Послушайте, я не знаю, но во всяком случае я пробовал, и это выглядело неубедительно.

Все началось семь дней назад.

Я простудился и долго не мог поправиться, но продолжал ходить на работу каждый день, доставляя почту. У меня была небольшая температура, которую я не мог сбить, а еще болела правая часть головы.

Я с трудом справлялся с болью с помощью лекарств, которые покупал без рецепта (я ненавижу ходить к врачу). Но спустя две недели сдался и все-таки пошел в больницу: мне просто становилось все хуже и хуже.

И тогда я узнал, что это не простуда.

Оказалось, у меня опухоль мозга. Четвертая стадия.

Во всяком случае так сказал доктор. А еще он предупредил, что мне осталось жить максимум шесть месяцев. Повезет, если протяну на неделю дольше. Затем он объяснил мне возможные варианты лечения: химиотерапия, противоопухолевые препараты, паллиативная терапия… но я его уже не слушал.

Когда я был маленьким, мне нравилось плавать. Я с разбегу прыгал в холодную голубую воду и глубоко погружался.

«Хорошенько разогрейся, прежде чем нырять!» – слабо доносился мамин голос. Под водой он звучал приглушенно и неразборчиво. Почему-то именно этот эпизод всплыл в моей памяти – это странное, яркое воспоминание. То, о чем я совсем забыл, неожиданно нахлынуло на меня.

Наконец прием закончился.

Слова доктора все еще висели в воздухе, когда я, уронив сумку на пол и шатаясь, вышел из кабинета.

Я не обращал внимания на громкие призывы доктора остановиться и выскочил из больницы, сдерживая слезы. Я мчался, не разбирая дороги и наталкиваясь на прохожих, падая и снова поднимаясь, размахивая руками, как безумный, пока не достиг моста, когда вдруг обнаружил, что у меня нет больше сил двигаться. И, опустившись на колени, я наконец разрыдался.

…Ну, нет, это неправда. Все было не совсем так.

На мой взгляд, в первый момент люди, как правило, ведут себя на удивление отстраненно, услышав подобное известие.

Когда я узнал об этом, то сразу же подумал, что мне полагается бесплатный массаж и теперь не нужно заморачиваться покупкой большого количества туалетной бумаги и чистящих средств. Все эти мелочи стремительно промелькнули в моей голове.

Но позже меня охватила некая бездонная печаль. Мне всего тридцать лет. ОК, это значит, что я прожил дольше Хендрикса и Баския, но все равно было ощущение, что у меня еще столько всего несделанного. Должно быть что-то – я не знаю что – но что-то на этой планете, что мог сделать только я.

Но на самом деле я даже не задумывался об этом. Я брел потерянный, пока не добрался до остановки. Там двое парней играли на акустических гитарах и пели.

«Эта жизнь когда-нибудь закончится, и пока не наступил твой последний день,

Сделай то, что ты хочешь сделать, делай это, старайся изо всех сил,

И именно так ты встретишь завтрашний день».

Идиоты. Это называется полным отсутствием воображения. Давай, смелей – растрать свою жизнь на дурацкие песенки, стоя у этой мерзкой остановки.

Я был так взбешен, что просто не мог поверить в услышанное мной в больнице. На меня свалилось так много, а я понятия не имел, что делать.

Я с трудом доплелся до дома. Громко протопав по лестнице, открыл хлипкую дверь, ведущую в тесное маленькое пространство, которое я называл своим убежищем. И именно в тот момент меня накрыло чувство полной безысходности. Перспективы никакой. В буквальном смысле слова я не видел ничего – и рухнул прямо у порога.

Когда я пришел в себя, то все еще лежал у двери. Бог знает, сколько времени прошло. Я различил перед собой черно-белый шар с серыми пятнами. Внезапно этот «шар» мяукнул.

И тогда я наконец понял, что это мой кот.

К тому моменту мы прожили с ним вместе четыре года. Он подошел поближе и выдал еще одно «мяу». Я воспринял это как знак его беспокойства обо мне. Но, эй, я же еще не умер. Я сел на кровать. Меня все еще бил озноб, голова раскалывалась: я действительно был болен.

А потом неожиданно из противоположного конца комнаты до меня донеслось:

– Я так рад видеть тебя!»

И это был я. Ну, то есть там стоял я и смотрел на себя самого. Или кто-то очень похожий на меня. В голове промелькнуло: «Двойник…» Когда-то я читал о подобном явлении. Это твое второе «я», которое появляется, когда ты стоишь на пороге смерти. Я окончательно сошел с ума, или мое время подошло к концу? Голова начала кружиться, но я сумел преодолеть слабость и сосредоточить свое внимание на возникшем перед моим взором.

– М-м, кто ты?

– А ты как думаешь?

– Может, ты Ангел Смерти?

– Близко!

– Близко?

– Я – Дьявол.

– Дьявол?

– Да, Дьявол!

Вот оно что. Таким весьма необычным способом дьявол появился в моей жизни.

Вы когда-нибудь видели дьявола? А вот я видел. И у реального дьявола нет пугающего красного лица или длинного хвоста. И определенно нет вил! Дьявол выглядит в точности как ты. Так что в действительности мой двойник оказался дьяволом!

Мне предстояло многое осмыслить, но какой у меня был выбор? К тому же он оказался симпатичным парнем. И я решил, что придется с этим смириться.

При ближайшем рассмотрении я понял, что, несмотря на наше сходство, мы заметно отличались друг от друга, например в чувстве стиля. Я предпочитаю классическую черно-белую гамму: скажем, черные слаксы с белой рубашкой и черным джемпером. Согласен, скучно, но в этом весь я. Помню, как давным-давно моя мать, уставшая от моей манеры одеваться, постоянно твердила: «Зачем ты покупаешь одну и ту же одежду…» Но каждый раз, отправляясь на шоппинг, я остаюсь верен самому себе.

Дьявол же был одет, м-м, как бы сказать, своеобразно: яркие гавайские рубашки с пальмами или классическими американскими машинами и шорты – как будто он вечно пребывал на отдыхе. И, конечно, нельзя не упомянуть о солнцезащитных очках (вероятно, Ray-Bans). Его летний наряд мало подходил к погоде, еще было прохладно. Когда я почти дошел до точки кипения, дьявол заговорил.

– И что ты теперь собираешься делать?

– Чего?

– Ну, у тебя же не так много времени осталось… ну, ты понимаешь, это ожидание и прочее.

– А, это, да…

– Так что ты собираешься делать?

– Ну, пока я, наверно, подумаю о списке из десяти желаний…

– Как в том старом фильме?

– Ну да, что-то вроде того…

– Ты хочешь сказать, что ты и вправду сделаешь нечто глупое и пошлое?

– А ты считаешь, что это неправильный шаг?

– Ну, признаю, что многие именно так и поступают, твердо заявляя, что они исполнят все свои последние желания… ты же знаешь этот сорт людей, верно? Это та стадия, которую проходят все как минимум раз в жизни – хотя в данном случае второго шанса тебе никто не даст!

Подбоченясь, дьявол громко расхохотался.

– Прошу прощения, но я не вижу здесь ничего смешного…

– Конечно, конечно… Ну, как я понимаю, никогда не узнаешь, на что ты способен, пока не попробуешь, верно? Давай набросаем примерный список прямо сейчас.

И тогда я достал чистый лист бумаги и написал вверху страницы заголовок – «10 вещей, которые я хочу сделать, прежде чем умру».

Я чувствовал себя подавленным: смерть не за горами, а я трачу свое время на составление каких-то бессмысленных списков. Полный бред. Когда я начал писать, то запутался еще больше, но мне все-таки удалось закончить список. При этом я постоянно прятал его от дьявола, который пытался заглянуть в него из-за моего плеча, и время от времени прогонял со стола кота, норовившего устроиться на листе бумаги прямо передо мною.

ОК, итак, начнем:

Прыгнуть с парашютом.

Подняться на Эверест.

Промчаться по автобану на Феррари.

Поучаствовать в традиционном трехдневном гастрономическом фестивале китайской кухни.

Прокатиться на спине Трансформера.

Обрести любовь в эти последние Дни Нашей Жизни.

Сходить на свидание с принцессой Леей.

Встретить за углом красивую женщину, познакомиться с ней и понаблюдать за развитием нашего бурного романа.

Укрывшись от дождя, случайно столкнуться со своей первой школьной любовью.

Упомянул ли я о том, что хотел бы влюбиться? Всего один раз…

– А это что такое?

– Ну, ты же знаешь…

– Ну же, давай, ты ведь не в школе! Мне, право, стыдно за тебя.

– …Извини.

Да, я знаю, что жалок. Я ломал голову, и этот список – лучшее, что я смог придумать. Даже кот смотрел на меня с неодобрением и держался чуть поодаль.

Дьявол подошел ко мне и похлопал по плечу, пытаясь подбодрить.

– Ну, ну, не стоит… Вот что я тебе скажу. Давай-ка займемся подготовкой к твоему прыжку с парашютом. Быстрый поход к банкомату, и мы готовы ехать в аэропорт!

Два часа спустя я уже находился на борту самолета, на высоте 3000 метров.

– ОК, готов? Смелее!

Пребывая в своем обычном бодром расположении духа, дьявол подтолкнул меня к выходу, и уже в следующее мгновение я был в свободном полете.

Да. Это то, о чем я всегда мечтал: простирающееся голубое небо, плывущие громады облаков и бесконечный горизонт земли… Я считал, что мир перестанет быть прежним, после того как я увижу землю с такой высоты. Я забуду обо всей мелочной суете и ухвачу жизнь за рога.

Кажется, что нечто подобное сказал кто-то из знаменитостей, но со мной все происходило совсем не так. Еще до прыжка из самолета мне стало холодно и страшно до жути. Зачем я забрался так высоко? С какой стати я должен прыгать с самолета по собственной воле? Разве это именно то, чего я хотел? Все эти мысли пронеслись у меня в голове, пока я падал, приближаясь к земле. А потом потемнело в глазах.

Когда я пришел в себя, то увидел, что я дома, на своей кровати. И снова меня разбудило кошачье «мяу». У меня по-прежнему раскалывалась голова… Я знал, что так и будет, ведь во время приземления я сильно ударился.

– О, нет, парень, дай мне отдохнуть! – стал я упрашивать Алоху (я решил, что отныне дьявол, разодетый в гавайские рубашки, будет носить это имя), когда он уселся рядом со мной на кровати.

– Приношу извинения за доставленные неудобства.

– Я же мог умереть там… Ну хорошо, я понимаю, что в любом случае умру, но на самом деле…

Алоха надрывался от хохота.

Я же хранил молчание, держа на руках кота. Он был такой теплый и мягкий – как пушистый шар. Раньше я прижимал его к себе и гладил, потому что нам обоим это просто доставляло удовольствие, но сейчас, впервые за долгое время, мне пришла в голову мысль, что это и есть жизнь.

– Дело в том… в общем, у меня не так много желаний, которые мне бы хотелось исполнить, прежде чем я покину этот мир.

– О, правда?

– Я сомневаюсь, что смогу озвучить десять желаний. А те, которые приходят в голову, вероятно, слишком заурядные.

– Ну, полагаю, такова жизнь, а?

– Кстати, я хотел бы спросить тебя кое о чем.

– Кого, меня?

– Ага, мне стало интересно… Почему ты пришел? Я имею в виду, что ты здесь делаешь?

Алоха рассмеялся. И это явно не предвещало ничего хорошего.

– Ты действительно хочешь знать? Ну ладно, тогда я скажу тебе.

– ОК, но теперь ты меня пугаешь.

Я вздрогнул от неожиданно изменившегося тона Алохи. У меня появилось дурное предчувствие. Впереди замаячило что-то тревожное.

– В чем дело? – спросил Алоха.

Я глубоко вздохнул и собрался с духом. Все в порядке. Со мной все будет хорошо. Я просто задаю вопрос. Нет ничего плохого в том, чтобы спросить.

– О, ничего. Все отлично. Я просто хотел знать. Смелее. Выкладывай.

– Так получается, что… ты умрешь завтра.

– Что!?

– Ты умрешь завтра. Вот что я пришел тебе сказать.

Я лишился дара речи. Шок тотчас же сменился чувством глубокого отчаяния. Слабость разлилась по всему моему телу, колени задрожали.

Увидев меня в таком состоянии, Алоха вернулся к своей прежней манере общения.

– Эй, не вешай нос. Взгляни на меня, я здесь, чтобы помочь тебе! Это твой выход. Я пришел, чтобы предложить тебе сделку.

– …Выход? Что ты имеешь в виду?

– Ты ведь не хочешь умереть сейчас, так? В своем плачевном состоянии?

– Нет, я хочу жить… если смогу.

Алоха продолжал:

– Вот что мы можем сделать…

– Сделать? Ты о чем?

– Ну, назови это некой магией. Но это может продлить тебе жизнь.

– Правда?

– Но при одном условии: тебе придется принять основной закон Вселенной.

– Какой?

– Чтобы получить что-то, ты должен что-то потерять.

– И что конкретно мне делать?

– Все проще некуда… Я всего лишь попрошу тебя о простом обмене.

– Обмене?

– Конечно… Все, что тебе нужно сделать, – это избавиться от одной вещи, а взамен ты получишь дополнительный день жизни.

– Ты шутишь. И все?

Да, пусть я скоро умру, но у меня еще есть время. И кстати, что давало Алохе право делать мне подобное предложение?

– Сейчас ты, вероятно, думаешь, что дает мне право делать его?

– М-м… э… нет, что заставило тебя сказать это?

Неужели он все это всерьез? Он обладает паранормальными способностями?

– Читать мысли – самое простое. Ты не забыл, что я – дьявол?

– Хм.

– В любом случае, у нас мало времени, так что тебе придется не тянуть с принятием решения. Согласен? Сейчас мы обсуждаем с тобой реальный обмен.

– Это ты так считаешь.

– Ну, хорошо. Если ты мне не веришь, тогда позволь рассказать тебе, как возникла идея этого обмена.

Алоха устроился поудобнее.

– Тебе знакома Книга Бытия?

– Ты имеешь в виду Библию? Да, я знаю о ней, но никогда не читал.

– Ах, вот как, ОК… все пошло бы значительно быстрее, если бы ты ее читал.

– Извини…

– Да все равно… Я кратко перескажу тебе ее содержание. Ну, для начала, Бог создал мир за семь дней.

– Ага, я что-то слышал об этом.

– В тот первый день мир был погружен во мрак, и тогда Бог сказал: «Да будет свет!» – и появились день и ночь. Затем, на второй день, Бог создал небо, а на третий – землю. И это то, что вы называете Сотворением мира! А потом появились моря и суша, появились деревья и травы.

– Очень впечатляюще.

– Верно! Далее, на четвертый день, он создал солнце, луну и звезды на небе – и родилась Вселенная! Затем, на пятый день, он создал рыб и птиц, а на шестой – зверей земных, животных. Сотворил человека по своему образу и подобию. И наконец, настала твоя очередь!

– О, теперь я кое-что припоминаю – сотворение неба и земли, космоса, потом на сцену выходит род человеческий. А на седьмой день? Что произошло?

– На седьмой день Он почил. Даже Богу время от времени нужен отдых.

– И это воскресенье, верно?

– Точно. Согласись, но ведь это просто немыслимо. Он сделал все за каких-то семь дней. Бог бесподобен! Ты знаешь, я испытываю к нему огромное уважение!

Когда речь зашла о чувствах, которые должна была вызвать эта история, то уважение здесь казалось не совсем подходящим… но в любом случае я решил выдать ему кредит доверия.

– Первого человека звали Адам. Потом Бог решил, что ему, должно быть, одиноко, ведь он – один-единственный человек здесь. И тогда Он сотворил из ребра Адама женщину. Но потом эти двое начали разгуливать без дела, и я решил – чтобы слегка взбодрить их – предложить Богу заставить их съесть яблоко.

– Яблоко?

– Именно. Понимаешь, эти двое жили в Эдемском саду, в некоем подобии рая, где они могли делать все, что захочется, и есть все, что они пожелают. Но и это еще не все: для них не существовало ни старости, ни смерти. Единственное, что им было запрещено: есть с Древа познания добра и зла. Вот здесь и появляется это яблоко… запретный плод.

– Понятно.

– И тогда я предложил, чтобы они попробовали яблоко, и они его съели!

– Нет! Ты действительно – зло.

– Ну-ну, полегче с хвалебными речами. Итак, эту парочку изгнали из рая. Это означало, что всем представителям рода человеческого суждено стариться и умирать. И тогда началась долгая история конфликта и борьбы.

– Парень, а ты действительно – дьявол.

– Я ценю твой восторг, но это не было таким уж трудным делом. Итак, в какой-то момент Бог послал на землю своего сына, Иисуса Христа. Но даже это не смогло заставить людей взглянуть на себя трезвым холодным взглядом. Более того, они взяли и распяли Христа.

– О да, я слышал эту историю.

– А после этого люди стали еще эгоистичнее. Они начали придумывать разного рода новомодные штучки – ну, ты знаешь, все эти маленькие штуковины, которые вам не так уж сильно и нужны. Делали их все больше и больше, без остановки…

– Я начинаю догадываться.

– И тогда, как ты понимаешь, я предложил Богу нечто иное. Я сказал ему: слушай, а как насчет того, чтобы я спустился на землю и помог этим людям решить, что им на самом деле требуется, а что – нет. И затем я пообещал Богу, что каждый раз, когда эти люди захотят избавиться от чего-то, то я в качестве награды стану продлевать их жизнь на один день. Мне была дана власть совершить подобное. И после этого я долго искал людей, с которыми можно было провернуть это дело. Я заключал сделки с самыми разными людьми и в этот момент ты мне подвернулся. Ты у меня под номером 108.

– Номер 108?

– Именно! Не так уж много, а? Всего 108 человек из нескольких миллиардов, проживающих на Земном шаре. Тебе очень повезло. Сделав так, чтобы одна вещь исчезла из этого мира, ты тем самым продлеваешь свою жизнь на один день. Правда здорово?

Это предложение возникло из ниоткуда и было просто абсурдным. Оно звучало, как предложение «Магазина на диване» на кабельном телеканале, где ведущий отчаянно пытается вам что-то продать. Как можно продлить жизнь, осуществив такой простой обмен? Но, с другой стороны, если отбросить вопрос о том, верю я или нет, я был не в том положении, чтобы отказываться. В любом случае, это мой последний шанс. У меня не оставалось выбора.

Итак, подытожим: если я сделаю так, что что-то исчезнет из этого мира, то продлю себе жизнь на один день. И это означает тридцать вещей в месяц и 365 – в год.

Это будет так просто сделать. Мир, по сути, тонет в разном хламе – все эти маленькие, глупые, бесполезные вещи типа петрушки, которую кладут на омлет, или упаковки салфеток, что раздают у каждой железнодорожной станции. Или те длиннющие инструкции, что прилагаются к новому холодильнику или стиральной машине. Или арбузные семечки. Когда задумаешься об этом, то на ум сразу же приходят разного рода бесполезные вещи. И когда все это оценишь, то увидишь, что, по крайней мере, без одного-двух миллионов подобных вещей мир мог бы обойтись.

Чтобы дожить до семидесяти лет, мне потребуется 40 лет, но для этого необходимо избавиться от 14 600 вещей. При желании можно дотянуть и до ста или даже до двухсот лет, если очень постараться.

Как сказал Алоха, на протяжении нескольких тысяч лет человечество было занято исключительно созданием разного рода бесполезных вещей. Так что если что-то исчезнет, то никто этого и не заметит. На самом деле мир станет проще. И люди скажут мне за это «спасибо»!

Кроме того, посмотрите, как я зарабатываю себе на жизнь: я почтальон, доставляю письма. Настанет день, и эта профессия станет никому не нужна. Бумажные письма и открытки уступят место электронным. Когда задумаешься, то вспоминаешь о массе самых разных вещей, что захламляют мир и вряд ли являются необходимыми.

Быть может, весь род человеческий – бесполезная штука. И мир, в котором мы живем, вообще не имеет смысла.

– ОК, отлично, я согласен на обмен. Давай, пусть что-то исчезнет. Я хочу жить дольше». Я принял его условия. И как только я решил отказаться от каких-то вещей в своей жизни, то неожиданно почувствовал себя значительно смелее.

– Вау, правда? Здорово! Вот это я понимаю!

Алоха, похоже, был крайне удивлен моим решением.

– Ну, ты единственный, кто пришел ко мне с… О, да какая разница. Так от чего я должен избавиться? Хм, давай посмотрим… во‐первых, как насчет того, чтобы стереть пятна на стене?

Алоха молча уставился на меня.

– ОК, а как насчет пыли на книжных полках?

Опять тишина.

– Я знаю – нам нужно удалить плесень на плитке в ванной!

– Подожди-ка, ты думаешь, я – горничная? Не забывай, что ты работаешь с дьяволом.

– О, кажется, у меня неправильный ход мыслей?

– А чего ты ожидал? Это я принимаю решения.

– И как ты это делаешь?

– Как? Ну, если тебе интересно, скажу, что это интуиция или же все зависит от моего настроения.

«Настроения?»

«Ну да. Что ж, пусть это будет…»

Алоха оглядел комнату. Я следил за его взглядом, все время моля про себя: не трогай эту статуэтку или те кроссовки ограниченной серии…

Но, безусловно, когда задумаешься, то понимаешь, что тебе дарят жизнь в обмен на любую вещь, которая должна исчезнуть из твоего обихода. Именно это и подразумевается, когда говорят о сделке с дьяволом – такое дело не бывает легким. Возможно, мне предстоит не простой выбор: может, это будет Солнце, Луна, Океан или сама Земля. Но устроят ли его эти объекты? Именно в тот момент, когда я, наконец, осознал, какой значительной в действительности была эта сделка, взгляд Алохи упал на столешницу.

– Что это?

Алоха схватил маленькую коробку и потряс ею. Раздался глухой звук.

– Это шоколадное печенье. Ну, грибочки «Mountain Mushrooms».

– Грибочки?

– Нет, печенье «Mountain Mushrooms».

Мое объяснение, похоже, было бесполезно, потому что Алоха сидел с озадаченным видом.

– ОК, а это тогда что?

Алоха взял со стола похожую коробочку, которая лежала рядом с первой, и тоже потряс ее. Раздался тот же приглушенный звук.

– Это печенье «Бамбуковые побеги».

– Бамбуковые побеги?

– Нет, не бамбуковые побеги, а печенье «Bamboo Shoot Village».

– Какая-то бессмыслица.

– Извини. Это шоколадное лакомство.

– Шоколадное?

– Да, верно.

Я выиграл в лотерею коробки с шоколадным печеньем в местном торговом центре несколько дней назад (скорее, в качестве компенсации за то, что не получил крупный приз), и с тех пор они лежали на столе. Когда поразмыслишь, то убеждаешься, что это довольно странная идея для бренда шоколадного печенья. Не удивительно, что дьявол пришел в растерянность.

– Да. Я слышал, что люди обожают шоколад, но не думал, что это зайдет так далеко. Почему в виде грибов и побегов бамбука?

– Хороший вопрос. Я никогда не задумывался об этом.

– ОК… Ну что ж, давай займемся шоколадом?

– А?

– Мы сейчас решаем, что должно исчезнуть из мира! Ты разве не помнишь?

– А это произвольный выбор?

– Ну, сначала ты должен определиться…

Если на земле не останется шоколада…

Как изменится мир? Я пытался представить, каким он будет.

Давайте попробуем. Любители шоколада по всему миру станут горевать, плакать и кричать, убитые этой потерей. Затем уровень сахара в крови у них упадет, и они проживут остаток своих дней в состоянии апатии.

А может быть, в том мире без шоколада его место займут зефир и карамель? Пожалуй, нет. Не думаю, что они столь же привлекательны, как шоколад. Кроме того, люди тут же придумают новую сладость взамен шоколада.

Это лишь демонстрирует, насколько ненасытны мы в отношении еды.

Кот сидел рядом со мной, доедая остатки риса, который я только что дал ему. В японском языке есть специальное слово для обозначения корма для домашних питомцев. Оно отличается от названия человеческой еды – мы, люди, гораздо щепетильнее.

Человек тратит много времени и сил на приготовление еды, на поиск рецептов и подходящих ароматов, а также на красивую сервировку блюд. А шоколад – часть этого ритуала. Шоколад бывает с орехами, его используют в печенье или вафлях.

В данном случае шоколадное печенье похоже на грибы и побеги бамбука. Судя по всему, шоколад действительно вдохновил людей на оригинальные идеи. Возможно, неутолимая жажда новых вещей и движет человеческим прогрессом.

У меня вдруг возникло чувство, что мне в любом случае повезло жить на этой земле.

И теперь было бы настоящим безумием встать и заявить: «Я с радостью отдам свою жизнь за шоколад!» Не думаю, что во всем мире нашелся бы хоть один столь глупый человек. Если отказ от шоколада может спасти мне жизнь, то почему бы нет? Это счастливый случай. И если это все, что требуется, тогда вперед! Наверняка найдется еще немало подобных вещей, от которых я смогу легко отказаться, чтобы взамен получить время.

Но как только я начал ощущать, что мое общение с дьяволом действительно дарит мне капельку надежды, Алоха, уставившись на две коробки шоколадного печенья, спросил:

– А что, это и в самом деле вкусно?

– Достаточно вкусно, – ответил я.

– Ясно…

– Ты когда-нибудь пробовал это?

– Нет.

– Тогда попробуй.

– Нет, спасибо. Мне не подходит человеческая еда. Она на вкус… Я не знаю…

– Правда?

Я уже собирался было спросить его, чем питаются дьяволы, но решил попридержать свое любопытство. А потом, похоже, дотошность Алохи взяла над ним верх: он схватил коробку с шоколадными грибочками, понюхал и уставился на крошечное печенье. Снова понюхал его. А затем с опаской поднес печенье ко рту и, крепко зажмурившись, затолкнул его в рот.

Тишина. Приглушенный хрустящий звук. В комнате раздавалось только чавканье Алохи, жующего шоколадное печенье.

– Ну как? – спросил я осторожно. Но глаза Алохи были закрыты, и он хранил молчание.

– Ну как? Вкусно?

Алоха словно потерял дар речи, лишь издал какой-то едва различимый звук, продолжая жевать.

– С тобой все в порядке?

Снова невнятное бурчание.

– Может, мне вызвать скорую или врача?

– М-м… вау, это было так хорошо!

– Правда?

– Что туда кладут? Они просто великолепны! Ты уверен, что хочешь избавиться от них? Какая потеря!

– Минуточку, ты же говорил, что я должен сделать так, чтобы они исчезли.

– Ну, не знаю. Если я так сказал, то это была явная ошибка. Я даже не подозревал, какие они вкусные.

– Но если я не откажусь от чего-то, я умру! Разве не об этом ты мне говорил?

– М-м, ну, можно сказать и так.

– ОК, тогда я избавлюсь от них.

– …Это твое окончательное решение?

Казалось, Алоха был по-настоящему огорчен. У него был понурый вид.

– Да.

Я уже начал испытывать к нему жалость, но мой ответ был однозначным.

– ОК. Но только еще одно! – выпалил Алоха.

– Что?

– Можно я возьму еще одно печенье? Это будет последнее, клянусь.

Алоха казался таким трогательным, в глазах его отражалась мольба. Похоже, он и вправду пристрастился к шоколаду. Украдкой, надеясь, что я не замечу, он схватил еще несколько печений и набил ими рот, наслаждаясь их вкусом.

Прожевав, он снова заговорил:

– М-м, знаешь, я не смогу сделать это.

– Почему?

– Это было бы преступлением избавиться от такой вкуснятины.

– Какого ч…

Как он мог так легко изменить свое решение?! Ведь мы обсуждаем мою жизнь!

Мне казалось, что я уже смирился с фактом неизбежной смерти, но сейчас, когда мне предложили выход, понял, что готов пойти на что угодно, как бы это ни выглядело со стороны. Я бы хотел уйти в мир иной спокойно и с достоинством – так я себе всегда это представлял. Но когда ты неожиданно сталкиваешься со смертью, вдруг обнаруживаешь желание принять помощь от любого, даже от дьявола, лишь бы остаться в живых. Это основной человеческий инстинкт. Чувство достоинства и приличия в такой момент улетучиваются.

– Мне это не совсем нравится.

– Что на этот раз? У нас духовный кризис, так?

– О чем ты? Конечно, у меня кризис! Это моя жизнь, а ты считаешь, что можешь решать, жить мне или умереть, только из-за того, что тебе в голову взбредет?

– Почему бы и нет? Ведь я же – дьявол.

Это было уже чересчур. Я не мог вымолвить ни слова.

Алоха продолжал.

– Да ладно! Не расстраивайся ты так. Я придумаю что-нибудь другое. Прямо сейчас и решу, tout de suite![1]

Сказав это, Алоха принялся быстро осматривать комнату. Было ощущение, будто он пытался исправить свою оплошность.

Не так уж впечатляюще для дьявола, подумал я, бросив на него ледяной взгляд. Неожиданно раздался звонок моего мобильника. Звонили с почты, где я работал. Я взглянул на часы. Прошло уже прилично времени с того часа, когда обычно начинается мой рабочий день.

Голос на другом конце линии принадлежал моему боссу, начальнику почты. Он с раздражением отчитал меня за отсутствие на работе. Но в голосе его слышалось некоторое беспокойство.

Накануне, почувствовав себя плохо, я ушел пораньше, чтобы посетить клинику.

– Со мной все в порядке, но мне потребуется несколько дней, чтобы поправиться. Могу я остаться дома до конца недели?

Таким образом в моем распоряжении оказалось целых семь дней, и затем я отключил телефон.

– То, что нужно…

– Что?

– То, что нужно, вот оно.

Тут я, наконец, увидел, что Алоха показывал на телефон.

– Вот этот предмет, похоже, тебе совсем не нужен.

– Что? Ты имеешь в виду мой телефон?

– Точно! Давай избавимся от него.

Алоха закатился от смеха.

– Так как насчет телефона? Один день жизни в обмен на твой мобильный.

Если бы телефоны исчезли…

Что я получу и что потеряю?

Как раз в тот момент, когда мое воображение разыгралось, Алоха приблизился ко мне вплотную:

– Так что ты собираешься делать?

Я еще раз все обдумал.

Один день жизни или телефон. М-м, а что, если…

– Решай быстрей!

– М… минуточку!

– У тебя двадцать секунд… Десять, девять, восемь, семь…

– ОК, почему бы тебе не извлечь из него флешку? Действуй! Избавляйся от него!

Мне было сложно убедить себя в том, что я поступаю правильно, но я не в том положении, чтобы колебаться.

Моя жизнь или мой телефон. Понятно, я выберу жизнь.

– ОК, дальше!

Казалось, дьявол получает от всего этого удовольствие – бодрость и жизнерадостность не покидали его.

Неожиданно я вспомнил, что давно не звонил отцу. Действительно, это так и есть. Я не общался с ним, с тех пор как умерла мама четыре года назад. До меня доходили слухи, что он все еще владеет маленькой мастерской по ремонту часов в старом квартале недалеко от того места, где я теперь живу. Но я никогда не думал о том, чтобы увидеться с ним. Ни разу. Признаю, это довольно странно не потрудиться отправить о себе весточку собственному отцу, даже когда ты ожидаешь своего скорого ухода.

Не знаю, заметил ли Алоха мое замешательство, но он подошел ко мне и ухмыльнулся:

– Ну-ну, понимаю. Так бывает с каждым. Когда дело доходит до конкретного изъятия вещей из твоей жизни, ты начинаешь думать. Вот почему я всегда включаю особое предложение.

– Особое предложение?

– Да. Ты имеешь право воспользоваться той вещью, от которой ты собираешься избавиться, еще один раз.

– Понимаю.

– Итак, тебе разрешается сделать один последний звонок. Ты можешь позвонить, кому пожелаешь.

Это еще больше сбило меня с толку.

Конечно же, первый человек, который пришел мне на ум, это мой отец. Но когда я представил себе его лицо, я сразу же вспомнил о том, что произошло четыре года назад. И сегодня, после того как мы прекратили наше общение, о чем нам с ним говорить? Я просто не мог ему позвонить.

Тогда кому же? Кто получит от меня последний телефонный звонок?

Быть может, кто-то из моих близких друзей, типа К.?

Он, безусловно, был отличным парнем, и если бы у нас с ним нашлось время поболтать спустя все эти годы, то я уверен, мы бы прекрасно пообщались. Но, с другой стороны, у нас с ним никогда не было обстоятельных или серьезных разговоров. Как отреагирует К., если я неожиданно позвоню ему и скажу, что умираю и что мой телефон скоро исчезнет, и поэтому я решил, что будет самым правильным позвонить именно ему? Он не поймет меня и посчитает это шуткой, и звонок пройдет впустую. Это не тот случай, чтобы так использовать свой последний в жизни телефонный звонок.

Поищем кого-нибудь другого.

Как насчет В., близкого друга с работы?

По отношению ко мне он был неизменно доброжелателен. Чуть старше меня и всегда предлагал помощь или совет в том, что касалось работы или сложных жизненных ситуаций.

Он был мне, как старший брат. Но не знаю… сейчас середина рабочего дня… Стоит ли его отвлекать от работы?

Тот факт, что я не рискую побеспокоить В. без предупреждения, наталкивает меня на мысль, что, возможно, свой последний в жизни телефонный звонок мне нужно сделать совсем другому человеку. Если поразмыслить, мы с В. никогда по-настоящему не обсуждали ничего важного. Когда я напивался и весело проводил время с парнями с работы (я удобный напарник в финансовом плане, пьянею всего от одного бокала пива), мне казалось, что мы действительно откровенны друг с другом. Но когда серьезно задумался об этом, то понял, что это далеко не так. Мы оба могли считать, что обсуждали нечто значимое, но теперь я сомневаюсь, что каждый из нас так уж сильно открыл другому свою душу.

Итак, вот он я, совсем пропащий и приближающийся к своему горькому финалу.

Я как можно быстрее пролистал список своих телефонных контактов. Имена друзей и знакомых появлялись и исчезали одно за другим. Каждое из имен, похоже, что-то значило для меня. Большое число людей, с которыми меня связывали определенные отношения. Но в критический момент оказалось, что мне на самом деле не с кем поделиться своей проблемой. Список моих контактов был полон таких людей.

Моя жизнь подходит к концу, а у меня нет никого столь близкого, кому бы я мог сделать последний телефонный звонок. Я жил среди людей, и у меня появилось много связей, но все они в итоге оказались такими непрочными. Это и вправду действует угнетающе – весьма угнетающе – когда приходишь к подобному выводу в конце своей жизни.

Я не испытывал желания обсуждать с Алохой свои чувства, поэтому вышел из комнаты и уселся на лестнице. Я крепко держал в руке телефон, и вдруг, как гром среди ясного неба, из закоулков моей памяти всплыл один номер. Это был ее номер. Я почему-то забыл о нем, но он явно отпечатался в моей памяти. Ее номер даже не был записан в моем списке контактов. И тогда я медленно стал набирать его…

Несколько минут спустя я закончил разговор и вернулся в комнату. Алоха играл с котом. На самом деле это больше напоминало смешную борьбу: эти двое катались и кувыркались по полу. Алоха, похоже, совсем забыл обо мне, и я какое-то время молча стоял и наблюдал за происходящим.

Прошло несколько минут…

– О! Ты вернулся.

Алоха наконец заметил мой ледяной взгляд и, немного смущенный, поднялся с пола. Он повернулся ко мне, изо всех сил стараясь придать лицу серьезное выражение.

– Ты закончил?

Да ладно! Можно подумать, что дьявол любит кошек. Нет смысла притворяться, что ничего не произошло!

Я не стал комментировать увиденное, но кое-что отметил про себя. Когда я наконец справился со своими эмоциями, то спокойно ответил ему:

– Да, вполне.

– ОК. Давай сделаем так, чтобы этот телефон исчез!

Алоха выглядел довольным и подмигнул мне, но это мало походило на подмигивание, потому что у него одновременно закрывались оба глаза.

И тут телефон, который был в моей руке всего минуту назад, вдруг бесследно исчез.

– Отлично. Дело сделано. Увидимся завтра.

Когда я поднял взгляд, дьявол уже скрылся.

– Мяу.

Кошачье мяуканье печальным эхом раздалось в квартире.

Мне нужно увидеть ее – человека, которому я только что позвонил. Ее.

Но как только эта мысль пронеслась в моей голове, я провалился в глубокий сон.

И так началась моя семидневная одиссея.

Это было очень странно – моя мать никогда особо не любила животных. Ей понадобилось какое-то время, чтобы научиться гладить Латука, и поначалу она была немного неловкой. Так что на первых порах я помогал ей ухаживать за котом, пока она не привыкла к нему.

Ко всему прочему выяснилось, что у мамы аллергия на кошек. Она чихала, не переставая. На протяжении целого месяца у нее постоянно лились слезы и она шмыгала носом, но у нее даже мысли не возникло о том, чтобы отдать кота.

«Я не могу отпустить его – он выбрал меня».

Она постоянно промокала свое покрасневшее, опухшее лицо и продолжала ухаживать за котом.

Однажды, примерно месяц спустя, мамина аллергия на кошек неожиданно пропала. Это было какое-то чудо, а быть может, ее организм адаптировался к «раздражителю». В любом случае, в один прекрасный день у мамы исчезли все симптомы – чиханье, слезы и насморк.

Я отчетливо помню этот день – Латук не оставлял ее ни на минуту и постоянно ластился у ее ног.

«Чтобы получить что-то, ты должен что-то потерять».

Мама говорила, что это истина. Люди постоянно пытаются получить что-то за просто так. Но это же – воровство. Если тебе что-то досталось, то это значит, что кто-то где-то что-то потерял. Даже счастье построено на чьем-то несчастье. Мама часто повторяла мне это. Она считала это одним из законов Вселенной.

Латук прожил одиннадцать лет. У него появилась опухоль, и он сильно потерял в весе. Ближе к концу он постоянно спал и умер во сне.

На следующий день после его ухода мама забросила все дела. Она всегда была веселой и бодрой, любила готовить и убирать. Но теперь потеряла к этому всякий интерес. Она сидела дома и плакала. Поэтому я стирал белье, а потом вел маму на обед в местный китайский ресторан. Со временем, как мне кажется, мы испробовали все имевшиеся в меню блюда.

Прошел примерно месяц, и однажды мама вернулась домой с еще одним найденным котенком – так, словно это происходило ежедневно.

Котенок был очень похож на Латука. Круглый черно-белый шарик с примесью серого. Красивый кот.

Он так сильно напоминал Латука, что мы решили назвать его Капустой.

Посмотрев, как он свернулся клубочком, мама засмеялась и сказала: «Он и вправду выглядит совсем как Латук». Впервые за целый месяц она улыбнулась. Я даже всплакнул, увидев ее снова смеющейся.

Или, быть может, просто слегка прослезился. Я беспокоился, что мама может угаснуть, исчезнуть куда-то далеко и больше не вернуться.

А спустя четыре года она действительно покинула нас.

«Какое совпадение – у меня такая же штука, что и у Латука», – сказала мама, грустно рассмеявшись.

И так же, как Латук, мама теряла в весе, однажды она легла спать и больше не проснулась. Она тихо ушла в мир иной.

«Позаботься о Капусте», – попросила она меня незадолго до своей смерти.

У судьбы, похоже, есть чувство юмора: я умру раньше Капусты, так же, как и мама. Я уверен, она была бы далеко не в восторге от меня. Я так и слышу, как она говорит, что ей следовало бы оставить Капусту кому-то другому.

Следующее, что я помню, было утро.

Впервые за долгое время мне приснилась мама.

Капуста мяукал рядом. Я притянул его к себе поближе и крепко сжал мягкий меховой шарик. Его шелковистое, пушистое и теплое тело наполняло жизнью.

Я вспомнил: у меня есть дополнительный день жизни.

Я стал восстанавливать в своей памяти события предыдущего дня. Возможно, все это было наяву, но, с другой стороны, все могло оказаться и сном. Вот только я нигде не мог найти свой телефон, который обычно оставляю на прикроватном столике. И озноб, не оставлявший меня продолжительное время, прошел вместе с головной болью. Быть может, это означало, что моя сделка с дьяволом была реальной?

Все телефоны исчезли.

Когда задумаешься об этом, то понимаешь, что это не так уж и плохо, особенно когда дело касается мобильных телефонов!

Еще недавно казалось, что я не расстаюсь с этим проклятым телефоном с утра до ночи, до самого сна. Я перестал, как раньше, читать книги и просматривать газеты.

Диски фильмов, которые я покупал, валялись кучей на полу в моей комнате, не просмотренные.

В трамвае, по дороге на работу, я не отрывал глаз от телефона. Даже смотря фильмы, я постоянно проверял свой мобильник. В обеденный перерыв у меня возникала жуткая срочная потребность заглянуть в телефон. Вместо того чтобы играть с котом, я все свое внимание обращал только на мобильник. Я уже стал ненавидеть себя за то, что стал рабом этой штуковины.

Мобильники появились в нашей жизни всего около двадцати лет назад, но за такое короткое время им удалось установить над нами полный контроль. За каких-то двадцать лет нашими жизнями стало управлять нечто, что нам на самом деле не так уж и нужно, заставив нас поверить в то, что мы не можем без этого обойтись. Когда люди изобрели мобильный телефон, они также породили чувство беспокойства, если он нам временно недоступен.

Но кто знает, быть может, мы пережили нечто подобное, что и те люди, которые впервые начали посылать письма. То же самое с Интернетом. На протяжении всей истории человечества мы создавали новые вещи, только чтобы потерять старые. Если взглянуть на это под таким углом, то на ум приходит мысль, что, возможно, у Бога была какая-то идея, когда он принял предложение дьявола.

Я предполагаю, что вы непременно задаетесь вопросом, кому я сделал свой последний звонок.

Это, конечно же, нечто личное, но… хорошо, я поделюсь с вами.

Она – моя первая любовь. Моя первая девушка.

Только не называйте меня сентиментальным болваном.

Говорят, когда человек умирает, то первое имя, которое приходит ему на ум, – его первая любовь. И в этом, как мне кажется, я похож на самого обычного человека.

Нежась в лучах утреннего солнца, я не торопился выбраться из постели. Готовя себе завтрак, я слушал радио. Сварил кофе, поджарил яичницу из одного яйца и бросил в тостер ломтик хлеба. Потом я нарезал помидор и положил его на тарелку. После завтрака я выпил еще одну чашку кофе и неспешно почитал книгу. Ах, жизнь без телефона. Как же это здорово! Казалось, время неожиданно удлинилось, а пространство расширилось, растянулось.

Приближался полдень.

Я громко захлопнул книгу и пошел в ванную. Принял расслабляющий горячий душ, надел одежду (в привычной черно-белой гамме), что лежала аккуратно сложенная рядом. А затем направился на встречу с ней.

Выйдя из квартиры, я первым делом посетил парикмахерскую (мой обычный маршрут). Я понимал, что абсурдно тратить время на стрижку, коль скоро ты умрешь, но мне хотелось произвести впечатление на свою бывшую девушку, так что не смейтесь надо мной.

Приведя в порядок прическу, я заскочил в оптику через дорогу за новыми очками и зашагал на трамвайную остановку. В тот момент, когда я добрался туда, к остановке подошел трамвай, и я запрыгнул в один из его зеленых вагонов.

Была середина рабочего дня, но в вагоне ни одного свободного места. Обычно все пассажиры внимательно изучают свои мобильники. Но сегодня все иначе. Люди читали книги, слушали музыку или смотрели в окна на проплывающий мимо пейзаж. Похоже, у них не было проблем с поиском, чем занять свое свободное время. Выражения их лиц были довольно-таки оживленные.

Почему люди выглядят такими серьезными, когда просматривают свои телефоны? В трамвае было так спокойно без всех этих хитроумных устройств. Получается, что я не только выиграл дополнительный день жизни для себя, но, похоже, также оказал миру большую услугу.

Но действительно ли на земле исчезли все телефоны?

Я выглянул из окна трамвая, разглядывая вывеску лапшичной, стоявшей на углу торгового квартала. (Вот куда тайком по ночам ходит Капуста за обрезками скумбрии.) На вывеске лапшичной, как обычно, был указан ее номер телефона.

Я огляделся вокруг и заметил, что внутри трамвая все так же висели плакаты с рекламой мобильных телефонов. Но ни у кого в трамвае не было в руках мобильного… Что все это значит?

И тут я вспомнил. Нечто похожее я видел в сборнике комиксов, который любил листать в детстве. «Дораэмон», сборник комиксов Tentoumushi, том 4. Именно там появляется один из волшебных предметов Дораэмона, его Шапка-Невидимка.

История такова.

Родители, как обычно, побранили Нобита Ноби (мальчика, главного героя этой серии). И Нобита отправляется к коту Дораэмону за утешением, жалуясь ему: «Совсем не обязательно, чтобы они все время внимательно присматривали за мной. Я хочу, чтобы меня оставили в покое». И тогда Дораэмон достает из своего четырехмерного кармана Шапку-Невидимку.

Дораэмон объясняет: «Когда ты носишь эту шапку, то становишься, как камень на дороге – невидимым». Другими словами, ты продолжаешь существовать, но никто тебя не замечает.

Нобита в полном восторге надевает шапку. Какое-то время он наслаждается тем, что его оставили в покое. Но потом ему становится одиноко. И когда он пытается снять шапку, у него ничего не получается. Она приклеилась к его голове, и он начинает плакать. Его слезы заставляют шапку соскользнуть с головы, и тогда мама с папой снова его замечают.

Нобита рад, что люди снова заботятся о нем. На этом история заканчивается.

Ну, я немного отклонился от темы. Возвращаясь к тому, что я говорил, думаю, что, вероятно, система Алохи работала примерно так же, как Шапка-Невидимка Дораэмона. Другими словами, телефоны вовсе не исчезли. Просто все перестали их замечать. Люди впали в коллективный транс. Дьявол на самом деле «играл в Дораэмона».

Со временем телефоны постепенно полностью выйдут из употребления. Подобно камням на обочине, на них перестанут обращать внимание – до тех пор, пока они окончательно не исчезнут.

Если подумать, то те 107 человек, которые общались с Алохой до меня, наверняка сделали так, что какие-то вещи исчезли. Но дело в том, что все остальные люди этого не заметили. Это как если бы вещи, которыми вы пользуетесь в своей повседневной жизни, вроде вашей любимой кофейной чашки или новых носков, вдруг исчезли, но вы бы этого даже не ощутили. А если бы заподозрили, то, как бы вы их ни искали, все равно не смогли бы найти. Насколько мне известно, существует масса вещей, которые уже исчезли, а мы этого даже не заметили – те вещи, которые, как мы думали, всегда будут рядом.

Зеленый трамвай преодолел два холма и наконец достиг остановки, на которой я сошел. Она находилась на большой площади. Я направился к месту встречи. В центре площади стояла башня с часами. Когда мы учились в колледже, то обычно назначали здесь свидания. Там располагалось транспортное кольцо, опоясывавшее башню, а вокруг были разбросаны многочисленные ресторанчики, книжные магазины и разные маленькие лавки, где продавалась всякая всячина.

Я пришел на пятнадцать минут раньше. Обычно во время ожидания я проверяю телефон, но сейчас я достал из кармана маленькую книгу в мягкой обложке и стал читать, ожидая ее прихода.

Настало время встречи, но она не появлялась. Затем прошло еще полчаса, но ее не было.

Черт.

Не задумываясь, я засовываю руку в карман в поисках телефона. Его там нет. Все телефоны исчезли.

Может, я перепутал место нашей встречи? Или время встречи? Я начал злиться – вся нужная информация была у меня в телефоне, которым я пользовался, когда заключал сделку с дьяволом.

Вполне вероятно, что я неправильно понял время встречи.

«Черт. Что за ерунда!» – проворчал я вслух.

Предполагалось, что я почувствую себя свободнее без телефона, но, как оказалось, он все равно был мне нужен. И я ничего не мог поделать. Я тупо стоял под башней с часами и дрожал. Надо признаться, раньше, когда я встречался с ней, учась в колледже, в такие минуты я часто что-нибудь бубнил себе под нос. Она приехала в наш городок, чтобы поступить в местный колледж. Главным предметом она выбрала философию. Я помню дом, где она жила совсем одна, ее электрический фен и маленький обогреватель. И книги. У нее было много книг. Даже в те дни у каждого был мобильный. Именно так мы контактировали друг с другом, общались – все, кроме нее. В доме, где она снимала комнату, не было даже городского телефона. Она всегда звонила мне с платного таксофона.

Каждый раз, когда я видел, как на дисплее моего телефона высвечивалось слово «таксофон», я сходил с ума от счастья. Я всегда молниеносно реагировал и разговаривал с ней вне зависимости от того, где я был – на занятиях или на своей подработке.

Но самым неприятным моментом был пропуск ее звонка. И тогда я беспомощно взирал на историю входящих звонков. Я ведь не мог перезвонить ей. Меня порой даже преследовали ночные кошмары с пустыми телефонными будками, где постоянно звонил телефон и никто не отвечал.

Поэтому я стал спать с телефоном в руках, крепко прижимая его к себе, чтобы не пропустить ее звонка. Телефон как бы согревал меня, навевая воспоминания о ней. И в этом случае я всегда крепко засыпал.

По прошествии примерно шести месяцев наших встреч мне наконец удалось убедить ее установить в квартире городской телефон. И тогда она повесила у себя один из тех винтажных аппаратов классического черного цвета, что с дисковым набором.

«Я получила его бесплатно!» – хвасталась она мне, демонстрируя процесс набора номера.

Я звонил ей домой так часто, что номер телефона просто впечатался в мой мозг. Он словно стал частью меня.

Это довольно странно. Из всех номеров, хранившихся в моем мобильнике, я никогда не мог запомнить ни одного. Я не способен перечислить номера телефонов моих близких друзей или коллег, или даже моих родителей. Я передал всю работу памяти и мою связь с другими людьми своему мобильнику. Мне больше не нужно было напрягаться, чтобы запомнить что-то.

Трудно себе представить, что мобильные телефоны сотворили с человеческим мозгом. Нечто весьма пугающее.

Вчера, сидя на лестнице, я попытался воспроизвести хоть какой-нибудь номер, сохранившийся в моей памяти достаточно прочно. И естественно именно ее номер пришел мне на ум. Похоже, я инстинктивно положился на свою собственную память.

Прошло уже семь лет после нашего расставания. Но до сих пор мне хотелось кое-что спросить у нее.

Она ответила на мой звонок. Я не мог поверить, что у нее остался прежний номер. Она работала в кинотеатре, и как раз на следующий день у нее должен был быть выходной. Я поблагодарил Бога за это удачное совпадение и договорился с ней о встрече.

«ОК, увидимся завтра».

Ее голос совсем не изменился. Я почувствовал себя словно вернулся в прошлое, во времена нашей учебы в колледже.

Я прождал под башней целый час, пока мои ноги не замерзли до такой степени, что мне казалось, они вросли в тротуар. А потом она неожиданно появилась, направляясь в мою сторону.

Она ничуть не изменилась. Ее стиль одежды, ее походка… все было прежним. Единственное, она подстригла свои длинные до плеч волосы и теперь носила короткую стрижку.

Она заметила, как побледнело мое лицо, и, казалось, встревожилась.

Трудно себе представить, что мобильные телефоны сотворили с человеческим мозгом. Нечто весьма пугающее.

– Что случилось? С тобой все в порядке?

Меня слегка разочаровал вопрос о том, все ли со мной в порядке, сказанный вместо фразы типа «Как поживаешь?» или «Давно не виделись». Ведь мы не общались уже сто лет. Мы немного поболтали, и выяснилось, что я пришел на целый час раньше. Когда я произнес: «Черт. Что за ерунда!» – она удивилась: «Почему?»

– Я скоро умру.

И поведал ей о своей ситуации, сидя в ближайшем кафе.

Какое-то время она молчала, неторопливо отпивая горячий шоколад. А потом посмотрела на меня:

– А ты уверен в этом?

Это прозвучало для меня неожиданно. Ее реакция показалась слегка легкомысленной, если не сказать больше.

Я представлял себе три возможные реакции. В порядке предпочтения они следуют так:

«Как? Что случилось?»

«А я могу тебе помочь? Только скажи. Я все сделаю».

Какое-то мгновение хранит молчание, а потом начинает плакать.

Ее реакция оставляла желать лучшего.

С другой стороны, если вспомнить, даже я повел себя бесстрастно, когда мне сказали, что мне осталось жить недолго. Вся ситуация казалась полным абсурдом даже мне. Так почему меня удивляет, что другие люди не выглядят шокированными, расстроенными или огорченными?

Не понимаю, почему люди всегда ожидают от других того, чего они сами не сделают или не могут сделать. Хотел ли я, чтобы она расстроилась?

– Но кто тебе это сказал?

– Я случайно узнал. Это рак.

– О, это ужасно… но ты совсем не выглядишь потерянным. Наверное, люди ведут себя на удивление сдержанно, когда слышат, что могут скоро умереть?

Я, конечно же, не мог рассказать ей, что дьявол помогает мне отсрочить мой уход. Не думаю, что кто-то захочет, чтобы его первая любовь посчитала его обезумевшим от горя. И кроме того, я пришел, чтобы поговорить с ней совсем о другом.

– И поэтому…

– Что?

– Так как я могу скоро умереть, мне необходимо узнать кое-что о себе… понимаешь… уточнить отдельные моменты.

– Правда?

– Я имею в виду… Я хочу выяснить, имела ли моя жизнь какой-то смысл.

– Да, понимаю, что ты задаешься подобным вопросом…

– Ну да. И мне бы хотелось поговорить с тобой о нас. О наших взаимоотношениях. Я сохранил так много разных воспоминаний. Но хотел бы услышать, что помнишь ты, пусть даже какие-то мелочи.

Я понимал, что говорю, может быть, сумбурно, слишком торопливо, и вдруг обнаружил, что кофе уже остыл, и выпил его одним глотком.

Похоже, мой вопрос не вызвал у нее восторга:

– Ну, если ты хотел поговорить об этом, тебе следовало предупредить меня заранее.

Она замолчала и задумалась. Я неожиданно почувствовал всю неловкость ситуации. Тогда я отправился в туалет и какое-то время оставался там, не спеша вернуться за столик.

– Вот что я действительно помню.

– Что?

– Ты без конца ходил в туалет.

Это первое, что она выдала.

– И ты всегда проводил там довольно много времени… для мужчины.

Что? Так вот как? Без всяких прелюдий – прямо к делу.

Да к тому же она никогда раньше не говорила мне об этом. Но теперь, когда я услышал ее замечание, то согласился, что действительно очень часто хожу в туалет и провожу там довольно приличное время, вероятно, потому, что я задумываюсь о разном, так что порой даже отключаюсь.

А потом я долго мою руки. У меня складывалось такое ощущение, словно она почти не ходила в туалет. И каждый раз, когда мы одновременно пользовались общественными туалетами, она, как правило, выходила первой и ждала меня.

– И ты всегда много вздыхал. Я даже думала, как, должно быть, тяжела для тебя жизнь.

– Что, так и было на самом деле…

– И ты всегда очень мало пил. Не мог допить свою порцию спиртного.

– О боже, прости…

– И кстати, когда мы ходили в ресторан, ты никак не мог решить, что заказать… хотя ты мужчина. А в итоге всегда выбирал одно и то же – рис карри. А когда я сердилась на тебя, ты каждый раз обижался, и при том достаточно долго.

Высказав мне все это, она продолжила пить свой шоколад, весьма довольная собой.

Вау. Так вот что я должен выслушивать в конце своей жизни? Имела ли моя жизнь какой-то смысл? Стоило ли это того?

Все выглядело довольно бесцеремонно. Так вот что ты помнишь о человеке, которого когда-то любила?

А быть может, в этом нет ничего странного. Женщины всегда несентиментальны и беспощадны по отношению к своим бывшим. Так и должно быть. По крайней мере, так я себя успокоил.

– И еще кое-что. Каждый раз, когда ты мне звонил, ты много болтал, но при встрече, вот как сейчас, тебе почти нечего было мне сказать.

Должен признать, что здесь она, похоже, была права.

В те дни мы разговаривали по телефону по два-три часа кряду. А жили всего в тридцати минутах ходьбы друг от друга. Иногда наши беседы по телефону затягивались на восемь часов, и тогда мы смеялись, что лучше бы нам было провести вместе весь день.

Но когда мы действительно все время проводили вместе, у нас почему-то не находилось тем для разговора. Общение по телефону казалось более интимным, и хоть в тот момент мы не были в близких отношениях, мы увлеченно обсуждали даже самые сокровенные вопросы.

Но все равно ее мнение обо мне я счел отчасти негативным. Разве сейчас, когда конец близок, я не заслужил чего-то большего? Я старался держаться, несмотря на причиненную мне боль.

– Но ты же оставалась со мной на протяжении трех с лишним лет, а сейчас выкладываешь мне все это.

– Да, именно так! Но…

– Что?

– Мне нравились твои телефонные звонки. Ты так эмоционально говорил о музыке и романах… было ощущение, словно мир неожиданно преобразился. Ты мне нравился. Возможно, я любила тебя. Даже несмотря на то, что тебе нечего было мне сказать при личных встречах.

– Знаешь, ты права. Разговоры по телефону. И у меня было такое же ощущение. Помню, как ты рассказывала о фильмах и как весь мир, казалось, менялся просто от звука твоего голоса.

Похоже, нам удалось растопить лед, и потом мы беспечно бродили по городу, не замечая времени. Мы вспоминали былые времена и людей, которых знали тогда, вроде тощего пацана, сейчас превратившегося в невероятного толстяка, или той девочки-дурнушки с очень строгим нравом, но которая выскочила замуж сразу по окончании колледжа, и теперь у нее четверо детей.

Мы не заметили, как стемнело, и я пошел провожать ее до дома. Она жила в маленькой комнате прямо над кинотеатром, в котором работала.

– Итак, ты все же сделала это – вышла замуж за кинематограф.

Она засмеялась этой шутке:

– Ну-ну, ты не должен прикалываться на эту тему.

– А как твой отец? – спросила она меня, пока мы шли по мощеной улочке.

– Ммм… Вряд ли я отвечу на этот вопрос…

– Так и не помирились?

– Я не видел его со дня смерти матери.

– Твоя мама всегда говорила, что хотела бы, чтобы вы поладили.

– Думаю, мы не смогли оправдать ее ожиданий.

Спустя примерно полгода наших встреч я повел ее знакомиться с моими родителями. Отец даже не вышел из своей мастерской, чтобы поздороваться, а мама по-настоящему привязалась к ней. Мама накормила нас пирогом, потом приготовила горячее, а после еще раз угостила пирогом. Она попросту так не хотела отпускать ее домой!

«Я всегда мечтала о дочке», – призналась ей мама. У мамы были только братья, сестер не было. И даже Латук и Капуста были мужского пола.

После этой встречи они с мамой не раз гуляли вместе, даже не оповещая меня об этом.

– Твоя мама была необыкновенным человеком, – произнесла она с улыбкой.

– Что ты имеешь в виду?

– Когда открылся новый ресторан, она так обрадовалась и пригласила меня туда. Она научила меня готовить. Мы даже были вместе в салоне красоты.

– Как? Вы вдвоем посещали салон красоты? Я об этом даже не знал.

Мама умерла спустя три года после нашего расставания, но моя девушка все равно пришла на ее похороны. У нее подкашивались ноги, она плакала и прижимала к себе Капусту, пока церемония не подошла к концу. Думаю, она почувствовала, как растерян и опечален Капуста, который бесцельно бродил взад-вперед по дому.

После нашего расставания мама всегда говорила мне: «Эта девушка была завидной партией». И каждый раз, когда мы с мамой встречались, она обязательно вставляла в разговор эту фразу. Увидев, как моя бывшая держала Капусту на похоронах, я наконец понял, что имела в виду мама.

– Как Капуста?

– Чувствует себя прекрасно.

– А что ты собираешься с ним делать? Кто позаботится о нем, когда ты умрешь?

– Я думаю об этом. Найду кого-нибудь.

– Ну, дай мне знать, если никого не найдешь.

– Спасибо.

У подножья крутого холма, с которого мы спустились, я заметил светящуюся вывеску кинотеатра. Прошли годы с тех пор, как я последний раз посещал это место, и теперь оно показалось на удивление маленьким. Впервые я увидел его еще студентом, но тогда оно произвело на меня незабываемое впечатление.

То же самое с башней с часами на площади. Этот район по большей части не изменился. Офис по продаже недвижимости, рестораны, подготовительная школа и цветочный магазин. Единственное, закрыли местный супермаркет. Но теперь город, который я знал, превратился в свою миниатюрную копию, словно уменьшился в размере. Или это я начал видеть вещи иначе?

– Знаешь, есть еще кое-что, о чем бы я хотел спросить тебя… – я осекся.

– О чем?

– Как ты думаешь, почему мы расстались?

– А почему ты так неожиданно захотел узнать это?

– Мне кажется, должна была быть какая-то особая причина, но сейчас я не могу вспомнить какая.

На самом деле я собирался задать ей этот вопрос с самого начала. Почему мы расстались? Возможно, нам стало скучно друг с другом, или наши чувства остыли, но я не мог, хоть тресни, вспомнить, что же в итоге нас развело.

– Так ты помнишь?

Какое-то время она молчала, а потом, резко развернувшись ко мне, выпалила целый ряд вопросов.

– Хорошо, какое мое любимое блюдо?

Какой неожиданный вопрос. Секунды бежали.

– М-м, дай подумать. Жареные во фритюре креветки?

– Неправильно. Кукурузная темпура!

Эй, но я был близок. И то и другое блюдо жарится. Но минуточку, к чему она все это?

– Ладно, мое любимое животное?

– Что? Э-э, сейчас подумаем…

– Японский макак.

Верно, верно…

– Дальше, мой любимый напиток?

Да в чем дело? Я не помнил вообще ничего.

– Извини… Сдаюсь.

– Горячий шоколад. То, что я пила сегодня в кафе. Ты что, уже забыл?

Что говорить? Теперь я вспомнил. Она любила кукурузную темпуру и всегда заказывала ее в сезон кукурузы. Она часто повторяла, что это ее самое любимое блюдо. А когда мы шли в зоопарк, она никогда не уходила далеко от вольера с обезьянами. И все время пила горячий шоколад, даже летом.

Не то чтобы я полностью забыл об этом. Просто не мог вспомнить в нужный момент. По-видимому, после того как мы с ней разбежались, я просто запрятал все воспоминания о ней поглубже.

Где-то я слышал фразу, что люди забывают, чтобы накапливать воспоминания. Чтобы двигаться дальше, ты должен забывать.

Но с другой стороны… Теперь, перед лицом смерти, я вдруг обнаружил, что помню массу тривиальных вещей.

– Возможно, люди просто что-то забывают. Я этого в общем-то и ожидала. То же самое с нашим разрывом. Из той же серии. Не стоит пытаться вспомнить все подробности.

«В мире так много бессердечия и жестокости, но не меньше и доброты».

– Что, так все и было… правда?

– Ну, если ты действительно хочешь знать, я бы сказала, что то путешествие, в которое мы отправились накануне окончания колледжа, стало началом конца.

– Ты имеешь в виду… Буэнос-Айрес? Вау, начинаю вспоминать.

Все наши встречи проходили исключительно в границах этого маленького города: мы никогда не уходили куда-то далеко, в предместье. Мы, как правило, накручивали круги по городу, словно играли в бесконечную игру «Монополия». Но при этом нам никогда не было скучно.

После занятий мы встречались у библиотеки и шли в кино. Затем отправлялись в наше любимое кафе и болтали. Позже стали ходить к ней домой и заниматься сексом. Время от времени она готовила нам ланч, мы садились на фуникулер и поднимались на смотровую площадку, откуда открывался потрясающий вид на город, и устраивали там пикник. Ничего особенного, но мы были счастливы.

Когда я вспоминаю об этом сейчас, мне трудно поверить, но, похоже, это был наш город, только наш.

Мы встречались более трех лет, но съездили за границу только один раз. Аргентина… Буэнос-Айрес. Это была одновременно наша первая и последняя совместная поездка.

В то время мы оба сходили с ума по фильму, поставленному режиссером из Гонконга, где действие происходит в Буэнос-Айресе.

А поэтому для своих последних длинных студенческих каникул мы выбрали именно этот город.

Мы забронировали дешевые билеты на рейс американской авиакомпании с пересадкой. В дороге мы все время мерзли, и еда была ужасной. Двадцать шесть часов спустя мы наконец прибыли в Буэнос-Айрес.

В международном аэропорту Эсейса мы взяли какое-то обшарпанное такси, чтобы добраться до Эль-Сентро. Зарегистрировавшись в отеле, мы сразу же направились в свой номер, поспать. Но уснуть не смогли. Даже несмотря на усталость наши внутренние часы были настроены на японское время. Мы находились на другом конце света, да к тому же в другом полушарии.

И тогда мы решили выйти погулять и изучить город.

Красивые звуки бандонеона эхом разносились по улицам, танцоры исполняли танго прямо на брусчатке. Пока мы осматривали окрестности, над Буэнос-Айресом нависли тучи, небо стало ниже. Мы отправились к знаменитому кладбищу Реколета и бродили по его лабиринтам, пока случайно не увидели могилу Эвы Перон.

Потом пообедали в кафе, слушая мелодии танго, которые наигрывал пожилой седовласый гитарист.

А затем сели в автобус, идущий до Ла-Бока, старого рабочего района, известного своими красочными домиками, уличными музыкантами и другими достопримечательностями. Поездка заняла полчаса, поскольку автобус долго петлял по узким улочкам. Наконец мы увидели деревянные дома, окрашенные в небесно-голубой и горчично-желтый, изумрудно-зеленый и оранжево-розовый цвет, которые пылали в лучах закатного солнца, напоминая игрушечные домики. Когда наступила ночь, мы отправились смотреть танго-шоу в «Ла-Вентана», что в Сан-Тельмо. И страстные танцы перенесли нас в другой мир.

Пару дней мы провели, гуляя по городу, слегка опьяненные той страстью, что была разлита в воздухе. И вскоре встретили Тома, который остановился в том же дешевом отеле, что и мы.

Он называл себя Томом, но на самом деле был японцем. Молодой человек двадцати девяти лет, ради путешествий по миру он уволился из медиа-компании. По вечерам мы ходили вместе с ним в местный супермаркет за вином, мясом и сыром, приносили наши покупки в отель и усаживались в столовой. Каждый вечер мы сидели там допоздна, ели, пили вино и болтали.

Том делился с нами своими впечатлениями о путешествиях: о священных коровах в Индии, о маленьких мальчиках – буддийских монахах в Тибете, о Голубой мечети в Стамбуле и белых ночах в Хельсинки. Он поведал нам о бесконечности океана, который он видел в Португалии.

Том не ограничивал себя в аргентинском красном вине и быстро напивался. Но, даже вдребезги пьяный, он не прекращал свое повествование.

«В мире так много бессердечия и жестокости, но не меньше и доброты».

Для нас, после той жизни в маленьком городке, когда ты изо дня в день делаешь одно и то же, все это было новым и увлекательным… Невозможно было представить себе все, что он описывал. Но Том, не таясь, посвящал нас в свои истории, иногда смеясь, а иногда и со слезами на глазах. Вот так мы и сидели втроем, на другом конце земли, ведя долгие разговоры.

Незаметно подкралось время возвращаться в Японию, но Том неожиданно исчез. Он не появился в отеле в конце дня, после прогулки по городу, как это бывало обычно. Мы, как всегда, пили вино и ждали его, но он так и не пришел.

На следующий день мы узнали, что Том погиб. Он отправился в тур на границу между Аргентиной и Чили, чтобы увидеть всемирно известную статую Христа, и автобус, в котором он ехал, не вписался в поворот.

Это было как сон. Мы не могли поверить в случившееся. Я так и видел, как Том входит в столовую с бутылкой вина и восклицает: «Ну что, пришло время выпить». Но Том больше не возвращался. Весь день мы пребывали в шоковом состоянии.

В свой последний день путешествия мы посетили водопады Игуасу. Тридцать минут на автобусе, далее два часа пешком и перед нами крупнейший из водопадов Игуасу, который местные называют Глоткой дьявола. Впервые мы узнали о нем из фильма гонконгского режиссера и сразу же загорелись желанием увидеть его воочию.

Вода, низвергающаяся с такой невообразимой силой… великолепие этого места, его масштаб – все это породило во мне чувство абсолютного неистовства, на которое способна природа.

А потом я заметил, что моя девушка вся в слезах. Она не сдерживала себя, плача навзрыд. Но ее голос терялся в оглушающем грохоте водопада.

Именно тогда меня впервые накрыло чувство потери. Реальное, ощутимое чувство того, что ты потерял кого-то, к кому успел сильно привязаться.

Том навсегда покинул нас. Он был мертв. Мы никогда не увидим его снова. Не будет больше разговоров далеко за полночь за бокалом красного вина и совместных приятных ужинов… Впервые каждый из нас четко осознал реальность смерти. И тогда она начала рыдать, там, около водопадов, где было так очевидно, насколько бессильны и откровенно беспомощны человеческие существа. Слезы лились у нее ручьями, а я ничем не мог ей помочь. Я не знал, что делать. Мне оставалось только безучастно стоять у белой, пенящейся воды, которая с ревом ниспадала и исчезала, поглощаемая огромным отверстием в земле.

Мы улетели из Буэнос-Айреса и вернулись в Японию тем же маршрутом. И снова поездка длилась целую вечность. За все двадцать шесть часов перелета мы не сказали друг другу ни слова.

Быть может, мы наговорились во время нашего пребывания в Буэнос-Айресе? Нет, ничего подобного. Мы банально не могли подобрать слов. Нельзя сказать, что нам не о чем было говорить. Мы сидели рядом, но поделиться болью друг с другом у нас не получалось, мы застыли в молчании. Потерю друга каждый из нас переживал в одиночестве, молчаливом одиночестве. И, просидев безмолвно в течение двадцати шести часов, я думаю, мы оба поняли, что это конец. Я имею в виду нас.

Где-то я слышал фразу, что люди забывают, чтобы накапливать воспоминания. Чтобы двигаться дальше, ты должен забывать.

Как странно. Мы оба чувствовали, что должны быть вместе, и в то же время видели приближающийся конец наших отношений.

Я не мог выдержать долгие часы тишины, поэтому начал читать путеводитель с конца. Там были фотографии массивной горной гряды и горы Аконкагуа, расположенной на территории Аргентины, недалеко от границы с Чили. Это самая высокая горная вершина в Южной Америке. Я перевернул страницу и увидел фотографию статуи Христа-Искупителя на вершине горы в Андах, которая возвышалась над простирающимися окрестностями. Я задался вопросом, добрался ли туда Том или же погиб, так и не увидев ее.

Я представил, как Том выходит из автобуса и любуется живописным горным пейзажем. И когда он поворачивается, то замечает гигантскую тень от креста и поднимает глаза, чтобы рассмотреть фигуру Христа с рукой в приветственном жесте. Солнце зависло позади статуи, ярко высвечивая ее силуэт на фоне чистого неба, и Том прищуривается, чтобы проникнуться этим видением света.

Слезы застлали мои глаза. Эмоции переполняли меня, и я стал смотреть в иллюминатор. Передо мной раскинулся безбрежный океан с плавающими на его поверхности айсбергами.

Закатное солнце окрасило бескрайнее море движущегося льда в пурпурный оттенок – картина была настолько завораживающей, что порой казалось, что весь мир объят красным заревом. Пейзаж прекрасный и зловещий одновременно.

Двадцать шесть часов спустя мы вернулись в наш маленький город-монополию.

«ОК, увидимся завтра», – прокричала она мне через плечо, сходя на своей остановке и направляясь к крутому холму, как делала это всегда. Я проводил ее взглядом, грустно наблюдая, как шаг за шагом она удаляется от меня.

Неделю спустя мы расстались. Один пятиминутный разговор – и все было кончено. Вот так. Словно мы заполнили бланк для уточнения изменившегося адреса или какой-то другой документ. Несколько вскользь брошенных слов, и точка. В прошлом остались тысячи часов телефонных разговоров, а сейчас хватило всего пяти минут, чтобы понять, что мы чужие.

Нам было легко общаться по телефону. Но вместе с тем мы упустили шанс узнать друг друга получше, стать по-настоящему близкими людьми. Телефон забирал у нас время, необходимое для зарождения реальных чувств и воспоминаний. А в итоге наши чувства просто испарились.

В моем телефонном счете, который исправно приходил каждый месяц, фиксировалось свыше двадцати часов разговоров на сумму в 12 тысяч йен. Не помню, чтобы мы когда-нибудь обсуждали, стоят ли того эти траты. Интересно, сколько я платил за одно слово.

По телефону мы могли говорить о чем угодно, но это все равно не гарантировало, что между нами действительно возникнет полное взаимопонимание. А когда мы вышли из этой игры «Монополия», в которую играли в своем маленьком городке, и вступили в реальный мир, то обнаружили, что старые правила игры – единственное, что поддерживало наши отношения в этом конкретном месте и времени, – больше не работают.

Во всяком случае, наши отношения длились еще какое-то время по инерции. По какой-то причине мы продолжали нашу игру, следуя всем правилам. Но всего несколько дней в Буэнос-Айресе явно продемонстрировали нам, что эти самые правила стали бессмысленными.

Однако оставалось одно небольшое сожаление. Ощущение, что если бы мы взяли с собой телефоны в тот полет, когда возвращались в Японию, то возможно, именно возможно, мы бы смогли рассказать друг другу о своих чувствах, и нам бы не пришлось расставаться. «Монополия» закончилась, но, быть может, стоило рискнуть и попробовать новую игру.

«Чтобы получить что-то, ты должен что-то потерять».

Вот как я представлял себе это.

Мы летим на самолете, а Бог приносит нам наши телефоны. И тогда я звоню ей (даже несмотря на то, что она сидит рядом со мной) и начинаю разговор.

– Скажи, о чем ты думаешь?

– Сначала ты.

– Мне очень грустно.

– Мне тоже.

– Я думал о тебе.

– Я тоже думала о тебе.

– И что ты собираешься делать?

– Не знаю. А что мы должны сделать?

– Я просто хочу вернуться домой.

– Да, я тоже.

– А что мы будем делать потом?

– Я не знаю.

– Почему бы нам не начать жить вместе?

– Наверно, это хорошая идея.

– Мы можем пить кофе дома.

– И горячий шоколад.

Если бы только у нас были тогда с собой телефоны…

Мы бы смогли проговорить по телефону в течение всего полета до Японии. Не обязательно о чем-то конкретном – достаточно обычной болтовни, чтобы понять, что ты не одинок. И слушать, слушать, слушать, чтобы проникнуть в мысли собеседника. Если бы только…

Я до сих пор помню, как она слегка улыбнулась мне, когда мы попрощались на остановке недалеко от ее дома. Эта улыбка стала той маленькой раной, что открылась где-то в глубине моего сознания. Она болела в дождливые дни, подобно старой футбольной травме.

Но когда задумаешься, то понимаешь, что в этом нет чего-то необычного. Я имею в виду, что у меня накопился, вероятно, легион мелких травм, запрятанных где-то в уголках моей памяти. Думаю, именно это некоторые люди и называют сожалением.

– М-м, так вот, насчет сегодня…

Звук ее голоса резко вернул меня к реальности. Я заметил, что мы подошли к зданию кинотеатра, где она жила.

– Да?

– Я сожалею, что высказала тебе так много неприятного.

– О, да ничего страшного. Это было полезно.

– Но ты же не забыл о нашем договоре, не так ли?

– А?

Я, как обычно, медлил с ответом, судорожно пытаясь вспомнить.

– Забыл? Ну, напряги свою память. Мы пообещали себе, что если когда-нибудь расстанемся, то откровенно признаемся в том, что нам не нравилось друг в друге.

Точно. У нас была такая договоренность. Но грустно услышать нелицеприятные слова в свой адрес в момент прощания.

Подспудно мы надеялись, что это поможет нам восстановить наши отношения и у нас появится шанс. Любовь – это вечный учитель. Я абсолютно уверен, что употребил именно эти слова (без всякой иронии!). В то время она говорила, что не сможет жить без меня. Я чувствовал то же самое.

– Итак, я высказала тебе все, чтобы ты узнал об этом, прежде чем умрешь.

Она явно испытывала удовольствие от своих слов – даже слегка рассмеялась.

– Спасибо, что сдержала свое обещание. Даже если это не совсем то, что я хочу услышать, находясь на пороге смерти.

И я тоже засмеялся.

Когда наши отношения только зарождались, я даже не мог себе представить, что они когда-нибудь закончатся. Я рассуждал так: если я счастлив, то и она, должно быть, тоже счастлива. Но наступил момент, когда все изменилось. Чувства не постоянны, со временем уходят.

Любовь не может длиться вечно. Вот и все. И хоть это известно каждому, люди все равно влюбляются. Думаю, что то же самое с жизнью. Мы все знаем, что однажды она подойдет к своему завершению, но все равно ведем себя так, словно собираемся жить вечно. Подобно любви, жизнь прекрасна именно потому, что она конечна.

– Ты ведь скоро умрешь, да? – спросила она, открывая большие тяжелые двери кинотеатра.

– Ты так говоришь, будто тебе это безразлично.

– Просто я подумала, что могу устроить специально для тебя показ твоего любимого фильма, в последний раз, понимаешь?

– Вау, спасибо.

– ОК, тогда приходи сюда завтра в девять часов вечера. Это будет показ после закрытия кинотеатра. Приноси фильм, который тебе нравится.

– Хорошо.

– Но, прежде чем ты уйдешь, я все-таки хочу задать тебе один вопрос.

– Только не это!

– Какое мое любимое место?

О боже, да что же это такое? Я забыл все напрочь.

– ОК, ты не помнишь, такова жизнь. Тогда это будет твоим домашним заданием. Возвращайся с готовым ответом завтра вечером.

Сказав это, она закрыла за собой громоздкие двери кинотеатра.

– Увидимся завтра, – беззвучно произнесла она сквозь стекло.

– До завтра! – кивнул я ей в ответ.

В тот момент, когда огни кинотеатра погасли, улица погрузилась во мрак.

Я тупо уставился на старое кирпичное здание кинотеатра, освещенное красно-зелеными огнями вывески. Какой странный день.

Все телефоны исчезли, но что я в итоге потерял?

Я доверил телефону свою память и свои отношения, а когда он неожиданно исчез, то меня охватило чувство беспокойства. Более того, мне стало просто неудобно. Я чувствовал себя так одиноко и беспомощно, стоя в ожидании под той башней с часами, – более беспомощно и одиноко, чем я ожидал.

С изобретением мобильных телефонов многое в нашей жизни изменилось, не проблема найти человека в любой час, в любом месте. Люди забыли, что такое ждать. Но чувство нетерпения от того, что ты не можешь связаться с ней, теплое чувство надежды и озноб по всему телу все еще были свежи в моей памяти.

И тут я вспомнил – бесспорно. Вот оно! Это и есть ее любимое место. Кинотеатр!

Она часто говорила мне о нем в те дни.

Она чувствовала, что там для нее всегда найдется укромный уголок, место, оставленное специально для нее, в этом кинотеатре.

Кинотеатр был незримым участником многих наших бесед.

Теперь, когда я знал правильный ответ, мне не терпелось сразу же сообщить ей об этом.

Моя рука нырнула в карман за телефоном. Но, конечно же, черт возьми, его там не было. Телефонов больше нет…

Это так раздражало. Никакой связи. Я оглянулся на кинотеатр и медленно направился к нему. Вспомнилось то время, когда я был студентом и ждал ее звонка. Сейчас я почувствовал то же самое. Мне требовалось поделиться с ней своими мыслями. Странно, именно в тот момент, когда она была для меня недоступна, я нуждался в ней больше всего.

В прежние времена, до появления мобильных телефонов и электронной почты, люди писали письма. Они представляли себе, как их письма доходят до любимого человека, и задавались вопросом, как он или она отреагирует на это послание. А потом с предвкушением ждали ответного письма, каждый день проверяя почтовый ящик. Подарки тоже похожи на письма. Дело не в самом подарке, а в том, что он может значить для человека, которому вы его вручаете: поэтому, выбирая подарок, вы интуитивно ориентируетесь на его реакцию, выражение его лица и то, как он будет счастлив получить именно это.

Мы все знаем, что однажды она подойдет к своему завершению, но все равно ведем себя так, словно собираемся жить вечно.

«Чтобы получить что-то, ты должен что-то потерять».

Мама всегда повторяла эти слова. Ясно помню день, когда ее чихание неожиданно прекратилось. Она гладила Латука, свернувшегося у нее на коленях, и произнесла эту фразу с такой убежденностью.

Я думал о своей девушке, глядя на вывеску кинотеатра, и внезапно почувствовал, что ее слова давят на меня.

– Ты ведь скоро умрешь, да?

Тут же острая боль пронзила правую часть головы. Грудь сдавило, и казалось, что я задыхаюсь. Мне стало так холодно, что я задрожал, а зубы застучали.

По-моему, я все-таки умру.

Нет, я не хочу умирать.

Я больше не мог контролировать себя и упал на колени прямо перед кинотеатром. Вдруг, откуда ни возьмись, я услышал позади себя собственный голос.

– Я не хочу умирать!

Я удивленно обернулся.

Это был Алоха.

– Попался? Парень, видел бы ты сейчас выражение своего лица!

При температуре ниже нуля Алоха стоял в своей традиционной гавайской рубашке, шортах и в сдвинутых на лоб солнцезащитных очках. Но на этот раз вместо пальм и американских машин на рубашке были изображены дельфины и доски для серфинга.

Что за ч… Может, ты все-таки надел бы на себя что-нибудь еще. Я был так взбешен, но не мог позволить себе сердиться на него.

– Итак, дружок, ты был на свидании. Да-а, завидую я тебе. Я наблюдал за вами со стороны. Похоже, ты прекрасно провел день.

– Подожди, ты следил за нами все это время? Где же ты был? – спросил я, чувствуя, что меня прошиб холодный пот.

– Вот там». – Алоха указал пальцем на небо.

Я не мог сладить с этим парнем.

– Но в любом случае, если говорить серьезно, ты же не хочешь пока умирать? Ты все сильнее привязываешься к жизни.

– По-видимому, да …

– О, в этом нет никаких сомнений, ты не хочешь умирать! Так происходит с каждым.

Мне было неловко, но я вынужден был признать это. Или, если говорить откровенно, не то чтобы я не хотел умирать, просто я не мог смириться со страхом от встречи со смертью, страхом приближающегося конца.

– Ну, так или иначе, настало время для очередного шага. Я решил, от чего ты откажешься на сей раз.

– От чего?

– От этого!

И Алоха указал на кинотеатр.

– Так как насчет этого? Мы избавляемся от фильмов в обмен на твою жизнь.

– От фильмов?.. – еле слышно прошептал я, неотрывно глядя на кинотеатр, который начал расплываться у меня перед глазами.

В моей памяти проносятся походы в кинотеатр с моей девушкой и бесконечные фильмы, которые мы смотрели. У меня перед глазами проплывают разные образы: корона, лошадь, клоуны, космический корабль, шляпа-цилиндр, пулемет, вид обнаженной женщины…

В кино может произойти все что угодно: грустные клоуны смеются, космические корабли танцуют, а лошади разговаривают.

Мне, должно быть, снился страшный сон.

«Помогите!» – крикнул я, но едва смог расслышать свой собственный голос. И тотчас же потерял сознание.

До недавнего времени я жил, не задумываясь. Не скажу, что вел себя недостойно. Но сейчас я о многом, похоже, сожалею. Складывается ощущение, что моя жизнь постепенно угасает под нависшей тяжестью смерти.

Человек с тросточкой, по-видимому, догадывается, о чем я думаю, и подходит ко мне, поглаживая свои маленькие усики.

«Зачем вам нужен смысл? Жизнь – это только желание, и никакого смысла. Жизнь – прекрасная штука, даже для медузы».

Пожалуй, так оно и есть. Так и должно быть. Жизнь важна для всех и для всего, даже для медузы или камня, лежащего у дороги. Даже аппендикс для чего-то нужен.

Тогда в чем же смысл, если я заставлю исчезнуть что-то из этого мира? Будет ли это непростительным преступлением? Когда моя собственная жизнь висит на волоске, я начинаю задумываться о том, значу ли я на самом деле меньше медузы.

Забавный маленький человек в мешковатом костюме, с тросточкой в руке подходит еще ближе. Теперь я узнаю его. Это Чарли Чаплин. Он стоит напротив меня и держит шляпу перед собой. Раздается звук, похожий на мяуканье, и передо мной в мгновение ока предстает кошка с цилиндром на голове. Я попытался закричать, но не смог издать ни звука. Следующее, что помню, – я проснулся.

Я бросил взгляд на часы. Было девять утра.

Капуста встревоженно уставился на меня. Мяукнул и свернулся калачиком у подушки. Я ласково погладил его. Такой мягкий и теплый, пушистый на ощупь… Именно в этом и есть ощущение жизни.

Наконец голова моя прояснилась, и я постепенно восстановил в памяти события предыдущего дня. Я потерял сознание перед кинотеатром, почувствовав холод и головокружение. Но, что случилось дальше, не помню. Голова все еще немного болела, и у меня был легкий озноб.

– Ну-ну, не киснуть, в чем дело? Не будь такой истеричкой!

Это я кричал из кухни. Я имею в виду не я, а мой дьявольский двойник.

– О, дай мне передохнуть. Это всего лишь простуда!

– Что значит «всего лишь простуда»?

Красная рубашка Алохи была такой цветастой, что резало глаз.

– Я и говорю, что это была всего лишь простуда, а мне пришлось тащить тебя сюда всю дорогу. Это тяжкий труд, парень, даже для дьявола!

Алоха налил горячей воды в кувшин, добавил туда мед и лимон и начал смешивать.

– Ты так страдал, я испугался, что ты умираешь.

Алоха принес кувшин и поставил его рядом со мной.

– Ну, извини…

Я сделал глоток сладко-кислой смеси. Она была вкусной.

– Кстати, чтобы ты знал, этот продлевающий жизнь способ лечения всегда работал для меня в прошлом. Всегда. Мы зашли уж слишком далеко. Если я провалю это дело, Бог рассердится на меня, понимаешь?

– Я буду осмотрительнее в будущем…

– Ну, вряд ли ты в том положении, чтобы говорить о будущем. Просто не забывай об этом!

С Алохой вечно возникали какие-то проблемы. Но я почти ничего не мог поделать с этим. Парень давал мне шанс на спасение. «Мяу…» – Капуста издал сердитое мяуканье, поднялся и ушел. Очевидно, даже его это все достало.

– Итак, что ты собираешься делать?

Алоха подождал, пока я допью медово-лимонную смесь, и продолжил устраивать мне допрос с пристрастием.

– Ты о чем?

– О, да ладно… мы говорим о том, что ты выберешь в качестве очередного предмета, который должен пропасть.

– Понял…

– На очереди фильмы.

– Без комментариев.

– Продолжим? Нажмешь кнопку «удалить» или сразу признаешь поражение?

Если бы на земле исчезли все фильмы…

Я попытался представить, каким бы был мир без них.

Было бы непросто. Я бы сразу лишился своего любимого хобби.

Ну хорошо, я понимаю, что немного поздновато впадать в лирику по поводу хобби (я имею в виду на пороге смерти и все прочее), но я накупил так много дисков… какая потеря. И только что приобрел подарочный набор фильмов Стенли Кубрика и «Звездные войны».

М-м… а что, обязательно все должно быть именно так? Я подозреваю, что моя жизнь зависит от этого. В буквальном смысле.

– Поторопись! Поторопись! – давил на меня Алоха.

Проблема непростая. Мне нужно было минутку подумать.

– А это обязательно должны быть фильмы?

– Да.

– И никаких других вариантов?

– Ну, давай поразмышляем… Попробуем что-то еще?

А как насчет музыки?

НЕТ МУЗЫКИ, НЕТ ЖИЗНИ.

Не могу жить без музыки! Как гласила вывеска местного магазина компании Tower Records.

Можно ли жить в мире, лишенном музыки?

Наверное, все мы как-нибудь справились бы с этим.

Я вспомнил те дождливые дни, когда я отсиживался в своей комнате, слушая Шопена… Надо полагать, я смогу обойтись без этого. И мир, быть может, совсем не изменится. Появятся другие вещи, в которых найдешь утешение. Я попытался представить себе солнечный денек без Боба Марли… Конечно, не такой, как прежде, но я как-нибудь переживу.

Почти невыносимое состояние экстаза испытываю я, когда слушаю «Битлз» и на всей скорости гоню на велосипеде. На работе это моя фоновая музыка, под нее я развожу почту. Но, вероятно, и без нее проживу.

Вечером дома я слушал Билла Эванса… отказаться от этого будет болезненно, но не смертельно.

Вывод 1:

НЕТ – МУЗЫКЕ. ДА – ЖИЗНИ.

Я продолжу жить, пусть даже без музыки, хоть это и будет печально.

НЕТ КОФЕ, НЕТ ЖИЗНИ! НЕТ КОМИКСОВ, НЕТ ЖИЗНИ!

ОК, я просто представил себе это для сравнения. Допустим, не будет кофе или комиксов. Жизнь пойдет своим чередом. Я уверен, что смогу прожить без кофе латте из «Старбакса». А комиксы? Это сложнее, но обойдусь и без «АКИРА», «Дораэмона» или «Слэм-данк», когда дело касается моей жизни.

Послушайте, буду с вами откровенен. Я не хотел отказываться ни от чего.

Уж точно не от своей коллекции фигурок аниме или кроссовок лимитированной серии. Но это то же самое, как если бы, скажем, вы избавились от шляп или пепси, или мороженого Häagen-Dazs. Мне это не понравится, но это вовсе не значит, что я умру без них. Я откажусь от них в одну секунду в обмен на собственную жизнь.

И так я попытался отказаться от всего (лишь в своем воображении, чтобы попрактиковаться).

Вывод 2:

Фактически, все люди реально нуждаются в пище, воде и крове над головой, чтобы выжить.

Другими словами, практически все в этом мире, и все, что производит человек, совершенно не нужно – хорошо иметь это под рукой, но можно и обойтись.

Фильмы всегда были моей слабостью. Итак, возникает вопрос, если все фильмы исчезнут, почувствую ли я тогда, что утратил какую-то частицу себя?

«Есть разница между тем, кто знает свой путь, и тем, кто идет этим путем».

Это цитата из фильма «Матрица».

Мне кажется, представление о том, что будет, если что-то исчезнет из этого мира, и каков он будет при этом в действительности, – это совершенно разные понятия. Вопрос не только в том, что что-то внезапно исчезнет – есть нечто иное, что нельзя измерить. Это реальная потеря, нечто глубоко человеческое, несопоставимое ни с чем материальным.

Оно настолько мало, что его можно упустить и никто не обратит на это внимания, но тогда наша жизнь полностью изменится.

И эта мысль причиняла мне боль. Моя девушка, которая так влюблена в кино, все люди на земном шаре, которые обожают смотреть фильмы… если я лишу их всех чего-то столь значимого для них, то совершу преступление. И подобное чувство вины будет давить на меня тяжким грузом.

Но опять же, а как насчет моего собственного существования? Вопрос стоит так – либо я, либо фильмы. В конечном счете моя жизнь – которая сейчас висела на волоске – не подлежала обсуждению. Если я буду мертв, то больше никогда не смогу наслаждаться просмотром фильмов и для меня не будет иметь значения, насколько они важны для такого большого числа людей.

Итак, решено. Пусть все фильмы исчезнут.

Главный герой одного фильма сформулировал это следующим образом:

«В этом мире полно людей, желающих продать свою душу дьяволу. Проблема в том, что нет дьявола, который бы хотел ее купить».

Но на самом деле они неправильно истолковали. В моем случае дьявол, который хотел купить мою душу, реально возник передо мной. Я, понятное дело, никогда не подозревал, что сам Дьявол действительно явится ко мне.

– Итак, кажется, ты принял решение, – усмехнулся Алоха, заинтригованно взирая на меня. По крайней мере сейчас у мня не оставалось никаких сомнений, что передо мной реальный дьявол.

– Да…

– ОК, ты знаешь правила. Ты можешь увидеть один последний фильм – только один. Дело за тобой.

Что выбрать? На каком фильме остановиться? Мысли роем проносились в голове. Я замялся, не мог сосредоточиться.

«Я устрою для тебя показ твоего любимого фильма, в последний раз. Я даже посмотрю его вместе с тобой».

Я вспомнил слова своей девушки, сказанные ею прошлой ночью на прощание. Как будто она знала, что произойдет.

В любом случае, какой бы фильм я ни выбрал, он станет моим последним просмотренным. Передо мной стояла дилемма: увидеть старый фильм или отдать предпочтение новому.

Я читал интервью и видел телевизионные шоу, где человеку задают вопрос типа, что бы он выбрал в качестве своей последней в жизни трапезы. Или что бы он взял с собой на необитаемый остров. Но я даже представить себе не мог, что однажды передо мной встанет подобный выбор. Это казалось ирреальным. Но в моем случае отказать Алохе было нельзя. Мне предлагалось либо сделать что-то, либо умереть.

– Полон сомнений? Понимаю… и я не удивлен. Ты действительно любишь кино, не так ли?

– Да, правда…

– Ну, если так, я даю тебе полдня на принятие решения. Последний фильм в твоей жизни!

Я пребывал в растерянности, а потому поспешил к Цутайе. Да, я знаю, это название магазина, но еще это имя моего приятеля.

ОК, понимаю, что это странно.

Позвольте мне все объяснить.

Я пошел в местный салон проката дисков, а это, между прочим, совсем не магазин «Цутайа». Там работает мой старый друг еще со времен средней школы. Когда речь заходит о кино, без него не обойтись, он – настоящая ходячая энциклопедия, и мы дали ему прозвище Цутайа. Мне был нужен его совет.

Цутайа проработал в салоне проката более десяти лет. Если подсчитать, то он, вероятно, провел здесь половину своей жизни – а вторую половину потратил на просмотр фильмов. Одним словом, вся его жизнь, за исключением времени сна, посвящена кино. Он сделан из фильмов. Самый большой на свете фанат кинематографа.

С Цутайа мы познакомились весной, в тот год, когда оба пошли в среднюю школу, в один и тот же класс.

Первые две недели учебы Цутайа на переменках одиноко сидел на подоконнике. Как-то раз я подошел к нему и первым заговорил, – и мы стали друзьями, вот и все.

Не помню, что побудило меня к общению с ним. Подозреваю, это случается, быть может, три раза, максимум, в жизни – когда ты знакомишься или тебя тянет к кому-то, кто заметно отличается от тебя. И вы становитесь либо любовниками (что произошло бы в моем случае, если бы этот человек оказался женщиной), либо хорошими друзьями.

Было что-то в Цутайе, что по-настоящему притягивало меня к нему. И тогда мы разговорились, а в итоге подружились.

Но даже после того, как мы стали постоянно общаться, Цутайа все равно оставался немногословен. Он слишком робел, боясь смотреть собеседнику прямо в глаза. За все время знакомства мы встречались с ним взглядами не более двух-трех раз. Но он все равно мне нравился. Обычно он мало говорил, но если мы обсуждали фильмы, то из него как из рога изобилия изливался поток слов, в глазах появлялся блеск, и его невозможно было остановить. Тогда я понял, что если человек рассказывает о том, что он действительно любит, то его речь звучит одухотворенно.

Учась в средней школе, я много узнал о фильмах благодаря Цутайе и посмотрел все, что он мне рекомендовал. Он разбирался в самых разных жанрах и направлениях – от японских фильмов о самураях до голливудской фантастики, от французской «новой волны» до азиатского авторского кино.

Его киношный фанатизм не знал границ.

«Что хорошо – то хорошо», – всегда говорил Цутайа.

Он не имел себе равных в том, что касалось кино. Он мог сказать, к какому жанру относится тот или иной фильм, когда он был снят и где, назвать актерский состав и режиссера. И не имело значения, о какой эпохе или стране идет речь. В конечном счете истина «что хорошо – то хорошо» была единственной, что имело значение.

Так удачно сложилось, что и в старших классах мы учились с ним вместе. По сути, в течение шести лет у меня был бесплатный частный преподаватель в области кино. И могу сказать, что теперь я – эксперт. Но я понимаю, что по сравнению с Цутайей большинство людей, которые называют себя экспертами в сфере кинематографа, просто хвастуны (и я, пожалуй, тоже вынужден отнести себя к этой категории). В наше время люди с легкостью претендуют на звание эксперта, не удосужившись погрузиться в историю вопроса, но на их фоне Цутайа выглядел профессионалом. Он был настоящим, прирожденным фанатом. Самым верным и преданным. Хотя это совсем не обязательно означало, что я хотел быть таким же, как он. Я имею в виду, таким же фанатичным и замороченным (никакой иронии, конечно).

До видеопроката было восемь минут ходьбы.

Цутайа, как обычно, был там, за прилавком. За все эти годы он так свыкся со своей позой, что напоминал статую сидящего Будды в алтарной части храма. Со стороны это больше походило на мастерскую: вокруг Цутайи громоздилось бессчетное количество DVD.

– Цутайа! – выкрикнул я его имя, проходя через автоматические двери магазина.

– П-привет, д-давно не виделись. Ч-что случилось?

Не совсем Будда… Цутайа все так же отводил взгляд, даже будучи взрослым человеком.

– Слушай, я понимаю, что все это как снег на голову, но у меня совсем нет времени болтать.

– Ч-ч-что случилось?

– У меня последняя стадия рака. Я скоро умру.

– Ч-тоо?

– Я могу умереть завтра.

– Ч-тоо?

– Поэтому я должен решить, какой фильм я посмотрю напоследок, перед смертью, и при том решить быстро.

– К-как?

– Цутайа, мне нужна твоя помощь. Посоветуй, какой фильм выбрать.

По выражению лица Цутайи я понял, что подобная непростая и ответственная задача, свалившаяся на него, привела его в легкое замешательство.

Извини, Цутайа, конечно, все это довольно неожиданно.

– П-правда?

«В этом мире полно людей, желающих продать свою душу дьяволу. Проблема в том, что нет дьявола, который бы хотел ее купить».

– Да, правда. Мне больно об этом говорить, но дела обстоят именно так.

Цутайа крепко зажмурился. Он выглядел как человек, убитый горем или, быть может, пытающийся так себя вести. Тяжело вздохнув, он открыл глаза и решительно пошел между полками.

В этом был весь Цутайа. Если кому-то нужна была помощь, он старался работать быстро и делал все необходимое, не спрашивая зачем.

Мы оба просматривали полки, заставленные DVD и Blu-ray. Нескончаемая вереница фильмов проплывала передо мною. Не забывая ни на мгновение, что это будет мой последний просмотр, я погрузился в воспоминания: кадр за кадром, реплика за репликой из моих любимых фильмов пронеслись в голове.

«Все, что случается в жизни, может случиться в кино».

Так поет Джек Бьюкэнэн в фильме «Театральный фургон» (The Bandwagon).

А действительно, можно ли все то, что произошло со мной, перенести на экран?

Однажды мне ставят диагноз: неоперабельный рак – и сообщают, что дни мои сочтены. Далее появляется дьявол в гавайской рубашке, обещая подарить мне один день жизни в обмен на то, что на земле одна за другой исчезнут какие-то вещи. Это что-то нереальное. Из области фантастики! Но порой жизнь преподносит нам сюрпризы, которые не идут ни в какое сравнение с фантастикой.

Цутайа бродил по отделу вестернов.

«Большая сила подразумевает большую ответственность» – напоминает себе Питер Паркер в «Человеке-пауке», когда у него развилась суперсила.

Может быть, это относится и ко мне. Я делал так, что вещи исчезали в обмен на собственную жизнь. А это большая ответственность, риск и болезненная дилемма. Поставив свою подпись в договоре с дьяволом, я начал представлять, через что, должно быть, прошел Человек-паук.

Так что же мне делать? Мудрее я не стал, но, возможно, фильмы дадут мне какую-то моральную поддержку.

«Да пребудет с тобой Сила!» Спасибо вам, «Звездные войны», и вам, рыцари-джедаи.

«Я вернусь». Терминатор, я знаю, что ты чувствуешь, – я тоже хочу вернуться!

«Я – правитель мира!» О, Ди Каприо. Да ладно, парень, полегче.

«Жизнь Прекрасна!» А вот это уже полный отстой!

Сзади слышится чей-то голос…

«Не думай! Почувствуй!»

Я был полностью поглощен своими горестными мыслями, когда Цутайа вдруг обратился ко мне, держа в руках диск «Выход дракона».

– Н-н-не думай! Почувствуй! – повторил он еще раз.

– Спасибо, Цутайа. Брюс Ли великолепен, но мне кажется, он мало подходит для прощального фильма, который хочешь посмотреть, прежде чем умрешь.

Его предложение рассмешило меня.

«Когда я покупаю новую книгу, то сначала заглядываю на последнюю страницу. Тогда, в случае скоропостижной смерти, я буду знать, чем все заканчивается».

Так говорит Билли Кристал в фильме «Когда Гарри встретил Салли».

Стоя среди полок с дисками, я не мог отрешиться от мысли, что моей нынешней жизни не хватит, чтобы просмотреть их все. Я думал о фильмах, которые так и не увидел, о блюдах, которые не попробовал, и о музыке, которую не послушал.

Зная, что твоя жизнь подходит к концу, больше всего сожалеешь о будущем, которое никогда не увидишь. Понимаю, в данном контексте странно звучит слово «сожалеть» в отношении еще не свершившегося, но я не мог не думать на тему «если бы я только был жив». Странная идея. Хотя в действительности, когда оказываешься в такой ситуации, все уже теряет для тебя значение, в том числе и фильмы, которые я собирался полностью стереть с лица земли.

В итоге мы остановились у полки, где хранилась вся фильмография Чаплина.

Вдруг я подметил, что непроизвольно бормочу себе под нос:

«Жизнь – это трагедия, когда видишь ее крупным планом, и комедия, когда смотришь на нее издали».

И сразу вспомнился сон, приснившийся мне в то утро.

– Э-это же фраза из «Огней рампы». – Цутайа ничего не упускал из внимания.

В «Огнях рампы» маленький бродяга, сыгранный Чарли Чаплином, пытается удержать от самоубийства балерину, чьи надежды рухнули. Он говорит ей: «Жизнь – прекрасная штука, даже для медузы».

Он был прав, даже для медузы – в этом есть смысл. И если это так, тогда фильмы и музыка, кофе и еще масса самых разных вещей, должно быть, тоже для чего-то нужны.

Итак, все «ненужные вещи» оказываются важными по той или иной причине. Если попытаться отделить бесчисленные «бессмысленные вещи» в мире от всего остального, то в итоге ты вынужден задуматься о людях, о смысле жизни. В моем случае воспоминания о фильмах, которые я посмотрел, очень важны для меня. Они сделали меня тем, кто я есть.

Жить – это значит плакать и веселиться, радоваться и грустить, любить и расставаться, совершать глупости и переживать драматические моменты… и смеяться.

Мелодичные песни, великолепные пейзажи, головокружение, поющие люди, пролетающие по небу самолеты, цокот копыт лошадей, аппетитные блинчики, бесконечная темнота космоса, ковбои, стреляющие из пистолетов…

А рядом со всеми этими фильмами, что прокручиваю в памяти, я вижу лица своих друзей, любимых, родных… Мои воспоминания превратились в один бесконечный фильм, записанный в моем воображении. Я нанизывал кадры воспоминаний, как бусины на четках, – все человеческие надежды и разочарования были собраны вместе на одной нитке.

И не нужно много времени, чтобы понять, что все жизненные совпадения сводятся в итоге к одной большой неизбежности.

– Т-так, похоже, это все?

Цутайа положил «Огни рампы» в пакет и протянул его мне.

– Спасибо.

– Я н-не знаю, что сейчас произойдет, но…

Цутайа начал запинаться еще сильнее и больше не смог проронить ни слова.

– В чем дело?

Цутайа опустил голову и расплакался, как ребенок, слезы текли по его щекам.

И я вспомнил, как Цутайа, бывало, сидел на подоконнике в школе в полном одиночестве. Но когда я смотрел на него, сидящего у окна, то ощущал, будто подзаряжаюсь от него. Он всегда посвящал себя только тому, что считал самым важным. И ему нетрудно было заниматься этим в одиночку, ему не требовалось одобрения окружающих. Всякий раз наблюдая, как он увлечен своим делом, как всегда остается самим собой, меня наполняло чувство уверенности, что все будет хорошо. В тот момент для меня не было ничего важнее. Оглядываясь назад, я понимаю, что это не он нуждался во мне. На самом деле это я нуждался в нем.

Все чувства, которые я до этого скрывал, неожиданно прорвались наружу, слезы навернулись на глаза.

– Спасибо.

Мне нелегко далось это слово.

«Жизнь – это трагедия, когда видишь ее крупным планом, и комедия, когда смотришь на нее издали».

– Я-я п-просто хочу, чтобы ты жил, – произнес Цутайа, рыдая.

– Не расстраивайся, Цутайа. Все не так уж плохо. Я знаю одну хорошую историю и человека, которому могу ее рассказать. Помнишь фразу из «Легенды о пианисте». Вот, что ты значишь для меня, Цутайа. Я не пропал только потому, что у меня есть ты.

– С-спасибо. – вымолвил Цутайа со слезами в голосе и остался стоять, оцепенев.

– Ну, как дела? Ты определился?

Я наконец добрался до кинотеатра, где меня ждала моя девушка.

– Вот, выбрал.

И протянул ей пакет.

– «Огни рампы», о? Интересно… хороший выбор.

Она открыла коробку с диском и взглянула недоуменно. Внутри не было диска. Упаковка оказалась пустой.

В салоне всегда давали на прокат DVD в коробках, и время от времени возникали подобные казусы. Это легко исправить. Но у меня ограничено время.

Цутайа, это такая фатальная ошибка!

Но как говорил Форрест Гамп: «Жизнь похожа на коробку шоколадных конфет. Ты никогда не знаешь, какая конфета тебе достанется».

Как правильно сказано! Ты никогда не знаешь, что получишь. Прямо как моя жизнь! Жизнь – это трагедия, когда видишь ее крупным планом, и комедия, если смотришь на нее издали.

– Что думаешь делать? У нас тут под рукой есть несколько фильмов.

На раздумье не потребовалось ни секунды, ответ уже был у меня готов. Если быть честным, к такому выводу я пришел гораздо раньше.

Какой фильм ты бы хотел увидеть в последний раз? Ответ висел в воздухе.

Я вошел в кинозал и сел.

Четвертый ряд сзади, третье место справа. Это было наше место на протяжении всех лет учебы в колледже.

– ОК, включаю!

Ее голос доносится из киноаппаратной. Шоу начинается. Свет падает на экран. Но пока не видно ничего, кроме прямоугольника белого света на экране.

Я не выбрал ничего.

Глядя на пустой экран, я вспомнил одну фотографию, на которой был запечатлен кинозал: ряды сидений и экран. Снимок был сделан из аппаратной. Фотография «зафиксировала» фильм целиком, для этого был открыт затвор в начале фильма и закрыт – в конце. Другими словами, записан весь двухчасовой фильм, но на снимке нет ничего, кроме белого прямоугольника. Но вдаваться в подробности технического процесса у меня сейчас нет времени.

Моя жизнь похожа на эту фотографию. Если ее прокрутить как фильм с начала до конца, то все, что я испытал: радость, любовь, гнев, печаль, терзания… предстанет на экране не чем иным, как пустым кадром. Результат жизни – пустой экран. Не осталось ничего.

Иногда, когда пересматриваешь фильм спустя долгое время, он производит на тебя совершенно иное впечатление, чем в первый раз. Фильм конечно же не изменился.

Изменился ты, и при повторном просмотре ты смотришь его совсем другими глазами.

Если бы моя жизнь была фильмом, я смог бы посмотреть на нее со стороны и, возможно, по-иному взглянул бы на многие жизненные ситуации и оценил бы их с позиции настоящего: то, что раньше ненавидел, полюбил бы, а над чем плакал, смеялся бы… А что касается моей любви – она осталась в прошлом.

Сейчас я вспоминаю время, которое провел с папой и мамой. Вспоминаю только хорошее…

Когда мне было три года, родители впервые взяли меня в кино. Показывали «Инопланетянина». В кинотеатре стояла кромешная тьма, а звук оглушал. Весь зал был наполнен соленым запахом попкорна.

Справа от меня сидел отец, а слева – мать. Зажатый между родителями в темном зале кинотеатра, я не мог убежать, даже если бы захотел. Я поднял глаза на большой экран и смотрел на одном дыхании. Но фильм почти не помню.

Единственное, что осталось в памяти, – это сцена, когда мальчик Эллиот летит с инопланетянином по небу на своем велосипеде. Это впечатляющая сцена. Я даже хотел закричать, заплакать или что-то подобное… Мне кажется, что именно в этом эмоциональном воздействии таится смысл многих фильмов.

Я до сих пор помню, какое впечатление произвел фильм на меня – ошеломляющее. Я крепко держал отца за руку, а он в ответ – мою.

Несколько лет назад отцифрованную обновленную версию «Инопланетянина» показывали по ночному каналу. Я ненавижу смотреть фильмы по TV, с постоянным прерыванием на рекламу. И уже собирался выключить телевизор, но, увидев первые кадры фильма, не мог оторваться от него.

Прошло около двадцати пяти лет с тех пор, как я впервые увидел этот фильм, но меня так же, как в детстве, до слез трогали те же самые сцены. Но это вовсе не значит, что эмоции во время просмотра были в точности такими же, как и в три года.

Спустя двадцать пять лет я отчетливо осознавал, что никогда не полечу по небу так, как летают они. А еще с отцом, который тогда сидел рядом со мной, крепко держа меня за руку, я не разговаривал много лет. А моей матери уже нет на этой земле. Итак, полагаю, я постиг две вещи, которые не знал тогда. Первое – я не могу летать, и второе – прошлого не вернешь.

Что я приобрел, повзрослев, и что потерял? Я никогда не смогу воскресить те свои мысли и чувства, которые испытывал в прошлом.

От этого мне очень горько, и волна печали захлестывает меня.

Сидя в одиночестве в кинозале и глядя на пустой экран, я задумался.

Если бы моя жизнь была фильмом, то каким? Была бы это комедия, триллер или, быть может, драма? Что угодно, но точно не романтическая комедия!

Ближе к концу своей жизни Чарли Чаплин писал: «Быть может, мне не удалось снять шедевр, но я заставил людей смеяться. А это не так уж и плохо, верно?»

А Феллини, комментируя свой фильм, отметил: «Рассказы о снах напоминают разговоры о фильмах, так как кино использует язык снов».

«Жизнь похожа на коробку шоколадных конфет. Ты никогда не знаешь, какая конфета тебе достанется».

Они создавали шедевры, заставляли людей смеяться, дарили им мечты и воспоминания.

Но чем сильнее я заостряю внимание на этом, тем больше убеждаюсь, что моя жизнь не для кино.

Глядя на пустой экран, я попытался представить себе, каким бы был мой фильм.

Я – режиссер.

Съемочная группа и актеры подобраны из моих родных, друзей и бывших возлюбленных.

Начало фильма. Я родился. Это было тридцать лет назад. Мои родители умиляются, глядя на меня. Собравшиеся родственники по очереди берут малыша на руки, любуясь его пухлыми щечками. Постепенно младенец учится переворачиваться, ползать, затем самостоятельно вставать, и вот он уже начинает ходить. Испытывающие те же надежды и страхи, что и все молодые родители, мои мама и папа с удовольствием занимаются мною: кормят, одевают и забавляют меня игрушками.

Возможно ли представить себе более счастливое начало жизни? Вряд ли.

Гнев, слезы и смех сменяются чередой на экране, пока я постепенно расту. Я все реже и реже разговариваю с отцом. Кто знает, почему так произошло после того времени, проведенного вместе? Я никогда не находил ответа.

А однажды в нашем доме появляется кот. Его зовут Латук. Так много счастливых часов, проведенных втроем – мама, Латук и я. Но Латук стареет и умирает. Вслед за ним умирает моя мама. Очередной кадр резко сменяется самой трагической сценой в фильме.

Итак, мы остались вдвоем с Капустой. Одни. Отца в кадре нет.

Я начинаю работать почтальоном – будничная жизнь идет своим чередом.

Скучнее не придумаешь! Сцена за сценой прозаичной жизни, реплика за репликой тривиального диалога. Какой низкобюджетный фильм! И в довершение всего этого звезда фильма (то есть я) никак не проявляет, что у него есть цель в жизни или какие-то духовные ценности. Он индифферентный парень, без внутреннего стержня, совершенно не интересен зрителям.

Понятно, фильм никогда бы не имел успеха, если бы в нем была показана моя жизнь без прикрас. Сценарию следовало бы придать больше драматизма. Декорации сделать незамысловатые, но выразительные. Реквизит тщательнее подобрать для создания соответствующей атмосферы, а костюмы выдержать в черно-белой гамме.

А монтаж? Все сцены довольно скучные, поэтому потребуется виртуозный монтаж. Но как ни старайся, больше чем на пять минут кадров не наберется. Это плохо, никуда не годится. Надо внимательнее перечитать сценарий. Проходные сцены затянуты, а те, которые нас захватывают, обрываются в самый интригующий момент. Но это так напоминает мою собственную жизнь.

А как насчет саундтрека? Дайте подумать, может быть, какая-нибудь приятная мелодия, сыгранная на фортепиано, или наоборот, что-то величественное и торжественное в исполнении целого оркестра? Нет, лучше попробовать что-нибудь расслабляющее, вроде акустической гитары. Но что бы мы ни выбрали, у меня только одна просьба – во время грустных сцен ритмичная оживленная музыка должна звучать фоном.

Теперь работа над фильмом завершена. Это ничем непримечательная картина, которая, вероятно, не станет лидером проката. Ее премьера не вызовет особой шумихи, и сам фильм останется по большей части незамеченным. Скорее всего, он быстро выйдет на видео и будет лежать где-то в укромном уголке салона видеопроката в поблекшей упаковке.

Заканчивается финальная сцена. Мелькают титры. Гаснет экран.

Если бы моя жизнь была фильмом, мне бы хотелось, чтобы он стал в каком-то смысле запоминающимся, вне зависимости от скромности постановки. Я хотел бы надеяться, что для кого-то он будет что-то значить – поддержит как-то и воодушевит.

А после титров жизнь идет своим чередом. Хочу надеяться, что моя жизнь продолжится в чьей-то памяти.

Двухчасовой сеанс завершается.

Я покидаю кинотеатр, и меня окутывает тишина и сумрак ночи.

– Тебе грустно?» – спросила она, когда мы вышли из кинозала.

– Не знаю.

– Должно быть, это тяжело для тебя.

– Не знаю. Извини, я правда не знаю, что чувствую сейчас.

И я на самом деле не знал. Я не понимал, грущу ли я из-за того, что скоро умру, или потому, что нечто действительно важное и значимое должно было вскоре утратиться из этого мира.

– Знаешь, ты можешь вернуться сюда и встретиться со мной в любое время, если вдруг почувствуешь себя плохо, если возникнет такая сильная боль, что не сможешь ее терпеть.

Ее слова прозвучали как раз в тот момент, когда мы подошли к подножию холма.

– Спасибо, – ответил я и стал подниматься по холму.

– Подожди! – окликнула она меня. – Еще один вопрос!

– Только не это…

– Это последний вопрос. Только один.

Когда она прокричала мне это вдогонку, я понял, что она плачет.

И тогда, глядя на нее, я почувствовал щемящую нежность в груди.

– ОК, я сделаю последнюю попытку.

– Знаешь, когда у фильма печальный конец, я всегда смотрю его еще один раз. Догадываешься почему?

Сейчас я знал ответ. Это единственное, что я усвоил хорошо.

Это то, на что я возлагал надежду в течение всего полета из Буэнос-Айреса и даже еще какое-то время после нашего расставания.

– Да, знаю.

– Хорошо, и каков ответ?

– Потому что ты надеешься, что, возможно, в следующий раз у него будет счастливый конец.

– Да! Да! Да!

Она вытерла глаза рукавом и, помахав мне на прощание, неистово прокричала:

– Да пребудет с тобой Сила!

И я в ответ, еле сдерживая слезы, произнес:

– Я вернусь!

Дома меня встретил Алоха, который даже не пытался скрыть свою ухмылку. Он подмигнул мне так, как умеет подмигивать только он, что, скорее, напоминало косой взгляд, и после этого стер все фильмы.

Пока Алоха был занят стиранием фильмов, я думал о маме. Ей очень нравилась итальянская картина La Strada Феллини.

Сюжет следующий. Джельсомину, наивную юную девушку, выкупает у ее обедневшей матери жестокий цирковой силач Дзампано из бродячего цирка, который хочет взять ее в жены и сделать своей партнершей по шоу.

Девушка остается преданной ему, даже несмотря на его побои. Все это время они колесят с цирком по итальянской провинции. Джельсомина на глазах тает от побоев и оскорблений Дзампано, и он бросает ее.

Спустя несколько лет странствующий цирк приезжает в маленький приморский городок, и Дзампано слышит, как молодая женщина поет песню Джельсомины. Дзампано выясняет, что Джельсомина умерла, но ее песня продолжает жить. Слушая, как молодая женщина исполняет эту песню, Дзампано проникается мыслью, что любил Джельсомину. Он идет на берег и в отчаянии падает на песок. Но ее уже не вернуть. И тогда он осознает, что, хотя он действительно любил ее, но, когда они были вместе, он не способен был открыто проявить свое чувство.

«Ты начинаешь понимать по-настоящему важные вещи, только когда теряешь их».

Эту фразу мама обычно повторяла, когда смотрела этот фильм.

Вот и сейчас, похоже, со мной происходило то же самое. Я был искренне опечален тем, что действительно утратил фильмы. Я знал, что буду скучать по ним. Понимаю, это глупо. Но лишь когда я осознал, что фильмы в самом деле утрачены, до меня дошло, какую поразительную эмоциональную поддержку они мне оказывали и как сильно повлияли на мою личность.

Но моя жизнь была гораздо важнее…

Дьявол выбрал именно этот момент, чтобы объявить в своей обычной веселой манере следующую вещь, которую он заставит исчезнуть.

Я не мог больше думать ни о чем другом, поэтому просто ответил ему «да», вот и все.

В тот момент мысль, что подобная участь может постичь Капусту, даже не зародилась у меня в голове.

«Ты начинаешь понимать по-настоящему важные вещи, только когда теряешь их».

– Ей-Богу, поднимайтесь сейчас же!

Это явно сон.

– Ну же, вставайте!

Но нет, это не сон. Это действительно мой кот по имени Капуста, и он разговаривает. Причем его речь была на удивление вычурной… Было сложно разобраться сон это или явь.

– Немного смущены, не так ли?

Алоха возник передо мной со своей широкой ухмылкой на лице. Сегодня на нем была очередная гавайская рубашка. И у меня появилось желание посоветовать ему сменить одежду. Наряд был выдержан в соответствии с его кричащим стилем, к которому я уже успел привыкнуть: на рубашке изображены попугаи и гигантские леденцы на палочках. Она была такой цветастой, что я отвел глаза. Не самый приятный момент при пробуждении. Алоха уже стал для меня настоящим мучением. И я не выдержал.

– Да ладно, парень, ты постоянно проводишь опыты надо мной! На этот раз я просыпаюсь, а мой кот не мяукает, а разговаривает. Причем как представитель поместного дворянства! Серьезно, что здесь происходит?

– Вот это да! Что-то мы сегодня утром не в духе. Ну, это всего лишь маленький бонус тебе от меня.

– Бонус?

– Так точно. В конце концов, нет больше телефонов; фильмы, которые ты так любил, исчезли. И я подумал, что тебе потребуется что-то такое, что развеселило бы тебя. Например, какой-нибудь собеседник или новое хобби… И поэтому я попытался заставить кота говорить. Просто я немного балуюсь магией – разве ты не знал? В конце концов, я – Дьявол…

– Но, когда появляется говорящий кот, это немного, м-м, ошарашивает, как мне кажется. Ты можешь прекратить это?

– А?

И внезапно Алоха затих, не реагируя на мои слова.

– Я что-то не то сказал?

Алоха хранил молчание.

– Надеюсь, это не то, что ты не в силах восстановить – ну, вернуть все в обычное русло.

– Ну нет, конечно, нет. Это не проблема, я могу вернуть все, как прежде… – просто это вопрос времени. Ну, можно сказать… Я имею в виду, Бог знает! Во всяком случае, я на самом деле не знаю. Ну, я ведь не Бог. Я всего лишь Дьявол.

«А что, если я сейчас размозжу твою голову о стену!» – подумал я, но сдержался и не произнес этого вслух, лишь поглубже зарылся под одеяло. Мир без фильмов, в котором коты разговаривают, был не тем миром, где я хотел бы проснуться.

А потом Капуста принялся топтать мое лицо лапками. Он всегда проделывал это, чтобы разбудить меня (я никогда не был жаворонком). Однажды я слышал, что изначально японское слово «нэко» – «кот» – означало «спящий ребенок» (то же самое звучание, но пишется по-другому). Мне кажется, это полная чушь.

Капуста никогда не спит допоздна – всегда просыпается рано и начинает меня теребить.

– Я приду в совершеннейшее расстройство, если Вы быстро не подниметесь!

Капуста продолжил болтать, но его интонации звучали заметно по-кошачьи.

– Вот, началось! Я больше не могу его слышать!

Реальность, похоже, не собиралась оставлять меня в покое. Я собрался с силами и энергично поднялся с кровати.

– О, только чтобы убедиться, что ты все помнишь, не так ли?

Произнося это, Алоха придвинул свое лицо ко мне вплотную.

– Что? Что ты имеешь в виду?

– Конечно же то, что я удаляю сегодня.

Я совершенно забыл, что это должно было быть. Что шло следующим пунктом в его списке? Осмотрев комнату, я не заметил никаких перемен.

– Извини, не помню. А что это?

– Честно говоря, то, что я собираюсь сделать… Это часы, парень. Часы.

– Часы?

– Точно. Сегодня мир лишился часов.

Напрягаю память. О да, я заставил исчезнуть часы.

Если бы на земле не осталось часов…

Изменился бы тогда мир? Я какое-то время размышлял над этим.

Первым, кого я вспомнил, был отец. Я мысленно представил себе его, сгорбившегося, работающего в своей мастерской, маленькой мастерской по ремонту часов.

Первый этаж нашего дома, в котором я вырос, был отдан под мастерскую отца. Каждый раз, когда я спускался по лестнице, мой взгляд утыкался в затылок отца, склонившегося в полутьме над рабочим столом; свет настольной лампы был направлен на его руки.

Я не видел отца четыре года. По всей видимости, он так и продолжал ремонтировать часы в своей мастерской, спрятанной в закоулках нашего небольшого городка.

Если бы на земле исчезли все часы, тогда бы отпала надобность и в мастерских по ремонту часов. Часовая мастерская отца тоже бы оказалась ненужной, как и его профессиональные навыки. После таких мыслей меня охватило заметное чувство вины.

Но действительно ли часы исчезли из нашего мира? Сложно было представить мир без часов. Я оглядел комнату. Мои наручные часы явно «испарились». И будильник не попадался на глаза. Быть может, произошло то же, что и с телефонами: я просто перестал их видеть. Но как бы там ни было, часы исчезли.

А потом меня осенило: как же я узнаю время, когда часов больше нет? По освещению и ощущениям сейчас было утро. И так как я слегка заспался, я прикинул, что должно быть, вероятно, около 11 утра. Но даже когда я включил телевизор, на экране не высветился ни день, ни час, как бывало обычно. И, конечно же, телефонов тоже не было, чтобы проверить время. Откровенно говоря, я не представлял сейчас, который час.

Вместе со свободой приходит неопределенность, неуверенность и беспокойство.

Но при этом я не испытывал дискомфорта в произошедшем. Почему так? В этот раз все было иначе, чем тогда, когда я заставлял исчезнуть другие вещи. Если не считать чувства вины перед отцом, я не ощущал ни боли, ни потери. Но это событие наверняка заметно повлияет на весь мир. Часы заставляют мир вращаться.

Школы и предприятия, общественный транспорт, фондовая биржа и все другие общественные учреждения явно придут в хаос.

Но для кого-то, вроде меня, пребывающего здесь в одиночестве (ну, еще плюс кот), не было особой разницы. Складывалось впечатление, что в своей обычной жизни мы прекрасно обходимся без часов и вообще без знания конкретного времени. Похоже, это и вправду не имело никакого значения.

– А почему вообще появились часы?

Алоха наверняка знает ответ.

– Хороший вопрос. Но чувство времени, еще до того как изобрели часы, было только у людей.

– Как? Не понимаю.

Увидев мою озадаченность, Алоха продолжил:

– Ну хорошо, объясняю. Понимаешь, время, или то, что мы называем временем, создано на основе условно выработанных правил. Правил, которые придумали люди. Я не говорю о том, что цикл восхода и захода солнца не существует как природный феномен – потому что объективно он существует, – но именно люди усмотрели в этом явлении природы относительную последовательность и использовали ее для организации собственной жизни, для создания порядка в жизни, назвав ее временем: они дали наименования и числа разным частям дня – скажем, шесть часов, двенадцать часов, полночь и так далее.

– О-о, ита-ак…

– И хотя люди считают, что они видят мир таким, каков он есть, воспринимают они его совершенно неоднозначно. Фактически они просто наделили вещи неким значением, предложили то определение мира, его сути, которое их устраивает. И я просто подумал, что людям будет интересно увидеть, каким станет мир в отсутствии такого понятия, как время. Ну, понимаешь, я решил все слегка смешать…

– О, оказывается все так просто, да? Только потому, что у тебя было такое настроение?

– Ага, ну, не без этого. Так что, желаю тебе приятного дня! Ох, ну да, теперь ведь уже больше нет такого понятия, как день!

Выплеснув на меня поток красноречия, Алоха удалился – а его бойкие фразы все еще висели в воздухе.

События последних ста лет, вероятно, можно было бы вместить в одну страницу учебника истории. А может, достаточно было бы и одной строчки.

Когда я узнал, что мне осталось не так уж много времени жить, я решил попробовать воспринимать час не как шестьдесят минут, а как 3600 секунд, просто так мне было приятнее. Но теперь, когда часы исчезли, подсчет секунд не имел больше никакого смысла.

Даже значение таких слов, как «сегодня» или «воскресенье» стало неясным. Но после среды приходит четверг, и так как я знал, что сейчас утро, это означало, что сегодня должен быть четверг. И при этом следует помнить, что эти дни – всего лишь условные человеческие изобретения…

В любом случае, у меня не было никаких особых дел, и мне захотелось убить немного времени. Хоть и не было времени, которое можно было убить. И даже если бы я решил потратить время, теперь уже не было времени, как такового.

Это и вправду не оставляло мне простора для действий.

Сколько минут прошло с того момента, как я проснулся? Обычно я смотрю на будильник, что стоит на тумбочке около моей кровати, но сегодня его на месте не было. Мир без часов. Меня захватил бесконечный поток времени. Я не видел его, но чувствовал, что меня несет Бог знает куда, даже показалось, что затягивает в прошлое.

Так, если подумать – люди спят, просыпаются, работают и едят в соответствии с установленным набором правил, который мы называем временем. Другими словами, мы сверяем свои жизни по часам. Люди взяли на себя труд изобрести правила, которые ввели ограничения в их жизнь, втиснув ее в часы, дни и года. А потом они изобрели часы, чтобы время руководило нами еще точнее.

Сам факт наличия этих правил означает, что мы отказались от части своей собственной свободы. Да к тому же люди разместили повсюду средства напоминания об этой потере свободы: повесили часы и на улице, и у себя дома. И, как если бы этого было недостаточно, им нужно, чтобы часы были с ними везде, куда бы они ни направлялись, что бы ни делали, и поэтому они никогда не расстаются с ними: носят на руке. Люди стали рабами времени.

Но теперь я по-новому оценю многие вещи.

Вместе со свободой приходит неопределенность, неуверенность и беспокойство.

Люди осознанно отдали свою свободу в обмен на чувство безопасности, которое возникает, если живешь, следуя правилам.

Пока я размышлял над этим, Капуста подошел ко мне бочком. Обычно, когда Капуста явно демонстрирует свою привязанность, ему от меня что-то нужно.

– В чем дело, Капуста? Ты голоден?

Каждое его утро, как правило, начинается с завтрака.

– Нет, это совсем не то, чего я хочу.

– О?

Я все еще никак не мог поверить, что кот отвечает мне. Капуста глубоко вздохнул.

– Сэр, вы в очередной раз отказываетесь понимать меня правильно.

– Сэр? Да что здесь происходит?!

Очевидно, он имел в виду меня. И как далеко он зайдет с этими своими джентльменскими замашками?

– Я объясню, если позволите. Когда я хочу прогуляться, вы думаете, что я хочу есть. Когда я действительно хочу есть, вы считаете, что мне требуется небольшой отдых – «подремать», если вам так угодно, – а когда мне по-настоящему хочется подремать, вы предполагаете, что я изъявляю желание играть с вами. Ваше суждение всегда, если можно так выразиться, бывает невпопад.

– Неужели! Это действительно так?

Кот кивнул мне и продолжил:

– Да. Именно. Вы ведете себя так, будто понимаете моего брата, хотя фактически вам это недоступно. Вы спрашиваете, грустно ли мне, когда мне не грустно, и полагаете нормальным обращаться ко мне этим заискивающим тоном. Я действительно хочу, чтобы вы прекратили сие! О, ну хорошо, по правде говоря, вы не единственный такой. Все люди ведут себя подобным образом.

Я был в шоке. Я прожил с Капустой четыре года и думал, что мы понимаем друг друга. Когда коты начинают говорить на твоем языке, это настораживает.

– Извини, Капуста. Так чего ты действительно хочешь сделать?

– Я бы хотел пройтись по парку.

Капуста полюбил гулять с тех пор, как был котенком. «Этот кот совсем как собака!» – заливисто смеялась мама и часто брала его с собой на прогулки.

Я попросил Капусту дать мне минутку на сборы и пошел в ванную. Вскоре я услышал, что кто-то возится с ручкой двери. Дверь открылась, и внутрь ввалился Капуста.

– Ну, давай же, поторопись, поторопись. Пошли.

Да все, уже иду! Я выпихнул Капусту из ванной.

Но буквально через секунду почувствовал на себе пронизывающий взгляд Капусты, поторапливающий меня. Оглянувшись, я увидел, что он наблюдает за мной из-за угла.

– О, ну пошли уж. Я жду тебя целую вечность.

– ОК, Капуста, один сек!

Обычно было достаточно мяуканья, но теперь он разговаривал со мной! Это заметно осложнило мне жизнь!

Я быстро разделся и встал под душ. Намылив голову, я почуял что-то позади себя, похожее на привидение. Было ощущение, будто ты оказался в фильме ужасов, – холодок пробежал у меня по спине. Я стоял зажмурившись, чтобы пена не попала в глаза, пока промывал волосы. Когда я открыл глаза, то увидел распахнутую дверь и подглядывающего за мной Капусту.

– Пошли!

Ты кто, преследователь? Мне даже захотелось накричать на него, но я сдержался. Я захлопнул дверь и закончил принимать душ. Затем позавтракал – съел банан и выпил немного молока – и молниеносно оделся.

В мире без часов можно не торопиться. Всевозможные правила, принятые людьми, здесь не работают.

– Я настаиваю. Сию же секунду открой дверь. Я хочу выйти.

Капуста стоял уже в маленьком коридорчике, ведущем из квартиры, когтями царапая дверь. Теперь я был готов, и мы отправились на улицу.

Погода была хорошая. Идеальный день для прогулки. Капуста шел впереди вальяжной походкой. Мама всегда выходила подышать свежим воздухом с котом. Следовательно, это означает, что Капуста в чем-то знал мою мать лучше, чем я. В любом случае, я решил, что расслаблюсь и проведу этот день с Капустой.

Еще я задумался над тем, как же вышло, что Капуста заговорил как джентльмен из высшего общества. И тут до меня дошло.

Это было влияние мамы.

Примерно в то время, когда Капуста попал в наш дом, будучи котенком, мама увлеклась историческими драмами. В конце 1990-х была мода на подобные фильмы.

Она смотрела популярные сериалы и говорила, что «все японские мужчины должны походить на их героев».

Это ее новое увлечение также породило устаревшие представления о японской мужественности.

«Извини, мам, но мне больше нравятся фильмы, а не сериалы». Я вежливо отклонял ее предложения разделить с ней ее страсть к историческим драмам.

И так как мама часами просиживала перед телевизором вместе с Капустой, свернувшимся у нее на коленях, то, должно быть, Капуста выучил человеческий язык благодаря тем сериалам, что они смотрели.

И потому японский Капусты был странной смесью речи моей матери и диалогов из телевизионных исторических драм. Это было ужасно… но в то же время и забавно. И тогда я решил, что не буду пытаться исправлять это. Вот какие мысли бродили в моей голове, когда я шел вслед за Капустой.

Любимый маршрут прогулок Капусты зарос сорняками, но кое-где виднелись полевые цветы. У опоры телефонной линии я заметил неприметные цветущие одуванчики, и тогда вспомнил, что на дворе весна. Капуста подошел к цветам и понюхал их.

– Одуванчики.

Когда я произнес это слово, Капуста скорчил гримасу.

– Вы называете это одуванчиками?

– А ты разве не знал?

– Нет.

– Это цветок, что цветет по весне.

– А, понятно…

Капуста продолжил разглядывать каждый цветок, мимо которого мы проходили, бесконечно спрашивая: «А как вы называете это? А это?»

Вдоль дороги росло множество самых разных диких цветов, и Капуста впитывал в себя название каждого из них: вика, пастушья сумка, блошница обыкновенная, маргаритка, яснотка и так далее.

Цветы, растущие у дороги, обдувались северным ветром и полностью зависели от толики солнечного тепла, которое им доставалось. Наступило время цветения. Я попытался извлечь из своей памяти названия цветов, чтобы ответить на все вопросы Капусты. Довольно странно ко мне возвращались эти названия цветов – из воспоминаний моего детства, такого далекого времени.

Подобно Капусте, я часто гулял здесь с мамой, когда был маленьким, и тоже задавал ей вопросы: «Как называется это? А это?» Наверняка Капуста напоминал ей меня. Только подумать, что мама проводила все дни, посвящая их мне, а потом – Капусте.

«Ты обычно находил какой-то цветочек и усаживался рядом, потом находил другой и снова усаживался. Наши прогулки длились часами. Нелегкое дело воспитывать детей». Мама часто повторяла мне это, когда я уже вырос. «Но все равно это было счастливое время». В ее взгляде появлялось мечтательное выражение, она с ностальгией вспоминала о прошлом, а потом тихонько смеялась.

Неторопливо прогуливаясь, мы с Капустой наконец дошли до парка, раскинувшегося на вершине холма.

Оттуда открывался прекраснейший вид. Прямо под нами проходила дорога, ведущая вверх, по обеим сторонам которой тянулись дома. А за ней внизу простиралось лазоревое море. Это был довольно большой парк с детским игровым комплексом, горкой и качелями. Матери играли со своими детишками в песочнице.

Капуста обошел парк по кругу, повертелся немного около детей, а потом направился к скамейкам, где старики разыгрывали партию в японские шахматы.

– Убирайтесь прочь. Я здесь сижу, – заявил он.

Я опасался, что неожиданное появление говорящего кота напугает пожилых мужчин, но они только улыбнулись. Очевидно, я был единственным, кто мог слышать, как Капуста разговаривает.

– Нет, Капуста. Сейчас этим людям нужна твоя скамейка, – объяснил я.

Но Капуста проигнорировал мои слова. Он неожиданно запрыгнул на шахматную доску, и фигуры разлетелись. Старики же только посмеялись над этим и повели себя так, будто это происходило постоянно. Они уступили свое место Капусте.

Я виновато склонил голову, когда мужчины поднялись и ушли. Капуста взглянул на меня искоса и разместился на деревянной скамье с облупившимися полосками голубой краски.

Он начал вылизывать себе лапы.

Казалось, что пока он не собирался никуда идти, и поэтому я уселся рядом и с отсутствующим видом уставился на безбрежный океан. Было ощущение, что этот момент затишья может длиться целую вечность. Я по привычке поискал взглядом парковую башню с часами. Как я и ожидал, часов там не оказалось. Являлось ли причиной этой умиротворенности исчезновение всех часов и времени? Или так было всегда? Я не мог сказать. Но теперь, когда я наконец смирился с фактом, что часов больше нет, я ощутил легкость и свободу.

– Люди – странные создания. – Капуста закончил свое умывание и смотрел в мою сторону, пока говорил.

– С чего это?

– Почему люди дают названия цветам?

– Потому что существует очень много разных видов цветов. И если бы не было названий, ты бы не смог их различать.

– Многообразие цветов вовсе не означает, что каждый из них требует отдельного названия. Почему бы не называть их все просто цветами? Разве этого недостаточно?

Полагаю, он был прав. Почему люди обязательно именуют цветы? И цветы – не единственная вещь. Мы придумали названия для всех вещей на свете.

Цвета имеют названия, а люди – имена. Зачем нам имена?

То же самое со временем. Солнце всходит и заходит. А люди взяли и навязали природному явлению свое собственное определение месяцев и лет, часов и минут. Потом мы дали всему этому названия. Вот что такое время.

Капуста существовал в этом мире без всякого времени. Нет часов, нет расписаний и опозданий. И нет никаких отпусков и каникул, потому что изначально нет точки отсчета. Все подчинено законам природы, в том числе и физическая реакция – вроде голода или сонливости.

В мире без часов можно не торопиться. Всевозможные правила, принятые людьми, здесь не работают. Напрашивается вывод, что такие понятия, как, скажем, температура или отражение света, – искусственные творения человека, так же как время. Изначально люди просто приклеивали ярлыки к разным вещам так, как им взбредало в голову. С точки зрения мира природы, часы, минуты и секунды не существуют.

Я увяз в мелких проблемах и в итоге потерял время, которое мог бы потратить на более весомые дела. Но самое страшное в том, что я никогда даже не замечал, что теряю свое драгоценное время.

Так же, как цвета – красный, желтый и голубой. И температуры нет. Но, с другой стороны, если желтого и красного нет, означает ли это, что Капуста не считает одуванчики милыми, а розы – красивыми?

– Знаешь, Капуста, это было очень благородно со стороны мамы брать тебя с собой на те длинные прогулки.

– Как это?

– Для нее важно было проводить все это время с тобой. Мама по-настоящему привязалась к тебе.

– Мама, ты говоришь?

– Моя мать. Думаю, для тебя она в каком-то смысле тоже была мамой.

– А кто этот человек, которого ты называешь «матерью»?

Я лишился дара речи.

Должно быть, Капуста забыл о маме.

Но это невозможно. Или же он мог просто заставить себя забыть о ней.

Я вспомнил лицо мамы в тот день, когда она подобрала на улице Капусту. Она казалась немного печальной, но в то же время была так счастлива. Она часто смотрела телевизор с Капустой, свернувшимся у нее на коленях, гладя его, пока он не заснет. А потом и сама засыпала на диване, с Капустой под боком. Она выглядела умиротворенной. От этих воспоминаний повеяло грустью.

– Разве ты не помнишь маму?

– О ком ты говоришь?

У Капусты был такой вид, словно он удивлялся тому, что за чушь я несу. Он явно забыл ее. Как же это все горько. Полное неведение Капусты еще больше расстроило меня. Думаю, что где-то в глубине души я верил в те истории о животных, которые всегда помнят о своем хозяине, наподобие истории о Хатико, годами ждавшего у станции возвращения своего хозяина, даже не подозревая, что тот умер…

Но, может быть, просто мы, люди, хотели бы так думать. Забудет ли меня Капуста так же быстро? Настанет ли тот день, когда я исчезну из мира Капусты?

Многие моменты жизни, о которых я раньше и не задумывался, сейчас показались мне очень важными. Сколько еще прогулок я смогу совершить с Капустой? Учитывая то время, которое мне осталось, сколько еще раз я смогу послушать свою любимую музыку? Насладиться чашечкой кофе или вкусной едой? Сказать «доброе утро», чихнуть или засмеяться?

Никогда прежде я не думал о жизни подобным образом. Мне не приходила такая мысль во время моего общения с матерью. Если бы я тогда понимал, что однажды все это закончится, то больше бы ценил время, проведенное с ней.

Но, прежде чем я осознал это, мамы не стало. Она умерла раньше, чем эти мысли посетили меня.

Совершил ли я что-то значительное за свои тридцать лет? Проводил ли я время с теми людьми, с которыми действительно хотел общаться? Сказал ли я нужные слова людям, которые много значили в моей жизни?

Было время, когда я мог позвонить матери, но тогда все мои мысли были заняты просмотром входящих звонков в телефоне. Я был озадачен текущими вопросами, возникавшими в каждый конкретный момент, и откладывал все серьезные разговоры на потом.

Я увяз в мелких проблемах и в итоге потерял время, которое мог бы потратить на более весомые дела. Но самое страшное в том, что я никогда даже не замечал, что теряю свое драгоценное время. Если бы только я мог остановиться на мгновение и оглядеться, отвлечься от всей этой круговерти. И тогда бы стало понятно, что на самом деле является первостепенным и какие из всех моих звонков по-настоящему значимы.

Я посмотрел на Капусту.

Пока я размышлял над этим, он свернулся на скамейке клубочком и уснул. Подоткнув под себя белые лапки, он напоминал круглую диванную подушку.

Я погладил его и почувствовал, как бешено колотится его крошечное сердечко. Казалось невероятным, что такая мощная жизненная сила течет в этом маленьком мирно спящем существе.

Когда-то я слышал, что в течение жизни сердце млекопитающего совершает примерно два миллиарда ударов. Средняя продолжительность жизни, к примеру, слона составляет около пятидесяти лет. У лошадей – двадцать лет, у кошек – десять, а у мышей – всего около двух лет.

Но какой бы ни была средняя продолжительность жизни, все их сердца совершают примерно два миллиарда ударов. Средняя продолжительность жизни человека – семьдесят лет. Я задумался, отсчитало ли мое сердце два миллиарда ударов?

Вся моя жизнь до этого момента воспринималась мной, как неопределенное завтра. Но как только я обнаружил, что моя жизнь имеет реальный предел, возникло ощущение, словно будущее с невообразимой скоростью и вправду надвигается на меня. Теперь я шел навстречу неотвратимой судьбе. По крайней мере, так я чувствовал.

Какая же во всем этом ирония. В первый раз за всю жизнь я внимательно и беспристрастно заглянул в свое будущее, но лишь после того, как мне сообщили, что я скоро умру.

Правая часть головы начала болеть, и мне стало трудно дышать.

Я не хотел умирать. Я хотел жить.

Завтра я в очередной раз сделаю так, что бесследно пропадет какая-то вещь из этого мира.

Или, другими словами, какая-то вещь должна будет вычеркнута из моего будущего, чтобы я мог прожить дольше.

Капуста все еще спал.

Парк начал пустеть, дети разошлись, а солнце катилось к западу. Капуста наконец проснулся. Потянулся, стараясь не упасть со скамейки, и громко зевнул, неторопливо отходя ото сна. А потом лениво уставился на меня.

– Я говорю, может, пойдем?

Капуста едва отошел ото сна, но при этом говорил заметно покровительственным тоном, не обращаясь ни к кому конкретно. Он спрыгнул со скамейки и неспешно побрел своей вальяжной походкой.

Капуста направился в сторону улицы, ведущей к станции через торговый квартал. Он остановился напротив лапшичной и громко мяукнул. Хозяин магазина вышел, неся в руке горсть обрезков скумбрии, оставшихся после приготовления бульона, который они подавали с лапшой. Съев свою добычу, Капуста вылизал щеки и двинулся дальше, пробормотав себе под нос «отлично». Глядя на подобное поведение, было сложно сказать, кто здесь хозяин, а кто – домашний питомец.

Складывалось впечатление, что Капуста стал местной знаменитостью в этом торговом районе. Куда бы он ни заходил, люди приветствовали его. Выглядело так, словно я стал компаньоном кота с речью аристократа. Хотя, с другой стороны, популярность Капусты имела свои преимущества: я мог купить овощи и рыбу, и все, что угодно, со скидкой. Кто бы подумал, что есть кошачья скидка.

– С этого дня я буду ходить за покупками только с тобой! – сообщил я Капусте, неся в каждой руке столько пакетов, сколько мог удержать.

– Да, это очень хорошо. И теперь ты сможешь приготовить мне блюдо, которое я действительно люблю.

– Я всегда так и делаю. Как насчет того кошачьего корма, Neko-Manma, который я обычно даю тебе?

Капуста шел чуть впереди меня, но при этих словах резко остановился.

– В чем дело?

Он выглядел недовольным.

– Что касается этого Neko-Manma… я уже давно собирался тебе кое-что сказать.

– Что? ОК, давай, говори.

– Я только хотел спросить, что это за корм, который вы называете Neko-Manma?

– А?

– Да это просто крошево из объедков со стола и других сомнительных ингредиентов, которые вы, люди, смешиваете, и этому крошеву даете симпатичное название.

Казалось, сейчас он взорвется от возмущения и сердито «завоет». Он подошел к ближайшему телефонному столбу и начал точить когти, вдавливая их в дерево.

Я и не подозревал, как сильно он ненавидит то, чем я его кормлю. И я задумался обо всех тех традициях, которые мы, люди, искусственно создали. Но в этот момент из-за холма показался наш дом.

Вернувшись домой, мы вместе поели рыбу на гриле (натуральный продукт) и продолжили нашу размеренную беседу.

– Итак, Капуста…

– Что такое?

– Ты и вправду забыл все о маме?

– Ничего не помню.

– Это очень печально.

– Почему?

Я не знал, как объяснить Капусте, почему это печально.

При этом я не мог винить Капусту в забывчивости. Но в то же время я хотел напомнить ему о времени, которое он провел с мамой… Все это происходило в действительности. Невозможно отрицать, что это было.

Я встал, подошел к шкафу и достал из него старую, покрытую пылью картонную коробку. Внутри нее лежал фотоальбом темно-красного цвета. Я захотел показать этот альбом Капусте.

Я переворачивал страницы и комментировал Капусте каждую фотографию.

Вот фото со старым креслом-качалкой, на котором мама любила сидеть, раскачиваясь туда-сюда, с Капустой на коленях. Это ты, Капуста. Вот где ты всегда сидел. А это моток ниток, который так нравился тебе. Ты мог играть с ним часами напролет. А вот старое потертое жестяное ведро, в котором ты любил спать, свернувшись. Помнишь, как ты выглядывал оттуда на маму? А вот старое зеленое полотенце. Это было мамино любимое полотенце, но потом оно досталось тебе. Было еще маленькое детское пианино, купленное мамой для тебя на Рождество. Какое фото! Здесь ты играешь на детском пианино. Ты был немного неуклюж с ним, но какое же это было исполнение! А потом, вот еще, рождественская елка. Мама каждый год украшала ее, и тебя это забавляло. Ты срывал все игрушки, как только мама вешала их. Так что ей всегда приходилось непросто.

Кошки – это действительно нечто. Они могут игнорировать тебя большую часть времени, но, похоже, всегда чуют, когда ты действительно нуждаешься в утешении.

О, а вот еще. Это ты выпрыгнул из-под рождественской елки. Какой кавардак! Ты и вправду был еще тем сорванцом, Капуста. Но мама на этих фото выглядит счастливой.

Мы закончили просматривать один альбом и перешли к следующему. Наш разговор с Капустой продолжался. Я рассказал ему о Латуке и о том дождливом дне, когда он попал к нам в дом и стал жить с нами. О том, как мама потеряла всякий интерес к жизни после смерти Латука. Она перестала выходить из дома и сидела без дела. А потом я напомнил Капусте о том дне, когда она нашла его, и обо всех последующих счастливых днях. Я также поведал ему о болезни мамы. Капуста сидел тихо и внимательно вслушивался в каждое мое слово.

Время от времени я теребил его, помнил ли он что-нибудь из этого, но он, кажется, забыл все. А потом неожиданно его глаза загорелись при виде одной фотографии.

Раннее утро в красивом месте на побережье. На снимке я, одетый в юкату, летнее кимоно. Рядом папа с мамой. Мы толкаем инвалидное кресло, в котором сидит мама, а у нее на коленях расположился Капуста с недовольным выражением морды. Мы с папой смеемся, хотя и выглядим слегка смущенно. Смеющиеся лица были для меня непривычными и задержали мой взгляд.

– Кто это? – спросил Капуста с интересом.

Здесь папа впервые появляется на фото.

– Это мой отец, – ответил я отрывисто. Я не хотел говорить о нем.

– А где было сделано это фото?

– Похоже, это снято на горячих источниках, куда мы ездили вместе.

На снимке стояла дата. Это было всего за неделю до маминого ухода.

– Маму госпитализировали, и она не могла уже передвигаться самостоятельно. А потом неожиданно она сказала, что хочет поехать на горячие источники.

– А почему?

– Ей, вероятно, хотелось, чтобы у нас остались приятные воспоминания. Она редко куда-то выезжала.

Капуста напряженно вглядывался в снимок.

– Ты что-то вспоминаешь?

– …Думаю, что да. Мне кажется, я начинаю что-то чувствовать.

Создалось впечатление, что у Капусты всплыл какой-то фрагмент воспоминаний. Я захотел проверить, смогу ли я извлечь из него чуть больше, а потому продолжил показывать ему фотографии и давать пояснения к ним.

Фото четырехлетней давности…

Мамино состояние стало безнадежным. Ее рвало каждый день, боли не отпускали. Она не могла спать.

Но однажды утром, проснувшись, она позвала меня к себе в комнату. Мама сказала, что хочет поехать на горячий источник, туда, где она могла бы увидеть океан.

Эта просьба удивила меня, и я выспрашивал снова и снова, уверена ли она в том, что хочет отправиться в поездку. Я не понимал, действительно ли она намерена предпринять это. Но мама настаивала на своем. До того момента у нее никогда не возникало каких-то особых просьб, поэтому я был в крайнем изумлении.

Я сумел убедить врача отпустить ее всего на один-два дня, а потом она раскрыла свой план.

– Я хочу, чтобы мы поехали всей семьей. Ты, твой отец и Капуста.

Вот что было главным для нее. Чтобы вся семья была вместе.

Несмотря на мамино состояние, я не обмолвился с отцом ни единым словом за все то время, что она болела. Мы даже ни разу не взглянули друг другу в глаза. За долгие годы наши отношения или их отсутствие закрепились в таком виде навсегда. Как только мы с ним определились, что прекращаем всякое общение, это стало чем-то привычным, что продолжалось столь долгое время. Так что можете себе представить, как я противился идее отправиться на горячий источник вместе с ним или даже обсудить с ним нашу поездку. Но я знал, что эта поездка станет последней для моей матери, и поэтому собрался с силами и решил проверить, смогу ли я убедить моего отца поехать.

«Какая глупая идея», – ответил отец, и это было его обычной реакцией практически на все. Но, несмотря на ту неприязнь, которую я испытывал к нему, и моральное опустошение, возникшее, когда я пытался контактировать с ним, я был настойчив и убедил его не отказывать маме в ее просьбе.

Эта поездка стала последней для моей матери. А еще это был первый раз, когда я отправился с ней вместе куда-то достаточно далеко. Так что я сделал все возможное, чтобы поездка получилась особенно приятной. Чтобы добраться до горячего источника на побережье, потребовалось три часа езды на поезде. Местный пляж, омываемый ласковыми лучами солнца, тянулся так далеко, насколько хватало глаз. Я забронировал приличный отель с красивым видом на побережье. Мама увидела этот пейзаж на фотографии в журнале – это было то место, которое она мечтала увидеть своими глазами.

Отель был идеальным – традиционный старый фермерский дом, построенный более ста лет назад и переделанный под отель. Там было только два номера, со второго этажа открывался завораживающий вид на океан. За пределами зоны купания располагалась живописная сельская местность, а прибрежная полоса уходила в бесконечность. Можно было сидеть и любоваться закатом. Я был уверен, что мама будет счастлива, а потому приложил все силы, чтобы забронировать именно этот отель.

И в назначенный день вся семья отправилась в поездку, а врачи и медсестры вышли проводить нас, махая нам на прощание у дверей больницы. Впервые за долгое время вся семья – мы трое плюс кот – уезжали куда-то вместе.

В переполненном вагоне поезда мы сидели друг напротив друга, но с отцом я почти не разговаривал. Мама устроилась рядом, смотрела на нас и только улыбалась. Мы пережили три часа, проведенные вместе в одном закрытом пространстве, и когда напряжение между нами уже почти достигло своего предела, поезд остановился, и кондуктор громко объявил станцию, рядом с которой находился горячий источник.

Я катил мамино кресло, и мы, полные надежд, отправились в наш отель.

Но, когда добрались, случилось непредвиденное: моя бронь не прошла, и кто-то другой выкупил этот номер.

Я не мог в это поверить. Я повторял владелице отеля снова и снова, что забронировал номер по телефону. Я объяснил ей, как важно это для моей матери – что это будет ее последней поездкой. Но она не желала слушать мои мольбы. Вежливо принесла извинения, но не изменила своего решения. Я был в растерянности и чувствовал себя подавленным, потому что не смог порадовать маму.

«Не переживай из-за этого», – улыбнулась она. Но как можно оставаться спокойным и не нервничать? Не зная, что делать, я стоял в оцепенении.

Из этого состояния меня вывел отец, потрепав по плечу своей большой тяжелой рукой.

«Ну, нельзя же позволить твоей матери в ее состоянии жить в палатке. Пойду поищу что-нибудь».

Сказав это, папа выскочил из отеля. За всю свою жизнь я никогда не видел, чтобы он бегал так быстро. И я бросился вслед за ним.

Папа метался по ближайшим отелям, выясняя, нет ли у них свободных номеров. По моим детским впечатлениям, отец большую часть времени проводил в своей мастерской. Он сидел тихо и подолгу, ремонтируя часы. А сейчас я поверить не мог в то, что он умеет передвигаться с такой скоростью. Даже когда он приходил посмотреть, как я занимаюсь спортом в школе, он всегда «восседал» неподвижно, как скала. И вот впервые в жизни я вдруг увидел, что он бегает.

«Когда-то твой отец был очень резвым». Я вспомнил эту мамину фразу, когда пытался угнаться за отцом, который, несмотря на свою плотную мускулистую фигуру, носился по всему курортному комплексу с удивительной легкостью.

Стоял высокий сезон, и все отели были заполнены. Мы обежали все вокруг, но нам везде отказывали. В какие-то гостиницы мы заходили по одному, в другие же заглядывали вместе, уговаривая владельцев отелей поселить нас.

Мы не могли устроить маму в первый попавшийся отель, желая найти для нее достойный вариант. Нам хотелось сделать для нее эту поездку особенной. Это был первый раз – и, возможно, единственный – с того момента, как я повзрослел, когда желания отца и мои совпали.

После того как мы прочесали все отели, стоявшие вдоль пляжа, бегая туда-сюда, мы наконец нашли свободный номер. Уже стемнело, и со стороны гостиница выглядела чуть обветшалой. Казалось, она слегка пришла в упадок. Наши первые впечатления подтвердились, когда мы вошли внутрь и половицы заскрипели у нас под ногами.

«Это весьма милый отель», – отметила мама, просияв, когда мы привезли ее туда. Но я чувствовал себя ужасно, поселив ее в таком месте. Однако, как отметил папа, тут ничего не поделаешь: не могли же мы разместить маму в палатке, в ее-то состоянии. А потому, не имея иной альтернативы, мы остались там.

Пусть интерьер отеля был довольно скромным, но хозяин гостиницы демонстрировал доброжелательность и радушие. Еда не поражала воображения, но повар явно готовил с душой, и она была вкусной. Мама то и дело восклицала, как же здесь хорошо и какая здесь вкусная еда. Видя ее улыбку, я немного успокоился.

В ту ночь мы все спали в одной большой комнате с татами, разместив свои матрацы в ряд. Впервые за десять лет мы были вместе, рядом.

Глядя на старый деревянный потолок, я вспомнил о доме, в котором мы жили, когда я ходил в начальную школу. Там было мало комнат, и вся семья спала на втором этаже в единственной спальне, положив матрацы впритык друг к другу.

Теперь, двадцать лет спустя, мы сделали то же самое. Это казалось странным. В последний раз мы снова проведем время вместе, как раньше. Эти мысли не давали мне уснуть. Интересно, чувствовали ли то же самое мама с папой. Было тихо. В маленькой темной комнате слышалось только сопение Капусты, смешивающееся, но все же различимое среди ритмичного шума океанских волн.

Наконец за окном забрезжил рассвет. Было, наверное, четыре или пять утра. Я поднялся с постели и примостился на подоконнике. Отодвинув занавеску, выглянул в окно. К моему удивлению, старый отель стоял почти у воды, и взору открывалась практически одна морская гладь. К тому времени, когда мы нашли отель, уже стемнело, и я не разглядел, насколько близко мы от моря.

Какое-то время я сидел и глядел на океан. Окутанный бледным утренним светом, он, казалось, возник из сна.

Чуть позже я заметил, что родители тоже не спят. У них у обоих были круги под глазами. Думаю, им даже не удалось заснуть.

Мать, все еще одетая в ночную юкату, выглянула из окна полюбоваться панорамным видом моря и предложила всем вместе пройтись по пляжу.

«Давайте сфотографируемся. Я обожаю гулять по пляжу утром».

Она привела себя в порядок, уселась в кресло, положила себе на колени спящего Капусту, и мы направились на пляж. Еще не совсем рассвело, веяло прохладой. Мама хотела приблизиться к воде, но было трудно толкать кресло по влажному песку. Вскоре я уже не мог сдвинуть его с места. Когда солнце стало всходить, его лучи, падая на поверхность океана, создавали искрящийся эффект. Мы трое замерли, завороженные красотой этого зрелища.

«Скорее! Сделай снимок!»

Мамины крики вернули меня к реальности, и я достал фотоаппарат. Мы с папой по очереди сделали фотографии. А потом хозяин отеля вышел и предложил сфотографировать нас всех вместе. Мама сидела на фоне океана в своем кресле, а мы встали по обе стороны от нее.

Мы с папой присели, чтобы наши головы находились на одном уровне, а Капуста, который наконец проснулся, скорчил гримасу и громко зевнул, сидя у мамы на коленях.

«ОК, ч-и-и-из!» Хозяин отеля щелкнул затвором.

«Спасибо!» – крикнули мы хором.

А потом он предложил: «Еще раз!» И мы снова выстроились, на этот раз стоя.

«ОК, улыбнитесь… Чизкейк!»

Искренние попытки владельца отеля заставить нас засмеяться и его дружелюбие – иногда чрезмерное – все это развеселило нас, и именно в тот момент затвор щелкнул.

– Ты что-нибудь помнишь?

Я не оставлял попыток расшевелить Капусту, закончив свой рассказ.

– Извини, старина. Я пытался, но не могу ничего вспомнить.

– Очень плохо, Капуста.

– Мне правда жаль. Но ничего с этим не поделаешь. Сколько я ни старался, не получается. За исключением, пожалуй, одной вещи…

– Одной вещи?

– Я был счастлив. Это все, что я помню.

– Ты был счастлив?

– Да. Вот, что я чувствую, когда смотрю на эти фотографии: я был счастлив.

Мне показалось странным, что Капуста не мог восстановить в своей памяти никаких деталей поездки – ни отель, ни даже саму маму – но при этом он помнил, что был счастлив. Но что-то в словах Капусты заставило меня погрузиться в раздумье, и я понял… Маме нужна была эта поездка вовсе не для себя. Она хотела, чтобы мы с папой помирились.

Интересно, почему я никогда не думал об этом раньше. С момента моего рождения мама все время отдавала нам с папой. Я даже не мог представить себе, что, когда у нее появлялась свободная минутка, она все равно думала только о нас. Это было совсем не обязательно, но она всю свою жизнь посвятила нам, до самого конца.

А я даже не догадывался об этом – мне понадобилось столько времени, чтобы все это понять. Я вновь смотрю на фотографии и замечаю смущение на лице отца, когда он пытается выдавить улыбку. И я почти с таким же лицом вымучиваю какое-то жалкое подобие улыбки. А мама сидит между нами такая довольная, словно счастливее ее никого нет.

Я смотрел на маму, и мое сердце сжималось от боли: я думал о ней и обо всем, что она сделала для меня.

И у меня полились слезы, прямо на виду у Капусты. В горле комок. Но я молча продолжал разглядывать фотографию.

Капуста с встревоженным видом подошел поближе. Запрыгнул мне на колени и свернулся клубочком. Меня обволокло теплом его тела, и я почувствовал умиротворенность в сердце.

Кошки – это действительно нечто. Они могут игнорировать тебя большую часть времени, но, похоже, всегда чуют, когда ты действительно нуждаешься в утешении.

И так как у кошек нет ощущения времени, то они, должно быть, также не знакомы с таким состоянием, как одиночество. Просто есть время, которое ты проводишь один, и время, когда ты находишься с кем-то рядом. Я полагаю, одиночество – другое дело, его чувствуют только люди. Но, глядя на мамино улыбающееся лицо на тех старых фотографиях, думаю, что, может быть, лишь благодаря чувству одиночества мы испытываем и другие чувства.

Гладя теплое пушистое тело Капусты, я решил задать ему несколько вопросов.

– Скажи, Капуста, а ты знаешь, что такое любовь?

– А что это, сэр?

– Ну, я догадывался, что кот вряд ли это поймет. Это то чувство, которое испытывают люди. Когда тебе кто-то по-настоящему нравится и действительно значим для тебя. И ты хочешь быть с этим человеком всегда.

– Это хорошая вещь?

– Да. Хотя подозреваю, что иногда может причинять и боль, и ты начинаешь воспринимать другого человека, как бремя. Но в целом это хорошая штука.

Да, именно так. Мы чувствуем любовь. Именно это выражение было на лице мамы на этой фотографии. Чем еще это можно назвать, как не любовью? И эта любовь, эта «штука» свойственна лишь людям, пусть даже в какой-то момент она мешает тебе. Это то, что держит нас, человеческих существ, на плаву. В каком-то смысле она напоминает время. Это нечто, что существует только для людей – как время, цвет, температура, одиночество и… любовь. То есть то, что испытывают исключительно люди, то, что в некотором смысле правит нами или контролирует нас, но также позволяет нам жить полной жизнью. И именно это делает нас теми, кто мы есть – людьми.

Только мне в голову пришли эти мысли, как вдруг я различил некий звук, похожий на тиканье часов. Но когда я взглянул на прикроватный столик, как в прошлый раз, я не увидел там будильника.

И все же, хоть я не мог видеть его глазами, я отчетливо ощутил, как что-то подстегивает меня. У меня возникло чувство, что тот бесконечный тикающий звук в моей голове на самом деле может быть звуком сердец всех людей в мире, стучащих в унисон.

В последний раз мы снова проведем время вместе, как раньше. Эти мысли не давали мне уснуть.

Разные образы в быстрой последовательности сменяют друг друга. Мысленно я представляю себе секундную стрелку секундомера, движущуюся по кругу.

Затем спортсменов, бегущих стометровку.

Секундная стрелка все бежит и бежит по кругу. Кто-то нажимает на кнопку.

Но это кнопка будильника.

Дети, нажавшие на кнопку, вновь забираются в постель.

В своих снах они видят стрелки больших часов, висящих на стене, которые все бегут и бегут по кругу.

Потом появляется башня с часами, озаренная лучами утреннего солнца.

Молодые люди ждут своих возлюбленных под башней с часами.

Я быстро иду мимо них в сторону трамвайной остановки, бросая взгляд на свои наручные часы.

Трамвай, как всегда, немного опаздывает.

Я выхожу напротив маленькой часовой мастерской.

Бесчисленное количество часов разложено в стиснутом пространстве мастерской.

Я слышу, как они тикают. Их звук наполняет маленькое пространство. Это звук разделенного на множество частей времени.

Какое-то время я стою неподвижно, прислушиваясь к звуку.

Звук, который я слышал постоянно с самого детства.

Звук, который правит моей жизнью, но также дает мне свободу.

Постепенно биение моего сердца успокаивается.

И уже вскоре звук мало-помалу растворяется вдали и наконец исчезает.

– Ну что, Капуста, думаю, время идти на боковую.

Я убрал фотоальбом и позвал Капусту.

Капуста мяукнул.

– Капуста, что случилось? Теперь ты снова ведешь себя как кот.

Но никаких саркастических комментариев в теперь уже знакомой мне выспренней манере не последовало.

Капуста просто мяукал.

Тут я заподозрил что-то недоброе.

– Как, сэр, Вы разочарованы?

Сзади неожиданно раздался голос. Я обернулся в удивлении и увидел стоящего напротив меня Алоху. На этот раз он надел черную гавайскую рубаху с довольно странным принтом – океан ночью. Он стоял с широкой ухмылкой на лице.

– Позвольте на этом закончить, сэр?

– Это не смешно!

– Хорошо, хорошо, извини! Похоже, магические чары действовали меньше, чем я ожидал. Поэтому он снова стал обычным котом. Вы расстроены… сэр?

– Эй, давай-ка отдохнем!

– ОК, понимаю. Но, видишь ли, момент был просто идеальным.

Алоха произнес это с улыбкой. С этой своей дьявольской улыбкой. Я вдруг смекнул, что видел ее где-то раньше. Это был взгляд человека с дурными намерениями – то, на что способны только люди.

– Итак, я решил, что еще исчезнет из этого мира.

С лица Алохи не сходила все та же широкая нелепая ухмылка.

У меня появилось предчувствие, что скоро произойдет что-то неизбежное, и вдруг я стал задыхаться.

Воображение. Вот еще то, что присуще только людям.

Страшные мысли пронеслись у меня в голове.

– Пожалуйста, перестань! – невольно вскрикнул я. О, это был не я, а, скорее, дьявол, очень похожий на меня.

– Тебе хочется кричать, не так ли?

Алоха засмеялся.

– Пожалуйста… перестань, – умолял я его, упав на колени.

И тогда дьявол раскрыл свой план.

– На этот раз сделаем так, чтобы исчезли все кошки.

Но все равно Латук снова и снова пробовал подняться без посторонней помощи.

Мне пришлось давать ему воду через пипетку, поскольку он не мог пить самостоятельно. Слегка восстановив силы, кот немедленно принимался вставать, но все равно его чуть пошатывало, и вскоре он уже опять ложился. Он всегда изо всех сил пытался подняться сам, несмотря на слабость. Однажды ему удалось встать на ноги и шаткой походкой дойти до мамы, а потом он рухнул прямо у ее ног.

«Латук!» – закричал я и бросился поднимать его. Тело его было теплым, но он стал таким худым, что почти ничего не весил. Его маленькое тельце, практически лишенное сил, едва заметно дрожало. Латук находился между жизнью и смертью. Было видно, что кот напуган: он не понимал, что с ним происходит. Он не знал, что умирает. Какое-то время спустя я устал держать Латука и положил его маме на колени.

Теперь, когда ему стало удобно, кот заурчал. Он издал максимально громкое «мяу», на которое был способен, словно объявляя нам о том, что это его место. Мама была счастлива взять его на руки и ласково гладила кота. Постепенно его глаза закрылись, и тело перестало дрожать. Казалось, он ожил. На какое-то мгновение Латук поднял голову и посмотрел на нас широко раскрытыми глазами. Затем сделал глубокий вдох и снова положил голову маме на колени, и теперь уже застыл в неподвижной позе, больше не двигался.

«Латук!» – я выкрикнул его имя, пытаясь убедить себя в том, что он просто спит. Возможно, я смогу разбудить мертвого, если просто повторю его имя достаточное количество раз в правильном ритме или с правильной интонацией.

«Успокойся, – сказала мама. – помолчи. Он отправился туда, где нет больше боли».

И, сказав это, мама продолжила ласково гладить его.

«Теперь все хорошо, все хорошо… нет больше боли».

Мама раскачивалась взад-вперед, держа неподвижное кошачье тело, и у нее текли слезы.

Наконец до меня дошло. Латук мертв. Он действительно умер. Я должен был смириться с этим. Он был мертв, как жуки-носороги или речные раки, которых я собирал, когда был маленьким. Через какое-то время они просто переставали двигаться – вот и все. В оцепенении я погладил его тело. Оно все еще было мягким и теплым, и совершенно неподвижным.

Я посмотрел на красный ошейник, который носил Латук. Он постоянно пытался его снять и в результате изорвал и ободрал его. Всего несколько мгновений назад казалось, словно и он был чем-то живым, как сам Латук. Но теперь неожиданно он стал просто холодным, безжизненным предметом.

Прикосновение к его ошейнику дало мне осязаемое чувство смерти, и я съежился, словно пытался прогнать эту страшную реальность.

Проснувшись, я обнаружил, что мои глаза мокрые от слез. Было еще темно. Где-то около трех утра. Я посмотрел на место рядом с собой, где обычно спал Капуста, но его там не было. Меня охватила паника. Я вскочил и принялся внимательно осматривать комнату. Потом я увидел Капусту, который спал, свернувшись в изножье кровати. Я, как обычно, плохо провел ночь. Но вздохнул с облегчением, обнаружив, что Капуста рядом. Воспоминания о прошлой ночи, когда Алоха предложил устранить всех кошек, все еще были свежи в моей памяти.

Так как это будет? Моя жизнь или все кошки на земле? В тот момент я не мог себе представить, как буду жить без Капусты. Прошло четыре года со дня, как мамы не стало. Капуста всегда был рядом с ней. Как я мог стереть его с лица земли? Что же мне тогда делать?

Если бы все кошки исчезли, как бы изменился мир? Что бы мы приобрели и что бы потеряли в мире без кошек?

Я вспомнил, как мне сказала мама когда-то давно: «Кошки и люди были партнерами на протяжении более десяти тысяч лет. Прожив с кошкой в течение долгого времени, можно подумать, что мы – их хозяева, но все совсем не так. Они просто удостаивают нас своим вниманием, составляя нам приятную компанию».

Капуста свернулся клубочком и спал. Я улегся рядом и смотрел на него. Какое умиротворенное выражение мордочки. Никогда в самых смелых своих мечтах он и вообразить не мог мир, в котором его бы не было. Я бы не удивился, если бы он проснулся сейчас, заговорив, как джентльмен, и потребовав накормить его. Но глядя на его сонную мордочку, я также легко мог представить себе, как он отвечает мне, словно преданный друг: «Я с радостью исчезну ради вас, сэр».

Говорят, что только у людей есть такое понятие, как смерть. Кошки не чувствуют ее приближения. Она не вызывает у них страха или беспокойства, как у людей. И люди заводят себе кошек в качестве домашних питомцев, несмотря на свою вечную боязнь смерти и понимая, что кошки умрут гораздо раньше нас, породив в нас несказанную горечь потери.

Но опять же, люди никогда не оплакивают свою собственную смерть. Смерть для нас – это всегда то, что случается с другими. Но если разобраться, то смерть кошки не так уж сильно отличается от смерти человека.

Когда я задумался об этом в подобном ключе, то наконец понял, почему люди держат кошек в качестве домашних питомцев. Мы не видим себя со стороны, нам неизвестно наше собственное будущее, какой будет наша собственная смерть. Но мы можем выявить свои человеческие качества, спроецировав их на отношение к кошкам. Для этого нам нужны кошки. Просто необходимы.

Как говорила моя мама, кошки совсем не нуждаются в нас – это мы, люди, нуждаемся в кошках.

Пока все эти мысли крутились и крутились у меня в голове, резкая боль появилась в ее правой части.

Обессиленный, я скорчился на кровати, дрожа как Латук, когда он умирал. Я чувствовал себя таким маленьким и беспомощным в своем собственном теле, над которым теперь довлела смерть. Казалось, что-то тяжелое давит мне на грудь.

Боль в голове лишь усиливалась. Я пошел на кухню и взял две таблетки обезболивающего, запил их водой, а потом вернулся в постель. И в одно мгновение провалился в глубокий сон.

– Итак, что ты собираешься делать?

Я вспомнил, как прошлой ночью Алоха задал мне этот вопрос.

– Либо твоя жизнь, либо кошки.

И он засмеялся.

– Это не должно стать таким уж трудным выбором, верно? В конце концов, если бы тебя не стало, кто бы позаботился о твоем коте? Ты не много теряешь.

– Можешь дать мне немного времени?

– А о чем тут думать? Ответ очевиден.

– Подожди секундочку!

– ОК, понимаю. Тогда дай мне знать о своем решении завтра… пока не отошел в мир иной.

Сказав это, Алоха выскользнул из комнаты.

Когда я проснулся, за окном ярко светило солнце. Было утро. Я, не торопясь, поднялся с постели, осматривая комнату в поисках Капусты. Но его не было видно.

Где он мог быть? Может, я решил опередить время и сделал так, что все кошки исчезли, пока дремал?

Я обыскал комнату. Сначала проверил старое оранжевое одеяло, на котором он всегда спал, потом заглянул наверх книжной полки, под кровать, в туалет, в душ, но его нигде не было. Капуста любил забираться в укромные уголки. Часто он прятался в стиральной машине, но и там я его не нашел. Наконец я проверил подоконник, где он любил проводить время, покачивая хвостом и время от времени подергивая им. Я вспомнил изгиб его спины, когда он сворачивался, засыпая, и как звук его урчания смешивался с его дыханием. И тепло его тела на своих коленях.

А потом мне показалось, что я услышал слабое мяуканье, раздающееся откуда-то снаружи.

«Капуста?..»

Я в панике выскочил на улицу, нацепив второпях сандалии. Возможно, он спрятался под белым минивэном, который всегда был припаркован на стоянке, через дорогу. Но и там его не оказалось.

Я побежал по тому маршруту, по которому мы с ним гуляли накануне. Быть может, он в парке!.. Я поднялся на холм, где мы были вчера. Может, он уснул в парке на той лавке с облупившимися полосками голубой краски? Никаких признаков присутствия Капусты. Я не встретил его и у лапшичной, где он выпрашивал обрезки скумбрии. Тогда я повернул в сторону магазинов, но не нашел его и там.

«Капуста!»

Я носился вокруг наугад, пока не почувствовал сильную жажду. В горле и легких ощущался такой жар, словно они вот-вот воспламенятся. Мышцы на ногах болели так сильно, что я подумал, что растянул их. Я был как в бреду, голова слегка кружилась. Это напомнило мне один день из прошлого, когда я испытал похожее состояние физического истощения и эмоциональной боли. Но я старался отогнать от себя мрачные впечатления, навеянные этим воспоминанием.

Это было четыре года назад. Я никогда не забуду тот день, как бежал со всех ног в больницу. У мамы случился очередной приступ. Она уже провела там довольно долгое время и спала часами, просыпаясь только от приступов боли. Врачи мне всегда сообщали об этом, и тогда я мчался, чтобы быть рядом с ней.

В тот день она сидела в кровати, мучаясь от боли. Ее трясло, и она то и дело повторяла, что ей холодно. Я был напуган, никогда не видел маму в таком состоянии. Я всегда помнил ее веселой, оживленной и сердечной. Она всегда была на моей стороне. Рядом с ней я чувствовал себя абсолютно защищенным. А теперь она собиралась покинуть меня. Я был так встревожен и расстроен, что боялся потерять сознание. Она повторяла что-то вполголоса, что почти невозможно было разобрать. «Прости… прости, мне так жаль, что я оставляю тебя одного». Комок подступил к горлу, и слезы покатились по моим щекам. Меня сотрясали беззвучные рыдания.

Она промучилась так в течение часа, а потом ей ввели внутривенно обезболивающее, погрузившее ее в глубокий сон. Теперь она мирно спала. Так мирно, что было сложно поверить, что совсем недавно ее мучили такие сильные боли.

Я расслабился и полностью вымотанный сел на стул рядом с кроватью. Вскоре я тоже уснул.

Я понятия не имел, сколько времени прошло, но, когда проснулся, мама сидела в кровати, читая книгу под маленькой портативной лампой. Неожиданно она снова вернулась в свое нормальное состояние.

«Ты хорошо себя чувствуешь, мама?»

«О, ты проснулся. Да, сейчас все в порядке».

«Отлично».

«…Я думаю, что со мной будет».

Мама разглядывала свое запястье. Она очень сильно похудела.

«Я стала совсем как Латук».

«Мама, не надо так говорить!»

«Ты прав, извини».

Окно больничной палаты выходило на запад, и закатное солнце пылало ярко-розовым цветом, еще ярче и красивее, чем обычно. На маминой прикроватной тумбочке стояла фотография. Это была одна из тех фотографий, которые мы сделали во время нашей поездки к горячему источнику. Мама, папа и я – мы все смотрим на камеру, улыбаясь, повернувшись к океану спиной.

«Поездка на горячий источник была чудесной».

«Да, действительно».

«Я тогда разволновалась, а что, если мы не найдем нужный нам отель».

«Да, я и вправду тогда запаниковал».

«А когда вспоминаешь об этом сейчас, то все кажется таким забавным».

«Да, так и есть».

«Сашими там были вкусные».

«Мы должны съездить туда еще раз».

«Да, должны. Но не думаю, что это возможно».

Мама говорила об этом так буднично, несколько раз упомянув, что она не верит, что это произойдет. Я не мог заставить себя как-то отреагировать на ее слова.

«Похоже, папа еще не приходил, верно?»

Я больше не мог обходить стороной этот деликатный вопрос.

«Нет, похоже, нет…»

«Я просила его навестить меня, но он ответил, что придет после того, как закончит ремонтировать часы, которыми сейчас занимается».

«О, вот как…»

У мамы были любимые наручные часы, которые она носила постоянно. Именно эти часы чинил отец. И это были единственные наручные часы, приобретенные ею за все время… что довольно странно, учитывая тот факт, что она вышла замуж за человека, зарабатывающего ремонтом часов.

Это был наш последний разговор. Вскоре ей стало хуже, и через час она умерла.

«А что такого особенного в этих часах?»

«Это первый подарок, который сделал мне твой отец».

«О, вот как».

«Он собрал их собственноручно из антикварных деталей из своей коллекции».

«Так он действительно сделал что-то хорошее однажды?»

«Да. Ты знаешь, он правда очень милый. Просто ему сложно выразить это».

Когда мама заговорила об отце, она вдруг стала вести себя как молоденькая девушка, рассмеявшись девчоночьим смехом.

«На прошлой неделе, когда твой отец приходил ко мне, я сказала ему, что мои часы остановились. И тогда он забрал их, молча. Думаю, он хотел починить их».

«Но, боже мой, почему именно сейчас?»

«Не переживай из-за этого. Я счастлива, что ты здесь. Но все люди разные. И есть разные способы показать кому-то свою любовь».

«Не знаю…»

«Именно так все и происходит».

Это был наш последний разговор. Вскоре ей стало хуже, и через час она умерла.

Я звонил в мастерскую не переставая, но отец не снимал трубку. Наконец он пришел, спустя полчаса после ее смерти. В руках он держал мамины наручные часы. Он не смог завести их. Мамино бездыханное тело лежало там, и тогда я проклял его.

Почему теперь? Почему в такое время? Я просто не мог его понять, как бы мама ни пыталась мне это объяснить.

Они забрали маму в морг. Больничная палата опустела. На кровати, где лежала мама, осталась только чистая белая простыня… Это уже было выше моих сил. На прикроватной тумбочке лежали ее наручные часы. Она всегда носила их, не снимая. Они словно срослись с ней. А теперь из них вышла вся жизнь. Наручные часы стали бесполезным предметом, мусором. Я вдруг вспомнил красный ошейник Латука, и эта мысль только усилила мою боль. Я взял часы и прижал их к сердцу, а потом заплакал, стоя там в одиночестве.

С того дня мы с отцом больше никогда не разговаривали.

Даже сейчас я не могу сказать, как так произошло, что у нас с отцом все разладилось. Мы были счастливой семьей. Мы были близки. Вместе выходили куда-то поесть или ездили отдыхать. Но со временем, по непонятной для меня причине, те основы, на которых строились взаимоотношения с отцом, просто прогнили.

Но все равно мы – семья. Порой ты воспринимаешь как нечто само собой разумеющееся то, что твои родные всегда будут рядом и что вы как-то худо-бедно справитесь со всеми проблемами.

Я всегда верил в это. Никогда не подвергал сомнению этот очевидный факт. Но по иронии, в силу того что мы оба верили в эту негласную истину, мы с отцом так никогда и не осмелились поговорить друг с другом, чтобы спросить, как ты себя чувствуешь или о чем ты думаешь. Мы оба продолжали верить, что чувства каждого из нас по отдельности наверняка отражали истинное положение дел.

Но все работает совсем иначе. Вместо того чтобы думать о семье как о чем-то постоянном, к чему ты принадлежишь, не следует забывать, что она живой организм, на который ты можешь повлиять своими конкретными поступками. Семья – это глагол – ты «делаешь семью». Мой отец и я были двумя независимыми индивидуумами, которые волею судьбы оказались связанными кровно. И так как мы долгое время держали с ним дистанцию, не пытаясь наладить отношения, то в конце концов последняя ниточка, связывавшая нас, оборвалась.

Даже когда мама заболела, мы с отцом так и не заговорили друг с другом. Мы оба ставили свои потребности и интересы выше семейных. Мы не думали о маме и о том, в чем она нуждается. Даже когда мама стала чувствовать себя все хуже и хуже, она продолжала делать всю работу по дому. И хотя я догадывался, что уже пора показать ее врачу, я так и не отвел ее в больницу. Я только обвинял отца за то, что он, как прежде, ожидает от нее выполнения домашних обязанностей, даже в таком состоянии. И я догадываюсь, что он, в свою очередь, обвинял меня в том, что я не могу сводить ее к доктору.

Когда конец был уже близок, меня заботило только одно – быть рядом с мамой. А единственное, что, похоже, беспокоило отца, – это починить ее часы. Даже мамина смерть не смогла объединить нас.

Я мчался, не понимая куда, но все равно не мог нигде найти Капусту. Может быть, и вправду все кошки на земле пропали? Неужели я заставил Капусту исчезнуть? Неужели я никогда не увижу его снова? Никогда больше не смогу погладить его мягкую шерсть, ощутить тепло его тела, коснуться его виляющего хвоста или его мясистых лапок, или почувствовать глухой стук его маленького сердца?

Уже не было ни мамы, ни Латука, и, возможно, Капуста тоже исчез. Я не хотел оставаться в одиночестве. Я был убит горем, разгневан, встревожен и переполнен болью. Глаза мои наполнились слезами. Я продолжал бежать, тяжело дыша и высунув язык. Я еле переставлял ноги, но плелся до тех пор, пока у меня снова не заболела голова, и я рухнул на холодный каменный тротуар. Но все равно пытался неуклюже ползти.

А потом я различил булыжники мостовой. Посмотрел вверх и понял, что добрался до площади, где пару дней назад встретил свою бывшую девушку. Я одолел расстояние, которое трамвай проходит за тридцать минут. Но мне на это потребовалось значительно больше времени. Холод мостовой вернул меня к жестокой реальности.

Я ликвидировал всех кошек. И вместе с ними Капусту.

Но вдруг я услышал мяуканье. Мне показалось, что оно доносится откуда-то издалека. Я машинально встал. И снова послышался знакомый голос. Я побежал на звук. Может, мне все это снилось? Или же происходило в действительности? Голова моя кружилась, мысли перескакивали. Я заставил себя бежать, даже несмотря на то, что ноги были как свинцом налитые. Ориентируясь на звук мяуканья, я увидел, что стою напротив красного кирпичного здания. Это был кинотеатр.

И опять то же самое мяуканье. Капуста был там, на стойке в кинотеатре. В той же самой позе, которую он любил принимать: он растянулся, помахивая хвостом, свисающим со стойки. Он грациозно спрыгнул на пол и направился ко мне, еще раз мяукнув. Я взял его на руки и крепко прижал к себе. Почувствовав его мягкую шерсть и услышав привычное урчание, я вдруг ощутил, что в этом-то и есть жизнь.

– Хорошо, что вы снова нашли друг друга.

Она стояла напротив нас. Конечно. Моя бывшая девушка. В конце концов, она ведь жила здесь.

– Я так удивилась, когда Капуста появился здесь один.

– Спасибо. Я так рад, что нашел его.

– А ты опять плачешь. Ты совсем не изменился.

И лишь тогда я осознал, что слезы струятся по моему лицу. Мне было неловко, но я был так счастлив, что не мог говорить. Капуста никуда не исчез. Он снова был у меня на руках. Я вытер слезы и поднялся на ноги.

– Ну, это, должно быть, все твоя мама.

– Ты о чем?

Она протянула мне письмо. Оно было адресовано мне. На нем была почтовая марка, но отсутствовал почтовый штемпель, что означало, что оно так и не было отправлено. Кто-то написал его, но так и не отнес на почту.

– Это от твоей матери. Она попросила меня сохранить его для тебя.

– От мамы?!

– Именно. Когда твоя мать лежала в больнице, я навестила ее, и она попросила меня подержать его у себя.

До этого момента я понятия не имел, что моя бывшая девушка навещала мою мать, когда та была в больнице. Мне было сложно в это поверить, но я, конечно, взял у нее письмо.

– Твоя мать написала тебе письмо, находясь в больнице, но не могла его отправить. Она боялась, что никогда больше не увидит тебя, после того как ты прочтешь его. И поэтому она попросила меня передать письмо тебе, когда для тебя настанут по-настоящему сложные времена.

– Понимаю…

– Сначала я отказала ей, потому что мы расстались с тобой еще несколько лет назад, и я не ожидала, что увижу тебя снова. Но она сказала, что не имеет значения, получишь ли ты его когда-нибудь или нет. Просто ей было необходимо передать кому-то это письмо. А сегодня, когда я увидела здесь Капусту, а затем появился ты, весь в слезах, я поняла, что пришло время вручить тебе это письмо.

– Сейчас?

– Она действительно велела мне передать его тебе, если у тебя возникнут сложности в жизни.

– Ну и…

Когда конец был уже близок, меня заботило только одно – быть рядом с мамой. А единственное, что, похоже, беспокоило отца, – это починить ее часы.

– Твоя мама и вправду была потрясающей. Она все понимала. Казалось, она все могла предвидеть.

Сказав это, она нежно улыбнулась.

Я сел на диван в фойе кинотеатра и посадил Капусту себе на колени.

Потом я аккуратно распечатал конверт. Сверху на первой странице большими буквами (у мамы был красивый почерк) было написано: «Десять вещей, которые я хочу сделать, прежде чем умру». Заголовок слегка разочаровывал. Получается, что оба – мать и сын – не сговариваясь, написали одно и то же.

Я не смог сдержать улыбки и продолжил читать вторую страницу.

«Мне осталось не так много времени, и я подумала, что запишу десять вещей, которые я хотела бы сделать, прежде чем умру. Это, прежде всего, отправиться в путешествие, насладиться изысканными блюдами и, пожалуй, купить себе немного модной одежды. Но потом, прочитав свои записанные желания, я задумалась. Действительно ли это то, что по-настоящему важно для меня? Неужели это то, что я хочу сделать до того, как покину мир? И начала составлять новый список, когда внезапно поняла, что все, что хотелось бы сделать до своего ухода, предназначалось бы тебе. Твоя жизнь будет продолжаться еще многие годы после меня, и в течение этой жизни будут и хорошие времена и плохие. Ты будешь испытывать радость, но встретишь и печаль, и боль. И тогда я решила записать свои мысли о тебе, чтобы ты, оказавшись в трудной ситуации, почувствовал стойкость и уверенность в собственных силах, чтобы двигаться дальше.

И поэтому вместо списка десяти вещей, которые я хотела бы сделать, прежде чем умру, вот, что я написала.

Все прекрасное и хорошее в тебе:

Когда кто-то грустит, ты способен заплакать вместе с ними.

А когда люди счастливы, ты способен разделить с ними радость.

Ты выглядишь таким милым, когда спишь.

Твои ямочки на щеках, когда ты улыбаешься.

Твоя привычка тереть нос, когда ты обеспокоен или взволнован.

Твои переживания из-за нужд других.

Каждый раз, когда я простужалась, ты помогал мне по дому и вел себя так, будто тебе это в радость.

Ты всегда ел все, что я приготовлю, как будто это самая вкусная еда в мире.

Как ты глубоко мыслишь и размышляешь над разными вещами.

И после долгих раздумий ты всегда предлагал лучшее решение проблемы.

Всегда в своей жизни помни об этих своих хороших чертах. Они – твои дары. И пока они у тебя есть, ты обретешь счастье и сделаешь счастливыми всех, кто тебя окружает. Спасибо тебе за все, что ты сделал для меня. И прощай. Надеюсь, ты никогда не растеряешь свои прекрасные качества».

Слезы стекали и капали на бумагу, как соленые капли дождя. Я быстро вытер их, не желая испортить письмо, так много значившее для меня. Но когда я попытался остановиться, я заплакал еще сильнее, и письмо все промокло от слез, чернила начали расплываться. Вместе со слезами пришел поток воспоминаний о моей матери.

Каждый раз, когда я простужался, мама растирала мне спину. Однажды я потерялся, когда мы были в парке развлечений, и расплакался от страха. Мама подбежала ко мне, взяла меня на руки и прижала к себе. Когда я захотел такой же ланч-бокс, как у других детей, мама бегала по городу весь день, чтобы найти именно его. Я всегда елозил по кровати, когда спал, и мама подходила ко мне и поправляла постель. Она всегда покупала мне новую одежду, когда это требовалось. И никогда не приобретала ничего себе. Она готовила лучший японский яичный ролл. Я никогда не мог им наесться, и она отдавала мне свою порцию. На ее день рождения я подарил ей купон на массаж плечевого пояса, но она так и не воспользовалась им. Сказала, что для нее это слишком щедрый подарок, и не хотела его тратить. Она купила пианино и исполняла для меня мои любимые песни, но играла не очень хорошо и всегда запиналась, повторяя ошибки в одних и тех же местах.

Моя мама… Были ли у нее увлечения? Оставалось ли у нее время на себя? Чем бы она хотела заняться? Какие у нее были надежды и мечты? Я хотел как минимум поблагодарить ее, но не нашел нужных слов. Я даже ни разу не купил ей цветов, потому что это казалось мне чем-то тривиальным. Почему я не мог сделать хотя бы что-то малое для нее? Это же так просто. И когда она покинула этот мир, это стало для меня настоящим шоком. Я никогда даже представить себе не мог, что она умрет.

«Чтобы приобрести что-то, ты должен что-то потерять».

Мне снова вспомнились слова мамы.

Мама, я не хочу умирать. Я боюсь умирать. Но именно это ты мне часто повторяла.

Воровать что-то у других, ради того, чтобы жить, – это еще мучительнее.

– Ну же, сэр, вытри слезы.

Я услышал голос и огляделся. Капуста, свернувшись на моих коленях, смотрел на меня. Он неожиданно снова заговорил, и я, конечно, удивился. У него сохранилась та же высокомерная нотка в голосе.

– Это ведь так просто. Все, что от тебя требуется, – сделать так, чтобы все кошки исчезли.

– Нет, Капуста, я не могу этого сделать!

– Позвольте, если бы мне пришлось решать, то я бы оставил вам жизнь, сэр. Мне было бы тяжело, если бы вы покинули нас.

Я никогда не думал, что настанет день, когда меня растрогают до слез слова кота. Без сомнения, он смог бы так же хорошо общаться через мяуканье и урчание. И именно в тот момент, когда я уже успокоился, меня снова начали душить слезы.

– О, пожалуйста, перестань плакать. Моя жизнь – такой пустяк, по сравнению с тем, что ты уже заставил исчезнуть.

– Нет, Капуста, нет. Так не должно быть.

Если бы на земле исчезли все кошки…

Если бы Латук и Капуста, и мама исчезли… Я просто не мог себе этого представить. Я, быть может, не самый умный человек, но внезапно я постиг, что начал разбираться в самом главном. Есть причина, по которой разные вещи существуют в этом мире. И нет достаточного основания для их исчезновения.

Я принял решение. И думаю, Капуста уловил мою решимость. Помолчал какое-то время, а потом снова заговорил:

– Понимаю, сэр.

– Спасибо.

– И еще кое-что.

– Что еще?

– Закройте глаза.

– Зачем?

– Неважно. Просто закройте.

Я закрыл глаза, и тогда из темноты появилась фигура – это была моя мама. О, сладкие воспоминания… воспоминания детства.

Когда я был маленьким, я часто расстраивался и не мог успокоиться, перестать плакать. И тогда моя мама говорила мне ласково и нежно:

– Закрой глазки.

– Зачем?

– Неважно, просто закрой.

И я закрыл глаза, но продолжал плакать. Мне чудилось, будто черный водоворот затягивает меня все сильнее и сильнее.

Каждый раз, когда тебе станет грустно и одиноко, просто улыбнись и закрой глаза.

– Что ты чувствуешь?

– Мне горько, я очень расстроен, мама.

Я медленно открыл глаза, и мама продолжала, неотрывно глядя на меня:

– Хорошо, теперь сделай счастливое лицо.

– Я не могу.

– Давай. Даже если тебе придется делать это через силу.

Между душой и телом был полный разлад. Я не мог толком улыбнуться. Я каким-то образом умудрился состроить кривую ухмылку, но все равно чувствовал себя плохо. Слезы не останавливались.

Звук голоса моей матери, сказавшей мне «не торопись», успокоил меня, и тогда я сумел вымучить подобие довольной улыбки.

– Хорошо, а теперь снова закрой глаза.

Повинуясь маме, я медленно закрыл глаза. Когда я попробовал закрыть глаза, улыбаясь – неважно, насколько вымученной была моя улыбка, – я почувствовал, что мои эмоции стихают. Черный водоворот исчез, и в темноте начало появляться нечто похожее на всходящее солнце. Постепенно этот мягкий кремовый свет заполнил собой все вокруг. Мое сердце наконец стало успокаиваться, по мере того как свет становился все интенсивнее, и меня окутало тепло нежности.

– Как ты теперь чувствуешь себя?

– Сейчас все отлично.

– Хорошо. Я рада.

– Мама, как ты это делаешь?

– Это секрет.

– Что ты имеешь в виду?

– Это маленький волшебный трюк, который ты можешь проделать сам. Каждый раз, когда тебе станет грустно и одиноко, просто улыбнись и закрой глаза. Делай это столько раз, сколько тебе потребуется.

Вот так Капуста напомнил мне о мамином волшебстве. Каждый раз, когда мне было плохо, она просила меня закрыть глаза и улыбнуться. Сидя на диване в фойе кинотеатра, я так и поступил. Тепло вновь наполнило мое сердце, и во мне воцарилось спокойствие и умиротворение. Похоже, во мне до сих пор живы мамины магические слова.

«Спасибо, мама».

Я никогда не мог сказать ей этих слов. Этих простых слов. Но я действительно хотел это сделать. И наконец произнес их.

Я открыл глаза. Капуста все еще был рядом, свернувшись и урча у меня на коленях.

«Спасибо, Капуста».

Я нежно погладил его, и он мяукнул, словно понял мои слова. Потом он мяукнул еще несколько раз. Похоже, он отчаянно пытался ответить. Больше не было той странной человеческой речи, тех выражений, взятых из старых телевизионных сериалов. Мне показалось, что так он прощался со мной.

Я снова вспомнил слова мамы о кошках: «Нам кажется, что мы – их хозяева, но все совсем не так. Они просто удостаивают нас своим вниманием, составляя нам приятную компанию».

Я рад, что у меня была возможность поговорить с Капустой, прежде чем все это закончилось. Может, и это было маминой магией. Прощай, Капуста. Спасибо тебе за то время, что ты подарил мне.

Я так и сидел там, на диване в фойе кинотеатра в угасающем свете дня. Я опять перечитал письмо, пока гладил Капусту. Я перечитывал его снова и снова. Но каждый раз мое внимание задерживалось в конце письма на том, что царапало меня, словно колючий куст.

Я чувствовал в сердце жгучую боль. Оставалась еще одна вещь, которую я должен был сделать.

Вот что было написано в конце письма:

«Пожалуйста, помирись с отцом. Я хочу, чтобы вы с ним поладили».

И снова я вспомнил мамины слова:

«Чтобы что-то получить, ты должен что-то потерять».

В обмен на свою жизнь я сделал так, что из этого мира исчезли мобильные телефоны, фильмы и часы, но не смог заставить себя избавить мир от кошек. Понимаю, это может показаться глупым – отдавать свою жизнь за кошек. Но так все и получается. В этом весь я. Вполне возможно, я самый настоящий идиот, но я и вправду не получаю никакого удовольствия от того, что продлеваю себе жизнь в обмен на то, что другие люди потеряют нечто очень дорогое для себя. Кошки для меня ничем не отличаются от солнца, океана и воздуха, которым мы дышим. Поэтому я не хочу делать так, чтобы на земле исчезали какие-то вещи. Я решил принять жизнь, что была дана мне, такой, какая она есть. Даже несмотря на то, что она может оказаться очень короткой. Повторяю, это означает, что скоро я умру.

Когда мы с Капустой вернулись домой прошлой ночью, Алоха уже ждал нас. На нем был его привычный броский наряд – гавайская рубашка, шорты и спортивные солнцезащитные очки, сдвинутые на лоб. Я был раздражен его появлением, но, с другой стороны, посчитал этот старый наряд отчасти обнадеживающим.

Немного пугает, как легко мы привыкаем к чему-либо.

– Эй, где тебя черти носили? Я подумал, что, может, тебя похитили или что-то в этом роде. Я уже собирался вместе с соседом сверху писать заявление о пропаже человека.

– Извини.

– Вот это да! Что случилось? Потерял свое заклятие? Ты должен был прямиком отправиться на тот свет.

– Ну так получилось…

– Все хорошо, все хорошо. Не переживай. Теперь давай разберемся. Пришло время стереть с лица земли… ты знаешь что…

Алоха показал пальцем на Капусту и начал мурлыкать веселую мелодию.

– Я не сделаю этого.

– Чего?

– Я сказал, что не буду этого делать. Я не стану делать так, чтобы все кошки исчезли.

– Ты серьезно?

– Да, серьезно.

Я взглянул на удивленное выражение лица Алохи и не смог удержаться от смеха.

– Что здесь такого смешного? Парень, ты скоро умрешь. Ты уверен в своем решении?

– Да, я все обдумал. Я не собираюсь больше ничего уничтожать в этом мире.

– Но ты можешь прожить гораздо дольше.

Алоха выглядел расстроенным.

– Да, но просто быть живым само по себе еще не самое главное. Важно то, как ты живешь.

Алоха замолчал. Долго смотрел на меня, а потом заговорил:

– Ну… похоже, я снова проиграл Богу. О боже, люди! Ничего не могу поделать с ними.

– В чем дело?

– О, ничего… забудь. Это мое упущение. Давай, умирай, если хочешь!

– Эй, это не слишком вежливо! Даже если я действительно умру.

Я засмеялся, и тогда Алоха тоже разразился смехом.

– Ну что ж, я так понимаю, теперь наши пути расходятся, а?

– Да.

– Это довольно странно, но мне немного грустно.

– И мне тоже. Ты был очень интересным парнем.

– Ты тоже… реально забавным дьяволом!

– Не заводи меня! Не зли!

– Кстати, а как вообще выглядит дьявол?

– Ты и вправду хочешь знать?

– Да, хочу.

– Ну, на самом деле у меня нет какого-то одного устоявшегося образа.

– Что ты имеешь в виду?

– Дьявол существует только в сердцах и умах людей. Это вы, люди, наделяете его различными приметами, такими как рога и вилы, или представляете его в виде дракона.

– А, теперь понимаю.

– Хотя меня особенно возмущают рога и вилы – избавьте меня от них. Это просто дурной вкус, тебе не кажется?

– Да, насчет этого ты прав.

– Мне вообще не нравится этот образ.

– Совсем неудивительно.

– Потому что, как бы сказать поточнее, внешний вид, который я принимаю, зависит исключительно от твоего воображения. Дьявол в твоем сердце выглядит в точности как ты.

– Но твоя личность полностью отличается от моей.

– Хм, да. Хотя думаю, что лишь частично. Другими словами, я – тот человек, которым ты мог бы быть.

– В каком смысле?

– Это та сторона твоей личности, которую ты никогда не показывал. Ну, понимаешь – веселый, но поверхностный; носишь безвкусную одежду; делаешь все, что захочется, без оглядки на то, что подумают люди, и говоришь все, что тебе заблагорассудится, не важно, удобно это или нет.

– Да… полная моя противоположность.

– Верно. Я состою из маленьких сожалений в жизни. Ну, как если бы ты, каждый раз подходя к развилке на своем жизненном пути, выбирал бы другую дорогу. Что бы произошло? Кем бы ты стал? Вот что такое дьявол. Это то, чем бы ты хотел стать, но не смог. Это одновременно и приближение, и удаление от твоего образа.

– Так… ты думаешь, я в результате оказался нормальным?

– Эй, послушай, я не самая лучшая персона, которой можно задавать подобный вопрос!

– Интересно, а буду ли я о чем-то сожалеть, когда придет время умирать?

– Конечно, будешь. Ты ведь хочешь жить, верно? Ты, быть может, даже станешь умолять дьявола вернуться! Люди, как правило, сокрушаются о той жизни, которую не прожили, о том выборе, который так и не сделали.

Те, кто знают, что завтра умрут, живут на полную катушку в тот ограниченный период времени, который у них есть.

Существует подобное расхожее мнение, но я с ним, скорее, не согласен. Когда человек понимает, что над ним нависла смерть, ему приходится идти на компромисс между жизнью, которую он хотел бы прожить, и реальностью смерти. Конечно же, остаются все эти маленькие сожаления, разбитые мечты, но ты должен сдерживать себя и быть гибче.

Получив шанс сделать так, чтобы какие-то вещи исчезли в обмен на один дополнительный день своей жизни, я осознал, что есть определенная польза в этих сожалениях. Потому что они показывают, какой жизненный опыт ты приобрел. Я больше не стану ничего не устранять. И я, быть может, пожалею об этом в тот момент, когда реально умру. Но я к этому вполне готов. Как бы ты ее ни воспринимал, жизнь в любом случае полна сожалений.

Мне никогда не удавалось быть до конца собой или прожить жизнь в точности так, как я хотел. Я даже не уверен в том, что когда-нибудь выяснил для себя, что означает фраза «быть собой». Так что я умру со всеми моими ошибками и сожалениями: это нереализованные мечты – люди, которых я не встретил, дела, на которые не отважился, и места, в которых не побывал. Но это меня уже больше не беспокоит. Я доволен тем, кто я есть, и тем, как я прожил свою жизнь. В любом случае, я счастлив, что был здесь. На этой земле. Где еще, как не здесь, мог я быть?

Последняя неделя была такой странной. Сначала я узнал, что жить мне осталось недолго, потом появился дьявол и предложил сделку: один день жизни за одну исчезнувшую вещь на земле. Это чем-то напоминает историю с яблоком, которое дали Адаму и Еве, – соглашение между Богом и Дьяволом. Быть может, на самом деле Бог хотел, чтобы я задумался не над ценностью тех вещей, которые я стирал, а над ценностью своей собственной жизни.

Бог создал мир за шесть дней, а на седьмой отдыхал, а я за то же самое время взял и уничтожил ряд вещей, по одной за раз. Но не смог заставить себя согласиться на исчезновение всех кошек на земле. Вместо этого я решил, что не станет меня. И скоро я тоже получу свой день отдыха.

Заметив мою глубокую задумчивость, дьявол посмеялся надо мной.

– Итак, в результате ты приходишь к четкому пониманию, как прекрасна жизнь. Ты осознаешь, кто для тебя по-настоящему важные люди, и ценность множества других незаменимых вещей. Ты охватываешь взглядом мир, в котором живешь, и видишь его по-новому. Обнаруживаешь, что, несмотря на скуку и рутину этого мира, в нем есть настоящая красота. Уже это само по себе стоит того, чтобы я пришел сюда.

– Но я скоро умру.

– Вероятно. Но одно можно сказать с уверенностью. Сейчас, когда ты все осмыслил, ты счастлив.

– Хотел бы я понять это раньше.

– Да, но никто в действительности не знает, насколько долгой будет его жизнь. Она может продлиться еще несколько дней, а может – несколько месяцев, несколько лет. И так с каждым. Никому не дано предугадать, сколько он проживет.

– Да, пожалуй, что так.

– И потому на самом деле не существует такого понятия, как слишком поздно или слишком рано.

– Хороший подход к этому вопросу.

– Разве ты не согласен со мной? В любом случае, я подброшу тебе эту мысль как свой прощальный подарок, так как больше мы с тобой не увидимся. Но только, пожалуйста, убедись, что то последнее, что ты должен сделать, будет от всей души. Дойди до конца! Ну, на этом все. Прощай!

Алоха попрощался со мной в своей обычной лишенной серьезности манере: он подмигнул мне (ну, вроде того), и его как не бывало. Капуста издал печальное «мяу».

А потом я принялся приводить в порядок свои дела. Я готовился умереть. Убрался в комнате, избавился от своих неуместных дневниковых записей, старой одежды и фотографий, с которыми не мог расстаться до этого момента. Вместе с ними неназойливо появлялись и исчезали фрагменты моей жизни. Я задался вопросом, продлил бы мне Алоха жизнь, если бы я выбросил все эти вещи. В любом случае, у меня не было сожалений. Теперь я чувствовал облегчение оттого, что мне не нужно было искоренять какие-то вещи.

Я расстался со всем, что вызывало у меня воспоминания, а Капуста при этом изо всех сил старался мне мешать. Когда я закончил, уже наступил вечер.

Оранжевые лучи солнца пробивались сквозь оконное стекло, падая на металлическую потертую коробку из-под печенья, что стояла на обеденном столе. Я нашел ее в глубине платяного шкафа. Это была моя коробка с сокровищами еще со времен детства. Недолго, но внимательно я разглядывал ее. В ней хранились вещи, считавшиеся мною ценными, но я совсем забыл о ее существовании. Однако что бы в ней ни было, в данный момент я уже, вероятно, не сочту это сокровищем.

Люди в таких вопросах переменчивы. То, что они раньше ценили, может потерять для них всякий смысл всего за одну ночь. Даже самые сокровенные подарки, письма и прекрасные воспоминания забываются, становясь бесполезным хламом. Давным-давно я запечатал свои сокровища в эту коробку вместе с воспоминаниями. Я колебался, открывать мне ее или нет. Я не мог заставить себя распечатать ее. Вместо этого я поспешил на улицу.

Я отправился в похоронную контору, которая находилась на дальнем конце города и располагала богатым ритуальным залом, демонстрируя, каким прибыльным был этот бизнес. Я решил спланировать свои собственные похороны.

Я обсудил с продавцом все имеющиеся у них предложения. Он проявил сердечность и понимание, когда я объяснил ему мои обстоятельства, и перечислил стоимость всех услуг. Мне придется купить переносной буддистский алтарь, гроб, цветы, собственный портрет, который поставят у гроба, урну для праха, памятную табличку, катафалк и, конечно же, придется заплатить за кремацию. В общей сложности выходило 1 500 000 йен. Вот сколько стоят скромные похороны, которые мне, очевидно, придется оплатить самому. Все имеет свою цену – вата, которую запихивают в нос умершему; сухой лед, что кладут в гроб, и так далее. Этому доскональному перечню, казалось, не будет конца.

Те, кто знают, что завтра умрут, живут на полную катушку в тот ограниченный период времени, который у них есть.

Один только сухой лед (который кладут в гроб, чтобы тело не разлагалось) стоит 8400 йен в день. Как глупо! Каждая из услуг градировалась с соответствующей разницей в цене. Даже после смерти есть шкала, по которой тебя оценят! Какие же мы, люди, ужасные создания!

Но это еще не все. Вы также можете выбрать гроб из натурального дерева или обработанного, выстланного замшей или даже покрытого лаком – цена соответственно от 50 000 до 1 000 000 йен!

Продавец провел меня в тускло освещенное помещение, где были выставлены гробы. Я попытался представить себя в гробу.

Мои похороны. Но кто на них придет? Итак, посмотрим… друзья, бывшие возлюбленные, родственники, бывшие учителя, коллеги… и кто из этих людей будет по-настоящему оплакивать меня? А когда настанет время для траурных речей, что они скажут обо мне?

Он был милым и забавным парнем или он был ленивым, нетерпеливым, импульсивным, непопулярным лузером, не способным договориться о свидании.

О чем они станут говорить? Какими воспоминаниями поделятся, когда соберутся возле урны с моим прахом?

Размышляя над этим, я задался вопросом: а что я дал людям, собравшимся возле меня, когда был жив? Что я оставляю после себя? В эти мгновения всю мою жизнь подытожат, чего я уже не узнаю, – ведь это будет уже после моей смерти. Я впервые задумался об этом. За все тридцать лет жизни я все-таки оставил свой след … какой бы он ни был.

Я вернулся домой, который после приведения его в порядок показался мне каким-то выхолощенным. Капуста подошел ко мне и стал мяукать, словно жаловался на то, что его оставили здесь одного.

Квартира теперь была такой пустой, что выглядела немного жутковато. Я выложил на тарелку сырой тунец, который купил в рыбном магазине в старом торговом квартале. Капуста всем своим поведением показал, что он доволен, издав такое странное мяуканье, словно говорил: «А ты и вправду понял наконец, чего я хотел!» И стал жадно лопать тунца.

Пока Капуста был занят едой, я снова обратил свое внимание на старую коробку из-под печенья. Наконец я открыл ее. Вот где я держал все свои надежды и мечты, будучи ребенком. Это была моя коллекция марок.

Там были марки всех цветов и размеров почти со всего мира. На меня тотчас же обрушились воспоминания. Воспоминания, связанные с отцом. Когда я был маленьким, отец подарил мне набор олимпийских памятных марок. Они были слишком необычными, чтобы наклеивать их на почтовые открытки и конверты. После этого отец часто покупал мне в подарок марки. Маленькие и большие, японские марки и марки других стран. Мой отец был таким робким и сдержанным, что редко говорил. И марки стали для нас своеобразным способом общения. Странно, но мне казалось, словно я понимал, о чем он думает, в зависимости от марок, которые он мне дарил.

Когда я учился в начальной школе, отец с друзьями не раз ездил в Европу. Он присылал нам открытки из всех городов, где побывал. На почтовых открытках были большие красочные марки. На одной, которую я запомнил лучше всех, была изображена зевающая кошка. Она меня рассмешила. Ну просто вылитый Латук. Это была одна из немногих шуток, которую продемонстрировал мне отец. Я чувствовал себя самым счастливым. Я отклеил марку, замочив открытку в воде, и добавил ее в свою коллекцию. В ту ночь я не мог заснуть, воображая те места, которые отец посетил в Европе. Я представлял его себе на каком-нибудь перекрестке в Париже, где он покупает «кошачью» марку в магазине, объясняясь на ломаном французском, а потом сидит в кафе и подписывает открытку. Я даже мысленно видел, как он бросает открытку в желтый почтовый ящик, откуда она попадает в аэропорт, где ее загружают вместе со всей остальной почтой для отправки в Японию. И наконец, открытку доставляют в мой родной город, а затем в наш дом. Все путешествие, которое совершила эта почтовая открытка после того, как была отправлена, завораживало меня.

Спустя много лет я понял, почему стал почтальоном. Я мечтал проводить все время, разглядывая почтовые марки из разных стран земного шара. Это история и искусство одновременно.

На них были изображены известные люди и достопримечательности, увидеть которые я мечтал. Марки стали для меня по-настоящему бесценными.

А потом я попытался вообразить те вещи, которые я бы заставил исчезнуть, если бы продолжил сделку с дьяволом. Быть может, без них мир не так уж сильно изменился бы. Но в то же время именно они вместе со всеми другими существующими и составляют наш мир. Вот что пришло мне в голову, когда я держал эти маленькие квадратики, вырезанные из бумаги. И еще я подумал, что весь этот процесс наклеивания марки на конверт и отправления его, доставка конверта по месту назначения не случаен. Все это имело глубокий смысл. Сама мысль об этом вызывала во мне теплое и радостное чувство.

И я понял, что мне следует сделать в оставшееся у меня время. Мне надо было написать тебе письмо, поведать о том, о чем я молчал все эти годы. Тысячи слов, что спали во мне, все те приветствия, которые я так и не послал тебе, все те эмоции, которыми я не поделился. Я вылил все свои чувства на бумагу и приклеил марку. Я мысленно вижу, как эти марки рассыпаются и падают, как лепестки цветов, становясь украшением моих последних мгновений.

На почтовых марках изображены: фестиваль, лошадь, гимнаст и голубь, японская ксилография и океан. Пианино, машина, танцующие люди и цветы, великие люди разных стран.

Самолет, божья коровка, пустыня и зевающая кошка. Это произойдет в тот момент, когда я навсегда закрою глаза. Все они кружатся и кружатся вокруг меня. Звонит телефон, а на экране старое немое кино – «Огни рампы». А потом стрелки часов начинают бешено вращаться по кругу, и все письма взмывают в воздух. Красные, голубые, желтые, зеленые, пурпурные, белые и розовые. Разноцветные конверты, вспорхнув, уносятся в бледно-голубое небо. И я, умиротворенный, делаю последний вдох. Среди моря марок и писем, в которых заключена бесконечная боль, но также и безграничное счастье, я, такой одинокий и такой ничтожный в сравнении с огромным миром, умираю с легкой улыбкой на лице.

Люди в таких вопросах переменчивы. То, что они раньше ценили, может потерять для них всякий смысл всего за одну ночь.

Итак, я сижу и пишу письмо. Письмо, которое станет моей последней волей и завещанием. Кому мне его адресовать? Какое-то время я размышляю над этим, а потом ко мне подходит Капуста и мяукает. О, теперь я знаю. Я адресую свое письмо тому же человеку, кому отдам Капусту, прежде чем умру. Это может быть только один человек. Возможно, я знал это давно, но не мог признаться себе в этом.

В тот дождливый день, когда мама нашла Капусту и принесла его домой, я поначалу вообще был против этой затеи.

Однажды этот кот умрет, и мама снова будет сильно горевать. Я не хотел, чтобы история с Латуком повторилась, и поначалу считал, что нам не стоит брать в дом кота. Но ты, папа, чувствовал иначе.

«Почему бы не взять его, – сказал ты. – Мы все в конечном счете умрем – и люди, и кошки. Как только ты поймешь и примешь это, тебе станет легче».

Где-то глубоко в душе я всегда знал, что тебя по-своему волнуют мамины желания. И ты даже испытывал теплые чувства к Латуку, нашему первому коту, пусть и не демонстрировал это открыто. Теперь признаюсь, что был не прав по отношению к тебе. Ты всегда говорил правильные слова и был честен. Не понимаю, что было в этом такого, что вызвало во мне неприязнь, заставив дистанцироваться.

Я не знал, как мне реагировать, и просто замолчал. А котенок мяукнул и пошел на своих еще шатких лапках к тебе, отец. И ты взял его на руки и начал гладить. Я вспомнил, что ты делал то же самое с Латуком. Мама улыбнулась, увидев это, и, когда ты заметил, что мама счастлива, ты тоже просветлел.

– Он так похож на Латука, правда?

– Да, похож.

– Тогда мы назовем его Капустой.

Произнеся это, ты смутился и протянул мне котенка.

А затем ты вернулся в свою мастерскую, сел за стол и продолжил ремонтировать часы.

Это ты дал имя Капусте. И поэтому я оставляю Капусту с тобой, папа.

И тогда я начал писать это письмо. Мое первое и последнее письмо к тебе, отец. Оно получилось очень длинным… Такое очень длинное мое завещание. Это потому, что мне так много нужно было тебе сказать, начиная с тех странных событий прошедшей недели, и потом поговорить о маме, о Капусте. Есть еще нечто, что я так давно хотел тебе рассказать – обо мне, к примеру.

Я кладу чистый лист бумаги на стол и начинаю писать. Вверху страницы я пишу:

«Дорогой отец…»

Но что-то в этом было не так. Я стоял в недоумении, неотрывно глядя на зияющее отверстие почтового ящика. И вдруг меня осенило. Я тотчас же развернулся и пошел той же дорогой назад, поднимаясь по холму, к дому. Капуста бежал за мной. Отдышавшись, я открыл шкаф и достал одежду: белую рубашку, полосатый галстук и темно-серый костюм. Это была моя рабочая униформа – форма почтальона. Я надел ее и быстро взглянул на себя в зеркало. Фигура в зеркале сильно напоминала отца. Со временем я стал очень похож на него. Лицо, осанка и жесты – все, как у человека, которого я так долго ненавидел.

Моего отца, который часами сидел, склонившись над столом и ремонтируя часы. Моего отца, который крепко сжимал мою руку в кинотеатре; который покупал мне марки; который с улыбкой держал на руках Капусту, когда тот был котенком; и который вместе со мной бегал по курорту с горячим источником в поисках свободного номера в отеле. Отца, который опоздал на мамины похороны и сидел в одиночестве в уголке, всхлипывая и пытаясь спрятать слезы.

В тот день, когда я покинул дом, отец оставил мою коробку с сокровищами на столе в центре пустой комнаты. Теперь я вспомнил, что отец протянул мне руку, когда я уже собирался уйти. Все, что мне нужно было сделать, всего лишь ответить крепким рукопожатием.

Я должен был взять его руку, так же как он держал мою тогда, в кинотеатре, когда я еще был маленьким.

…Отец. Все эти годы я действительно хотел встретиться с тобой. Хотел попросить у тебя прощения. Хотел сказать тебе «спасибо» и «прощай».

Слезы ручьем полились по моим щекам. Я вытер их рукавом своей формы, положил письмо в сумку и, стремглав, выскочил из квартиры. Я с грохотом спустился по лестнице и сел на велосипед, который оставил внизу. Посадил Капусту в корзину и покатил вниз с холма. Я с трудом крутил педали, и рама старого велосипеда скрипела. Слезы все текли по лицу, пока я жал на педали, и вскоре я достиг другого холма, на который мне предстояло взобраться.

Поднялся ветер. Небо прояснилось, и весна вновь напомнила о себе: теплые лучи солнца ласкали меня. Капуста наслаждался встречным ветром, сладко мяукая. Передо мной расстилалась синева океана. Я часто, стоя на вершине холма, смотрел вниз, на город. Мой отец жил на другой стороне залива. Он был так близко, но я ни разу не съездил навестить его. Вот куда я направлялся. Увидеть своего отца. Я сильно надавил на педали и помчался, постепенно увеличивая скорость. Я ехал все быстрее и быстрее, по мере того как приближался к дому своего отца…