или себе дед да баба. Дед смолу гнал, а баба по дому управлялась.

Вот баба и стала донимать деда:

— Сделай ты соломенного бычка!

— Что ты, дурная! На что тебе тот бычок?

— Буду его пасти.

Дед, делать нечего, сделал соломенного бычка, а бока у бычка смолой засмолил.

Утром взяла баба пряжу и пошла пасти того бычка.

Сидит на горушке, прядет и приговаривает:

— Пасись, пасись, бычок — смоляной бочок, Пасись, пасись, бычок — смоляной бочок!

Пряла, пряла, да и задремала.

Вдруг из темного лесу, из великого бору бежит медведь. Наскочил на бычка:

— Ты кто такой?

— Я соломенный бычок — смоляной бочок!

— Дай смолы, мне собаки бок ободрали!

Бычок — смоляной бочок молчит.

Рассердился медведь, хвать бычка за смоляной бок — и завяз.

Баба проснулась и кричит деду:

— Дед, беги скорее, бычок медведя поймал!

Дед схватил медведя и кинул его в погреб.

На другой день взяла опять баба пряжу и пошла пасти бычка. Сидит на горушке, прядет и приговаривает:

— Пасись, пасись, бычок — смоляной бочок, Пасись, пасись, бычок — смоляной бочок!

Пряла, пряла и задремала.

Вдруг из темного лесу, из великого бору бежит волк: Увидел бычка:

— Кто ты такой?

— Я соломенный бычок — смоляной бочок.

— Дай смолы, мне собаки бок ободрали!

— Бери.

Схватился волк за смоляной бок и прилип. Баба проснулась и закричала:

— Дед, дед, бычок волка поймал!

Дед прибежал, схватил волка и кинул его в погреб.

Пасет баба бычка на третий день, прядет. Пряла, пряла и задремала.

Прибежала лисичка. Спрашивает бычка:

— Ты кто такой?

— Я соломенный бычок — смоляной бочок.

— Дай смолы, голубчик, собаки мне шкуру ободрали!

— Бери.

Увязла и лисица. Баба проснулась, кликнула деда.

Дед и лисичку в погреб кинул.

Вот их сколько набралось!

Сел дед на погребицу, стал нож точить, а сам говорит:

— С медведя шкуру сниму. Знатный кожух будет!

Медведь услыхал, испугался:

— Не режь меня, пусти лучше на волю! Я тебе меду принесу.

— А ты не обманешь?

— Не обману.

— Ну, смотри! — И выпустил медведя.

А сам опять нож точит. Волк спрашивает:

— Зачем, дед, нож точишь?

— А вот шкуру с тебя сниму да на зиму теплую шапку сошью.

— Отпусти ты меня! Я тебе овечек пригоню.

— Ну, смотри не обмани только!

И волка отпустил. Опять нож точит.

— Скажи мне, дедуся, зачем ты нож точишь? — спрашивает лисичка.

— У тебя хорошая шкурка, — отвечает дед. — Теплый воротник моей старухе будет.

— Ой, не снимай с меня шкурки! Я тебе и кур, и уток, и гусей пригоню.

— Ну, смотри не обмани! — И лисичку выпустил.

Вот наутро, ни свет ни заря, «тук-тук» в дверь!

— Дед, дед, стучат! Пойди погляди.

Пошел дед, а там медведь целый улей меду притащил.

Взял дед мед, убрал его, а в дверь опять «тук-тук»!

Волк овец пригнал. А тут и лисичка кур, да гусей, да уток пригнала.

Дед рад, и баба рада. Стали они жить-поживать да добра наживать.

или-были кот и петух. Они крепко любили друг друга и всегда жили вместе, в одной хатке. Вот как-то собрался кот в лес по дрова, да и говорит петушку:

— Гляди, Петенька, — сиди на печи, ешь калачи и никого в хату не пускай. Сам тоже не выходи, кто бы тебя ни кликал. А мне в лес по дрова надо.

— Ладно, ладно, — отвечает петушок и хату за котиком накрепко затворил.

Прибежала лисичка (она страх курятину любит!) и стала петушка из хаты выманивать:

А петушок ей в ответ:

Тут лисичка разбила окошко, схватила петушка за головушку, да и несет. А петушок котика зовет, жалобно поет:

Тут котик услышал, прибежал, отнял петушка у лисицы, принес домой и опять приказывает:

— Гляди же, как придет лисичка, не откликайся. Я теперь далеко уйду.

И ушел.

А лисичка увидела, что котик ушел, — бежит.

Прибежала под окошко, постучала и таково-то сладко приговаривает:

Выйди, выйди, Петенька-петушок! У меня есть зернышки, петушок, Есть водица чистая, как слеза. А не выйдешь, так в оконце влезу я.

Петушок не утерпел — отозвался:

Ко-ко-ток, ко-ко-ток. Не выйду — не велел коток!

Вскочила лисичка через оконце в хату, уплела борщ да кашу, схватила петушка за головушку — несет. А петушок опять:

Ой, котик-братик, Выручи меня! Несет меня лиса За темные леса, За зеленые долы. За высокие горы, За быстрые воды. Не дай пропасть!

Раз пропел — ничего, другой пропел — бежит коток. Отнял он петушка у лисички, принес домой, еще строже приказывает:

— Сиди, Петенька, на печи, ешь калачи, а как придет лисичка да начнет тебя звать — смотри не откликайся! Я уйду далеко, очень далеко, и тогда кричи не кричи — не услышу!

Ушел он, а уж лисичка тут как тут:

Выйди, выйди, Петенька-петушок! У меня есть зернышки, петушок, Есть водица чистая, как слеза. А не выйдешь, так в оконце влезу я.

А петушок опять не вытерпел — отозвался:

Ко-ко-ток, ко-ко-ток, Не выйду — не велел коток!

Вскочила лисичка через оконце, борщ, кашу уплела, петушка за головушку схватила и несет. Петушок кричит раз, кричит другой, кричит третий… Да котик ушел далеко, очень далеко, и не услышал.

Так и унесла лисичка петушка домой.

Приходит котик из лесу — петушка нету. Он крепко затужил. Думал, думал и додумался: взял бандуру и расписную торбу, да и пошел к Лисичкиной хате.

Лисички не было дома — пошла на охоту. Остались четыре дочки и сынок Филиппок.

Ну, котик подошел к окошку, на бандуре играет и так это складно приговаривает:

Как у лисаньки-лисички новый двор, У нее четыре дочки на подбор И сынок Филиппок! Выходите, Поглядите, Хорошо ль играю!

Вот старшая дочка не утерпела, да и говорит младшим:

— Вы тут посидите, а я пойду погляжу, кто так складно играет.

Только она вышла, а котик ее тюк по лбу — да в торбу.

А сам опять поет:

Как у лисаньки-лисички новый двор, У нее четыре дочки на подбор…

Не утерпела и другая дочка, выбежала из хатки, а котик ее тюк по лбу — да в торбу. А сам, как и прежде, на бандуре играет, складно приговаривает:

Как у лисаньки-лисички новый двор, У нее четыре дочки на подбор…

Выбежала третья, а он и ее — тюк; выбежала четвертая — и ее также. Выбежал сынок Филиппок — он и его. Вот и все пятеро лисят сидят в расписной торбе — ни гу-гу.

Завязал котик торбу веревкой и идет в Лисичкину хату. Приходит — глядит, а петушок еле живой лежит на лавке. Перышки выщипаны, ножка оторвана. А в печи уж и вода греется — петушка варить.

Схватил котик петушка за хвост и говорит:

— Петенька, братенька, встрепенись!

Встрепенулся петушок, хотел подняться на ноги и закукарекать — куда там, нету одной ноги! Тогда котик взял оторванную ножку, приладил ее кое-как на старое место, повтыкал перышки — ну, словом, починил.

Тогда они все, что было в Лисичкиной хате, поели, горшки-миски побили, из торбы лисят высыпали, а сами вернулись домой.

Так и доселе живут себе тихохонько да хлеб жуют. А петушок, что б ему теперь котик ни сказал, слушается. Беда разуму научила.

ыл у одного человека пес Серко, старый-престарый. Взял человек да и прогнал его со двора. Бродит Серко по полю, и так ему горько! «Сколько лет хозяину служил, добро его стерег, а теперь на старости лет он для меня кусок хлеба жалеет и со двора прогнал». Бродит он так, думает… Смотрит — волк идет. Поравнялся с ним — спрашивает:

— Чего ты тут бродишь?

Серко ему отвечает:

— Да прогнал меня хозяин, вот и брожу.

А волк говорит:

— Сделать так, чтобы хозяин опять взял тебя к себе?

Серко обрадовался:

— Сделай, голубчик! Я уж тебя отблагодарю.

Волк говорит:

— Ну, слушай. Как только твои хозяева выйдут жать и хозяйка положит ребеночка под кустом, ты ходи близко от того места, чтобы я знал, где оно. Я схвачу ребенка, а ты будешь отнимать его у меня. Тогда я будто бы испугаюсь и брошу ребенка.

Вот вышли хозяева в поле жать. Хозяйка положила ребеночка под куст, а сама жнет — ничего не чует. Откуда ни возьмись — волк. Схватил он ребенка и тащит полем.

Серко бежит за волком, догоняет его, а хозяин кричит не своим голосом:

— Эге-гей, Серко!

Серко догнал волка, отнял ребенка, принес его и положил перед хозяином. Тогда хозяин вынул из мешка хлеб и кусок сала и говорит:

— Ешь, Серко! Это тебе за то, что ты мое дите спас!

Вот вечером идут с поля, берут и Серко. Пришли домой, хозяин говорит:

— Вари, жена, побольше галушек да сала не жалей!

Ну, галушки сварились. Хозяин сажает Серко за стол, сам садится рядом, говорит:

— Накладывай, жена, галушек, будем ужинать.

Подала хозяйка галушки на стол, хозяин наложил в миску целую груду, на галушки дует — боится, не обжегся бы Серко.

Вот Серко и думает: «За такое дело надо мне волка отблагодарить во что бы то ни стало».

А случилось так, что хозяин надумал дочку свою старшую замуж выдавать. Серко пошел в поле, нашел там волка и говорит ему:

— Приходи в воскресенье вечером к нашему огороду. Я проведу тебя в хату и отплачу тебе добром за добро.

Дождался волк воскресенья, пришел на то место, куда приказал Серко. А в тот самый день как раз играли свадьбу. Серко ввел в хату волка и спрятал под стол. Потом взял со стола штоф с водкой, мяса изрядный кус и все это притащил волку. Гости хотели пса избить, а хозяин заступился:

— Не бейте Серко! Он мне добро сделал, и я буду ему платить добром до самой его смерти.

Ну, Серко берет со стола самые жирные куски да носит волку. Накормил и напоил волка так, что тот развеселился и говорит:

— Я петь хочу!

Серко испугался.

— Не пой, — говорит, — плохо тебе будет. Лучше я дам тебе еще водки, только молчи, сделай милость!

Волк выпил еще водки и говорит:

— Вот теперь уж я запою!

Да как завыл под столом!.. Гости повскакали с мест — туда-сюда, под стол, а там волк. Иные со страху убежали, а иные хотели волка бить. А Серко лег на волка, будто хочет его задушить. Хозяин и говорит:

— Не бейте волка, а то и Серко убьете! Он сам ему жару задаст — не трогайте!

Вывел Серко волка в поле и говорит:

— Ты мне добро сделал, а я тебе!

Да и попрощались.

или-были дед да баба. Состарились они, а детей нету. Горюют, жалуются: «Кто нас на старости доглядит? Кто нам глаза закроет?» Вот баба и просит деда:

— Поезжай, старый, в лес, выстругай там мне деревяшечку да сделай зыбочку; положу я деревяшечку в зыбочку и буду качать: будет мне хоть забавка.

Дед сначала не хотел, а баба все просит да просит; послушался он, поехал. Выстругал деревяшечку, сделал зыбочку. Положила старуха деревяшечку в зыбочку, качает и песню напевает:

Качала-колыхала до той поры, покуда не пришло время спать. Встают они утречком — глядь, а из той деревяшечки сделался сынок маленький! Они обрадовались и назвали того сынка Телесиком.

Вот сынок растет да растет и такой стал пригожий — старик со старухой не нарадуются!

А как подрос он, то и говорит:

— Сделай мне, тятенька, золотую лодочку и серебряное весельце: буду я рыбку ловить да вас кормить.

Дед сделал золотую лодочку и серебряное весельце. Спустили лодочку на речку, Телесик и поехал. Вот он все ездит по речке, ловит рыбку да кормит старика со старухой. Наловит, отдаст — и опять поедет. А старуха ему еду носит, каждый раз приговаривает:

— Гляди, сыночек, как я покличу — плыви к бережку, а как кто чужой плыви дальше.

Как-то состряпала она ему полдник, принесла к берегу и кричит:

Телесик услышал.

— Плыви, плыви, лодка, к бережку! То моя матушка полдник принесла.

Приплыл. Пристал у бережка, наелся, напился, отпихнул золотую лодочку серебряным весельцем и поплыл дальше рыбку ловить.

А змея подслушала, как мать кликала Телесика, пришла к берегу и давай вопить грубым голосом:

А он слышит…

— То не моей матушки голос! Плыви, плыви, лодка, дальше! Плыви, плыви, лодка, дальше!

Взмахнул весельцем — лодочка и поплыла. А змея стояла, стояла и ушла ни с чем.

Вот Телесикова мать сварила обед, принесла к бережку и кличет:

Он услышал.

— Плыви, плыви, лодка, к бережку! То моя матушка обед принесла.

Приплыл к бережку, наелся, напился, отдал матери рыбку, отпихнул лодочку и поплыл опять.

А змея приходит к берегу и снова кличет грубым голосом:

А он почуял, что это не матушкин голосок, да взмахнул весельцем:

— Плыви, плыви, лодка, дальше! Плыви, плыви, лодка, дальше!

Лодка и поплыла дальше.

Змея видит — не выходит ее дело, пошла к кузнецу:

— Кузнец, кузнец! Скуй мне такой тоненький голосок, как у Телесиковой матери.

Кузнец и сковал. Змея пришла к берегу, стала кликать:

А он подумал, что это матушка.

— Плыви, плыви, лодка, к бережку! То моя матушка поесть мне принесла.

Да и приплыл к бережку. А змея выхватила его из лодочки и потащила к своей хате.

Принесла:

— Змеючка Аленка, отвори!

Аленка отворила, змея вошла в хату.

— Змеючка Аленка, натопи печку жарко-прежарко да зажарь мне Телесика. А я пойду гостей звать — будем гулять.

И полетела скликать гостей.

Вот Аленка натопила печь жарко-прежарко и говорит:

— Садись, Телесик, на лопату!

А он говорит:

— Я не умею. Как садиться?

— Да садись скорей! — кричит Аленка.

Он положил на лопату руку.

— Так? — спрашивает.

— Да не так! Садись совсем.

Он положил голову:

— Может, так?

— Да не так, нет! Садись весь.

— Ну, как же? Может, так? — И положил ногу.

— Да не так, — говорит. — Нет, не так!

— Ну покажи как, — говорит Телесик, — я ведь не знаю!

Она стала показывать. Только села, а он за лопату хвать — и задвинул Аленку в печь, печь заслонкою прикрыл, а сам запер хату, влез на превысоченный явор и сидит.

Вот змея прилетела с гостями:

— Змеючка Аленка, отвори!

Ни слова.

— Змеючка Аленка, отвори!

Не отзывается.

— Вот вражья Аленка! Куда ее унесло?

Змея сама отворила хату, впустила гостей, все уселись за стол. Отодвинула змея заслонку, вытащила из печи жареное. Ну все и едят — думают, что Телесика.

Наелись вдосталь, вылезли во двор и давай кататься по траве:

— Покатаемся, поваляемся, Телесикова мясца поевши!

А Телесик с дерева:

— Покатайтеся, поваляйтеся, Аленкиного мясца поевши!

Они слушают — что такое? Да и опять:

— Покатаемся, поваляемся, Телесикова мясца поевши!

А он свое:

— Покатайтеся, поваляйтеся, Аленкиного мясца поевши!

Они дивуются — что такое?

Давай искать, давай глядеть, да и увидели Телесика на яворе. Бросились к явору и давай его грызть. Грызли, грызли — зубы поломали! Побежали к кузнецу:

— Кузнец, кузнец, скуй нам такие зубы, чтобы явор перегрызть!

Кузнец и сковал. Они опять за свое — вот-вот перегрызут…

На ту пору стая гусей летела. Телесик их и просит:

А гуси гогочут:

— Мы передние! Пускай тебя возьмут середине.

А змеи грызут, грызут… Вот летит еще стая гусей. Телесик их просит:

Ну и эти ему отвечают:

— Мы середине! Пускай тебя возьмут последние. А явор уже трещит. Отдохнут змеи и опять принимаются грызть, отдохнут — и опять… Вот летит еще стая гусей. Телесик их просит:

А они говорят:

— Пускай тебя последний возьмет! — и улетели.

Сидит Телесик, сидит сердешный — вот-вот явор упадет, вот-вот конец настанет! Глядь, летит по поднебесью гусь — один-одинешенек! Отбился, видно, — еле летит. Телесик ему:

А гусь ему:

— Садись! — говорит.

Посадил он его на спину, да, видно, притомился — низко-низко летит. А змея — за ним. Вот-вот схватит его, догонит… Нет, все-таки не догнала!

Вот гусь кое-как долетел и посадил Телесика на завалинку, а сам ходит по двору, пасется.

Сидит Телесик на завалинке и слушает, что в хате делается. А там баба напекла пирожков, вынимает их из печки и приговаривает:

— Вот тебе, дед, пирожок, а это мне пирожок!

А Телесик со двора:

— А мне?

Старуха опять вынимает пирожки:

— Вот тебе, дед, пирожок, а это мне!

А Телесик снова:

— А мне?

Они услыхали. Что такое?

— Ты слышишь, дед, будто кричит кто-то?

— Да, может, — говорит дед, — тебе почудилось?

А баба снова:

— Это тебе, дед, а это мне!

— А мне? — с завалинки Телесик.

— Все-таки кричит! — говорит баба — да к окну, а там на завалинке Телесик!

Они скорей из хаты, да схватили его, да внесли в хату, да так рады!..

А гусь ходит по двору. Баба его увидала:

— Гусь какой славный ходит! Пойду поймаю и зарежу.

А Телесик говорит:

— Нет, матушка, не режь, а накорми его! Ежели бы не он, то я бы у вас и не был.

Накормили они его, напоили и под крылышки насыпали пшенца. Так он и полетел.

Вот вам сказочка, а мне бубликов вязочка.

или-были старик со старухою. Поехал старик на ярмарку, да и купил козу. Привез ее домой, переночевали, а на другой день посылает старшего сына ту козу пасти. Пас, пас паренек козу до самого вечера, а вечером погнал домой. Догнал до ворот, а дед стоит в воротáх в красных чоботáх, да и спрашивает:

— Коза моя, козынька, пила ли ты, ела ли?

— Нет, дедушка, не пила я, не ела: как бежала через мосточек, ухватила кленовый листочек, как бежала через гребельку, ухватила воды капельку — только пила, только и ела.

Рассердился дед на сына, да и прогнал его.

На другой день посылает меньшого. Пас, пас паренек козу до самого вечера, да и погнал домой. До ворот догнал, а дед стоит в воротáх в красных чоботáх — спрашивает:

— Коза моя, козынька, пила ли ты, ела ли? Нет, дедушка, не пила, не ела: как бежала через мосточек, ухватила кленовый листочек, как бежала через гребельку, ухватила воды капельку — только пила, только и ела.

Дед и этого сына прогнал.

На третий день посылает старуху.

Погнала старуха козу, пасла целый день и вечером гонит козу ко двору; а дед стоит в воротáх в красных чоботáх, да и спрашивает:

— Коза моя, козынька, пила ли ты, ела ли?

— Нет, дедушка, не пила я, не ела: как бежала через мосточек, ухватила кленовый листочек, как бежала через гребельку, ухватила воды капельку — только пила, только и ела.

Старик и старуху прогнал.

На четвертый день сам погнал козу. Пас целый день, вечером выгнал на дорогу, а сам забежал вперед, стал в воротáх в красных чоботáх, да и спрашивает: Коза моя, козынька, пила ли ты, ела ли?

Нет, дедушка, не пила, не ела: как бежала через мосточек, ухватила кленовый листочек, как бежала через гребельку, ухватила воды капельку — только пила, только и ела.

Рассердился дед, пошел к кузнецу, наточил нож и стал козу резать. А коза вырвалась и удрала в лес. В лесу увидала коза зайчикову хатку, да туда — и спряталась на печи.

Вот прибегает зайчик и видит, что кто-то у него в хате сидит. Зайчик спрашивает:

— А кто, кто в моей хатке?

А коза сидит на печи, приговаривает:

Испугался зайчик, выбежал из хаты и сел под дерево. Сидит плачет. Вдруг идет медведь — спрашивает:

— Об чем, зайчик-побегайчик, плачешь?

— Как же мне, мишенька, не плакать, коли в моей хате страшный зверь сидит!

А медведь:

— Я его прогоню!

Побежал к хате:

— А кто, кто в зайчиковой хате?

А коза с печи:

Медведь испугался и убежал из хаты.

— Нет, — говорит, — зайчик-побегайчик, не выгоню — боюсь!

Опять пошел зайчик, сел под дерево, плачет. Вдруг идет волк и спрашивает:

— Об чем, зайчик-побегайчик, плачешь?

— Как же мне, волчок — серый бочок, не плакать, коли в моей хате страшный зверь сидит!

А волк:

— Я его выгоню!

— Где тебе выгнать! Медведь гнал-гнал — не выгнал, а ты и подавно не справишься.

— А вот я выгоню!

Побежал волк к хате, спрашивает:

— А кто, кто в Зайчиковой хатке?

А коза с печи:

Испугался волк, да и убежал из хаты.

— Нет, зайчик-побегайчик, не выгоню — боюсь! Пошел опять зайчик, сел под дерево, плачет.

Вдруг бежит лисичка, увидала зайчика, спрашивает:

— Об чем ты, зайчик-побегайчик, плачешь?

— Как же мне, лисичка-сестричка, не плакать, коли в моей хатке страшный зверь сидит!

А лисичка:

— Я его прогоню!

— Где тебе, лисичка, прогнать! Медведь гнал-гнал — не прогнал, волк гнал-гнал — не прогнал, а ты и подавно не справишься.

— А вот прогоню!

Побежала лисичка к хатке:

— А кто, кто в зайчиковой хатке?

А коза с печи:

Испугалась лисичка, убежала из хаты.

— Нет, зайчик-побегайчик, не выгоню — боюсь!

Пошел зайчик, сел под дерево, плачет. Откуда ни возьмись, лезет рак, да и спрашивает:

— Об чем, зайчик-побегайчик, плачешь?

Как же мне не плакать, коли в моей хатке страшный зверь сидит!

А рак:

— Да я его выгоню!

— Где тебе выгнать! Медведь гнал-гнал — не прогнал, волк гнал-гнал — не прогнал, лисица гнала-гнала — не прогнала, а ты и подавно не справишься.

— А вот выгоню!

Полез рак в хату, да и спрашивает:

— А кто, кто в Зайчиковой хате?

А коза с печи:

А рак лезет да лезет; влез на печь и зашипел:

— А я рак — не дурак, ущипну — будет знак!

Да как ущипнет козу клешнями! Коза как замемекает — да с печи, да из хаты побежала, и след простыл! Зайчик обрадовался, пришел в хатку — уж так рака благодарил!.. Ну, и стал жить в своей хатке.

или-были дед да баба. Детей у них не было. Говорит дед:

— Пойдем, старуха, в лес по грибы!

Пошли. Видит баба — под кустиком гнездышко, а в гнездышке уточка.

— Гляди-ка, дед, уточка!

Поглядел дед:

— Возьмем ее домой! Пусть у нас живет.

Стали поднимать, видят — лапка у нее переломлена. Взяли ее тихонько, со всем гнездышком, принесли домой. Оставили уточку в хате, а сами опять по грибы пошли.

Вернулись домой вечером, смотрят — что такое?

Хата прибрана, хлеб испечен и борщ сварен.

Они к соседям:

— Кто хату прибрал, хлеба напек, борща наварил?

Никто не знает.

На другой день опять пошли дед с бабой по грибы. Вернулись вечером домой — опять все прибрано, и вареники сварены.

Спрашивают соседей:

— Не видали ли кого в нашей хате?

Одна соседка говорит:

— Видала девушку — воду несла. Такая пригожая — только хроменькая.

Дед с бабой думали, думали: кто бы это был?

Баба говорит:

— Давай-ка скажем, что пойдем по грибы, а сами спрячемся, да и посмотрим, кто у нас хозяйничает?

Так и сделали. Спрятались и видят — из хаты выходит девушка с коромыслом. Такая пригожая девушка, только чуть хроменькая.

Пошла она к колодцу, а дед с бабой — в хату. Смотрят — нету в гнезде уточки, лежат только одни перышки. Взяли они гнездышко и кинули в печь. Оно там и сгорело.

Принесла девушка воду, увидела деда с бабой — и к гнездышку. А гнездышка нет. Она и заплакала.

Дед и баба уговаривают:

— Не плачь, голубонька, будешь ты у нас дочерью, родным нашим дитятком!

А она отвечает:

— Век бы жила у вас, коли бы вы не сожгли гнездышка да не подглядывали за мною. А теперь не хочу! Сделай мне, дед, прялочку да веретенце!

Дед с бабой плачут, уговаривают.

— Нет, — говорит, — не поверили, подглядывали за мной, уйду от вас!

Сделал дед прялочку и веретенце. Села она на дворе и прядет. Летит стая уток. Увидали ее, закрякали:

Вот наша девушка. Вот наша пригожая! Возле хаты сидит, В нашу сторону глядит. Прялочка шумит, Веретенце звенит. Кинем ей по перышку, Пускай с нами летит!

Она им отвечает:

Не полечу с вами. Как была я на лужку, Повредила ножку, Вы меня покинули. Вы меня оставили!

Они бросили ей по перышку и дальше полетели. Летит другая стая уток. Увидали они девушку, закрякали:

Вот наша девушка, Вот наша пригожая! Возле хаты сидит, В нашу сторону глядит Прялочка шумит. Веретенце звенит. Кинем ей по перышку, Пускай с нами летит!

А она в ответ:

Не полечу с вами. Как была я на лужку, Повредила ножку, Вы меня покинули, Вы меня оставили!

Кинули ей по перышку.

Летит третья стая. Увидали девушку, закрякали, запели:

Вот наша девушка, Вот наша пригожая! Возле хаты сидит, В нашу сторону глядит. Прялочка шумит, Веретенце звенит. Кинем ей по перышку. Пускай с нами летит!

Кинули ей по перышку, обернулась она уточкой и улетела.

ахотелось лисичке медом полакомиться. Все-то она мясцо ест, а до меду никак не доберется. «Пойду-ка, — говорит, — к пчелам. Похозяйничаю!»

Пришла на пасеку, перед ульем тихохонько села, лапку свою туда и запустила, чтобы медку-то достать. Ну, пчелам это, конечно, не понравилось: загудели они, вырвались из улья, да и бросились всем роем на лисичку. Лисичка скорей наутек. Бежит, носом крутит, приговаривает:

— Сладок медок, а пчелы какие горькие!

Прибежала домой. Вся морда распухла. Легла, лежит. Лежала-лежала, думала-думала, а мед все с ума нейдет. «Пойду-ка, — говорит, — к медведю, попрошусь к нему жить — у него меду много».

Приходит:

— Медведюшка-батюшка, ты послушай, что я тебе скажу!

А медведь только рычит. Тут лисичка взмолилась:

— Ой, не рычи, не пугай меня! Пусти меня лучше к себе жить, я у тебя хозяйкой буду.

— Что ж, иди! — говорит медведь.

Вот стали они вместе жить. Медведь пойдет на добычу, принесет мяса и себе и лисичке. А той все меду хочется. Пристает она к медведю:

— Пойди на пасеку, добудь медку — страсть, сладенького хочется!

Ну, медведь пошел. Пошел он и целых два улья меду приволок.

— Вот, — говорит, — один выедим, а другой на зиму припрячем.

Ели, ели и за какое-то там время весь мед из одного улья выели. А другой спрятали на подкровелье — на чердак, значит.

Медведь терпит, а лисичке не терпится — все о медке думает: как бы это ко второму улью подобраться? Полезла бы на чердак — нельзя: медведь допытываться станет — куда, зачем. Вот она лежит да стук-стук — хвостом об стену.

Медведь спрашивает:

— Кто это стучит?

— Это меня соседи в гости зовут — сын у них родился.

— Ну иди, а я посплю.

Пошла она, залезла на чердак и наелась меду до отвала. Приходит. Медведь проснулся, спрашивает:

— Как же мальчика назвали?

— Початочком, — говорит лиса.

— Какое имя чудное!

— Уж какое дали! Что в нем чудного?

— Ну ладно!

На другой день опять лежит лисичка и об стенку хвостом постукивает.

А медведь:

— Кто это стучит?

— Это меня соседи в гости зовут — дочка у них народилась.

— Ну иди, а я посплю.

Пошла она на чердак да так медком налакомилась, что в улье почти ничего и не осталось.

Воротилась в хату; медведь спрашивает:

— Ну, как же девочку назвали?

— А Серединкою!

— Что это какие имена чудные!

— Что ж чудного? Даже день на неделе середой называется!

— Все может быть, — говорит медведь.

На третий день лисичка опять за свое: стук да стук хвостом об стену.

— Опять стучит кто-то, — говорит медведь.

— Да это опять соседи в гости зовут — сын у них родился!

— Что это, как часто тебя в гости зовут?

— Любят меня шибко, вот и зовут.

— Ну иди!

Пошла она, весь мед съела, улей опрокинула и стенки вылизала. Пришла в хату, легла и лежит.

Медведь спрашивает:

— Как этого мальчика назвали?

— Очень просто, — говорит: — Опрокинь-да-вылижи!

— Это еще что? Такого имени сроду не бывало!

— Раз назвали, значит бывает.

— Все может быть, — говорит медведь.

Вот через какое-то время медведь думает:

«Неплохо бы медком побаловаться!»

Полез на чердак, смотрит, а улей-то пустешенек.

— Лисичка-сестричка! Это ты медок поела? Теперь я тебя съем!

Да за ней, а лисичка от него да в лес… Так и убежала.

или-были дед да баба. И были у них козел и баран. И так эти козел и баран сдружились: куда козел — туда и баран; козел в огород по капусту — и баран туда же; козел в сад — и баран за ним.

— Ох, баба, — говорит дед, — прогоним мы козла да барана, а то с ними ни сада, ни огорода не убережешь!.. А ну, сбирайтесь, чтоб и духу вашего тут не было!

Ну, козел да баран сшили себе торбу и пошли.

Идут они, идут, смотрят — посреди поля лежит волчья голова. Баран-то сильный, а не смелый; а козел смелый, да не сильный.

— Бери, баран, голову, ведь ты сильный.

— Ох, нет, бери ты, козел, — ты смелый.

Взяли вместе эту голову, да и засунули в торбу. Идут они, идут, смотрят — огонек горит.

— Пойдем и мы туда, там заночуем, чтоб нас волки не съели.

Приходят туда — глядь, а там волки кашу варят.

— Здорово, молодцы!

— Здорово, здорово!.. Покуда каша сварится, мы вашим мясцом полакомимся.

Тут козел испугался, а баран уж давно от страху еле жив. Вот козел и говорит:

— Вынимай-ка, брат баран, волчью голову!

Вынул баран голову.

— Да не эту. Большую давай! — говорит козел.

Баран опять тащит ту же самую.

— Нет! Давай самую большую!

Ну уж тут волки струсили; стали думать-гадать, как бы поскорей ноги унести. Да и как не струсить — одну за другой волчьи головы вытаскивают!

Вот один волк и говорит:

— Славная тут, братцы, у нас компания, и каша хорошо кипит, да нечем долить — пойду-ка я по воду.

Отошел немножко и думает: «Провалитесь вы с вашей компанией!» И удрал.

Тут и другой волк начал думать-гадать, как бы ноги унести.

— Вот, — говорит, — вражий сын, пошел и провалился — нечем кашу долить; возьму-ка я хворостину да пригоню его поскорее.

Ушел и тоже не вернулся. А третий сидел, сидел, да и говорит:

— Пойду-ка теперь я! Всех сейчас сюда пригоню.

Убежал. Рад дóсмерти, что жив остался. А козел и говорит барану:

— Ну, брат, скорей! Думать некогда — надо каши поесть, да и убраться, покуда целы.

А тут первый волк-то и раздумался:

— Что это мы, братцы, козла с бараном испугались? Пойдемте-ка да съедим их, вражьих сынов!

Пришли, а уж те с кашей управились, костер погасили да на высокий дуб забрались.

Вот волки под тем дубом сидят, головы ломают, как бы им козла с бараном догнать. Поглядели наверх, смотрят — а они на дубу сидят. Козел смелее — на самую верхушку залез, а баран потрусливее — тот пониже сидит.

— Ну, — говорят волки самому лохматому волку, — ты старше, ты и придумай, как нам их достать.

Лег лохматый волк под дерево и стал думать. А баран на ветке сидит, трясется. Трясся-трясся — не выдержал, да и свалился прямо на волка. Козел не долго думал — как закричит:

— А ну, подай мне сюда лохматого! — и тоже вниз головой с этого дуба на волков свалился.

Волки вскочили — да бежать, аж пыль столбом по дороге.

А козел с бараном пошли, сделали себе шалашик и живут-поживают, добра наживают.

крала лисичка курочку и бежит по дороге. Бежит она, бежит, и застигла ее темная-претемная ночь. Видит она хатку, заходит туда; поклонилась низехонько, да и говорит:

— Здравствуйте, люди добрые!

— Здравствуй, лисичка-сестричка!

— Пустите переночевать!

— Ой, лисичка-сестричка, тесно у нас, некуда тебя положить.

— Ничего! Я под лавочкой согнусь, хвостиком обернусь и переночую.

Хозяева говорят:

— Ну ладно, ночуй!

— А куда же я свою курочку дену?

— Пусти ее под печку.

Ну, она так и сделала. А ночью тихохонько встала, курочку съела и перышки в уголок сгребла. На другой день поднялась ранехонько, умылась белехонько, с хозяевами поздоровалась, а потом и говорит:

— Ой, где же моя курочка?

— Под печкой.

— Я глядела, там нету.

Села и заплакала:

— Только и было у меня добра, что курочка, да и ту украли! Давай мне, хозяин, за курочку уточку!

Нечего делать, надо расплачиваться.

Взяла лисичка уточку, спрятала в мешок и пошла.

Бежит она, бежит, опять ее застигла ночь на дороге. Видит хатку, заходит туда, говорит:

— Здравствуйте, люди добрые!

— Здравствуй, лисичка-сестричка!

— Пустите переночевать!

— Хатка у нас маленькая, некуда тебя положить.

— Ничего! Я под лавочкой согнусь, хвостиком обернусь и переночую.

— Ну ладно, ночуй!

— А куда же я свою уточку дену?

— Пусти ее в хлев к гусям.

Она так и сделала. А ночью тихохонько встала, уточку съела, а перышки в кучку сгребла. Утром поднялась ранехонько, умылась белехонько, с хозяевами поздоровалась, а потом и говорит:

— Где же моя уточка?

Заглянули в хлев — нету. Хозяин говорит:

— Может, с гусями выпустили?

А лисичка плачет:

— Только и было у меня добра, что уточка, да и та пропала! Отдавай, хозяин, за уточку гуся!

Нечего делать, надо расплачиваться. Взяла лисичка гуся, в мешок положила и пошла.

Идет она, идет… Глядь, снова вечер наступает. Видит она хатку, зашла туда и говорит:

— Здравствуйте, люди добрые! Пустите переночевать!

— Не можем, лисичка-сестричка: тесно у нас, некуда тебя положить.

— Да ничего! Я под лавкой согнусь, хвостиком обернусь и переночую.

— Ну ладно, ночуй!

— А куда же я своего гуся дену?

— Пусти в хлев к ягнятам.

Она так и сделала. А сама ночью тихохонько встала, гуся съела, перышки в кучку сгребла. На другой день поднялась ранехонько, умылась белехонько, с хозяевами поздоровалась. А потом и говорит:

— А где же мой гусь?

Поглядели — нету. Вот она и говорит хозяевам:

— Где я ни бывала, где ни ночевала, этакого со мной не приключалось: все было цело, сохранно.

А хозяин ей:

— Может, ягнята его затоптали?

А лисичка:

— Уж там как хочешь, а за гуся давай ягненка!

Отдали. Спрятала лисичка того ягненка в мешок и пошла. Бежит она, бежит — опять ее ночь застает. Увидела она хатку, стала проситься на ночлег:

— Пустите, люди добрые, переночевать!

— Не можем, лисичка-сестричка: тесно у нас, некуда тебя положить.

— Да ничего, я под лавкой согнусь, хвостиком обернусь и переночую.

— Ну ладно, ночуй!

— А куда же я ягненочка дену?

— Оставь во дворе.

Она так и сделала. А ночью тихохонько встала, да того ягненочка и съела. На другой день поднялась ранехонько, умылась белехонько, с хозяевами поздоровалась — и опять за свое:

— Где же мой ягненочек?

Села, плачет-заливается:

— Где я ни бывала, где ни ночевала, этакого со мной не приключалось!

Хозяин и говорит:

— Может, невестка выгоняла волов, да и выпустила?

А лиса ему:

— Уж как хочешь, а за ягненка давай невестку!

Свекор плачет, свекруха плачет, дети плачут. А сын запрятал в мешок собаку.

— На, — говорит.

Вот лисичка взяла тот мешок с собакой и понесла.

Несет, приговаривает:

— За курочку — уточку, за уточку — гусочку, за гусочку — ягненка, а за ягненка — молодуху!

Да как тряхнет тем мешком, а оттуда собака:

— Урр!..

А лисица:

— Невестка со страху-то, значит, взвыла! А ну погляжу на тебя, какая ты есть!

Взяла да и развязала мешок. Только развязала, а оттуда собака — гав! Лиса — наутек, собака за ней; она дальше, дальше в лес, собака за ней — вот-вот догонит! Ну, все-таки лисица добежала до норы, спряталась. Сидит в норе, а собака над норой — не может влезть. Вот лисица и давай спрашивать:

— Ушки мои, ушки! Что вы думали-гадали, как от этого проклятого пса убегали?

— А мы, лисичка-сестричка, думали-гадали, как бы пес тебя не догнал, золотой шубки не порвал.

— Спасибо вам, ушки. Я вам за это золотые сережки подарю.

И опять спрашивает:

— Ножки мои, ноженьки! А вы что думали-гадали, как от того проклятого пса убегали?

— Мы, лисичка-сестричка, думали-гадали, шибче убегали, чтобы пес тебя не догнал, золотой твоей шубки не порвал.

— Спасибо вам, ноженьки, спасибо, милые! Я вам куплю золотые сапожки с серебряными подковками.

И опять спрашивает:

— А что ты, хвостище-помелище, думал-гадал, как от того проклятого пса убегал?

— А я думал-гадал, по ногам хлестал, чтобы пес догнал, золотую твою шубку снял-растерзал!

Осерчала лисица, да и выставила хвост наружу:

— Раз так — на тебе, собака, мой хвост! Кусай сколько хочешь!

Пес как уцепился, так весь хвост и откусил.

Пошла тогда лисица к зайцам. Те увидели, что она куцая, давай над ней смеяться. Она и говорит:

— Даром, что я без хвоста, а хоровод лучше вас водить умею.

— Как?

— Да так! Стоит только вас хвостами связать — сразу научитесь.

— Ну, связывай!

Связала она их хвостами, а сама вскочила на пригорок да оттуда как крикнет:

— Спасайтесь! Волк-волчище сюда идет!

Зайцы как рванулись во все стороны, так хвосты у них у всех и оторвались. Поглядели друг на друга зайцы, видят — все без хвостов.

Стали они тут сговариваться, чтобы как-нибудь лисичке-сестричке отплатить. А она услышала об этом, видит — дело плохо, давай из того леса удирать. Только ее и видели. А зайцы с тех пор так и живут бесхвостыми.

от жил себе такой бедный волк, что чуть было с голоду не подох — нигде ничего не поймает. Пошел он к мужику просить пропитания. И таким уж прикинулся бедным, таким бедным!

— Мужик, — говорит, — будь милостивый! Дай мне чего-нибудь поесть, а то с голоду пропаду.

— А что ж тебе дать поесть? — говорит мужик.

— Что дашь, то и будет.

— Вон там на дугу попова кобыла пасется, она уж не убежит. Вот ты ее и съешь!

Волк поскорей от мужика — топ-топ! — и побежал. Да к кобыле:

— Здравствуй, кобыла! Велел мужик, чтоб я тебя съел.

— А ты кто таков, что будешь меня есть?

— Я волк, — говорит.

— Нет, врешь — собака!

— Ей-богу, — говорит, — волк!

— Ну, уж если ты волк, то с чего же ты начнешь меня есть?

— Да с головы, — говорит.

— Э-э, волчишка, волчишка! — говорит кобыла. — Уж ежели ты меня съесть собрался, то начинай с хвоста. Пока доешь до середины, я все пастись буду и сыта буду: тогда и закусишь мной сытенько.

— Ну что ж, раз так, то так! — говорит волк — и сразу к хвосту.

Как потянет за хвост, а кобыла как лягнет, как даст копытом в морду… Уж тут волк и не поймет, жив ли он, нет ли…

А кобыла как побежит — пыль столбом поднялась. А волк сидит себе и думает: «Ну и дурак же я: почему не схватил за горло?» И потащился опять к мужику просить пропитания.

Мужик, — говорит, — будь милостивый! Дай хоть маленько поесть, а то с голоду помру.

— А разве тебе, — говорит, — кобылы мало?

Взвыл волк.

— Пускай, — говорит, — с нее шкуру живьем на ремни сдерут! Не то что наелся — морду мне всю разбила!

— Ну, ежели так, — говорит мужик, — то ступай — там вон над яром сытый баран пасется. Вот ты его и съешь.

Пошел волк. Пасется баран над яром.

— Здорово, баран!

— Здорово.

— Мужик велел, чтоб я тебя съел.

— А ты кто такой, что будешь меня есть?

— Волк!

— Да врешь ты — собака!

— Нет, ей-богу, — говорит, — волк!

— А если ты волк, то как ты меня будешь есть?

— Как есть буду? С головы начну!

— Э-э, волчишка, волчишка! — говорит. — Уж ежели задумал меня съесть, то стань лучше по-над яром и раскрой рот — я и сам в него прыгну.

Вот стал волк как раз над кручей. Раскрыл рот, так пасть и зияет. А баран как разгонится, как ударит в лоб — волк и покатился в яр… Хорошо наелся!

Сел тогда бедняга и плачет: «Ну, не дурак ли я! Или с ума спятил? Где же видано, чтоб живое мясо да само в рот вскочило?»

Думал-думал — и опять к мужику: просить пропитания.

— Мужик, — говорит, — будь милостивый! Дай хоть чего-нибудь поесть, а то пропаду с голоду.

Говорит мужик:

— И какой же из тебя едок! Тебе кабы само в рот вскочило. Да уж что с тобой рассуждать! Ступай — вон там старуха потеряла по дороге сало: уж то будет твое, никуда не убежит.

Послушался волк, пришел к тому месту, глядь — лежит сало.

Сел волк и думает: «Хорошо, я его съем, а оно-то ведь соленое — пить захочется. Пойду сначала напьюсь, а потом уж…» Пошел.

Пока там к речке да от речки, а бабка тем временем хватилась — нету сала; повернулась — глядь, лежит оно. И взяла сало. Приходит волк — нету сала.

Вот сел он и плачет: «Ну, не дурак ли я! Или с ума спятил? Кто ж так пьет, не поевши?»

Сидел-сидел и так есть захотел — прямо у-ух! Опять идет к мужику просить пропитания.

— Мужик, — говорит, — будь милостивый! Дай хоть чего-нибудь поесть, а то не дожить мне веку.

— Ну и надоел же ты мне с этой едой! Да что уж с тобой делать! Ступай — там недалеко от села пасется свинья. Вот ее и съешь!

Пошел.

— Здорово, свинья! Мужик велел, чтоб я тебя съел.

— А ты кто таков, что будешь меня есть?

— Волк.

— Врешь — собака!

— Нет, волк!

— А разве волку есть нечего?

— Нечего, — говорит.

— Раз нечего, то садись, — говорит, — на меня, я тебя в село отвезу. У нас там нынче всякое начальство выбирают, может и тебя выберут. Тогда сыт будешь.

— Что ж, вези!

Сел на свинью. Прибегают в село. А свинья как захрюкает, аж волк испугался.

— Чего это ты кричишь?

— Да это я, — говорит, — людей на сходку созываю, чтоб тебя, волк, поскорей начальником выбрали.

Вдруг бегут люди из хат с кочергами, с ухватами, лопатами: кто что схватил. У волка тут дыхание сперло — так он перепугался.

— Скажи, что это столько народу бежит? — спрашивает он потихоньку свинью.

— Да это ж, — говорит, — к тебе.

Вот как окружил народ волка, как начал его бить, колотить — ему уж и есть не хочется. Бросился бежать, да и наскочил на портного. Тот по дороге с аршином шел.

— Я тебя съем, — говорит волк.

— А ты кто таков, что можешь меня есть?

— Волк.

— Врешь — собака!

— Нет, — говорит, — ей-богу, волк!

— А и невелик же ты ростом! А ну, давай я тебя смеряю.

Закрутил хвост на руку и давай его мерить аршином, приговаривать:

— Это тебе аршин в длину, это аршин в ширину…

Волк как побежит!.. Да не к мужику уже, а к волкам бросился:

— Волчишки-братишки! Такая, мол, и такая беда!

Они как припустились за портным! Видит портной — беда! Глядь — стоит дерево; он — на дерево, на самую макушку взобрался. А волки дерево окружили, зубами щелкают… Бедный волк и говорит:

— Нет, братцы, этак ничего не получится! Сделаем так: я на земле стану, а вы на меня, да друг на дружку, чтобы лестница вышла!

Послушали бедного волка, стали друг на друга.

Тогда верхний и говорит:

— А ну, портной, слазь, будем тебя есть!

— Ой, — говорит портной, — волчики-братики, смилуйтесь надо мной, не ешьте!

— Нет, — говорят, — нельзя. Слазь!

— Погодите, — говорит, — я перед смертью хоть табачку понюхаю.

Только он нюхнул — и апчхи! А нижнему волку показалось, что портной верхнего мерит и говорит: «Аршин». Как присядет бедняга со страху, так все волки и скатились… Вот такая куча! А бедный волк — наутек. Они — за тем волком… А портной спустился тогда с дерева и пошел потихоньку домой. И живет себе с молодицей да ест кныши с паляницей… И я там был, мед-вино пил, по бороде текло, а в рот не попало.

Вот вам сказка, а мне бубликов вязка.

Мне колосок, а вам денег мешок.

ил себе один человек. Было у него шестеро сыновей и одна дочка. Пошли сыновья в поле пахать и наказали, чтоб сестра принесла им обед. А сестра спрашивает:

— Где ж вы будете пахать? Я не знаю.

Они говорят:

— Мы протянем борозду от хаты до той полосы, где будем пахать, — ты по этой борозде и иди.

Ну и ушли…

А змей жил около этого поля, в лесу. Он их борозду засыпал, а новую протянул до самых своих палат. Вот девушка понесла братьям обед да пошла по змеевой борозде — и до тех пор шла, пока не зашла к змею во двор. Там ее змей и схватил.

Пришли сыновья вечером домой и говорят матери:

— Весь день пахали, а ты нам и поесть не прислала!

— Как не прислала? Ведь Аленка понесла! Я думала, она с вами вернется. Уж не заблудилась ли?

Братья и говорят:

— Надо ее идти искать.

Да и пошли все шестеро по той борозде и пришли к тому змеиному двору, где их сестра была. Приходят туда, глядят: она там.

— Братики мои милые, куда я вас дену, когда змей прилетит? Он же вас съест!

А змей-то уж летит.

— Ф-ф-ф, — шипит, — человечьим духом пахнет! А ну, хлопцы, биться или мириться?

— Нет, — кричат братья, — биться!

— Пойдем на железный ток!

Пошли на железный ток биться. Недолго бились: как ударил их змей, так и загнал в железный ток. Поднял их чуть живыми, да и бросил в глубокую темницу.

А мать с отцом ждут-пождут сыновей — нету.

Вот один раз пошла мать на речку белье полоскать, глядит — катится горошинка по дороге. Она взяла горошинку, да и съела.

И вот родился у нее сын. Назвали его Покатигорошком. Растет да растет этот сын. Большой вырос, хотя лет ему мало.

Один раз отец с сыном копали колодец — докопались до огромного камня. Отец побежал людей звать, чтоб помогли этот камень выкинуть. Покамест он ходил, Покатигорошек сам взял да и выкинул. Приходят люди, как глянули — оторопели. Испугались они, что в нем такая сила, и порешили его убить. А он швырнул этот камень кверху и поймал. Ну, люди видят такое дело — разбежались.

Вот копают отец с сыном дальше — и докопались до огромного куска железа. Вытащил его Покатигорошек и спрятал.

Раз как-то спрашивает Покатигорошек у отца, у матери:

— А у меня как будто братья и сестры были?

— Э-э, — говорят, — сыночек! Была у тебя и сестра и шестеро братьев, да так, мол, и так.

Все и рассказали.

— Ну, — говорит он, — я пойду их искать.

Отец и мать уговаривают его:

— Не ходи, сыночек: шестеро пошли — пропали, а ты-то один уж наверно пропадешь!

— Нет, пойду! Как же так — свою кровь не вызволить!

Взял он железо, что выкопал, и понес кузнецу.

— Скуй, — говорит, — мне меч, да побольше!

Сковал кузнец такой меч, что насилу его из кузницы вынесли. Взял Покатигорошек этот меч, размахнулся — как кинет кверху! И говорит отцу:

— Лягу я спать, а ты меня разбуди, как прилетит меч, через двенадцать дней.

Ну, и лег. На тринадцатый день летит-гудит этот меч. Разбудил сына отец. Сын подскочил, подставил кулак — меч как ударился об кулак, так и развалился надвое. Сын и говорит:

— Нет, с этим мечом нельзя идти искать братьев с сестрой — надо сковать другой.

Понес он меч опять в кузницу.

— На, — говорит, — перекуй, чтобы был по мне!

Сковал кузнец меч еще больше прежнего. Швырнул Покатигорошек и этот меч кверху, а сам опять лег спать на двенадцать дней. На тринадцатый день летит меч назад, гудит, аж земля трясется. Разбудили Покатигорошка, он вскочил, подставил кулак — меч как ударился об него, только малость согнулся.

— Ну, с этим мечом можно искать братьев с сестрой. Пеките хлебы, сушите сухари — пойду.

Взял тот меч, в торбу сухарей наложил, попрощался и пошел.

Пошел по той борозде, по той давней, какую едва видно было, да и зашел в лес. Идет он лесом, идет да идет — и приходит к большому подворью. Входит во двор, потом в палаты, а змея нет — одна сестра Аленка дома.

— Здравствуй, красная девица! — говорит Покатигорошек.

— Здравствуй, добрый молодец! Ты зачем сюда пришел? Прилетит змей — съест тебя.

— Может, и не съест! А ты кто такая?

— Была я одна дочка у отца, у матери, да украл меня змей. Шестеро братьев меня вызволяли, да не вызволили.

— Где ж они?

— Бросил их змей в темницу, и не знаю я, живы ли они, нет ли.

— Может быть, я тебя вызволю, — говорит Покатигорошек.

— Где тебе! Шестеро не вызволили, а ты один!

— Ничего! — отвечает Покатигорошек.

Да сел у окошка, дожидается. На ту пору прилетел змей. Влетел он в хату, носом вертит:

— Хм-хм-хм, человечьим духом пахнет!

— Как же не пахнуть, — отвечает Покатигорошек, — коли я тут.

— Ага, хлопец! Чего тебе надобно: биться или мириться?

— Где там мириться — биться! — говорит Покатигорошек.

— Так идем на железный ток.

— Идем!

Пришли. Змей и говорит:

— Бей ты!

— Нет, — говорит Покатигорошек, — бей ты сначала.

Вот змей как хватил его, так по щиколотки и вогнал в железный ток. Выдернул ноги Покатигорошек, как замахнулся мечом, как ударил змея — загнал его в железный ток по колена. Вырвался змей, ударил Покатигорошка — и того по колена вогнал. Ударил Покатигорошек в другой раз — по пояс змея, загнал в ток; ударил в третий — насмерть убил.

Пошел тогда в погреб — в темницу глубокую, отомкнул своих братьев, а они едва-едва дышат. Забрал тогда их, забрал сестру Аленку и все золото и серебро, что было у змея, и пошел домой.

Вот идут, а Покатигорошек им и не признается, что он их брат. Долго ли, коротко ли шли, сели под дубком отдохнуть. Покатигорошек притомился после боя, да и заснул крепко. А те шестеро братьев совет держат:

— Будут над нами люди смеяться, что мы шестеро змея не одолели, а он один убил. Да и добро змеево все себе заберет.

Вот советовались, советовались и порешили: теперь он спит, ничего не чует; привязать его покрепче лыками к дубу, чтоб не вырвался, — зверь его и растерзает. Сказано — сделано: привязали и пошли.

А Покатигорошек спит — ничего не чует. Спал день, спал ночь, просыпается привязанный. Он как рванулся, так дубок и выдернул с корнями. Вот взял он этот дубок на плечо, да и пошел домой. Подходит он к хате и слышит: братья уж пришли и мать расспрашивают:

— А что, у вас были еще дети?

— А как же! Сын Покатигорошек был — да вас пошел вызволять.

Они тогда:

— Так это мы его привязали! Надо бы отвязать.

А Покатигорошек как хватил тем дубком по крыше — чуть хату не развалил.

— Оставайтесь же, коли вы такие! — говорит. — Пойду я по белу свету.

Да и пошел, вскинув меч на плечо.

Идет себе да идет, смотрит — там гора и там гора, а меж ними человек: руками и ногами в те горы уперся, да и раздвигает их. Говорит Покатигорошек:

— Здорово!

— Здорово!

— Что ты, добрый человек, делаешь?

— Горы раздвигаю, чтоб дорога была.

— А куда идешь?

— Счастья искать.

— Ну, и я туда же. А как тебя зовут?

— Свернигора. А тебя?

— Покатигорошек. Пойдем вместе!

— Пойдем.

Пошли они. Идут, идут… Смотрят, человек среди леса: как махнет рукой — так дубы с корнями выворачивает.

— Здорово!

— Здорово!

— Что ты делаешь, добрый человек?

— Деревья выворачиваю, чтоб ходить было просторно.

— А куда идешь?

— Счастья искать.

— Ну, и мы туда же. А как тебя зовут?

— Вертидубом. А вас?

— Покатигорошек да Свернигора. Пойдем вместе!

— Пойдем.

Пошли втроем. Идут, идут… Смотрят, человек с большущими усами над речкой стоит: как крутанет усом, вода и расступится — по дну пройти можно.

Они к нему:

— Здорово!

— Здорово!

— Что ты, добрый человек, делаешь?

— Да воду останавливаю, чтобы речку перейти.

— А куда идешь?

— Счастья искать.

— Ну, и мы туда же. А как тебя зовут?

— Крутиус. А вас?

— Покатигорошек, Свернигора и Вертидуб. Пойдем вместе!

— Пойдем.

Пошли. И так им хорошо идти: где гора на дороге — Свернигора перекинет; где лес — Вертидуб вывернет; где речка — Крутиус воду раздвинет.

Вот пришли они в большой лес. Смотрят, а в лесу избушка. Вошли в избушку — никого нету. Покатигорошек и порешил:

— Тут мы и заночуем.

Переночевали. А на другой день Покатигорошек говорит:

— Ты, Свернигора, оставайся дома да вари обед, а мы втроем пойдем на охоту.

Пошли они. А Свернигора наварил, нажарил, да и лег отдыхать. Вдруг кто-то стучится в дверь:

— Отвори!

— Не велик пан, отворишь и сам! — говорит Свернигора.

Дверь отворилась, и опять кто-то кричит:

— Пересади через порог!

— Не велик пан, перелезешь и сам!

И вот влезает махонький дедок, а борода по полу волочится. Схватил дед Свернигору за чуб, да и повесил его на гвоздок. А сам все, что было наварено-нажарено, съел и выпил, у Свернигоры из спины ремень кожи выдрал, да и был таков.

Свернигора крутился-крутился, кое-как с гвоздя сорвался, бросился опять обед варить. Товарищи приходят, он доваривает.

— Что это ты с обедом запоздал?

— Да задремал маленько.

Поели и улеглись спать. На другой день встают, Покатигорошек и говорит:

— Ну, теперь ты, Вертидуб, оставайся, а мы пойдем на охоту.

Пошли они. А Вертидуб наварил, нажарил, да и лег отдыхать. Слышит, кто-то стучится в дверь:

— Отвори!

— Не велик пан, отворишь и сам!

— Пересади через порог!

— Не велик пан, перелезешь и сам!

И вот влезает маленький дедок, а борода по полу волочится. Как ухватит он Вертидуба за чуб, да и повесил на гвоздок. А сам все, что было наварено-нажарено, поел, выпил, у Вертидуба из спины ремень кожи выдрал, да и был таков.

Вертидуб барахтался-барахтался, кое-как с гвоздя сорвался и давай скорей обед варить.

Вот приходят товарищи:

— Что это ты с обедом запоздал?

— Да задремал, — говорит, — маленько.

А Свернигора молчит: догадался, что тут было.

На третий день остался Крутиус — и с ним то же самое. А Покатигорошек и говорит:

— Ну и ленивы ж вы обед стряпать! Ладно, завтра вы идите на охоту, а я останусь дома.

На другой день так и было: те трое ушли на охоту, а Покатигорошек остался дома.

Вот наварил он, нажарил и лег отдыхать. Слышит, стучится кто-то в дверь:

— Отвори!

— Погоди, отворю, — говорит Покатигорошек.

Отворил дверь, глядит — там маленький дедок, а борода по полу волочится.

— Пересади через порог!

Взял Покатигорошек деда, пересадил. А тот все на него наскакивает.

— Чего тебе? — спрашивает Покатигорошек.

— А вот увидишь чего, — говорит дедок, дотянулся до чуба, да только хотел ухватить, а Покатигорошек:

— Кто ты такой? — да цап его за бороду!

Взял топор, притащил деда к дубу, расщепил дуб, заправил в расщелину дедову бороду и защемил ее там.

— Коли ты, — говорит, — такой, что до моего чуба добираешься, то посиди тут, пока я опять за тобой не приду.

Возвращается он в хату — уже товарищи пришли.

— А что обед?

— Давно упрел!

Пообедали. Вот Покатигорошек и говорит:

— Пойдемте-ка со мной, я вам диво покажу.

Приходят к дубу, а там ни деда, ни дуба: вывернул дед дуб с корнем, да и утянул за собой.

Тогда Покатигорошек рассказал товарищам, что с ним было, а те и про свое признались — как их дед за чубы вешал да ремни из спины выдирал.

— Э-э, — говорит Покатигорошек, — ежели он такой, то пойдем его искать.

А где старик дуб тянул, там след остался — они по тому следу и идут.

И так дошли до глубокой ямы, такой глубокой, что и дна не видать. Покатигорошек говорит:

— Лезь туда, Свернигора!

— А ну его!

— Ну ты, Вертидуб!

Не захотели и Вертидуб и Крутиус.

— Ежели так, — говорит Покатигорошек, — полезу я сам. Давайте плести веревки!

Наплели они веревок. Намотал Покатигорошек конец на руку и говорит:

— Спускайте!

Начали они спускать. Долго спускали и достали-таки до дна.

Стал там Покатигорошек ходить, смотрит — стоит большой дворец. Вошел он в этот дворец, а там все так и сияет золотом да драгоценными камнями. Идет он покоями. Вдруг выбегает ему навстречу королевна — такая красавица, такая красавица, что ни в сказке сказать, ни пером описать.

— Ой, — говорит, — добрый человек, зачем ты сюда пришел?

— Да я, — говорит, — Покатигорошек — ищу деда маленького с большой бородой.

— Э, — говорит она, — старичок бороду из дубка вызволяет. Не ходи к нему, он тебя убьет! Он уже много людей убил.

— Не убьет, — говорит Покатигорошек, — это я ему бороду защемил. А ты чего тут живешь?

— А я королевна, да меня этот старик украл и в неволе держит.

— Ну, я тебя вызволю. Веди меня к нему!

Она и повела. Шли они, шли, смотрят: сидит старик, бороду из дубка он уже выпростал. Как увидел Покатигорошка — раскричался:

— Ты зачем пришел? Биться или мириться?

— Не хочу мириться, — говорит Покатигорошек, — хочу биться!

Вот и начали они биться. Бились, бились, и убил-таки деда Покатигорошек своим мечом. Тогда собрали они с королевной все золото и камни дорогие в три мешка и пошли к той яме, куда он спустился. Пришли. Он и кричит:

— Эгей, братцы, там ли вы?

— Тут.

Привязал Покатигорошек к веревке один мешок и велел тянуть:

— Это ваше!

Вытянули, опустили опять веревку. Он привязал другой мешок:

— И это ваше!

И третий им отдал — все отдал, что добыл. Потом привязал к веревке королевну.

— А это мое! — кричит.

Вытянули те трое королевну. Теперь Покатигорошка нужно тащить. Они и раздумались:

— На что будем его тащить? Пускай лучше и королевна нам достанется. Подтянем его кверху и выпустим — он упадет, да и убьется.

А Покатигорошек догадался, что они задумали, — привязал к веревке большой камень и кричит:

— Тащите меня!

Они подтянули высоко, взяли и отпустили веревку. Камень — бах!

— Ну, — говорит Покатигорошек, — ладно же!

Пошел он назад. Идет да идет, а тут нашли тучи, ударил дождь да град. Он и спрятался под дубом. Вдруг слышит — на дубу пищат орлята в гнезде. Он влез на дуб и прикрыл их свиткой. Прошел дождь, прилетает большая птица — орел, тех орлят отец. Увидал, что дети укрыты, и спрашивает:

— Кто это вас укрыл?

А дети отвечают:

— Если не съешь его, тогда скажем.

— Нет, не съем.

— Вон там человек сидит под деревом, это он укрыл.

Орел подлетел к Покатигорошку и говорит:

— Скажи, что тебе надобно, — я все тебе дам. В первый раз у меня дети остались живы, а то, как я улечу, дождь хлынет, их в гнезде и зальет.

— Вынеси меня, — говорит Покатигорошек, — туда, откуда я пришел.

— Ну, хитрую ты мне загадку загадал! Да ничего не поделаешь, надо лететь. Возьмем с собою шесть бочек мяса да шесть бочек воды. Как будем лететь, я поверну голову направо — ты мне кинешь в рот кусок мяса, а поверну налево — дашь немножко воды, а то не долечу — упаду.

Взяли они шесть бочек мяса да шесть бочек воды. Сел Покатигорошек на орла, полетели. Летят да летят. Орел повернет голову направо — Покатигорошек кинет ему в рот мяса, а налево — даст ему немножко воды. Долго так летели — вот-вот уж долетят… Орел повернул голову направо, а в бочках — ни куска мяса. Тогда Покатигорошек вырезал кусок мяса из ноги и кинул орлу в пасть. Вылетели кверху, орел и спрашивает:

— Чего ты мне дал такого вкусного напоследок?

Покатигорошек показал на свою ногу:

— Вот чего, — говорит.

Тогда орел выплюнул этот кусок мяса, полетел и принес целебной воды; как приставили кусок к ноге да покропили этой водой, он и прирос.

Орел тогда вернулся домой, а Покатигорошек пошел искать своих товарищей. А они уж направились к той королевны отцу, там у него живут, да все между собой ссорятся: каждый хочет на королевне жениться, никак не помирятся.

И вдруг приходит Покатигорошек. Они испугались, думали, что он их убьет. А он и говорит:

— Родные братья мне изменили, а с вас и спросу нет. Должен вас простить.

И простил.

А сам женился на той королевне, живет припеваючи.

авным-давно жил в Киеве князь. И был около Киева змей. Каждый год посылали этому змею дань: либо молодого парня, либо девушку. Вот пришел черед посылать Князеву дочку. Ничего не поделаешь: посылали горожане — надо и князю послать. Ну, и отдал князь свою дочку в дань змею.

А дочка была так хороша, так пригожа, что ни в сказке сказать, ни пером описать.

Полюбил ее змей. Вот она один раз к нему приласкалась, да и спрашивает:

— А есть ли на свете такой человек, чтобы тебя поборол?

— Есть, — говорит, — такой в Киеве, у Днепра. Как затопит хату, дым аж под небесами стелется, а как выйдет на Днепр мочить кожи (он ведь кожемяка), то не одну несет, а двенадцать сразу. Набрякнут они водою в Днепре, я возьму уцеплюсь за них — а ему все равно: как потащит, так и меня с кожами чуть на берег не вытащит. Вот этого человека только я и боюсь.

Княжна и задумалась над тем, как бы ей весточку домой подать и на волю к отцу вырваться. А при ней не было ни души, только один голубок. Она вскормила его в счастливые дни, когда еще в Киеве жила. Думала, думала, а потом и написала отцу:

«Вот так, мол, и так, — пишет, — у вас, батюшка, в Киеве есть человек, по имени Кирилл, по прозвищу Кожемяка. Попросите его через старых людей, не захочет ли он со змеем побиться да не вызволит ли меня, бедную, из неволи? Молите его, родный мой батюшка, и словами и подарками, чтобы не обиделся он за какое-нибудь неучтивое слово! Я за него и за вас буду век бога молить».

Написала так, привязала под крылышком голубя это письмецо и выпустила в окошко. Голубок взвился под облака и прилетел домой, на подворье князя. А дети и увидели голубка.

— Батюшка, батюшка, — кричат, — погляди, голубок от сестрицы прилетел!

Князь спервоначалу обрадовался, а потом подумал-подумал, да и затужил: «Неужли проклятый ирод загубил мое дитя?» Но все же приманул к себе голубка и увидал под крылышком письмецо. Схватил он его, читает: дочка пишет — так, мол, и так. Тут он поскорее покликал к себе всех старшин:

— Есть ли такой человек, что прозывается Кириллом Кожемякой?

— Есть, князь, живет над Днепром.

— Как бы к нему приступиться, чтоб не обиделся да выслушал?

Вот они так и этак советовались, да и послали к нему самых старых людей. Приходят они к хате, приотворили дверь со страхом и совсем испугались. Глядят: сидит сам Кожемяка на полу к ним спиной и мнет руками двенадцать кож. Вот один из посланцев: «Кхе!»

Кожемяка испугался, а двенадцать кож только «трр, трр!» Обернулся Кожемяка, а они ему в пояс: «Вот так, мол, и так: прислал к тебе князь с просьбой». А он и не смотрит и не слушает: рассердился, что через них двенадцать кож порвал.

Они опять давай его просить, давай его молить стали на колени… И слушать не хочет! Просили просили, да и пошли, понурив головы.

Что тут делать? Тоскует князь, скучают и все старшины.

— А не послать ли нам теперь младших?

Послали младших — ничего не сделали и они. Молчит Кожемяка да сопит, будто не ему говорят. Так разобрало его за те кожи!

И догадался князь послать к нему малых детей. Те как пришли, как начали просить, как стали на коленки да как заплакали! Тут и сам Кожемяка не вытерпел — заплакал и говорит:

— Ну уж ладно, для вас сделаю!

Пошел к князю.

— Давайте, — говорит, — мне двенадцать бочек смолы и двенадцать возов конопли.

Обмотался коноплей, обсмолился получше смолой, взял меч такой, что, может, в нем пудов десять, и пошел к змею. А змей ему и говорит:

— Ты что, Кирилл, пришел биться или мириться?

— Где уж мириться! Биться с тобою, с иродом проклятым, пришел!

Вот и начали они биться — аж земля гудит.

Как разбежится змей да схватит зубами Кирилла, так кусок смолы и вырвет. Еще разбежится да схватит, так пучок конопли и вырвет. А тот как огреет мечом змея, так и вгонит его в землю. А змей огнем горит, ему жарко, а пока сбегает к Днепру напиться да прохладиться малость, Кожемяка опять коноплей обмотается да смолой обсмолится.

Вот выскочит из воды проклятый ирод, разгонится на Кожемяку, а он его мечом трах! Еще разгонится, а Кожемяка знай его мечом хлоп да хлоп!

Бились, бились, дым клубом, искры летят. Разогрел Кирилл змея, как кузнец лемех на горне: тот аж перхает, аж захлебывается проклятый, а под ним земля стонет.

Народ на горах стоит как неживой; сцепив руки, ждет, что будет. И вдруг змей — у-у-ух! Земля затряслась. Народ так и всплеснул руками:

— Ай да Кожемяка!

Ну, Кирилл убил змея, вызволил княжну и отдал князю. Князь уж и не знал, как его благодарить. Вот с того-то времени и начало зваться то место, где он жил, Кожемяками.

ил да был на свете один человек. И был этот человек такой бедный, что подчас не то что ему, а и ребятишкам его по три дня кряду есть не приходилось. И был у этого человека богатый брат. Всякого добра у этого брата было вдоволь, а все он кручинился: детей, вишь, у богатея не было.

Вот как-то встречает богач бедняка и говорит ему:

— Кабы родился у меня сын, так и быть — позвал бы тебя в кумовья!

— Не плохо бы, — говорит бедняк.

Через какое-то время прослышал бедняк, что у его брата родился сын. Приходит к жене, говорит:

— Слыхала? У моего брата сын родился!

— Неужто?

— Да, — говорит. — Пойду-ка к нему. Он ведь сулился меня в кумовья просить, ежели у него дитя будет.

— Не ходи, — говорит жена. — Кабы он хотел тебя в кумовья, давно прислал бы за тобою.

— Нет уж, пойду! Хоть на крестины погляжу.

Вот пришел он к брату. Сели все за стол — беседу ведут. Тут пришел богатый сосед — надо его в красный угол посадить. Ну, богач и говорит брату:

— Подвинься, братец! Пусть соседушка за стол сядет.

Тот подвинулся. Пришел другой богач. Брат опять:

— Подвинься!

Набралась гостей полна хата, и бедняк то хоть около стола сидел, а то у порога очутился. Богачей хозяин чествует-угощает, а на бедняка и не глядит. Все гости уж и выпили изрядно и наелись вдосталь, а бедняку и росинки маковой не перепало. Полез он в карман, вытащил подсолнушков горстку, сидит пощелкивает семечки, вид делает, будто после выпивки закусывает. А богачи увидали подсолнушки.

— Дай, — говорят, — и нам!

— Извольте, — отвечает.

Один взял, другой взял, третий руку протягивает… Да так все и разобрали.

Бедняк посидел, посидел и пошел домой несолоно хлебавши.

Приходит домой, — жена спрашивает:

— Ну что?

— Ничего, — говорит, — все было так, как ты сказала: не то что кумом, а глотка не выпил, куска не съел! Подсолнухов горсть была, и ту увидали — отняли.

А было воскресенье. Взял бедняк скрипку и начал с горя играть. Ребятишки услышали — в пляс пошли. Смотрит бедняк, а с ребятишками будто еще кто-то пляшет, да не один, а много: маленькие такие, черненькие — вроде человечки.

Удивился бедняк, отложил свою скрипочку, и тотчас эти человечки так и прыснули все под шесток. Вот бедняк и спрашивает:

— Кто вы такие?

А те тоненькими голосками отвечают:

— Злыдни[1] мы! Любо нам, ежели человек с хлеба на квас перебивается.

А бедняк думает: «Э-э, вот почему нужда-то меня заглодала!» А потом и спрашивает:

— Хорошо ль вам под печкой-то?

— Какое хорошо! Теснотища — дышать нечем! Или не видишь, сколько нас тут развелось?

— Ладно, — говорит бедняк, — вылезайте, я вам другое, просторное место найду!

Принес он бочку, поставил посреди хаты и говорит:

— Лезьте сюда!

Они как начали скакать, друг за дружку цепляться — залезли в бочку все до одного. А бедняк взял донце, накрепко бочку эту закупорил, вывез в поле, да там и оставил.

«Ну, — думает, — может, теперь полегчает малость!»

Прошло с той поры, может, полгода или больше, и — что бы вы думали! — хозяйство бедняка на лад пошло, да так, что и богатые стали ему завидовать.

Что ни сделает, что ни купит, все складно-хорошо получается. Посеет жито или там пшеницу — такая уродится колосистая да зернистая! Люди, глядя на него, дивуются: прежде детей нечем было кормить, а теперь всего много.

А богатого брата завидки берут… Вот приходит он, говорит:

— Как это так сделалось, что тебе такое счастье привалило?

А тот отвечает:

— Злыдней из хаты выволок, вот и привалило.

— Куда ж ты их выволок?

— Посадил в бочку, вывез в поле, там и оставил.

Побежал богач в поле, нашел бочку, выбил дно — злыдни горохом и посыпались. Вот он им и говорит:

— Идите к моему брату — он разбогател!

А злыдни ему:

— Ох, нет! Он чуть было нас не погубил — ишь куда запрятал! Мы лучше к тебе пойдем.

Богач от них наутек, они — за ним. Бежали, бежали и прибежали к нему в хату. Прибежали они к нему в хату да так там расплодились, что твои тараканы. Стал богатей беднеть, беднеть и так обеднел, что хуже брата сделался — когда тот в бедняках ходил. Каялся он, да уж поздно: ничего не поделаешь!

авным-давно, в прежние времена, может быть когда и отцов и дедов наших еще на свете не было, жил себе бедный человек с женою. Был у них один сынок, да такой лядащий, что никому не приведись! Делать ничего не делает, все на печи сидит. Даст мать ему на печку поесть — поест, а не даст — так и голодный просидит, а уж пальцем не пошевелит.

Отец с матерью горюют:

— Что нам с тобой, сынок, делать, горе ты наше! Все-то дети своим отцам помогают, а ты только хлеб переводишь!

Горевали, горевали, старуха и говорит:

— Что ты, старый, думаешь? Сынок уж до возрасту дошел, а делать ничего не умеет. Ты бы его отдал куда в ученье либо на работу — может, чужие люди чему-нибудь и научат.

Отдал отец его в батраки. Он там три дня пробыл, да и утек. Залез на печь и опять посиживает.

Побил его отец и отдал портному в ученье. Так он и оттуда убежал. Его и кузнецу отдавали и сапожнику — толку мало: опять прибежит, да и на печь! Что делать?

— Ну, — говорит старик, — поведу тебя, такого-сякого, в иное царство, оттуда уж не убежишь!

Идут они себе, долго ли, коротко ли, зашли в темный, дремучий лес. Притомились, видят — обгорелый пенек. Старик присел на пенек и говорит:

— Ох, как я притомился!

Только сказал, вдруг, откуда ни возьмись, маленький старичок, сам весь сморщенный, а борода зеленая по колено.

— Чего тебе, человече, надо от меня?

Старик удивился: откуда такое чудо взялось? И говорит:

— Да неужто я тебя кликал?

— Как не кликал? Сел на пенек, да и говоришь: «Ох!»

— Да, я притомился и сказал: «Ох!» А ты кто такой?

— Я лесной царь Ох. Ты куда идешь?

— Иду сына на работу или в ученье отдавать. Может, добрые люди научат его уму-разуму. А дома куда ни наймут — убежит и все на печке сидит.

— Давай я его найму и научу разуму. Только уговор сделаем: через год придешь за сыном, узнаешь его — бери домой, не узнаешь — еще на год служить мне оставишь.

— Хорошо, — говорит старик.

Ударили по рукам. Старик домой пошел, а сына Оху оставил.

Повел Ох хлопца к себе на тот свет, прямо под землю, привел, к зеленой хатке. А в той хатке все зеленое: и стены зеленые, и лавки зеленые, и Охова жинка зеленая, и дети все зеленые, и работники тоже зеленые. Усадил Ох хлопца и велит работникам его накормить. Дали ему борща зеленого и воды зеленой. Поел он и попил.

— Ну, — говорит Ох, — пойди на работу: дров наколи да наноси в хату.

Пошел хлопчик. Колоть не колол, а лег на травку, да и заснул. Приходит Ох, а он спит. Ох сейчас кликнул работников, велел наносить дров, положил хлопца на поленницу, да и поджег дрова.

Сгорел хлопец! Ох пепел по ветру развеял, а один уголек и выпал из пепла. Спрыснул его Ох живой водой — встал опять хлопчик как ни в чем не бывало.

Велели ему дрова колоть и носить. Он опять заснул. Ох поджег дрова, сжег его снова, пепел по ветру развеял, а один уголек спрыснул живой водой. Ожил хлопец — да такой стал пригожий, что загляденье! Ох и третий раз его спалил, спрыснул опять уголек живой водой, — так из лядащего хлопчика такой стал статный да пригожий казак, что ни вздумать, ни взгадать, только в сказке сказать!

Пробыл хлопец у Оха год. Идет отец за сыном. Пришел в лес, к тому обгорелому пеньку, сел и говорит:

— Ох!

Ох и вылез из-под пенька:

— Здорово, дед!

— Здоров будь, Ох! Пришел я за сыном.

— Ну, иди. Узнаешь — твой будет. Не узнаешь — еще год служить мне будет.

Приходят они в зеленую хату. Ох взял мешок проса, высыпал; налетела воробышков целая туча.

— Ну, выбирай: какой твой сын будет?

Старик дивится: все воробышки одинаковые, все как один. Не узнал сына.

— Так иди домой, — говорит Ох. — Еще на год оставлю твоего сына.

Прошел и другой год. Идет опять старик к Оху. Пришел, сел на пенек:

— Ох!

Ох вылез.

— Ну, иди выбирай своего сына.

Завел его в хлев, а там бараны, все как один.

Старик глядел, глядел — не мог узнать сына.

— Иди себе, — говорит Ох. — Еще год твой сын проживет у меня.

Загоревал старик, да уговор таков, ничего не поделаешь.

Прошел и третий год. Пошел опять старик сына выручать. Идет себе по лесу, слышит — жужжит около него муха.

Отгонит ее старик, а она опять жужжит.

Села она ему на ухо, и вдруг слышит старик:

— Отец, это я, твой сын! Научил меня Ох уму-разуму, теперь я его перехитрю. Велит он тебе опять выбирать меня и выпустит много голубей. Ты никакого голубя не бери, бери только того, что под грушей сидеть будет, а зерен клевать не будет.

Обрадовался старик, хотел с сыном еще поговорить, а муха уж улетела.

Приходит старик к обгорелому пеньку:

— Ох!

Вылез Ох и повел его в свое лесное подземное царство. Привел к зеленой хатке, высыпал мерку жита и стал кликать голубей. Налетела их такая сила, что господи боже мой! И все как один.

— Ну, выбирай своего сына, дед!

Все голуби клюют жито, а один под грушею сидит, нахохлился и не клюет.

— Вот мой сын.

— Ну, угадал, старик! Забирай своего сына.

Взял Ох того голубя, перекинул через левое плечо — и стал такой пригожий казак, какого еще и свет не видал. Отец рад, обнимает сынка, целует.

И сын радехонек.

— Пойдем же, сынок, домой!

Идут дорогою. Сын все рассказывает, как у Оха жил.

Отец и говорит:

— Ну хорошо, сынок. Служил ты три года у черта, ничего не выслужил: остались мы такими же бедняками. Да это не беда! Хоть живой воротился, и то ладно.

— А ты не горюй, отец, все обойдется.

Идут они дальше и повстречали охоту: соседние панычи лисиц гонят. Сынок оборотился гончей собакой и говорит отцу:

— Будут торговать у тебя панычи гончую — продавай за триста рублей, только ошейник не отдавай.

Сам погнался за лисицей. Догнал ее, поймал. Панычи выскочили из лесу — и к старику:

— Твоя, дед, собака?

— Моя.

— Добрая гончая! Продай ее нам.

— Купите.

— А сколько хочешь?

— Триста рублей, но только без ошейника.

— А на что нам твой ошейник! Мы и получше купим. Бери деньги, собака наша.

Взяли собаку и погнали опять на лисиц. А собака не за лисицей, а прямехонько в лес. Обернулась там хлопцем — и опять к своему отцу.

Идут опять, отец и говорит:

— А что нам, сынок, те триста рублей? Только хозяйством обзавестись да хату подправить, а жить-то опять не на что.

— Ладно, отец, не горюй. Сейчас повстречаем охоту на перепелов, я обернусь соколом, ты меня и продай за триста рублей. Только смотри шапочку не продавай!

Идут они полем, наехали на них охотники. Увидали у старика сокола.

— А что, дед, продай нам твоего сокола!

— Купите.

— А сколько за него хочешь?

— Давайте триста рублей. Отдам сокола, только без шапочки.

— Э, на что нам твоя шапочка! Мы ему парчовую справим.

Ударили по рукам. Получил старик триста рублей и пошел дальше.

Охотники пустили того сокола за перепелками, а он прямехонько в лес. Ударился об землю, опять стал хлопцем, догнал отца.

— Ну, теперь мы разживемся понемногу! — говорит старик.

— Постой, отец, то ли еще будет! Как поедем мимо ярмарки, я обернусь конем, а ты меня продай. Дадут тебе тысячу рублей. Только уздечку у себя оставь!

Вот приходят они на ярмарку. Сын обернулся конем. Такой конь лихой — и приступить страшно! Старик тянет его за уздечку, а он удила рвет, копытами землю бьет. Понаходило тут купцов видимо-невидимо — торгуют у старика коня.

— Тысячу рублей без уздечки, — говорит старик, — так отдам!

— Да на что нам твоя уздечка! Мы ему и позолоченную купим, — говорят купцы.

Дают пятьсот. Но дед уперся, не отдает. Вдруг подходит к нему кривой цыган:

— Сколько тебе, человече, за коня?

— Тысячу без уздечки.

— Ге! Дорого, батя! Бери пятьсот с уздечкой.

— Нет, не рука! — говорит старик.

— Ну, шестьсот бери.

Как стал тот цыган торговаться, так старика и на шаг не отпускает:

— Ну, бери, батя, тысячу, только с уздечкой.

— Нет, уздечка моя!

— Добрый человек, где же это видано, чтоб коня продавали без уздечки? А передать-то его из рук в руки как?

— Как хочешь, моя уздечка!

— Ну, батя, я тебе еще пять рублей накину, давай коня!

Дед подумал: уздечка каких-нибудь три гривенника стоит, а цыган дает пять рублей.

Взял и отдал.

Ударили они по рукам, пошел дед домой, а цыган вскочил на коня. А то не цыган, то Ох был. Перехитрил он хлопца! Понесся конь, что стрела, повыше дерева, пониже тучи. И все ногами бьет, норовит сбросить Оха. Да не тут-то было!

Вот приехали они в лес, в подземное царство. Ох в хату вошел, а коня у крыльца привязал.

— Поймал-таки бисова сына! — говорит Ох своей жинке. — К вечеру своди его на водопой.

Повела вечером жинка коня на речку; стал он воду пить, а сам старается глубже в воду забраться. Баба за ним, кричит, ругается, а он все глубже да глубже. Дернул головой — она уздечку и выпустила. Бросился конь в воду, да и обернулся окунем. Баба закричала, Ох выбежал да недолго думая обернулся щукой — и ну гонять окуня!

— Окунь, окунец, добрый молодец, повернись ко мне головой, покалякаем с тобой!

А окунь в ответ;

— Коли ты, куманек, поговорить хочешь, говори, — я и так тебя слышу.

Долго гонялась щука за окунем — не может поймать. А уж окунь уставать стал.

Вдруг увидел он на берегу купальню. А в это время в купальню царская дочь купаться шла. Вот окунь выбросился на берег, обернулся гранатовым перстнем в золотой оправе и подкатился к царевне под ноги. Царевна увидала.

— Ах, хорош перстенек! — Взяла его да на палец надела.

Прибежала домой и хвалится:

— Какой я красивый перстень нашла!

Царь залюбовался.

А Ох увидал, что окунь обернулся перстнем, сейчас же обернулся купцом и пошел к царю:

— Здравствуйте, ваше величество! Я к вам за делом пришел. Велите вашей дочке отдать мой перстень. Я его своему царю вез да в воду уронил, а она подняла.

Велел царь позвать царевну.

— Отдай, дочка, перстень, вот хозяин нашелся.

Царевна заплакала, ногами затопала:

— Не отдам! Заплати купцу за него, сколько спросит, а перстень мой.

А Ох тоже не отступает:

— Мне и на свете не жить, коли не привезу того перстня своему царю!

Царь опять уговаривает:

— Отдай, дочка, а то через нас человеку несчастье будет!

— Ну, коли так, — говорит царевна, — так пусть ни тебе, ни мне не будет! — да и бросила перстень на землю.

А перстень и рассыпался жемчугом по всей хате, и одна жемчужина подкатилась царевне под каблучок. Она и наступила на нее! А Ох обернулся коршуном и давай жемчужные зерна клевать. Клевал, клевал — все поклевал, отяжелел, чуть двигается. А одного зернышка под каблучком у царевны не заметил. И та жемчужинка покатилась, покатилась, обернулась ястребом и бросилась на коршуна.

Коршун и лететь не может. Ударил ястреб клювом несколько раз коршуна по голове — у того и дух вон. Так и не стало больше Оха. А ястреб ударился об землю и обернулся пригожим хлопцем. Таким пригожим, что увидела его царевна и сразу влюбилась. Говорит царю:

— Как хочешь — только за этого хлопца замуж пойду, а больше ни за кого.

Царю-то неохота за простого казака дочку отдавать, да что с ней сделаешь! Подумал, подумал, да и велел пиво варить, вино курить, гостей созывать. Такую веселую свадьбу справили, что весь год о ней вспоминали.

И я там был, мед, вино пил; хоть в рот не попало, а по бороде текло — вот она у меня и побелела!

или-были два брата: один богатый, а другой бедный. Вот раз сошлись они, разговорились. Бедный говорит:

— Как ни горько на свете, а все лучше по правде жить.

А богатый:

— Где ты теперь нашел правду? Нету теперь правды на свете, теперь всюду одна кривда. Кривдой жить лучше!

А бедный стоит на своем:

— Нет, братец, правдой лучше!

Тогда богатый:

— Ну ладно. Давай побьемся об заклад, пойдем у людей спросим. Кого встретим, того и спросим — и так до трех раз. Если по-твоему скажут, то все мое добро твоим будет; а по-моему — тогда я все твое добро заберу.

Бедный говорит:

— Ладно!

Вот пошли они дорогой. Идут, идут — встречается им человек, с заработков идет. Они к нему:

— Здорово, добрый человек!

— Здорово!

— А что мы у тебя хотим спросить…

— Скажите!

— Как на свете лучше жить: по правде или по кривде?

— Э, добрые люди, — говорит человек, — где вы теперь правду нашли? Вот я сколько работал, а заработал всего ничего, да еще и из этих грошей хозяин урвал. Где уж там правдой прожить! Лучше жить кривдой, чем правдой.

— Ну, братец, — говорит богатый, — вот тебе первая моя правда.

Опечалился бедный. Пошли они дальше. Вот встречают купца:

— Здорово, купец честной!

— Здорово!

— А что мы у вас хотим спросить…

— Скажите!

— Как на свете лучше жить: по правде или по кривде?

— Эх, добрые люди! Да нешто правдой проживешь? Тут как начнешь продавать, то сто раз оболжешь да обдуришь человека. Иначе и не продать!

Ну, и поехал дальше.

— Вот тебе другая моя правда! — говорит богач.

А бедный еще пуще опечалился. Пошли они дальше.

Идут, идут, встретили пана.

— Здравствуйте, ваша милость!

— Здорово!

— А что мы у вас хотим спросить…

— Скажите!

— Как на свете лучше жить: по правде или по кривде?

— Ну, добрые люди, где ж теперь правда-то на свете? Правдой не проживешь. Кабы мне правдой жить, так…

И не досказал, поехал дальше.

— Ну, братец, — говорит богатый, — пойдем домой, и отдавай мне свое добро!

Идет бедняк домой, и тоска его разбирает. Унес богатый брат весь его убогий скарб, только хату оставил.

— Пока живи, — говорит. — Мне сейчас не надо, а немного погодя ищи другую.

Вот сидит бедняк со своей семьей. И хлеба куска в хате нету, и заработать негде — год шибко неурожайный. Терпел бедняк, терпел… Дети плачут… Взял он меру, да и пошел к богатому брату.

— Дай, — говорит, — братец, хоть мерку какой-никакой мучишки либо зерна! Нечего есть, дети с голоду пухнут!

А тот:

— Дай, — говорит, — тебе глаз выколю, тогда дам мерку муки.

Думал бедняга, думал, — надобно согласиться.

— На, — говорит, — выкалывай, только дай чего-нибудь, ради Христа!

Вот богатый выколол бедному глаз, дал ему мерку гнилой муки; тот взял, приносит домой. Жена как поглядела на него, так и ахнула:

— Что с тобою сделалось, где ж твой глаз?

— Эх, — говорит, — брат отнял!

И все рассказал ей. Поплакали они, потужили, да и живут тем хлебом.

За неделю, там, или за сколько — опять хлеба не стало. Взял бедняк мерку, опять пошел к брату.

— Дай, — говорит, — братец милый, хлебца! Уж того не стало, что ты дал.

— Дай глаз выколю, тогда дам мерку!

— Как же я, — говорит, — братец, буду без глаз на свете жить! Один уж ты отнял. Смилуйся, дай хлебца так!

— Нет, — говорит, — задарма не дам. Дай глаз выколю, тогда бери еще мерку.

Пришлось бедняку и на это пойти.

— На, — говорит, — выкалывай, бог с тобою!

Вот богатый брат выколол ему другой глаз и насыпал мерку муки. Слепой взял и пошел домой. Кое-как, за плетни хватаючись, ощупью, дошел он до дому, приносит муку. Жена как на него глянула, аж обмерла:

— Как же ты, горькая твоя головушка, будешь на свете жить без глаз? Авось мы раздобыли бы хлеба, а теперь…

Плачет, сердешная, так, что и слова вымолвить не может. Говорит слепой:

— Не плачь, жена! Не один я на свете темный: есть много слепых, а ведь живут же без очей.

Вот скоро и этот хлеб приели: много ли там его — мерка, а едоков немало — семья!

— Ну, теперь, жена, — говорит слепец, — к брату уж я не пойду. Выведи меня за село, под большой тополь у дороги, — там меня оставишь на весь день, а вечером придешь, да и приведешь домой: проезжий или прохожий — все, может, кто подаст кусок хлеба.

Вот жена отвела его туда, посадила под тополем, а сама вернулась домой.

Сидит этот человек. Кое-кто подал ему самую малость. Вот уж вечереет, а жена мешкает — нет ее. Устал человек, хотел один домой идти, да не туда свернул — не попал к дому. Идет он, идет — и сам не знает куда. Вдруг слышит — лес над ним шумит. Придется, видно, в лесу ночевать. Побоялся человек зверья и кое-как залез на дерево, да и сидит там.

Вдруг в самую полночь прибегает на это место, под этот самый дубок, нечистая сила, со своим вожаком. Вот и стал тот вожак спрашивать, кто что сделал. Один и говорит:

— Я так сделал, что брат брату за две мерки жита глаза выколол.

А вожак говорит:

— Хорошо ты сделал, да не так!

— А как же?

— Если тот слепец потрет свои глаза росой, что под этим деревом, то будет зрячим.

— А кто ж про это слышал, кто ж про это знает, что так надобно сделать?

— Ну, а ты что сделал? — спрашивает вожак у другого.

— А я в одном селе всю воду высушил, ни единой капельки не оставил. И носят ее теперь за тридцать, за сорок верст. Много там пропадает людей!

— Хорошо ты сделал, да не так!

— А как же?

— Если кто сдвинет камень, который лежит в ближнем городе, то потечет из-под него вода на всю округу.

— А кто ж про это слышал, кто ж про это знает, что так надобно сделать?

— Ну, а ты что сделал? — спрашивает вожак третьего.

— В таком-то царстве у царя одна дочка. Я сделал так, что ослепла она, и лекаря ничего не могут поделать.

— Хорошо ты сделал, да не так!

— А как же?

— Если росою, что под этим деревом, ей очи помазать — будет зрячей.

— А кто ж про это слышал, кто ж про это знает, что так надобно сделать?

А человек сидит на дереве и все слышит, о чем они говорят. Вот как они разлетелись, он слез с дерева, помазал глаза тою росою — и стал зрячим. Тогда думает: «Теперь пойду помогу я людям». Вот набрал этой росы с собой в баклажечку, да и пошел.

Подходит он к тому селу, где воды нету. Смотрит — идет старушка, несет ведра на коромысле. Он поклонился ей и говорит:

— Дай мне, бабушка, напиться!

— Эх, сыночек! Я воду эту несу за тридцать верст, да пока дойду, половину расплескаю! А семья-то у меня большая — пропадет без воды!

— Я как приду в ваше село, всех напою.

Дала она ему напиться да так обрадовалась, что скорей в село побежала и рассказала людям об этом человеке. Люди верят и не верят; вышли ему навстречу, кланяются:

— Добрый человек, спаси нас от лютой смерти!

— Ладно, — говорит, — только помогите мне. Ведите меня до вашего ближнего города.

Привели они его. Начал он искать, начал искать — нашел тот камень. Как взялись гуртом — поднимают тот камень да сдвигают его… Ну, сдвинули. А как сдвинули, так вода из-под него и хлынула. Как пошла, как пошла — все родники, все пруды, все речки стали полны-полнешеньки! Люди радуются, благодарят этого человека; надавали ему денег и всякого добра. Сел он на коня и поехал. Едет и все расспрашивает дорогу в то царство, где царевна больна. Долго ли, коротко ли ехал — приехал.

Подъезжает к царскому дворцу, спрашивает слуг:

— Я слышал, что у вашего царя дочка хворает? Я, может, вылечу!

— Э-э, куда тебе! Тут заправские лекаря не справятся с хворобой, тебе и соваться нечего.

— А все-таки скажите царю!

Они не хотели, а он уперся: доложите, мол, и все тут. Пришлось доложить. Кличет его царь во дворец.

— Ты можешь, — говорит, — вылечить мою дочку?

— Могу, — отвечает.

— Коли вылечишь, дам тебе все, чего захочешь.

Повели того человека в покои, где лежала царевна. Помазал человек тою росою царевнины очи, и стала она зрячей. Тогда царь так уж обрадовался, что и не рассказать. Столько этому человеку богатства надарил, что повез он его на возах.

А в это время жена горюет, бедствует — не знает, где муж. Думала, что на свете его уж нету. Вдруг он приезжает, стучит в оконце:

— Жена, отворяй!

Она узнала голос, обрадовалась. Выбежала, отворила, ведет в хату — думает, он слепой.

— Засвети огонь! — говорит человек.

Она засветила. Как глянула на него — руками всплеснула: зрячий!

— Ой, слава ж тебе, господи! Как же это все сделалось, расскажи?

— Погоди, жена, наперед добро в хату внесем. Как стали вносить — куда теперь тому богатому брату до этого!

Ну, разбогатели они и живут. А богатый брат дознался про это, да и прибежал:

— Как же так, братец, ты прозрел и разбогател? Тот не стал таиться и все рассказал: так, мол, и так.

Вот богатому брату и захотелось еще большего богатства добиться. Только ночь пришла, он тихохонько в тот лес прибежал да влез на то самое дерево и сидит. Вдруг в полночь прилетает нечистая сила с вожаком. Вот и говорят:

— Что такое! Никто про то не слышал, никто не знал, а уж слепой брат зрячим ходит, и вода из-под камня пущена, и царевна выздоровела! Может, нас кто подслушивает? Давайте-ка поищем!

Бросились они искать, залезли на то дерево, а там богач. Они его схватили, да и растерзали.

лохо с человеком, который не умеет держать язык за зубами.

Вот жили-были муж и жена — Петро да Хвеська. И хорошая жена была бы эта Хвеська — одно только плохо: что ни скажет ей муж, все другим разболтает. Уж Петро ее и просил и сердился — ничего не помогает!

Однажды поехал он пахать и нашел на пашне золото в кубышке. А было это еще при крепостном праве, когда мужики на барщину ходили.

Вот Петро и думает: «Теперь и на волю выкупиться можно, только чтоб бурмистр не дознался, а то отнимет. Дознаться же ему неминуче, потому от Хвеськи не спрячешься — она по всему селу разнесет. Что делать?»

Думал, думал бедняга, да и надумал.

«Надо, — говорит, — отучить ее языком болтать».

Вот взял он те деньги, принес их домой, спрятал, а жене ничего не говорит. На другой день пошел на базар, купил там связку бубликов да убитого зайца, а возвращаясь домой, свернул к речке, вытащил из невода всю рыбу, а зайца положил в невод. Рыбу эту он отнес в лес и раскидал под кустами, а бублики взял и нацепил на грушу, что на краю леса стояла. Потом вернулся домой. Пообедали они с Хвеськой, вот он и говорит ей:

— А что, жена, не сходить ли нам в лес? Поглядим, может там рыба вывелась, — на ужин наберем.

Хвеська говорит:

— Что ты, Петро, одурел, что ли? Разве рыба в лесу бывает?

— А вот и бывает, — говорит Петро. — Сегодня лес тихий, мы рыбы наберем вдоволь. Пойдем, жена!

Хвеська не верит, а все ж пошла. Приходят они в лес — и впрямь: то под тем, то под этим кустом лежит рыба. Петро тогда и говорит:

— Ну что, Хвеська, врал я тебе?

— Ну, диво! — говорит жена. — Сколько живу, а такого дива не видывала.

— А теперь, — говорит Петро, — пойдем на речку — не поймался ли в невод заяц.

— Выдумает, что сказать! Где это видано, чтобы зайцев неводом ловили!

— А видано, чтобы рыба в лесу водилась? Водится же! Пойдем, — говорит Петро.

Пошли. Выходят на опушку, глядь — стоит груша, и на ней бубликов много. Хвеська кричит:

— Петро, Петро, глянь-ка — бублики на груше!

— Вижу, — отвечает. — Ну и что?

— Да как же так?! Разве бублики растут на груше?

— Известно, не растут, — говорит муж. — Это, видно, бубликовая тучка шла, да и зацепила лес — вот бублики и остались.

— Ну, так давай поскорее трясти!

Обтрясли, идут на речку. Вытянул Петро невод — там пусто; вытянул другой — ничего; когда вытянул третий, а там — заяц.

— Ох ты, матушки мои родимые! — закричала Хвеська. — Заяц в неводе! Сколько прожила, такого не видела!

— Ну и что же, — говорит муж: — не видела, а теперь увидела. Пойдем домой, а то уж поздно.

Вот собрали они все и пошли. Приходят домой, жена и начала:

— И что это за день такой! Отродясь такого не было: рыба в лесу, заяц в реке, бублики на груше!

— Это еще что! — говорит Петро. — Дивнее то, что я сегодня деньги нашел.

— Ну!

— Ей-ей, нашел!

— А где же они?

— Вот!

И вытащил деньги.

— Ну, теперь, Петро, на волю от панов выкупимся!

— Это правда, — говорит муж. — А если бурмистр дознается и все отнимет?

— Еще что! — говорит Хвеська. — Как же это он дознается? Я никому не скажу.

— Ну, смотри же, не говори, а то будет нам худо! Да гляди не говори никому и про то, что мы в лесу и на речке видели, а то люди узнают, что такой день выдался, и сразу догадаются о нашей находке. Ведь в такие дни всегда клады находят.

Этак Петро говорит в шутку, а Хвеська все за чистую монету принимает.

— Ладно, никому ни за что не скажу, — говорит.

Вот вечером шум раздается на селе, гомон.

— А что там такое, Петро? — спрашивает Хвеська.

— А кто его знает!

— Что бы это могло быть? Пойду-ка погляжу!

— Не ходи! Не слушай плохого, — говорит Петро.

А Хвеська:

— Да ну, Петро, голубчик, родненький, что там такое — скажи!

— Да то, — говорит Петро, — что пан бурмистр украл у попа колбасу, теперь его водят по селу и тою колбасою дубасят, чтоб неповадно было.

Все это Петро для смеха выдумал, а Хвеська поверила, и уж не терпится ей:

— Ох, батюшки! Побегу же я к куме Маланье да расскажу!

— Ох, не ходи, сиди лучше дома! — говорит Петро. — Или ты не знаешь нашего бурмистра? Он дознается, что ты про него этакое рассказываешь, и тебе и мне попадет.

Хвеська послушалась и не пошла. Терпит она день, никому про клад не рассказывает; терпит другой, а на третий невтерпеж стало: как это про свое счастье не рассказать? И побежала к куме Маланье. Прибежала.

— Здравствуй, — говорит.

Села, сидит. Вот-вот слово с языка сорвется, да боязно. Сидела, сидела, а потом не вытерпела:

— Ох, кумушка, не знаю, как и сказать…

— Ну скажи, скажи! — упрашивает кумушка.

— Да не знаю, как и сказать! Дело-то, вишь, такое, что никому-никому не велел Петро сказывать!

— Ох, матушка моя, да разве ж я кому расскажу?

— Ну, кумушка, — говорит тогда Хвеська, — уж я, так и быть, тебе скажу, только ты гляди никому-никому!..

И рассказала все про те деньги.

Только Хвеська из хаты, а кума Маланья оделась — да к куме Прасковье:

— Ох, кумушка, ты слыхала?..

Да про Петрову находку все ей и рассказала. А Прасковья — Марине, а та — Арине…

Вот через день или два зовут Петра к бурмистру. Тот на него сразу накинулся:

— Скажи, такой-сякой, нашел деньги?

— Нет, — говорит Петро, — не находил.

— Как не находил? Твоя баба зря, что ли, говорит?

— А что же моя баба говорит? Моя баба такого может наговорить, чего и на свете не бывает. Она ведь не в своем уме.

— Ах, так ты так! — кричит бурмистр. — Позвать же сюда Хвеську!

Вот приводят Хвеську. Бурмистр и спрашивает:

— Нашел твой мужик деньги?

А она и призналась.

— Ну что? — спрашивает тогда бурмистр у Петра. — Видишь?

— Ну и что же! — отвечает тот. — Она чего не придумает! А вы спросите ее, пан, когда это было?

— А когда это было? — спрашивает бурмистр Хвеську.

— Когда? Это было как раз тогда, когда мы ходили в лес по рыбу — под кустами рыбу сбирали, когда бубликовая тучка прошла и мы с груши бубликов натрясли, и в невод заяц поймался, и вас, милостивый пан, по селу водили…

— А зачем меня водили по селу? — спрашивает бурмистр.

— Прошу прощенья, милостивый пан… Ну, уж коли спрашиваете, тогда скажу… Затем, чтобы вас отдубасить хорошенько за колбасу, которую вы у попа изволили украсть…

Тут бурмистр как вскинется:

— Ах ты, такая-сякая! Как ты смеешь мне такое говорить! Взять ее, всыпать похлеще, чтобы знала, как зря языком болтать!

Тут Петро заступился, начал просить, начал говорить, что его жена не в своем уме. Ну, пан подумал, подумал: и вправду вроде дурочка, — взял да и отпустил.

Вот идут они вдвоем — Хвеська и Петро. Он смеется, а она нос повесила: раскумекала, что попалась. Пришли домой, она — в слезы.

— Хвеська, жена моя милая! — говорит Петро. — Не болтай языком попусту. А теперь не серчай, давай помиримся.

Вот и помирились. А вскоре выкупились от пана и стали жить, нужды не знать.

оймал раз пан соловушку и хотел в клетку посадить.

А птичка ему и говорит:

— Отпусти меня, я тебе добрый совет дам, может он тебе пригодится.

Пообещал богач отпустить соловья.

А соловушко такой совет первый дает:

— Никогда не жалей, пан, о том, чего не воротишь.

И второй:

— Не верь неразумным речам.

Услыхал богатый пан эти советы, отпустил соловья. Взлетел соловей, да и говорит ему:

— Эх, плохо ты сделал, что отпустил меня. Если бы ты знал, какое сокровище у меня есть! Есть во мне дорогая, большущая жемчужина. Как достал бы ты ее, еще богаче бы сделался.

Услыхал это пан, сильно пожалел, подскочил к соловью вверх — поймать хочет.

Говорит соловушко:

— Теперь я понял, что ты, пан, и жадный и глупый: пожалел о том, что вернуть невозможно. И моим глупым речам поверил! Ты погляди, какой я маленький. Как же может во мне большая жемчужина поместиться?

Сказал, да и полетел себе.

стались три брата сиротами — ни отца, ни матери. И дома — ни кола, ни двора. Вот и пошли они по селам, по хуторам в работники наниматься. Идут и думают: «Эх, кабы наняться к доброму хозяину!» Глядь, старичок идет, старый-старый, борода белая до пояса. Поравнялся старик с братьями, спрашивает:

— Куда, детки, путь держите?

А они отвечают:

— Наниматься идем.

— Разве у вас своего хозяйства нету?

— Нету, — отвечают. — Кабы нам добрый хозяин попался, мы бы честно у него работали, слушались и как родного отца почитали.

Подумал старик и говорит:

— Ну что ж, будьте вы мне сынами, а я вам — отцом. Я из вас людей сделаю — научу жить по чести, по совести, только слушайтесь меня.

Согласились братья и пошли за тем стариком. Идут темными лесами, широкими полями. Идут, идут и видят — хатка стоит, такая нарядная, беленькая, пестрыми цветами обсаженная. А около — вишневый садик. А в садике — девушка, пригожая, веселая, как те цветики. Поглядел на нее старший брат и говорит:

— Вот бы мне эту девушку в жены! Да коров да волов побольше!

А старик ему:

— Что ж, — говорит, — пойдем свататься. Будет у тебя жена, будут у тебя и волы и коровы — живи счастливо, только правды не забывай.

Пошли они, сосватались, отгуляли веселую свадьбу. Сделался старший брат хозяином и остался с молодой женой в той хатке жить.

А старик с младшими братьями пошел дальше. Идут они темными лесами, широкими полями. Идут, идут и видят — хатка стоит, хорошая, светленькая. А рядом пруд, у пруда мельница. И пригожая девушка возле хатки что-то делает — такая работящая. Средний брат посмотрел на нее и говорит:

— Вот бы мне эту девушку в жены! А впридачу мельницу с прудом. Сидел бы я на мельнице, хлеб молол — был бы сыт и доволен.

А старик ему:

— Что ж, сынок, будь по-твоему!

Пошли они в ту хату, высватали девушку, отгуляли свадьбу. Теперь средний брат остался с молодой женой в хате жить. Говорит ему старик:

— Ну, сынок, живи счастливо, только правды не забывай.

И пошли они дальше — меньшой брат и названый отец. Идут они, смотрят — бедная хатка стоит, и девушка из хатки выходит, как зорька пригожая, а таково-то бедно обряженная — прямо, латка на латке. Вот меньшой брат и говорит:

— Ежели бы мне эту девушку в жены! Работали бы мы — был бы у нас хлебушек. Не забыли бы мы и про бедных людей: сами бы ели и с людьми делились.

Тогда старик и говорит:

— Добро, сынок, так и будет. Только гляди правды не забывай.

Оженил и этого, да и пошел себе путем-дорогою.

А братья живут. Старший так разбогател, что уж и дома себе строит и червонцы копит — только о том и думает, как бы ему тех червонцев побольше накопить. А чтоб бедному человеку помочь, об том и речи нет — сильно скупой стал!

Средний тоже разжился: стали на него батраки работать, а сам он только лежит, ест, пьет да распоряжается.

Младший живет потихоньку: коли что дома заведется, с людьми поделится; а нет ничего, и так ладно — не жалуется.

Вот ходил, ходил названый отец по белу свету, и захотелось ему посмотреть, как-то его сыны живут — с правдою не расходятся. Прикинулся он старцем убогим, пришел к старшему сыну, ходит по двору, кланяется низко, приговаривает:

— Подайте старику убогому на пропитание от щедрот ваших!

А сын отвечает:

— Не такой ты старый, не прикидывайся! Захочешь — заработаешь! Я сам недавно на ноги встал. Проваливай!

А у самого от добра сундуки ломятся, дома новые понастроены, товару полны лавки, хлеба полны закрома, денег несчетно. А милостыни не дал!

Ушел старик ни с чем. Отошел, может, с версту, стал на пригорок, оглянулся на то хозяйство да на то добро — так все оно и запылало!

Пошел он к среднему брату. Приходит, а у того и мельница, и пруд, и хозяйство хорошее. Сам у мельницы сидит. Поклонился дед низехонько и говорит:

— Дай, добрый человек, хоть горстку муки! Я убогий странник, нечего мне есть.

— Ну да, — отвечает, — я еще и себе не намолол! Много вас тут таких шатается, на всех не напасешься!

Ушел старик ни с чем. Отошел немного, стал на пригорок, оглянулся — так и охватило ту мельницу дымом-пламенем!

Пришел старик к меньшому сыну. А тот живет бедно, хатка маленькая, только что чистенькая.

— Дайте, — говорит старик, — люди добрые, хоть корочку хлебца!

А меньшой ему:

— Иди в хату, дедушка, там тебя накормят и с собой дадут.

Приходит он в хатку. Хозяйка поглядела на него, видит — он в лохмотьях, обтрепанный, пожалела его. Пошла в клеть, принесла рубаху, штаны, дала ему. Надел он. А как стал он эту рубаху надевать, увидела хозяйка у него на груди большую рану. Усадила она старика за стол, накормила, напоила. А тогда хозяин и спрашивает:

— Скажи, дедушка, отчего это у тебя на груди такая рана?

— Да, — говорит, — такая у меня рана, что от нее скоро я помру. Один день мне жить осталось.

— Экая беда! — говорит жена. — И нету от этой раны никаких лекарств?

— Есть, — говорит, — одно, да только его никто не даст, хоть каждый может.

Тогда муж говорит:

— А почему же не дать? Скажи, какое лекарство?

— Трудное! Если хозяин возьмет да подожжет свою хату со всем добром, а пеплом с того пожарища засыплет мою рану, то рана закроется и заживет.

Задумался младший брат. Долго думал, а потом и говорит жене:

— А ты как думаешь?

— Да так, — отвечает жена, — что мы хату другую наживем, а добрый человек умрет и вдругорядь не родится.

— Ну, коли так, — говорит муж, — выноси детей из хаты.

Вынесли они детей, вышли сами. Глянул человек на хату — жалко ему своего добра. А старика жалчее. Взял да и поджег. Хата жарко занялась и… пропала. А на ее месте встала другая — белая, высокая, нарядная.

А дед стоит, в бороду ухмыляется.

— Вижу, — говорит, — сынок, что из вас троих только ты один с правдою не разминулся. Живи счастливо!

Тут узнал меньшой сын своего названого отца, кинулся к нему, а его и след простыл.

Злыдни — сказочные существа, олицетворяющие беду.