Осень 1941 года. Остатки танковой части остались без горючего. Экипаж легкого танка БТ-2 и топливозаправщик направляются командиром на склад ГСМ...
1.0 — создание файла Lykas
— Приказываю, проследовать до населенного пункта Энск и обеспечить подвоз горючего к назначенному времени.
— Есть.
Правая рука к козырьку фуражки, четкий разворот через левое плечо и прыжок на гулкую броню машины. Так всё это выглядело в довоенном фильме "Танкисты". И, совсем по-другому выглядело в конце сентября 1941 года.
Серый осенний дождь мелкой моросью поливал полуоблетевший лесок. Капли дождя срывались с редких оставшихся листьев и шлепались на мокро блестящую броню нескольких танков, застывших недалеко от опушки. Тонкий запах лесной прели перебивался запахом развороченной земли, бензиновым выхлопом и едкой вонью подгоревших фрикционных накладок. Люди в темных комбинезонах растягивали тяжелый сырой брезент над ямой возле старого выворотня, кто-то уже пытался развести костерок из наломанных веток — но получалось плохо. Один танк раскорячился на краю промоины, зависнув левой гусеницей над краем подмыва. Крышка трансмиссионного отделения была откинута и две пары ног в грязных сапогах торчали наружу. Ещё один человек, в сбитом на затылок танкошлеме, пытался оттереть перепачканные руки грязной тряпкой, но только размазывал грязь.
— Ну, что там?
Майор в кожаном реглане только махнул рукой на попытку лейтенанта Паничкина отдать честь.
— Не тянись, не на плацу. Что с машиной?
Паничкин судорожно помял в руках грязную тряпку, не зная, что с ней делать, и в итоге положил её на крыло танка.
— Тормозная лента бортового фрикциона сгорела, товарищ командир.
— Отремонтировать можно?
— Есть последняя запасная. Через час сделаем.
Майор окинул взглядом машину, печально взиравшую на мир одной целой фарой. Толстый слой рыжей глины заляпал всю ходовую часть, борта и даже жирными потеками отметился на башне танка. Один брызговик смятым комом железа нависал над гусеницей, второй отсутствовал вообще. В мирное время, да за такое состояние вверенной техники — впаял бы он лейтенанту строгий выговор, чтобы не позорил честь их отдельной танковой бригады. Да вот только где оно, то мирное время, и где она, та бригада. Семь танков, командирская "эмка", два грузовика ЗиС-5, да заезженный топливозаправщик на базе ЗиС-6 — вот и всё что осталось от грозной боевой силы. Трактор пришлось бросить после поломки два дня назад. Реммастерская сгорела во время авианалета ещё раньше.
— Слушай сюда, лейтенант. Машину сдашь лейтенанту Скворцову. Возьмешь "двойку".
— Товарищ майор, за что?! Почему с машины снимаете?
— А что, "двойка" не танк?
— Да ведь у неё и снарядов то нет, и двигатель чуть живой!
— Отставить жалобы! Вы бы ещё слезу пустили!
Паничкин вздохнул и ссутулился. Ну да, "двойка" — это танк. Танк БТ-2, последняя учебная машина бригады. Что с того, что двигатель и трансмиссия основательно заезжены неопытными механиками-водителями в ходе учебной езды. А снарядов к 37-мм пушке не было даже на окружном складе. Пулемет же пришлось переставить на машину комвзвода, взамен поврежденного в бою. Но танк взводного, всё равно, был подбит на следующий день, и сгорел. Так что всю огневую мощь машины составляли пяток снарядов из старых запасов и "Наган" командира танка.
Майор открыл планшетку и, чертыхнувшись, шагнул к развесистой ели. Под густой кроной не так мочило, но и тусклый свет с трудом освещал развернутый лист карты.
— Смотри лейтенант, сейчас мы — здесь.
Толстый палец уткнулся в точку на карте.
— Топлива в баках танков осталось на пару километров, не более. Двухдневный марш оставил бригаду без горючки. Сегодня нас немцы не найдут — погода нелетная. Но если не найти топлива к завтрашнему утру, то днем остатки бригады немцы возьмут голыми руками. А у меня приказ — выйти к Смоленской дороге.
Командир не стал добавлять, что приказ, привезенный мотоциклистом из штаба два дня назад, мог давно устареть в неразберихе отступления. Но связи не было, и приходилось выполнять последнее распоряжение, надеясь что обстановка не изменилась очень сильно, и они не лезут прямо к немцам в пасть.
— Ты ведь местный?
— Да, товарищ командир. Моя деревня недалеко отсюда.
— Значит, местность знаешь. А в поселке Ивантеево бывал?
— У меня там дядя жил. И трое двоюродных братьев.
— Значит, дорогу найдешь. Так вот, слушай приказ: возьмешь "двойку" и топливозаправщик. За ночь, твоя задача, добраться до Ивантеево: неделей раньше там размещался склад ГСМ. Найди топливо, где хочешь, но найди. К утру ты должен вернуться. Иначе — наше дело труба.
— Товарищ командир, а можно я на своем танке пойду?
Майор раздраженно щелкнул пряжкой закрываемой планшетки:
— Солярки для наших БТ-7М не осталось вообще. А для "двойки" и ЗиСа сейчас сливают бензин с других грузовиков и "эмки". И вот ещё что: на большак не суйся, можешь нарваться на немецкий передовой дозор. Двигайся по параллельным грунтовкам. Так надежнее. Ты местный, объезды должен знать.
— Так ведь завязнуть можем, товарищ командир. Дождь уже неделю льет.
— Ничего. "Тазик" — трёхосный, должен пройти везде. Немцы, же, если здесь и есть, в сторону от дороги не полезут. Водителем на "двойку" пойдет старшина Скрипчук, он эту машину как свои пять пальцев знает. И вообще, лейтенант, приказ Вы получили!
— Разрешите выполнять, товарищ майор?
— Выполняйте!
К своему новому танку лейтенант Степан Паничкин подходил с легкой опаской. Старшину Скрипчука, за острый язык, побаивались все молодые лейтенанты бригады. Старшина занимал в бригаде должность инструктора по вождению танка, и, несмотря на разницу в званиях, молодым командирам иногда доводилось выслушать оценку своих способностей по вождению вверенной им техники, а также, развернутую характеристику физических и умственных недостатков. И Степан ещё не забыл, какой разнос учинил ему старшина, не выходя, впрочем, за рамки воинской субординации, когда Степан посадил танк на учебной трассе в жидкой грязи. Нотации старшины, тогда, пришлось выслушивать без малого час, пока не подошел тягач. Ибо покинуть застрявшую машину было невозможно — она погрузилась в грязь по самые надкрылки. Эта история приобрела в бригаде название "дрейфа на льдине", а лейтенант получил почетное прозвище "Папанин".
На счастье Степана, возле машины был только её прежний хозяин, лейтенант Мишка Скворцов, для своих — просто, Скворец. С откровенно довольным видом он увязывал свой объемистый вещмешок.
— Здорово, Степан. Принимай машину. Техника — зверь!
— Привет, Михаил. Тебе хорошо — боевую машину дают. А мне это старье спихнули.
— Ничего, навоюешься ещё. Зато водитель у тебя будет — первый класс. С "пилой" на петлицах!
— Хоть ты, Скворец, не подкалывай. И без тебя тошно.
— Ничего, сработаетесь. Так, Степан, давай к делу. Сейчас в баках половинная заправка бензина. Майор приказал, чтобы я машину тебе уже заправленной передал, так что, всё что дали — мы уже в баки залили. Снарядов в наличии шесть штук, два бронебойных и четыре осколочных. Пулемета в наличии нет. Водитель сейчас подойдет. Кстати, а тебя, куда на ней посылают?
— "Бочку" сопровождать, на склады. С топливом плохо.
Мишка посерьезнел.
— Да, горючки в бригаде мало осталось. Сейчас видел, последнюю бочку солярки по машинам разделили. Ладно, пойду я. Вон, твой механик-водитель уже идет.
Скворцов подхватил вещмешок и пошлёпал под дождем в сторону бывшей Степановой машины.
Паничкин вздохнул и повернулся в сторону подходящего Скрипчука.
Приятно сидеть в теплом доме, возле протопленной печи, с интересной книгой и наблюдать за каплями дождя, стекающими по оконным стеклам. Дождь барабанит по крыше и от этого стука становится ещё уютнее, ведь сырость и холод отделены от тебя надежной преградой. Совсем другие ощущения, когда единственной защитой от льющейся сверху влаги является шинель и промасленный танкошлем. Конечно, можно бы, спуститься в башню и закрыть башенный люк. Но, тогда, поле зрения сократится до узких полосок смотровых щелей, а чистый, хотя и холодный, воздух сменится угаром перегоревшего топлива и жженых дисков фрикциона. И нужно терпеть холод, крепче держаться замерзшими руками за крышку люка и до рези в глазах вглядываться в заросшие колеи грунтовой дороги.
Второй час танк и топливозаправщик пробирались узкими лесными дорогами в сторону поселка Ивантеево. Быстро смеркалось. Узкие гусеницы "бетушки" скользили по размокшей почве, двигатель надрывался, отплевываясь из выхлопных патрубков сизым дымом. Уже пришлось один раз остановиться около маленького болотца и долить воду в кипящие радиаторы. Дождь разошелся не на шутку, и всё чаще приходилось сдавать танк назад, чтобы выдернуть забуксовавший топливозаправщик ЗиС из очередной промоины. Степан стоял в открытом башенном люке, вглядываясь в дорогу, превращающуюся на глазах в русло небольшой речушки…
— Не успеем. Если двигаться с такой скоростью — до утра не успеем вернуться. Что же делать? Быстрее двигаться не получится. Скрипчук и так делает всё что можно. Нужно что-то придумать. Но что? А если…
Паничкин спустился в башню. Впереди, под аркой боевого отделения, рывками двигались плечи механика-водителя. Видно было, с каким трудом он удерживает танк на дороге. Брызги грязной воды из луж, влетавшие в открытый люк механика-водителя, стекали по лицу старшины, смешиваясь со струйками пота вытекавшими из-под кожаного танкошлема. В тусклом свете лампочки подсветки приборного щитка, лицо старшины казалось облитым слюдой. Степан наклонился вперед, потряс механика за плечо и, перекрикивая гул двигателя, прокричал ему в ухо:
— Старшина, стой!
Тот, не сразу разобрав, повернул голову к лейтенанту.
— Стой, говорю!
Машина выбралась на сухое место и встала. Двигатель сбросил обороты и рокотал всеми двенадцатью цилиндрами на холостом ходу. Чад горелого масла наполнял боевое отделение танка, распространяясь из-за горячей перегородки мотоотсека.
— Нужно ехать другой дорогой, через большак, здесь не успеем во время — стараясь выглядеть уверенно, произнес Степан.
— Товарищ майор приказал ехать лесом — отрицательно качнул головой Скрипчук. — На большаке могут быть немцы.
— Да я тут все дороги знаю. Сейчас свернем на проселок, через пару километров выскочим на большак, проскочим по нему полкилометра, снова свернем в лес, спустимся с Зайцевой горы, а там и Ивантеево рядом. Большак здесь лесом идет, никто нас и не увидит. А иначе и до утра не доберёмся.
В открытый люк механика-водителя, снаружи, просунулась голова сержанта Галимзянова, водителя ЗиСа:
— Товарищ лейтенант, что случилось, почему встали?
— Как машина, товарищ сержант? — ответил вопросом на вопрос Степан.
— Греется сильно, товарищ лейтенант. И бензин быстро кончается.
Обычно всегда франтовато выглядевший Галимзянов, в насквозь промокшей гимнастерке, сильно походил на мокрого воробья. Татарин из Горького, он прославился в бригаде тем, что, казалось бы, мог сутками не вылезать из-за руля своего "ТЗ-35", но видно и его силы имели предел.
— А ведь сейчас стемнеет и скорость ещё больше упадет — сказал Степан.
Видимо, подобные мысли посещали и старшину Скрипчука, потому что он не возразил ничего.
Иногда события развиваются, как у человека прыгнувшего с самолета: вот только что ты стоял у открытого люка, а вот, через долю мгновения, ты уже в воздухе, и никакая сила не может перенести тебя назад, на вибрирующий в такт вращению воздушных винтов, настил. И остается только путь вперед, к земле. Вот, только, не всегда в жизни оказывается за спиной спасительный ранец парашюта.
Когда, с небольшого холма возле дороги, запульсировало пламя пулеметных выстрелов, лейтенант успел только крикнуть:
— Немцы, б… Жми!
Невесть откуда взявшийся на малоезженом большаке немецкий передовой дозор грамотно закрыл путь, перечеркнув длинными очередями дорогу, по которой двигалась маленькая колонна.
На самом деле появление русских не было для немцев такой уж неожиданностью. Отправленные своим начальством для разведки маршрута выдвижения своей дивизии, немецкие мотоциклисты стояли в кустах у перекрестка большака, решая двигаться ли дальше или вернуться к своим с докладом. Рев двигателей был услышан задолго до появления машин и командир передовой группы приказал своим солдатам занять позиции слева от дороги. Если двигающаяся колонна русских (а своих здесь быть не могло) была большой и прикрывалась серьёзной охраной, то её следовало пропустить, с тем чтобы доложить в дальнейшем командованию. Если же колонна не имела защиты, то огонь двух MG-34 мог принести серьезный ущерб, двигающейся по узкой дороге колонне. Ну и, в качестве дополнительного козыря, на опушке встал бронеавтомобиль Хорьх с 20-мм пушкой в башне. Всё было спланировано грамотно, но в немецкие расчеты вмешались случайности, неизбежные на войне.
Когда стало ясно, что колонну возглавляет танк, командир дозора дал отмашку солдатам, приказывая пропустить русскую колонну. Силы были почти равны, и ввязываться в серьезный бой было рискованно. Была бы парочка противотанковых пушек, можно было бы проучить русских, а так — главной задачей дозора оставалась разведка.
Степан высунулся из башенного люка почти по пояс, стараясь рассмотреть среди деревьев съезд на грунтовую дорогу, идущую вниз по склону Зайцевой горы. Пропустить его было нельзя, другой короткой дороги тут не было. Эта дорога не часто использовалась местными жителями из-за неудобства езды по крутому спуску. Но сейчас другого выхода не было. Когда впереди показался темный прогал на фоне опушки, лейтенант облегченно выдохнул и "провалился" в башенный люк — следовало развернуть башню стволом назад, чтобы не повредить пушку при ударе о ствол какого-нибудь дерева.
— Мы обнаружены! — когда русский танкист исчез в башне и ствол орудия поплыл влево, разворачиваясь прямо на их позицию, нервы пулеметчика, рядового Хайнрици не выдержали, и пулемет забился в длинной очереди. Его тут же поддержал пулемет фельдфебеля Дитриха, установленный дальше по дороге. Затявкала пушка бронемашины, добавляя свой голос к общей какофонии, захлопали карабины пехотинцев.
Удары пуль по башенной броне заставили Степана приникнуть к смотровой щели в борту башни.
— Сволочи! Б..! Жми! — Степан судорожно пытался развернуть башню обратно. Танк взревел мотором и прыгнул вперед. Паничкина последовательно ударило об артукладку, стенку башни и плечевой упор пушки. А мотор ревел, продолжая набирать обороты.
— Скрипчук, ты что сдурел?!! Куда?!! А "тазик"?!!
Носком сапога Степан пытался пнуть водителя в спину, но тут на очередном ухабе, Скрипчук откинулся набок и стал сползать со своего сиденья. Всё его лицо было залито чем-то черным. На какое то время Паничкин замер в оцепенении. Нет, он уже не был новичком в бою. Видел убитых и чужих и своих. Но никогда смерть не оказывалась столь близкой и неожиданной.
Танк бросало на ухабах как корабль в шторм и, было ясно, что уже в следующее мгновение либо оторвет балансиры подвески, либо двигатель пойдет в разнос. Степан попытался протиснуться между правым бортом боевого отделения и телом старшины, чтобы дотянуться до рычагов и затормозить машину. Схватил рычаги, рванул в заднее положение — но левая рука соскользнула по чему-то липкому на ручке рычага. Зато правый бортовой тормоз оказался зажат до упора. Танк рывком развернулся на месте, и — обрушился вниз. Степан успел рассмотреть надвигающийся на него угол подбашенной арки, и — наступила темнота…
Когда корма русского танка скрылась за краем крутого спуска, только треск ломаемых деревьев и глухие удары указывали на то, что машина продолжала движение вниз по склону. Особо сильный удар слился с раскатом грома. Молния осветила окрестности, и дождь полил с новой силой. Стрельба затихла сама собой. Солдаты медленно поднимались со своих позиций. Струи дождя поливали вяло дымящий в кювете трехосный грузовик с разбитыми стеклами кабины. Правая дверца была приоткрыта и рука мертвого водителя торчала наружу.
Рядовой Хайнрици подошел к месту, где гусеничные колеи уходили вниз, скрываясь во тьме сырого леса. Вода уже скапливалась в них, двумя ручейками стекая по удобным руслам. Рядовой сплюнул и, повинуясь повелительному взмаху руки командира, побежал к своему мотоциклу, расплескивая грязные лужи на дороге.
Большая капля воды собралась на кромке люка, повисела задумчиво, решая, стоит ли куда то двигаться — но сила притяжения перевесила, и она бесшумно канула вниз, в темную глубину боевого отделения танка. На кромке начала накапливаться следующая капля. Шелест дождя по броне вдруг резко усилился, наполнив броневую коробку низким гулом. И вот уже тонкая струйка воды полилась вниз, в душную темноту.
Человек лежавший на дне боевого отделения зашевелился. Неуверенно хватаясь за торчащие кронштейны, попытался выпрямиться. Стукнулся головой об погонный круг башни, снова рухнул вниз. Снова поднялся на полусогнутых ногах, постоял, упершись лбом в тело орудия и, потянулся к крышке башенного люка.
Откинутая крышка впустила внутрь танка порывы сырого ветра и брызги дождя. Процесс покидания машины занял порядка пяти минут, но, наконец, земля ударила человека в подметки сапог, его тут же повело вбок и, только ухватившись обеими руками за надкрылок, он сумел устоять.
Степан поднял голову вверх, подставляя лицо каплям дождя. Сильно мутило, земля ощутимо качалась под ногами. В голове плавал низкий гул, а глаза никак не хотели фокусироваться на отдельных объектах. Изморось сыпалась с черного неба. Стекая по лицу, холодная вода затекала за ворот шинели. Постепенно в голове прояснилось, и в сознании начали выстраиваться отдельные факты, сплетаясь в цепочку событий, приведших к этому состоянию.
— Немцы! А вдруг они уже идут сюда? Что делать? — неловко повозившись, Степан отщелкнул клапан кобуры и вытащил увесистый наган. Клацнул взведенным курком, присел у катков машины. Тяжесть оружия в руках успокоила лейтенанта своей иллюзорной защитой. Подождал немного, всматриваясь и вслушиваясь в темноту леса. Ветер мотал в вышине вершинами мокрых берез, шелестели под ударами капель тени кустов, окружающих танк. Ничего. Ни звука чужой речи, ни лязга металла. Только шум дождя. Не выпуская револьвера из рук, Степан двинулся вдоль борта танка к корме машины. Дойдя до места, где траки поднимались вверх, охватывая ведущую звездочку, остановился. Вслушался в ночной лес ещё раз. Всё спокойно, будто и не было грохота попаданий пулеметных очередей по броне и рева мотора.
— Немцы отстали? Посчитали танк уничтоженным? Или? — мысли метались в голове лейтенанта встревоженным роем. Очередной порыв ветра плеснул за шиворот брызгами холодной воды.
— Стоп, а старшина? Что с Скрипчуком? Степан развернулся и, пошатываясь и хватаясь за надкрылок, двинулся к люку водителя. Обойдя машину, остановился около лобового листа машины — обе створки люка водителя были распахнуты, но рассмотреть что-либо внутри не удавалось. Переложив револьвер в левую руку, Степан зашарил по борту отделения управления, пытаясь включить лампочку освещения. При этом ему пришлось почти по плечи влезть внутрь танка.
Что-то мягко обхватило кисть руки лейтенанта, Степан от неожиданности дернулся назад, руку сжало ещё плотнее. Мало того, ладонь руки уперлась во что-то округлое и скользкое, и Паничкин, испугавшись, рванулся назад изо всех сил. Нога соскользнула с буксирного крюка, к рывку добавился весь вес тела Степана, что-то подалось внутри и, взмахнув свободной рукой с зажатым в ней револьвером, лейтенант смачно плюхнулся задом в грязь. Предмет, обхвативший руку лейтенанта, оказался при ближайшем рассмотрении, лямкой вещмешка, принадлежавшего старшине Скрипчуку. При падении Степан вытащил мешок из танка и теперь тот лежал на земле у танка.
— А ведь у старшины был трофейный немецкий фонарик — Степан распутал шнурок на горловине мешка и наощупь обнаружил искомый предмет. Фонарь имел три цветных светофильтра, управлявшихся движками, и, прежде чем зажечь свет, лейтенант закрыл стекло синим светофильтром. Убрал мешающий наган в кобуру и, готовый к страшному зрелищу, посветил внутрь танка. Внутри было пусто. Старшина, ну или его тело бесследно исчезли. Всё что напоминало об исчезнувшем водителе — его кожаный танкошлем, повисший на рычаге управления, да размазанные потеки крови на стенке корпуса.
— И куда же исчез старшина? Неужели, он вылетел через открытый люк, при ударе танка об дерево, во время спуска машины по склону? — Степан поводил лучом по боевому отделению танка, но никакого намека на разгадку случившегося не нашел.
— Что же делать дальше? Старшина наверняка погиб. Нужно бы найти тело и похоронить, но как это сделать в темноте? Где сержант Галимзянов с машиной — не известно. Даже если ему и удалось уйти от немцев, то где его искать? Возвратиться назад, в бригаду? За невыполненный приказ по головке не погладят. Да и не будет бригады, уже. Не немецкие самолеты, так танки подойдут и добьют и машины и экипажи.
— Нет, нужно приказ выполнять. Прости, старшина, нельзя ждать. Нужно добраться до Ивантеево, а там — было бы только топливо. Глядишь, и машиной помогут. В лепешку разобьюсь — не должны отказать, обязательно помогут. Сейчас, проверю машину и снова — вперед. Недалеко осталось. Успею.
С такими мыслями Паничкин начал обходить машину с правого борта. Посветил на гусеницу. Рука с фонарем медленно опустилась. Не было гусеницы. И правого ленивца — не было. Торчал обломок кривошипа, свежий излом металла отблескивал дождевой влагой в свете фонаря. Видно, на спуске, танк ударил в ствол толстого дерева правой гусеницей. Кривошип натяжителя не выдержал удара и отлетел вместе с ленивцем, а ослабленная гусеница соскочила с бешено вращающихся катков. И, теперь, то, что было боевой машиной — стало неподвижной грудой железа.
— Вот и выполнил приказ. Вот и герой. Механика потерял, машину разбил. Что дальше делать будем, товарищ лейтенант? С наганом в атаку двинем?
Молча стояла под дождем "бетушка". Не могла она говорить, не для того её создавали. И не её вина, что вместо глубоких рейдов и лихих "кавалерийских" атак, бригаду бросали во встречные танковые бои. И вспыхивали коптящим пламенем верткие но "тонкошкурые" машины. По-другому виделась эта война и военным и конструкторам Харьковского завода. И не спасла экипажи бригады ни высокая скорость, ни мощные двигателя. Но было заложено в машину ещё одно свойство. Заложено ещё американским прародителем всей серии "БТ". И вот оно — могло бы помочь. Если бы, только, можно было подсказать. Но слышался только плеск дождя по броне. Что танк — простое железо, воюет человек.
Паничкин глядел на покалеченную машину. В голове было удивительно пусто. Такой ремонт можно было выполнить только в окружных мастерских. Если бы только машину удалось туда дотащить. Нужен тягач. Снять гусеницы, и буксировать на колесах… Колесах…
— Стоп. А если… Только бы они были на месте — Степан залез в танк, загромыхал железом в ящике с ЗИПом, подсвечивая себе фонарем.
— Так, гаечные ключи, выколотка и кувалда есть — шептал он сам себе. — Уже хорошо. Но не это главное…. А, есть! Вот они…
Два стальных кольца с двенадцатью отверстиями по кругу и с центральным отверстием со шлицевым зубом. Блокирующие кольца. При их установке танк сможет двигаться на колесах, без гусениц. Пусть колесный ход рассчитан более на движение по, хоть какой-то дороге, а не по сырому лесу. Другого выбора нет. Это последний шанс выполнить приказ.
Оставались сущие мелочи: расстыковать и снять левую гусеницу, установить блокировочные кольца в ступицы задних опорных катков, поставить на место штурвал управления. И всё это в одиночку. В общем — только начать и кончить. Если на машине нет других повреждений.
Быстрый осмотр машины не выявил других поломок. Что, для боевой машины, поклеванная пулями броня, утерянные укладки запасных траков, пробитый чем-то крупнокалиберным глушитель, разорванные в клочья грязевики. Двигаться и воевать это всё не мешает.
По инструкции, время перевода "бетушки" с гусеничного на колесный ход, силами экипажа составляло 30 минут. Днем и всем экипажем. А вот в одиночку, в темноте и под дождем — процесс грозился растянуться на несколько часов. Установить блокировочные кольца удалось относительно быстро. Демонтаж гусеницы занял гораздо больше времени. Когда фонарь еле подсвечивает место работы, онемевшая рука с трудом удерживает выколотку, а мокрая рукоять кувалды так и норовит вывернуться из ладони. Горячий пар подымается из-за воротника шинели и хриплое дыхание с хеканьем вырывается из горла при каждом ударе кувалды. Лязг металла вязнет в темноте сырого леса. И всё равно, каждые несколько минут, нужно остановиться и прислушаться…
Степан принял все меры, чтобы танк смог тронуться с места и пройти по лесу на колесах. Нижняя ветвь гусеницы, оставшаяся под катками левого борта, давала уверенность, что колеса не увязнут в первые мгновения движения. С правым бортом было хуже. Пришлось выложить дорожку из снятых траков перед машиной, перевернув ведущие траки зубом вниз. Танк стоял на склоне, наклонившись вперед и нужно было максимально использовать это обстоятельство. Степан надеялся, что, используя траки, как разгонную полосу, удастся за счет набранной скорости провести машину на катках по лесистому склону и выскочить на ровное поле.
Когда был выбит последний соединительный палец и последний кусок гусеницы уложен перед танком, Паничкин залез в танк и перебрался на место механика-водителя.
— Так, люк башни закрыт, башня застопорена в положении "стволом назад". Нижняя створка люка водителя — закрыта. Рычаги бортовых фрикционов — в заднем положении. Передача — выключена. Главный фрикцион — выключен. Опережение зажигания — выставлено. К запуску двигателя — готов. — Степан резко выдохнул. — Ну, милая, давай!
Завыл стартер, раскручивая коленвал двигателя. Он всё выл и выл, и казалось что уже всё — ничего не произойдет. Но одна вспышка, другая, хриплый рев пробитого глушителя и двигатель сначала неуверенно, а затем всё быстрее начал набирать обороты. Лейтенант смотрел на вибрирующую стрелку тахометра, на оживающие шкалы аэротермометров, и сердце наполнялось холодной уверенностью: — Дойдем. Надо дойти. Но сказать — мало. Нужно сделать.
Медленно Степан придавливал педаль газа, увеличивая подачу топлива двигателю. Главное сейчас было тронуться плавно, но быстро. Если трогаться слишком медленно — катки правого борта зароются в землю. Тронешься быстро — и можно не попасть на выложенную короткую дорожку. Тогда танк не наберет нужной скорости.
Стиснутые до белизны руки замерли на рычагах управления. Вибрация двигателя сотрясала бронекорпус мелкой дрожью. В открытый водительский люк была видна полоска выложенных траков и прогал в кустах, за ней. Вот туда и нужно попасть Степану. Конечно, Паничкин бы предпочел, чтобы за рычагами сидел Скрипчук, наездивший на этой машине сотни часов. Но Скрипчук пропал, и в этом была вина лейтенанта Паничкина. И теперь Степан должен был справиться сам.
Решившись, Степан плавным движением двинул рычаги вперед. Бетушка, рявкнув мотором, прыгнула с места вперед. Проскочив выложенную дорожку, машина влетела в кусты. Хлестнули по броне ветки, в лицо Степана больно брызнуло влагой. Набирая скорость, машина пошла по склону вниз, вдавливая в землю кусты и мелкий березняк. Прикусив до крови губу, Паничкин старался вести БТ ровно, не допуская потери скорости, но и оберегая катки и подвеску от бревен и пней.
Вот что-то со скрежетом прочертило по днищу танка. Ствол гнилой березы разлетелся на куски под ударом лобовой брони. Снова удар снизу — протестующе заскрипели пружины подвески. Еще рывок машины в сторону, и когда Степан уже думал что танк пойдет юзом, склон кончился.
Продавив кусты на опушке, "бетушка" выскочила из леса и ходко пошла по кочковатому полю, иногда пробуксовывая на небольших ухабах. Главное было, аккуратно работая педалью акселератора, не дать танку забуксовать на одном месте. Иначе прорвется тонкий слой дерна, удерживающий одиннадцатитонную машину, зароются в сырую землю ведущие катки и танк ляжет на днище. Тогда конец. Одному машину не вытащить.
Четыре пары обрезиненных катков давили мокрый бурьян, с каждым оборотом приближая Степана к моменту принятия очередного решения. Нужно было решить — либо сделать круг по полю и пытаться пробиться по старой грунтовке, либо снова выходить на большак. После стычки с немцами, потери "тазика" и гибели Скрипчука — ответ, казалось бы, был очевиден: только грунтовка. Но тут было одно большое "но". Если на гусеницах танк ещё мог передвигаться по полузатопленным колеям, то на колесах — надежда на благополучное продвижение практически отсутствовала. А на большаке могут быть немцы. И одному в танке, даже стрелять не получится.
Но тут решение само надвинулось на Степана. "Лоб" машины нырнул вниз и тут же задрался вверх. Мотор надрывно загудел, теряя обороты. Степан инстинктивно надавил на педаль акселератора и танк, преодолев неглубокий кювет, выскочил на большак, неожиданно оказавшийся ближе, чем рассчитывал Паничкин. Тормоз, руль влево, притормозить левым бортовым фрикционом, руль прямо, выжать педаль главного фрикциона, рычаг коробки передач установить в нейтральное положение, отпустить педаль фрикциона и снова нажать педаль тормоза… Стоп. Стоим на большаке.
Лейтенант откинул нижнюю створку люка водителя и наполовину высунулся наружу. Дождь немного стих. Вблизи от танка можно было ещё рассмотреть отблескивающие зеркальца луж, а дальше всё терялось в темноте.
— Да, двигаться без света — не удастся. А включить фару, значит демаскировать себя. С другой стороны — самолеты ночью не летают. И если снова немецкая засада — придется прорываться ходом, стрелять всё равно некому. Значит, включаем свет. Если есть что включать.
Степан щелкнул переключателем. Ожидаемо загорелась только левая фара, бросив на дорогу луч желтоватого света. Состояние дороги оказалось лучше, чем помнил Степан по последней побывке. Видно ремонтировали дорогу, засыпав полотно мелким гравием и укатав его. Тем лучше. Паничкин захлопнул обе створки люка механика-водителя, включил передачу и, плавно отпуская педаль главного фрикциона, тронул танк с места. — Ну что, господа фрицы, попробуйте-ка, меня остановить.
Узкое стекло триплекса ограничивало обзор в стороны, давая возможность видеть только прямо вперед, но открывать верхнюю створку люка Паничкин не хотел. Слишком явственно при этом вспоминалась кровь, заливающая лицо старшины Скрипчука. Упершись налобником танкошлема в планку смотрового прибора, лейтенант ворочал тугой обод руля, покрытый деревом, ведя машину по извилистой дороге. Шинель, отсыревшая во время ремонта в лесу, от дождя сверху и от пота изнутри, грела плохо. Потоки воздуха, протягиваемые вентилятором двигателя через боевое отделение, также не добавляли комфорта.
Да и в мыслях было стыло и неуютно. Степан понимал, что как только он доложит командованию о потере топливозаправщика и гибели Скрипчука и Галимзянова, то он как минимум пойдет под трибунал, за невыполнение приказа. И оправдываться будет нечем. Но сначала нужно найти и доставить в бригаду топливо. Слишком дорогая цена была заплачена за ошибку лейтенанта. И если не будет горючки, то цена эта увеличится многократно. А еще, необходимо доложить командованию о немецком дозоре, который рейдирует недалеко от Ивантеева. Поэтому, несмотря на тяжелые мысли, давившие душу лейтенанта, Паничкин все придавливал и придавливал педаль газа.
— Ещё немного. Сейчас будет поворот на новый грейдер, потом мост через реку, а там и Ивантеево рядом.
Танк вписался в дугу поворота и, разгоняясь, понесся по новой дороге. Рокот грузошин опорных катков по укатанной щебенке большака и уханье срабатывающей подвески исчезли, как по мановению волшебной палочки. Только шипение разбрызгиваемой воды и гул двигателя сопровождали теперь движение машины по гладкой поверхности дороги.
Лейтенант озадаченно повертел головой. Приподнял ухо танкошлема. — Действительно, стало ощутимо тише. После грохота, сопровождающего движение опорных катков по гравию, железная симфония, издаваемая двигателем, воспринималась как отдаленное жужжание майского жука. Что-то неправильное было в этой дороге. Какая-то она была слишком гладкая для грейдера.
— Может, я свернул не там? Да, нет — не было здесь другой дороги, одна она. Значит, пока я дома не был, дорогу чем-то покрыли. Новое какое-то покрытие, не иначе.
Серое полотно дороги, поблескивая водяной пленкой в свете единственной фары, уносилось под днище танка. Ровно гудел двигатель, подвывала шестернями коробка передач, и танк всё набирал и набирал скорость. А, значит, нет смысла беспокоиться из-за странностей дороги. Главное, добраться до Ивантеево и найти топливо.
— Уже недалеко — успокаивающе проговорил сам себе Степан. — Скоро мост. Только бы проскочить его — и, считай на месте.
— Сейчас, бы, водички попить — Степан облизнул пересохшие губы. — Но фляга в мешке Скрипчука. Надо было отхлебнуть, когда с гусеницей закончил, так ведь и не вспомнил, так хотелось быстрее из леса выбраться. А теперь придется до Ивантеево терпеть. Только бы движок не подвел. Лейтенант бросил взгляд налево: стрелка тахометра дрожала у верхнего края зоны рабочих оборотов, напоминая водителю об осторожности. Сделав над собой усилие, он чуть ослабил давление ноги на педаль газа. Все же хорошо, что эта "двойка", год назад, прошла капремонт на окружном заводе и вдобавок к отремонтированному двигателю, получила приборный щиток от "БэТэ — пять". На родном щитке танка "БэТэ-два", приборов было гораздо меньше, и водитель контролировал работу машины всё больше на слух.
А, кстати, что это за гудение пробивается через рокот двигателя? Низкое, басовитое гудение повторилось, уже громче. Степан снова бросил взгляд на щиток приборов. — Нет, всё в норме, стрелки приборов качались, там, где им и полагалось находиться. Впился взглядом в мутноватое стекло триплекса — полотно, смазанное от скорости движения, а ведь танк уже набрал верные 50 километров в час, исправно ускользало под лобовую броню.
Но, что-то уже изменилось в окружающей обстановке, и Степан судорожно пытался осознать, что именно. Снова гулкий рев. Заискрились отблески света на каплях воды, вылетавших из-под передних катков. Дорогу, уже, осветило во всю ширь, так как никогда не удалось бы осветить танковыми фарами, даже если бы они и были обе исправны. Что-то большое надвигалось сзади, с легкостью догоняя "бетушку". На секунду Степану показалось, что он с танком, выехал на железнодорожные пути и, теперь, огромный локомотив настигает БТ, светя мощным прожектором, и норовя снести броневую коробку танка со своего пути. Но на полотне дороги не было видно ни рельсов, ни шпал, только прерывистая полоса, нанесенная белой краской по центру. И, тем не менее, яркость света нарастала, и источник света приближался с большой скоростью. Степан вцепился руками в обод руля, ведя танк точно по белой полосе, и опасаясь сделать малейшее движение рулем в сторону. Свет прожектора стал ослепительно белым и вдруг замигал. Мощный паровозный гудок с легкостью проник внутрь броневого корпуса, заглушив даже рокот двигателя. Вспышки света освещали заросшие кустарником кюветы по бокам дороги. Ощущая, как струйки пота стекают по спине, Степан принял решение и качнул рулем чуть вправо, уводя танк к краю дороги. Темная линия кустов полетела вдоль правого борта, еще чуть-чуть и "бетушка" завалится в кювет. И надо бы сбросить скорость, отпустить выжатую педаль газа и подтормаживать двигателем, но застыл водитель в ступоре. Через узкую полоску толстого бронестекла наблюдает, как вдоль левого борта танка проплывает махина, отблескивая в свете фар мокрым металлом. Молотят, разбрызгивая дождевую влагу, ряды широченных обрезиненных колес и струи воды разлетаются в стороны, заливая и без того мутный триплекс. Вытягивается из-за борта линия неярких оранжевых огоньков и уходит вперед, выстраиваясь светящимся пунктиром. Еще ряд колес поплыл в щели триплекса, и видимость совсем исчезла в потеках грязной воды.
— Будь, что будет — и Паничкин правой рукой толкнул вперед и вверх рукоятку, поднимая верхний броневой щиток водительской рубки. Потоки холодного воздуха вперемешку со струями воды ударили в лицо лейтенанта. Квадрат заднего борта неизвестной машины, подсвеченный двумя ярко-красными огнями снизу и двумя маленькими огоньками сверху, уплывал вперед. Промигала яркая оранжевая вспышка справа, высвечивая какие-то цифры и буквы на задней стенке. Опять прогудел басом гудок, и машина стала быстро удаляться от танка. Вот уже скрылись впереди отблески её фар, и снова, мокрая дорога стелется под катки "бетушки".
Нога лейтенанта, сама по себе, сползла с педали газа.
— И что это было такое? — Степан пытался привести мысли в, хоть какой-нибудь, порядок. — Это была немецкая машина? В то, что машина могла быть советской, верилось слабо. — А, если, немцы — то, почему не напали? Или, не разглядели в темноте? А может, устроили засаду, дальше по дороге? Придется прорываться с боем?
Степан оглянулся назад. Снаряды, всё так же покоились в боеукладке башни. Все шесть. — Нет, бой принимать не с чем. И стрелять некому. А остановиться для стрельбы — значит стать отличной целью для вражеской пушки. Так, что, назад? Черт!!!
Иногда, малейшее промедление с принятием решения, ухудшает ситуацию настолько, что, казалось бы, все отдал, чтобы повернуть время вспять. Пока лейтенант пытался определиться с дальнейшими действиями, танк по инерции выкатился из-за поворота дороги на спуск, ведущий к реке. Сила тяжести начала разгонять машину по спуску, и теперь двигатель, работавший на малых оборотах служил скорее тормозом, не давая каткам разогнаться до бешеного стаккато.
Худшие ожидания Степана сбылись. Его уже ждали, и длинное тело чужой машины уже вытягивалось поперек дороги, торопясь перекрыть путь советскому танку. На борту чужака, ломаными зигзагами были нанесены большие нерусские буквы. Мощные фары разгоняли своим светом предутренний туман. А ещё, справа от дороги, располагалась ярко освещенная площадка, откуда собственно и выезжала машина. Навес на высоких столбах, под которым, наверное, могли бы разместиться одновременно штук шесть БТ, прикрывал от дождя ряд прямоугольных ящиков, возле которых суетились люди. Ещё одна чужая машина стояла под навесом, и теперь было уже хорошо видно, что это просто большой грузовик с поблескивающей на решетке радиатора трехлучевой звездой в круге. Такую же звезду Степан видел на радиаторе раздавленного немецкого штабного автомобиля.
— Точно, немцы! Куда дальше? Прорываться мимо машины, по дороге? Не успеваю, дорогу перекроют раньше. Идти на таран? Вес противника, наверняка, не меньше чем у БТ. А если при ударе, будут повреждены передние катки или заглохнет двигатель? Тормозить и разворачиваться назад? Влепят снарядом в борт или в корму. Не пойдет, так. Или… Точно, только так…
Двигатель обрадованно взревел всеми двенадцатью цилиндрами, когда нога лейтенанта утопила педаль газа вниз, до упора. Еще мелькнула мысль, что нужно бы закрыть крышку люка…. Но, без обзора, шансов точно не будет…
Иногда, в момент серьезной опасности, время начинает терять свою скорость и растягивается как резиновый жгут. Сознание человека начинает фиксировать реальность как киноаппарат при ускоренной киносъемке, отдельными кадрами.
— Вот лобовой лист танка поравнялся с поворотом на площадку. Тормоз, руль вправо, правая рука тянет рычаг бортового фрикциона, и возле левого борта, впритык, проплывает полосатый столбик, танк влетает на площадку. А теперь, руль влево, правая рука на руле — левая тянет рычаг, затягивая тормоз бортового фрикциона. Теперь нужно "поймать" машину — не дать ей уйти в занос, и снова — педаль газа — в пол. Как курьерский поезд, въезжающий в тоннель, "бетушка" врывается под навес. Силуэт человека, замершего возле ящика с каким-то циферблатом на стенке, торчащие сбоку то ли кабеля, то ли шланги, ещё ящик с циферблатом, колонна — и машина выскакивает из-под навеса.
— Тормоз! Тормоз, я сказал! Послушные воле водителя, тормозные ленты обхватили раскаленные барабаны бортовых фрикционов, пытаясь погасить инерцию многотонного куска железа. Корпус танка забился в лихорадке, машина пошла юзом по покрытой лужами площадке и Степан, с ужасом, представил, как разлетаются по сторонам, куски резины, оторвавшиеся от дымящихся опорных катков танка.
— Руль — влево! Левый рычаг — до упора назад! Нужно вписаться в выезд с площадки и проскочить мимо чужой машины, не успевшей окончательно перегородить дорогу!
Однако законы физики оказались сильнее желаний водителя. Произведение массы машины на скорость, уверенно продолжало тащить танк вперед, к кювету, отделявшему площадку от дороги. И это, несмотря на вывернутый руль и зажатые тормоза.
Степан, очень ярко представил, как БТ с разгона нырнет в кювет, и "лоб" танка под углом врежется в откос канавы. Инерция движения поднимет корму танка, опрокидывая его вверх катками. Если бы у лейтенанта было хоть немного больше места для торможения, или времени для принятия решения, или…
Все что смог сделать Степан, чтобы увиденное в сознании, не стало реальностью — поставить руль прямо, отпустить педаль тормоза и снова нажать газ.
Когда танки БТ поступили в войска, командование танковых частей любило демонстрировать армейскому руководству прыжки "бетушек" через препятствия. Сочетание мощного авиационного двигателя, небольшой массы танка и длинноходной подвески, казалось, позволяло этим машинам игнорировать законы тяготения. На фоне более медленных Т-26, "бетушки" казались олицетворением скорости и натиска. И теперь, старый БТ-2, наверное, вспомнил тот полигон Харьковского завода, где танк проходил испытания. Куча сырого песка, на краю площадки, сыграла роль трамплина. Машина взвилась вверх и, на какой то миг зависла в воздухе, вращая опорными катками. Проплыла под корпусом танка, залитая черной водой полоса кювета. А затем, полотно дороги с размаху ударило танк снизу, скручивая балансиры подвески, и Степана бросило вперед, на деревянный обод руля. Дыхание перехватило, из глаз посыпались искры, но лейтенант инстинктивным движением руля выправил машину. Танк понесся по дороге, к уже видимому мосту, соединявшему берега небольшой речушки. Лейтенант ожидал, что вслед раздастся стрельба, но грохота пуль по броне, он так и не дождался.
Двигатель тихо пощелкивал остывающим металлом. Со смачным шлепком, плюхнулся на землю кусок грязи, отвалившийся с подкрылка танка. Степан выбрался из танка, сорвал с головы танкошлем и вытер им потное лицо. Кинул шлем на броню.
— Приехали. Только куда?
После странной встречи возле моста, Степан всерьез засомневался в своем психическом здоровье. Неизвестные машины, ярко освещенный электрическим светом навес, на том месте, где, как помнил Паничкин, был редкий березовый перелесок — неужели, это успели построить немцы? Бетонный мост, на том месте, где полагалось быть бревенчатому настилу. Все это никак не сходилось с воспоминаниями Степана об окрестных дорогах. К тому, же, когда стало светать, стало хорошо видно, что дорога покрыта давно уложенным и местами выщербленным асфальтом, чего никак не могло произойти за последний год, что Степан не был в своей деревне. Хотя и река и холмы оставались на своих, хорошо известных Паничкину местах. Количество загадок росло и множилось с каждой минутой, и когда точно в нужном месте показался поворот на Занинку, родную деревню Степана, руки водителя не колеблясь, повернули рулевое колесо влево.
Ехать прямо в Ивантеево становилось слишком рискованно. Необходимо было разобраться в обстановке. Как говорил преподаватель тактики в танковом училище: "провести рекогносцировку". То есть узнать: где свои, а где чужие. И, где еще можно разжиться и помощью и советом, как не в родной деревне?
Танк свернул на узенькую, но хорошо накатанную дорогу, что, извиваясь, тянулась через густой ельник. Лес, вокруг дороги, ничем не отличался от того, каким его помнил Степан. Дорога, вроде бы, стала поуже. Или, это только казалось уставшему водителю?
Не доезжая до деревни пару километров, лейтенант, все же, решил проявить осторожность. Паничкин свернул в подходящую прогалину леса и, остановив, танк на небольшой поляне, закрытой от дороги плотными зарослями хмызника, заглушил двигатель. Пожалуй, будет полезным перестраховаться, и, срезав угол по лесу, выйти на деревню со стороны огородов, из-за оврага. Из-за последних встреч, лучше держаться от дорог подальше. И никому не попадаться на глаза. Подумав, Степан снял ремень с кобурой и портупеей и бросил его, вместе с танкошлемом, на водительское сиденье — кобура сразу выдает в нем командира, а "уши" танкошлема будут заглушать все звуки. Револьвер, же, переложил в правый карман шинели, а запасные патроны ссыпал в левый. Все семь.
Дорога по лесу заняла больше времени, чем думал сначала Степан. Мелкий ельник рос плотной стеной, через которую приходилось пробираться с трудом раздвигая упругие ветви. При этом, потоки воды с сырых елок, сыпались за шиворот и так промокшей шинели. Да еще и мокрая паутина неприятно налипала на лицо и волосы. Уже окончательно рассвело, когда Паничкин спустился в узенький овражек, по дну которого протекал ручей. В деревне этот ручей называли Банным, так как он протекал позади бань и впадал в реку. Оставалось только подняться наверх, пройти по краю оврага вдоль огорода, который принадлежал дальним родственникам матери, Верениным. А там, нырнуть в кусты и выйти к своему дому, со стороны выгона. Там никто не увидит, как он подойдет к дому. И к лучшему, в деревне встают рано — могут и заметить.
Степан плеснул в разгоряченное лицо чистой воды из ручья, смывая липкую паутину. Утерся рукавом, и, подтягиваясь за ветки кустов, полез наверх. Не так он представлял себе возвращение в свою деревню. После окончания училища он надеялся приехать в деревню уже как командир РККА, пройти по улицам при всем "параде", поскрипывая необношенной кожей сапог и амуниции и отсвечивая лейтенантскими "кубарями". Покрасоваться перед друзьями и подругами. Зайти в школу и "утереть нос" вредному завучу Ивану Аполлинарьевичу, который предрекал, что из шалопая Паничкина ничего путного не выйдет. Но — не получилось. Сразу после присвоения звания, вместо отпуска, пришлось отправиться в часть. В воздухе уже отчетливо носилось предчувствие беды. И война не заставила себя ждать. Да и оказалась она не такой, какой представлялась молодым командирам-танкистам. Вот и приходится, теперь, красться к себе домой, как по вражеской территории. А вдруг, в деревне уже хозяйничают немцы?
С такими невеселыми мыслями, лейтенант вылез наверх оврага, прислушался — вроде тихо.
— Тихо, да. Слишком тихо. Паничкин понял, что казалось ему настораживающим в окружающей обстановке. Пока он пробирался через кусты и ельник, это так не ощущалось. Теперь же, тишина давила на нервы. Не может быть так тихо возле человеческого жилья. Собачий лай, крик петуха, мычание скотины во дворах, все это составляет обычный сельский звуковой фон, подтверждающий, что жизнь в деревне продолжается обычным порядком. Ожидая самого худшего, лейтенант, осторожно раздвинув кусты, выглянул наружу.
И замер. Поводил головой влево, вправо. Потряс головой. Протер глаза. Ничего не изменилось. Деревни не было. Нет, она не была сожжена или разрушена бомбежкой там, или артобстрелом. Не было видно ни развалин, ни воронок, не забивал воздух запах гари. Деревня, почти в тридцать домов, исчезла — как если бы, никогда и не бывала. Вместо домов и огородов, перед Степаном простиралось широкое поле, заросшее высокой, местами уже полегшей травой и бурьяном. Кое-где, по полю были разбросаны заросли мелкого хмызника. На месте, где должен был быть, родительский дом, из земли, торчали уже пожелтевшие кусты. Только на дальнем краю поля, была видна насыпь, поднимавшаяся над уровнем травы. Видно, там и проходила дорога, с которой лейтенант съехал пару часов назад. Степан втянул воздух сквозь зубы: — этого просто не должно, не могло быть. Как могли бесследно исчезнуть дома, огороды, деревенский пруд, наконец?
На том месте, где должна была быть школьная изба, над колышущейся от ветра травой, поднимался выделяющийся светлый прямоугольник. Перебежками, от куста к кусту, Степан добрался до прямоугольника, оказавшегося, вкопанной в землю бетонной плитой, окрашенной серебристой краской. Плита была огорожена трухлявым штакетником, когда-то выкрашенным в зеленый цвет. Со стороны, обращенной к дороге, штакетник упал, и ржавые гвозди торчали из гнилых слег. К плите была привернута черная металлическая пластина. Белые буквы на черном фоне гласили: "На этом месте находилась деревня Занинка. Сожжена немецко-фашистскими оккупантами в марте месяце 1943 г."
Глаза Степана метались по тексту, выхватывая отдельные слова: "деревня", "сожжена", "Занинка", "немецко-фашистскими оккупантами", "в марте", "1943". 1943? 1943?! Степан присмотрелся повнимательнее и прочитал почти по слогам: — "в марте месяце тысяча девятьсот сорок третьего". Один-девять-четыре-три… Все, приехали — тушите свет, сливайте воду из радиатора.
Не обращая внимания на сырость, Паничкин опустился на землю. — Вот так вот, жили-воевали и дожились. Если сейчас сорок третий год — то куда девалось, то, что было между сорок первым и сорок третьим? Может, он их пролежал, без сознания? Ага, две зимы и два лета, в бронекорпусе. А очнулся, еще и мотор теплый, не успел остыть. Хорошо, видно, по голове приложило. Так, это что, же, выходит — за ночь, два года пролетело? Стоп, а почему два? А может больше? Вон, штакетник, то, как сгнил. Наверняка, не меньше пяти лет простоял! Так может, тут, уже и пятьдесят третий? Или шестьдесят третий? Степана затрясло, как в лихорадке: — Так выходит, и война, уже кончилась?!! Степана затрясло еще больше. — А победил кто? Нет, конечно, только наши — иначе бы памятник не поставили. Да и немцы себя "оккупантами" не назвали бы. А откуда, же, тот увиденный ночью, грузовик "Мерседес"? Откуда, откуда — трофейный, наверно. Так, хватит мандражить. Ты кто — командир Рабочее-Крестьянской Красной Армии или гимназистка истеричная?
Лейтенант вырвал клок сырой травы и с силой провел им по табличке. Надпись не изменилась. Только украсилась разводами грязи и крови из порезанной об осоку руки. Вдохнул и выдохнул воздух. Попытался успокоиться. — Если я попал вперед по времени, то, что теперь делать? Придти к людям и сказать: "Здравствуйте, я лейтенант Паничкин. Попал к вам из сорок первого года"? Да, меня дезертиром назовут. Скажут, прятался где-то несколько лет, а теперь вылез. И, действительно — дезертир. Приказ не выполнил, топливо не доставил. Свою деревню не защитил. А, отец с матерью, сестра Танька? Где они теперь? Выжили ли они? Таньке в сорок третьем должно было быть уже пятнадцать, а, теперь, наверное, совсем взрослая…
Звяканье металла за спиной прервало поток мыслей лейтенанта. Степан рывком обернулся и застыл — по полю к нему направлялась группа людей. На дороге, за их спинами, стоял автомобиль, типа небольшого автобуса, без капота и весь размалеванный полосами и пятнами камуфляжа. — Бежать? Поздно, уже заметили. Черт, как глупо влип! Степан сунул руку в карман шинели и попытался взвести наган прямо в кармане, но по закону невезения, тот зацепился спицей курка за дырку в подкладке. Пока Степан пытался выпутать оружие, люди подошли еще ближе и лейтенант замер, не зная, что делать дальше.
В группе было человек восемь. Громко переговариваясь, они шли прямо на Степана. Одетые, кто в камуфлированную форму, кто в яркий разноцветный бушлат, кто в блестящий прорезиненный плащ. На головах, тоже, был полный разнобой — кепка, вязаная шапочка, береты и красноармейская пилотка со звездой.
— Свои? В руках оружия не видно. Тащат ведра, лопаты с оранжевыми ручками, блестящие тонкие прутки, какие-то черные кривые палки с присобаченными к ним круглыми решетками. Да они же молодые совсем, лет по шестнадцать. Вон, и девчонка одна идет, смеётся со всеми. А сзади, еще двое идут, постарше. Разговаривают о чем-то, на Степана и не смотрят.
Лейтенант, продолжая удерживать в кармане рубчатую рукоять револьвера, поднялся на ноги. А дальше, произошло нечто вовсе странное: — Здрасте! Здравствуйте! Привет! Салют! — здороваясь на ходу, группа обтекла Степана с двух сторон и продолжила двигаться дальше, к опушке леса, не обращая внимания на замершего в ступоре лейтенанта. Степан растерянно оглянулся, ребята действительно пошли дальше, все так же продолжая болтать на ходу.
Двое отставших, о чем-то договорились на ходу, и, тот который был с платком цвета хаки, повязанном на голове и в странном жилете с большим количеством карманов и с ножом в ножнах, закрепленным на груди лезвием вверх, приветственно махнув рукой Степану, ушел вслед за ребятами. Второй, в таком же жилете, но имевший на голове серо-зеленый берет с металлической блестящей кокардой, направился прямо к Степану. Через плечо, у парня, на ремне, висела блестящая металлическая палка с надетыми на оба конца большими красными ящиками.
— Привет! — протянул он руку Степану — Танкист?
— Да — ответил Степан, и автоматически ответил на рукопожатие, недоумевающее глядя на парня.
Действительно, на шинели Степана, ни эмблем, ни петлиц не было. Шинель, эта, досталась Паничкину от раненного пехотинца, которого отправляли в госпиталь на бригадной "санитарке".
— Так это ж несложно — усмехнулся парень, в ответ на невысказанный вопрос — тут только ваши ребята в такой форме ходят.
— Наши? — На секунду, Степану показалось, что он ослышался, а потом волна надежды накрыла лейтенанта. — Танкисты? А, где они сейчас?
— А, ты, что не знаешь? Там, все. Ты же про опушку леса, возле дороги на Ивантеево, на штабе сообщение слышал? Вот, там все, с утра. С нашего отряда, тоже с ними боец поехал. Опять, наверное, танковую железку с собой притащит — парень охлопал себя по карманам, добыл из одного блестящую металлическую коробку, оказавшуюся портсигаром и достал из нее папиросу.
— Это, опушка, сразу за ручьем, на бугре? — недоверие мешалось у Степана с надеждой.
— Ну да! — из другого кармана появилась на свет папиросная пачка непривычной формы, и парень стал перекладывать папиросы в портсигар. — Там, только вашим и работать. Железа по лесу полно. Местные говорят, там после войны, разбитые танки еще долго стояли. Пока на металлолом не утащили. Это место так и называли — "танковый лес". Так что, надо тот район проверять, может и погибшие экипажи там, где-то лежат. Да, еще и просеку нужно смотреть. Там, говорят, еще горелые бочки валяются.
— Какую просеку? — не удержался от вопроса Степан.
Парень подозрительно посмотрел на Паничкина
— Это ты вчера на штабе храпел?
Степан промолчал. Да и что он мог ответить, в голове царила полнейшая неразбериха. Почему этот парень совсем не удивился одежде Степана? Про каких танкистов он говорит? Что за "танковый лес" и, причем здесь просека?
Молчание Степана было принято за знак согласия.
— Вот, не дрых бы, на штабе — все бы слышал. Немецкие мемуары нашли. Автор здесь воевал. Написал, как в один день и танк подбили, и колонну машин сожгли на просеке возле реки. А на следующий день — еще несколько танков в лесу попалили. Видимо те без горючки и снарядов стояли. Только не понятно, как немцев сюда занесло. То ли передовой дозор, то ли разведгруппа. Так, что, если немец не соврал — район интересный. Мы, тоже поработали бы там, но от лагеря Вахты далековато, без транспорта не доберешься. Хорошо, что хоть сюда, нас подвезли. Это у вашего отряда, своя машина есть — вот вам и ехать. А ты, что же, здесь, а не со всеми?
— Я в деревню пришел — сейчас Степан мог отвечать только короткими односложными предложениями. Слишком много информации обрушилось на него в этих нескольких фразах.
— Понятно. И мы, вот тоже, решили в деревню зайти. Может, что и найдем — пустая пачка из под папирос была смята и отброшена в сторону. Щелкнула зажигалка, встроенная в портсигар и парень окутался синеватым папиросным дымком. — Вон, вчера, возле дороги, бойца подняли. И медальон был, только читается плохо. Ладно, пойду я. Работать надо. А тебе, кстати, не жалко в такой хорошей форме работать?
— Нет. Не жалко. Теперь не жалко.
— Что, финансирование хорошее открыли? Вы, такую форму, под заказ шили?
— Нет. На складе получил.
— Нам бы, такой склад, чтобы раритетную форму выдавали — засмеялся парень. — Глядишь, на следующий год, на девятое мая, несколько человек одели бы по форме и в почетный караул к Вечному огню поставили. Красиво получится, как раз на юбилей семидесятилетия Дня Победы. Ну, давай, пора мне, а то опять скажут, что командир ни хрена не работает, только лясы точит. Удачи в поиске!
Пожав Степану руку еще раз, парень быстро зашагал к опушке леса, оставляя за собой темную полосу на сырой траве. Там уже кипела непонятная деятельность. Кто-то шел, водя в разные стороны изогнутой палкой с большим кольцом. Палка, при этом, издавала гудки разной тональности, а временами и что-то вроде кошачьего мяуканья. Кто-то рыл землю, выбрасывая в стороны куски дерновины. Кто-то двигался по полю, время от времени втыкая в землю блестящий пруток и с усилием выдергивая его обратно.
Паничкин стоял, глядя вслед уходящему, и в пустой и звонкой голове, крутилась только одна фраза: "юбилей семидесятилетия Победы"..
Он ни на секунду не усомнился, что речь идет именно о победе над фашистами. Почему-то другие варианты даже не пришли в голову лейтенанта. Семьдесят лет — как же так? Какой же сейчас, тогда, год? По странному наитию, Степан наклонился и поднял смятую папиросную пачку. Небольшая коробочка затянутая в прозрачную пленку. Синяя надпись латинскими буквами "Parlament". Наклейка, с крупной надписью "Курение вредит вашему здоровью". И мелкий шрифт надписи на торце: "Изготовлено 08.2014".
Говорят, что до бесконечности можно наблюдать за тремя вещами: как льется вода, как горит огонь и как работают другие. К сожалению, в распоряжении Паничкина, оказалось только два пункта из трех возможных. В частности, первый и третий. И отсутствие второго пункта, могло бы доставлять серьезные проблемы лейтенанту, если бы не полное равнодушие его к остальным.
Степан сидел на краю леска, возле которого шла дорога. Кто-то соорудил на опушке леса подобие навеса из жердей и рваных кусков прозрачной пленки. Степан наткнулся на него, когда шел по лесу без цели и направления. Сначала ему было просто необходимо уйти подальше от людей, чтобы обдумать случившееся с ним, и понять — почему ЭТО случилось именно с ним. Бесцельное движение вывело Паничкина к автомобильной дороге, а начавший снова моросить дождь, способствовал принятию решения об использовании навеса, как места для размышлений.
Капли дождя плюхались в наполненную водой ржавую консервную банку, стоявшую на поверхности импровизированного стола, в окружении кусков яичной скорлупы, папиросных окурков и стаканчиков из какого-то тонкого полупрозрачного материала. Время от времени вдалеке начинал нарастать свистящий гул, и, затем, в ореоле водяного тумана мимо Степана проносилась очередная машина, обдавая лейтенанта шлепком сырого ветра и заставляя трепыхаться рваную пленку. Однако вряд ли водители машин успевали рассмотреть фигуру в шинели, замершую в неподвижности под навесом.
— Две тысячи четырнадцать минус одна тысяча девятьсот двадцать. Девяносто четыре, сейчас мне должно быть девяносто четыре года. Может и дожил, бы. Если бы войну пережил. Две тысячи пятнадцать минус семьдесят. Одна тысяча девятьсот сорок пятый год. Возможно — май. Значит, нам оставалось воевать еще почти четыре года. Да, мог и не дожить. Родители? Нет, они не дожили точно, даже если не погибли в деревне. Танька? Ей, сейчас, должно быть восемьдесят шесть. Если не погибла при сожжении деревни и дожила. А, узнает она меня сейчас? Это, выходит, сейчас прийти к бабушке — "Здравствуй, я твой старший брат!". Да, нет, она наверняка бы считала, что я погиб на войне.
— Кто еще может меня здесь помнить? Меня? Здесь не помнят даже моей бригады. "Танковый лес" — все, что осталось от моих товарищей. Значит, без топлива, бригада попала в окружение и погибла. И в этом есть моя вина. Я принял решение выехать на большак, нарушил приказ командира. Гибель Скрипчука. Да, видимо, и Галимзянов не добрался до наших. Вот так вот.
Холодное тело револьвера уже давно, казалось, высасывало тепло из правой руки лейтенанта, засунутой в карман шинели. Степан достал увесистый "Наган" из кармана, прокрутил барабан, вслушиваясь в четкие щелчки надежного механизма. — Так может, раз и все?! За невыполнение приказа — другого и не назначат. Просто, привести приговор в исполнение? Самому? Но, что от этого изменится? Найдут возле дороги безымянный труп в военной форме. Товарищей это не вернет.
Лейтенант откинул шомпол и по одному извлек патроны из барабана "Нагана". Расставил их в ряд на столе. Семь цилиндриков с утопленными по верхний обрез гильзы пулями. Семь смертей. Одна из них прошла мимо, когда Степан не погиб в немецкой засаде. Рука отодвинула один патрон в сторону от других. Вторая миновала, когда остался жив после удара об арку бронекорпуса. И второй патрон был отодвинут в сторону. Третья только подмигнула, когда неуправляемый танк скатывался по склону горы. Четвертая… Да что там четвертая — и пятая, и шестая, и седьмая — раз удалось выжить, перепрыгнув через семьдесят три года, значит для чего то это было нужно?
Лейтенант РККА Степан Паничкин собрал раскатившиеся патроны с дощатого стола, тщательно протер и, проворачивая барабан, по одному, вставил в каморы. Убрал револьвер в карман шинели. Встал. Требовалось вернуться к танку. Согласно Уставу РККА, боец отвечает за сохранность вверенного ему оружия.
К танку, Степан вышел час спустя, изрядно проблуждав по намокшему лесу. Когда он уже совсем решил вернуться к дороге и пойти по тропе, по которой он пришел в деревню, из-за очередного куста на него глянул отражатель фары. "Бетушка" стояла, там, где её и оставил Паничкин. На мокрую броню налипли разноцветные листья, упавшие с деревьев, и этот импровизированный камуфляж заставил танк еще больше слиться с окружающей природой. Дождь смыл с травы грязь, разбрызганную катками, размыл и заровнял колеи и, создалось впечатление, что танк, вот так вот, всегда возвышался на поляне среди невысоких кустов.
Подойдя к машине, Степан прислонился к броне танка. Провел рукой по рассеивателю уцелевшей фары, стирая налет грязи со стекла. Танк хмуро наблюдал за человеком через узкий глаз триплекса в люке механика-водителя. Сколько людей уже успело подержаться за его рычаги, испытать азарт управления боевой машиной, и со всеми ними БТ старался щедро делиться своей силой. Его мотор уверенно разгонял броневую коробку корпуса, пружины подвески надежно проглатывали ухабы и выбоины, влетавшие под гусеницы. Тонкий ствол пушки всегда был готов отправить в противника раскаленное жало снаряда. Вот только для всего этого нужна была воля человека управляющего машиной. Человеческие руки должны были двигать рычагами, крутить рукоятки наводки, тянуть спусковой крючок. Только во взаимодействии человека и машины рождалась полноценная боевая единица. А когда один из компонентов этой системы, стоит, глядя в никуда — только и остается "бетушке", молча и терпеливо ожидать решения своего командира.
Степан еще раз обошел машину, внимательно вглядываясь в следы пулевых росчерков, испятнавших броню башни и корпуса танка. Покачал рукой ролики на ведущих звездочках, поморщился при виде основательно потрепанной резины грузошин на опорных катках, счистил палкой комья грязи с корпусов бортовых передач. Залез на крышу моторного отделения, проверил уровень воды, масла, и запас топлива в баке, как если бы готовил танк к большому походу. Умом, он, конечно, понимал, что тянет время, пытаясь отдалить принятие неизбежного решения, но знакомая работа успокаивала, позволяла не думать о случившемся. Наконец, осмотр машины был завершен. За исключением, малого количества топлива в баке, ничто не мешало продолжать движение. Конечно, по регламенту, полагалось еще смазать солидолом бронзовые втулки балансиров, но с этим можно было и подождать.
Коленчатый вал двигателя, повинуясь усилию, передаваемому через шестерню электростартера, провернулся раз, другой, искра проскочила через электроды свечей, и мотор завелся. Сизый дым с хлопком вырвался из пробитого корпуса глушителя и начал растекаться во влажном воздухе, окутывая танк мутным облаком. Мелко задрожала вода, накопившаяся в углублениях на крыше моторного отделения. Паничкин прогазовал двигатель, гоняя его на разных оборотах и выжав педаль главного фрикциона, включил заднюю передачу. Со скрежетом, шестерни коробки передач вошли в зацепление. Плавно отпуская педаль, лейтенант добавил газ, и танк рывками попятился назад, к дороге, с которой он свернул утром.
— Что же, раз уж попал в другое время, и война уже закончилась — нужно, все же, идти к людям и пытаться объяснить, кто я и откуда. Покажу документы, форму. Сначала, конечно не поверят. Уж больно история будет нереальная. Но, что есть, то есть — лучшего не придумать. Да и, похоже, за семьдесят с лишним лет, люди не слишком изменились. Вон, тот парень, с которым разговаривал на поле, особо мне и не удивился. Хотя, я, для него, как для меня, был бы — участник Крымской войны. Ну, где-то так по времени и выходит. Вот, смог бы я поверить встреченному человеку, что он, например, матрос, защищавший Севастополь вместе с адмиралом Нахимовым? Не знаю. Одежду можно сшить, документы подделать. А танк? Здесь, конечно уже другие машины, наверняка гораздо мощнее, чем мой БТ-2. Так, что, это тоже доказательство. Откуда, бы, я мог такую машину добыть? Тут, такие, наверно только на картинках или в музеях остались, как парусные корабли времен адмирала Нахимова, — так думал Степан, пока разворачивал танк на поляне и выезжал на дорогу. — Значит, решено. Еду к тем ребятам, что работают в деревне. То есть, на месте, где деревня была.
Рявкнув мотором, танк покатил по дороге. Через открытую верхнюю створку люка механика-водителя Степан глядел на проплывающий по сторонам осенний лес, и думал о том, что лес и семьдесят лет спустя, ничем не отличается от леса осени сорок первого года. Наверное, и еще через сто лет, все так же осенью будут качаться под дождем полуоблетевшие березы и желтая листва будет усыпать землю…
…Черт! Что это? Стоп! Рванув оба рычага назад, Паничкин попытался быстро остановить танк. Из кювета, на дорогу покачиваясь, выбиралась несуразная фигура в драных лохмотьях. Что-то знакомое показалось Степану в этой фигуре. Но, думать об этом было некогда, так как инерция движения накатывала машину на странное существо и только чудо позволило Паничкину проскочить между ним и глубоким кюветом. Пробороздив, узкими шинами катков, рыхлый грунт обочины танк, наконец, остановился. Не глуша двигателя, Степан выскочил через передний люк.
Обежав танк, лейтенант увидел, что фигура, как стрелка компаса за магнитом, повернулась следом за танком, и теперь ковыляла навстречу Степану. Клочья грязной черной ткани свисали во все стороны с фигуры, теперь это уже было ясно, человека. Черты лица его невозможно было разобрать под маской из запекшейся крови и грязи. В правой руке, был зажат какой-то небольшой предмет, который он пытался поднести близко к глазам. Степан бросился к человеку.
— Старшина! Старшина Скрипчук! — Степан пытался схватить старшину за рукав, но тот обогнул его, не глядя, и снова двинулся в сторону танка. Развернувшись, Степан кинулся следом и догнал Скрипчука уже возле танка. Схватил его сзади за плечи, перехватил правую руку с предметом, на который пытался смотреть старшина. — Иван Семенович, вы меня слышите?! Семеныч, ответь! — проорал Паничкин почти в ухо старшины. Кричать приходилось громко, так как они остановились прямо возле кормы танка, и гул работающего двигателя надежно заглушал любые другие звуки. Пробитый глушитель добавлял свои ноты в железную какофонию мотора, вдобавок обдавая людей едкими струями горячего выхлопа из дырявого корпуса. — Семеныч! — не дождавшись ответа, Степан выкрутил из руки старшины, то, что тот так крепко сжимал в кулаке. Старшина сделал еще пару шагов, волоча за собой лейтенанта, и промычав что-то неразборчивое, неожиданно весь обмяк и начал валиться назад. Паничкин судорожно обхватил, ставшее вдруг таким тяжелым и неуклюжим тело, и попытался затормозить падение, чтобы осторожно опустить старшину на землю, но это ему не удалось. Вес тела Скрипчука потянул лейтенанта вниз и Степан свалился возле катков танка, прямо лицом к лицу со старшиной…
…Содрогаясь от рвотного рефлекса, Паничкин пытался отползти от старшины. Лицо Скрипчука было, под засохшей коростой крови и грязи, обтянуто какой-то розовой пульсирующей пленкой, которая при падении потрескалась и теперь сочилась сукровицей и гноем. Из черного провала рта с обломками зубов, при дыхании выдувались кровавые пузыри. Уцелевший глаз был налит кровью и скрывался в опухшей глазнице.
Кое-как отодвинувшись в сторону, Паничкин поднялся на ноги. Разжав кулак, Степан посмотрел, на предмет, отобранный у старшины. На грязной ладони лежали наградные карманные часы Скрипчука в серебряном корпусе. Надпись "За отличное вождение танка", на крышке, подтверждала это. Автоматически сунув часы в нагрудный карман гимнастерки, Степан снова нагнулся к старшине. Видимо, от сотрясения при падении, к старшине частично вернулось сознание, и тот вслепую водил руками вокруг себя, что-то пытаясь найти. Пересиливая себя и стараясь не смотреть в лицо, Степан подхватил старшину под плечи и попытался оттащить тяжелое тело в сторону от, продолжающего греметь и коптить, танка. С трудом, но это удалось сделать. — Все нормально, Семеныч. Сейчас, я тебя перевяжу. Еще немного. — дотащив старшину до обочины дороги, Степан стал укладывать Скрипчука по удобнее, на более-менее ровном и сухом месте. Видимо, услышав его голос, старшина несколько успокоился и перестал шарить вокруг себя руками. Какое-то вопросительное бульканье, донеслось из его окровавленного рта. — Да, да, Семеныч! Это я — Паничкин! — Степан обрадовался, что Скрипчук все же в сознании. Тот опять пробулькал что-то неразборчивое. — Что? — Паничкин придвинулся поближе к лицу старшины, пытаясь понять, что он хочет сказать.
— Какхой сейтшас гоод? — выговаривал Скрипчук, тяжело втягивая в легкие холодный осенний воздух…
— Две тысячи четырнадцатый год — автоматически ответил Степан и поразился, с какой силой дернулся старшина, пытаясь встать. — Лежи, Семеныч, не вставай. Сначала перевязка, потом разговаривать будешь. Успеем еще поговорить, время есть.
Не переставая говорить, Паничкин метнулся к открытому люку танка. Попытался нашарить пакет первой помощи в бортовой сумке. Чертыхнувшись, щелкнул выключателем зажигания на приборном щитке. Двигатель, по инерции, сделал еще несколько оборотов, лязгнул поршневыми пальцами и заглох. Степан, наконец, достал индпакет, прихватил флягу с водой и, подумав, захватил с собой вещмешок старшины. Вернувшись к раненому, лейтенант подложил под голову Скрипчука вещмешок и попытался вспомнить, что говорил санинструктор по поводу ранений в голову. Вспоминалось плохо. Тогда, на занятиях, как-то не думалось всерьез, что придется вытаскивать из подбитой машины раненого товарища и останавливать хлещущую кровь.
Степан намочил кусок чистой тряпки водой из фляги и попытался смыть грязь и запекшуюся кровь с лица старшины, чтобы лучше рассмотреть рану. Тряпица мгновенно поменяла цвет с белого на грязно бурый. Скрипчук застонал. — Потерпи, Семеныч. Еще немного, и всё. Из под слоя грязи, постепенно, стали проступать набухшие рубцы, сочившиеся сукровицей. И рука лейтенанта остановилась. Как ни мало он разбирался в ранах, его познаний хватило чтобы заметить: рана выглядела, как будто имела как минимум недельную давность. Хотя её поверхность и захватывала значительную часть лица старшины, кровила рана не сильно. Отметив эту странность, Паничкин продолжил осмотр раненого. Больше крови выступало на разбитых губах старшины, и Степан всерьез опасался, что у Скрипчука повреждены легкие. Также сильно заплыл левый глаз. Настолько, что его невозможно было рассмотреть в узкой щели глазницы.
Осторожно приложив марлевую подушечку индивидуального пакета к лицу старшины, Степан неумело обмотал бинт вокруг головы раненого. Чертыхнувшись, снял с себя шинель, свернул её в подушечку и подложил под голову старшины, вытащив взамен вещмешок. Порылся в нем и раздобыл второй индпакет. Использовал и его, превратив голову Скрипчука в подобие мумии египетского фараона, с проступающими на белых бинтах пятнами крови. — Пиить — простонал Скрипчук, и Степан осторожно поднес горлышко фляги к окровавленным губам старшины, следя, чтобы вода лилась тонкой струйкой, и раненый не захлебнулся.
Когда старшина напился, он успокоился и лежал неподвижно, тяжело дыша. Степан с трудом поднялся на занемевшие от сидения в неудобной позе ноги. Взглянул на свои руки и поморщился — и руки и рукава гимнастерки были покрыты темными пятнами засохшей крови.
Степан спустился в кювет и принялся отмывать руки и гимнастерку холодной водой, казавшейся почти черной из-за большого количества торфа. Отмыв, на сколько это было возможно, руки и одежду, Паничкин выбрался из кювета и подошел к старшине. Тот все также тяжело дышал, но вроде бы крови на губах стало меньше. Следовало что-то решать. Раненому нужна была нормальная медицинская помощь. Свои возможности Степан оценивал здраво — без врача и лекарств, старшине придется плохо. Как он вообще выжил после такого ранения? А ведь выжил, и ещё как-то смог двигаться и нашел Паничкина с танком. Откуда он, вообще, узнал, куда нужно идти? Да и пройти за ночь десяток километров в таком состоянии, как-то это не укладывалось в сознании лейтенанта. Но у старшины, ведь, не спросишь. Придется подождать, пока к Скрипчуку вернется сознание. А сейчас, нужно выбираться к людям и просить помощи. До трассы доехать — топлива в баках хватит. Остановить любую машину, и пускай старшину отвезут в больницу. А там, будь что будет. Главное — спасти раненого. Степан подобрал с земли вещмешок Скрипчука и повторил вслух — Нужно к людям! Должны помочь!
— Неет. Лейтенант, нельфся к людям… — неразборчивый шепот из-за спины заставил Паничкина рывком обернуться. — Семеныч! Что? Что ты говоришь?! Как это нельзя? Здесь война кончилась! Наши победили! Уже давно победили. Тебя в больницу надо везти…
— Бредит, похоже, Семеныч. А ведь, он что-то успел понять. Вон, про год — сразу спросил. Степан бросил вещмешок в открытый люк и вернулся к раненому. Остановился, задумавшись. На тренировках по первой помощи, их учили, как извлечь раненого танкиста из танка. Но, теперь, требовалось провести обратный процесс. Опять, же, как протиснуть Семеныча в отверстие люка? Не класть же его на решетку моторного отсека? Ладно, попробуем положить через водительский люк. Степан опустился рядом со старшиной на одно колено и закинул одну руку того, себе на шею. Медленно выпрямился. — Черт, тяжелый то какой! Осторожно, мелкими шагами, двинулся вдоль борта танка. Скрипчук, что-то мычал, из под бинтов, но шел. — Потерпи, Семеныч. Сейчас, сейчас…
Старшина, неожиданно, качнувшись, вцепился в надкрылок танка.
— Старшина, ты что? Отпусти руку! Старшина замотал головой. Замычал что-то. Сплюнул длинную розовую слюну.
— Стой, лейтенант. Слушшай меня внимательно. Нужно вернутсся насзад.
— Куда назад? Зачем? — Степан, в полной растерянности, попытался тянуть Скрипчука дальше. — Семеныч, в танк надо тебе залезать. Не дотащу я тебя далеко. Ехать надо. Скрипчук, не слушая, вырвался из рук лейтенанта. Уткнулся головой в борт танка. Тяжело дышал.
— Нужшно вернуться назад!
— Семеныч, ты бредишь. К доктору тебя надо. — Степан попытался ухватить старшину за комбинезон.
— Я не Скрипчук! — старшина съехал по борту танка вниз. Привалился к грязной резине катка. Глянул одним глазом, который был виден из под бинта, в лицо Паничкина.
— Понимаешшь лейтенант, я не Скрипчук. Не совсем, Скрипчук…
— Точно, бредит. — констатировал про себя Степан.
— Думаешшь брежу? — гримаса перекосила и без того страшное лицо старшины.
— Нет, поферь, мне. Мы сейчас там, гхде быть недолжны. Нужно вернуться назад.
— Откуда ты это знаешь? Кто ты такой? — недоверие и подозрительность мешались в голосе Паничкина.
— Мы попали сюда из-за меня. Этого недолшно было быть. Нушно все исправить назад.
— Что ты заладил, назад-назад. Кто ты и почему мы сюда попали? Я хочу знать!
Старшина глубоко вдохнул сырой воздух, поднял руку и попытался сфокусировать взгляд на ладони — Часы, где мои часы? Они у тебя? Дай их мне!
Паничкин откачнулся назад. Провел рукой по карману гимнастерки, нащупав металлический корпус часов. — Они у меня. Говори, а то не отдам. — Не надо отдавать. Вынь из кармана и держи на ладони. Степан посмотрел на человека, привалившегося к каткам танка и решил, что опасности в таком состоянии он представлять не может. Но все же сделал еще полшага назад. Достал часы из кармана и поднял их на раскрытой ладони. — Ну?! Долю секунды ничего не происходило, затем старшина поднял голову и…
Крышка часов распалась на маленькие сектора и втянулась внутрь корпуса. Лейтенант увидел неяркую вспышку, вслед зачем, над ладонью развернулась цветная картина, как бы заключенная внутри прозрачного шара. Ошарашенный Степан увидел, как бы сверху, как по лесной дороге движется танк, разбрызгивая жидкую грязь. За ним с трудом поспевала автоцистерна на трехосном грузовике. — Да это, же, мой танк и "тазик" Галимзянова. — промелькнуло в сознании лейтенанта. Башня танка качнула тонким стволом пушки, начиная разворот влево и придорожные кусты тут же осветились вспышками выстрелов. Сверху лейтенанту отчетливо были видны и фигурки немецких пехотинцев, залегших в траве с пулеметом и, даже, коробку вражеской бронемашины, замаскированной чуть дальше. Танк рванулся вперед, рывком развернулся на месте и, перевалив край дороги, обрушился вниз по склону, срезая стволы деревьев попадающихся на его пути. До крови закусив губу, Степан наблюдал, как лобовое стекло ЗиСа — топливозаправщика в одно мгновение покрылось белыми оспинами пулевых попаданий, как машина, накренившись заваливается в придорожный кювет, как распахивается дверца и из кабины бессильно повисает рука водителя. Облако пара из пробитого радиатора смазывает страшную картинку.
Изображение над часами мигнуло зеленой вспышкой и погасло. Крышка бесшумно вернулась на свое место, и вот, на ладони лейтенанта вновь лежат обычные часы в поцарапанном металлическом корпусе. Степан сглотнул слюну и поднял глаза на старшину.
— Значит Галимзянов погиб?
Старшина, прикрыл глаз. — Не знаю точно.
— Но, я видел на той картинке… Степану очень хотелось, чтобы старшина разубедил его, сказал, что Галимзянов мог выжить. Даже понимая, что в той ловушке шансы небронированной машины проскочить, были мизерно малыми.
— Эта картинка — построена моим блоком по показаниям датчиков и спрогнозирована на тот момент, когда датчики перестали давать сигнал. И с блоком что-то не так. Возможно, поврежден.
Степан не понял, что такое "блок" и какие "датчики" перестали давать сигнал. Его интересовало одно — неужели и Галимзянов мог остаться в живых? Ведь, как понял Паничкин, старшина сказал, что нарисованная картинка может быть и неправильной. И, тогда у водителя "тазика", тоже был шанс выжить. Эта надежда грела душу лейтенанта.
Но, сейчас, нужно было уточнить некоторые обстоятельства.
— А как мы попали сюда? Эти часы и есть твой "блок"? Это из-за них мы здесь?
— Часы только часть блока. Слушай, Степан, все объяснить, я тебе не смогу. Времени и сил не хватит. Меня послали сюда с заданием. Но послали, как бы тебе объяснить — внутрь Скрипчука. То есть, Скрипчук вроде как спит, а я управляю его телом. При этом, я знаю все, что знает Скрипчук. А вот с его умениями хуже — мое сознание мешает его телу работать в полную силу. Так же, внутрь вещей Скрипчука, внедрили части блока тайм-системы. Из-за того, что у меня не хватало навыков вождения танка, я открыл люк, чтобы лучше видеть. И был ранен. Этого не предполагалось при прогнозе… Старшина замолчал, только тяжело дышал.
— Эй, а дальше что? — Степан осторожно коснулся плеча раненого. — Дальше-то, что?
Старшина, (а как его теперь называть?), не ответил. — Эй, как тебя, дальше говори!
Было видно, что раненому откровенно хреново, но и Степану нужна была информация и он притушил в себе сочувствие. — Давай, не молчи!
Старшина снова заговорил, но теперь говорил короткими фразами:
— Спас-система. Нештатная сработка из-за повреждения мозга реципиента. Система биовосстановления задействована на максимум. Прогноз полного восстановления — 14 часов, при условии неподвижности реципиента. Энергии для поддержания активного функционирования недостаточно. Необходимо отключение сознания, как реципиента, так и матрицы.
Старшина закашлялся, но продолжил говорить.
— Чтобы отработать обратный прыжок, необходимо вернуться к месту тайм-прокола в течение суток с момента тайм-перехода. Обратный переход будет проведен автоматически. Иначе система зафиксируется в новом состоянии. При этом неизбежны флуктуации. Лейтенант, нужно вернуться назад. Нужно…
Тело старшины мягко опрокинулось набок. Неловко подвернутая рука уперлась в грязную резину катка.
…Снова подложив под голову старшине свою свернутую шинель, Степан сел рядом с лежащим. Откинулся назад, оперся затылком на каток, не обращая внимания на сырость. Закрыл глаза. Опять нужно было обмысливать положение. Обстановка, же, менялась со скоростью калейдоскопа. Любой расчет дальнейших действий, устаревал быстрее, чем Степан успевал в нём утвердиться. И принимать решение приходилось в ситуации крайне странной и запутанной, в Уставе РККА не описанной.
Если честно, навыка самостоятельной работы у Паничкина почти не было. Всегда находился кто-то старший и более опытный, кто мог взять ответственность на себя. Родители — дома, преподаватели — в училище, командиры — в армии. Даже в тех боях, в которых лейтенанту пришлось участвовать, инициативу проявлять не пришлось. Во всех четырех боях. Как-то так получалось, что танк Паничкина оказывался на прикрытии атакующих машин, где-нибудь на фланге. Сейчас, лейтенант понимал, что командир бригады видел его неопытность и берег, как и других молодых лейтенантов. А тогда, Степан злился на глупость командира, считал его старым перестраховщиком.
Но, когда Степану доверили настоящее дело — то, он не справился. Рейс за горючим, казавшийся таким простым делом, лейтенант полностью провалил. Погиб или пропал Галимзянов. Топливо не доставлено — и бригада тоже погибнет. Или, уже погибла? А как считать старшину Скрипчука? Степан почувствовал, что окончательно запутался в своих рассуждениях. Открыл глаза и посмотрел на лежащего рядом человека. Можно ли ему верить? Из того, что он рассказал, Степан понял не больше половины. "Тайм-прокол", "реципиент", "биовосстановление" — что означают эти слова? Общий смысл был, приблизительно, понятен. "Старшина" считал, что сюда они попали из-за него, и предлагал, по-видимому, возвращение назад, в 41-й год. Но сколько правды было в его словах? Кто послал его и что за задание он упоминал? Враг или друг? Хотя, даже если — враг, такого врага стоит уважать. С таким ранением, продолжать двигаться и найти танк — это серьезно.
От места, где танк "провалился" в это время, до его теперешнего положения — не меньше десятка километров, если по прямой. Но, ведь, на пути будет река… Степан другими глазами посмотрел на промокший комбинезон раненого. Да уж.
А как же "старшина" нашел танк? Наверно, это его "блок", каким-то образом "видел" танк и привел его к машине. Не зря, наверное, он и держал часы в руках, когда шел по дороге. Наверное, там что-то вроде компаса. Хитрый приборчик. Так, что же верить — или нет? Порасспросить бы, поподробнее — да никак. Вон лежит, дышит тяжело — не притворяется, вроде.
А может плюнуть на все? Сдать "старшину" в больницу, рассказать все чекистам, ну или как они теперь тут называются? Глядишь, поверят. Буду спокойно жить, войны, то, уже нет.
Спокойно? Зная, как погибла бригада? Что сгорела деревня и, возможно, погибли родители и сестра… Нет, спокойно — не получится. Нужно что-то решать. И решать сейчас.
А если поверить "старшине"? Если, и в правду, можно вернуться? Возвратиться на войну? Зная, что воевать еще три с лишним года. И, можно, и не дожить до победы?
Но, если, удастся вернуться — можно будет как-то спасти бригаду? Как? Не знаю, но — все равно, что-то нужно сделать. Иначе нельзя. Иначе, всю оставшуюся жизнь будешь знать, что у тебя был шанс спасти своих друзей — но ты струсил.
Степан понял, что он использует свой шанс…
Вот, только, где бы бензина взять?
Осенние сумерки медленно опускались на землю. Низкие тучи делали их еще темнее. Одиночные машины пролетали по шоссе, освещая светом фар придорожные кусты. Тягачи с полуприцепами, легковые авто и редкие автобусы, бортовые грузовики — проскакивали мимо крутого съезда на грунтовую дорогу и с гулом уносились вдаль. Вот и очередной красный огонь задних габаритных сигналов скрылся за поворотом…
Степан оглянулся назад: старшина лежал на полу танка, на подстеленной шинели. Его можно было бы принять за мертвеца, в тусклом свете лампы освещения боевого отделения, если бы не мерно подымающаяся и опускающаяся грудь. Лейтенант повернулся вперед — дорога была по-прежнему пуста.
— Первая передача, вперед! — гул работающего двигателя разогнал тишину леса. Посторонний наблюдатель, каким-то образом оказавшийся в лесу, в столь неприятную для прогулок погоду, мог бы увидеть, как большая куча веток неожиданно пришла в движение и поползла к дороге, рассыпаясь на глазах. Что-то прямоугольное, ящикообразное, вылезло из леса, разбрасывая вокруг себя охапки ветвей. Вздыбилось на подъеме, преодолевая выезд на шоссе, развернулось вправо и, разбрасывая ошметки грязи с многочисленных колес, начало разгон по щербатому асфальту.
Снова полотно дороги уносится под лобовой лист боевой машины. Снова, как и прошлой ночью, водитель напряженно всматривается в осенний сумрак, подсвеченный лучом единственной фары. Вот только, вчера, лейтенанту казалось, что эта дорога каждую минуту могла осветиться вспышками выстрелов немецкой засады, а в придорожных кустах мерещились вражеские танки и фигуры в чужих касках.
А теперь, Степан знал, что войны нет. Но легче от этого не стало. Дорога 1941 года была опасной, но своей, хорошо знакомой. Дорога, же, 2014-го, была мирной, однако — чужой. И это настораживало больше всего. Здесь, уже нельзя ответить на угрозу выстрелом башенного орудия. Да и что считать угрозой теперь? Ведь даже, если и попытаются остановить — не стрелять, же, в своих?
Все время, оставшееся до наступления сумерек, Паничкин провел с топором в руках. После того, как ему, наконец, удалось затащить Скрипчука в танк, он вдруг понял — что доехать обратно, до места "провала", незамеченным — практически невозможно. Если в прошлый раз ему повезло — предутренние часы, полумрак, дождь и редкое движение машин по дороге — то надеяться на второе такое чудо явно не стоило. "Бетушка" будет видна среди здешних машин, как таракан во щах. А это чревато неудобными вопросами.
Поэтому, при помощи топора, проволоки и какой-то матери, Степан соорудил поверх танка, прямоугольный деревянный каркас, скрывший не только башню с развернутым назад стволом пушки, но и все моторно-трансмиссионное отделение. После того как каркас был обтянут штатным танковым брезентом, машина приобрела, для стороннего наблюдателя, отдаленное сходство с тентованным грузовиком. При условии, конечно, что наблюдатель был пьяным, близоруким и смотрел в другую сторону.
Пока это срабатывало. Уже пару раз Степан разминулся со встречными машинами, один раз его обогнали, но остановить не пытались. И это давало надежду. Правда, была еще одна нерешенная проблема.
Наверное, Паничкину полагалось испытывать гордость за свой выбор возвращения на войну. Но он испытывал гораздо более приземленные ощущения. Лейтенанту очень хотелось есть. Пара сухарей, найденных в вещмешке старшины, лишь слегка заполнила сосущую пустоту в желудке. Однако, сильнее голода, Паничкина давило понимание, того, что бензонасос дохлебывает последние литры топлива из баков.
Степан уже пересек мост через реку. Миновал, и, как он теперь понял, автомобильную заправку. Никто не поднял тревогу, когда БТ, максимально прижавшись к правой обочине, проскочил мимо ярко освещенного навеса. Когда огни заправки скрылись за поворотом, Паничкин облегченно выдохнул — у него было предчувствие, что здесь его будут ждать, из-за проделанного им утром маневра. Но, видимо никто не узнал в затянутой брезентом коробке, странную машину, наделавшую ранее столько переполоху.
— А, может, надо было просто заехать на заправку и попросить бензина? Ага, щаз — держи карман шире. Судя по словам того парня на поле, деньги здесь еще не отменили, видать, коммунизм пока не наступил. Зато, наверняка спросят: "Кто таков, откуда? Документики предъявите ваши…". Нет, уж. Надо экономить свой бензин до последнего. Да, и, вообще — может у них такой бензин, что БТ не подойдет. Или, и не бензин вовсе. Ага, спиртом машины заправляют.
Представив такую картину, Степан растянул в улыбке обветренные губы. Руки и ноги лейтенанта, тем временем, продолжали автоматически выполнять привычную работу: выдерживая наиболее экономичный режим работы двигателя.
Другое дело, что изначальной стихией мотора "бетушки", было не волочение броневой коробки по непролазной грязи, а полет крылатой машины в чистом небе. Двигатель "Либерти" был разработан для самолетов, и "аппетит" имел, тоже, авиационный.
— Вот, если бы, можно было перелететь напрямую, через лес и поле, к месту где я с танком появился…
И тут, Паничкина кольнула такая мысль, что хотелось дать себе самому подзатыльник за тупость: зачем сворачивать на грейдер, пробираться по сырому полю и жечь бензин, пытаясь влезть в гору? Ведь дорога, по которой он едет — это и есть бывший большак. И если проехать чуть дальше, она приведет его к тому месту, где был бой с немцами. При движении по асфальту расход топлива гораздо меньше, а значит, бензина должно хватить.
… Танк движется на малой скорости вдоль обочины асфальтированной дороги. Можно сказать, тихо крадется — если так можно говорить про здоровенную железяку с двенадцатицилиндровым двигателем и дырявым глушителем. Водитель высунулся из своего люка, чуть ли не по пояс. Но рассмотреть что-то, в окружающем дорогу лесу, задача не из легких.
Степану думалось, что место стычки с немецким дозором найти будет просто: слева — пригорок, справа — откос Зайцевой горы, немного не доезжая до поворота на грунтовую дорогу. Все оказалось гораздо сложнее. Мало того, что при свете тусклой фары, разглядеть что-то вообще сложно, так еще и местность за 73 года сильно изменилась. Вместо леса, который видел Паничкин несколько часов назад по своему времени, появилось заросшее кустами придорожное поле. А лес, теперь, начинался только на склоне горы. И хорошо, еще, что кончился дождь, и капли воды не летят в лицо.
— Нужно остановиться и пройти вперед пешком. Так надежнее. Да и горючку зря жечь не стоит. Хоть и хватило её до места, но кто знает — что будет дальше?
Лейтенант качнул рулем вправо, выводя "бетушку" на обочину. Захрустел гравий под катками.
— Нет, не здесь. Еще восемьдесят метров вперед. — от неожиданности Степан вздрогнул, но справился с собой и попытался обернуться назад, только вновь выведя танк на дорогу.
— Старшина?! Очнулся?
— Почти. — данный ответ отдавал явной двусмысленностью, но Паничкин не стал развивать эту тему. В полумраке боевого отделения он смог разглядеть только белеющие бинты на голове Скрипчука. Тем временем последовала новая команда:
— Остановись здесь. Глуши мотор.
Повинуясь приказу, Степан выключил зажигание. Стало тихо. Паничкин потянулся чтобы включить лампу освещения боевого отделения, но голос из полутьмы, теперь уже четкий и ясный, остановил его:
— Свет нам не понадобится. Слушай меня. Осталось несколько минут до переброски. Я не знаю, что ты успел увидеть или узнать — но если ты попытаешься рассказать об этом — как минимум тебе не поверят. Я уважаю твой выбор — но лучше тебе никому ничего не говорить. После прыжка во времени ты окажешься на этом же самом месте, но, приблизительно через полчаса, после того, как мы перепрыгнули в будущее. Так что, увидеть себя самого, тебе не удастся. Кроме того, исчезну я.
— То есть, как? — возмутился Степан. — А как же Скрипчук? Он, то, куда денется?
— Скрипчук останется. И будет помнить только то, что было до ранения. Кстати, насчет ранения — не беспокойся. Жить он будет. Биоблок его спас. Но лечиться ему еще придется. И вот еще, что…
Голос замолк в явной неуверенности.
— Степан, поверь мне, я не имею права вмешиваться в вашу историю. Но пусть это будет небольшим подарком для тебя и Скрипчука. Не нужно ездить в Ивантеево. Горючего, там, нет. По имеющимся данным, его вывезли в тот же день, когда тебя, Скрипчука и Галимзянова отправили на склады. Возможно, даже, топливо собирались отправить в вашу бригаду. Но, куда оно делось потом — неизвестно. Вот так. Выбирайся сам, спасай старшину — через день этот район займут немцы.
— Нет, я должен доставить топливо в бригаду — попытался возразить Степан…
— Все. Время!
Когда Степан смог, наконец, открыть глаза, в открытом люке виднелось серое вечернее небо. И лился мелкий холодный дождь. Дождь осени 1941 года.
— Неужели, удалось вернуться? Ведь, "там", была почти ночь, а здесь — еще светло. Лейтенант щелкнул взводимым курком револьвера, откинул нижнюю створку водительского люка и выбрался наружу. Спрыгнул с брони на гравий большака.
— И, асфальт — исчез.
Большак стал таким, каким его помнил Паничкин. Таким, каким и должен был быть в 1941 году.
Степан настороженно поводил стволом "Нагана" по окружающему лесу. Никаких следов немецкого присутствия не видно.
— Ага — горько усмехнулся про себя Паничкин — вот и тогда, тоже не было видно. Пока стрелять не начали.
Степан начал обходить танк вокруг, так как из-за установленного маскировочного каркаса не было видно, что происходит сзади машины. На всякий случай он не отходил далеко от машины, готовый в любое мгновение метнуться назад, под прикрытие брони. Револьвер, по-прежнему, был наизготовку. Дождевая влага осаживалась мелкими каплями на промасленной стали оружия. Еще несколько шагов, и…
Забыв о возможной опасности, лейтенант бросился к завалившемуся в кювет ЗиСу. Топливозаправщик стоял, врывшись в грунт дисками простреленных колес. Лобовое стекло было испятнано пулевыми пробоинами, в точности как на той картинке, что показывал Степану "старшина", несколько часов назад. Или 73 года вперед.
Обежал машину, рванул приоткрытую правую дверцу, и на руки лейтенанту начало вываливаться тело погибшего водителя. То, в чем так не хотел признаваться себе Степан, действительно произошло. Паничкин, с трудом, вытащил тяжелое тело из кабины. Положил на сырую траву. Рваная гимнастерка, в кровяных разводах, тут же начала темнеть, пропитываясь дождевой влагой. Вода скапливалась и в глазницах убитого, и создавалось впечатление, что Галимзянов плачет.
— Смотри, лейтенант, не отворачивайся. — сам себе сказал Паничкин — Это твоя ошибка, и твоя вина. И эта кровь, теперь всегда будет на твоей совести.
Степан стянул с головы танкошлем. Осторожно, будто опасаясь потревожить погибшего, извлек из нагрудного кармана гимнастерки тоненькую пачку документов, в целлулоидной корочке. Тут же обнаружился и граненый пенальчик смертного медальона. По инструкции, полагалось забрать один, из двух, бланков записки, оставив второй в капсуле. Но извлеченные полоски бумаги не несли никаких надписей, кроме типографского текста.
— Не заполнил. Боялся, что убьют. И, все равно, погиб.
Лейтенант поднялся на ноги. И двинулся к машине, за лопатой. Погибшего бойца следовало по-человечески похоронить.
Через полчаса, на месте ямки в лесу, недалеко от дороги, вырос небольшой холмик рыжеватой глины. Надпись, сделанная химическим карандашом по затеси на сосне, гласила: "Сержант Рафа Галимзянов 1919–1941". Ниже надписи, на коре была укреплена звездочка с солдатской пилотки. Степан постоял возле свежей могилы несколько мгновений, молча. Затем нахлобучил на голову сырой танкошлем.
— Прощай, сержант.
И, зашагал к дороге.
Осмотр топливозаправщика показал, что машина восстановлению не подлежит. Исковерканный пулями радиатор и дырявый капот двигателя, говорили об этом яснее-ясного. Скорее всего, был поврежден и блок двигателя. В кабине машины нашелся карабин водителя с простреленным прикладом, подсумки с патронами, шинель и вещмешок водителя с половиной буханки хлеба и луковицей (спасибо, Рафа).
В баке ЗиСа, еще оставалось на удивление много бензина (спасибо тебе, еще раз, сержант). При помощи мятого ведра, бензин был перелит в баки БТ. Конечно, в смеси с остатками "бетешного" бензина, там образовался жуткий коктейль, но выбора не было. Танк снова мог двигаться. Плохо и недалеко. А о сбережении моторесурса, думать было уже поздно.
Степан закрепил на надгусеничной полке свернутый брезент, снятый с разобранного маскировочного каркаса. Забросил в открытый люк танка шинель и вещмешок сержанта Галимзянова. Включив освещение боевого отделения, уложил поудобнее старшину Скрипчука. Тот, так и не приходил в сознание, с момента прыжка во времени. В крепко сжатом кулаке, старшина, все еще, сжимал карманные часы в металлическом корпусе.
— Что дальше? Возвращаться в бригаду? Сказать, что Галимзянов погиб, а топлива в Ивантееве нет? А откуда, я могу знать, что топливо из Ивантеево вывезли? На "старшину" сослаться не получится. Правду он говорил, не поверят мне. Просто расстреляют за невыполнение приказа. Спасаться самому, вместе со Скрипчуком, как и советовал "старшина"? И потом бригаду немцы добьют. Опять "танковый лес" будет. А вывезенное топливо, где-нибудь впустую пропадет.
Топливо… Вывезли сегодня… Неужели?!
Лейтенант судорожно закрутил привод поворота башни, разворачивая ее в боевое положение. Схватил из боеукладки снаряд и дослал его в ствол. Лязгнул клиновой затвор, запирая снаряд в казеннике.
— Спасаться, говоришь?! Да вот, хрен тебе во всю морду, "старшина"!
Если бы, летящий по большаку танк, смог увидеть его американский конструктор — Уолтер Кристи, то он, наверняка, порадовался бы за запас прочности, заложенный им в конструкцию подвески. Ибо, сейчас, этот запас использовался на все сто процентов. Иногда, казалось, что машина отталкивается от земли всеми опорными катками, стремясь еще хоть немного увеличить свою скорость. Весь клиновидный корпус БТ с тонким жалом пушки, был устремлен вперед — только чтобы успеть.
— Ус-петь, ус-петь, ус-петь — это слово слышалось лейтенанту в грохоте катков.
— Только бы успеть — шептал Паничкин, вдавливая педаль акселератора в броневой пол. Ему чудилось, что это усилие проходит через бешено вращающийся коленчатый вал двигателя, стальные диски фрикционов, шестерни бортовых гитар — прямо на ведущие катки, помогая им толкать танк. Холодный воздух врывался в открытый водительский люк, не остужая потное лицо водителя, но помогая этому сумасшедшему гонщику, поток шел дальше — на лопасти бешено вращающегося вентилятора. И разогнанный еще больше, обрушивался на раскаленный радиатор, отнимая у него избыточное тепло.
— Если бы, знать раньше… Ведь все было бы гораздо проще… Почему об этом не знал командир? Видно, не доехал до нашей бригады связной — мысли медленно проворачивались в голове лейтенанта, в той ее части, что не была занята управлением "бетушкой".
— Теперь, то, ясно — слова того парня, из 2014 года, о сгоревшей колонне груженной бочками, на просеке, и слова "старшины" о вывезенном из Ивантеево в неизвестном направлении горючем — это части одной истории. Единственная дорога в том лесу — от Ивантеева, через брод. Если бы колонна шла с другой стороны, она не могла разминуться с нашей бригадой. А раз, этого не произошло — значит, колонна шла из Ивантеево. Значит, командование помнило про нас, и послало нам горючку. Если бы мы только знали это.
— Но, сейчас главное не это. Если я не успею встретить колонну, она будет расстреляна той немецкой передовой группой, так же, как был уничтожен "тазик" Галимзянова. Нужно успеть…
…Лейтенант не успел выпрыгнуть из вспыхнувшей машины. И теперь ЗиС пачкал небо черным дымом, застыв на обочине большака. Красноармеец Толя Панкратов наблюдал пламя, охватившее машину командира, лежа на брюхе под своей полуторкой. А еще, в просвет из-под машины было видно стоящий поперек дороги немецкий броневик, мотоциклы с колясками, и пулеметами в них. И солдат, в чужих мышастых шинелях, что по-хозяйски расхаживали вдоль колонны советских автомобилей, вразброс застывших по краю дороги. Сухо щелкнул одиночный выстрел, затем другой. Фигурки в серой форме деловито перемещались от машины к машине, время от времени стреляя во что-то невидимое Анатолию. Точнее, Панкратов представлял, куда стреляют немцы — но отчаянно гнал от себя такие мысли.
Надо бы что-то делать, попытаться убежать — однако странная слабость сковала тело бойца. Даже выскакивая из кабины полуторки, слыша звон стекла разбиваемого пулями, сил только и хватило закатиться под машину. Хотя нужно было, схватив карабин, залечь в кювете и стрелять по противнику. Наверное, поведение бойца объяснялось тем, что это был его первый бой. И, возможно, что и последний тоже…
Хруст гравия под ногами, заставил его повернуть голову в сторону приближающегося звука: возле машины остановились ноги, обутые в чужие сапоги с короткими голенищами.
— Эй, Иван! Ком хир, бистро-бистро! — ноги нетерпеливо перетоптывались на месте, их хозяин был явно недоволен медлительностью глупого русского. Немец сказал что-то еще, но его слова были заглушены рычанием двигателя броневика, который стал разворачиваться на дороге. На смену словам пришли действия, и Панкратов увидел ствол винтовки, просовывающийся под машину. С ужасающей ясностью, Анатолий понял, что сейчас его будут убивать…
Что-то большое и тяжелое пролетело мимо полуторки, качнув машину на рессорах воздушной волной. Влетела под машину чужая винтовка, проскрежетав железом по гравию. Ее хозяин исчез с ловкостью привидения. Вот только что был немец возле машины — и вот его уже нет. Только винтовка с оборванным ремнем осталась, как память. Можно взять ее в руки, погладить поцарапанное ложе — никто возражать не будет. Только не до винтовки красноармейцу Панкратову. Он видит, как немецкий броневик задирает в воздух колеса, поддетый скосом лобовой брони невесть откуда взявшегося танка со звездой на башне, и обрушивается днищем вверх, попутно придавив оказавшийся не в том месте и не в то время, мотоцикл. Большие колеса, обутые в широкую рубчатую резину, беспомощно вращаются в воздухе, делая машину похожей на перевернутого на спину жука.
Наверное, если бы немецкий дозор не расслабился так сильно, легко остановив и расстреляв советскую колонну, то солдаты вермахта все равно бы справились с одиночным русским танком. Пулеметными очередями по смотровым щелям, гранатами по мотору — большевистская машина была бы уничтожена. Но, потеряв в первые секунды боя и бронемашину и командира дозора, который был внутри броневика, немецкие солдаты брызнули в разные стороны, как тараканы из-под тапка, даже и не помышляя об отпоре. Один из оставшихся на дороге мотоциклов, с ревом мотора вломился в кусты и заглох там. Другой, развернувшись так, что колесо коляски поднялось в воздух, рванулся по дороге назад. Выстрел из танковой пушки только добавил ему прыти.
На дороге наступила тишина, нарушаемая только треском пламени на останках догорающего грузовика. Лязгнул, открывшись, башенный люк танка. Фигура, одетая в шинель и танкошлем, выбралась из танка и спрыгнула на землю. Осмотревшись по сторонам, человек с оружием в руке, направился прямо к грузовику Панкратова. Снова красноармеец видит в просвет, ноги в сапогах. Только теперь эти сапоги советского образца, сильно растоптанные и, по самые голенища, перепачканные в рыжей глине.
Слышен громкий голос:
— Эй, боец! Слышишь меня?! Вылезай!
И, уже гораздо тише:
— Война только начинается. Нам еще долго воевать…
Под потолком штабной палатки мигает тусклая лампочка. За брезентовой стенкой гудит генератор. Командир поискового отряда заполняет бланк ежедневного отчета: " в течение дня..09.2014, отрядом обследовался район "танкового" леса. Обнаружено: опорный каток танка типа БТ-2…". Пишущий подымает голову и смотрит на сидящего напротив:
— Точно, БТ-2?
— Без вариантов — спицованные катки ставились только на "двойки". Хотя, и "пятерка", в ходе ремонта могла получить.
— А больше ничего там не нашли?
— Интересного — вроде нет. В основном находки по 1943 году. Да еще запчасти от сельхозтехники.
Командир чешет затылок ручкой:
— Истинно глаголет народ — "что рассказывают местные — дели на десять". Ладно, где были потом?
Поисковик встает с лавки, идет в угол палатки, и возвращается с большим белым мешком.
— Вот, гляди!
Из мешка появляются пара гусеничных траков — ведущий и ведомый.
— Заехали на Зайцеву гору. Смотрим, колеи по полю, от какой-то машины. Зашли в лес — а там гусеница "БТешная" разбросана. Нашел кто-то, а увезти, видимо, не смог. Тоже, "двойка" или "пятерка".
— Ну, ни фига себе! Да у нее сохран такой, как будто вчера с танка сняли…
КОНЕЦ