Большинству современных русскоязычных читателей духовное учение, именуемое нагуализмом, знакомо в том виде, в каком оно изложено К. Кастанедой, — как магическая практика некоторых Центральноамериканских шаманов, считающих себя наследниками толтеков. Далеко не все американисты-антропологи согласны признать кастанедовскую версию нагуализма истинной. Ряд ученых придерживается мнения, что «сказание» К. Кастанеды — по крайней мере, отчасти, — является художественным вымыслом или преувеличением.

В академической американистике под словом нагуализм подразумевают совокупность некоторых оригинальных верований народа (племен) нагуа (nahuatl). Их чаще всего объединяют общая нагуаская терминология и соответствующие аспекты древней мифологии нагуа, которые обычно представляют собой единое целое, но порой варьируются — в зависимости от языка (диалекта) конкретного племени и территории его проживания.

До прихода испанских завоевателей индейцы Месоамерики не успели создать единую империю. Разногласия между племенными союзами породили множество культов и помешали индейцам окончательно оформить собственный «духовный путь», организованный как целостная философско-мистическая школа. Секретные организации, о которых не раз упоминает Д.Г. Бринтон, вероятно, и вправду возникали на почве нагуализма как побочный продукт национально-освободительной борьбы. К несчастью, и в этом деле они не смогли объединить индейские племена, чтобы дать достойный отпор испанскому вторжению.

Таким образом, мы имеем как бы два предмета для антропологического исследования:

(а) нагуализм У Дэниела Г. Бринтона. Это разнородный и противоречивый материал. Мы склонны полагать его обрывками великого знания, которым задолго до Конкисты владели месоамериканские шаманы и мыслители. Оно было значительно искажено простыми жителями индейских деревень, далекими от круга посвященных. Тем более, в искажении обрывочных сведений о нагуализме активное участие принимали невежественные шпионы католической церкви и христианские миссионеры. Мы еще скажем об этом подробнее;

(б) нагуализм как «наука осознания» — описан К. Кастанедой и продолжателями этой линии. Эта дисциплина опирается на некую совокупность психотехнических методов и приемов, и в то же время является экзистенциальной философией, имеющей много общего с такими школами духовного развития, как йога, буддизм, даосизм и др.

Современные нагуалисты, ведущие свою линию от К. Кастанеды и его книг, часто игнорируют наивные суеверия «антропологического» нагуализма, о которых пишут исследователи индейской культуры, — и совершенно напрасно. В добросовестных антропологических отчетах можно найти множество косвенных, а временами и прямых (как, например, в этой работе) связей между простонародными суевериями индейцев и той мощной философско — психологической системой самотрансформации, которую вложил в уста Дона Хуана К. Кастанеда.

Скажем несколько слов об авторе публикуемой работы.

Дэниел Гаррисон Бринтон родился в Пенсильвании, получил прекрасное образование в Йельском университете, после чего прошел курс обучения в медицинском колледже Джефферсона и продолжил учиться в Европе (Париж и Гейдельберг). Медицинские знания пригодились ему во время гражданской войны в Америке — он служил главным хирургом военного госпиталя в Иллинойсе. Позже, в 1870-х гг., его научные интересы сосредоточились в области этнологии, археологии и лингвистики. В 1884 г. Д. Бринтон стал профессором этнологии и археологии в Академии естественных наук в Филадельфии, а в 1886 г. — профессором лингвистики и археологии университета Пенсильвании. Был членом множества научных обществ, как в Штатах, так и в Европе, — в частности, Американского общества по изучению фольклора и Американской ассоциации научного развития. Написал большое количество книг, брошюр и статей для научных журналов, посвященных мифологии американских индейцев, религиоведению, исследованию первобытных цивилизаций: «Мифы Нового Света», «Очерки американиста», «Религия первобытных народов» и др. Кроме того, редактировал и издавал 8-томную серию под названием «Литература американских аборигенов»

Данный антропологический доклад был составлен профессором Бринтоном в конце девятнадцатого века. Тем не менее, на наш взгляд, он и сегодня вызывает интерес.

Коротко рассмотрим достоинства и недостатки данной работы.

Изучая простонародные суеверия индейцев, связанные с нагуализмом, Бринтон в своей работе опирается на свидетельства христианских миссионеров, конкистадоров и путешественников. От этого обстоятельства и зависят качество и достоверность анализируемой информации. Мы должны иметь в виду следующее: (а) подлинный нагуализм был и. видимо, остается священным знанием индейцев: его скрывают от чужеземцев и, более того, от своих же соплеменников, не принадлежащих к избранному кругу учеников или адептов; (б) как справедливо отмечает Бринтон, нагуалистов американского континента (как и большинство простых индейцев) объединяет ненависть к европейским завоевателям, отнявшим у них землю, веру, государство и культуру.

В подобной ситуации маловероятно, что носители нагуалистской традиции были откровенны с испанцами, когда те усердно пытались разузнать, в чем состоит сущность учения подлинного нагуализма. Это обстоятельство — так сказать, объективного характера.

Также надо иметь в виду, что миссионеры, путешественники и исследователи на протяжении всех веков неминуемо встречались с затруднениями субъективного характера, каких всегда бывает множество при столкновении совершенно разных культур. Важнейшими из этих затруднений, видимо, следует считать языковой барьер и ошибочные интерпретации наблюдаемых феноменов, прежде всего, культурных, социальных, религиозных и мистических.

Таким образом, при изучении доклада Бринтона следует иметь в виду, что он пользуется источниками, которые содержат различные типы искажений.

Самые распространенные — христианские суеверия по поводу язычников и сатанистов. Их миссионеры приписывали всем языческим культам, с которыми сталкивались на территории американского континента. Мы встречаем это уже в текстах святого отца Саагуна, который для своего времени был достаточно добросовестным исследователем американского язычества. Так, автор приводит следующую цитату:

Как видим, Саагун здесь противоречит сам себе, представляя смесь истинного положения дел и предрассудков. С одной стороны, он полагает нагуалистов вампирами. С другой, тут же отмечает, что свои умения индейские маги применяют исключительно во благо людям.

Как известно, католическая церковь вообще приписывала всем без исключения языческим культам и сектам еретиков одни и те же пороки — каннибализм, вампиризм, разнузданную похоть, сексуальные извращения и др. Подтверждение этому находим в отрывке из книги отца Николаса де Леона, также цитируемой Бринтоном:

Обратите внимание на распространенный в Европе предрассудок: якобы всякий продавший душу дьяволу обретает способность повелевать некоторыми животными — змеями, насекомыми и т. д.

Бринтон также утверждает, что «…сборища обнаженных нагуалистов происходили на удаленных полянах при свете звезд или под покровом тьмы пещер, где они предавались животному сладострастию, танцуя перед статуями древних богов».

Действительно, поклонение репродуктивным силам природы — явление универсальное и вполне могло иметь место. Но, повторяем, христианские деятели включали это в список языческих грехов, — и подобные сообщения могли оказаться и очередным домыслом.

Наиболее полное отождествление языческих ритуалов с сатанизмом, куда непременно входит пресловутый «договор с дьяволом», можно найти в работах католического духовенства. Неистовый епископ-доминиканец Нуньес де ла Вега в труде, на который также ссылается Бринтон, следующим образом описывает ритуал встречи с нагуалем:

Упоминаемый епископом Чьяпаса договор с нагуалем ничем не отличается от известного в Старом Свете договора с дьяволом. Трудно поверить, что при том различии культур, какое имело место между Старым Светом и цивилизацией Месоамерики, могло случиться столь удивительное совпадение.

Любопытно отметить, что наблюдалось и обратное влияние: индейцы начали придавать магический смысл христианским обрядам и текстам, даже используют их в своих магических целях. В связи с этим Бринтон пишет следующее:

Да и сам доктор Бринтон, вопреки научной объективности, не мог не стать жертвой предрассудков. Нетрудно заметить, как тщательно он цитирует тех авторов и исследователей, которые считали нагуализм разновидностью сатанизма. Если он говорит, что в нагуализме число 9 считалось «священным», то тут же приводит весьма забавное «пояснение» де ла Серны: «Дьявол самолично вычислил для них (нагуалистов) преимущества этой цифры!»

Поскольку представление европейцев о сущности нагуализма было весьма туманным, широко распространенной ошибкой в данном случае было неправомерное смещение акцентов: отнюдь не самые главные элементы культа воспринимались как основополагающие. Более всего это касается такого непривычного для европейцев обряда, как ритуальное использование психоактивных растений.

В докладе Бринтона упоминаются растения пейотль и ололиукви, а также таинственные «наркотические желтые грибы» (судя по исследованиям современных этноботаников, относящиеся к роду Psilocybe). Разумеется, сегодня странно читать, что при изготовлении пейотля используются некие «белые клубневидные корни». Еще удивительнее читать о способе его приготовления, записанном в 1784 г.:

Однако, несмотря на неточность сведений, которыми располагали европейцы относительно этих растительных препаратов вплоть до середины 20 века, очевидно, что ритуалы с использованием пейотля и ололиукви производили на них сильное впечатление и воспринимались как едва ли не главное содержание загадочного индейского культа.

Комментаторы очень много писали, помимо того, о превращениях в животных. Это представлялось также одной из важнейших частей нагуалистской веры. На наш взгляд, и использование священных растений, и идея о превращении в животное не являются собственно элементами нагуализма, а относятся ко всей совокупности индейских верований и культов, существовавших в Центральной Америке к моменту прихода европейцев.

В связи с вышесказанным необходимо обратить особое внимание на сложность ситуации, в которой оказались даже добросовестные европейские исследователи, столкнувшись с таким смешением. Эпицентр древне-индейской цивилизации — Месоамерика и значительная часть Южной Америки — был крайне сложно организованным культурным пространством, где сосуществовали сотни индейских религий, культов и верований. Поскольку все они часто были связаны общей мифологией, родственностью языков и, соответственно, терминов, антропологу было невероятно трудно разобраться в ситуации. В данном случае мы полагаем, что значительная часть искажений и неточностей при описании нагуализма вызвана как раз смешением собственно нагуалистской магии и церемониальной практики родственных ему религий.

Так, в работе Бринтона много внимания уделено индейской астрологии, построенной на священных календарях ацтеков, майя и др., и даже индейской нумерологии (см. его рассуждения о священных числах 3,7 и 9). Действительно, во все времена индейцы Центральной Америки, как племена майянской группы, так и племена нагуа, придавали особое значение своей календарной системе и предсказаниям, построенным на ее основе. Неудивительно, что повсюду в Месоамерике, где сохранились фрагменты автохтонной религии индейской цивилизации, антропологи обнаруживают основанные на этом религиозные обряды и гадания.

То же можно сказать о предполагаемом у нагуалистов «культе пещер». Д. Бринтон специально отмечает это наблюдение:

Вероятнее всего, речь идет о варианте майянского культа Вотана. Вряд ли поклонение богу пещеры, в каком бы виде мы ни находили его в Месоамерике, имеет прямое отношение к нагуализму. Это древняя и самостоятельная религия. Судя по всему, элементом именно этой религии было поклонение пещерным идолам, божеству Икап-Ахау и мумифицированным телам древних вождей.

Приведенный Бринтоном список символических выражений также вряд ли относится собственно к нагуализму. Этот язык образов восходит к универсальной мифологии народов Месоамерики.

Из наблюдений миссионеров и целого ряда антропологических источников легко сделать вывод, с которым мало кто поспорит: за все столетия европейской оккупации индейцы так и не приняли христианство. Церковные чины потратили немало сил, чтобы донести свои проповеди до ума и сердца представителей иной культуры. Индейцев насильственно крестили, их выслеживала инквизиция, их сгоняли в храмы и там втолковывали основные заповеди учения Христа. (Следовало бы заметить, что во все времена своей бурной истории европейцы поступали подобным образом. Какие бы территории они ни колонизировали, они пытались внушить местным жителям не только свою веру, но и свои ценности, свой образ жизни, свои представления о мире).

После многочисленных войн и восстаний индейцы смирились. Они быстро запомнили имена главных персонажей христианского сказания, повторяющиеся обороты из речей священников, но не отказались от собственных учений, от «веры предков». Сначала они маскировались, постоянно повторяя имена христианских святых и обращаясь к Святой Троице, но через одно-два столетия в голове простого индейца образовалась специфическая путаница. Причем эта путаница на самом деле почти не имела никакого отношения к настоящему христианству. На это указывает наш автор, да и многие американисты 20 века. Индейцы просто расширили свой и без того богатый пандемониум.

В докладе Бринтона приведена молитва а-ки прорицателя киче — выразительный пример того, как американские индейцы ассимилировали христианство, сохраняя при этом дух собственной веры. Здесь можно найти обращение к Богородице (Матери Святой Марии), к святому архангелу Михаилу и к множеству христианских святых: Себастьяну. Николаю, Бонавенгуре, Андрею, Варфоломею, Петру и Павлу и т. д. Даже ее заключительная фраза — это искаженная концовка христианской молитвы или литургической службы:

При этом возникает невольное впечатление, что а-ки не понимает смысла христианских формул либо понимает их по-своему. С другой стороны, а-ки не может отказаться от упоминания собственных богов и «святых душ» — покойных жрецов местного культа. Привлекает внимание фраза:

Нагуализм, таким образом, скрывается под толщей искажений, состоящей из двух слоев: (1) месоамериканская мифология и комплекс религиозных идей, образующих показательное разнообразие местных (племенных) культов; (2) «индеанизированное» христианство — переосмысленный и понятый по-своему католицизм, фрагментарный, превращенный в легенду, почти утративший изначальный духовный смысл и исходную метафизику. Можно даже сказать, что это — всего лишь совокупность неких чужеземных героев, которые когда-то прославились в совершенно ином мире и теперь превратились в «духов предков», могущественных призраков, подобных многим индейским идолам.

Еще один фактор создает при исследовании нагуализма многочисленные и разнообразные затруднения, а именно — личные интерпретации нагуалистских идей шаманами той или иной местности, порой ошибочные; либо племенные вариации культа на этническом пространстве месоамериканского поля. В ряде случаев такие ошибочные интерпретации вызваны причиной, о которой сказано выше, — смешением нагуализма с другими религиозными культами, распространенными в этой части американского континента. Недаром Д. Бринтон прямо указывает на странное явление:

Ибо основные идеи нагуализма в чистом виде не имеют никакого отношения к священным календарям и, тем более, к астрологии и нумерологии.

Нет ничего удивительного в том, что шаман-нагуалист использовал в своей практике не только нагуалистские обряды и техники, но добавлял к ним элементы тех религиозных культов, в духе которых он был воспитан. А воспитан он был в духе священного трепета перед древними календарями, астрологией и нумерологией, на основе которых строили жизнь его предки.

Кроме того, не особо просвещенные шаманы-нагуалисты нередко ошибались, истолковывая фундаментальные понятия своего учения. Более всего это касается самых значительных нагуалистских терминов — тональ и нагуаль. Историк Эррера, которого цитирует Бринтон, сообщает:

Прямо противоположное пишет мексиканский автор Иглесиас, на которого также ссылается Бринтон:

Если информаторы ничего не исказили, в данном случае можно говорить о непонимании подлинного значения древних (очевидно, нагуаских) слов тональ и нагуаль. Ибо функция нагуаля как такового вовсе не заключается в причинении вреда, зла или нанесении ущерба, равно как функция тоналя имеет весьма отдаленное отношение к защищенности личности. По крайней мере, называть тональ добрым духом — несомненное преувеличение.

В данном контексте мы можем говорить о тонале как о весьма специфическом «защитнике». Он защищает нас от неведомого. Недаром в языке нагуа слово тональ (тоналли) обозначает «день», «судьба». Соответственно, с точки зрения древних нагуаских мыслителей, нагуаль — это все, что лежит вне судьбы, вне запрограммированного жизненного маршрута. Это — Неведомое и зачастую Непостижимое. Именно этот аспект нагуаля, на наш взгляд, обусловливает его пугающий, и даже жестокий характер.

Наконец, чаще всего, мы встречаемся с таким искажением понятия нагуаль, которое превращает его не просто в защитника или союзника, но более — в духа-покровителя, в личное покровительствующее божество. Очевидно, мы имеем дело с развитием древней идеи «духа племени», с которой повсеместно сталкиваются антропологи при изучении первобытных племен. Косвенное подтверждение этой догадки заключается в том, что нагуаль, как правило, является членам племени в виде опасного и могучего животного — тигра, льва, змеи и др. Шаманы, таким образом, просто объединяли два разных понятия: древнее представление о духе племени, их предке и защитнике и концепцию некой таинственной силы, воплощающей Непостижимое и именуемой нагуалем.

Исходя из представлений современного нагуализма, следует отметить, что ни нагуаль, ни тональ в сущности своей не являются «духами-покровителями», о чем много говорит Бринтон и до сих пор дискутируют современные американисты. Это — безличные силы, формирующие психику человека и воспринимаемый им мир. Действие этих сил исключительно ситуативно. По поводу слова тональ Д. Бринтон справедливо замечает:

Таким образом, мы можем говорить о тонале как о «хранителе нашей индивидуальности», нашей судьбы. Напротив, нагуаль содержит в себе силы, о которых мы ничего не знаем; силы, существующие вне личности и воспринимаемого мира. Эти силы способны защитить нас или помочь, если мы знаем, как с ними обходиться. Они — объект особого, не всем доступного знания. Для мастера-мага нагуаль может быть помощником, защитником и союзником, для обычного человека — это нечто пугающее, опасное, сбивающее с толку. Возможно, именно в этом противоречии причина того, что нагуаль то называют «опасным и злым духом», то «покровителем».

Помимо множества христианских суеверий, ошибочных толкований нагуалистских понятий в разных племенах и предрассудков самих информаторов, в источниках Бринтона можно найти любопытные свидетельства, которые прямо или косвенно подтверждают некоторые положения мистико-философских работ К. Кастанеды. Особенно заставляет задуматься следующий пассаж:

«В ацтекских летописях есть одно неясное упоминание о каком-то полужреческом ордене, который носил название науальтетеуктин (naualteteuctin), что можно перевести как «искусные маги». Они были также известны как теотлауисе (teotlauice), «священные товарищи по оружию». Как и в случае с большинством классов тетеуктин (teteuctin) или знати, вступление в орден происходило через строгий и длительный обряд инициации, целью которого было не просто проверить стойкость к боли и способность к самоотречению, но и в особенности — ввести сознание в такое субъективное состояние, в котором оно вступает в контакт с божественным, в котором человек может «видеть видения и сновидеть сновидения». Этот орден претендовал на то, что его покровителем и основателем был Кецалькоатль, «пернатый змей», который, как мы увидим ниже, был также покровителем более поздних нагуалистов».

Если исходить из того, что кастанедовское сказание опирается на фактический материал, то приведенный параграф содержит как минимум три сообщения, вызывающих особый интерес. Во-первых, речь идет о некоем «полужреческом ордене», состоящем из тетеуктин (ацтекской знати). Это поясняет, почему нагуализм как наука осознания в том виде, как она изложена у Кастанеды, никогда не был распространенным и общеизвестным. Кроме того, членов этого таинственного ордена называли «искусными магами». Следовательно, высшая магия нагуализма была их основным занятием.

Во-вторых, любопытным совпадением (или несовпадением) является то, что членов ордена именовали «священные товарищи по оружию». Если учесть множество переводов с языка на язык, то «товарищи по оружию» и толтекские «воины» — практически братья.

В-третьих, здесь же сказано, что задачей членов ордена было ввести сознание в такое состояние, в котором человек может «видеть видения и сновидеть сновидения».

Об особой роли видения и сновидения в нагуализме сказано немало. Однако надо иметь в виду, что приведенная выше цитата — далеко не единственное совпадение с тем, что сообщил в своем мистическом эпосе Кастанеда.

Небезынтересно описание сверхъестественных способностей, которые приписывали нагуалистам конкистадоры-миссионеры. Разумеется, нужно понимать, что подобные описания зачастую фантасмагоричны и полны преувеличений. Христианские миссионеры, проповедуя святую веру по всему свету, постоянно встречались с языческими племенами и их необычными религиозными культами. Экзотические верования туземцев чаще всего воспринимались провозвестниками веры Христовой как та или иная разновидность сатанизма. Иначе говоря, «Нагуаль — это Дьявол, Дьявол и еще раз Дьявол!» Он поощряет низменные инстинкты, губит всех, кто попал под его влияние, вызывает у своих поклонников всевозможные сексуальные извращения и, наконец, сводит с ума…

Понятно, что римская католическая церковь, дабы укрепить веру собственных прихожан, нуждалась (как это теперь называют) в «образе врага» — образе Врага людского, искусителя душ, Сатаны, сила которого была не только повсеместной, но и поистине впечатляющей. Этим, очевидно, отчасти объясняется энтузиазм, с каким миссионеры и новоназначенные епископы описывали в докладах римскому руководству сверхъестественные способности и магические силы племен, сообществ племен, по их мнению, продавших душу дьяволу. Могучие «сатанисты», наделенные дьявольскими возможностями противостоять христианским завоевателям, являлись замечательной иллюстрацией тому, что Церкви по-прежнему необходимо вести непрерывную войну с Сатаной.

Исходя из всего вышесказанного, описания сверхъестественных способностей нагуалистов представляются нам в большинстве случаев фантазиями либо горячечным бредом испанских «просветителей» ввиду излишней ретивости. Прежде и более всего это касается тех случаев нагуалистской магии, которые подозрительно напоминают широко распространенные истории о магических способностях европейских ведьм и колдунов. Однако есть и отличия. Пожалуй, самым обычным примером магических способностей для колдунов Старого Света и американских нагуалистов были метаморфозы и телепортации. Бринтон приводит цитату из историка Хосе де Акосты:

Нам представляется любопытным также свидетельство о наличии у жрецов племен нагуа способностей воздействовать на восприятие и, очевидно, эмоции других людей. Такие сведения имеются, в частности, у путешественника Бенито Марии де Мохо. Д-р Бринтон в докладе излагает это следующим образом:

Тем не менее, следует признать, что подобных «цветочных ткачей» можно найти и в магических традициях других континентов (наиболее известны в этом смысле Индия, Тибет, Китай).

Магическая способность раздваиваться — пребывать одновременно в двух разных местах — на протяжении многих столетий приписывалась не только нагуалистам, но и последователям различных мистико-магических культов в Азии (впервые упоминание о такой способности мы находим в «Йога-сутра» Патанджали) — Тибете, Китае, — а также в Африке и в Европе. В отношении нагуализма способность индейских магов к раздвоению особо акцентируется очевидцами — путешественниками, миссионерами. Бринтон приводит вполне характерные данные:

Напрашивается аналогия с тем таинственным явлением, что у Кастанеды именуется «дублем», причем в его описании существует уникальное преимущество. Если в магических историях о сверхъестественных способностях колдунов Старого Света умение раздваиваться всего лишь описывалось, то в нагуализме Кастанеды ясно показан сам механизм возникновения «дубля» — «выделение тела сновидения» — и отчасти говорится о психотехнических условиях его достижения. Более подробно мы рассмотрим этот момент в третьем разделе статьи.

А вот еще одна любопытная легенда:

Легенда — вполне нагуалистская. Королева была весьма сведущей в тайных науках древних, а потому, как гласит легенда, земной путь ее завершился несколько необычным образом. В конце жизни Коамисагуаль превратилась в птицу, после чего отправилась странствовать в сопровождении бушующей грозы.

Как вы догадываетесь, дело вовсе не в птице как таковой. Главное в этой старинной сказке — «вспышки молний». Обретение высшей Силы месоамериканские нагуалисты всегда связывали с «воспламенением», с «молнией», «огненным шаром». Если уж речь заходит о таких волшебных вещах, как «превращение в птицу», то нетрудно вообразить, что эта возникшая «птица» запросто исчезает во вспышках молний и вообще в «небесном огне» любой формы. Да и стала ли она птицей? Или это был только мгновенный образ, мелькнувший в восприятии наблюдателей перед ее окончательным исчезновением в «огне изнутри»?

Превращение во вспышки света или огненные шары — о чем информаторы сообщают довольно часто, — является, быть может, самым необычным и удивительным проявлением сил американских аборигенов. В тексте Бринтона обращают на себя внимание два момента из обширного текста, принадлежащего епископу Чьяпаса — Нуньесу де ла Веге:

Эти замечания вызывают у объективного исследователя некоторое недоумение. Учитывая, что христианские миссионеры и подобные им информаторы ставили перед собой задачу доказать, что культура и религия американских индейцев является безусловно детищем Сатаны, а потому подлежит тотальному искоренению, способность превращаться во вспышки света и огненные шары представляется несколько странной. Если следовать европейской традиции «охоты на ведьм», ни то, ни другое не добавляет ничего особенно «сатанинского» в языческий культ американских индейцев, да и вообще не содержит ничего прагматического. Что делать сатанисту, превратившемуся в огненный шар? Зачем ему в него превращаться? Епископ, судя по всему, случайно столкнулся с реальным свидетельством, но не осознал его сокровенного смысла.

Конечно, и в христианской мифологии фигура главного Врага рода человеческого связана с огнем как с доминирующей стихией ада и преисподней. Таким образом, два момента в процессе превращения могут вызвать ассоциацию с дьявольской силой: метаморфоза (ибо всякое превращение человека в нечеловека манифестирует инфернальное, сатанинское начало) и огненная стихия (огненный шар, вспышка света), — что невольно обращает европейскую мысль к образам ада и адского воинства.

С другой стороны, если уж мы опираемся на христианскую демонологию, превращение в нечто огненное, по сути, приравнивает «сатаниста» (в данном случае, американского индейца) к одной из высших богопротивных сил — падшему ангелу, дьяволу и т. д. Согласно традиционным европейским представлениям, Сатана прежде всего — великий обманщик. Недаром одно из его имен — лукавый. Его задача — обольстить человека, посулив некие незначительные дары, вынудить его отказаться от христианской веры, в конечном итоге — дать ему как можно меньше и забрать самое драгоценное — бессмертную душу. Поэтому «сатанистам», равно ведьмам и колдунам, в Европе обычно приписывают хоть и поразительные, но какие-то «низкие» способности — повелевать разными вредоносными насекомыми, пресмыкающимися и земноводными, пить кровь, причинять вред полям и скоту, наводить порчу. Если же они могли исцелять больных, то в качестве оплаты якобы требовали отречения от веры, либо иного богопротивного действия.

И только американские колонисты и миссионеры стали регулярно ссылаться на удивительную способность индейцев-нагуалистов превращаться в огненный шар. В частности, об этом пишет непосредственно Д. Бринтон:

«Превращение в огненный шар было, как мы уже знаем, одним из высших достижений нагуалистов… Овладение этой стихией считалось высшим признаком мастерства».

Вряд ли миссионеры (и особенно инквизиторы), попав в Новый Свет, неожиданно обрели столь гибкое воображение и связали метаморфозу, огонь и вековечного врага своей веры. Д. Бринтон пытается объяснить сию странность, обращаясь к мифам иных народов: напоминает, что огонь людям принес Прометей, а индуисты поклонялись ведическому богу огня Агни… Все это как бы правильно, но не слишком убеждает. Ибо человек на протяжении своей тысячелетней истории поклонялся практически всем существующим в его мире стихиям.

Почему же именно огонь? Почему не земля, не облако или ветер, не река, наконец? Рассуждая о нагуалистском «поклонении» огню, автор упускает самое главное — только огонь из известных нам стихий способен трансформировать сущность, превращать ее: вещество — в раскаленную плазму, воду — в пар, плоть — в пепел и т. д. и т. п.

Иными словами, культ нагуализма — есть культ Трансформации. Даже в данном историко-религиоведческом докладе мы обнаруживаем ее как суть культа. Не в поклонении сущность месоамериканского нагуализма, а в превращении себя в нечто иное. Неудивительно, что важнейшим символом трансформации становится стихия Огня. Даже Солнце, которому поклонялись все народы Месоамерики, — это прежде всего источник Огня — преобразующей Силы, способной уничтожать и возрождать, свершать трансформацию от мертвого — к живому и наоборот. Именно потому древние ацтеки и майя вели счет «солнцам» как эпохам. Солнце рождает и уничтожает мир, когда срок его жизни истекает. После чего рождается новое солнце, а вслед за ним — новый мир людей.

Есть в работе Бринтона и немногочисленные попытки «христианизировать» нагуализм и тем самым как бы оправдать его. Однако выглядят они достаточно натянутыми. Например, упоминание о кресте св. Андрея — его, по мнению автора, в какой-то мере можно использовать «для обозначения ацтекской идеограммы «жизнь», которая указывает на иероглифы тонами и нагуаль — знак истинного происхождения, дня появления на свет, личного духа».

В результате планомерного и повсеместного истребления индейской культуры испанскими конкистадорами сегодня, мы вынуждены изучать великое наследие древних цивилизаций в виде неясных фрагментов предвзятых донесений шпионов инквизиции, преследовавших ересь на всей огромной территории Центральной Америки. Учитывая все вышесказанное, мы должны иметь ясное представление о реальной ситуации на американском континенте. Единственное государство, способное объединить разрозненные племена в этом регионе — империя Монтесумы — было уничтожено испанскими войсками в кратчайшие сроки. Цивилизация майя представляла собой нечто вроде совокупности полисов. Несмотря на то, что общепризнанным центром майянской культуры считался полуостров Юкатан, надо полагать, их этнос никогда не имел полноценного государства. Отсюда — единой разработанной религии и идеологии. И не могла цивилизация майя оказать организованного сопротивления испанскому вторжению.

Таким образом, перед любым исследователем, как Бринтоном, так и современным американистом, предстает обширное поле религиозных и мистикомагических вариаций, чье единство опирается не столько на общую доктрину или метафизические положения, сколько на близость языков, которыми пользовались эти народы и племена. Лингвистика объединяла месоамериканских шаманов, возможно, в большей степени, чем мифология нагуа, майя, сапотеков, киче и др. Собственно, то, что несколько столетий назад могло сплотить население Месоамерики и превратить сопротивление Конкисте в настоящую войну.

Что же заставляет нас при изучении столь разнообразного этнического и религиозного материала говорить о неком едином культе или мировоззрении под названием нагуализм?

Опираясь на свои лингвистические штудии, Бринтон высказывает гипотезу, вполне резонную и на сегодняшний день: слово нагуаль, встречающееся практически во всех языках Месоамерики, происходит от древнего корня на (знать). Сразу скажем, — имеется в виду не то обыденное, прагматическое знание, к которому привыкли обращаться наши современники.

… философствующий аббат [Брассер] переводит «naual» английским словосочетанием «знать все».

Если провести языковедческое сравнение — как используется слово нагуаль и исходный корень на в Месоамерике, — обнаружим, что глубинная семантика данного слова и образующего его корня всегда восходит к представлению о некоем тайном знании, закрытом для непосвященных. Более того, мы увидим, что языковые коннотации — «пугающий», «обманывающий», «старший и уважаемый», тем паче «злобный» или «вредный» относятся к более поздней эпохе. Изначально нагуаль связан лишь с двумя понятиями — непостижимое (тайное) и сила. Семантическая реконструкция позволяет определить исходное единство значений этого таинственного слова.

Те же лингвистические и семантические процессы можно обнаружить при изучении множества племенных вариаций слова тональ (тоналли). Несмотря на искажения, путаницу, переносы значений слов, так или иначе, тональ всегда имеет отношение к человеческой личности, к судьбе и характеру. Недаром во многих упомянутых языках тоналем обозначают день рождения ребенка. Иными словами, та уникальная конфигурация психических сил, которая возникает в личности и определяет в дальнейшем ее судьбу, является ее тоналем. Неискушенные в месоамериканской эзотерике шаманы любое несчастье или болезнь, приключившиеся с человеком, истолковывают как «потерю его тоналя». Бринтон упоминает об обряде возвращения тоналя, предназначенном как раз для таких случаев (тональпоуке).

Таким образом, мы видим, что два фундаментальных понятия нагуализма в системе эзотерического знания индейцев носят универсальный характер — вопреки искажениям информаторов, в разных источниках и областях.

В мультикультурном пространстве Центральной Америки слишком много различий. Зато сохранились малые следы общих корней, единой культуры, вытоптанной и почти уничтоженной конкистадорами. Там, в этих «следах», — только намеки, слова, которые несколько веков назад имели значение для древних жрецов и шаманов, а ныне — утратили большую часть смысла.

Что такое «нагуаль»? Видимо, нечто, связанное с волшебством, магией, силой и необычностью. Многие шаманы используют это слово, и каждый вкладывает в него свое значение. Разумеется, проще всего считать, что «нагуаль» — это некое существо, наделенное волшебной силой. Если рассуждать таким незатейливым образом, то очевидно, что у каждого племени — свой нагуаль (вероятнее всего, животное, покровительствующее племени, или животное-«предок» и т. п.).

Что такое «тональ» в описании мира этих деградировавших латиноамериканских племен? Они смутно помнят, что сила «тоналя» — в обыденности, в поддержании порядка, чтобы боги не слишком «трясли землю» и вообще не особо усердствовали в чудотворении. Совершенно логично, что «тональ» в их сознании становится чем-то вроде оберега, чем-то стабильным и как бы «обычным». Чуть раньше нагуаские колдуны говорили: «тональ — это наше лицо». В том смысле, что тональ поддерживает личность и обеспечивает нормальные отношения среди человеческого сообщества. У нынешнего шамана из крошечной деревушки юга Мексики «тоналем» может быть глиняная фигурка — он дует на нее, поглаживает, разговаривает с ней, просит порядка, хорошей погоды или чтобы выбрали самого сильного и умного воина вождем племени. И этого достаточно!

Потому что значения слов меняются, а истинная пара остается всегда. Всегда есть ветер Непостижимого, от которого можно ждать самых невероятных чудес, потрясений, и Сила, удерживающая предметы в удобном для нас порядке.

Свой доклад Д. Бринтон заключает следующим размышлением:

Его заключение, пожалуй, слишком конспирологично и в какой-то степени является преувеличением. Но мы действительно имеем довольно смутное представление о подлинной роли нагуалистского учения в истории Америки как до Конкисты, так и после нее. Доклад Д. Бринтона, опубликованный более ста лет назад, до сих пор не устарел. Ибо его продолжают цитировать на антропологических форумах, посвященных культуре Месоамерики, зачастую игнорируя многочисленные противоречия и недочеты. Исследования подобного рода никогда не утратят своей актуальности.

Ведь нагуализм никогда не исчезал полностью и не мог быть вытеснен испанскими завоевателями. Его сила и очарование, его духовная мощь были слишком велики. Так что верно отметил американский историк Э.Г. Сквайер: «Среди правящих классов и жрецов полуцивилизованной американской нации во все времена продолжала существовать таинственная группировка, тайная организация… До настоящего времени им приписывают влияние на те спонтанные вспышки сопротивления аборигенов Мексики и Центральной Америки, которые не раз уже угрожали стабильности испанского правления». Бринтон добавляет: «Эта таинственная группировка, эта тайная организация, и есть нагуализм».

Трудно сравнивать современный нагуализм кастанедовского толка, формы его нынешнего развития (как, например, нагуализм Нового Цикла — проект, предложенный мною для дальнейшей работы в этом направлении), и примитивный, полумифологический нагуализм, описанный Д. Бринтоном.

С одной стороны, в этих явлениях слишком много различий, с другой — наблюдается некое подспудное сходство. Невольно думается, что Дэниел Бринтон описал либо деградацию подлинного нагуализма, либо его простонародную версию — ту, что популярна среди индейцев, далеких от всяких духовных учений. Явно существует нечто более интересное, чем «верования», описанные Бринтоном, и явно это нечто было искажено и упрощено, о чем мы уже говорили выше. И чрезмерный акцент на использовании психоактивных растений, и астрологические ассоциации, нарочитое обилие превращений в животных, змей, птиц, «околдовывание» простодушных месоамериканцев, и, вдобавок, разумеется, — вопиющее идолопоклонство, непристойные церемонии, переходящие в оргии, неотличимые от европейских ведьминских шабашей. И почему все это доколумбово религиозное движение так подозрительно напоминает деятельность, приписанную в эпоху средневековья самой обычной европейской магии и оккультизму? Ответ мы знаем, ибо он звучал уже тысячи раз.

Так или иначе, в свете антропологического доклада Бринтона нагуализм, описанный Кастанедой, несмотря на отсутствие фактических доказательств его истинности, оказывается очень похож на фрагменты того древнего учения, о котором столько говорили разные племена Центральной и Латинской Америки. Он не настолько совершенен, как нам бы хотелось (ибо опирается на культуру, не знавшую мощного метафизического взлета вроде индийского или китайского расцвета мыслительной культуры), но не настолько дик и примитивен, как хотелось бы христианским миссионерам.

Благодаря кастанедовским «отчетам» читатель ознакомился не с примитивными верованиями индейцев, а с концепцией, упорядоченность которой по своей системности и разработанности, безусловно, приближается к духовным учениям Индостана и древнего Китая.

Концепция эта, однако, характеризуется специфической противоречивостью. С одной стороны, нагуализм — это магия. То есть, прежде всего, совокупность практических навыков и иррациональных знаний, которые обретают подобие дискурса, рефлексии только в «сказках шаманов», переполненных антропоморфными аналогиями и своеобразными метафорами. Превращая нагуализм в слова, мы, так или иначе, лишаем его силы, ибо превращаем нагуаль (Непостижимое. Неизреченное) в более или менее изощренную конструкцию, которая возможна только на территории «острова тональ» — на территории «описания мира», основанного на привычных вещах и мыслительных стереотипах, а потому преграждающего путь к истинной магии нагуаля.

С другой стороны, мы давно утратили способность воспринимать Непостижимое и Неизреченное без соответствующей концептуальной «оболочки». Иными словами, если мы не пользуемся средствами тоналя, нагуаль совершенно недостижим. Он остается незримым и неощутимым присутствием «на кончиках пальцев», и мы не знаем, как осознать его, — даже не во всей целостности, а хотя бы толику его запредельного сияния.

В чем же фундаментальное противоречие? Практическое освоение нагуаля доступно лишь тем, кто научился «забывать», отключать собственный тональ. А система разработки методов «забвения» тоналя предусматривает (а) глубокое и систематическое изучение аппарата тоналя его же собственными методами; (б) создание (опять же, методами тоналя) комплексной методологии, куда будут входить разнообразные приемы «отключения» тоналя и его «реанимации».

Для начала обратимся к теоретической модели мира в современном нагуализме.

Первым и неустранимым ни в какой нагуалистской версии постулатом является фундаментальная диада («истинная пара», как сказано у Кастанеды) тоналя и нагуаля. Как уже было замечено, даже у Д. Бринтона мы можем проследить отголоски этой древнейшей оппозиции. Тональ защищает привычную жизнь человека, нагуаль — оставляет его наедине с Непостижимым, странным и, безусловно, опасным.

И все же «нагуаль» — двойник человека, его «вторая сторона», преисполненная знаний, мудрости, озарений. Тональ же, как его ни толкуй, — в основе своей есть повторение. Это путь человека племени, человека более или менее развитого социума, путь «хранителя традиции». Его область — область известного. Если мы понимаем «тональ» в духе народных верований индейских племен, то можем вообразить себе этакого языческого «ангела-хранителя», который помогает охотникам добывать зверя, рыбакам — ловить рыбу, женщинам — находить себе хороших мужей и рожать от них здоровых детей. Чудеса такого тоналя состоят в усилении порядка, в исполнении традиции, какой бы сферы эта традиция ни касалась.

Потому и сказано, что тональ — это «описание мира». Если мужчина должен быть храбрым воином, искусным охотником, сильным и плодовитым любовником, то он обращается к собственному тоналю (который вполне может быть воображаемым помощником или каменным талисманом). Он «усиливает» свой тональ специальным намерением, совершенствует его. То же касается женщины или ребенка. Если женщина хочет иметь детей от своего мужчины, она просит об этом своего тоналя.

Если же знахарь не может исцелить больного; или случается засуха, извержение вулкана, другие непредвиденные бедствия нечеловеческого происхождения; если какой-то индеец хочет узнать, не покидая селения, что происходит на большом расстоянии, — тогда обращаются к опасному, непредсказуемому нагуалю — с помощью собственной силы или искусного шамана.

Размышляя над концепциями тоналя и нагуаля как философскими категориями, мы приходим к тому, что у Кастанеды названо «объяснением магов». Не имеется фактических доказательств того, что Карлос Кастанеда действительно получил это объяснение от наследника древней шаманской линии дона Хуана Матуса. Но стоит допустить, что испанская Конкиста не успела истребить всех последователей толтекско-ацтекской философской школы, — какова бы она ни была, — и всем нам остается неуверенно повторять: «Да, возможно… Почему бы и нет?»

Знание, оставленное в книгах Кастанеды, не противоречит известным академической антропологии данным. Некоторых специалистов, очарованных образным миром индейского мифа, возмущает излишняя, как им кажется, философизация древнеиндейских представлений. Такие ученые любят ссылаться на «подозрительное сходство» ряда нагуалистских идей, изложенных Кастанедой, и элементов индо-буддистской, даосской, даже конфуцианской доктрины. Среди американистов бытует, в частности, мнение, что работы Кастанеды — художественный вымысел, и ничего подобного в духовной культуре древнеамериканских цивилизаций никогда не было. Убежденный скептик-антрополог никогда не признается, что современная наука имеет слишком мало фактических оснований для столь категоричных выводов. Воинственные конкистадоры, фанатичные миссионеры и католическое духовенство, вооруженное институтом инквизиции, на протяжении нескольких веков уничтожали покоренную цивилизацию и оставили слишком мало материала для серьезного антропологического и культурологического исследования.

Нередко американист, сталкивающийся впервые с работами Кастанеды, проявляет скептицизм иного рода. А именно, многие кастанедовские идеи, если рассматривать их по отдельности, можно найти в самых разных духовных учениях мира — в Индии, Китае, Японии и т. п. Подобный скептицизм не имеет серьезных оснований. Любому исследователю человеческой культуры известно, что духовные поиски на разных континентах и в самые разные эпохи приводят, как правило, к весьма схожим результатам. Мы знаем тысячи народов и племен, часть которых прошла свой исторический путь вполне изолированно от иных культур, и все же добытые ими знания нередко укладываются в ограниченное число мыслительных парадигм и практических методологий.

Нам известна древняя и самобытная парадигма, которую можно назвать «путь Индостана». К ней относятся все духовные учение индо-буддистского направления. К ней примыкает очень близкая «тибетско-непальская парадигма». Севернее, на необозримых просторах Поднебесной, оформилась великая «китайская парадигма» (конфуцианство, даосизм, чань-буддизм и дальневосточные версии чань, принятые в Корее и Японии — дзэн). Иногда говорят о «вавилонско-шумерской» парадигме, но следы ее немногочисленны, кроме известного всем зороастризма.

Духовная парадигма древнеегипетского царства, к сожалению, также не сохранилась. Можно бесконечно рассуждать о мифологии, о ритуалах и поразительной архитектуре — но все перечисленное не имеет отношения к нашей теме.

Мир семитских племен подарил нам «авраамитскую парадигму» с ее монотеизмом и доминирующей версией — христианством. Под ее влиянием арабский мир создал собственную вариацию — «исмаилитскую (исламскую) парадигму».

Имеется сообщество «африканских религий», однако изобилие племен и разнообразие местной природы мешают исследователю прийти к выводу: это парадигма или нет?

По сей день существует смутная и загадочная область — Латинская Америка. Там приняли христианство, не забывают индейские верования, активно эксплуатируют верования африканские… Но можно ли назвать такую эклектику парадигмой? На сей счет, есть серьезные сомнения.

Другая «смутная область» — Океания, весьма любопытная для антропологов, но в рамках нашего рассуждения — также неопределенная.

Итак, из девяти продуктов духовного развития различных этносов мы, по сути, можем говорить только о пяти мировоззренческих парадигмах, созданных на протяжении известной нам истории. Антропология с удовольствием занимается частностями, непрерывно доказывая всему просвещенному миру удивительное разнообразие культур, но весьма редко при этом ссылается на исключительную оригинальность того или иного подхода в нашем духовном пространстве. Обычно аргументы в стиле «что-то похожее я читал у китайцев, индусов и т. п.» используют в тех случаях, когда больше нечего сказать.

Если же учесть, что христианство, как и ислам, по ряду теоретических и технологических причин, подобно всей семитской парадигме с ее монотеизмом, принципиально не сочетается с нагуализмом, то среди относительно приемлемых моделей духовного поиска остается индо-буддистская парадигма, включая Тибет и Непал, китайская, и смутная эклектика Латинской Америки, которою следует называть не парадигмой, а скорее, «культурно-этническим пространством».

Как утверждает антропология, коренное население Америки относится к монголоидной расе. Рискнем предположить, что генетическое родство с китайцами и японцами могло обусловить некоторое сходство мышления и, как следствие, определить характер самых ранних форм культуры индейцев Месоамерики. Конечно, мы говорим об определенном типе экзистенциального мышления — глубинного мышления человека о своей участи и роли в открывшемся восприятию мироздании. Того типа мышления, которое обусловливает специфику избранного «духовного пути».

Интуитивно мы с легкостью ощущаем потаенное сходство путей Дао и Нагуаля. Более того, в них обоих мы открываем значительный пласт древнейшей диалектики, которая, с одной стороны, акцентирует отличия «карты» от «территории»; с другой — настойчиво демонстрирует колоссальную дистанцию между Именем и Реальностью, между неизреченным объектом и бесконечным в своих познавательных и перцептивных возможностях субъектом. Этот путь, минуя многовековые блуждания европейских философов, приводит к великому противостоянию — «Я» и «вещь-в-себе». Могучее прозрение Канта с его чеканными формулировками наступит через только две тысячи лет после откровений китайских мудрецов.

Сегодняшний читатель может размышлять над той же кантовской диадой, сформулированной на ином языке описания «простодушным» Лао-цзы и древнеамериканскими нагуалистами.

И древняя цивилизация Китая, и древняя цивилизация месоамериканцев рано узнали на себе прелести социальной жизни. Они искали путь, как прожить в социуме, но не утратить свой шанс освободиться от него. Если старый Китай разделился на конфуцианство и даосизм, так как не нашел внутреннего единства мировоззрения, то древние индейские маги боролись, судя по всему, вплоть до прихода испанской Конкисты.

Они объединили в своем поиске два начала «социального человека» — лицо и сердце. Поскольку в нагуализме изначально доминировала, торжествовала двойственность в описании такого сложного существа, как человек, возможно старым индейским магам и шаманам было проще. Ибо лицо (социальная маска, социальное поведение и правила) без труда ассоциировалось с тоналем, а сердце (и-олли, «тот, чья сущность движение»), где рождаются намерения и желания, вовсе не обусловленные автоматизированным обществом, — конечно, ассоциировалось с нагуалем.

Соединить эти две силы, единые в корне своем, древним нагуалистам должно было казаться процессом естественным, простым и необходимым. И они соединились — не в полевых заметках университетских антропологов, а в волшебном эпосе доктора Карлоса Кастанеды.

Так в нагуализме человек стал целостным. Он приобрел перспективу объединить две стороны, чуждые друг другу и устроенные принципиально по-разному. Он приобрел шанс обрести свободу. Таков подлинный нагуализм. Он метафизичен и философичен, и сказать об этом необходимо.

Принимая в качестве повсеместного фундамента бытия некую реальность, исполненную безличной силы и не подчиняющуюся законам, установленным для окружающего поля, — так называемому «перцептивному договору» (конвенциональности), где указано, что и как воспринимать, что не воспринимать ни в каком случае, и что воспринимать в отдельно оговоренных случаях, — мы неминуемо превращаем нагуализм в «науку об осознании». Причем, если саму «науку» мы можем постичь и даже формализовать определенным способом, то практическое применение данной «науки» (которое порой именуют магией) на деле может быть только «искусством». Иными словами, это — специфическое мастерство, которому можно научить лишь до какого-то предела. «Искусство» начинается там, где исчезают способы обучения. Разумеется, это зависит не только от качества изучаемого навыка, но и от уровня и опытности учителя.

И все же — если мы говорим об искусстве, какого бы великолепного учителя мы ни нашли, наступит пугающий момент «освобождения» от учебы — тот самый момент, когда законы, алгоритмы, аналогии, даже легенды и притчи больше ничего не говорят ученику. Оказавшись лицом к лицу с нагуалем, Непостижимым и Неизреченным истоком всей данной ему реальности, нагуалист может опираться только на себя — на свой талант, на свое «искусство осознания», способность чувствовать и следовать интуиции. Он постиг «науку», и теперь имеет дело с непредсказуемым даром Силы, со своим личным «искусством осознавать». Об искусстве мало, что можно сказать, и поэтому я почтительно замолкаю.

Главное содержание теоретического наследия нагуалистов — это, конечно же, «наука об осознании». Поскольку осознание — очень тонкий и неуловимый предмет, нагуализм исследует его через две психические способности человека, которые академическая наука традиционно называет «высшими» — через внимание и восприятие.

Прежде всего, надо отметить, что в современном нагуализме обе эти функции психического аппарата крайне важны и (что особенно следует отметить) рассматриваются как активные, то есть, самостоятельно действующие и воздействующие на окружающий мир. Классическая европейская философия еще до зарождения психологической науки сформировала устойчивое представление о некой пассивности основного массива психических реакций и процессов.

Иными словами, психология развивалась под влиянием сильного убеждения — воспринимая мир, мы всего лишь его «отражаем»; фокусируя внимание на объекты мира, мы всего лишь следуем за избранными потоками сигналов, поступающих снаружи. Мир активен, мы — пассивны. Любая мысль о некоем непосредственном воздействии психического процесса (воли, намерения, внимания, восприятия) на внешний мир почти мгновенно признавалась ересью и объявлялась «паранаукой» (чаще всего, разумеется, «парапсихологией»).

В философии подобные идеи рассматривались как идеалистические, метафизические, даже солипсистские. В религии — оккультные, мистические, эзотерические. Только индуисты и китайцы, как правило, соглашались с подобными заявлениями, полагая их очередным доказательством истинности той или иной ориентальной доктрины.

Современный нагуализм не имеет отношения к религии. Мы даже не говорим о философской доктрине или метафизической концепции. Нагуализм как теория энергетического метаболизма и трансформации человека — предельно абстрактен. Его намерение прагматично и отвлечено от любой метафизики, независимо от того, имеет ли метафизический концепт религиозную окраску.

В центре нагуалистского рассмотрения находится некий субъект (наблюдатель, восприниматель) с присущим ему комплексом психоэнергетических автоматизмов, стереотипов, и внешнее поле (которое принято считать Реальностью, обладающей огромным энергетическим потенциалом и существующей независимо от субъекта). Между субъектом и Реальностью, конечно, имеется связь — возможно, квантового характера («наблюдатель влияет на наблюдаемое», и наоборот). Как правило, связь между субъектом и полем слабо проявлена. Она существует, скорее, потенциально, поскольку наше осознание замкнуто на себе, следует привычному порядку психической динамики, сосредоточенной на императивной дихотомии «внешнее — внутреннее», а потому почти не чувствует Реальности — энергетического океана, породившего нас и непрерывно продолжающего питать наше тело и наше сознание.

В «объяснении магов», изложенном у Кастанеды, все сказанное выше превращено в компактную и выразительную метафору: «Тональ охраняет нас от нагуаля. Он изолирует нас от необычных и мощных чувствований Непостижимого, поскольку заботится о сохранении упорядоченной психики субъекта в энергетическом океане Бесконечности». Следовательно, задача «науки об осознании» состоит в том, чтобы субъект (человек) в процессе психологической и энергетической практики приобрел навык нового равновесия — того состояния, где различные части Неизреченного и Непостижимого нагуаля станут доступны нашему осознанию, но не разрушат его порядок, его самость, его способность к произвольному контролю за вниманием, восприятием и реагированием. Следуя данному пути, мы обогащаем собственный тональ, прикасаясь к различным граням и областям нагуаля, но — и это очень важно! — не разрушаем его.

Тональ, несомненно, в значительной степени преображается, трансформируется, обретает новые содержания и новые способности, но не распадается и не теряет своих фундаментальных функций. Тональ сохраняет свою целостность, стабильно обеспечивает эмоционально-реактивное и мыслительно-познавательное равновесие субъекта.

Возможно ли добиться такого «нового равновесия»? Можно ли обрести новые способности восприятия и чувствования, магию нагуаля (хотя бы в некоторых областях его Бесконечности, превосходящей воображение не только человеческого вида, но и любой живой формы, существующей как отдельность, как психоэнергетический автономный агрегат)? Ибо именно в этом «сохранении тоналя» на фоне обретенной «открытости» к нагуалю и состоит трансформация вида, переход существа к новому бытию.

Нагуализм утверждает, что подобное достижение возможно. Согласно кастанедовскому эпосу (который каждый волен принимать за легенду или, например, «сказку о Силе») завершение перестройки осознания через достижение нового типа внимания и восприятия ведет к особого рода «воспламенению». Ибо в результате этой работы мы преображаемся настолько, что выходим за пределы диапазона, воспринимаемого другими членами нашего социума. Для них нагуалист, достигший высшей реализации своего осознания, исчезает. Для самых внимательных наблюдателей он словно бы «сгорает» в некоем «огне изнутри». Здесь уместно вспомнить странные свидетельства, приводимые Д. Бринтоном, что нагуалисты якобы «превращались в огненные шары».

Если отвлечься от мифологических и антропологических рассуждений об исключительной роли таких специфических стихий как «огонь» или «свет» и вернуться в сферу психоэнергетики восприятия, то конечная трансформация существа, выходящего за пределы данной нам перцептивной реальности, должна восприниматься как раз через подобные образы — «вспышка», «воспламенение», «исчезновение в ореоле яркого света». Ведь речь идет о колоссальном усилении энергетического метаболизма, расширении его объема и плотности, о взрывообразном преодолении границ «тональной формы». Разумеется, никто не «сгорает» и даже не «озаряется ослепительным сиянием». Скорее всего, наши зрительные рецепторы при помощи «света» или «огня» транслируют полученный от трансформанта импульс энергии. Этот импульс необычно силен, плотен, и выходит за рамки перцептивного диапазона, с которым привык работать тональ. Таким образом, мы имеем дело с психофизиологической реакцией зрительного органа. Возбужденные энергетической атакой рецепторы сетчатки демонстрируют нашему сознанию «вспышку яркого света». Иное обычный наблюдатель увидеть не в состоянии. Он видит, как шаман или другой последователь нагуализма «сгорает в огне изнутри».

Я не стану подробно описывать метафизику нагуализма. В трудах К. Кастанеды можно обнаружить труднообъяснимые концепты «эманация», «воля», «намерение», мн. др., а также понятия скорее мифологические либо непостижимые: Орел, история происхождения первого отряда нагваля, загадочные светящиеся олени, «союзники», «лазутчики», даже зловещие «voladores».

Поэтому мы остановимся исключительно на философском и психологическом ядре нагуалистского учения.

Я уже упоминал, что оппозиция тональ — нагуаль не может не вызывать ассоциаций с кантовским учением о «вещи-в-себе». Ассоциации эти отнюдь не формальны, в них скрывается значительный массив месоамериканских идей, касающихся познавательных возможностей человека в явленном ему мире.

Разумеется, американисты, страдающие европейским высокомерием, никогда не сравнивали «примитивные» идеи американских индейцев и наследие великого Канта. Тем не менее, непредвзятый специалист обратит внимание на то, что нагуаль (не только в изложении Кастанеды, но и во всяком обширном исследовании культов американских аборигенов) в той или иной форме представляет собой Запредельное — то, что пребывает по ту сторону человеческого восприятия и опыта, основанного на этом восприятии. Нагуаль — не что иное как трансценденталия, согласно кантовской терминологии. Его природа и его сила — всегда вовне, и не имеет значения, от какого мира мы отталкиваемся: от мира глобальной технократической цивилизации или от мира, существующего в наивном воображении месоа-мериканского индейца.

Особенно важно заметить то, что нагуаль находится вне восприятия, внимания и прочих высших психических функций. И напротив, получить некоторые фрагментарные представления о нагуале мы можем с помощью того же восприятия и произвольного внимания. Отсюда вытекает весьма важный вывод:

постижение нагуаля непосредственно связано с изучением и познанием аппарата тоналя, который в психике человека играет огромную роль, выполняя большую часть функций — когнитивных, перцептивных, змоционально-реактивных и других.

Поэтому нагуалистская дисциплина значительную часть своего внимания уделяет изучению работы тоналя. Занятие это непростое, и более подробно о нем будет сказано в следующем разделе. А сейчас важно понять, что тональ с точки зрения познания внешнего мира является не только и не столько инструментом, сколько определенного рода преградой. Как сказано в одном известном каббалистическом тексте, и тогда Бог «сокрылся». Тональ действительно словно бы скрывает внешнюю реальность от воспринимающего субъекта. С одной стороны, он наш щит (как говорят христиане, «кожаные ризы»), он предохраняет психический механизм человека от слишком мощных энергетических ударов, от неприемлемых и невыносимых перцепций и от эмоционально-реактивных состояний, которые могут легко разрушить организм. Диалектика его статуса состоит в том, что система тональных защит далеко не всегда приносит пользу чувствующему и познающему существу. Обратная сторона защитной системы, воздвигнутой тоналем, неминуемо ведет к ограниченности, ригидности, масштабной стереотипизации поведения и торжеству реактивных автоматизмов, работа которых в межличностных и познавательных ситуациях может принести необратимый вред.

Таким образом, несмотря на исходную оппозицию тоналя и нагуаля, они находятся в положении взаимовлияния и взаимозависимости. Причем с точки зрения современной науки мы имеем право говорить не только о психологическом взаимодействии субъекта и объекта, но и о взаимодействии биофизическом, психофизиологическом, био- и психоэнергетическом. Как утверждает квантовая физика, наблюдатель влияет на наблюдаемое, и наоборот.

Бесконечный мир, пребывающий вне нашей психики, на самом деле далеко не так однозначен, как его репрезентирует нашему сознанию тональ. С одной стороны, мир вне-восприятия (нагуаль) является единственным и истинным обиталищем человека, нашим родителем и хранителем. А потому нет никакого смысла обращаться к иным, ненагуальным силам, дабы те защитили человеческое существо от внешнего океана энергии. С другой стороны, поле нагуаля, будучи принципиально непостижимым и отличным от всех шаблонов и стереотипов, приобретенных человеческим вниманием и восприятием, — безусловно опасно и переполнено рисками для выживания индивида в привычной ему среде, изначально структурированной тоналем. Неудивительно, что обычный человек, в жизни которого нет ничего, кроме тоналя, испытывает ужас перед непознаваемым нагуалем и бежит от тех, кого считает «носителями нагуальных сил». Как Бринтон, так и современные американисты отмечают характерную деталь: науалли — это «тот, кто пугает людей». Сила неведомого часто вызывает страх. И лишь тот, кто научился обращаться с подобной силой правильно, находит в ней не только угрозу, но и радость, новое познание и защиту.

Разделение универсума на тональ и нагуаль происходит за счет двух важнейших психических функций — восприятия и внимания. Можно даже сказать, что весь аппарат тоналя функционирует, в основном, с помощью структурированного внимания и восприятия. В разделе, посвященном практике нагуализма, мы будем отдельно говорить о специфических методах работы адептов с этими психическими функциями. Так или иначе, практикующий нагуалист «странствует» между тоналем и нагуалем благодаря определенным образом тренированному вниманию и восприятию.

Если же говорить о традиционном нагуализме месоамериканских индейцев, невозможно обойти обстоятельство, непременно вызывавшее негодование европейцев, особенно испанского духовенства и «просвещенных» путешественников. Речь идет, конечно, об использовании в нагуалистской практике психоактивных растений и грибов. Возмущение испанских властей было столь велико, что распространилось даже на невинный напиток октли (перебродивший сок агавы), хотя алкоголь в разных его видах никогда не вызывал протеста в христианской Европе.

Индейцы, несомненно, знали толк в психоактивных зельях. Из знаменитого кактуса они изготовляли мескал и употребляли его на специальных церемониях с надлежащим почтением. Отвар семян ололиукви, содержащий психоактивный амин лизергиновой кислоты, нагуаписты древней Америки также использовали регулярно. То же касается таинственных грибов, которые впервые идентифицировал Гордон Уоссон как принадлежащие к роду Psilocybe (у Бринтона — некие «желтые наркотические грибы»).

Современные нагуаписты живут порой в некотором удалении от Центральной Америки. Но, как показывает опыт, вопрос о практическом использовании ПАВ, в том числе «растений силы», для них — один из самых главных, волнующих и возбуждающих любопытство.

Однако интерес к этой теме здесь, у нас, вообще выглядит противоестественно. Нагуалисты древней Америке жили в конкретной природной среде, где психоактивная флора была неотъемлемой частью их пищи и жизненного поля в целом. Чтобы понять, какую роль играет привычный элемент жизненного поля, достаточно вспомнить, к каким истинно пагубным последствиям привел тех же индейцев «подарок» завоевателей — крепкие алкогольные напитки (виски, бренди, ром и пр.) и чужеземная пища. Обретшие это сомнительное богатство индейцы болели, спивались, умирали; как известно, крепкий алкоголь явился одним из серьезных факторов их быстрой деградации.

Точно так же у нас нет традиции правильного использования психоактивных растений. Тот, кто пытается их применять, серьезно рискует душевным и физическим здоровьем. Тем более, надо учесть, что природа такого любопытства, как правило, далека от нагуалистских целей. Ибо, с одной стороны, многие поклонники нагуализма испытывают особое влечение к тайне измененных состояний сознания, зачастую забывая, что новый психический опыт имеет ценность только в том случае, когда его обретают через разумную систему терпеливых усилий. С другой — западный человек, развращенный нынешней медициной и ее фармакологией, постоянно ищет некую «таблетку счастья» — единое средство, которое сразу решит все проблемы и восстановит утраченную гармонию.

Современный нагуалист сосредоточен на управлении вниманием и восприятием, на тщательном выслеживании содержаний своего тоналя, значительная часть которых влияет как на саму работу высших психических функций, так и на способность корректировать и модифицировать ее, на способность к самоконтролю.

Если мы утверждаем, что некто странствует между тоналем и нагуалем, возникает вполне логичный вопрос: кто он, этот странствующий?

Здесь современный нагуализм дает как психоэнергетическое объяснение, так и метафорическое, близкое к тому описательному языку, которым в первой половине 20 в. пользовалась психология. Метафорическое толкование, как и следовало ожидать, более смутное, прибегает к двум основополагающим терминам — осознание и намерение.

Осознание — не объект, а процесс. Именно поэтому в современном нагуализме говорят не о расширении, а об интенсивности, усилении осознания. Работа этого центрального элемента психического мира обусловлена намерением. Сущность его не менее таинственна. Когда речь заходит о намерении подразумевается сложная совокупность сознательных, подсознательных и бессознательных мотивов. Эти мотивы в той или иной степени обусловлены и сформированы тоналем. Отсюда их ограниченность, предсказуемость и неминуемая стереотипность.

Однако содержание намерения намного богаче. Помимо тональных мотиваций разной степени осознанности, здесь присутствуют и явно нагуальные аспекты. Прежде всего, это касается биологического тела конкретного индивида с его наследственностью, случайными мутациями генома, иными индивидуальными чертами организмического устройства. Это совокупность детерминант личного намерения данного живого существа. Более глубокий и, соответственно, более фундаментальный слой намерения мы находим в тех общих чертах, что равно актуальны для любого представителя человеческого вида. На уровне психической активности этот слой намерения наиболее заметен в работе безусловных рефлексов и, что для нас особенно важно, в процессе генерирования простейших перцептивных паттернов — того самого, из чего состоит воспринимаемый универсум.

Намерение вида представляет собой самый важный мотивирующий комплекс, независимо от того, в какой части и насколько отчетливо мы его осознаем. Это центральный двигатель нашего осознания.

Намерение вида опирается на ряд макроструктур, связанных с устройством всего энергетического поля бытия. Не будем подробно останавливаться на них, ограничившись простым перечислением: (1) намерение живого, (2) намерение «второго тела (тела второго внимания), (3) намерение земли (планетарное). (4) намерение солнца и его системы, (5) намерение галактики.

Силовой агрегат намерения контролирует движения осознания, в результате чего у нас в голове возникает увлекательная иллюзия некоего «внутреннего мира», «сознания» или «души».

Психоэнергетическое объяснение изложено в книгах Кастанеды довольно ясно. Здесь мы имеем дело с полями, энергиями и их сборкой, что делает картину проще и суше. В отличие от простонародного нагуализма, охотно фиксируемого антропологами, — переполненного мифологией, весьма темпераментными персонажами и причудливыми идеями первобытного визионера, — современный нагуализм дает абстрактную и безличную картину мира. Он изображает бытие как бесконечность, наполненную энергетическим полем. Все воспринимаемые объекты, явления и процессы — лишь перемещение энергетических масс внутри единого поля (у Кастанеды — «темное море осознания»). В кастанедовском описании мира нет ни одной космической фигуры, наделенной личностью.

По сути, мы имеем дело с нагуалистской разновидностью буддийской шуньяты — это пустота, чреватая формами, время от времени порождающая их, а затем уничтожающая. Все силы Вселенной (читай: энергетические потоки), которые как будто действуют самостоятельно, принадлежат органическим или неорганическим осознающим существам.

Таким образом, если мы рассматриваем психоэнергетическое объяснение природы осознания, можем понимать его только как результат столкновения больших полей, находящихся за пределами энергетического тела, и полей малых, внутренних. Чтобы из подобного столкновения родилось осознание, внешние и внутренние поля (эманации) должны сформировать некую упорядоченную структуру. Сотворение подобных структур, согласно Кастанеде, — работа специфического образования, называемого «точка сборки».

Как вы понимаете, в кастанедовской психоэнергетике точка сборки тождественна той метафорической конструкции, о которой было сказано выше. По сути, это не что иное как упорядоченное осознание, движимое некоторым намерением. Как уже было сказано, обычный человек избегает неведомого и непостижимого. Он живет в тонале, то есть в том описании мира, которое было создано нашим видом на протяжении нескольких тысячелетий. Все, выходящее за границы этого довольно скудного мира, кажется ему невообразимым, странным, сверхъестественным. Все незнакомое он с готовностью воспринимает как магию и волшебство.

Нетрудно представить, в каком небольшом пространстве жили индейцы до прихода Конкисты. Сегодня, среди высоких технологий и скоростного транспорта, нам кажется, что доступный мир стал значительно шире и насыщеннее, но это — только иллюзия. В определенном смысле мы стали жить в еще более ограниченном мире, чем наши предки. Ведь мы в значительной мере утратили свою чувствительность, способность по-настоящему видеть, слышать и осязать то, что нас окружает. Внимание и восприятие, которыми мы владели изначально, не расширились и не усилились. Они просто переместились в сферу ментального, туда, где торжествуют бесплодные абстракции, понятия и слова, за которыми нет ничего, кроме слов. Наш тональ в полной мере сохранил свою ригидность и по-прежнему желает одного — повторения привычного.

Трудно сказать, предвидели ли эту ситуацию древние индейцы. Но их учение о нагуале, о том неведомом, что может преобразить нашу сущность, оказалось сегодня весьма актуальным. Ибо, очистив учение древних толтеков от устаревших мифов и порой наивных предрассудков, мы находим здесь великий проект — проект человеческого преображения и обновления, обретения утраченной свежести чувств и новых перспектив развития.

Как Кастанеда, так и его последователи называют практику нагуализма магией. Согласно нагуалистскому мировоззрению, человек вообще изначально является «магическим существом», поскольку неминуемо имеет дело как с тоналем, так и с нагуалем. И независимо от того, осознает ли он свой непрерывный контакт с нагуалем, он обладает магической природой.

Специальная тренировка внимания и восприятия, из которой состоит практическая дисциплина нагуализма, превращает человека в полноценного мага. Следовательно, в контексте современного нагуализма надо верно понимать термин «магия». Ибо в оригинальном языке толтеков и ацтеков (языке нагуа — nahuatl) само понятие «магия» неразрывно связано с нагуалем. «Маг» (нагуалли) — тот, кто общается с нагуалем и благодаря этому общению может совершать необычные, чудесные вещи. То есть, он способен нарушать порядок, за соблюдением которого неусыпно следит тональ.

Все, что случается вопреки привычной каузальности (причинно- следственной связи), что нарушает законы, которые в мире тоналя кажутся нерушимыми, — имеет отношение к нагуалю, а потому в европейском понимании является «магией, волшебством, чудотворением». Иногда эти «чудеса» почти обыденны — вещий сон, дикий зверь, который не стал нападать на человека, неожиданное изменение характера близкого человека, иные «не вполне обычные вещи», которые для рационального ума могут быть обыденным стечением обстоятельств, — «знаки» месоамериканских шаманов, весьма напоминающие «синхронистичности» аналитической психологии Юнга, и т. д. и т. п.

Большая часть магических эффектов и влияний, о которых можно говорить в рамках современной нагуалистской практики, пребывает как бы «на границе между мирами». И это легко понять. Не только по той причине, что высшие реализации в данной практике требуют незаурядных усилий, терпения и таланта, но и в силу специфики восприятия постороннего наблюдателя, как правило, ригидного и сильно обусловленного. Там, где практикующий нагуалист замечает нарушения в пространственно-временной организации тонального мира по причине определенного воздействия энергии нагуаля, любопытная публика и академические антропологи видят только «странную активность в окружающей среде» либо стечение обстоятельств. Все это в лучшем случае они объясняют психологически — той же юнгианской синхронистичностью, либо в психосоциальном и социокультурном ракурсе — например, «реализацией обусловленных данной культурой самовнушений». Всякая «магия», за исключением редких случаев прямого нарушения физических или биологических законов нашего мира, рационализируется — ее помещают на склад относительно редких, но вполне понятных, интеллигибельных закономерностей в сфере отношений человека и мира.

Суть нагуалистской магии, которая состоит в специально усиленном и контролируемом осознании, в развитой чувствительности целостного физического и энергетического тела к ряду явлений, процессов и объектов, посылающих в область повседневного внимания крайне слабые, латентные сигналы, — суть эта остается скрытой, вытесненной. Значительную часть этого причудливого событийного поля внимания отразил в своих книгах Карлос Кастанеда. Мы не можем судить о фактической достоверности написанного им, но можем понять неизбежные трудности в интерпретации проявлений нагуалистской магии, ибо трудности вытекают из фундаментальных позиций этого мировоззрения и базовых постулатов нагуализма.

Мы можем различать хотя бы некоторый отблеск Непостижимого, если позволим себе выйти за границы обыденного. С этого и начинается практика нагуализма, которая требует остановить внутренний диалог. Если в ориентальных школах и духовных доктринах речь идет о «тишине ума», «внутреннее безмолвии», которое как бы очищает сознание ради приближения к чему-то высшему, то в нагуализме остановка внутреннего диалога — это попытка хоть на мгновение оторвать нагуаль (Реальность-вовне) от тоналя — механизма восприятия, интерпретации и реагирования. Таким образом, описание метода становится менее поэтичным, но более прагматичным. Ибо мы должны, наконец, осознать, что Реальность дана нашему восприятию в виде «этого мира» именно благодаря внутреннему диалогу.

Собственно, между этими двумя частями и происходит диалог: между нагуалем — источником множества осознаваемых и неосознаваемых сигналов, и тоналем — аппаратом опознания сигналов, хранилищем значений и смыслов, целей и ценностей, поведенческих стратегий, стереотипов и автоматизмов, ролей и масок — словом, всего «человеческого» и социального.

На первый взгляд, остановка внутреннего диалога — действие, во многом подобное целому ряду известных европейских психотехник и некоторым типам ориентальной медитации. Однако такой взгляд на нагуалистский прием достаточно поверхностен. Один из самых выдающихся практических психологов 20 века Фриц Перлз справедливо утверждал: «Теория, процедура и полученный результат неразрывно связаны друг с другом». В случае с нагуализмом не только теория заметно отличается от доктрин европейского или ориентального мистицизма, но и практическая процедура достижения остановки внутреннего диалога содержит специфические акценты.

Если мы теоретически понимаем остановку внутреннего диалога как остановку части аппарата интерпретации восприятия, то формулируем задачу психотехнической процедуры наиболее радикально и точно. Совершенно недостаточно просто остановить «внутреннюю речь» или вербальное мышление (то, что я называю «ментальным комментированием»). Нагуалист намеревается прервать грандиозный поток автоматизмов, обеспечивающих мнимую адекватность «описания мира» и внешней Реальности.

В чем же состоит это решительное действие? Субъект прекращает узнавать (опознавать) конструкции из поступающих сенсорных сигналов, теряет возможность интерпретации этих сигналов на основе присущего человеческому описанию «инвентарного списка» (паттернов, гештальтов, значений, смыслов и ценностей, внушенных человеку в период ранней социализации). И в этом отношении остановка внутренней речи, ментального комментирования — не более чем обязательное условие, начальная фаза психотехнической процедуры.

Разумеется, это непростая задача. Окончательным ее итогом становится не «просветление» буддиста, не отрешенное самадхи и не христианская «святость». Результат полной остановки внутреннего диалога — остановка Мира. Иными словами, перцептивная реальность, построенная человеческим тоналем и репрезентирующая в нашем обыденном сознании весь «окружающий мир», просто перестает существовать. Она изменяется всесторонне и радикально — неожиданным и даже шокирующим образом. Субъект не растворяется и не сливается с высшим началом. Он остается отдельной энергетической и воспринимающей единицей, созерцающей феерию изумительных метаморфоз энергетической Реальности, и он более не связан с шаблонами, стереотипами и автоматизмами внушенного человеку описания.

Итак, с поверхностной точки зрения ориентальное «безмолвие ума», йогическая читта-вритти-ниродха, китайское «слияние с Дао» и нагуалистская остановка внутреннего диалога ставят перед собой схожие цели. Различия между нагуализмом и ориентальными дисциплинами возникают на том уровне, где нагуалист неминуемо сталкивается с безличным полем вселенской энергии и открывает для себя пугающее многих отсутствие высших сил. Последние в духовных учениях Азии привычно воспринимаются как совокупность могущественных божеств, сотворивших универсум и человека и продолжающих заботиться о его судьбе. Вот почему мы находим в нагуализме немало приемов и методов, которые похожи на инструментарий тех или иных ориентальных школ медитации, работы со вниманием и восприятием.

Но практика нагуализма не ограничивается остановкой внутреннего диалога. Если говорить о специальной работе с вниманием и восприятием, мы находим два обширных направления — не-делание и магическое делание. «Деланием» философия нагуализма называет работу интерпретационного аппарата тоналя. В процессе того или иного не-делания мы используем свое произвольное внимание, чтобы прекратить исполнение некоего перцептивного или реактивного стереотипа, — а ведь именно из таких стереотипов состоит человеческий тональ. И, наоборот — в случае магического делания мы сами, произвольно и осознанно, создаем некие модели, шаблоны, конструкции, которые не присущи автоматической работе описания мира. Мы настаиваем на их «реальности» и фокусируем энергетику нашего внимания, восприятия, реакций на том, чтобы реализовать в перцептивном поле изобретенный нами «фантом».

Делание тоналя распространяется не только на перцептивные акты, но и на весь массив психологических эмоциональных движений, стереотипизированных и закрепленных в нашем описании мира как стереотипы. К тональному деланию относится значительная часть психоэмоциональных реакций в повседневной жизни человека. За каждым стереотипным реагированием — злостью, тревогой, завистью, беспомощностью и т. п., — устоявшийся процесс делания, присущего конкретному тоналю.

Кастанеда со слов дона Хуана не раз сообщал, что тональ имеет слоистую структуру. Если рассматривать тональ не только как описание мира, но и как образование, обеспечивающее все разнообразие взаимодействий индивидуума с Полем, — тогда тональ и должен быть «слоистым». Поверхность тоналя можно назвать его функциональным слоем, той оболочкой, что отвечает за сам характер отношения «я — мир». Здесь ярче всего проявлены реактивные стереотипы, стереотипные образования, содержание которых составляют многократно повторяющиеся продукты личной истории — события, явления, процессы.

Повседневная жизнь тоналя во многом, если не во всем, состоит из повторений. Для физиолога такие повторения формируют рефлексы; для физика — ближе всего ассоциации с кристаллической структурой вещества, где комбинации атомов бесконечно повторяют друг друга. Для нагуалиста — это масса автоматизмов, образующих узнаваемый мир восприятия, эмоций и смыслов. Функциональный слой тоналя организован поистине совершенно — так, чтобы субъект имел все инструменты для адаптации к той жизненной среде, которую полагает для себя естественной.

Именно по этой причине нагуаль — сущность не прагматичная, не способствующая биологическому выживанию субъекта, — никогда не становится предметом восприятия означенного субъекта. Нагуаль пребывает вне нашего жизненного поля. Его силы и возможности интересны лишь мистикам или тем, кто стремится расширить область человеческого мира, доступного познанию. Конечно же, такой исследователь своими новыми способностями и умениями пугает соплеменников, оказываясь либо в позиции шамана (жреца), либо в позиции «колдуна», способного насылать порчу и злые чары.

Однако здесь речь идет о современной нагуалистской практике. Весь комплекс практических методов нагуализма направлен на (1) перестройку стереотипов тоналя, которые препятствуют более широкому восприятию, (2) на специфическое усиление произвольного внимания и тотальное повышение чувствительности. Основные практические методы, которые нагуалист использует для достижения целей пункта (2), — неделание — делание, остановка внутреннего диалога и созерцание. Каждая из этих психотехник — мощный инструмент преображения человеческого существа, способный изменить режим восприятия, а, следовательно — диапазон энергетического обмена с внешним миром.

Следует иметь в виду, что именно современный нагуализм акцентирует внимание на идее, которая довольно давно является предметом научной полемики. Эта идея состоит в отождествлении потока энергетического метаболизма и движения произвольного внимания (восприятия).

Неделание интенсивнее всего разрушает мир привычного восприятия. Его естественным результатом часто становится особое переживание, названное в книгах Кастанеды «остановкой мира». В одном из источников Бринтона мы можем найти ссылку на данную психотехнику как типичное проявление поведения нагуалиста:

Делание, с другой стороны, — техника, более понятная европейцу. Она напоминает визуализацию в европейском оккультизме и подобные проективные техники ориентального происхождения (особенно техники индийских йогов).

Действительно, следует иметь в виду, что делание европейских и ориентальных оккультистов в значительной мере отличается от нагуалистской техники. Если они использовали техники, подобные деланию, то ставили перед собой, в первую очередь, религиозные задачи. В их работу входила визуализация религиозных символов или божеств, а их намерение заключалось в познании утвержденных догмой трансценденталий либо в слиянии с божеством, о свойствах и качествах которого они уже имели достаточно сведений из «богодухновенных» и иных источников, кодифицированных религиозными институтами.

Нагуалисты же, занимаясь деланием, никогда не стремились достичь кем-то установленного образца. Суть нагуалистского делания сводилась к наглядной и убедительной демонстрации того, что ткань перцептивного мира, данного в психическом опыте, пластична и может быть подвержена произвольным изменениям при помощи того же произвольного внимания и определенным образом упорядоченного восприятия. Истинный мир, где обитает Трансцендентное, всяческие универсалии либо идеи в духе платоновского универсума, никогда не был предметом изучения нагуалистов. Древние мыслители Месоамерики раз и навсегда отсекли Реальность-вне-восприятия — нагуаль — от любых изысков человеческого опыта, поскольку своевременно познали неминуемую обусловленность последнего.

Впрочем, сказанное выше не превращает делание в некую разновидность безрезультатной тренировки. Делание нагуалиста и есть во многих случаях та «таинственная магия», о которой рассказывали редкие очевидцы. Я даже склонен полагать, что магические силы нагуалиста, занятого деланием, куда мощнее, чем эзотерические исследования европейцев и азиатов.

Интересной техникой специфического управления вниманием является так называемое созерцание. Суть — в удержании произвольного внимания внутри небольшого пространства при максимальном его усилении. В этой статье я не буду подробно рассматривать специфику и эффекты созерцания. Скажу только, что созерцание способствует развитию навыков делания и неделания, формируя при этом произвольные структуры внутри перцептивного поля.

Чтобы психотехническая тренировка, направленная на усиление произвольного внимания и на повышение чувствительности тела, была эффективной и вела к трансформации целостного осознания («огонь изнутри»), человеческий тональ должен быть радикально перестроен. С целью такой перестройки современный нагуализм, в основном, использует три психологические методики: сталкинг, перепросмотр, безупречность.

Как ни странно, эта сторона нагуалистской дисциплины оказывается самой трудной при осуществлении ее на практике. Ибо в данном случае мы вынуждены иметь дело с психологическим фоном. Если психотехника — это некоторое упражнение, которое имеет начало и конец, то фон и его проблемы остаются в нашей психике фактически круглосуточно. Тональ непрерывно обусловливает не только вид окружающей нас перцептивной среды; он обусловливает реакции, более того, последовательности реакций и целые поведенческие программы. Почти каждую секунду наш тональ получает сигнал, заставляющий его включить колоссальные информационные блоки, наполненные множеством внутренних связей. Конечный итог работы такого блока и есть некая иллюзия целостного восприятия либо неразрывная связь реакций, которая, как нам кажется, неотъемлема от нашей личности.

Сталкинг («выслеживание») — это особая работа внимания. Отчасти с ней знакомы исихасты и адепты некоторых иных духовных школ. Собственно, речь идет о внимании, направленном на самое себя (теперь это стали называть метавниманием).

Кого или что, в первую очередь, выслеживает сталкер? Как известно, самого себя. Предметом для сталкерского выслеживания становится собственное поведение сталкера, его реакции, эмоции, чувства и ощущения. Отдельным объектом сталкинга является работа высших психических функций, особенности мышления, всех видов внимания и, что особенно важно в нагуализме, работа восприятия и интерпретации восприятия. Разумеется, в течение первых нескольких лет сталкинг не может быть непрерывным: внимание устает и переключается на другие объекты, в данный момент более интересные нашему сознанию. Поэтому выработка навыка непрерывного сталкинга — отдельная тема, о которой я намерен говорить в своих новых книгах.

Как правило, nepenpocмотр считают одним из аспектов сталкинга. Лично я нахожу эту технику достаточно рискованной и потому не рекомендую ее начинающим. Тем не менее, роль перепросмотра в собственной личной истории трудно переоценить — а соответствующем этапе развития перепросмотр часто оказывается тем дополнительным «топливом», которое так нужно для дальнейшего прогресса в нагуализме.

Разумеется, практика сталкинга не абстрактна, она имеет конкретную цель. Как известно, нагуалист сталкивается с тремя базовыми препятствиями на пути очищения тоналя — страхом смерти, чувством собственной важности и жалостью к себе. Работа с ними требует многих лет. И все же я не стану останавливаться на вопросах безупречности, поскольку посвятил этой теме как минимум несколько сотен страниц.

Когда путь пройден, когда тело повысило свою чувствительность, а осознание достигло максимальной интенсивности, вы принимаете энергию отовсюду. Внешнее поле буквально осыпает вас дарами энергетического изобилия. Стоит почувствовать эту стихию — и ваше отношение к окружающему изменится.

На завершающих этапах пути к Трансформации нагуалист превращается в мудрого человека, способного понимать и прощать. Эти качества универсальны, даже архетипичны на высших этапах духовной реализации. В дисциплине нагуализма явления и процессы психики следуют друг за другом, и это легко понять. Чтобы преодолеть собственный тональ, мы должны изучить его механизмы самым тщательным образом. Это приводит нас к осознанию «великого подобия» тоналей всех людей, людей культуры и цивилизации. «Подобие» приводит к пониманию. Понимание рано или поздно приводит нагуалиста к мудрости.

Мудрость же — в том, чтобы научиться различать, до каких пределов мы можем изменить себя и других, и где наши дальнейшие усилия бесполезны. Мудрость — научиться видеть ригидного, неизменного человека, но знать, где и как мы все-таки способны изменить его. Отсюда, с той же неизбежностью, приходит способность прощать.

Духовная доктрина нагуализма, если она не искажена чьими-то тщетными амбициями, неминуемо создает образ «просветленного человека» — общий образ homo maximus, «Высшего Человека», человека на пороге окончательного преображения в более сильное и, наверное, почти бессмертное существо.

Слова «нагуаль», «нагуализм», «нагуалист» употреблялись в англоязычных текстах более 70 лет. В течение этого времени они встречались во множестве книг, опубликованных в Англии и Соединенных Штатах, однако их нельзя найти ни в одном словаре английского языка. Слова «нагуализм» нет ни в одной из многочисленных энциклопедий или словарях разговорной лексики на английском, французском, немецком и испанском языках.

При этом нельзя сказать, что слово «нагуализм» обозначает нечто малозначительное, поскольку на протяжении двух прошлых столетий, как я намерен показать, оно означало определенное вероисповедание, могущественное и таинственное одновременно, которое объединило множество различных племен Мексики и Центральной Америки в организованную оппозицию против правительства и религии, которые были результатом европейской интервенции. Представители этого вероисповедания приобретали странные способности, и их объединяло оккультное учение, которое ставило их на один уровень с чудотворцами и духовными наставниками Старого Света. Вплоть до нашего времени индейцы хранят идеи, питающие исконную веру, и особенности церемоний — несмотря на то, что на протяжении веков все это было под запретом.

В нескольких прежних публикациях я уже кратко упоминал об этом тайном братстве и его целях. Пора собрать разрозненные заметки и представить здесь все доступные мне сведения об истоках, целях и значении этой Элевсинской мистерии Америки. Я прослежу ее географическое распространение и попытаюсь показать реальную силу ее тайного влияния на прошлое и настоящее индейской цивилизации.

Самое раннее описание специфических обрядов нагуализма я нашел у историка Эрреры, поскольку он изучал нравы жителей провинции Серкин (в горных районах Гондураса), где нагуализм в 1530 г. был достаточно распространен.

Описание таково:

По-видимому, в провинции Серкин обитает племя, которое относится к большой семье племен майя, населяющих значительную часть Юкатана, Табаско, Чьяпаса и Гватемалы. Позже я расскажу о легендарной колдунье, которая в их традиции называется учительницей предков и основательницей их народа. Сейчас же обращу внимание на тот факт, что ни в одном из диалектов чисто мексиканской или ацтекской группы языков мы не находим слова «нагуаль» (nagual) в том смысле, в котором оно используется в вышеприведенном отрывке, и это является убедительным доказательством того, что не следует искать происхождение нагуализма в этой группе языков.

Однако в языке нагуа (nahuatl — слово, которое является самоназванием ацтеков) мы находим множество производных от того же корня «на», среди них и само слово «нагуатл». Все они, так или иначе, связаны со словами «знать» или «знание» и содержат это значение. Ранние миссионеры в Новой Испании часто говорили о науалли (naualli, мн. число нанауальтин — nanahualtin), учителях мистического знания, адептах черной магии, магах и колдунах. Не всегда их намерения были злыми, хотя их, по-видимому, нередко боялись. Самым ранним свидетельством о них является бесценная «История» отца Саагуна, в которой есть параграф: агуалли, или маг, — это тот, кто пугает людей, а по ночам пьет кровь детей. Он весьма искусен в практике такого рода, он знает все искусства магии (науаллотль) и применяет их с хитростью и умением; но только во благо людям, а не во вред. Те же, кто обращается к таким искусствам с дурными намерениями, наносят вред телу своей жертвы, сводят ее с ума или вызывают смерть от удушья. Это грешники и колдуны».

При исследовании более поздних работ католических священников в Мексике становится очевидным, что церковь нетерпимо относится к предположительно безвредной или даже полезной магической практике. Мы находим дальнейшее разъяснение на этот счет, сохранившееся в книге с наставлениями для исповедников, опубликованной в 1600 г. в Мексике отцом Хуаном Баутистой.

В другой работе подобного рода, опубликованной через несколько лет в Мексике, «Дорога в Рай» («Road to Heaven») отца Николаса де Леона, дан пример вопросов, которые исповедник должен задать каждому из своей паствы, чтобы узнать, не занимается ли он подобной магической практикой. Из этих вопросов легко понять, во что верили адепты тайных практик. Как видно из следующего фрагмента, священник должен задать такие вопросы.

Этот интересный отрывок в значительной степени помогает понять конечные цели и суть ритуалов нагуалистов. Не менее важным является использование ими опьяняющего напитка пейотля (peyotl), отваривание которого, по-видимому, играет важную роль в их церемониях. Пейотль — это местное название на языке нагуа определенного растения, имеющего белый клубневидный корень, часть которого и используют для приготовления напитка. В «Мексиканской фармакопее» он упоминается как «пеллоте» (pellote) или «пейоте» (peyote) — народное лекарственное средство, но не указано его ботаническое название. Согласно Пасо-и-Тронкосо (Paso у Troncoso), это один из Compositae, вид из рода Cacalia. В нескольких местах это растение упоминает отец Саагун, который говорит, что оно растет в южной Мексике, и что ацтеки заимствовали свои знания о нем у более древних «чичимеков». Оно используется для приготовления опьяняющего напитка.

Его употребление продолжалось вплоть до последнего времени, и весьма вероятно, не исчезло до сих пор. Состав и способ приготовления указываются в списке напитков, запрещенных испанскими властями в 1784 г.:

Пейотль — не единственное растение, которое высоко ценится, как средство изменить сознание и достичь гипостатического слияния с божеством. У нас есть множество свидетельств того, что спустя долгое время после Конкисты для этой цели служили семена растения, называемые на языке нагуа ололиукви (ololiuhqui).

В «Confessionary» отца Бартоломе де Альвы священник должен был допросить кающихся грешников:

По-видимому, семена ололиукви использовались наружно. Они были действенным компонентом загадочной мази, известной как «божественное лекарство» (теопатли), некоторые сведения о котором мы находим в работах отца Августина де Ветанкурта, жившего в Мексике в середине XVII века. Он писал:

Ботаник Эрнандес замечает, что еще одним названием этого растения было коашиуитль, «змеиное растение», и добавляет, что его семена содержат в себе наркотический яд, и что оно связано с семейством пасленовых (Solanum), известным видом которого является паслен смертоносный. О его применении в священных обрядах он говорит следующее:

«Indorum sacrifici, cum videri volebant versari cum superis, ac responsa accipere ab eis, ea vescebanr.:r plar: a, ut desiperent, milleque phantasmata et demonum observatium effigies circumspectarent»:.

Из двух упомянутых растений, ололиукви и пейотль, первое считается более мощным по своим спиритуалистическим свойствам. «Они поклоняются ему, как богу», — говорит теолог XVII века. Тот, кто отведал эти травы, называется пайни (payni) (от глагола пай (pay), означающего «принимать лекарство»); и в особенности — тлачищкви, то есть провидец, каковая способность относится к мистическому «второму зрению», следовательно, является свойством прорицателя или пророка (от глагола «тлачиа», означающего «видеть»).

Табак также играет заметную, хотя и менее важную, роль в этих обрядах. Его используют в двух формах: в форме высушенных листьев, писиэтль (picietl), которые для священных религиозных обрядов должны быть измельчены и растерты семь или девять раз; а зеленые листья — смешаны с известью, отсюда происходит название тенештлесиэтль (tenextlecietl — от тенештли (tenextli) — «известь»).

Близким к ним по действию является опьяняющий напиток, используемый в южной Мексике и на Юкатане, изготавливаемый из коры дерева, которое индейцы майя называют баал-че (baal-che). Белые люди называют этот напиток «питарилла» (pitarilla). Он очень популярен среди индейцев, и они до сих пор приписывают ему священный характер, называя его йаш-а (yax-ha), что означает «первая вода», «первоначальная жидкость». Они говорят, что это была первая жидкость, созданная Богом, и когда Он вернулся в свой небесный дом, то оставил после себя этот напиток, дабы его приготовляли боги дождя, четыре Па-Атуна (Pah-Ahtuns).

Опьянение определенного типа было важной частью многих тайных ритуалов. Оно считалось тем методом, с помощью которого человек мог выйти «из себя» и войти в контакт со сверхъестественными силами. То, что говорит нам древний историк отец Хосе де Акоста о ясновидящих и телепатах среди аборигенов, вполне соответствует описанию их современных представителей:

Растениями, обладающими подобной способностью вызывать яркие видения и искажать воображение, и поэтому используемыми в магических обрядах, были тиуимеэцке (thiuimeezque) в Мичоакане и чакуако (chacuaco) в Нижней Калифорнии.

Несмотря на все усилия, в Мексике продолжали процветать различные группы чудотворцев. В книге проповедей, опубликованной в 1757 г. иезуитом отцом Игнасио де Паредесом на языке нагуа, мы видим, как он энергично предостерегает своих прихожан от общения с «дьявольскими чародеями, нагуалистами и теми, кто колдует с помощью дыма».

Они до сих пор не утратили своей власти и знают, что множество подростков в этой стране до сих пор с почтением слушают рассказы о таинственных способностях, приписываемых нанауальтин. Один наблюдательный немецкий путешественник Карлос фон Гагерн сообщает нам, что повсюду верят, будто колдуны способны насылать тошноту и другие недомогания, которые можно нейтрализовать соответствующими заклинаниями, — причем чтение вслух некоторых отрывков из Библии, по-видимому, считается одним из самых мощных средств.

Ученый-историк Ороско-и-Берра (Orozco у Вегга) говорит о силах, приписываемых в наше время нагуалям (the nahual) низшими классами Мексики, следующее:

Как я уже говорил, нигде в летописях чисто мексиканского, то есть ацтекского, нагуализма мы не находим слова «нагуаль», используемого в том смысле, как в приведенном отрывке из Эрреры, то есть в смысле личного духа-покровителя или ангела-хранителя. Конечно, эти племена верят в какую-то подобную защитную силу и утверждают, что она связана с днем, в который родился человек. Они называют ее тоналли (tonalli) человека. Это слово в переводе означает то, что присуще данному человеку, составляет его индивидуальность, его «я». Корнем, от которого происходит это слово, является тона (tona), что означает «греть», «быть теплым», от которого также происходит слово тонатиу (tonatiuh), то есть «солнце». Слово тоналли, которое в своем составе теряет последний слог, аналогично словам, означающим «тепло», «лето», «душа» и «день», а также — слову, означающему «доля», то есть часть, принадлежащая целому. Таким образом то-тональ (to-tonal) в общем смысле есть дух, или душа; но-тональ (no-tonal) — мой дух; но-тональ ин ипан но-тлакат (no-tonal in ipan no-tlacat) — «знак, под которым я родился», то есть астрологический знак. Отсюда происходит глагол тональной (tonalpoa), означающий «считать или определять знаки», то есть составлять гороскоп какого-то человека; а тональпоуке (tonalpouhque) — занимающиеся этим прорицатели.

Об этих тональпоуке все время упоминает отец Саагун. Он отличает их от нагуалли, хотя ясно, что в своих функциях они соответствуют жрецам южных племен. Исходя из числа и названия дня рождения, они предсказывают судьбу ребенка и определяют силу или духовное влияние, которое должно направлять путь его жизни.

Тональ (tonal) никоим образом не является неотъемлемой принадлежностью человека. Это нечто вроде независимого амулета. Пока он остается с человеком, тот наслаждается здоровьем и богатством; но тональ может уйти, заблудиться, потеряться; и тогда приходит болезнь или несчастье. На языке нагуа это обозначается глаголами тональкауальтиа (tonalcaualtia), то есть воспрепятствовать тоналю, остановить или временно отстранить его, следовательно, шокировать или испугать человека; тоналитлакоа (tonalitlacoa), то есть нанести вред или ранить тональ, следовательно, наслать чары, околдовать человека.

Это объясняет настоящую цель колдовства и заклинаний, которые выполняет туземный лекарь, навещая больного. Нужно призвать тональ обратно, чтобы заставить или уговорить его вернуться; этот обряд носит название «возвращение тоналя», и он более всех остальных был глубоко пропитан суевериями нагуализма. Главное действующее лицо называется тетональтиани (tetonaltiani), «тот, кто занимается тоналем». Позже я приведу произносимые в таких случаях формулы заклинаний.

В ацтекских летописях есть одно неясное упоминание о каком-то полужреческом ордене, который носил название науальтетеуктин (naualteteuctin), что можно перевести как «искусные маги». Они были также известны как теотлауисе (teotlauice), «священные товарищи по оружию». Как и в случае с большинством классов тетеуктин (teteuctin) или знати, вступление в орден происходило через строгий и длительный обряд инициации, целью которого было не просто проверить стойкость к боли и способность к самоотречению, но и в особенности — ввести сознание в такое субъективное состояние, в котором оно вступает в контакт с божественным, в котором человек может «видеть видения и сновидеть сновидения». Этот орден претендовал на то, что его покровителем и основателем был Кецалькоатль, «пернатый змей», который, как мы увидим ниже, был также покровителем более поздних нагуалистов.

Слово науалли (naualli) встречается также у древних нагуа, составляя часть имен собственных. Оно всегда имеет значение «маг», как, например, в имени вождя племени чалко Науалькуаутла (Naualcuauhtla), означающем «магическая палочка». Последнее, возможно, относится к пруту или палочке, используемой магами во время колдовства. То же относится к слову Науалак (Naualac), «колдовская вода», то есть искусственное озеро недалеко от города Мехико, окруженное руинами храмов, описанных Д. Шарне.

Вера в личного духа-покровителя составляла одно из фундаментальных учений нагуализма; но эта вера никоим образом не подразумевает полное значение этого термина (как ошибочно утверждал Г.Г. Бэнкрофт). Система календаря Мексики и Центральной Америки, которая, как я показал, практически одинакова в разных языках, служила главным образом для астрологических предсказаний. Согласуясь с этой календарной системой, жрецы и шаманы определяли, какой именно нагуаль защищает новорожденного, что, безусловно, служило ориентиром в культе, от которого индейцы никогда не отказывались.

В современном Мехико, помимо нагуаля, данного при рождении, индеец иногда выбирает себе еще одного покровителя (на ограниченное время или для особой цели), что полностью соответствует той форме христианства, которой его обучили. Например, как нам сообщил один наблюдательный путешественник, под Новый год или на время сева кукурузы глава семьи идет в приходскую церковь и среди разнообразных святых, которые там представлены на изображениях, выбирает одного в качестве своего покровителя на весь год. Он обращается к нему в молитвах с просьбами о дожде и солнечной погоде, об обильном урожае, здоровье и богатстве, и не забывает подкрепить эти молитвы щедрыми пожертвованиями. Если времена удачные и урожай обильный, то святого вознаграждают; более того, к его помощи обращаются и в следующий сезон. Но если удача отвернулась, в конце года индеец идет в церковь, осыпает избранного святого покровителя проклятиями, которые тот, по его мнению, заслужил, называет его всякими дурными прозвищами и больше не имеет с ним дела.

Мексиканский писатель Андрее Иглесиас, который пользовался особыми возможностями в изучении практик, существующих в его время, описывает их в том виде, в каком наблюдал их в Сотеапане — отдаленной деревушке в штате Веракрус, население которой говорит на языке миштеков. Их язык не связан с нагуа, но термины из их магических обрядов заимствованы из словаря нагуа, что говорит об их нагуаском происхождении. Каждому человеку в момент рождения дано два духа — добрый и злой. Цель первого — благополучие этого человека, цель второго — нанесение ему вреда. Добрый дух известен на языке нагуа как тонале (tonale), и он представлен в первой же птице или животном любого рода, которое увидят в доме или поблизости от него сразу после рождения младенца.

Самый могущественный человек в деревне — главный жрец данного туземного культа. Жреца, который умер примерно в 1850 г., звали «Удар Молнии», и когда он выходил из дому, за ним следовала группа учеников, называющихся на нагуа тлатокес (tlatoques), то есть «говорящие» или «представители». Его преемник, известный как «Великий Гром», не поддерживал такое положение дел и все же утверждал, что способен управлять погодой, насылать страшные бури, — эти заявления, увы, довели его до тюрьмы, но не помешали его пастве платить ему дань. Кроме того, он был знахарем, руководил обрядами и участвовал в некоторых «скандальных оргиях, где появлялся нагим и не стыдился этого».

Если мы обратимся к соседней провинции Оахака и ее обитателям, то узнаем, что астрологическое использование календаря сапотеков в этой области описал отец Хуан де Кордова, чья книга «Arte», посвященная сапотекскому языку, была опубликована в Мехико в 1578 г. Астрология — главное, если не единственное, содержание его работы. У каждого дня свое число, он назван в честь определенного животного — орла, змеи, оленя, кролика и т. д. Каждый ребенок, мужского или женского пола, получает имя этого дня и соответствующее число. Его личное имя выбирают из фиксированного ряда, где есть имена мужского и женского рода; возможно, они происходят от названий пальцев рук.

Из этого, видимо, и следует, что у сапотеков личный дух, или нагуаль, определялся по дню рождения, а в более поздние времена (это подтверждают и другие авторы, хотя, надо признать, они не имели сведений о связи ритуалов нагуа с ритуалами соседних племен) он вовсе не имел никакого отношения к ритуалу иных племен, обитающих по соседству с сапотеками.

Следующим по значению после определения имен, согласно отцу Кордове, было использование календаря при заключении брачных союзов. Так как общепризнанная цель брака состояла в том, чтобы иметь сыновей, пара обращалась к профессиональному прорицателю, чтобы решить этот вопрос до бракосочетания. Он брал количество бобов, соответствующее сумме чисел, входивших в имена будущих супругов. Сначала он пересчитывал их парами. Если число оказывалось нечетным, должен был родиться сын. Затем гадатель пересчитывал бобы по три — любой остаток также означал сыновей. Затем считал по четыре — остаток означал сыновей либо дочерей; по пять и по шесть — то же самое. Если при любом из пяти делителей не было остатка, считалось, что сыновей не будет, и этот брак запрещался.

Очевидно, что этот метод предсказания будущего был для влюбленных самым благоприятным; ибо я думаю, что не так часто встречается комбинация двух чисел, которая делились бы на два, три, четыре, пять и шесть без остатка в любом случае.

Сапотеки были одной из тех народностей, которые добровольно подчинились испанцам, не из любви к европейцам, а из ненависти к ацтекам, которые завоевали их веком раньше. Их правитель Койопи и его подданные приняли христианство и в большинстве своем были крещены; но это была простая формальность, и через многие годы выяснилось, что Койопи тайно проводил языческий ритуал своих предков со всей надлежащей торжественностью. Его арестовали, выслали в Мехико, лишили власти и богатства, и вскоре он умер, как милосердно предполагают, по естественным причинам. Несомненно, он оставил после себя преемников на должность великого жреца, и они продолжили отправлять туземные религиозные обряды.

Редкие записи, которые у нас есть об астрологии миштеков, соседей и, как считают некоторые ученые, народов, родственных сапотекам, указывают на весьма заметное сходство обрядов. Имя их правителя, который противостоял Монтесуме I примерно за шестьдесят лет до прихода Кортеса, подтверждает, что сапотеки пользовались тем же календарем, что и ацтеки, когда давали имена детям. Правителю дали имя Трес Микос (исп. Tres Micos), то есть Три Обезьяны.

К сожалению, насколько мне известно, до сих пор не опубликован, а может, и не существует подлинный экземпляр миштекского календаря. После конкисты его попытались описать на родном языке — копию этого текста даже видел историк Бургоа в миштекском городе Йануитлан. Каждый день был назван в честь какого-нибудь дерева, растения или животного. От них образовывались личные имена — Четыре Льва, Пять Роз и т. д. (примеры приведены Эррерой). Этот автор отмечает, что имя давали жрецы, когда ребенку исполнялось семь лет (как у центалей). Согласно обряду, ребенка приводили в храм и прокалывали уши. Упоминается и о предсказаниях в связи с браком. По-видимому, они отличались от предсказаний у сапотеков. Необходимо было, чтобы юноша имел имя, содержащее большее число, чем имя у девушки, а также, «чтобы они находились в родственных отношениях»; вероятно, эти требования касались только брачных союзов правителей, которые должны были принадлежать к одному клану.

Я довольно подробно остановился на ритуалах и суевериях, связанных с календарем, потому что все они являются важными элементами нагуализма, продолжающего существовать в христианские времена благодаря жрецам этого тайного культа, о чем хорошо осведомлено католическое духовенство. Всюду, где использовался этот календарь, распространялось франкмасонство нагуализма и нагуалистский ритуал. Наиболее содержательные сведения о нем происходят не из центральной Мексики, а с более отдаленного юга, где жили народности майя. Их предки, возможно, и изобрели этот необычайный календарь и связанную с ним символику.

Одним из самых давних авторитетов здесь остается Франциско Нуньес де ла Вега, ученый доминиканец, который в 1687 г. был назначен епископом Чьяпаса и Соконуско. В 1702 г. он опубликовал в Риме величественный фолиант под названием «Constituciones Dioecesanas del Obispado de Chiappa», состоявший из дискуссий на религиозные темы и сборника пасторских посланий.

Тема нагуализма упоминается во многих отрывках, ей посвящено девятое пасторское Послание. Поскольку книга эта чрезвычайно редкая, я приведу значительные выдержки из нее, воспользовавшись правом уплотнить схоластическое многословие автора и опустить его профессиональные предостережения грешникам.

Упоминания о нагуализме начинаются в нескольких отрывках «Введения» (Preambulo), где автор высказывает некоторые любопытные утверждения относительно того, как туземцы применяли на практике свои новоприобретенные знания писаний; в то же время они явно не забыли древний метод письма, изобретенный их предками.

Епископ пишет:

Епископ решил, что необходимо искоренить остатки древнего язычества в своей епархии. В 1692 г. он принял крайние меры и объявил следующий приказ: «Поскольку в провинциях нашей епархии те индейцы, которые являются нагуалистами, поклоняются своим нагуалям и смотрят на них как на богов, и верят в то, что с их помощью они могут предсказывать будущее, находить спрятанные сокровища и исполнять свои бесчестные желания, — мы предписываем и велим, чтобы в каждом городе за счет церкви была построена церковная тюрьма, и чтобы она была обеспечена кандалами и колодками (con grillos у cepos), и мы даем каждому священнику и викарию церковного прихода власть заключать в тюрьму всякого, кто виновен в непочтении к Святой Вере; мы предписываем им обращаться, с особой строгостью с теми, кто учит этим доктринам нагуализма (у con rigor mayor a los dogmatizantes Nagualistas)».

Несмотря на эти предписания, ему, очевидно, не удалось уничтожить семена того, что он считал опасной ересью язычников своей епархии; ибо его девятое Пасторское послание, в котором он подробно разоблачает характер нагуализма, датировано в метрополии Сьюдад-Реал 24-м мая 1698 г. Многое из того, что относится к данной теме, я перевел следующим образом:

Такого врачевателя или знахаря в городах некоторых провинций называют пошта ванегс (poxta vanegs), а лекарство — гспошиль (gspoxil). Все, что относится к знахарству у индейцев, имеет отношение и к магии; а все слова, происходящие от пош (рох), имеют отношение к Нагуалю. В одних провинциях это называют пошлон (poxlon), в других — пацлан (patzlan), в третьих — циуисин (tzihuizin). Обычно это нечто такое, чего индейцы очень сильно боятся. Их признания помогли нам выявить многих, кто покорился Дьяволу в то время, когда он являлся им в облике парящего в воздухе огненного шара с хвостом, подобно комете.

Древнейшие традиции индейцев указывают, что этот идол пошлон был у них одним из самых важных и почитаемых в стародавние времена, и центали так чтили его, что долгие годы хранили его изображение на табличке в виде возвышающейся фигуры. Даже после того, как центали были обращены в веру, они повесили эту табличку за перекладиной в церкви в городе Ошчук, вместе с изображением своего бога Икалаау (Hicalahau), на котором изображены его свирепый черный лик с человеческими чертами, пять сов и грифов. Благодаря божественному вмешательству мы обнаружили их во время нашего второго визита туда в 1687 г. и без особого труда сняли. Мы повторяли «Символ веры», а индейцы постоянно плевались, исполняя наши приказы. Эти предметы были публично сожжены на площади.

В других местах индейцы почитают кости более древних нагуалистов, — они хранят их в пещерах, где украшают цветами и возжигают копаловую смолу. Мы обнаружили некоторые из них и сожгли, надеясь положить конец порочным обрядам адской секты нагуалистов и искоренить ее.

В настоящее время не все так покорны планам Дьявола, как раньше, но некоторые все еще столь тесно с ним связаны, что превращаются в тигров, львов, быков, во вспышки света и в огненные шары. Исходя из заявлений и признаний некоторых кающихся грешников, можно считать доказанным, что Дьявол входил с ними в плотскую связь, как в виде инкуба, так и в виде суккуба, являясь в облике их Нагуаля; и была там одна женщина, которая неделю оставалась в лесу с демоном в облике Нагуаля и вела себя с ним как с любовником, от страсти утратив рассудок (como pudiera con su proprio amigo una mujer amancebada). В качестве наказания за такие ужасные преступления наш Господь попустил, чтобы они погибли, как только был убит их Нагуаль; и чтобы они носили на своем теле рану или отметину от удара, который убил их; так заверили нас викарии Чамульг, Копайналы и других мест.

Дьявольское семя этого нагуализма пустило корни в самую плоть и кровь этих индейцев. Нагуализм упорно продолжает жить в их сердцах благодаря наставлениям учителей этой секты, и едва ли в этих провинциях есть город, в котором не были бы знакомы с нагуализмом. Это суеверное идолопоклонничество, полное чудовищных кровосмешений, содомии и омерзительной распущенности».

Таковы слова епископа Чьяпаса. Из его подробных напутствий и неоспоримых свидетельских показаний мы узнали следующее: в начале XVIII века нагуализм был широко распространенным и активным институтом среди индейцев южной Мексики; ему обучали, его практиковали учителя, которых так сильно боялись и уважали, что, как он сообщает в другом отрывке, их называли «хозяевами поселений»; они давали систематические наставления ученикам, которые образовывали группы по трое человек, связанных между собой обещанием информировать друг друга и помогать друг другу. Мы узнали, что фундаментальным принципом этой организации и необходимым условием посвящения в ее мистерии было отречение от христианской религии и неугасимая ненависть к христианским учителям и всем остальным представителям расы белых угнетателей; и что когда они использовали христианские фразы и обряды, это происходило либо во осмеяние, либо по причине притворства, чтобы скрыть свои истинные чувства.

Существует множество других свидетельств XVII века, которые можно при необходимости привлечь, чтобы подтвердить эти показания.

В «Истории Гватемалы», написанной в 1690 г., ее автор Франциско Антонио Фуэнтес-и-Гусман приводит некоторые сведения о маге этой школы, которого арестовали в Тотони-капане, и с которым данный летописец имел дело в качестве губернатора.

Храбрым магом был маленький старик, «виехесуэло», и когда его схватили, у него был с собой документ, где были приведены дни года, соответствующие европейскому календарю, и у каждого дня был свой нагуаль. Наш автор приводит нагуалей только для января, но, возможно, для других месяцев соответствующие нагуали просто повторяются. В свитке написано следующее:

Змея Гуакамайо (попугай) Нефрит

Камень Цветок Ворона

Аллигатор Жаба Огонь

Дерево сейба Гусеница Фазан

Кецаль (птица) Щепка Тростник

Прут Стрела Опоссум

Кролик Метла Ураган (гроза)

Веревка Ягуар Гриф

Аист Листья початка кукурузы Ястреб

Олень Флейта Летучая мышь

В оригинале nagual может также иметь написания nahuai, nanal, naually. Буквосочетание aglia (ahua) в английской транскрипции передается приблизительно через звукосочетание awa. В дальнейшем мы сохраняем ангорскую орфографию при написании слов с данным корнем (нагуаль, науаль, науа и т. п.). — Прим. ред.