили» кипячением в молоке, а отработанные материалы использовались вновь) заменила культура выбрасывания. Для Штрассер утрата заботы о вещах стала символом превращения Соединенных Штатов из нации производителей в нацию потребителей. Ремонт и переработка, писала она, «не представляют сложности для людей, которые сами делают вещи»[1674].

Появление «общества одноразового пользования» определило то, как мы относимся к отходам. Но насколько все вышесказанное верно? В попытке ответить на этот вопрос мы будем рассматривать прежде всего общества изобилия, а не бедные страны, так как мы хотим выяснить, становятся ли страны более беспечными и расточительными, когда они начинают процветать и богатеть. К поиску ответа мы подойдем с трех разных сторон, вызывающих больше всего споров и разногласий. Первая из них – это классическая проблема истории, она рассматривает природу изменений во времени и их характер. Теория одноразового общества предполагает не только наличие взаимосвязи между ростом потребления и увеличением гор мусора. Она также считает, что один этап всегда приходит на смену другому, то есть в ходе ХХ века один социальный порядок («традиционный», то есть повторное использование) уступил другому («современному», то есть выбрасыванию). Вторая сторона касается сравнения. Будучи изначальным протагонистом теории, Америка выступает исторически первым и главным обществом одноразового пользования. Но так как другие страны тоже обнаружили свой путь к культуре потребления, есть смысл выяснить, все ли общества изобилия в итоге оказываются посреди гор мусора.

Наконец, мы постараемся проследить рост отходов во времени и пространстве. Возможно, это будет самым интересным аспектом данного исследования. Во-первых, предстоит определиться с тем, как именно следует вести подсчеты. Развитые сообщества начала XXI века намного богаче, чем веком ранее. Сегодня в наших домах намного больше вещей, поэтому логично предположить, что и выбрасываем мы больше, чем наши малоимущие предки; страны с более низкими доходами среди населения сегодня производят меньше отходов, чем богатые страны. В этой связи, однако, более интересен вопрос о том, являются ли богатые страны также и более расточительными. Чтобы выяснить это, необходимо рассмотреть не только выбрасывание, но и прочие способы избавления от ненужных вещей, среди которых дарение, передача в благотворительные магазины или складирование в гараже. Не менее важен и тот факт, на каком этапе мы анализируем отходы. Теория общества одноразового пользования ставит в центр проблемы не знающего меры потребителя. Однако не стоит забывать, что, прежде чем попасть к нему в руки, вещи и продукты проделывают долгий путь. На этих этапах также появляются отходы, которые при этом никак не связаны с тем, бережлив или, напротив, расточителен мистер Потребитель. Чтобы узнать, сколько отходов в действительности производят современные сообщества, потребуется выяснить, сколько материалов и энергии тратится на здания, города и инфраструктуру, позволяющую нам так много потреблять. Поэтому, рассмотрев отходы, производимые семьями, мы затем постараемся взглянуть на потоки мусора и материалов в общем.

Давайте начнем с того, что заглянем в мусорный контейнер. Нью-Йорк, знаменитый высокой численностью населения и нехваткой свободной земли, является идеальным местом для того, чтобы изучить изменения в мусорном контейнере, произошедшие с начала ХХ века до сегодняшних дней. Жители должны были разделять все отходы на три категории – зола, «отбросы» (главным образом пищевые отходы) и остальной «хлам» – и собирать их отдельно. Благодаря инженеру Дэниелу Уолшу, который собрал «мусорную статистику» по городу, мы имеем представление о том, как менялось содержимое мусорных контейнеров в период между 1905 и 1989 годами[1675]. Главное изменение коснулось золы: ее доля серьезно сократилась, так как для отопления и готовки стали использовать нефть и натуральный газ. В начале столетия зола являлась главной составляющей мусора. Затем ее место занял новый тип отходов – так называемые «отходы общества изобилия»: сначала это была бумага, а после 1960-х годов еще и пластмасса. Ньюйоркцы теперь выбрасывали меньше стекла и металла – благодаря распространению пластиковых бутылок, алюминиевых банок, а также тенденции к уменьшению массы брутто (из-за чего стеклянные бутылки и металлические банки становились тоньше и тоньше). Если убрать из сравнения золу, получаются поразительные результаты. Вес остатков еды оказывается одинаковым для 1905 и 1989 годов. В 1939 году в мусорных контейнерах было больше бумаги, чем спустя пятьдесят лет. Поразительно, но больше всего мусора (без учета золы) ньюйоркцы выбрасывали в 1939 году (500 кг в год на человека – сравните с примерно 440 кг после 1980 года). Удивляет также и то, что меньше всего бытовых отходов в ХХ веке было в эпоху изобилия (1950–1960) – примерно 360 кг из расчета на человека.

Пример Нью-Йорка напоминает о том, что многие виды отходов люди производят уже давно, например бумагу. Он также демонстрирует то, как сложно перевести эти исторические данные в выводы о том, насколько расточительнее мы стали. В статистике прошлых лет указан вес мусора, однако на деле эти цифры могут дать представление лишь о части картины. Одной из причин, почему в баках Нью-Йорка 1960-х годов оказывалось меньше мусора, связана с тем, что теперь часть его сжигали в мусоросжигательных печах; Уолш подсчитал, что пламя уничтожало примерно 25 % всех отходов. Однако даже с учетом этого факта мусор в 1960-х годах весил меньше, чем в 1930-х. Тем не менее стоит только обратиться к объему и составу отходов – и картина кардинально изменится. Сокращение количества золы и рост числа упаковок в составе мусора привели к увеличению его объема, из-за чего сравнивать ситуацию в разные годы становится все сложнее. Пластмасса и другие новые материалы дольше разлагаются и тем самым приводят к новым формам загрязнения. Кроме того, становится невозможно точно установить, что именно выбрасывали. Пищевых отходов после 1939 года стало меньше, но это, возможно, связано с ростом количества замороженных продуктов, готовых обедов и уже очищенных фруктов и овощей на прилавках магазинов (то есть стали выбрасывать меньше кожуры и требухи). Сегодня, однако, выбрасывается больше съедобной пищи. Тот факт, что вес бытовых отходов почти не меняется с 1980-х годов, хотя бутылки и упаковки стали легче, указывает на то, что люди стали выбрасывать больше. Наконец, приведенная выше статистика раскрывает то, от чего люди избавлялись дома, но ничего не сообщает об отходах, связанных, например, с питанием в кафе или в ресторанах быстрого питания.

Килограммы бытовых отходов из расчета на одного жителя Нью-Йорка в год в ХХ веке: общий вес и доли

* «Другое» включает в себя текстиль, опасные отходы, резину, кожу, дерево, садовые отходы и прочее.

Источник: D. C. Walsh «Urban Residential Refuse Composition and Generation Rates for the Twentieth Century» из журнала «Environmental science and technology 36», № 22(2002); стр. 4936–42

В результате получается парадокс. В конце ХХ столетия ньюйоркцы были в восемь раз богаче, чем в его начале, при этом мусор к концу столетия стал весить чуть меньше. В то же время жители города стали выбрасывать больше бутылок, контейнеров и еды. С точки зрения материальной массы, они стали менее расточительны; с точки зрения человеческого поведения – напротив, более.

Хотелось бы подробнее остановиться на самом слове «отходы». Английское слово «waste» приобрело свое современное значение лишь в конце XIX века. В древнеанглийском слово «waste» (от латинского «vastus») означало дикую или пустую землю. Оно могло означать также и расточительство, как в притче о блудном сыне, который «пошел в дальнюю сторону и там расточил имение свое, живя распутно» (англ. «he wasted his substance on riotous living»), Евангелие от Луки, глава 15. Где-то в 1800 году европейцы использовали слова «waste», «Abfall» (нем.) и «déchet» (франц.), чтобы описать то, что образуется в процессе производства и подлежит удалению, например щепки в мастерской или мякина при молотьбе. Однако эти слова еще не означали мусор как таковой, хотя, несомненно, некие ассоциации имелись. Для слова «Abfall» в своем Словаре немецкого языка братья Гримм приводят в пример «оторвавшийся от дерева листок» и сравнивают его с падшим ангелом[1676]. Люди с незапамятных времен выбрасывали кости, еду и предметы, которые были им больше не нужны; первые свалки были обнаружены в древнем Кноссе и датируются 3000 г. до н. э. Мы также знаем от археологов, что индейцы майя, жившие на территории современного Белиза, выбрасывали в 900 г. н. э. вещи, находящиеся в отличном состоянии[1677]. Лишь в конце XIX века, когда остатки стали складывать в специальные урны, отдельно от фекалий и мочи, и когда администрация города взяла на себя сбор выброшенных вещей, у слова «waste» появилось его сегодняшнее значение. Оно стало означать «твердые бытовые отходы» (ТБО), отличные от жидких отходов антропогенного происхождения.

ТБО – категория не совсем понятная, она описывает то, что собирают городские службы, а не то, что выбрасывают люди. На сегодняшний день под эту категорию подпадает мусор из школ, парков, некоторых магазинов и компаний, а также ферм, но в разных пропорциях. В Копенгагене, например, жилищные отходы составляют 30 % ТБО; в Соединенных Штатах – 60 %, в Великобритании – 89 %. Да и само определение отходов везде различается. В Японии к мусору не относятся бумага, стекло и некоторые другие материалы. Они относятся к категории ценных ресурсов, и их не включают в официальные данные по отходам, которые в результате выглядят весьма скромными. Конечно, в идеале хотелось бы подсчитать все отходы потребителя, начиная с бумаги и пластиковых стаканчиков, выбрасываемых на работе, и заканчивая остатками еды с тарелки в ресторане. К сожалению, в реальности все данные по мусору составляются теми, кто мусор собирает, а не теми, кто его производит. В книге я по возможности старался давать отдельные цифры по жилищным отходам, однако надо понимать, что получалось это далеко не всегда.

Вряд ли в современном мире найдется много понятий, которые настолько по-разному интерпретировались бы как отходы. Многие писатели и люди искусства применяют это понятие для описания некоторой категории людей. Зигмунд Фрейд представлял психику человека как систему, производящую отходы в тот момент, когда человек испытывает эмоциональное возбуждение. Эту идею он почерпнул из термодинамики и теории о том, что любая работа сопровождается потерей энергии через потерю тепла[1678]. Некоторые современные авторы определяют мусор как способ «удерживать вещи в состоянии небытия»[1679]. Многие цитируют антрополога Мэри Дуглас, которая, как известно, определила грязь как «беспорядок», продукт жизнедеятельности, который прежде всего помогает понять, что есть чистота[1680]. Между этими рассуждениями и страницами экологических журналов, на которых инженеры анализируют плотность отходов, виды мусоросжигательных печей и способы переработки, лежит огромная пропасть. Первые не очень интересуют вторых, и наоборот. Все это, однако, довольно печально, ведь чтобы разобраться в эволюции мусора, нужны и первые, и вторые. С одной стороны, отходы – вещь относительная, это предмет культуры, значение которого все время меняется. С другой стороны, это физическая категория, которая зависит от продуктов и практик, инфраструктуры, технологий сбора и уничтожения. По сути именно инженеры еще в 1900-х годах заявили о том, что отходы – «вовсе не бесполезная категория, а продукт, который находится не на своем месте». Эти слова принадлежат Хансу Тизингу, ученому члену Королевской опытной станции по водному обеспечению и сточным водам в Берлине, которая является старейшим европейским институтом санитарии окружающей среды[1681]. Пищевые отходы, подчеркивал Тизинг, могут быть первоклассным удобрением. Следует принять во внимание, что отходы не всегда были тем, что люди – как считают некоторые ученые – пытались уничтожить или спрятать, и не всегда на них смотрели как на нечто, не обладающее никакой ценностью.

С середины XIX века с отходами начали происходить разные метаморфозы, связанные с их ценностью, местом хранения, способами их переработки и людьми, которые всем этим занимались. К трем главным изменениям относятся следующие: в конце XIX века муниципалитет, решивший взять на себя задачу следить за здоровьем жителей и чистотой города, перенял функцию сборщиков угольной пыли и старьевщиков; на начало и середину ХХ века пришелся расцвет двух основных решений того периода по устранению мусора – «сжигать или закапывать», тогда мусор рассматривали как вид издержек; и наконец, после 1970-х годов граждане-потребители начали воспринимать отходы как ценный ресурс, на этот же период приходится и зарождение новых видов переработки отходов. Разумеется, ни один из этих переходов не был гладким или идеальным. Давайте посмотрим, как все это происходило в разных странах.

В XIX веке сборщики золы и старьевщики были главными действующими лицами в системе повторного использования мусора в западных сообществах. Тряпье, кости и прочие отходы являлись важными промышленными ресурсами в то время, так как сырья не хватало, а технологическая замена еще была ограниченной; тогда из тряпья производили бумагу и обои, а из костей делали клей. В 1884 году в Париже было примерно 40 000 старьевщиков (chiffoniers); по всей Франции сбором отходов для переработки занималось полмиллиона людей, в большинстве своем женщины и дети. К середине столетия во многих европейских городах появилась двойная система утилизации отходов: сборщики с лицензиями собирали мусор утром, а те, у кого лицензий не было, ночью. В Лондоне в начале XIX столетия сборщики золы вывели ее утилизацию на новый уровень, разделив ее на несколько классов. Зола служила отличным удобрением, а вместе с ростом Лондона она становилась еще более ценным ресурсом – ее использовали для производства кирпичей. Однако к 1840-м годам золотое время сборщиков золы закончилось вместе с появлением дешевой оксфордской глины, а также других способов изготовления кирпичей[1682].

Утилизация создала благотворные связи между потребителями, промышленностью и сельским хозяйством. Однако будет неверным представлять ее в виде замкнутой системы или некой формы самодостаточного местного метаболизма, когда материальная энергия продолжает циркулировать по одним и тем же венам. Зачастую мусор перерабатывался не в том районе, где его выбросили. Местная экономика порой получала инъекции из очень далеких мест. Огромное количество лондонской золы, например, оказалось в итоге в Москве, когда город отстраивали заново после пожара 1812 года. Рубашки и куртки, отвергнутые своими парижскими хозяевами, донашивали малоимущие жители Европы, Северной Африки и Латинской Америки; в 1867 году из Франции вывозилось свыше 800 тонн старой одежды[1683]. Торговля старой одеждой имела поистине международный масштаб. Великобритания, Соединенные Штаты и Германия просто утопали в десятках тысяч тонн тряпья[1684]. Благодаря развитой хлопчатобумажной промышленности в Ланкашире британская ветошь была особенно богата хлопком (50 %), хоть он и не рос на британской земле, щедро удобряемой британскими нечистотами. Огромное количество датского масла и американской говядины, съеденных лондонцами, превратились в энергию и воду, которые не нашли обратной дороги в свою исходную экосистему. Словом, местная утилизация способствовала постоянному перемещению отходов из одного уголка мира в другой.

В свете сегодняшнего беспокойства по поводу мусорных свалок и загрязнения так и хочется превознести осознанность викторианцев с их бережливостью и умением утилизировать отходы. И тем не менее система переработки мусора того времени говорит больше об инфраструктуре, чем о принципах или привычках предков. Старьевщики и другие подобные им торговцы рухлядью существовали по той простой причине, что люди покупали новые, все более дешевые предметы одежды массового производства и избавлялись от старых, а не приспосабливали их в хозяйстве в качестве салфеток или занавесок, как в 1660-х годах делало семейство Пипса. В 1830-х годах американские семьи без всяких угрызений совести выбрасывали фарфоровый сервиз на восемь персон, получивший всего одно незначительное повреждение[1685]. Вещи утилизировались только там, где существовали системы утилизации. Там же, где их не было, потребители сами придумывали, как избавиться от ненужного. В Бостоне в 1893 году санитарный комитет зафиксировал, что одни жители города сжигают свой мусор, «в то время как другие заворачивают его в бумагу и, пока идут на работу, незаметно бросают на тротуар, или оставляют его на пустыре, или выбрасывают в реку»[1686]. Вне зависимости от того, что люди делали с мусором, они в любом случае не отправляли на переработку входившие в его состав бумагу и остатки пищи. Реки Миссисипи и Гудзон считали свалками для всяческих отходов. Британские же семьи были печально известны тем, что нередко выбрасывали не до конца сожженный уголь, что было весьма расточительно.

Появление мусорного бака ознаменовало новую эру. Эжен-Рене Пубель, префект Сены, приказал 24 ноября 1883 года всем парижанам складывать свой мусор в специальную емкость и выставлять ее перед домом утром между 6.30 и 8.30 в летнее время и между 8.00 и 9.00 часами в зимнее. Правда, в такие контейнеры нельзя было класть ни осколки стекла или глины, ни раковины устриц. В честь Пубеля назвали урну (la poubelle), однако французы сдались его нововведениям не без боя. Во-первых, какое право имела администрация города брать на себя сбор мусора? Во-вторых, разве не является мусор собственностью владельца? А как насчет старьевщиков – чем им теперь зарабатывать на жизнь? Спустя год компромисс был все-таки найден. Жителям разрешили выставлять мусорные баки после девяти вечера и класть в них раковины устриц. А старьевщикам разрешили до утра рыться в выставленном мусоре, правда, с одним условием: они должны были складывать свои находки в большое покрывало[1687].

Во всех западных странах мусорный контейнер стал символом чистого города и такой же чистой демократической жизни. Первые годы его существования были отмечены различными проблемами. Во-первых, урны были сделаны из разных материалов, они были разных размеров, иногда без крышки. В Гамбурге они сначала принадлежали самим жителям, что приводило к разного рода разногласиям, так как нередко баки забирали вместе с мусором; город ввел муниципальные мусорные баки лишь в 1926 году. И тем не менее всего за одно поколение мусорный контейнер совершил настоящую революцию в вопросе отходов. С одной стороны, жителям города стало удобнее выбрасывать больше, с другой, мусорщики оказались в самом низу социальной лестницы; былые способы утилизации утратили свою актуальность; чем больше становились баки, тем больше в них было мусора[1688].

Захват администрацией власти в «мусорных делах» был продиктован благими намерениями. Мусор и отходы на улицах являлись главными возбудителями болезней, из-за которых тысячи детей умирали от диареи и инфекции; нередко ими заражались сами старьевщики и мусорщики. Чистые улицы должны были улучшить здоровье людей и поднять их гражданский дух. При этом владеть новыми знаниями о бактериях было необязательно. Джордж Уоринг, главный санитарный инспектор, чья метла смела мусор с улиц Нью-Йорка, верил вплоть до своей смерти в 1898 году, что болезнь вызывают миазмы. Он атаковал проблему мусора сразу с трех сторон: провел санитарную реформу, повысил гражданскую активность и использовал современные технологии для того, чтобы найти применение максимальному количеству отходов. «Прогрессивный полковник» (Уоринг служил в 39-м Нью-Йоркском добровольческом пехотном полку во время Гражданской войны) считал, что, поскольку производители мусора являются также и гражданами, им следует приложить некоторые усилия для того, чтобы жить в чистом, цивилизованном сообществе. Дети, женские группы и гражданские ассоциации – все должны были помогать администрации в борьбе с мусором. Уоринг считал, что гражданская осознанность должна решить «мусорные проблемы». Жители должны раздельно собирать остатки еды, хлам (тряпье, бумагу, металл, стекло) и золу. Отряд из пятидесяти инспекторов передвигался от одного дома к другому, чтобы проинструктировать жителей, как это следует делать. Далее мусор полностью сортировался муниципальными властями и отправлялся на первый в своем роде мусороперерабатывающий завод в Бруклине; там конвейерная лента работала за счет сжигания мусора. Тряпки продавались бумажным комбинатам; жир и аммиак – производителям мыла и химическим предприятиям. А зола использовалась для застройки Райкерса (острова-тюрьмы)[1689].

Однако вскоре Уоринг столкнулся с одной большой преградой – слишком высокими расходами. Завод по переработке мусора закрылся из-за нехватки финансирования. Жалобы жителей на зловонный запах не смогли поправить дело. И не успела еще закончиться Первая мировая война, как ньюйоркцы начали вновь выбрасывать отходы в океан.

Пример Нью-Йорка демонстрирует диалектику городского мусора в тот период времени. Города одновременно производили все больше отходов и находили все больше новых решений для их устранения, таких как мусороперерабатывающий завод и мусоросжигательные печи; к 1914 году Будапешт, Амстердам и Лондон уже имели собственные заводы подобного рода. Новые стандарты чистоты сделали общество менее толерантным по отношению к мусору, и в то же время они заставили его производить больше отходов – стало больше упаковки и оберток, необходимых для сохранения чистоты продукта, появились одноразовые товары, производимые, например, основанной в 1924 году Kleenex. Хуже всего было то, что сбор мусора для семей оказался крайне затратным: он негативно сказывался на бюджете города и как следствие привел к повышению налогов. К этому добавлялась необходимость платить зарплаты мусорщикам. Дохода от мусороперерабатывающего завода Уоринга едва хватало на оплату труда женщин, которые сортировали мусор. Постепенно отходы начали терять свою ценность, что отчасти было связано с изменением их состава – городские жители теперь покупали больше готовой пищи, соответственно, пищевых отходов стало меньше. Отчасти это происходило из-за того, что промышленность нашла замену ранее столь ценным отходам. Фриц Габер нашел способ синтезировать применяемый в сельском хозяйстве аммиак из атмосферного азота. Таким образом, удобрения стали получать из воздуха, а не из туалета. Благодаря сульфитному процессу производство целлюлозы стало меньше зависеть от ветоши; первый завод с сульфитным производством появился в 1890 году в Швеции. Вот так первоначальные виды переработки, при которых отходы использовались на фермах и в промышленности, оказались не нужны.

Философия Уоринга основывалась на уверенности в желании граждан сотрудничать, однако жители города оказались менее добросовестными сортировщиками, чем профессиональные мусорщики. Анализ показал, что теперь намного больше ценных материалов оказывалось в мусорном баке. В Вашингтоне в 1914 году 10 % всего мусора составляли жестяные банки; еще 10 % – бутылки. В Нью-Йорке половина мусора на мусорной свалке 13-й улицы состояла из вещей, которые при желании можно было бы перепродать или еще использовать; треть выброшенного составляла бумага[1690]. Вот почему утилизация отходов становилась так сложна для города и теряла для него всякую привлекательность. Особую проблему представляли из себя остатки пищи. Гораздо проще было объяснить горожанам, как сжигать их у себя с помощью угля – и в начале ХХ века многие американские и европейские городские власти именно это и делали. Муниципальным мусорщикам стало немного легче. Дома превратились в маленькие мусоросжигательные печи; показательно, что зимой количество пищевых отходов в мусорных баках становилось в разы меньше по сравнению с летним временем[1691]. В 1903 году в Шарлоттенбурге, тогда еще самостоятельном городе к западу от Берлина, была введена сортировка мусора «по нью-йоркски». У каждой семьи появился специальный шкаф для мусора: кухонный мусор отправлялся в верхний правый ящик, зола и пыль – в ящик под ним, а все громоздкое складывалось в левый ящик. Собранные остатки пищи очищались, варились и фильтровались, а затем ими кормили свиней. Это была дорогостоящая операция, так как остатки пищи редко прибывали без примесей другого мусора и их приходилось выбирать вручную. Последней каплей стала эпидемия свиного гриппа. В итоге к 1917 году, спустя меньше чем десятилетие, от такой сортировки отказались[1692].

Управление отходами имело много неожиданных последствий. То, что начиналось как кампания за здоровье общества и гражданское обновление, превратилось в итоге в задачу инженеров, которые начали ломать головы в поиске самых дешевых и удобных технологий с целью избавиться от мусора. Выбор был небольшой: мусор можно было либо закапывать, либо сжигать. В Великобритании первая мусоросжигательная печь открылась в Лидсе в 1874 году. Накануне Первой мировой войны в Великобритании было пятьсот подобных печей. Первые «организованные свалки» начали появляться в 1920-е годы; первая американская свалка была открыта в 1934 году[1693]. К 1960-м годам на этих свалках оказывалось около 90 % всех личных отходов жителей Британии и Соединенных Штатов. Во Франции и Германии 70 % приходилось на свалки, а 20 % исчезали в пламени печей. Постоянно меняющийся состав отходов, их растущая тепловая ценность и необходимость переработки столь большого объема привели к тому, что мусор стали воспринимать как источник первичной энергии; в 1960-х годах по всей Европе то тут, то там появлялись заводы по превращению мусора в энергию. Ни одно из этих решений, впрочем, не гарантировало полное уничтожение мусора. Его по-прежнему часто выбрасывали в запрещенных местах. Стремление к чистоте не могло противостоять растущим горам упаковок, пластмассового и прочего потребительского мусора. В 1972 году, по данным Немецкой торговой палаты, каждый тринадцатый ненужный автомобиль оказывался брошенным в лесу или на пустой дороге; в Саарбрюккене – каждый четвертый[1694].

Важно подчеркнуть, сколь бессистемно и неравномерно происходило распространение новых технологий по уничтожению мусора. Разные города сталкивались с совершенно разными препятствиями. Отчасти их проблемы зависели от уровня жизни горожан и степени коммерциализации. Ньюйоркцы в 1900 году выбрасывали в 3–4 раза больше мусора, чем жители Лондона, Парижа и Берлина. Но даже города с примерно одинаковыми условиями совершенно по-разному решали проблему отходов. В одном районе Вены стекло составляло 22 % всех отходов жителей; а в соседней Праге на стекло в мусорном баке приходилось всего лишь 3 %[1695]. От изготовления компоста тоже не отказались – по крайней мере, далеко не везде. В 1930-х годах в Нидерландах открылся завод, на котором к началу 1950-х ежегодно превращали в сельскохозяйственный компост 163 000 тонн домашних отходов из Гааги и Гронингена; локомотивы привозили отходы на завод, где их помещали в специальные ячейки для компоста глубиной полтора метра, регулярно поливали водой и оставляли разлагаться еще шесть месяцев. Затем эскалатор вытаскивал результат, а жестянки и бутылки удалялись[1696]. Даже в Нью-Йорке в 1950-е годы свыше 600 тонн помоев ежедневно собиралось для корма свиней – конечно, в печах сжигали больше мусора, но тем не менее свиньям доставались внушительные 16 %. Лишь после эпидемии свиного гриппа, захватившей всю страну, и подтверждения того, что сырое мясо может являться источником паразитов, которыми может заразиться и человек, данный вид утилизации отходов потерял свою актуальность[1697]. В 1955 году в Гамбурге во время послевоенного бума имелось 185 магазинов по продаже подержанных вещей (Altwarenläden). В 60-е и 70-е годы в европейских городах все еще можно было встретить старьевщиков прежней закалки. В большинстве сельских регионов Европы муниципальной «мусорной революции» еще только предстояло свершиться; в то время каждый третий баварец, к примеру, не пользовался коммунальной службой сбора мусора[1698].

Колониализм экспортировал муниципальный подход в другие страны.

Простой переход от традиционного обращения с мусором к современному еще сложнее представить за пределами западного мира. Колониализм действительно экспортировал муниципальный подход в другие страны. В 1920-е годы, к примеру, британские власти привезли мусорные контейнеры с педалями в Тель-Авив и начали штрафовать местных жителей за выкидывание мусора во дворах, а также проводить просветительские кампании. Тут так же, как в Лондоне и Ливерпуле, муниципальное вмешательство в утилизацию мусора имело благие намерения – здоровье населения и чистоту, однако на него оказывала влияние колониальная идеология. Это была попытка насадить новые правила сверху, никто не стремился воодушевить активных граждан на совместное дело, как это делали прогрессисты вроде Уоринга. Здесь применялась система приказов и наказаний, так как власти считали, что местные жители не в состоянии самостоятельно очистить свои деревни, не говоря уже о том, чтобы управлять ими. У колониальных властей редко возникало желание и находились средства, чтобы отделять экскременты от твердых отходов. Поэтому в 1930-е годы жителей Тель-Авива обязали обзавестись европейскими туалетами, хотя специальной канализационной системы для избавления от продуктов человеческой жизнедеятельности построено не было. Муниципальные услуги предлагались лишь в тех районах, где проживал правящий класс иностранных хозяев, что только укрепляло уверенность этих хозяев в том, что они чистые и цивилизованные господа, управляющие грязными варварами[1699].

В Шанхае, этом центре современного азиатского мира, утилизация, контейнеры, организованные свалки и мусоросжигательные печи дополняли друг друга. В 1905 году Муниципальный совет постановил, что с настоящего момента все отходы должны помещаться в специальные хранилища; металлические мусорные контейнеры можно было получить в городской тюрьме, в Отделении по труду заключенных. Затем контейнеры, заполненные мусором, нужно самостоятельно отвозить на тележках к портам. Оттуда мусор будет переправляться на близлежащие фермы или на свалки. Однако сказать все это было, разумеется, проще, чем сделать. К концу года Совет заговорил о том, что «крайне сложно… изменить старые привычки местных жителей, которые выбрасывают все подряд просто за дверь». Свыше 1000 нарушителей предстали перед судом. Но на каждого оштрафованного приходилось несколько новых мигрантов, придумывающих свои способы обращения с мусором. Кули продолжали выбрасывать мусор прямо в реку Сучжоухэ. Желая предотвратить холеру (в 1907 году в Шанхае была эпидемия), власти ввели стандартный железобетонный мусорный контейнер с «надежной крышкой», разработанный «мудрыми инспекторами», чтобы тряпичники, ходившие от одного контейнера к другому в поиске добычи, не могли, роясь в них, разбросать мусор по переулкам. Однако бетонные емкости больше подходили для крупных иностранных зданий, чем для китайских домов, не имевших смотрителя, который следил бы за тем, как пользуются контейнерами. К 1924 году на улицах по утрам по-прежнему сновали 2000 старьевщиков. Для Совета здоровье населения и утилизация мусора по-прежнему оставались понятиями одного порядка: «возвращение всех отходов земле – идеал, к которому нужно стремиться». В 1920-е годы около 40 % домашних отходов продавали фермерам. В то же самое время жителей призывали сжигать «все, что горит, то есть растительное вещество, бумагу, солому и так далее». Организованная свалка и мусоросжигательные печи существовали как дополнительные технологии. Мусор, который пролежал два года на свалке, считался достаточно чистым, чтобы обогатить землю в низинах. Режимы сбора мусора зависели от времени года. Фермеры были заинтересованы в получении отходов весной и летом. Когда наступал сентябрь, они им больше не были нужны. Поэтому осенью в игру вступали мусоросжигательные печи. Даже в 1980-е годы миллионы тонн экскрементов отвозились в качестве удобрений в деревни[1700].

Муниципальная революция – всем известная глава в урбанистической истории, однако она является лишь частью истории. В то же время осуществлялась еще одна не менее важная революция. В начале ХХ века мусор спровоцировал ряд социальных, нравственных и экономических реформ. Проводились кампании за социальную, промышленную и национальную эффективность[1701]. Все они использовали одну и ту же идею: расточительность вызывает безработицу, неравенство и упадок национального духа. В ноябре 1920 года Герберт Гувер был назначен президентом только что основанной Федерации американских инженеров. Одной из первых ее задач стал амбициозный план по утилизации отходов в промышленности. По данным комиссии, отходы – это проблема не каждого индивидуума в отдельности, а системы в целом; это результат подъемов и спадов, спекуляций, высокой текучки кадров и неэффективности. Часть вины лежала на плечах владельцев бизнеса и менеджеров; где-то 20 % вины – на рабочих. Однако потребитель тоже оказывался во многом виноват. «В определенных отраслях промышленности, – приходила к выводу комиссия, – потребляющая публика в некоторой степени несет ответственность за сезонные колебания количества отходов, так как она с особым рвением принимает все нововведения». На легкую промышленность обрушивался особый гнев: мода постоянно менялась и расширялась, потребителю приходилось выбирать между 1100 видами тканей. Необходимо было дисциплинировать стиль как «ключевую позицию полезности и экономики»[1702]. Для Гувера и его единомышленников, выступавших за рост продуктивности, будущее принадлежало стандартизации. А лидерами на этом пути считались автопроизводители, такие как Генри Форд, и строители домов.

Критики общества одноразового пользования обычно считают промышленность главной виновницей его возникновения, однако важно признать, что промышленность не только увеличила число товаров и как следствие мусора, но и предложила новые способы повторного использования материалов. Постепенный уход со сцены старьевщиков и активных, сознательных граждан (хоть полностью он так и не совершился) происходил параллельно с укреплением промышленности в роли главного сборщика мусора. С точки зрения самих материалов, изменилось лишь то обстоятельство, кто именно их собирал. Имеющиеся данные не позволяют сделать вывод о том, была ли промышленная утилизация более экономной в сравнении с действиями самих граждан. Однако вывод, который мы можем сделать из имеющейся информации, такой: огромное количество вторичного сырья смогло вернуться в цикл производства, несмотря на то что это время ассоциируется с небрежным отношением к мусору. В Америке 1951 года электрические лампочки состояли на 60 % из разбитого стекла. До 50 % всего стеклобоя использовалось повторно. Одноразовые салфетки производились из хлопковой ветоши. Четыре тысячи компаний использовали жир, сало и кровь из мясных остатков для производства косметики, перчаток и струн для гитары. Спустя еще десятилетие 2000 компаний занялись ремонтом карбюраторов и сцеплений, а Chrysler даже предложил гарантию на восстановленные детали. Универмаги собирали использованную бумагу. Телефонный гигант Bell System собирал старые телефоны и кабели, самостоятельно организовывал плавку и очистку, чтобы получить медь для изготовления проволоки; компании удавалось вернуть в строй 20 % от 2 миллионов тонн меди, которую потребляли в США[1703]. Торговцы отходами производства заняли на рынке место, которое освободили старьевщики, и начали продавать лом цветных металлов промышленникам. В США 45 % стали производилось из вторичного сырья. К 1970 году американская бумажная промышленность брала 20 % сырья из отходов, к концу Второй мировой войны эта доля составляла 35 % – возможно, такого количества и недостаточно для спасения планеты, однако спасти лес с 200 миллионами деревьев оно вполне сможет. В Великобритании в то время бумажные заводы использовали 42 % сырья из переработанных отходов. В 1960-х годах даже пластмасса – синтетический материал, ставший символом одноразовой культуры общества, – далеко не полностью оказывалась на свалке. Около 10 % ее все-таки перерабатывалось, находя применение в игрушках и каблуках. По мнению одного современного эксперта, корпорации в Соединенных Штатах заработали $8 миллиардов на переработке отходов[1704].

Дилемма послевоенного бума заключалась в том, что подобным инициативам не удавалось справляться с лавиной потребительского мусора и одновременно сокращать цены на первичное сырье. Еще никогда не было так дешево покупать новое и так удобно выбрасывать ненужное. А с увеличением числа упаковок и распространением самообслуживания сопутствующий им рост гор мусора просто поражал воображение. В 1950 году в Западной Германии горох, чечевица и рис продавались еще вразвес. К концу десятилетия все они уже стояли на прилавках в упаковках. В 1960-х годах вес жилищных отходов вырос с 200 кг до 300 кг из расчета на человека в год, однако, что еще ужаснее, их объем увеличился в два раза. В Берлине и Париже половину всего мусора составляли упаковки, в большинстве своем бумага и картон; пластмасса в 1971 году по-прежнему составляла лишь 3 % от всего мусора[1705]. В Канаде пиво продавали в бутылках, которые можно было сдавать обратно, однако во всем остальном мире новая культура удобства взяла верх. В США в 1966 году из сотни емкостей повторно использовались лишь восемь. Люди перестали возвращать бутылки, а питейная индустрия перестала их принимать. В Нью-Йорке маршрут обыкновенной бутылки был теперь таким: в магазин, из магазина домой, из дома в мусорный бак. В Западной Германии за 1970-е годы число бутылок одноразового использования выросло в два раза и достигло 3 миллиардов[1706].

Одноразовые товары разделили общество на два лагеря. В 1960-е годы появились те, кто начал обвинять общество одноразового потребления во всех смертных грехах. В своей скульптуре Poubelle de Jim Dine (1961) художник Арман изобразил цилиндр из плексигласа, наполненный упаковками из-под сигарет, банками из-под косметики и другими упаковками, которые выбросил его друг-художник. Концептуалисты начали дематериализовывать искусство, ставя концепцию выше самого объекта. «Мир полон предметами, более или менее интересными, – заявил в 1969 году американский художник Дуглас Хуэблер, – и я не хочу создавать еще какие-то». С тех пор художники, которые сваливают в кучу сломанные телевизоры и обломки автомобилей или рвут перед глазами музейных аудиторий свои личные вещи, являются неотъемлемой частью мира искусства.

Однако на любую критику культуры найдется контркритика, которая будет более радостно смотреть на мусор или которая сможет в открытую восхищаться быстрому обороту продукции. Одноразовость и быстротечность стали важной составляющей современного искусства, эстетики и архитектуры. Для читателей, которые выросли в эпоху, когда люди озабочены изменениями климата, это может показаться весьма странным. В своем «Манифесте архитектуры футуризма» (1914) Антонио Сант-Элиа и Ф. Т. Маринетти пообещали, что «вещи будут жить меньше, чем мы»[1707]. Для них непостоянство материальной культуры и ее изменения были признаком динамично развивающегося общества. Каждое поколение будет иметь свой собственный город, свои здания и интерьеры. Консервация была равнозначна стагнации. Для «Архиграма», британской группы архитекторов-авангардистов, материальное и стилистическое устаревание было признаком яркой, изысканной культуры. Мода стала в буквальном смысле одноразовой в тот день, когда в 1967 году Бернард Холдауэй создал бумажную мебель и бумажные платья; платье было продано за фунт – сумму ничтожно малую по сравнению с его хлопковым соперником[1708]. Вещи стали частью поп-культуры.

В изобразительных видах искусства ХХ века особое распространение получило «мусорное искусство». В 1913 году французский дадаист Марсель Дюшан установил в своей студии велосипедное колесо, которое стало первым произведением созданного им течения – так называемого метода «готовых вещей». Курт Швиттерс сначала в Германии, а после Первой мировой войны и затем, после 1941 года в эмиграции в Англии, тоже обратился в своем творчестве к выброшенным предметам, соединяя в своих инсталляциях и коллажах веревки, газеты и колеса от колясок. В 1950-х годах американец Роберт Раушенберг подхватил эстафету Дюшана и Швиттерса. Он весело соединял в своих картинах металлический лом, бутылки CocaCola и другой мусор; Раушенберг видел некоторые работы Дюшана и познакомился с ним лично в 1959 году. Его семья активно занималась утилизацией. Мать Раушенберга даже сделала из костюма, в котором умер ее младший брат, юбку; позже ее сын напишет картину «Yoicks», в оформлении которой он использует лоскуты ткани. Учась в колледже, Раушенберг подрабатывал водителем мусоровоза. Молодой бедный художник с Манхэттена, он подбирал на улицах зонты и другие предметы. «Мне правда грустно, – говорил он, – что люди думают, будто мыльницы, зеркала или бутылки из-под колы не могут быть красивыми». Для своей скульптуры «Monogram» (1955–1959) он повесил автомобильную шину на чучело ангорской козы; Раушенберг купил это чучело за $35 в магазине канцелярских товаров на Восьмой авеню, переживающем не самые лучшие времена.

Раушенберг видел красоту в мусоре и положил начало культурной переоценке всего ненужного. Однако следует заметить, что подобный взгляд не делал его автоматически критиком общества изобилия. По своей сути Раушенберг был оптимистичным расточителем. В каждой комнате его дома стояло по телевизору, которые работали с утра до ночи. Его вполне устраивало общество изобилия, ведь оно столь щедро снабжало его вторичным сырьем для искусства. В 1963 году, когда в галерее во Флоренции открылась выставка его scatole contemplative – деревянных «памятных коробочек» с мелочами, которые он подобрал во время путешествий по Европе, – один раздраженный итальянский критик заявил, что все это добро нужно выбросить в реку Арно. Раушенберг поблагодарил его и сказал, что ловит на слове – отличное решение для проблемы мусора[1709].

За пределами мира искусства люди тоже совершенно по-разному относились к проблеме мусора вокруг них. О кампаниях по спасению и сбору тех или иных материалов, проводившихся во время и между двумя мировыми войнами, иногда говорят как о двух коротких вспышках благоразумия на фоне расцветания культуры одноразовости и беззаботности и утверждают, что только война или жестокая битва за выживание могут заставить людей беречь ресурсы. Однако такой взгляд все же слишком циничен. Поразительно, но пока множество гражданских групп и отдельных людей осознанно собирали стекло и бумагу до и после Второй мировой войны, их соседи выкидывали все больше и больше вещей. В Великобритании общественные комментаторы середины 1930-х годов утверждали, что в 1937 году одной только бумаги было переработано 1,5 миллиона тонн. В 1960-х годах большинство муниципалитетов по-прежнему собирали бумагу, и The Times в разделе для дома советовала людям компостировать кухонные отходы – как будто это была самая простая вещь на свете. Многие молодежные группы и благотворительные центры постоянно занимались сбором бумаги; почти треть всей выброшенной бумаги Великобритании в 1971 году использовалась повторно. Нефтяной кризис 1973 года показал, как быстро люди готовы реагировать на призывы собирать те или иные материалы. В течение следующего года бойскауты, школьники и волонтерские организации собрали 200 000 тонн бумаги с улиц городов. Проблема заключалась в том, чтобы найти покупателя всему этому добру. Стоимость покупки макулатуры для комбинатов сократилась с £30 до £21 за тонну. Вот почему большинство местных властей отказались от участия в переработке. Когда в Бристоле перестали собирать макулатуру из-за низкой цены, преподобный Ф. Б. Уэлборн взял дело в свои руки и скрупулезно занялся отделением газетной бумаги и магазинного глянца от переплетов и обложек, с которыми ее не принимали. К 1977 году усилий таких доблестных активистов уже было недостаточно. Кипы невостребованной макулатуры пылились в сараях и в церквях[1710].

Именно цены, а не люди, виновны в том, что утилизация переживала кризис в век изобилия. Невероятное падение в стоимости сырья сдавило норму доходности от переработки отходов в промышленности. Не обошлось и без влияния технологических изменений. Прекрасный пример – история консервной банки. Вряд ли найдется много предметов, настолько повинных в триумфе одноразовости, как консервная банка. Запатентованная в 1810 году одним британским коммерсантом, она благодаря способности сохранять пищу в течение долгого времени совершила революцию в культуре питания; интересно, что консервный нож появился лишь спустя полвека. Ветчина, фасоль и сгущенное молоко могли теперь путешествовать на большие расстояния и не портиться. Крымская война и Гражданская война в США, возможно, закончились бы совсем иначе, если бы не консервная банка. В свою очередь, именно такие военные кампании популяризировали жестянку и готовые продукты, например солонину. Жесть играла решающую роль, так как именно она не давала банке ржаветь, а продуктам портиться. Однако необходимо было как-то заполучить жесть обратно после того как солонина съедена. В 1905 году на немецкой фабрике Goldschmidt придумали способ утилизации консервных банок. Вымытые и высушенные, старые жестянки складывались в закрытые железные контейнеры, из которых был выкачан воздух, а вместо него закачан хлор; последний вступал в химическую реакцию с жестью, в результате чего получался железный скрап. Очищенный от олова скрап Goldschmidt передавала напрямую своему соседу – компании Siemens, которая, в свою очередь, изготовляла из него новую сталь. Вторичное же олово вновь отправлялось в консервную промышленность. В итоге сбор старых консервных банок приносил немало денег. К 1920-м годам почти половина всего олова в промышленности Германии и Соединенных Штатов восстанавливалась. Все изменилось, когда в межвоенный период консервная промышленность обнаружила способ производить более легкие консервные банки с более тонким слоем олова. Соединенные Штаты отказались от получения железного скрапа из консервных банок. Goldschmidt какое-то время отказывалась сдаваться, несколько приободренная бумом консервных банок в 1960-е и 1970-е годы. Однако прогресс был против нее. Покрытие из олова становилось все тоньше и тоньше, а в банках для прохладительных напитков и вовсе стал использоваться алюминий. Последним ударом для компании стало мировое падение цен на жесть[1711].

В 1970-е и 1980-е годы началось настоящее возрождение переработки отходов. Конечно, кампании против мусора существовали и гораздо раньше. Например, в 1958 году была основана гражданская группа «Keep Britain Tidy» («Сохраним Великобританию чистой»), правда, она больше занималась выброшенными автомобилями и тем, как они портят вид зеленых полей, чем загрязнением окружающей среды как таковым; к слову, председатель группы Т. Р. Грив являлся управляющим директором маркетингового нефтяного гиганта ShellMex and BP[1712]. К началу 1970-х годов возникло новое движение в защиту окружающей среды, и оно быстро набирало силу. Его активисты читали у Рейчел Карсон об ужасном влиянии химикатов на птиц, диких животных и человека в ее «Безмолвной весне» (1962) и были потрясены докладом Римскому клубу «Пределы роста» (1972) о возможных сценариях будущего, в котором стремительный рост и неуемное потребление исчерпают конечные ресурсы нашей планеты[1713]. Теперь на борьбу с мусором вышел новый тип человека – экогражданин. В 1971 году, во время одной из первых своих кампаний, «Друзья Земли» вывалили тысячи бутылок, которые невозможно переработать, около штаб-квартиры Schweppes в Лондоне. Настал момент, когда переработка отходов превратилась в нравственный долг человечества перед планетой.

Беспокойство о том, что мы можем навредить окружающей среде, соседствовало со страхом, вызванным конечностью природных ресурсов. Показательно, что некоторые из первых инициатив по переработке отходов были совместным детищем промышленности и общественных движений. В Йорке в 1975 году Oxfam заключила сделку с производителем стекла Redfearn Glass о сборе использованного стекла. Спустя два года Федерация производителей стекла открыла в Оксфорде первый пункт приема бутылок. Некоторые действия были направлены на то, чтобы сократить негативные последствия для окружающей среды. К примеру, в Берлине в 1975 году открылась частная компания по переработке отходов RGR (Recyclinggesellschaft für Rohstoffgewinnung – «Общество по переработке отходов для получения сырья»), которая сотрудничала с гражданскими активистами и занималась сбором макулатуры и стекла[1714].

Едва ли подобные кампании смогли бы добиться чего-либо в одиночку, без помощи сверху. Нефтяной кризис привел лишь к краткосрочному росту цен на сырье на фоне их продолжительного снижения. В прошлом активность тех, кто собирал бумагу и стекло, зависела от подъемов и падений цен. Однако начиная с 1970-х годов произошли некоторые кардинальные изменения, которые коснулись роли правительства в процессе сбора и переработки отходов. Теперь законы помогали заводам по переработке отходов держаться на плаву в то время, когда цены на вторичное сырье падали. Начиная с 1980-х годов спрос на вторсырье стал расти в Азии, что лишь укрепило отрасль переработки. Десятилетиями мусор сжигали или закапывали, но вот, наконец, и в нем вдруг увидели ценный материал – Wertstoff, если использовать немецкий термин. Государства приняли целый ряд мер, начиная с того, что сделали дороже избавление от отходов, и заканчивая требованиями к компаниям забирать продукты обратно, когда у тех заканчивается срок годности. Законы, регулирующие переработку отходов самими производителями, были приняты в Германии (1972), во Франции (1975) и в Швеции (1975). Чуть позже был также введен принцип «загрязнитель платит». Япония приняла подобный закон в 1970 году; Европейское сообщество последовало ее примеру спустя пять лет, приняв директивы по отходам, включившие в себя следующую иерархию обращения с мусором: сокращение, повторное использование и возвращение в производство (три R: reduce, reuse, recycle). Новым идеалом (формально закрепленным законами в 1990-х годах) стала экономика постоянной переработки отходов, а не выбрасывания[1715].

Однако одна страна несколько отставала в этом вопросе. В 1974 году лейбористское правительство Великобритании призвало всех к «войне с отходами» и заявило, что мир «не может позволить себе роскошь общества одноразового пользования»[1716]. Оно продумало систему поощрений для потребителей, которые повторно используют отходы, а также систему штрафов для тех отраслей промышленности, которые не используют переработанный мусор. Тем не менее консерваторы и слишком высокие затраты не позволили этим инициативам реализоваться. Правительство Тэтчер, взявшее курс на приватизацию и конкуренцию, не собиралось спешить на помощь бумажной промышленности и муниципалитетам, ведь рынок вторичного сырья переживал не лучшие времена. К 1985 году в Лондоне оставался лишь один район, который продолжал заниматься переработкой отходов. Неудивительно, что в те годы Великобритания показывала самые низкие результаты по переработке. И все же даже этому «самому грязному европейцу» пришлось в итоге подчиниться общим правилам – правда, не без помощи Брюсселя. В 1999 году вышла директива ЕС по отходам, которую британцы обязаны были принять. Согласно этой директиве, к 2013 году свалки муниципальных отходов должны были сократиться на 50 %, в случае, если этого не произойдет, предусматривались высокие штрафы.

События, имевшие место после 1970-х годов, столько же радуют, сколь и огорчают. В Соединенных Штатах в 1970 году из всего сырья лишь около 7 % являлось вторичным – правда, без учета компоста. Спустя два десятилетия его количество равнялось уже 14 %; к 2010 году – 25 %. Сегодня американцы перерабатывают треть всех стеклянных контейнеров и бутылок из полиэтилен-терефталата. В Европейском союзе переработка макулатуры все время набирала обороты, и сегодня 70 % всей бумаги изготавливается здесь из вторичного сырья. В то же время развитые потребительские сообщества продолжают генерировать огромные объемы мусора. В 2010 году среднестатистический житель Франции выбрасывал в четыре раза больше, чем в 1970 году. В Соединенных Штатах в 2008–2009 годы мусора несколько поубавилось (отходов всегда меньше во время рецессий), однако это было временное сокращение, и в 2010–2012 годах его уровень вырос вновь.

В Европе ситуация обстоит чуть лучше. Европейским странам удалось сократить накапливание мусора на 8 % между 2000 и 2013 годами – в особенности это касается Германии, Великобритании и Испании, – а также повысить объемы переработки отходов. Как бы то ни было, все эти цифры все же означают, что в 2013 году среднестатистический европеец выбросил 481 кг мусора – феноменальная цифра в истории человечества, и сравнить ее можно лишь с очень высоким уровнем отходов в 1990-е годы; при этом лишь 131 кг из всего этого объема был переработан. Если покопаться в мусорных баках, однако, едва ли можно будет с точностью сказать, говорят ли эти цифры о сокращении доли ТБО. Масштабные исследования, проведенные в немецких городах, к примеру, показывают, что до 50 % мусора, который выбрасывали в желтые контейнеры для упаковки, упаковкой не являлся и относился к совершенно другой категории отходов. В результате домашнее мусорное ведро становилось несколько легче, но происходило это лишь за счет того, что в контейнеры для переработки попадал не предназначенный для этого мусор. Кроме того, не все отходы, которые выбрасывали правильно, действительно перерабатываются. Например, из всей массы выброшенной пластмассы немецкие сортировочные центры отбирают лишь 15 %, которые в дальнейшем могут быть повторно использованы в производстве[1717]. Бо́льшая же часть либо сжигается (для отопления), либо экспортируется в Китай. И хотя оба этих процесса, конечно, сообщают мусору некую ценность, однако их едва ли можно отнести именно к переработке. Получится ли у нас сократить объемы мусора, покажет лишь время. Разумеется, это задача не из легких. В период между 1997 и 2004 годами, к примеру, в пятнадцати странах Евросоюза отходы в виде упаковок выросли на 10 миллионов тонн; мусорные контейнеры не лопнули лишь благодаря тому, что 12 миллионов тонн были все-таки переработаны.

Соединенные Штаты: накопление и переработка твердых бытовых отходов, общий вес и вес на душу населения, 1960–2012

Источник: Агентство по охране окружающей среды США, «Municipal Solid Waste in the USA 2011: Facts and figures» (2013)

Сопоставление всех этих данных наводит на интересные мысли. Во-первых, некорректно считать сегодняшнюю страсть к утилизации возвращением к тому образу жизни, который люди вели около столетия назад. Переработка отходов соседствует с высокоинтенсивным потребительским образом жизни, тяготеющим к одноразовости, и пусть пока объем мусора удерживается на уровне 1970–1980-х годов, однако за всю историю человечества он никогда не достигал таких масштабов; страшно сказать, но появление специальных контейнеров для утилизируемых отходов в какой-то мере способствовало триумфу одноразовых бутылок. Сегодня на свалки Америки отправляется столько же мусора, сколько два поколения назад, и это после переработки всех выброшенных бутылок и газет. Во времена первого этапа «зеленой революции» мусорные контейнеры становились все больше и набивались все полнее, несмотря на появление центров приема бутылок и директивы в отношении свалок. Лишь в 2000 году бытовой мусор несколько снизил темпы своего роста. Важно, впрочем, заметить, что твердые бытовые отходы – это лишь небольшая доля всего мусора (около 10–15 % в развитых странах); количество коммерческих и промышленных отходов в действительности гораздо больше[1718]. Все, чего пока смогли добиться, например, американцы, – это сокращение объемов жилищного мусора до уровня 1970-х годов. Даже после внедрения новых технологий утилизации и компостирования сегодняшний контейнер оказывается на 10 % полнее, чем в 1960-х годах, во время расцвета эпохи изобилия, когда ментальность общества одноразового потребления впервые подверглась атаке[1719].

Во-вторых, произошла серьезная смена ролей наций. В 1965 году среднестатистический американец выбрасывал в четыре раза больше мусора, чем западный европеец. Сегодня больше всего отходов производят датчане, нидерландцы, швейцарцы и немцы. И хотя их так часто упрекают в излишествах, у современных американцев показатели отходов не выше среднего. Тот факт, что Соединенные Штаты потеснили с пьедестала, связан с тем, что другие страны догнали их, став богаче, и покупают сегодня больше упакованной, готовой пищи, ведь 87 % всех выброшенных упаковок – это упаковки продуктов и напитков. В этом смысле все люди в мире сегодня чуть-чуть американцы. Однако следует отметить и тот факт, что американцы стали в чем-то больше европейцами: они сдают на переработку бутылки, больше компостируют, а опавшие листья и срезанную траву оставляют на газоне. Примерно двадцать американских штатов ввели запрет на органический садовый мусор в начале 1990-х годов. Эти меры сыграли важную роль в преодолении мусорного кризиса 1980-х годов, символом которого стала печальная одиссея мусорной баржи Mobro. В 1987 году она отчалила из Айлипа (Лонг-Айленд), но причалить в Северной Каролине ей не позволили, а затем отказали и в Белизе, так что в итоге барже пришлось вернуться туда, откуда она отправилась, а именно в Нью-Йорк, где ее в конце концов сожгли вместе с мусором.

Разнообразие данных, полученных в разных странах, говорит в пользу того, что о национальном потреблении нельзя судить по отходам. Культуры потребления отличаются. Люди могут быть бережливы в денежных вопросах (как немцы и швейцарцы) и все-таки выбрасывать больше, чем те, кто живет в кредит (как американцы). Немцы выбрасывают огромное количество пластмассы (5,4 миллиона тонн в год), однако они и перерабатывают ее также в огромных количествах (42 %). Неверно будет, кроме того, представлять себе естественную связь производства вещей с заботой о них в конце их срока службы, с одной стороны, и общества досуга с расточительностью, с другой. Британцы и американцы начали перерабатывать больше тогда, когда перестали производить автомобили и одежду.

Бытовые отходы в разных странах, 1980–2005

* Либо самый последний год, по которому есть данные

** Для данных по Америке за 1980 и 1985 годы информация из официальных источников адаптировалась, исходя из того факта, что в Соединенных Штатах бытовые отходы в среднем составляют 60 % от муниципальных твердых отходов.

*** Я несколько увеличил вес мусора, так как официальные японские данные учитывают мусор только после переработки, а также не включают ту порцию бытовых отходов – далеко не маленькую, – которую собирают частные перерабатывающие компании. См.: Allen Hershkowitz and Eugene Salerni: Garbarge Management in Japan (1987). ****Я несколько увеличил вес мусора в Финляндии, так как бытовые отходы составляют 64 % от твердых бытовых отходов, по последним оценкам самих финнов, и этот процент чуть выше, чем указано в исследовании ОЭСР. Источник: «OECD Environmental Data Compendium 2006–2008», Таблица 2А, с учетом отмеченных выше перерасчетов.

Скорость, с которой переработку отходов внедрили страны, ранее с презрением называвшиеся «обществами одноразового пользования», говорит о том, что обращение с отходами едва ли можно напрямую связывать с национальными традициями и культурой. Сбор ценного вторсырья и стремление к самообеспечению в нацистской Германии не следует рассматривать как предпосылки к тому, что немцы станут чемпионами в переработке отходов: ведь в 1960-х и 1970-х годах они были печально знамениты тем, что в огромных количествах выбрасывали пластиковые бутылки и упаковки. Именно правительство и новое движение в защиту окружающей среды смогли изменить привычки населения путем внесения изменений в законодательство и налоговую систему, в просвещение, внедрение домашних контейнеров меньшего размера, развитие центров сбора материалов для переработки и пунктов приема бутылок. Не существует тенденции, основываясь на которой можно было бы заявить, что страны, известные развитым сельским хозяйством, оказались более склонны к переработке отходов. Например, Великобритания – образец коммерческого общества, – несмотря на свой неважный старт, сегодня перерабатывает больше отходов, чем Финляндия или Португалия.

Люди во всем мире стали перерабатывать больше отходов, однако в каждой стране данный подход распространялся с разной скоростью, кроме того, в настоящий момент он соседствует с другими формами взаимодействия с мусором. К 2010 году Германия, Австрия и Бельгия перерабатывали 60 % ТБО, в то время как Португалия и Греция осваивали едва ли 20 %, а Турция не перерабатывала почти ничего. В Японии интенсивную переработку дополняет сжигание мусора. В Нидерландах, напротив, переход на сжигание после 1980-х годов привел к тому, что люди стали меньше заботиться о количестве мусора, которое они выбрасывают. Содержание мусорных контейнеров также отличается. В Швеции 68 % муниципального мусора составляет бумага, а во Франции и Испании на бумагу приходится лишь 20 %[1720]. Швейцарцы и датчане выбрасывают огромное количество текстиля, а вот немцы – нет.

Накопление и переработка муниципальных отходов: три региона Европы, 1995–2013

Источник: Евростат, «Municipal Waste Generation and Treatment 1995–2013».

Словом, сегодняшнюю Европу можно разделить на три региона с разным отношением к мусору: северный регион, простирающийся от Бельгии и Германии до Скандинавии, где мало свалок и хорошо развита переработка отходов, хотя люди здесь выбрасывают больше мусора, чем в других регионах; средиземноморский регион, где мусорных свалок больше, а переработки чуть меньше; и, наконец, Восточная Европа, которая отстает от остальных в том, что касается переработки бытовых отходов, так что бо́льшая их часть оказывается в итоге на мусорной свалке. В Северной Европе штрафы и налоги за отправление неопасного муниципального мусора на свалку в 3–4 раза выше, чем в Восточной Европе. Несмотря на все усилия, потраченные на гармоничное сосуществование стран внутри Европейского союза, кое-какие несоответствия по-прежнему остаются. В отношении биоотходов (пищевых и садовых), к примеру, до сих пор не установлены стандарты. Многие нидерландцы и испанцы перерабатывают этот мусор, в то время как в Хорватии и Португалии его отвозят на свалку[1721].

В Восточной Европе путь к переработке отходов был тернист и драматичен, как нигде, ведь здесь социализм накладывал на него свой отпечаток. По утверждению коммунистов, мусор является капиталистическим феноменом и символом безрассудной траты человеческой энергии и материальных ресурсов в нацеленном на быструю прибыль обществе с имперскими замашками. В руках же социалистов мусор превращается в ценное «старое» или «вторичное сырье», в неиссякаемый источник, как утверждала пропаганда. В некотором смысле социалисты воспользовались примером ранней капиталистической борьбы за эффективность, которую вели Гувер и другие. Нехватка сырья – результат географической участи и недальновидной плановой экономики – сделала переработку отходов насущной проблемой в странах Восточного блока во время «холодной войны». Сбор мусора помогал сохранить твердую валюту. Венгрия потеряла территории и столкнулась с эмбарго, поэтому сбор выброшенного – начиная с металлического скрапа и заканчивая дверными ручками – стал вопросом жизни и смерти для металлургии. В 1951 году, когда сбор шел полным ходом, еженедельно люди собирали 2000 тонн железа. Коммунистическая партия считала, что «расточителей следует наказывать дисциплинарным взысканием»[1722]. Однако людей необходимо было также и мотивировать. Социалистических идеалов оказалось для этого недостаточно. Ненужной одеждой стало возможно оплатить ботинки; ошметки кожи можно было обменять на перец и рис. В Восточной Германии 1950-х годов сдача полукилограмма макулатуры сулила приобретение ценного рулона обоев; а килограмма костей – куска мыла (Feinseife).

Призыв собирать ценные отходы являлся социалистическим вариантом западной кампании справедливой торговли. Молодые пионеры не пили «этический» кофе, однако они демонстрировали свою «солидарность с Вьетнамом», собирая старые газеты и тряпки. Германская Демократическая Республика создала национальную сеть сбора вторичного сырья – «Народный комбинат по сбору вторичных материальных ресурсов» (Sekundärrohstofferfassung, SERO). В 1980-х годах места для сбора, обозначенные табличками с розовым слоненком Эмми – символом SERO, появились и на озерах в Мекленбурге, и возле Песчаниковых гор в Саксонии. Когда в 1989 году Берлинская стена пала, у SERO было 17 200 мест приема вторичного сырья и 55 000 контейнеров по всей стране; имелись также дополнительные пункты приема лома на переработку и специальные баки для пищевых отходов. В ходу было больше многоразовых, чем одноразовых бутылок[1723]. Восточные немцы перерабатывали примерно 40 % своих отходов – такого результата британцы смогли достичь лишь в 2010 году, а итальянцы и испанцы не достигли до сих пор.

Однако ностальгировать по тем временам, пожалуй, не стоит. Сбор вторичного сырья был мотивирован вовсе не заботой об окружающей среде, а проблемной промышленностью – с помощью переработки Восточная Германия увеличивала общий объем сырья примерно на 10 %. Однако такой способ был весьма убыточным, так как компании удерживали материалы для надуманных целей. Огромное количество старого скрапа, не востребованное промышленностью, ржавело на задворках. При социализме переработка отходов переживала как подъемы, так и падения. Венгрия в 1960 году собирала одну треть всех старых шин и по этому показателю серьезно опережала всех своих капиталистических соседей. Однако к 1973 году этот показатель сократился до 3 %. В 1980-х годах социалистические государства стали отставать в переработке муниципального мусора, а западные немцы уже в 1970-х годах собирали больше макулатуры, чем их братья и сестры за стеной. Разрыв с социализмом повлек за собой разрушение существовавших каналов и практик переработки отходов. Спустя несколько лет после падения стены в Восточной Германии осталась лишь сотня пунктов приема отходов. Системы возврата многоразовых бутылок и прочего мусора перестали получать субсидии и, как следствие, утратили свою привлекательность: все переключились на более дешевые частные формы обращения с мусором. В Чешской Республике сбор макулатуры и стекла остановился полностью. И если 1990-е годы стали золотым десятилетием переработки отходов на Западе, то на Эльбе они были потерянным десятилетием[1724]. Все пришлось начинать с чистого листа.

Первым обществом потребления, которому удалось взять мусор под контроль, была Япония. Казалось бы, эта страна, не имея ни места для мусорных свалок, ни запасов полезных ископаемых, должна естественным образом интересоваться переработкой отходов. Однако в пульсирующие 1960-е мусор наводнил Японию: между 1967 и 1970 годами его объем вырос почти в два раза – с 650 до 920 граммов в день на человека. Однако в 1970-е ей удалось сначала сократить объем производимого мусора, а затем не выпускать ситуацию из-под контроля. Япония преподносит нам хороший урок того, как можно эффективно сочетать практики обращения с мусором, сложившиеся в разные исторические периоды. Здесь сжигание мусора и переработка отлично дополняют друг друга. К началу 1980-х годов страна перерабатывала 50 % всей макулатуры – в два раза больше, чем в середине 1950-х годов, – а также 90 % всех пивных бутылок. Бутылка из-под саке обычно использовалась повторно 20 раз. В городах треть всего мусора собиралась частными фирмами, которые не учитываются в официальной статистике. Их представители разъезжали по улицам на своих грузовиках и кричали «Chirigami ko¯kan», предлагая салфетки и туалетную бумагу в обмен на старые газеты. Наряду с этими фирмами мусором занимались гражданские активистские группы, получающие субсидии от города. Они собирали жестянки, бутылки, лом и старый текстиль.

В 1980-е годы госслужащие раз в год ходили по домам города Матида в префектуре Токио, объясняя жителям, как сортировать мусор. Город разделял мусор на семь видов: бумага, стекло, консервные банки, крупногабаритный мусор, невоспламеняемый твердый пластик, металлический скрап и воспламеняющиеся отходы (в том числе и кухонные). В третьем и четвертом классе дети посещали специальный урок, на котором им рассказывали о сортировке и переработке мусора. Существовало около ста активных гражданских групп, которые собирали 70 % всех алюминиевых банок в городе – серьезное достижение для родины автоматов с прохладительными напитками. Крупная мебель и детали от велосипедов отправлялись в центры переработки, где сотрудники-инвалиды готовили их к новой жизни[1725].

Городские власти обнаружили, что заставлять людей сортировать мусор намного эффективнее, чем заставлять их платить за это. В 1998 году в Нагое городские власти задались целью сократить количество мусора на четверть. «Задача 100» предлагала каждому жителю города (из 2 миллионов) сократить свои ежедневные отходы на 100 граммов. Началась кампания за переработку. Школы открывали центры утилизации отходов. Было проведено более 2000 собраний, на которых гражданам объясняли, как сортировать мусор. Ну а тех, кто отказывался принимать участие, публично стыдили, наклеивали на их дома специальные стикеры, указывающие, что они плохо сортируют мусор; в Токио ввели прозрачные мусорные пакеты, чтобы отношение каждого к окружающей среде было очевидно всему обществу. Стекло и консервные банки необходимо было относить на станции приема. А магазины обязаны были забирать старые холодильники и другие приборы. Макулатуру складывали на тротуар возле дома, откуда ее позже забирали, однако газеты, журналы и картон следовало складывать отдельно друг от друга. Упаковку из-под молока и сока нужно было развернуть и высушить, а затем отнести в супермаркет или в местный государственный пункт приема. В совокупности все эти действия, благодаря которым поток мусора уменьшился, позволили сократить на треть выбросы СО₂. В 2000 году был принят новый закон о переработке, который заменил сжигание упаковочных материалов переработкой[1726]. В деревне сельскохозяйственные отходы в переработанном виде отправлялись обратно на поля; в некоторых областях переработанных отходов оказывалось даже слишком много[1727].

Однако то, насколько японским семьям в действительности удалось сократить объемы мусора, до сих пор неясно – если верить одному исследованию, контейнеры стали легче на 10 %, так как люди не только занимались компостированием, но еще и сжигали часть мусора у себя на заднем дворе. На самом деле немногие придерживались правил, предписывающих не покупать продукты, от которых получается слишком много мусора[1728]. И все-таки, если сравнивать страну с Европой или Соединенными Штатами, нельзя не заметить, что японским кампаниям удалось достигнуть большего прогресса. Впрочем, истории успеха можно обнаружить всюду. В Лос-Анджелесе, к примеру, в школах решили отказаться от подносов, чтобы ученики брали меньше еды, так как бо́льшая ее часть в итоге все равно оказывалась в мусорном ведре. Таким способом городу действительно удалось сократить отходы на полмиллиона тонн. В некоторых американских штатах действует система «Плати за выбрасываемое» (Pay-As-You-Throw, PAYT) и «Экономь деньги и выбрасывай мусор» (Save Money and Reduce Trash, SMART). В Швеции муниципалитеты заметили сокращение бытовых отходов на 20 % после введения системы оплаты мусора по весу, хотя никаких улучшений в вопросе переработки отходов при этом не произошло[1729]. В Италии несколько городов в 2002 году начали выписывать штрафы за размещение нежелательных рекламных материалов; так, к примеру, за флаер, положенный под лобовое стекло, в Тюрине можно получить штраф размером до €500[1730].

Тем не менее всем этим отдельным инициативам не хватает интегрированного подхода Японии к сокращению, повторному использованию и переработке, который столь успешно объединил муниципальные субсидии, частных предпринимателей, гражданскую общественность и нравственное давление. Европейские попытки справиться с мусором – за исключением, пожалуй, швейцарских – не могли в той же мере положиться на гражданские группы и соседский активизм, хотя некоторым региональным властям удалось заставить граждан сотрудничать и платить за садовый мусор и пищевые отходы, например, программа «Somerset Waste Partnership» в графстве Сомерсет, Англия. В Стерлинге, Шотландия, гражданам, которые игнорируют правило «контейнер должен закрываться», выдают сначала желтые, а затем красные карточки. Если контейнер заполнен так, что из него вываливается мусор, его просто не будут забирать; однако если это безобразие повторится, владельца заставят платить £50. По некоторым оценкам, такие меры помогли сократить объем мусора на 5 %. На каждый Сомерсет и Стерлинг, однако, найдутся Камбрия или Баркинг с горами мусора и совершенно неразвитой переработкой отходов[1731]. Попытки обуздать поток нежелательных рекламных листовок, почты и журналов в основном везде потерпели неудачу. В 1999 году в Брюссельском регионе запустили кампанию против рекламных листовок (antipub), причем с большой помпой. Спустя несколько лет в ней не принимал участия даже каждый десятый. По всей Европе поток макулатуры и пластмассы не только не иссякает, но даже усиливается. В Соединенных Штатах сокращение продаж газет восполнило увеличение продаж офисной бумаги, образ пресловутого «безбумажного офиса» оказался далек от воплощения в жизнь[1732]. Пока что Европа перевернула вверх дном свою знаменитую экологическую пирамиду: почти все деньги уходят на переработку мусора, а вот сокращением его объема почти не занимаются.

Ситуация с пищевыми отходами иллюстрирует многие факторы, которые препятствуют решению проблемы мусора. Европейцы выбрасывают около 90 миллионов тонн пищи в год. Среднестатистическая американская семья ежедневно отправляет в мусорное ведро около 600 граммов пищи, что обходится им в $600 в год. Согласно исследованиям, около 25 % всех продуктов в итоге оказываются в контейнере, а вовсе не в желудке. Еду выбрасывают не только богатые, но и бедные, разве что в меньших количествах. Эта ситуация, под каким углом на нее ни посмотри, ужасает: миллионы людей голодают, климат планеты становится все теплее и теплее. Если бы британцы покупали столько продуктов, сколько они в действительности едят, выбросы углекислого газа в воздух сократились бы на 17 миллионов тонн; такого же результата можно было бы добиться, убрав с дороги каждую пятую машину.

Выбрасывание пищи – явление далеко не новое. По сути, для капитализма оно даже нормально. В 1930-е годы, во время торговых коллапсов и отсутствия спроса, миллионы литров молока выливались в реки, а зерно сжигалось. Новшество современности заключается в том, что пища выбрасывается, несмотря на высокий спрос, из-за того, что люди покупают слишком много, а не слишком мало. Столетие назад прогрессивисты сокрушались по поводу «недопотребления». Теперь же мы страдаем от отходов сверхпотребления. Пища также теряется по разным причинам на пути от фермы к потребителю, однако в современных развитых обществах изобилия значительную долю мусора генерирует потребитель, а не только производитель. До Второй мировой войны на пищевые отходы приходилось 3 %; они состояли преимущественно из очисток и костей, и очень редко в корзину попадал целый пучок салата или наполовину съеденный стейк. Фермеры и ритейлеры, разумеется, тоже несут определенную ответственность за происходящее. Акции типа «два по цене одного» провоцируют людей покупать больше, чем они могут съесть. Из-за помешательства на идеальных фруктах и овощах и плохого управления спросом в Соединенном Королевстве пропадает 10 % пищевых продуктов. Тем не менее так называемая «послеурожайная потеря» продуктов, без сомнения, сократилась благодаря экономическому развитию. В развивающихся странах около половины всех авокадо портятся до того, как попадают на рынок; с цитрусовыми дела обстоят еще хуже. Однако подобная судьба ждет лишь 10 % всех садовых и скоропортящихся продуктов в Великобритании и Соединенных Штатах. Здесь более чем когда-либо главным расточителем является потребитель[1733].

Почему же столько хорошей пищи оказывается в результате в мусорном контейнере? Средства массовой информации любят обвинять во всем безответственное общество, которому плевать на окружающий мир. Но такой взгляд не учитывает роль социальных и технологических факторов. Недавнее исследование семей в Манчестере обнаружило, что большинство людей чувствуют себя виноватыми, когда выбрасывают испортившиеся продукты из своих холодильников[1734]. Тем не менее во время следующего похода в магазин они опять покупают слишком много. Объяснить такое поведение можно, заглянув в мусорное ведро и выяснив, какая именно пища в нем оказывается. Как правило, это салат, фрукты и овощи[1735]. Увядший листик или темное пятнышко на фрукте – этого иногда достаточно, чтобы отправить продукты в мусорное ведро. Появление холодильника стало благословением и проклятием одновременно. С одной стороны, замораживание улучшило возможности сохранения пищи и помогло семьям экономить деньги и при этом наслаждаться питательными продуктами на протяжении всего года; в Скандинавии женщины – специалисты по домоводству активно пропагандируют морозильные камеры, которые позволяют семьям хранить зимой семгу, оленину и фрукты[1736]. С другой стороны, холодильник словно призывает покупать больше и больше, он превратил составление меню в куда более сложное занятие, чем оно было в прошлом. В то же время он повысил наши требования к свежему виду продуктов, и мы стали чаще ориентироваться на дату срока годности, напечатанную на упаковке. Теперь на задворках наших холодильников всегда можно найти кусочек старого сыра или экзотический овощ, который выглядел так аппетитно на полке магазина, но мы просто не смогли придумать, с чем его приготовить. Больше половины продуктов в Великобритании выбрасываются по причине того, что их не съели вовремя. Еще треть – это остатки блюд, которых люди приготовили слишком много. Домашним животным удается справиться лишь с малой долей этого сверхпотребления. В этом смысле мы наблюдаем одно из крупнейших экологических нарушений за современный период – ведь когда-то животные активно участвовали в утилизации пищевых отходов, например, их скармливали свиньям. Сегодня, однако, домашние питомцы тоже производят мусор[1737].

Некоторые обвиняют в увеличении пищевых отходов утрату навыков готовки и плохое планирование приемов пищи, но это слишком просто. Современные люди умеют готовить ничуть не хуже, чем столетие назад. А вот разнообразие пищи, ритм обедов и ужинов и давление социальной жизни действительно изменились. Один из первых археологов мусора Уильям Ратж вместе со своими студентами исследовал содержимое мусорных баков жителей Аризоны в 1970-е годы. Он обнаружил тесную связь между разнообразием диеты и количеством выброшенных продуктов. Мексикано-американцы, которые постоянно использовали одни и те же ингредиенты, выбрасывали на 20 % меньше пищи, чем их соседи. Чем однообразнее было их ежедневное меню, тем меньше продуктов люди выбрасывали. Ратж назвал это открытие первым принципом пищевых отходов. Стремление к разнообразию, в свою очередь, вызвано распространением новых вкусов и популярностью этнических кухонь. Кто сегодня осмелится предложить дорогим гостям обыкновенный хлеб, нарезку и яблоко? У детей также появились свои предпочтения в еде, которые могут не совпадать с запланированным обедом из полезных блюд, для приготовления которых родители закупили продукты в супермаркете. Ну и в довершение всего вышесказанного сегодня пище в холодильнике приходится соперничать с непредвиденными возможностями поесть вне дома. Внезапное приглашение от друзей, спонтанный поход за пиццей или карри – и вот уже свежая рыба и овощи, купленные на ужин, забыты, а потом и выброшены. По этой причине одинокие люди, у которых приемы пищи и досуг менее структурированы, обычно выбрасывают больше пищевых продуктов.

Можно прийти к выводу, что менее благополучная экономическая обстановка могла бы исправить ситуацию, но подобный взгляд чересчур наивен. В 1970-е годы Ратж обнаружил, что во время рецессии люди выбрасывают больше мяса. Во время акций они стремились купить как можно больше дешевого мяса, а затем не знали, что делать с таким количеством[1738]. Теперь активисты пытаются объяснить людям, что срок годности – это не всегда приговор продукту, и пытаются научить их почаще проводить ревизию в холодильниках и кладовых, планировать приемы пищи до того, как загружать тележку в супермаркете. Супермаркеты начали советовать покупателям, как лучше хранить фрукты, а некоторые компании ввели закрывающиеся упаковки для рыбных палочек. На полках все чаще можно увидеть небольшие буханки хлеба. Благодаря инициативе «Любим еду, ненавидим мусор» (Love Food Hate Waste) в одном британском городке количество мусора сократилось на 15 %[1739]. Это шаг в правильном направлении, однако вряд ли его можно назвать прорывом. Недавнее сокращение объемов отходов может быть связано с последней рецессией, из-за которой люди стали покупать меньше свежих фруктов и овощей. Обилие пищевых отходов стоит признать побочным продуктом активного образа жизни, с его конкуренцией, разнообразными требованиями по времени, о чем мы говорили в Главе 10. Безнравственность, как и недостаток информации, не являются ключевыми проблемами. Печальная правда заключается вовсе не в том, что люди чего-то не понимают или им все равно. Большинство волнует и голод, и глобальное потепление, тем не менее сложные социальные практики оказываются сильнее частной этики и заставляют нас выбрасывать снова и снова.

«Эра одноразовости» 1950-х и 1960-х годов не была конечным этапом эпохи изобилия. Скорее это был очередной период в ходе длительной трансформации отношения людей к мусору. В начале XXI века мы и выбрасываем больше, и перерабатываем больше. Мы гораздо активнее вовлечены в процесс сбора и переработки мусора, чем наши викторианские предки. Высока вероятность того, что не все развивающиеся страны последуют примеру американских и европейских городов и заменят «отсталых» старьевщиков «современными» технологиями сбора и утилизации мусора. В Колумбии и Бразилии власти признали ценность дворников и мусорщиков в качестве партнеров, и начиная с 1980-х годов они даже организовывают кооперативы; в сегодняшней Индии свыше 3 миллионов уборщиков мусора перерабатывают почти 7 миллионов тонн скрапа в год, сберегая тем самым до 452 миллионов рупий муниципального бюджета[1740]. В богатых западных странах возникло новое удивительное сочетание. Когда-то мусор разбирали и сортировали представители низших сословий, сегодня же этим занимаются все граждане. Богатые и бедные одинаково «пачкают» руки, раскладывая старые бутылки и пищевые отходы по разным бакам. Переработка перевернула существовавшую иерархию с ног на голову. С древнейших времен мусор являлся заботой низших слоев населения – вспомните индийскую касту «неприкасаемых», которая занималась в том числе и уборкой мусора. Сегодня же это признак скорее экологической сознательности, которая отличает ответственного гражданина. Вместо того чтобы просто отправить весь свой мусор в современные сортировочные машины, самые богатые люди планеты самостоятельно его сортируют и делают это бесплатно, словно бросая вызов экономическому закону разделения труда. Переработка отходов больше не считается чем-то отсталым или традиционным. Она стала союзником высокоскоростного потребления, благом, которое позволяет нам избавиться от ненужного. Родилось новое отношение к мусору. Вместо «нет мусора – нет проблемы» общество взяло на вооружение «используй больше, перерабатывай больше».

Куда же отправляются весь мусор и переработанный материал? ПЭТ-бутылки, бумага, телевизоры и компьютеры, которые больше не нужны, должны в итоге где-то оказаться, раз ближайшая свалка закрыта. Между 2000 и 2010 годами пятнадцать стран – членов Евросоюза увеличили вес упаковочного мусора, который они перерабатывали, с 33 до 46 миллионов тонн и удвоили вес перерабатываемых пластмассовых упаковок с 2,2 до 4,3 миллиона тонн[1741]. Богатые сообщества перерабатывают сегодня больше, чем когда-либо, однако они также и переправляют за пределы своей территории значительно более внушительный объем отходов, чем раньше. В общем-то в этом, опять же, нет ничего нового. Еще в XIX столетии шла активная международная торговля поношенной одеждой и старым текстилем. И все же сегодняшние потоки мусора прокладывают такие маршруты, что это приводит к значительным финансовым и экологическим последствиям; в ЕС экспорт пластмассовых отходов подскочил с 1 миллиона тонн в 1999 году до почти 6 миллионов тонн в 2011-м, а экспорт лома меди, алюминия и никеля вырос в два раза.

Получается, что возрождение переработки отходов после 1980-х годов соседствовало с любопытным парадоксом. С одной стороны, потребители общества изобилия стали уделять больше внимания собственному мусору: отныне они лично сортируют бутылки и отдельно складывают пластмассу и бумагу; с другой стороны, они совершенно потеряли из виду общий поток мусора. А он, в противовес распространенному мнению, движется не только в одном направлении – из богатого Севера на бедный Юг. Европейский союз экспортирует бо́льшую часть пластмассовых отходов в Китай, в то время как бо́льшая часть ценного металлического лома (медь, алюминий, железо, сталь и драгоценные металлы) перераспределяется между самими европейскими странами. Опасные отходы почти полностью (97 %) остаются внутри ЕС, бо́льшая часть из них оказывается в итоге в благополучной Германии. Похожая ситуация сложилась и в Соединенных Штатах: бо́льшая часть переработанных или отремонтированных электронных продуктов продается внутри страны. Некоторые американские и европейские телевизоры и печатные платы оказываются в конечном итоге в Гане или Нигерии, однако сама Африка также отправляет свой электронный мусор на экспорт – в Корею и Испанию; в Корею отправляет свои отходы также и Ближний Восток[1742].

Перемещение мусора из одной страны в другую необязательно означает, что происходит что-то неправильное. Переработанная пластмасса и скрап благородных металлов могут помочь сберечь природные ресурсы и уменьшить загрязнение, вызываемое их добычей. ПЭТ-бутылка из европейского города возвращается в него теплой флисовой кофтой с этикеткой «сделано в Китае». Проблема в том, что такая добродетельная цепочка складывается не всегда и глобальная торговля отходами также включает в себя и поток опасных материалов, и продажу использованных товаров из богатого мира в страны, не обладающие технологиями и законами для их корректной переработки. Ценные материалы теряются, что приводит к дальнейшему истощению природных ресурсов. Европейские автомобили, например, имеют каталитические конвертеры, богатые металлами платиновой группы. Начиная с 2000 года платиновые материалы из конвертеров всех сданных в утиль автомобилей необходимо обязательно извлекать и перерабатывать. Однако 100 000 ненужных автомобилей ежегодно отправляются из порта Гамбурга в Африку и на Ближний Восток, где эта платина оказывается на свалках или в земле.

Еще больше негативных последствий имеет масштабная нелегальная торговля опасными электронными отходами, которая при неправильной переработке вызывает загрязнение окружающей среды. В городе Гуийю, китайском центре для переработки использованной электроники в провинции Гуандун, рабочие нагревают печатные платы на стальных плитах, чтобы извлечь из них микросхемы, а затем с помощью кислотного раствора добираются до меди и золота. Большинство детей в этом регионе страдают от заболеваний органов дыхания. В 2000 и 2001 годах Китай и Вьетнам запретили импорт использованных электрических приборов, однако обе страны сделали исключение для тех товаров, которые можно восстановить для повторного экспорта. В результате развернулась мощная и прибыльная нелегальная торговля отходами[1743]. В Европе законы, касающиеся электронных отходов, гораздо строже, и тем не менее бо́льшая часть этих отходов продолжает свободно перемещаться, не привлекая внимания европейских инспекторов благодаря тому, что маскируется как подержанные товары. Выборочные проверки в портах Дании и порту немецкого города Гамбурга, проведенные в 2006 году, показали, что ежегодно 250 000 тонн выброшенных телевизоров, компьютеров, мониторов и холодильников отправляются из Европы в страны, не входящие в ОЭСР. И хотя истинные цифры трудно обнаружить (некоторые европейские страны вообще не ведут учет нелегальным отгрузкам), можно смело предположить, что большинство экспортируемых устройств не подлежат восстановлению и ремонту, а поэтому являются настоящими отходами. По данным Секретариата Базельской конвенции (принятой в 1992 году для контроля за трансграничной перевозкой опасных отходов и их удалением), треть всех электронных приборов, отправленных из Европы в Гану в 2010 году, не работала, поэтому ее следует считать нелегальным мусором[1744].

Нельзя не признать, что, хотя богатые потребители и перерабатывают сегодня больше отходов, их привычка отказываться от старых моделей в угоду новым приводит к тому, что отходы их образа жизни скапливаются в более бедных странах.

До сих пор мы обсуждали дальнейшую судьбу ненужных продуктов и вещей, оказавшихся в мусорном контейнере. Однако это не единственный маршрут, который им известен. Чтобы понять, насколько люди в действительности расточительны, следует взглянуть и на другие способы избавления от лишнего, например, дарение, передачу на благотворительность или складирование в гараже.

Сегодня многие люди бесплатно или за некоторую цену отдают использованные вещи другим для повторного использования. Благотворительные магазины, платформы EBay и Freecycle серьезно способствовали популярности этой стратегии. В одной только Великобритании существует около 7000 благотворительных магазинов. Каждую неделю миллион человек приходит на блошиный рынок[1745]. В момент написания этой книги во Freecycle состояло почти 10 миллионов членов по всему миру. Здесь можно обменять все, что оказалось ненужным владельцу, начиная с посуды и заканчивая автофургонами. Владельцы загружают фото своих вещей в виртуальные мусорные контейнеры. Модники «избавляются» онлайн от своих ненужных дизайнерских сумок; для садоводов также есть сайты, где они могут обменятся семенами растений.

Однако подобные новые тенденции не представляют собой повод для особой радости. Новая культура совместного пользования не смогла заменить частную расточительность. Да и не так-то много существует вещей, которыми можно пользоваться совместно, так что они оказываются лишь каплей в море. Совместное пользование прокатным авто (каршеринг) и раздача старых диванов и телевизоров, конечно, приносят пользу обществу, однако все плюсы этих явлений меркнут, если учесть, что все меньше людей желает делить жилье с кем-либо и большинство предпочитает жить в одиночестве, имея в своем распоряжении холодильник, стиральную машину и телевизор. За последние несколько десятилетий число таких граждан резко выросло: со 153 миллионов в 1996 году до 277 миллионов в 2011-м. Сегодня в Соединенных Штатах каждая четвертая семья состоит только из одного человека; в Соединенном Королевстве – каждая третья. Было бы неразумно винить в этом единственно рыночный материализм. В странах всеобщего благоденствия, таких как Швеция и Норвегия, 40 % населения – одиночки. А так как оптимисты любят указывать на молодежь как на тех, кто распространяет новую культуру совместного пользования, стоит заметить, что именно молодые люди в возрасте от 20 до 30 лет составляют самую быстрорастущую группу одиноко живущих граждан[1746].

Да, Интернет упростил сдачу в аренду и возможность предоставить свой загородный дом отдыхающим, однако это вовсе не означает, что люди в целом стали использовать меньше ресурсов или что количество загородных домов сократилось. В Европе данные о них собираются нечасто, а в некоторых странах статистика по загородным домам и вовсе отсутствует. И все-таки даже то небольшое количество данных, которые можно получить, позволяет предположить, что число загородных домов растет. Жители Франции в 2005 году владели 2,9 миллиона летних дач, и доля тех, кто их снимает, возросла с 6 % (в 1997 году) до 9 %. В Испании Министерство жилищного строительства объединило данные переписи с результатами зарубежных исследований и пришло к выводу, что 1,5 миллиона домов в стране в 2008 году представляли собой дачи. Благодаря строительству таких домов за период между 2001 и 2008 годами общий жилищный фонд увеличился на 37 %. А ведь это означает огромный расход кирпичей и раствора, покупку множества бытовых приборов и мебели. Около 58 % построек находились в главных туристических зонах у моря. За десятилетие после 1997 года число англичан, владеющих домом за границей, увеличилось в два раза и достигло четверти миллиона в 2007 году; а число норвежцев, имеющих два дома, выросло в 4 раза за период между 2002 и 2008 годами[1747].

Конечно, сторонники «экономики взаимопомощи» (sharing economy) могут заметить, что онлайн-сервисы вроде Airbnb предлагают альтернативную возможность размещения и краткосрочной аренды, тем самым позволяя более эффективно использовать существующие ресурсы, а значит, и отелей потребуется меньше. Новый 2014 год более полумиллиона жителей планеты встречали в квартирах, которые они сняли через Airbnb. Конечно, исследования демонстрируют связь между распространением Airbnb и падением числа броней, особенно в дешевых отелях. В январе 2015 года выручка отелей в Нью-Йорке упала на 15 % по сравнению с предыдущим годом. Причина отчасти связана с сильными снегопадами и слабым евро, однако в большей степени ответственность за это все же лежит на Airbnb. Тем не менее снижение спроса на дешевые номера вовсе не означает отказ от расточительности. Популярность краткосрочной аренды ударила по карману владельцев отелей, но никак не отразилась на их клиентах. На самом деле отелям даже пришлось снизить цены, в результате чего у обеспеченных туристов появилась возможность потратить сэкономленные деньги на что-то еще. Увеличение выбора и снижение цен позволили пользователям Airbnb больше путешествовать и чаще делать остановки в пути – этакий синдром рикошета. Наконец, сами хозяева, сдающие жилье, смогли благодаря этому получить дополнительный доход. Совместное пользование сокращает расход ресурсов только в том случае, когда оно действительно совместное – например, если хозяева живут в соседней комнате или временно переезжают к друзьям за углом. Однако многие отдают в распоряжение гостей полностью всю квартиру, а сами отправляются в отпуск. Таким образом, сокращение потребления или перемещение ресурсов и спроса в одних сферах нередко сводятся на нет ростом в других сферах. На критику в свой адрес владельцы Airbnb отвечают, что благодаря их деятельности в городских центрах стало больше малого бизнеса, а в магазины и рестораны пришли деньги[1748].

Не стоит забывать, что люди всегда отдавали свои вещи. Новым в этом процессе сегодня является то, что они все реже отдают их родственникам или друзьям и все чаще незнакомцам из Интернета. Технология совместного пользования идеально подходит обществу с более поверхностными отношениями и большим числом одиночек. Однако это вовсе не означает новшество самого явления. Уже в период между двумя войнами люди активно практиковали совместное пользование автомобилями[1749]. Даже в богатые 1950-е и 1960-е годы в семьях считалось нормальным передавать одежду, игрушки и мебель от одного ребенка его родным или двоюродным братьям и сестрам. То же относится и к торговле подержанными товарами; и тогда, и сейчас мамочки продают «почти новую» одежду своих подросших детишек и ненужные игрушки при церквях по всему Лондону[1750].

В XVII и XVIII веках торговля подержанными товарами представляла собой возможность выжить для большинства европейцев, как бедных, так и богатых, живущих как в сельской Фландрии, так и в оживленном Антверпене. На аукционах продавались кровати, одеяла и подушки, но больше всего было кухонной утвари и одежды. Изначально многие торговцы подержанными вещами продавали не только старое, но и новое. В 1670-е годы в Антверпене продавцы текстиля стали все чаще призывать городские власти к ограничению деятельности перекупщиков[1751]. Так началась их общественная и коммерческая изоляция. Хотя торговцы подержанными товарами никогда не исчезали с рынка, постепенно их положение значительно ухудшилось по сравнению с владельцами магазинов, которые продавали новые вещи. Когда одежда стала дешевле и менее прочной, а мода стала чаще меняться, подержанные товары утратили свою привлекательность, а вместе с ней их продавцы лишились прибыли и положения. К 1900 году использованные вещи покупали в основном бедняки, хотя мода на винтаж дала им вторую жизнь и в самой верхушке общества.

Относительное сокращение спроса на подержанные товары в Европе, однако, сопровождалось увеличением спроса на них за ее пределами. В 1980–1990-е годы глобальный экспорт одежды секонд-хенд вырос более чем в шесть раз[1752]. Треть всего текстиля, импортированного в эти годы на территории Африки к югу от Сахары, была подержанной. Два канала, которые «кормили» эту систему, начали формироваться еще в конце XIX века: христианская благотворительность и торговые агенты. Антрополог Карен Хансен исследовала тернистый путь одежды из Европы в гардеробы жителей Замбии в 1990-е годы. Тогда лишь немногие западные дарители и замбийские потребители догадывались, что бо́льшая часть этой одежды поступала не через благотворительные магазины. Пожертвованной одежде на самом деле никогда не удавалось сразу попасть на прилавок магазина. Сначала ее складывали в тюки весом до 2000 фунтов и продавали скупщикам старого текстиля и экспортерам. Огромное количество людей стремились сделать доброе дело и отдать ненужное, так что благотворительные организации попросту не успевали все перебрать и изучить. Когда одежда прибывала в Лусаку, ее перешивали и видоизменяли местные торговцы-старьевщики (salaula). Новая фурнитура, золотые пуговицы, корректировка фасона превращали старую одежду в новую. Проводя исследование, Хансен обнаружила, что распространение использованной одежды не было связано ни с желанием населения Замбии подражать европейцам, ни с иронией отдельных этнических или социальных культур, о чем так часто говорили культурологи. Если верить Хансен, люди наряжались, «чтобы убежать от своего собственного экономического бессилия быстро и безболезненно»[1753]. Замбийцы, кстати, не называли свою одежду «западной», они говорили, что их рубашки и платья прибыли «из-за границы», а это могло означать как Гонконг, так и Голливуд.

В 1970-е годы популярность использованной одежды в Замбии росла, в то время как экономика переживала спад. В богатых странах подержанные вещи тоже продавались вовсю. В Великобритании подобные магазины увеличили свой оборот в 1990-е годы. Насколько, однако, такой интерес к повторному использованию благотворен для окружающей среды? Помогают ли люди, которые отдают одежду, книги и другие вещи, спасти планету, сокращая объем используемых материалов, как утверждают некоторые защитники природы?[1754] Или они, наоборот, вредят ей, запуская еще больше вещей в обращение?

Ответ на этот вопрос зависит от контекста, а также от вида вещей, которые имеются в виду. Одно исследование 59 семей из Ноттингема, Англия, выяснило, что за год семьи в среднем избавляются от 4500 предметов. Чуть меньше трети из них выбрасывается, 10 % либо продается, либо складывается на чердак, половина раздается членам семей, друзьям или благотворительным магазинам. Поток товаров демонстрирует взаимосвязь между желанием купить что-то новое и порывом сделать что-то хорошее, отдав кому-то свои вещи. Девушка по имени Сара дважды проводила ревизию в своем гардеробе, чтобы избавить его от вещей, которые больше не подходили ее личности. Так, некогда «клевое» пальто отправлялось в благотворительную организацию: «Его носят слишком многие скучные люди»[1755]. Благотворительный магазин стоит в самом конце цепочки создания собственного стиля, для которого необходимы новые вещи, определяющие, кем мы являемся. Когда мы передаем старые, но работающие тостеры и прочие электронные приборы родственникам, мы тем самым демонстрируем миру, что заботимся и о людях, и о вещах. В то же самое время этот акт освобождает место, которое теперь можно заполнить какой-то новой вещью. Продажа подержанных автомобилей и других подобных товаров обеспечивает владельцев дополнительной суммой для покупки новой модели. А сама ситуация как бы говорит о том, что и новые вещи, когда они утратят свою привлекательность, впоследствии тоже можно будет выставить на продажу.

Здесь важно затронуть тему изменяющегося срока жизни вещей. Паккард в «Производителях отходов» говорил о запланированном производителями устаревании товаров и предупреждал, что в будущем сроки их жизни станут еще короче. Появление в 1950-х годах печатных плат, к примеру, привело к тому, что сломанные транзисторные радиоприемники стало невозможно отремонтировать. С тех пор, по мнению Паккарда, «смерть компонентов» стала частью плана – словом, вещи изготавливают так, «чтобы они ломались»[1756]. Надо сказать, что потребители любопытным образом делятся на два лагеря по своему отношению к износостойкости товаров. Одно британское исследование 2005 года обнаружило, что помимо тех, кто хотел бы, чтобы товары служили дольше, есть и те, кого вполне устраивает существующий срок службы. По мнению последних, пять лет – это совершенно нормальная продолжительность жизни для компьютера[1757]. Сегодня мобильные телефоны и компьютеры превращаются в динозавров задолго до того, как они начинают разваливаться. По одним оценкам, в 2014 году в Соединенных Штатах люди поменяли 49 % всех мобильных телефонов на более новые модели. Это мощный процент для любого продукта, однако в данном случае на него оказывают влияние две в чем-то противоположные тенденции. Процент мобильных устройств, которые меняют ежегодно, вырос (с 45 % в 2013 до 49 % в 2014), при этом увеличилось также и количество гаджетов, от которых отказались только по причине их устаревания (с 15 % до 30 %). В 2010–2012 годы каждый второй мобильный телефон меняли каждые два года (рекламный слоган одного из провайдеров того времени – «New Every Two», «Новый каждый второй»). В 2014 году каждые два года менялось уже 16 %. Одна из причин, по которым гаджеты стали менять реже, связана с появлением Программы по покупке оборудования в рассрочку (Equipment Installment Plans, EIP), предусматривающей ежегодную модификацию уже купленных устройств и услуги по обслуживанию на выгодных условиях. Еще одна причина – «смерть» мелких производителей телефонных аппаратов, а также снижение прибыли крупных компаний, которая заставила их отказаться от быстрой разработки новых продуктов. Является ли вытекающее из всего этого «старение» мобильных телефонов позитивным процессом или, напротив, оно может замедлить инновации, скорость и эффективность в долгосрочном периоде, вопрос, требующий отдельного рассмотрения[1758].

Важно заметить, что современная жизнь состоит не только из постоянно ускоряющегося процесса устаревания. Существуют также и абсолютно противоположные тенденции. Персональные компьютеры в 1990-е и 2000-е годы нередко меняли каждые два года. То были десятилетия стремительных изменений микросхем и технологий. С тех пор потенциал для инноваций несколько сократился, в результате чего персональные компьютеры сегодня остаются на наших столах по пять-семь лет. Однако больше всего увеличилась продолжительность жизни автомобилей. После нефтяного кризиса 1973 года срок службы машин в Соединенных Штатах вырос в два раза. Благодаря кризису рынок подержанных авто обогатился, так как продажи на нем удвоились. В подобных ситуациях наличие на рынке подержанных товаров скорее повышает спрос как таковой, чем способствует развитию у населения бережливости.

Как бы то ни было, иногда все происходит с точностью наоборот[1759]. Ведь не каждый использованный товар имеет такую же ценность, как, скажем, автомобиль. Попытайтесь продать подержанную книгу о Гарри Поттере. На EBay вы найдете целые библиотеки непроданных, подержанных книг. Влияние торговли подержанными товарами на спрос и ресурсы зависит, разумеется, от типа товаров. Большинство одежды сегодня продается по низким ценам, поэтому ее сложно перепродать. Ценность также определяется политикой. Рынки подержанных товаров, как и рынки в целом, – создания политические. Волна секонд-хендов, которая накрыла развивающиеся страны, серьезно мешала продаже новой одежды. Вот почему многие страны в 1980-е и 1990-е годы запретили подобный импорт, тем самым защищая свою текстильную промышленность, хотя рынки в Замбии доказывают, что подержанная одежда все равно находила лазейки. В конце 1990-х годов из-за давления со стороны Всемирной торговой организации (ВТО) многие из запретов на импорт секонд-хенда были сняты, и рынок подержанного, уже, впрочем, не выступая в качестве радикальной альтернативы рынку нового, расцвел в либеральных условиях.

Ремонт – второй способ сохранить вещам жизнь и не позволить им оказаться в мусорном бачке. Об этом мы знаем, как ни странно, поразительно мало. Как и в случае с рынком подержанных товаров, основное внимание здесь концентрируется на текстиле. Многочисленные факты доказывают, что на сегодняшний день ремонт одежды переживает упадок. Кто из тех, кому еще не исполнилось шестьдесят, штопает сегодня свои носки? Не говоря уже о том, чтобы перешить костюм в юбку, как делала матушка Раушенберга. Век швейной машинки – самого востребованного товара длительного пользования в межвоенный период – подошел к концу, по крайней мере для подавляющего большинства жителей западных стран. Не очень понятно, однако, нужно ли оплакивать ее кончину. Шитье и штопанье являлись не только проявлением любви к вещам, но и признаком незавидного положения тех, кто этим занимался. Женский труд мало оплачивался, а дома был и вовсе бесплатным. Когда зарплаты стали расти, ремонт одежды сразу же стал терять свою привлекательность; рост продуктивности и сокращение цен на одежду нанесли ему следующий удар. Пошив одежды превратился из обязательной рутины в хобби, иногда дорогостоящее, и в меньшей степени был связан с бережливостью. Одно крупное немецкое исследование 2001–2002 годов, посвященное использованию времени, обнаружило, что каждый пятый мужчина регулярно тратил полтора часа в день на ремонт какой-либо вещи в доме: отлаживал велосипед, возвращал работоспособность какому-нибудь прибору или занимался каким-либо ремеслом. В соседней Австрии четверть всех опрошенных женщин ежедневно шили и вязали для собственного удовольствия; столько же ходили в церковь и почти столько же прогуливались по магазинам[1760].

Для долгой истории потребительского общества исчезновение ремонтного мастера – феномен современный. Однако оно не является полным. Востребованность ремонтников всегда возрастает с появлением новых продуктов и технологий и всегда уменьшается, когда эти продукты и технологии устаревают и их становится дешевле заменить, чем отремонтировать. Благодаря изобретению автомобиля появились не только роскошные автосалоны, но и грязные автомастерские: в 1967 году последних в США насчитывалось 139 243. В 1950-е и 1960-е годы – эру изобилия – стоимость различных ремонтных услуг выросла в Америке в четыре раза и превысила рост цен в розничной торговле. Люди стали тратить больше денег на новые телевизоры и радио, однако количество средств, которые шли на их ремонт, увеличивалось еще быстрее. К концу 1960-х годов на рынке процветало 45 000 владельцев ремонтных мастерских для электроприборов и 20 000 драпировщиков[1761]. Спустя сорок лет их число в разы сократилось: на каждых четырех мастеров по ремонту телевизора и специалистов по техническому обслуживанию того времени сегодня приходится всего один. То же самое произошло и с ремонтом других вещей. В 1967 году более 9000 американских сапожников по-прежнему ставили набойки. К 2004 году их осталось менее 3000. Благодаря азиатскому экономическому чуду многие ботинки, рубашки, зонты и прочие предметы стали столь дешевы, что относить их к сапожнику или швее больше не имеет смысла. Те, кто встречал мастеров по ремонту зонтиков в Дели или Пекине и задавался вопросом, почему их мастерских не найти в Лондоне или Амстердаме, наверняка догадался об экономических причинах этого парадокса.

К счастью, есть и противоположные тенденции. Особенно это касается сферы топовых электронных товаров, в которой правительства набрались смелости и противостоят возможности дешевой замены сломанного. Ярким примером такого подхода является то, как Япония обращается со старыми персональными компьютерами. В 2001 году правительство ввело схему утилизации рабочих ПК, а через два года эту программу распространили и на домашние компьютеры. К 2004 году, вместо того чтобы отправиться на свалку, две трети всех ненужных компьютеров были восстановлены и стали использоваться как внутри страны, так и для экспорта. Из 7 миллионов ПК и ноутбуков, которые выбрасываются каждый год, свыше 1 миллиона смогли найти обратный путь на рынок, согласно данным Ассоциации по восстановленному информационному оборудованию (Refurbished Information Technology Equipment Association, RITEA) – торгового совета компаний по утилизации ПК. RITEA учредила лейблы и порядок квалификаций, а также установила принципы удаления данных[1762]. Дешевая китайская продукция сократила число сапожников и ремонтников телевизоров в Нью-Йорке и Берлине, однако в то же время она породила новое поколение потребителей, проявляющих живой интерес к восстановленным и подержанным товарам. Этот важный момент часто упускают из виду. Индия, Бразилия и Африка обладают схожим потенциалом. Как скоро он будет раскрыт, пока неясно. В настоящий момент, к сожалению, число отремонтированных японских ПК, которые находят новых хозяев за рубежом, меркнет по сравнению с горами сломанной техники и токсичных электронных отходов (среди которых свинец, ртуть и кадмий), накопившихся в Нигерии и Кот-д’Ивуаре[1763].

Еще одним вариантом судьбы ненужных вещей является их складирование. Чердаки, гаражи и складские помещения становятся последними станциями в их маршруте, на которых они задерживаются, пока не распадутся на части и не отправятся либо на переработку, либо на мусорную свалку. Люди начали складировать вещи с тех самых пор, как они у них появились. В Древнем Китае люди хранили некоторое свое имущество в глиняных горшках в специальных государственных подземных хранилищах. В европейских портовых городах XVIII века появились платные хранилища, в которых моряки могли оставить свое имущество. В Соединенных Штатах подобные хранилища появились во время Гражданской войны. Но по-настоящему заниматься хранением вещей люди стали в 1960–1980-е годы, с распространением камер хранения. Сегодня в Соединенных Штатах насчитывается до 50 000 камер хранения, общая площадь которых равна Манхэттену[1764]. Камерами хранения пользуется каждая десятая семья. Многие развитые страны следуют примеру Америки. В Сеуле, как и на Манхэттене, больше не сидят по вечерам на балконах, ведь они заняты ненужными вещами. Особенно усугубляет данную ситуацию отсутствие кладовок в новых квартирах[1765].

Еще никогда в истории складирование и захламление не вызывали такого общественного резонанса. Реклама одного из мини-хранилищ на Манхэттене гласила: «Материальные вещи не сделают вас счастливыми, а может, и сделают». В то же время появилось Общество анонимных накопителей, а также профессиональные организации, которые помогают людям бороться с синдромом Плюшкина – патологическим накопительством, болезнью, при которой люди не в состоянии расстаться со своими вещами[1766]. Одновременно с желанием приобрести новинки у людей обострилось желание собрать и сохранить старые вещи. Иногда это происходит из-за стремления к определенному статусу, чувства физической незащищенности или мечты о бессмертии. На сайте collectoronline.com можно обнаружить свыше 2000 клубов коллекционеров тех или иных вещей, начиная с бокалов и винтажных авто и заканчивая штопорами и пивными бутылками. В Капроне (Иллинойс) есть клуб коллекционеров пылесосов, члены которого проживают не только по всей Америке и в Канаде, но и в Европе. Один из членов, Эдгар, является гордым владельцем голландских раритетных пылесосов Holland electro toppys («Слышали бы вы, какой они издают звук!»). На сайте Vacuumland, своем виртуальном хранилище, фанаты могут увидеть в действии первый пылесос компании Hoover, выпущенный в 1908 году[1767]. Генетики обнаружили, что у людей, страдающих патологическим накопительством, и у тех, кто страдает обсессивно-компульсивным расстройством, очень похожи 14-е хромосомы[1768]. Однако генетика не в состоянии объяснить, каким образом накопление вещей смогло за столь короткий период превратиться в естественную часть нашей жизни. В действительности это произошло потому, что рост количества вещей совпал с резким увеличением мобильности человека – люди стали чаще менять жилье и работу.

Чтобы понять, как люди живут в окружении такого количества вещей, два американских антрополога занялись изучением гаражей, принадлежавших семьям среднего класса, в Лос-Анджелесе между 2002 и 2004 годами. У большинства имелись гаражи на две-три машины, при этом лишь у 6 из 24 опрошенных семей в них действительно стояли только машины. У одних гараж был превращен в спальню, другие сделали из него кабинет, кто-то – комнату для досуга. Однако большинство заполнили свои гаражи старой бытовой техникой и ненужными вещами. «Там были строительные материалы, ненужная мебель и игрушки, какие-то вещи загораживали проход… или вываливались из гаражей [на задние дворы]». В большинстве помещений «вещи были свалены в кучу, там царил хаос». Только пять семей активно использовали свой гараж, но при этом для отдыха. Половина всех семей вообще ни разу не заходила в свои гаражи за долгое время[1769].

Вероятно, чердак и гараж сыграли не менее важную роль, чем развитие технологий утилизации, в устранении мусорного кризиса конца ХХ века в США. Желание сохранить оказалось сильнее желания избавиться. Группа антропологов в Тусоне в 1980-х годах обнаружила, что, заменяя старые предметы новыми, люди выбрасывали всего лишь 6 % ненужного. Половину они отдавали или продавали родственникам и друзьям, чуть меньше трети отдавали незнакомцам или в магазины. Оставшаяся одна треть «добра» продолжала захламлять дом[1770].

Масштабные исследования Агентства по охране окружающей среды США (EPA) дают нам представление о том, как много люди копят и хранят. Американские дома превратились в настоящие сокровищницы неиспользованных материалов. В 2009 году около 70 миллионов компьютеров и 104 миллиона телевизоров пылились без работы, и большинство из них в частных домах. На каждые 3–4 компьютера и телевизора в эксплуатации приходится один старый, спрятанный в коробке на чердаке. Вероятность того, что ненужный электронный прибор будет переработан, равна вероятности того, что он будет заточен в гараж до скончания веков.

Тяга к хранению вещей усложняет традиционный образ расточительного потребителя, однако нельзя сказать, что от этого картина становится более радужной. Конечно, обвинения в том, что люди не обращают никакого внимания на вещи, оказываются несостоятельными. В действительности человек думает о них – и даже слишком. В результате появляются новые проблемы, связанные с вопросом распределения ресурсов и защиты окружающей среды. Люди хотят новые вещи и не могут расстаться со старыми, что автоматически приводит к приобретению новых ресурсов и блокирует высвобождение старых. Чердаки и гаражи превратились в доисторические пустыни неосвоенного электронного хлама – компьютеров, телевизоров и фотоаппаратов. Накопительство сдерживает поток материалов словно плотина, не дает им вернуться в цикл, лишает их возможности снова быть использованными и накладывает ограничения на потенциал переработки. Всемирная ассоциация по повторному использованию, ремонту и переработке подсчитала, что две трети всех утилизируемых телевизоров либо восстанавливаются, либо используются для изготовления новых телевизоров и мониторов, а затем экспортируются. Однако в Соединенных Штатах, к примеру, лишь 17 % всех телевизоров, завершивших срок службы, отправляются на переработку. Все остальные пылятся на чердаках. В 2011 году EPA подсчитало, что лишь через 13 лет хотя бы половина владельцев всех старых черно-белых телевизоров и ЭЛТ-мониторов все-таки решила от них избавиться, а настольные ПК томились в коробках по 10 лет[1771]. К этому моменту жители развивающихся стран уже перешли на плоские экраны. Существует ли способ вызволить несчастные приборы из заточения?

Продукты в эксплуатации, на хранении и с завершившимся сроком службы в США, 2008 год (из общего числа проданных продуктов за период с 1980-го по 2009-й)

Источник: Агентство по охране окружающей среды США, «Electronic Waste Management in the United States through 2009» (2011)

Переработка использованной электротехники набрала обороты за последние два десятилетия; в США, по самым последним данным (2009), четверть всех электронных приборов собирается для утилизации. Доля переработки выросла, но возросло и количество электронных отходов. Между 1987 и 2007 годами продажа электронных изделий подскочила в семь раз и в одной только Америке составила 426 миллионов. Треть всех старых компьютеров утилизируется, однако некоторые другие устройства, например мобильные телефоны, вообще не добираются до компаний, занимающихся переработкой. В богатых странах мусорный поток чаще включает в себя электронные приборы и кухонную бытовую технику. В Великобритании свыше 2 миллионов холодильников и морозильных камер стали отходами в 2006 году. Среднестатистический житель Франции выбрасывает 25 кг электронного мусора в год[1772].

В биохимии метаболизм описывается как совокупность всех химических реакций внутри клетки, которые позволяют ей с помощью ферментов добывать энергию из окружающей среды, для того чтобы жить, расти и размножаться. Идея применить эту концепцию к человеческому обществу пришла в голову Марксу, который заговорил в «Капитале» об обмене веществ (Stoffwechsel) между человеком и природой. После 1980-х годов «социальный метаболизм» стал ключевой концепцией, описывающей то, как общества берут у природы материалы и ресурсы, чтобы преобразовать их в продукты, здания и инфраструктуру, как они используют созданное в течение своей жизни и как из-за этого процесса возникают отходы и выбросы[1773].

До сих пор мы говорили о жизни вещей с того момента, как их захотели приобрести и приобрели, до момента, когда они оказались в мусорном ведре, гараже или на свалке. Это важные этапы их пути. Однако то, что на первый взгляд может показаться линейной биографией вещей – от рождения до смерти, – с точки зрения экологии является циклом. Материя трансформируется и передвигается, но она не умирает и не исчезает. Будь они переработаны, закопаны или сожжены, материальные частицы всегда возвращаются в экосистемы, хотя бы в виде грязи или выбросов углекислого газа. Автомобили, ботинки и игровые приставки не растут на деревьях, для их производства железо и медь необходимо добыть и расплавить. Для коров нужно создать пастбища, где они могли бы щипать траву, чтобы человек смог получить кожу для обуви. Для производства компонентов игрушек и приборов требуются химические заводы. То, что мы уносим домой в пакетах из магазина, состоит из материала, который также имеет свое прошлое и будущее. И первое, и второе поражают своими масштабами. В 1997 году в рамках одного из первых подобных исследований Институт мировых природных ресурсов подсчитал, что в богатых индустриальных сообществах среднестатистический потребитель еженедельно уносит из магазина, помимо своих покупок, еще три сотни невидимых пакетов, под завязку наполненных всеми теми ресурсами, которые потребовались для создания купленных им продуктов и поддержания его образа жизни. Представьте, что взвалили себе на спину машину. Проблема бытовых отходов меркнет в сравнении с данными о том, что ежегодно на каждого жителя развитых страны уходит до 45 000–85 000 кг материалов[1774].

Благодаря прогрессу, случившемуся в национальном учете и статистике за последние пятнадцать лет, у нас есть возможность провести анализ материальных потоков и проследить их невероятную трансформацию во времени. Мы можем попытаться понять не только то, как много материальных ресурсов используют страны, но и насколько эффективно они их используют. Показатель расхода основных материалов DMI (Direct Material Input) отражает, сколько материалов идет на обработку и производство: из какого количества бревен был сделан кухонный стол, сколько очищенной нефти и добытого железа требуется, чтобы машина заработала, и так далее. В процессе производства также используются и многие другие ресурсы, которые не попадают непосредственно в конечный продукт. Например, прежде чем применить железную руду, ее необходимо очистить от примесей. Все вместе затраченные ресурсы составляют общий расход материалов – TMR (Total Material Requirement). Чтобы понять суть этого показателя, Фридрих Шмидт-Блик из Института Вупперталя предложил представить «экологический рюкзак»[1775]. В него включается не вес самого продукта и не вес материалов, которые использовались для его создания напрямую, а вес скрытого материального бремени, которое несет производство этого продукта, начиная с нефти, затраченной на его перевозку, и заканчивая ресурсами, которые необходимы для его утилизации. Интересно также то, насколько расточительно или эффективно ведут себя сообщества, когда «выдавливают» ценность из материи. Другими словами, нас интересует материальная интенсивность (material intensity), или продуктивность вещества.

Конечно, анализ материальных потоков несовершенен. За основу для него обычно берутся национальные статистики, содержащие информацию о доле экспорта и импорта ресурсов страны. При этом не учитываются скрытые ресурсы, затрачиваемые на зарубежные продукты до того момента, как они пересекают границу. Автомобиль, произведенный в Британии на фабрике, работающей на британском газе, добавит несколько тонн использованных ресурсов в счет Британии; однако если автомобиль импортирован из Кореи, на британской земле он появляется словно по мановению палочки и добавляет к списку потраченных ресурсов лишь собственный вес. Выходит, что часть экологического вреда, который наш образ жизни приносит другим – будь то деградация почвы или загрязнение из-за производства, – теряется из виду. Получается, что национальные границы и статистика мешают увидеть истину, когда речь заходит о вреде для окружающей среды. В отличие от метаболизма клетки в организме, процессы, протекающие в обществе, отличаются разнообразием. У него много видов метаболизма. В каких-то семьях и регионах ресурсы проносятся подобно быстрой реке; в других же поток материалов можно сравнить с ручьем. Многое зависит от того, как (и с какой интенсивностью) вещи используются, а не только от общего количества затраченных материалов и от самой ценности вещей как таковой. Более того, подобный анализ дает информацию об общем потоке, ничего не сообщая о конкретном влиянии разных материалов на окружающий мир. Добыча алмаза в 24 карата несомненно причиняет экологии больше вреда, чем производство древесных гранул. Такой ресурс, как вода, также зачастую не учитывается в анализе материальных потоков. Это понятно, ведь вода много весит и может исказить картину, однако в результате теряется из виду вся вода, которая требуется для производства еды и прочих продуктов (так называемая виртуальная вода)[1776].

Наконец, еще одна проблема заключается в том, что материальные потоки оцениваются в отношении к стоимости всех продуктов, сделанных в стране (ВВП). Конечно, полезно узнать, требуется ли обществу два штуфа угля, чтобы создать продукт стоимостью $9,99, или оно сможет обойтись одним. Но, к сожалению, использование денег в качестве показателя материальной продуктивности имеет тот недостаток, что они заслоняют собой последствия для окружающей среды, которые зависят от того, производится элитный или дешевый продукт. Человек, который купил футболку за $100 в дизайнерском бутике, выходит из него с более легким экологическим рюкзаком, чем тот, кто купит за эти деньги 20 футболок в более дешевом магазине. Опрос швейцарских семей показал, что, хотя богатые семьи потребляют больше и в целом имеют больше вещей, чем их менее обеспеченные соседи, те продукты, которым они отдают предпочтение, имеют лучшее качество и поэтому оказывают меньше негативного влияния на окружающую среду[1777]. Тем не менее, несмотря на всю неточность и ограниченность анализа материальных потоков, он как минимум создает общую картину того, как много ресурсов тратит человечество для поддержания своего образа жизни.

Человеческий род вмешивается в окружающую среду, освобождая землю от деревьев и добывая необходимые ему полезные ископаемые, уже 12 000 лет – именно столько лет назад люди начали заниматься земледелием на юге Китая и Ближнем Востоке. Китайцы начали добывать уголь и использовать его для приготовления пищи 3000 лет назад. Уровень метана в атмосфере начал расти 5000 лет назад и продолжил повышаться в индустриальную эру. Газ-убийца появился в то время, когда люди переключились на орошение и возделывание рисовых полей. Вырубка лесов положила начало повышению уровня углекислого газа. Очевидно, антропогенное влияние на климат началось давно. Однако отличительными чертами современного (после 1800 года) вмешательства человека являются скорость и интенсивность. За период между 1000 и 1700 годами доля поверхности земли, которую превратили в пахотные угодья, выросла с 1 % до 2 %. К 2000 году она достигла 11 %; а площадь, используемая для выпаса скота, увеличилась с 2 % до 24 %. Промышленность «разнообразила» пейзажи дымовыми трубами. Люди начали оказывать на климат больше влияния, чем сама природа. Ускорение глобального потепления в последние 150 лет – результат этого влияния[1778].

Благодаря команде австрийских социальных экологов мы имеем возможность проследить движение материальных потоков на глобальном уровне за последние сто лет[1779]. Между 1900 и 2009 годами общее количество ресурсов, извлеченных из земли, выросло в десять раз. Один из факторов, это объясняющих, – рост населения (в Китае данный фактор играл главенствующую роль до 1980-х годов). Гораздо важнее, впрочем, оказался ускорившийся метаболизм индустриальных сообществ. В начале 2000-х годов на одного человека уходило в два раза больше материи, чем в 1900 году. Негативное (с точки зрения природы) экономическое развитие и растущий уровень жизни изменили вид материалов, которые мы извлекаем. Возобновляемую биомассу (урожай, дерево) и энергию, которые могут быть буквально полностью израсходованы и частично вернуться в землю (перерабатываемые материалы), заменили цемент и металл, которые полностью никуда не исчезают (накапливаемые материалы). Производство цемента – главный источник CO₂, на него приходилось 8 % выбросов углекислого газа в 1980 году и невообразимые 16 % в 2005-м[1780]. Вот здесь, наконец, становится очевидным материальное бремя, созданное мировой гонкой за лучшей жизнью, которая выражается в высотных домах, миграции и увеличении числа одиночек. По сравнению с этой картиной беспокойство о судьбе потребительских отходов уже не вызовет столько пессимизма.

С точки зрения коммерсанта или инженера, ХХ век – история беспрецедентного взлета эффективности. В 2005 году обществу требовались лишь треть тех ресурсов и половина той энергии, что уходили на производство товаров такой же ценности в 1900 году. Тем не менее для природы этот рывок означал увеличение материального бремени. ВВП рос быстрее, чем материя, однако мир все равно начал терять контроль за своим разрастанием. Человеческие сообщества стали выбрасывать меньше вещей, но они по-прежнему потребляют – и потребляют еще больше, чем раньше. Материальную продуктивность опережает более быстрый метаболизм.

За всю историю было лишь три коротких периода, когда мир переживал настоящую дематериализацию: глубокая рецессия 1929–1932 годов, конец Второй мировой войны и 1991–1992 годы – развал Советского Союза. Но ни один из этих периодов повторять не хотелось бы. Даже после двух нефтяных кризисов в 1970-х годах миру не удалось обуять свой метаболический аппетит.

Глобальное использование ресурсов, материальная интенсивность, население и ВВП, 1990–2009; индексация (1900=1)

Источник: Krausmann et al. «Growth in Global Materials Use, GDP and Population: Ecological Economics» (2009)

Таковы глобальные тенденции, однако стоит также рассмотреть и то, как обстоят дела у отдельных стран. Отследить использование всех материалов по национальной статистике намного труднее, что отлично демонстрирует пример Соединенного Королевства. Если судить исключительно по внутренним статистическим данным, Великобритания является образцом дематериализации. Стране с успехом удалось разорвать зависимость экономического роста от материального вклада. За материальную основу экономики берется показатель TMR (общий расход материалов), который включает в себя все, что добывается в Великобритании, и все, что импортируется, начиная с готовых продуктов и заканчивая сырьем и полуфабрикатами. После 1970 года Великобритании удалось увеличить свой ВВП в два раза, при этом TMR вырос лишь на 18 %. Для сравнения: Австрии в том же году понадобилась половина материалов, чтобы произвести столько же товаров, сколько в 1960 году[1781]. После 2001 года TMR Великобритании даже упал на 4 %. А в качестве дополнения к рецессии 2008 года, замедлившей (как и любая рецессия) метаболизм, снижению общего расхода материалов способствовали постепенный отказ от разработки полезных ископаемых и сокращение строительства[1782]. Чем меньше новых домов, тем меньше песка, гравия и цемента, правда, здесь не учитывается тенденция к расширению кухонь и кладовок. По некоторым данным, британцы даже едят сегодня меньше, чем десятилетие назад, хотя и не всегда более здоровую пищу.

Однако не стоит спешить и делать вывод, что Великобритании удалось сократить свое негативное влияние на планету[1783]. Хотя полученные данные не могут не радовать, их значение ничтожно мало, если рассматривать его в историческом контексте. Снижение материальной интенсивности не смогло воспрепятствовать мощному накоплению вещей в Великобритании 1970–1990-х годов. Что еще печальнее, современная дематериализация, возможно, является не более чем статистической иллюзией. В самой стране баланс сместился с промышленности в сферу услуг. И это главная причина роста материальной продуктивности. На создание фунта и доллара уходит меньше материи, если мы делаем это с помощью консультаций, а не за счет добычи угля или производства стали. Разумеется, британцы все так же покупают вещи. Просто теперь они импортируют больше товаров и ресурсов. Данные по материальным потокам содержат информацию о весе импортированной стали, автомобилей и консервированных томатов, однако они, как правило, ничего не сообщают о тех ресурсах и природном топливе, которые потребовались, чтобы произвести и доставить эти товары. Импортированная нефть учитывается, а топливо для самолетов, которое используют зарубежные авиалинии, нет. Окружающей среде не становится легче от того, что британцы стали реже ездить в Блэкпул, но чаще летать в Марбелью. Британские добродетели меркнут, если добавить к национальной статистике эти материальные потоки. Великобритании удалось «спрятать» за рубеж вред, который она наносит природе своим материальным аппетитом; по некоторым подсчетам, около 13 % всех выбросов углекислого газа приходится на импортированные товары[1784]. Количество выбросов в атмосферу парниковых газов на Британских островах ежегодно сокращается на 1 % последние 20 лет. Однако британские потребители с лихвой компенсировали это, начав приобретать больше импортированных товаров[1785]. Неудивительно, что богатые страны не хотят переходить с территориального принципа подсчета выбросов в атмосферу на принцип, основанный на потреблении. Единственным регионом в мире, которому удалось провести всестороннюю дематериализацию, стала Центральная Азия, оказавшаяся в ситуации свободного падения, когда Советский Союз распался.

В 1970-х годах «зеленые» активисты Соединенных Штатов добавили аббревиатуру NIMBY (от англ. «not in my back yard» – «только не на моем заднем дворе») к политическому словарю страны. Они стремились привлечь внимание общественности к тому факту, как белые семьи среднего класса пользуются этим принципом, в результате чего мусор и загрязнения накапливаются только в бедных и афроамериканских районах. Анализ материальных потоков демонстрирует еще более драматичную глобальную версию NIMBY. В 1950-х годах Европа и Соединенные Штаты в общем и целом все еще жили за счет своих ресурсов. Однако последующие 50 лет, и в особенности после 1970-х годов, они активно перекладывали бремя добычи полезных ископаемых на другие регионы. Исследование физического внешнеторгового баланса в мире показало, что развитые страны за период между 1962 и 2006 годами переместили в развивающиеся страны и страны с переходной экономикой около 185 миллиардов тонн материалов[1786]. Экологический рюкзак продаваемых товаров рос быстрее, чем объем самих товаров. В отличие от внутреннего NIMBY, глобальная разбалансировка происходит не только между богатыми и бедными, но и между Севером и Югом. Самое мощное экологическое бремя легло на плечи жителей Австралии и Латинской Америки. Именно отсюда текут потоки меди, железа, шерсти и других ресурсов. Физический торговый дефицит Австралии вырос почти в восемь раз за период между 1970 и 2005 годами. С 1980 года даже Соединенным Штатам – стране, весьма богатой ресурсами, – удалось перекинуть на других свою экологическую «ношу». Важно заметить, что не только Япония, Германия и Великобритания смогли избавиться от своего «бремени», но и Пакистан, Вьетнам и Китай; закономерно и то, что маленькие острова и туристические страны, например Багамские острова и Сейшелы, следуют их примеру. За последние полвека мир словно превратился в группу альпинистов, в которой богатые туристы рвутся к вершине, а следующая за ними толпа безымянных шерпов несет для них еду и снаряжение.

Наконец, хотелось бы выяснить не только то, откуда поступают ресурсы, но и что с ними происходит. Вселенная потребительских товаров существует не в вакууме. Ей нужна определенная инфраструктура. Ведь машина не будет ездить без дороги. Холодильник, горячая ванна и телевизор не будут работать без электричества, газопровода, четырех стен и крыши. Поэтому кроме энергии, которая была потрачена на создание товаров, необходимо также учесть энергию, которая тратится на то, чтобы ими можно было воспользоваться. Другими словами, мы хотим знать не только о запасах, но и о потоках. Благодаря Патрику Трою и его коллегам у нас есть возможность увидеть, как это выглядело в шести районах Аделаиды в Австралии в 1990-х годах. Команда Троя реконструировала исторические данные по зданиям, начиная с толщины стен домов и полов в домах (деревянных или цементных) и заканчивая размером и возрастом транспорта и водопроводных труб. Это энергия, затраченная на создание инфраструктуры. Затем они сравнили ее с операционной энергией, необходимой для того, чтобы все работало – чтобы газ нагревал бойлер, электричество оживляло приборы и топливо двигало автомобили из точки А в точку Б. Как авторы впоследствии признавали, их метод не был совершенен: им удалось подсчитать, сколько энергии сжигалось в транспортной сети, однако для газовой и электрической систем расчетов сделать не удалось, за исключением систем с трубами. Кроме того, им не удалось собрать данные по нежилым зданиям. Несмотря на это, результаты их работы демонстрируют общую картину того, как энергия, потраченная на создание вещей, соотносится с энергией, затрачиваемой для их работы. Во всех шести районах операционная энергия ежегодно в 3–4 раза превышала энергию, уходившую на производство. Другими словами, в 1990-х каждый год людям требовалось в три раза больше энергии на то, чтобы согреть пространство и воду и пользоваться транспортом, чем на то, чтобы сделать трубы, батареи и автомобили. При этом почти половина всей операционной энергии приходилась на транспорт.

Экологический рюкзак продаваемых товаров рос быстрее, чем объем самих товаров.

Вещи продолжают мощно воздействовать на окружающий мир даже после окончания срока своей службы. В этой главе были рассмотрены взлеты и падения технологий переработки. Сегодня многие города гордятся тем, что смогли сделать производство безотходным, и планируют повысить уровень переработки и добиться того, чтобы мусор перестал скапливаться на свалках. По-настоящему безотходное производство означает полное отсутствие каких-либо отходов. Два инженера, занимающихся разработками экологичных технологий, предложили ввести индекс безотходного производства, чтобы определить, насколько хорошо работают города. Они сравнили результаты трех городов, заявивших, что они добились безотходного производства – Аделаиды, Сан-Франциско и Стокгольма. Полученные данные несколько отрезвляют. В Аделаиде отказались от целлофановых пакетов и перерабатывают половину всех муниципальных твердых отходов. Однако индекс безотходного производства составил тут всего лишь 0,23 – это означает, что здесь восстанавливают всего лишь 23 % от выброшенного. В Стокгольме индекс оказался еще меньше – 0,17: из 480 кг мусора в год лишь 79 кг удалось заменить собой первичное сырье. Только Сан-Франциско восстанавливал хотя бы половину всего своего мусора. Так как многие продукты несут в себе огромное количество энергии, затраченной на их создание, восстановление может сыграть важную роль: Сан-Франциско использовал почти в два раза больше энергии, заточенной в отходах, чем Аделаида и Стокгольм. Кроме того, сократив площадь мусорных свалок, Сан-Франциско удалось в два раза сократить выбросы парниковых газов по сравнению с двумя другими городами[1787].

Конечно, это вовсе не приуменьшает достижения в эффективном использовании энергии и технологиях по управлению отходами, которых удалось добиться за последние полстолетия. Все это действительно невероятно и потрясает воображение. Даже невзирая на ранние кампании за повышение эффективности, до нефтяного кризиса 1973 года богатый мир еще не слишком заботился об экономии ресурсов и переработке мусора. Артур Розенфельд (в молодости совершавший первые шаги в области физики элементарных частиц под руководством Нобелевского лауреата Энрико Ферми) вспоминал, как, прежде чем стать основателем энергоэффективности в Калифорнии, он в ноябре 1973 года решил выключить лампочки в 20 офисах Национальной лаборатории имени Лоуренса в Беркли и обнаружил, что все выключатели прячутся за шкафами, книжными полками и постерами. То есть лампочки горели 24 часа в сутки! Как в общественной, так и в личной жизни расход энергии принимал ужасающие масштабы. Через год одно исследование обнаружило, что американцы тратили в десять раз больше энергии на наружное освещение, чем на внутреннее, несмотря на то что весь день они работали при дневном свете, а вечера проводили дома. Существовало лишь два способа удовлетворить энергетический аппетит Калифорнии: построить новые электростанции или научиться более эффективному использованию существующей энергии. Новые стандарты строительства, технология «тепловое зеркало» (благодаря которой тепло отражается в сторону его источника: в летнее время, чтобы предотвратить проникновение тепла в помещение, оно отражает наружу, а зимой, когда необходимо максимально сохранить тепло, – внутрь помещения), использование высокочастотных дросселей (которые позволили 16-ваттным компактным люминесцентным лампам светить так же, как и 70-ваттным лампам накаливания, и служить при этом дольше), более эффективные бытовые приборы и автомобильные двигатели – все вместе эти меры позволили людям сэкономить огромное количество энергии. Более качественные дома и новые нормы строительства в одной только Калифорнии сэкономили годовую выработку двух с половиной электростанций мощностью 1 гигаватт. Всего лишь за одно десятилетие (1975–1985) количество энергии, затрачиваемой на отопление и охлаждение 1 квадратного метра в новом доме, упало в два раза[1788].

Настоящая проблема связана не с отсутствием эффективности как таковой, а с тем, что этих мер недостаточно. В Калифорнии, правда, спрос на энергию никогда не поднимался выше 6 % в год на человека после конца Второй мировой войны, однако он и не падал. Все меры по эффективности привели к тому, чтобы заморозить ситуацию на уровне начала 1970-х годов. В других регионах страны американцы в 2008 году тратили в два раза больше электричества, чем в 1968 году. Многие эксперты в прочих развитых странах предсказывали тогда, что использование энергии частными хозяйствами сократится или по крайней мере перестанет расти[1789]. Как показал опыт, все произошло с точностью наоборот. В Великобритании, например, потребление энергии семьями росло почти стабильно каждый год, и между 1970 и 2005 годами увеличилось на 30 %, хотя потом, надо признать, стало падать. В старом составе Евросоюза (15 стран) в 1990-х и 2000-х годах расход электричества в семьях вырос на 40 %; лишь немцам и болгарам удалось удержать его на одном уровне[1790]. Если говорить в общем, то прогнозы не сбылись, так как вещей в нашей жизни стало больше. И как в случае с сокращением отходов, в вопросе использования энергии и других ресурсов семьи оказались более упрямы и менее гибки по сравнению со сферой торговли и промышленностью. Но почему?

Отчасти ответ на этот вопрос уже был назван в данной книге. Мы проследили, как потребление менялось со временем в разных странах, и не раз подчеркивали, что рост спроса – это не простая экономическая функция и не игра в статусность, это результат сложного взаимодействия политических, социальных и культурных факторов. Это верно для периода после 1970-х годов так же, как и для предыдущих пяти столетий. Те, кто предсказывал в 1970-х, что семьи в развитых, богатых странах будут довольствоваться одним телевизором, холодильником и автомобилем, ошибались, так как они забыли о главной динамике потребительского общества – о влияющих на него изменениях стандартов, норм, технологий и привычек.

С одной стороны, эффективность сэкономила людям деньги, которые они могли теперь потратить на более дорогие вещи и повышение комфорта. Эффективность и потребление мешали друг другу. И правда, последнее нередко сводило на нет достижения первого – так называемый обратный эффект, или парадокс Джевонса[1791]. Холодильники стали эффективнее, вместе с тем увеличившись в два раза. Поэтому призывы сократить мусор нередко приводили к противоположным результатам. В рамках одной государственной кампании в 2011 году жителей Франции призывали экономить свет и поддерживать комнатное отопление не выше 19 C°: их мотивировали тем, что сэкономленные деньги они смогут потратить на отпуск[1792]. Двигатели стали более экономно расходовать топливо, что позволило производителям автомобилей добавить новым моделям мощности. Может быть, расход энергии на 1 квадратный метр в новых американских домах и упал, но сами дома приобрели гигантские размеры. После 1978 года общий расход энергии во всех американских домах не меняется. То, что удавалось сэкономить с помощью энергосберегающих окон и более эффективной системы отопления, уходило на кондиционеры и возросшее число бытовых приборов[1793]. Поколение назад офисные помещения в таких городах, как Вена, проветривали с помощью открытых окон. Сегодня же повсюду включают кондиционеры: современный дизайн не предусматривает сквозного потока в помещении, ведь необходимо максимально использовать арендуемую площадь. В Швеции – лидере по экономии энергии – вся сэкономленная энергия испарилась в связи с увеличением жилищного фонда на 40 %[1794].

Уменьшение размера семьи и увеличение числа одиночек – два важных фактора, объясняющих, почему ничего не меняется. Разумеется, одинокие граждане не производят больше мусора априори. Ведь среди них не только молодые транжиры, но и бережливые бабушки. В 1972 году исследование мусора в Нью-Хейвене (Коннектикут) обнаружило, что чем больше семья, тем больше ее мусорное ведро во всех отношениях; это объяснялось тем, что женщине, у которой не один ребенок, а четверо или пятеро, приходится покупать больше товаров и меньше услуг[1795]. Однако для общей тенденции использования ресурсов подобные истории скорее исключение, нежели правило. Индивидуумы, которые живут в одиночестве, зависят от пропорционально большего количества вложенной и операционной энергии, ведь на четыре полулитровые упаковки молока уходит больше бумаги, чем на одну двухлитровую. Ситуация также осложняется тем, что у каждого одиночки имеется собственный набор бытовой техники. В 2009 году в Соединенных Штатах каждый одинокий гражданин владел телевизором, у каждого третьего их было два, и у 13 % – по три. У двух третьей были своя собственная стиральная машина и сушилка. У каждого второго имелась посудомоечная машина[1796]. У многих были холодильники объемом 0,5–06 м³ – разве следует довольствоваться маленьким холодильником только потому, что живешь один? Платформа Freecycle и культура совместного пользования с помощью Интернета, конечно, полезны, однако они мало что могут изменить, пока одинокие граждане продолжают жить под девизом «Каждому по стиральной машине».

Стандарты комфорта внутри дома возросли, а вместе с ними появились и более энергозатратные привычки. Центральное отопление, еще в 1950-е годы бывшее редкостью в Европе, не только сделало теплыми ранее всегда холодные комнаты, но и подняло норму комнатной температуры: в Великобритании всего за десятилетие после 1990 года она увеличилась с 16 °C до 19 °C. Умные бойлеры, культ фитнеса и занятости, а также идеал атлетической красоты привели к тому, что большинство людей в развитых странах больше не моются над раковиной и не принимают ванну раз в неделю; теперь они встают под горячий душ как минимум раз в день, а иногда и чаще. Сами люди и их одежда еще никогда не были такими чистыми. За ХХ столетие объем белья для стирки вырос в пять раз в Великобритании. В США большинство одиночек стирает 2–5 раз в неделю, что указывает на высокую частоту, с которой люди сегодня отправляют вещи в стирку[1797]. Дома с их ванными, влиянием на городскую инфраструктуру и места досуга заставляют инженеров, архитекторов и политиков делать подобные «нормальные» условия неотъемлемой частью нашего будущего. Обществу будет весьма сложно вернуться к совместному купанию в ситуации, когда почти все общественные бани распроданы и превращены в многоквартирные дома[1798].

Жилье превратилось сегодня в одну гигантскую розетку. В Соединенном Королевстве электричество, съедаемое бытовыми приборами, выросло в два раза за три десятилетия после кризиса 1973 года. Более крупные холодильники и телевизоры – это лишь одна из причин. Свою роль сыграл и наплыв гаджетов нового поколения, начиная с Game Boys и заканчивая цифровыми телефонами и фотоаппаратами с заряжаемыми аккумуляторами. В 2009 году в типичном британском доме было в десять раз больше потребительских электронных товаров, чем в 1990 году. Несмотря на появление энергосберегающих технологий и борьбу с холостым ходом, потребление энергии возросло в шесть раз. В Соединенных Штатах в 1983 году было продано 5 миллионов персональных компьютеров. Спустя двадцать лет это число уже равнялось 35 миллионам. Из-за появления новых технологических разработок вроде плазменных панелей старые больше не могли полностью удовлетворить существующие потребности. В 2003 году в США было продано почти в два раза больше телевизоров, чем в 1983-м[1799].

Дом демонстрирует ускорившуюся циркуляцию материальных потоков на глобальном уровне. Наш материальный метаболизм ускорился – пусть не у каждого, но у большинства. Новые вещи и гаджеты привлекают наше внимание, но, что еще более печально, потребление традиционных товаров также растет. В 2006 году британские женщины покупали в два раза больше одежды, чем десять лет назад. Не только большее число электронных товаров оказывается на свалке, но и больше мебели; в США доля мебели в муниципальных твердых отходах увеличилась в два раза между 1960 и 2009 годами и достигла 9,9 миллиона тонн[1800]. Рост числа камер хранения и площадей для складирования вне дома вовсе не помог освободить его от вещей – совсем наоборот. Специальные хранилища, чердаки и увеличение площади кухни – симптомы одной и той же болезни, проявляющиеся в разных местах. На типичной американской кухне в 2004 году располагалось в среднем 330 разных предметов (максимум 1019). Даже на маленькой кухне можно было обнаружить не менее 655 предметов, что в три раза больше, чем в 1948 году. Вафельницы, блендеры, ложки для грейпфрута и чашки для эспрессо – каждый пытается отвоевать себе кусочек места. Как следствие столешницы становятся все длиннее, а ящики – все больше. В угоду популярному образу кухни-столовой, на которой можно продемонстрировать гостям свои кулинарные способности, хозяева выставляют на полках поваренные книги и специальные кухонные приборы, которыми едва ли пользуются. В Великобритании подобный образ кухни как места для общения, а не для готовки, привел к особо тяжким последствиям. Как ни странно, новые британские дома стали меньше, а не больше, и появление посудомоечной машины и элегантного капучинатора еще больше сократило пространство, призванное быть сердцем дома и, следовательно, предполагающее наличие стола и стульев. Единственным решением проблемы становились перепланировка со сносом стен и строительство подвала[1801].

Представим себе два идеальных мира материальной эффективности. Одним управляет культ бережливости, когда люди повинуются закону «используй до конца, износи, обойдись тем, что есть». Другой представляет из себя более динамичный и интенсивный режим, при котором огромное количество вещей проносятся на высокой скорости сквозь жизнь человека и не создают при этом мусора, не приносят вреда, потому что их поток замкнут и так эффективен, что старое постоянно превращается в новое. В настоящий момент мы крайне далеки от первого варианта, но не менее далеки от второго. Люди привыкли, что дебаты о расточительности, как правило, сводятся к мусорному ведру и контейнеру для переработки, потом нам начинает казаться, что решение проблемы в наших руках, стоит только не забыть сдать бутылки и чалды, а также добросовестно рассортировать мусор. Опрос, проведенный в пяти европейских городах в 2002 году, показал, что большинство потребителей видят в мусоре главную экологическую проблему. При этом никто не считал, что использование подержанных товаров и сокращение потребления мяса способны эту проблему решить[1802]. Такое искривленное видение вещей опасно. Повторное использование стеклянных бутылок и сортировка пищевых отходов – конечно, добрый жест для планеты, однако реальную угрозу ей несет наш активный, ненасытный образ жизни, который мы ведем дома, на дорогах и в воздухе. Необходимо оценить весь тот бытовой мусор, который производят люди. В таких богатых странах, как Великобритания, почти треть всех выбросов CO₂ исходит от жилых домов. А путешествия увеличивают эту долю до 47 %. Увы, но переработка отходов – лишь удобный способ отвлечься от того, что действительно имеет значение.