Этот день ничем не отличался от других. Такой же полный забот и весёлой болтовни сестёр. Но сегодня так болело сердце, словно каждое воспоминание о доме превратилось в ядовитые стрелы и вонзились в него, заставляя конвульсивно биться и кровоточить.

И я вернулась сюда, домой, повинуясь минутной слабости. Чтобы просто взглянуть на то, чего у меня уже никогда не будет.

Зима. Снег мягко опускается на соломенные крыши деревенских хижин, поблёскивая в лунном свете так, что кажется, будто с тёмного ночного неба на нас сыплются миллиарды маленьких звёзд. И вспоминается детство… В такую погоду дома пахло сыростью, любимым яблочным вареньем и вином. В небольшом очаге потрескивали поленья, беззаботно плясали весёлые язычки пламени, но холод всё равно проникал к нам, заставляя съёживаться комочком и плотнее кутаться в старое меховое одеяло из медвежьей шкуры. Его мне папа с мамой подарили, давно, на день рождения. Ещё одно маленькое напоминание о детстве. Я боюсь говорить о прошлом вслух, надеясь не разрушить то, что осталось от счастливого времени. Наверное, поэтому я так рада найти тебя, старую тетрадку, которую я стащила сегодня с прилавка вместе с парочкой чуть более годных вещиц. Тебе можно рассказать всё, и ты не посмеёшься, называя меня глупым несмышлёнышем, как сделали бы другие. Хотя, если честно, они были бы правы.

Когда мама была жива, мы вели хозяйство: у нас были овцы, свиньи и хорошая корова. Мама отводила от них сглаз и порчу, нашептывая заговоры на здоровье и удачу, потому скотина была хорошая, благодаря чему у нас всегда был сытный обед на столе. Я тогда любила вставать рано утром, чтобы подоить корову, вымыть её, содержать в порядке свинарник и успеть при этом поиграть с соседскими ребятами. Игры были презабавные — мы воровали яблоки с чужих огородов наперегонки, обдирая руки, дрались на палках, валялись в грязи, купались. А вот такими холодными зимами строили снежных баб, кидались снежками, грызли сосульки и катались по замёрзшему озеру, иной раз набивая огромные синяки. Я умела улыбаться любой мелочи, сносить много невзгод. Наверное, потому, что в нашем маленьком сплочённом селении почти все беды были общими. Никто не выделялся — все одинаково бедные, как церковные крысы. Кормильцем нашим был лес, окружающий со всех сторон, как нерушимая и крепкая стена. Иногда мне очень хотелось знать — а что там, за этой «стеной»?

Вернувшись как-то вечером с прогулки, я принесла в избу полные корзины малины и черники. Мама сушила травы, а папа корпел над лекарством.

— Мне всё время кажется, что ещё чуть-чуть, и я, наконец-то, доберусь до края леса, — весело щебетала я, перемывая ягоды в огромной глиняной посудине, — Но он будто бесконечен… а ты знаешь, мама, что там — за лесом?

— Мир, — та пожимала плечами, ласково глядя на меня болотно-зелёными глазами, — но не такой, к какому мы привыкли. Жестокий. Люди там другие, другая жизнь. Не думай об этом, Эва… Лес нас бережёт и кормит. Иного не надо.

Я покорно кивала. Неизвестный мир манил, но пугал. И, конечно, я уже не представляла себе жизни без леса. Ведь я — его дитя, его выкормыш, он — моя стихия и благодать. Неотъемлемые части единого целого, словно бы с одой душой на двоих…

Мои родители были почитаемы на селе, хотя их союз считали странным. Ну да, ещё бы: папа, его все зовут просто Джон, был десятым ребёнком в такой же бедной семье, но из города. Не знаю, как ему это удалось, однако он познал грамоту и науки, которым впоследствии обучил и меня. Умный, усидчивый и целеустремлённый, он посвящал себя помощи людям, видя, что те сотнями мрут от эпидемий. Он никогда не верил в Бога, искренне призирая какой-то фанатизм — непонятное слово, сказанное им при мне лишь однажды. Я так и не смогла узнать, почему ему пришлось бежать, но, так или иначе, лет в двадцать семь он оказался здесь, в нашем захолустье. Люди приняли молодого лекаря с распростёртыми объятьями, как Божий дар. Здесь же он повстречал маму.

Мама моя была внебрачной дочерью барона, в чьи владения входила наша деревенька. Её воспитывала кормилица в замке отца, однако с детства девочка была странной. Люди очень боятся странностей, потому к десяти маминым годам дедушка сослал маму с кормилицей сюда, чтобы уберечься от слухов. А здесь мама сразу почувствовала себя как дома — лес принял её, как и меня. Она знала все его тайны и любила, берегла. Люди обращались к ней за помощью, зная, что она поможет, хотя и боялись её до одури, крестясь всякий раз, как увидят.

Я не всегда могла её понять. Про таких говорят «не от мира сего». Но она любила меня и папу, а мы — её. И ничего не было важнее этого. На «странности» жены папа просто не обращал внимания. Счастье. Да, мы были счастливы, несмотря на голод, что заставал не раз зимой.

Каждый год к нам приезжали торговцы, купцы из города. Тогда начиналась весёлая ярмарка, где нам, юрким детям, постоянно что-нибудь перепадало. Я обожала эти времена из года в год. Пока однажды, когда мне исполнилось одиннадцать, к нам не заехали инквизиторы.

Стояло жаркое лето. Солнце палило вовсю, и мы, не стесняясь, бегали почти голышом, босиком по обжигающей ступни земле. В тот день, чумазые и весёлые, мы с друзьями играли в догонялки до вечера, оббегав все закоулки.

Задыхаясь и заливисто хохоча, я бежала от своего преследователя через небольшой лесок, мечтая, наконец, добраться до колодца. В горле пересохло, да и умыться не помешало бы…

Лес. Там даже воздух родной и близкий. Тысячи запахов и цветов сливались в невероятный букет ароматов и красок. Я бежала по мягкой траве, ловко перепрыгивая через пни, кусты и поваленные деревья, тогда как мой преследователь то и дело натыкался на колючки. Лес ведёт меня, бережёт от врагов, даже если это всего лишь игра.

Вот, сквозь деревья показались очертания людей. Оно и понятно, их днём всегда полно у колодца. Обычно ещё издалека я слышала их гомон. Но не в тот страшный день. Стояла такая тишина, что её можно было потрогать руками.

Выбежав на поляну и смешавшись с толпой, я попыталась отдышаться и осмотреться. Что-то было не так. Слишком тревожные лица, испуганные перешептывания. Слишком, подавляюще тихо. И эту тишину разрывало лишь монотонное бормотание молитв. То был голос какого-то человека, вокруг которого столпился народ. Высокий и бледный, в старой заношенной рясе, с пивным животом, горящими странным огнём рыбьими глазами-пуговками и совершенно лысой головой, он возвышался над нами, привлекая внимание. За ним, на груде зачем-то собранного хвороста, гордо выпрямившись стояла женщина в разодранной белой сорочке, пропитанной кровью. Худая, болезненно белая, как саван, поникшая и в то же время несломленная. Я всегда буду помнить её лицо. Родное и любимое лицо моей мамы…

Незнакомец долго и непонятно что-то говорил, а я терялась в догадках — почему у мамы такое испуганное лицо, почему на ней кровь, как будто избили плетью? Её страх передавался и мне. Медленно, перебирая каждый нерв, доводя до судорог. Ещё никогда не было так страшно… Я, девочка, приручающая диких зверей, готова была кричать, раздирая горло, от безотчётного страха, хотя даже не понимала, что происходит.

Поняла лишь тогда, когда незнакомец поднёс пылающий факел к груде хвороста, на котором стояла мама… Я закричала. Так, что у всех кровь застыла в жилах. Нечеловечески, душераздирающе. Я знала, что такое смерть — часто видела, как умирают люди по разным причинам, всё-таки мой отец лекарь. И продала бы дьяволу душу лишь бы моя семья жила. Но нет…

Не верила своим глазам. Ослепла, оглохла от боли, озверела, одичала, пытаясь пробиться сквозь толпу, единодушно заслонившую меня от мамы. Кусалась, брыкалась, дралась как безумная, но меня держали крепко и молча. Знакомые отцовские руки крепко зажали рот, они же поволокли назад. Мне казалось, я умираю. Каждая клеточка отзывалась болью на очередной мамин крик. В конце концов я зажмурилась и сдалась, обмякнув на руках у папы безвольной оболочкой, из которой только что высосали душу. Всю дорогу до хижины я пустыми и бессмысленными глазами смотрела в никуда перед собой, не в силах понять и поверить в то, что произошло…

С тех пор минуло много лет, но я помню тот день в мельчайших подробностях. Он стал началом. Началом моего кошмара…

Всегда до боли страшно даже вспоминать, как протекали первые дни и месяцы после гибели мамы. Всё рухнуло, осыпалось пеплом, зыбкой пылью на ладони. Всё, чем раньше жила. Я едва заставляла себя съесть несколько сырых морковок — организм словно противился пище; не могла спать, ворочаясь под одеялом всю ночь. Хорошо, если под утро удавалось заснуть, но сон этот был беспокойным, болезненным и коротким, не принося ни избавления, ни облегчения. Куда бы ни шла, перед глазами стояла одна и та же жуткая картина, так явно, так неотступно, что жить не хотелось. Мне казалось, я медленно умираю, сжигая саму себя изнутри. И без того худое, по-мальчишески угловатое тело словно высохло, яркие зелёные глаза потускнели и впали, а под ними залегли глубокие тени. Я стала тенью себя прежней. Нелюдимая, отчуждённая, не подпускала к себе даже отца, хотя видела, что причиняю ему боль. Мне хотелось закрыться от всего мира, исчезнуть, провалиться в пустоту собственной души.

Некоторый покой мне дарил лишь лес. Молча укрывал даже от меня самой, не давая заплутать средь бесконечных троп, по которым я бегала, размазывая по лицу слёзы. Пустота. Это страшное слово. Хуже страха, боли, отчаяния. Иллюзорный покой, разъедающий изнутри, как медленный яд.

С течением времени пустота постепенно уходила. На смену ей пришла ненависть. Жгучая, всепожирающая, искренняя. К маминым силам, к людям, к инквизиторам. Я почти радовалась ей, потому что ощущая что-то, кроме пустоты, я, наконец, чувствовала себя живой.

Бессилие. Это жуткое чувство преследовало везде. Но я честно пыталась вернуть всё на круги своя — работать, помириться с отцом и ребятами… жить дальше. Вроде бы даже получалось. Вот только я уже не была прежней, и уже никогда не стану. Сломанную куклу можно починить, если от неё осталось хоть что-то. От меня не осталось ничего. Пришлось возводить заново все стены, разрушенные одним ударом. Но, в общем-то, спустя год жизнь текла вполне себе размеренно. Мы с папой научились сосуществовать с болью. Много к чему привыкает человек. По-прежнему вели хозяйство, папа лечил больных и раненных, а я помогала, надеясь когда-нибудь стать не менее учёной и искусной. Всё забыть, начать жизнь заново, притворившись, что всё ещё может быть хорошо. Так, как прежде.

В тот день, когда снова сломалась вся моя привычная жизнь, построенная с таким трудом и хрупкая, как хрусталь, мне как раз исполнилось четырнадцать. Я по-прежнему оставалась нескладной девчонкой, высокой, тонкой, как жердь, с едва намечающейся грудью, пышными секущимися рыжими волосами, потухшими зелёными глазами, тонкими бледными губами и смертельно-белой кожей, несмотря на то, что большую часть дня провожу на улице.

После маминой смерти мы не отмечали праздники. Лишь перед сном я вспомнила, что у меня день рождения, как-то безразлично отметив про себя этот факт. После тяжёлого рабочего дня в поле я буквально валилась с ног от усталости, и вскоре крепко уснула.

А когда пробило полночь, я впервые услышала Зов.

Шагая по мокрой от росы траве, я не чувствовала собственного тела. Совершенно. Это очень страшно — наблюдать за самой собой в прямом смысле со стороны. Если бы могла — закричала, но неведомая сила вела меня вперёд, по знакомым тропам, не дав ни единой возможности понять, что происходит.

Лихорадочно соображая, я могла прийти лишь к одному выводу. Случилось то, чего я боялась: во мне проснулись мамины силы.

«Дар, — говорила как-то она, отрешённо разглядывая огонь в камине, — Сила, дарованная не каждому. Она передаётся по наследству, через год или два после смерти предыдущего носителя. Сама магия — не злая и не добрая. Таковыми могут быть лишь деяния, в том числе и совершённые с помощью магии. Помни это, моя девочка. И никогда не слушай других, если станут зло плевать в спину».

При мысли об этом страх овладел мной ещё больше. Я не хотела быть ведьмой, боялась до одури, ненавидела эту силу — она многих привела к костру.

«Я слабая. Я не смогу. Не стану!..»

До сих пор помню тот страх, боль и ненависть к собственной сущности, вспыхнувшие в один миг. Бояться, не принимать саму себя, свою природу — это как минимум трудно.

Средь макушек высоких могучих деревьев, этих с любопытством разглядывающих меня зелёных лесных великанов, виднелся бледный диск луны. Не знаю, сколько прошло времени, прежде чем ко мне, наконец, вернулось ощущение собственного тела.

Было холодно. Я вышла босой, в одной сорочке, а студёный ночной ветер пробирал до дрожи. Помнится, я уже хотела ринуться бежать обратно домой, без оглядки, зарыться скорей под одеяло и забыть о случившемся, когда услышала за спиной отстранённый голос:

— Постой.

Вздрогнув и резко напрягшись, я словно наткнулась на невидимую стену. Шумно сглотнув, медленно, очень медленно повернулась…

Казалось, время замерло.

В воздухе, буквально в метре над землёй, легко, словно птица, парила женщина, на вид лет пятидесяти. Худая, с вытянутым овальным лицом, загорелой кожей, испещрённой сетью мелких морщин, с горделивой осанкой и распущенными, длинными чёрными волосами с вкраплениями седины.

Я видела её всего раз в своей жизни, но неплохо помню до сих пор.

В ужасе глядя на неё, я открыла рот в беззвучном крике. В тот момент эта женщина казалась мне едва ли не призраком, появившимся из небытия.

— Не бойся, — холодный, но вполне человеческий голос немного привёл меня в чувство, — Я не причиню тебе зла, юная ведьма.

— В-ведьма?… — Мой собственный голос дрожал, а зубы стучали уже отнюдь не от холода, — Так всё же?…

— Да, — кивнув, та прервала мою невнятную речь и мягко опустилась на землю совсем рядом со мной, — Ты это знала и без меня.

— Я… я не хочу! — Горечь спазмом сковала горло. — Я не приму этот… с позволения сказать, дар.

— Ты его уже приняла, — незнакомка по прежнему была совершенно равнодушна, — Врождённым не дано право выбора, деточка. Мы те, кто мы есть, и не в силах изменить это. Никто не в силах. Другие за такой дар продают свои души, а тебе он достался просто так.

Волна злости и ненависти затопила меня. Я просто хотела жить нормальной жизнью. Не прятаться по углам, боясь быть пойманной и сожжённой.

— Но я вправе не использовать магию. — неуверенно отозвалась я, — В праве жить так, как другие нормальные люди.

— Вскоре настанет момент, когда у тебя не останется и этого права, — парировала та, слегка усмехнувшись, — Но… как знаешь.

…и растворилась, будто слившись с тёмным ночным лесом, оставив меня наедине со своими мыслями и страхами.

Если бы я знала, насколько права была та ведьма!

Я честно старалась забыть. Иногда такое свойство человеческого разума весьма портит нам жизнь, но иногда оно же — лучшее лекарство от разъедающих тебя сомнений. Однако у меня не получалось, как бы я того ни хотела.

Они начали приходить ко мне по ночам, во сне. Духи, древние ведьмы с пустыми, равнодушными глазами. От их бесплотных фигур веяло замогильным безразличием к чужим судьбам, и всё же в мою они отчаянно пытались вмешаться.

«— Покорись! — Нашептывали они, кружась надо мной, пока я безропотно висела в пустоте, — Где бы ты ни была, Эванджелина, твоя сила не оставит тебя. Если ты не научишься её подчинять, она подчинит тебя, и очень скоро. Не убежать от себя, от своей сути, своей сущности. Тебе, как сильной Врождённой ведьме, придётся взять главенство над одним из кланов. Так суждено. Вскоре твой клан найдёт тебя, их Верховная передаст тебе власть по праву, и тогда уже никто не сможет сплотить и защитить ведьм этого клана, кроме тебя. Хочешь быть ответственной за чужую смерть?

— Нет! — Я охрипла от слёз, обжигающих щёки и горло, — Я не лидер, а просто обычный человек, бесхитростная и далеко не самая умная девчонка, трусиха, привыкшая как страус прятать голову в песок, я понятия не имею, как возглавлять клан! Мне всего четырнадцать лет, поймите это, наконец, чёрт бы вас побрал!

— Не поминай рогатого зазря, — беззлобно хмыкнула седовласая ведьма с призрачным изнеможённым лицом, — Все сильные Врождённые становятся Верховными в четырнадцать лет. Возраст и внешность не так важны, как тебе кажется, важна сила, магия, что течёт по твоим венам. Она принесёт либо благо — если примешь её, либо непоправимый вред — если откажешься от неё. Она сожжёт тебя изнутри и как минимум наведёт бед на твою деревню. Магия не прощает отказа от неё, Эванджелина. У тебя просто нет выбора. Как и у многих других».

Эти сны, эти голоса преследовали меня. С каждым днём я всё явственней чувствовала ту самую силу, магию. Боялась её, ненавидела, словно та была чудовищем, заполонившим моё тело. И платила за это болью, что проникала в каждую клеточку тела, каждую фибру души, выворачивала наизнанку.

Вскоре я не могла не то что ходить — даже просто подняться с постели. Меня словно попеременно опускали то в раскалённую печь, то в ледяную прорубь. Приходила в себя я изредка, и каждый раз это было куда мучительнее забытья. Иногда, приоткрывая отяжелевшие веки, видела рядом обеспокоенное лицо единственного дорогого человека в мире — отца, чувствовала его постоянное присутствие, и где-то на задворках сознания мне было его очень жаль. Никому не хочется терять свою семью, и уж тем более — пережить единственного ребёнка.

Но я… я слабая. Мне хотелось жить, но я сдалась, не в силах превозмочь боль и надеяться, бороться за жизнь. Мне было слишком страшно.

…Если честно, я уже не ожидала проснуться вновь. Слишком уж всё затянулось, боль не отпускала меня слишком долго. Как же это, оказывается, здорово: просто видеть, слышать, дышать! Мир кажется ярче, ощущается острее, если ты прожил так мало, если ты ловишь последние мгновения. Прав был тот, кто сказал, что перед смертью не надышишься. А я уже и не ждала лучшего.

Словно пробиваясь сквозь вязкий и густой туман, я медленно приходила в сознание.

Мне было тепло и мягко. Каждую клеточку тела наполняло блаженное умиротворение, как после хорошего отдыха, что само по себе странно, учитывая то, что последнее время я проводила буквально в агонии. Вокруг витал невероятно приятный запах трав. Переборов желание полежать немного неподвижно, медленно разлепила отяжелевшие веки.

Ожидала увидеть отца, и даже изогнула потрескавшиеся губы в усталой улыбке, но надо мной склонилась какая-то женщина, которую я никогда прежде не видела. Черноволосая, темноглазая, она смотрела на меня удивлённо и изучающе, будто я была какой-то диковинкой.

— Здравствуй, Эванджелина, — медленно, будто нехотя, произнесла она ласковым грудным голосом, — Полагаю, тебе лучше. И вовремя, этой ночью полнолуние. На твоей руке символ нашего клана, значит, ты новая Верховная, выбранная для нас предками и покровителями. Ты восстановишься полностью, если ритуал состоится уже сегодня. Ты готова?

Нет. Я никогда не могла бы быть к этому готова. Но слова застряли на языке, будто что-то мешало им. Страх. Я слишком хотела жить, слишком боялась вновь испытать ту агонию. Всё слишком.

— Да. Я готова.

Слова прозвучали как приговор, и, как ни печально признавать, я сама себе его вынесла. Испуг, желание жить — жить, во что бы то ни стало — переполняли меня, и я не вполне осознавала, что говорю и что делаю. И что мне предстоит. Казалось, все мысли пустились в безумный хоровод, не желая проясняться, лишая воли и сопротивления. Смирение… не свойственное мне, такое странное и неприятное чувство, продиктованное обстоятельствами. Оно нещадно сжимало в тиски, насмешливо и уверенно нашёптывая: «Сдайся! Покорись! Забудь всё, что было раньше, оно ушло безвозвратно! Отпусти. Всем будет легче…»

Ночь. Глубокая, тёмная, как пропасть. Тёплая и нежная, как мамины руки… Преисполненная тишины и неги, красивая настолько, что дух захватывает. Неужто именно сегодня, в эту дивную ночь, произойдёт то, чего я так боялась?…

Полная луна смотрит на меня сквозь приоткрытое окно печально и насмешливо, будто знает обо мне всё. Беззвёздное небо похоже на зияющую дыру — оно подёрнуто туманом или дымом, испускаемым трубами… А по стеклу моросит мелкий дождь, отбивая ритмичную дробь. Пахнет сыростью.

Наверное, я всё же не права: пожалуй, именно такая грустная ночь подходит для прощания.

Исписанный корявым почерком листок дрожит в руке, волосы спутаны, глаза горят лихорадочным, почти болезненным огнём… о, я никогда не забуду этот день. День, когда я приняла самое тяжёлое решение за всю свою жизнь. Впрочем, это трудно назвать в полном смысле решением, ибо от меня и моего выбора почти ничего не зависело.

Кусочек угля снова замер над исписанным листом. Что ещё я могу сказать? Хватит ли слов, чтобы заглушить боль, не дать родному человеку страдать из-за меня? Хватит ли слов, чтобы он когда-нибудь простил меня за то, что я собираюсь сделать?…

Мне четырнадцать, и я — ведьма. Новая Верховная ведьма одного из кланов, принадлежу к тем существам, которых так боятся и травят люди на протяжении сотен и тысяч лет. Нас не считают за людей, убивают, насилуют, делают из нас наложниц — если попадёмся. Мы — зло, потому что отличаемся от других. Мы сильны, но инквизиторы всегда на шаг впереди. И где бы я ни была, куда бы не убежала — меч инквизиции всегда будет надо мной и над теми, кто мне дорог. Поэтому с тех самых пор, как мы узнаём о своей силе, ведьму раз и навсегда отрезают от семьи. Мы уходим добровольно, потому что человека, хоть как-то связанного с ведьмой, тоже убивают.

Мы слишком рано узнаём о том, что жизнь отнюдь не ко всем щедра и справедлива.

Слёзы безостановочно текут по щекам. Как же больно… уходить. Уходить навсегда, оттуда, где хотелось навеки остаться…

«Пора, Эва» — раздался в моей голове тихий, гулкий, потусторонний шепот. Сибилла, моя предшественница, зовёт на ритуал.

Тихо скрипят старые деревянные половицы под осторожными шагами. В тёмной, объятой густым ночным мраком ночи комнате летают частички пыли и пахнет различными целебными травами, лекарствами, отварами. По самодельным полкам аккуратно расставлены колбочки, книги, коробочки с нитками, иголками, пуговицами, папиными лекарскими и рабочими инструментами. В дальнем углу стоит сундук с одеждой и маленькая бадья для умывания с холодной водой. Мерно, умиротворяюще потрескивая, дрожит маленький затухающий огонёк оплывшей свечи, одиноко стоящей на столе, а прямо за этим столом, положив голову на сложенные руки, словно младенец крепко спит папа, как всгда тихо похрапывая. Его густые, обычно собранные волосы по плечи длиной спутались и разметались, а на полу рядом расплывались чернила из опрокинутой чернильницы — он, верно, и не заметил.

Такая острая, недетская тоска пронзила сердце! Словно кто-то исполосовал его тупым ножом, ногтями выдирая куски кровоточащей плоти. И всепоглощающая нежность, бесконечная, впервые горькая. Так и хотелось подойти, обнять единственного дорогого человека в мире, выплакаться, слушая сбивчивые слова ободрения, заверить его, что всё ещё будет хорошо, и, как в детстве, уснуть у него на коленях.

На секунду замерла, не дыша, застыла истуканом, широко открыв стеклянные сухие глаза и сглотнув горький ком в горле. Так страшно, неожиданно. Волнительно. Больно…

Вдруг в комнату через окно ворвался порыв ветра, затушив свечу, и я наконец очнулась. Тряхнув головой, будто отгоняя наваждение, снова вытерла набежавшие слёзы, и, положив аккуратно свёрнутую записку на раскрытую ладонь, легонько дунула, добавив совсем немножко магии.

Бумажка мягко приземлилась на стол, а я, поспешно закрывая за собой дверь, судорожно вздохнула.

Так надо. Помни, Эва, что иначе ты не могла. И научись быть сильной во всех смыслах, чтобы когда-нибудь, однажды… а, впрочем, пустые мечты.

Крадучись, вышла во двор, стараясь не скрипеть дверью, и плеснула прохладной воды из бочки в разгорячённое, будто обожжённое, лицо. Лунный свет упал на неровную водную гладь, и в отражении показалось тёмное едва различимое лицо.

Я не узнавала себя. Худая, смертельно бледная, с красными сумасшедшими глазами и искусанными губами. Встреть такую на улице — смотрела бы с жалостью, ибо вся моя фигура излучала отчаяние.

Сибилла уже ждала меня, вальяжно облокотившись на одно из деревьев рядом с тропинкой, ведущей в лес. Крепко сжимая маленький узелок с одеждой, я вопросительно, почти со священным ужасом смотрела на взрослую, древнюю ведьму, внутренне содрогаясь перед той неизвестностью, что меня ждёт.

Неужели я когда-нибудь буду такой, как она? Сильной, пугающей, красивой и холодной, словно потусторонней? Равнодушной?…

— Мы все проходим через это, — сухо обронила она, бросив на меня короткий сочувствующий взгляд. Лишь на миг тёплый живой огонёк воспылал в этих мёртвых, ледяных глазах, и тут же исчез, сожранный неизмеримой пустотой. А затем ведьма, не сказав более ни слова, уверенно повела меня вглубь чащи.

Мы шли минут десять, и лес будто расступался перед нами, указывая путь, отводя случайные препятствия с нашей дороги. Мы, ведьмы — покровительницы леса, его выкормыши и приёмыши, ревностно его оберегающие. Взамен он платит нам тем же.

В абсолютной темноте и тишине, посреди поляны, я даже не сразу поняла, что мы уже пришли. Ведьма отпустила мою руку, и больше ничего не подтверждало того, что здесь кто-то есть, кроме меня самой. Лишь внимательно вглядевшись во мрак, я заметила около трёх десятков пар поблёскивающих глаз и чьи-то полуразмытые фигуры. Вокруг. Рядом.

Неконтролируемый ужас сковал меня тяжёлыми цепями. Особенно тогда, когда все эти фигуры начали осторожно, словно хищники к добыче, приближаться ко мне, окружать. Сердце стучало как бешеное, гулом отдаваясь в голове, ногти вцепились в ладони до боли, плечи сжались, но я стояла, не шелохнувшись, не издав ни звука.

Нельзя показывать свой страх. Нельзя!

Тогда я наивно полагала, что у меня получится что-либо скрыть от ведьм на их территории. Глупость чистой воды, но что поделаешь: я была подростком, растерянным напуганным несмышлёнышем, на миг растерявшим всякое здравомыслие.

Между тем фигуры окружили меня тремя плотными кольцами. Рядом мелькнула чья-то размытая темь, а затем громкий, звучный женский голос отчётливо произнёс:

— Подойди, дитя.

«Легко сказать — иди. Куда?!» — Злилась я, мысленно проклиная всех чёртовых ведьм, одной из которых мне предстояло стать.

Себя в тот миг я тоже ненавидела.

Слепая, как котёнок в этой темноте, я послушно двинулась на голос и остановилась напротив трёх фигур, тоже застывших в центре круга. Тяжёлая рука вдруг опустилась на моё плечо, давя к земле. Опустившись на колени, я подняла голову, гулко сглотнув под тяжёлым взглядом.

— Прямо перед тобою четыре предмета, каждый из которых символизирует стихию. — Продолжал голос, — Одна из них поможет тебе пройти перерождение. Выбирай.

Всмотрелась в тьму перед собой, но ничего не увидела. Может быть, так и должно быть? Выбор должен быть интуитивным? И кто этот бред придумал? Небось, сами эти выжившие из ума старухи. И что значит «перерождение»? Неужели мне придётся…

Упаси Господь!!! Если что пойдёт не так — с того света достану этих гадин. Клянусь.

Вздохнув, бесцельно протянула руки, беспомощно шаря ими по воздуху и траве, пока пальцы не нащупали какой-то лёгкий продолговатый предмет. Ощупав его, удивлённо распахнула полуприкрытые глаза. Свеча?…

Она вдруг вспыхнула в моих руках, озарив поляну неярким светом.

Всех, кто меня окружал, скрывали тёмные плащи с глубокими капюшонами, что делало эти хрупкие фигуры похожими на призраков ночи. А прямо передо мной, помимо свечи, что я держала в руках, лежала чаша с водой, чаша с землёй и крыло.

— Что ж, выбор сделан. Поднимись, — властно приказала одна из трёх женщин, стоявших рядом со мной.

Я покорно встала на подкашивающиеся ноги, и тут же как по сигналу все окружившие меня ведьмы вскинули руки, направив их на меня. Из их ладоней потянулись сияющие синеватые нити, тянущиеся к земле, на которой складывались в причудливый, замысловатый рисунок, очерченный ровно по контуру живого круга. В какой-то момент меня буквально подхватил ветер, и, на секунду дав зависнуть в невесомости, мягко опустил прямо в центр этого странного рисунка.

Три ведьмы что-то крикнули хором на непонятном языке, тоже одновременно протянув ко мне руки. Дрожь, как молния пробила тело, и…

И я вспыхнула. Быстро и сильно, как сухое полено. Пламя, казалось, достигло небес. Как я тогда кричала!!! Дикая, выворачивающая наизнанку боль заставляла корчиться и орать до потери сил. Боль наполнила каждую клеточку моего тела, и я не могла ни о чём думать, кроме как об этой боли.

А потом, постепенно, будто присматриваясь, меня начала наполнять неведомая ранее Сила. Она была вокруг меня, частью меня, частью всего, что меня окружает. И я чувствовала себя капелькой в море. Капелькой нужной, как важный винтик в большом механизме. И это непередаваемо…

Огонь ушёл, впитался в мою кожу, в мою душу, и я предстала совершенно обнажённая перед ведьмами. Но мне не было больше стыдно или страшно — я стала другой. Одно из них. Приняла себя, свою суть, свою магию, и… может, со временем даже полюблю её. Когда-нибудь.

— Теперь ты одна из нас, Эванджелина. Новая верховная ведьма этого клана, — произнесла одна из трёх ведьм, — Твой долг беречь своих сестёр, как зеница око, пуще жизни своей.

— Да будет это во благо, — нестройным хором произнесли остальные ведьмы и опустились на колени. Передо мной.

Одна часть меня снова принялась метаться в ужасе, а другая нашёптывала: всё правильно. Всё так, как и должно быть.

Атласное платье изумрудного цвета идеально сидело по фигуре, как влитое, ткань с замысловатой вышивкой красиво переливалось на свету, обнажённые плечи, казалось, мерцали, а соблазнительный вырез привлекал внимание к декольте, но ужасно смущал привыкшую к грубой, простой, а главное «закрытой» одежде меня. Но вместе с тем я не могла не признать, что выгляжу весьма привлекательно, хоть и непривычно и даже как-то слегка чужеродно в собственных глазах. Мы, ведьмы, прежде всего должны быть хорошими актрисами, нас годами учат этому, ибо, по понятным причинам, только изворотливость и артистизм в некоторых ситуациях могут спасти от костра. С тех пор, как покинула отчий дом, меня целенаправленно приучали следить за мимикой, жестами, взглядами, голосом и даже смехом, улавливая тончайшие нотки, взвешивать каждое слово, при этом произнося их при необходимости как бы невзначай, улыбаться, когда хочется плакать… Иногда это действительно помогало, со мной такое было один раз. И вот, ещё одна роль. Но такая непривычная. Чувствую себя облитой грязью от осознания, кого собираюсь завлекать, для чего одеваю это платье, словно подарочную обёртку, а ведь никогда не была ханжой, более того, меня научили быть… достаточно свободной в этом плане. Нет, не блудницей какой-нибудь, но… Ведьмы, привыкшие жить одним днём (ибо следующего может и не случиться, несмотря на всё наше долголетие), привыкли рассуждать так: плевать, что этого мужчину вижу в первый раз, нравится — берём. Гормоны берут своё, как ни упрямься, а закономерно возникающая у каждой из нас паранойя не даёт ждать долгих и крепких отношений, как раз из-за тех случаев, когда мужья, женихи и возлюбленные доносили на жён-ведьм. Мы долго, очень долго подпускаем к себе — жизнь научила. А эти мимолётные ночи, коих и в моей жизни успела побывать парочка, похожи на сон: сладкие, приносящие ощущение приятного отдыха. К тому же, немалое преимущество в том, что все замужние женщины полностью зависимы от мужа: он может бить, издеваться, изменять, но если не пойман прямо на горячем — чёрта с два женщина получит развод. Но я почему-то всё ещё наивно верю в любовь. Может, она и в моей жизни когда-нибудь случится? Хотя, скорее всего, я эту веру просто растеряю на тернистом своём пути.

В то же время улыбка так и просится наружу: ничто так не расслабляет и не радует девушку, как уход за собой, красивые платья, причёски, макияж и украшения, будь она хоть трижды всеми гонимая ведьма. И пусть женское начало в каждой из нас изначально невероятно сильно (не зря нас считают символом греха, соблазна), когда мы одеваем красивую одежду и драгоценности — расцветаем, уверены в себе, полны сил и энтузиазма, нам нет равных. И у меня всё получится. Главное, верить в это.

Улыбнувшись своему сияющему отражению, поправив выбившийся локон, я надела маску в тон платью и «вылила» нужное количество духов, содержащих любовное зелье (в котором есть крошечная доля магии), которое сама же изобрела с сёстрами. Уверенность уверенностью, но права на ошибку у меня нет, раз уж ввязалась во всё это. Инквизиторы весьма поднаторели в идентификации зелий, научились безошибочно определять, не подмешано ли какое-нибудь из них в еду или напитки, но не в воздухе, а так же научились определять магию и даже где, когда (а в отдельных случаях и кем) она совершалась, но не в таких мизерных количествах — в этом и гениальность нашего изобретения. Оно действует не повально и надолго, как большая часть других любовных зелий, а как лёгкая симпатия, интерес, влечение, может быть, мимолётная страсть, кои при определённых умениях и подходе можно развить, превратить в страсть совершенно неудержимую, всё сжигающую на своём пути, в зависимость, а иногда даже любовь — в целом почти настоящую. При этом другие любовные зелья делают из любого мужчины слюнтяя, ослабляют умственную деятельность, что нередко бывает весьма и весьма заметно, тогда как наши «любовные духи» таких побочных эффектов лишены. И пахнут они всегда любимым запахом того, кто его вдыхает. Выведение такого средства нам стоило долгих трудов, и мы делали это без какой-либо конкретной цели, просто из любопытства и на всякий случай, а теперь грех не воспользоваться. Правда, действуют «любовные духи» сразу на всех ощущающих их запах мужчин, так что отбоя от ухажёров не будет, но, подозреваю, что наглая сволочь, с которой мне предстоит «работать», остальных разгонит, как овец.

Запряжённая карета и донельзя хмурые «родители» уже ждали меня. Ну что ж, посмотрим, что из этого выйдет… да здравствует бал-маскарад!

Не поддающееся контролю волнение покалывало на кончиках пальцев, когда меня ощутимо потряхивало в шикарной, почти королевского вида карете (граф не пожалел последних сбережений на внешний лоск и пафос). Сидеть в этом красивом бальном платье оказалось на редкость неудобно из-за слишком туго затянутого корсета, делающего талию неестественно тонкой и садистски впивающегося в рёбра, и ткани, противно прилипающей к вспотевшей спине. Всё это усугублялось тем, что барон и баронесса то и дело холодно посматривали на меня — под такими взглядами не откинешься вальяжно на спинку сиденья. Но едва я решилась наплевать на всё и расслабиться, карета вдруг замедлилась и остановилась.

Замок, надо сказать, впечатлил. Едва выйдя из кареты, я так и застыла, разглядывая эту запредельную каменную громаду. Он был в три раза больше всех виденных мною замков (хтя что уж там, я их видела-то совсем немного) и являл собой нечто среднее между военной крепостью и парадным правительственным зданием. Крепкий, старый, обнесённый невероятно толстой непрошибаемой стеной и длинным извилистым рвом, через который перекинули широкий деревянный мост, он, тем не менее, был красив и украшен — важность, помпезность и значимость этого сооружения виднелась ещё издали.

Не успела я опомниться, как зазевавшуюся меня «родители» довольно бесцеремонно потащили дальше с вежливыми улыбками на губах, быстро и отточено (годы тренировок) кивая каким-то знакомым. У самых парадных ворот, украшенных блестящим на солнце золотом, барон отдал одному из несущих караул стражников, с ног до головы закованных в латы, какой-то свёрнутый пергамент, и, дождавшись кивка, заполучил его обратно, а после чинно проследовал дальше, под руку с женой. Мне ничего не оставалось, кроме как следовать за ними.

Бальный зал слепил глаза — до того был пёстр. Стены украшены необыкновенными фресками из сюжетов мифологии, удивляли и восхищали мозаичный пол, канделябры, сотни свечей, огромный пиршественный стол, сервированный серебряной, фарфоровой и хрустальной посудой, сплошь уставленный самыми разными блюдами, вплоть до целой свиньи с яблоком во рту… Наряды дам и господ вполне соответствовали роскошной обстановке:. широкие накрахмаленные воротники у мужчин, длинные, высокие — у дам, сложные причёски и необъятных размеров юбки, щедро украшенные веера, шёлк, атлас, бархат, сияющие в отблесках свечей драгоценности, негромкие разговоры и звонкий, несколько фальшивый дамский смех… Всё смешалось перед глазами в тысячи ярких пятен, затеявших быстрый хоровод вокруг. Жарко, тесно, немного неуютно: все вокруг то и дело грациозно расшаркиваются друг перед другом, едва не выворачивая ноги в реверансах, а я лишь тупо хлопаю глазами и вежливо киваю при необходимости, растерявшись и подчас не успевая сориентироваться. Танцы, как меня и предупреждал его высочество (поэтому-то я и не беспокоилась особо по этому поводу) оказались простенькие, иногда откровенно скучные, но чаще — бешеные, состоящие из беспрерывного кружения дам. Придумывал это явно какой-то мужик, причём не слишком добрый, ибо после получаса таких «кружений» перед глазами вертелись звёздочки и ноги не держали. По крайней мере у меня. Более того, еде уделялось внимания больше, чем танцам, так что это, скорее, нечто переходное от простых и шумных, немного диких древних всеобщих пиршеств к непосредственно балам.

Большинство гостей уже сидели за очень длинным столом в чётком иерархическом порядке. В центре, конечно, король, уже успевший прибыть в бальный зал раньше нас: высокий, крепкий и подтянутый мужчина с отличной для своего возраста фигурой и разве что лёгкой проседью в чёрных волосах. Лицо его, как и всех присутствующих, было скрыто, но я представляла себе лицо принца, постаревшего лет на тридцать, и картина выходила вполне складной. Его величество вяло переговаривался с кем-то, неискренне улыбался, но хитрый прищур и блеск глаз выдавали лёгкую заинтересованность. Он, в отличие от меня, явно чувствовал себя более чем комфортно. Недавняя кончина королевы его определённо волновала мало.

Глядя на этого человека, я едва могла сдержать конвульсивную дрожь: вот он, в чьих руках наши судьбы, вот он, главный мучитель и гонитель… Верховный инквизитор Хагара. Пусть и номинально. С этим чувством сложно было бороться даже с помощью самых веских доводов разума.

Некоторое время, буквально минут десять-двадцать, я с радостью скучала, забившись в самый дальний угол и со спокойным сердцем отшивая всех желающих со мной потанцевать, но по истечении этих благословенных минут ко мне подошёл ещё один, сразу показавшийся смутно знакомым, несмотря на маску, скрывающую практически всё лицо. Его не составило труда узнать по необычному цвету стальных глаз и тёмным, как вороново крыло, тщательно уложенным волосам.

— А я уж было понадеялась, что вы позволите мне сегодня скромно отсидеться, ни во что не ввязываясь. — Натянуто улыбнулась я.

— Судя по тому, как вы сегодня выглядите, скромно отсидеться вы при любом раскладе даже не предполагали. — Недоверчиво усмехнулся он, окинув меня обстоятельным красноречивым мужским взглядом. Тоже подействовало зелье? Наверное. — Тот, кого вы ищете, находится во-он там, и, кстати, нередко заинтересованно на вас поглядывает. — Он указал на высокого мужчину в тёмно-алом костюме, и впрямь смотрящем в нашу сторону.

— Дайте угадаю: тут практически все знают, кто скрывается за той или иной маской. В чём тогда смысл эти маски надевать? — Поинтересовалась я.

— Верно, это так. Я тоже, признаться, не понимаю этого. Просто дань традиции. — Пояснил Вейсаллас. — Но нам это на руку, ведь кто вы такая, не знает никто, кроме нас, и это создаёт ореол тайны. Герцог очень любит разгадывать загадки, не терпит тайн и меня, а уж тайн, касающихся меня и предположительно способных повлиять на меня — тем более. Так что приглашаю вас на танец, миледи.

М-да, как всё прозаично. Мог бы сказать: «ах, как вы сегодня прекрасны, я очарован и весь ваш», и т. д., и т. п. Конечно, я бы списала это на действие зелья, но всё равно… эх… Так, стоп, о чём это я вообще?! Сказки захотелось, принца на белом коне?! Этот явно не подходит для роли героя.

Нахмурившись, я молча вложила руку в протянутую ладонь, находясь в каком-то тупом оцепенении. Вели меня в танце твёрдо, и я выполняла па практически на автомате, как завороженная рассматривая насмешливые золотые искорки в задумчивых глазах партнёра. От него приятно пахло странной смесью каких-то терпких ароматов, сильные руки легко кружили меня, как пушинку, и какое-то необыкновенное, малопонятное, но чудесное чувство ненадолго поселилось в груди…

— Вы прекрасно танцуете, — тонкая улыбка скользнула по его губам.

Я насмешливо выгнула бровь. Хорошо танцую? Конкретно этот танец — не лучше и не хуже, чем другие девушки. Хорошо, что танцы тут до ужаса просты, а то попала бы впросак.

— А ещё на нас смотрит весь зал, и явно не из-за меня. Не лесть, констатация факта. — И — с неприкрытой насмешкой, намёком: — Ну прямо магия какая-то…

— Вижу, что в любой магии вы знаток, — в ответ усмехнулась я, — Пожалуй, я предположу, что вас не огорчает моё… умение очаровывать.

— Действительно. Завораживает. — Тихо рассмеялся он, — Даже жаль, что мне не оказаться в этом плену. — Имеет ввиду зелье? То есть на магов оно не действует? — Впрочем, оставлю это счастье кому-нибудь ещё, кто потеряет голову. «Желательно, в прямом смысле» — вероятно, так и хотелось ему добавить.

— Невероятная щедрость. — Язвительно фыркнула я, откланявшись по окончанию танца.

— Уж на какую способен. — По-шутовски откланялся принц.

Вскоре у меня страшно кружилась голова, и я чисто из мести оттоптала ноги всем своим партнёрам. Они, конечно, мало виноваты в том, что тут такие свистопляски в моде вместо чего-нибудь более медленного и изящного, но меня на тот момент это не волновало. Всё внимание сосредоточилось на том, чтобы не упустить момент, и я не упустила: звонко смеясь над какой-то шуткой одного из окруживших меня «поклонников», маняще улыбнулась всё более заинтересованно посматривающему на меня герцогу. Как и предсказывала, он бесцеремонно растолкал всех на пути (хотя большая часть самостоятельно ретировалась, заметив его приближение).

— Позвольте пригласить на танец безусловную королеву этого бала. — Льстиво и сладкозвучно произнёс он.

Я смущённо опустила на миг длинные ресницы, слегка порозовев (невероятно полезное умение), а после грациозным движением вложила ладонь в его руку, подавляя омерзение.

Я светло и мечтательно улыбалась, жестоко борясь с собой, а зал сиял тысячью огней, глаза партнёра алчно и пугающе мерцали, и сладкозвучно пела скрипка…

Отбросив лишние мысли под сотней устремлённых на меня взглядов, я плавной походкой вышла почти в самый центр зала. Ощущение времени растворилось с первыми нотами, и вся эта шумная комната, эти люди — тоже. Осталась только музыка — переменчивая, проникающая в кровь, как наркотик. Дурманящая, сладкая и горькая одновременно, она заполнила собою каждую клеточку тела. Звучит, как романтический бред, правда? Но в данный момент я была как никогда далека от романтики: страшные чувства от омерзения до жгучей ненависти одолевали меня, как демоны грызли изнутри при взгляде на этого столичного красавца, богача и франта, о браке с которым мечтают многие аристократки нашего королевства. Мечтают, несмотря на то, что он — одна из самых мерзких тварей, которых мне доводилось видеть (а видела я их немало).

Улыбаться, кокетливо взмахивать ресницами, бросать мимолётные томные взгляды было как никогда тяжело, словно поле в одиночку перепахать. Казалось, что эта маска на моём лице вот-вот пойдёт трещинами, как разбитый фарфор, но нет.

Он уверенно вёл меня в танце, осыпая искусными комплиментами, при этом внимательно изучая взглядом, словно разгадывая какую-то тайну. Впрочем, нетрудно понять, какую, на то ведь и был расчёт. Но когда все его осторожные попытки узнать, кто я такая, не дали результата, всё-таки не выдержал:

— Право, я теряюсь в догадках. Здесь все знают, кто скрывается под той или иной маской, и только вы остаётесь загадкой. Неужели я мог раньше не замечать вас, раз уж мне не знаком ваш голос?

— Почему бы и нет? Не можете же вы знать всё. — Улыбнулась я.

— Раньше мне казалось, что могу. — Вроде бы даже вполне серьёзно ответил он, с улыбкой добавив: — Тем более, когда дело касается таких красавиц…

Следуя танцу, меня легко, как пушинку, подняли и покружили так, что мир перед глазами завертелся надолго.

— Почему вы думаете, что я красива? — Едва переведя дух, игриво поинтересовалась я, поправив выбившийся локон. — Ведь моего лица вы не видите.

— Достаточно вашей фигуры, голоса, волос, манеры поведения, чтобы не сомневаться. Вы очаровательны. — Тоном опытного искусителя прошептал он, почти касаясь губами уха. А в глазах горел азарт, как у игрока.

Меня передёрнуло, но это можно списать на дрожь волнения. Земля уходила из-под ног — я летела в пропасть. И улыбалась при этом, словно не падаю, а лечу. Потому что так надо.

— Вероятно, вы при дворе не более полугода? — Продолжал допытываться герцог, — И, тем не менее, столь прочно завладели вниманием его высочества, что он с вас глаз не сводит. Занятно. Впрочем, понять его совсем нетрудно. — Изучающий взгляд, ещё раз обстоятельно прошедшийся по мне, стал откровенно похотливым. На лице герцога прямо-таки крупными буквами значилось: «Хочу. Заверните», и он даже не пытался этого скрыть. Действительно, с чего бы ему, если многим светским красавицам льстит такое внимание с его стороны?

— Судя по вашему молчанию, у меня нет никакой надежды сегодня узнать ваше имя, увидеть ваше лицо? — Не унимался он.

— На то и существуют маскарады, чтобы хранить тайны. — Вывернулась я.

Он довольно улыбнулся, явно не ожидая и не желая другого ответа. Те, кто слегка помешан на идее всезнайства и абсолютной осведомлённости, в глубине души не любят быстрые разгадки.

— Вы жестоки. — А, и правда что. Из нас двоих жестока именно я, ага. Действительно, десятки сожжённых ведь не идут ни в какое сравнение с моей жестокостью. — Но в этом дворце, где даже у стен есть глаза и уши, все тайны недолговечны. Тем более для меня. — Едва удержалась чтобы не фыркнуть. Самомнения этой сволочи точно не занимать.

— Вот как? — Выгнула аккуратно подведённую бровь, — Я бы даже не расстроилась, если бы вам удалось меня так удивить.

— Думаю, что не разочарую вас… если в награду пообещаете поцелуй. — А вот это уже дешёвые приёмы. Но теперь герцог смотрел на меня почти влюблённо — видимо, зелье уж начало действовать.

Танец закончился, и, присев в реверансе, я многообещающе кивнула партнёру, после чего, взмахнув веером, скрылась среди пёстрых платьев других дам.

Чёрт, а это может быть весело. Интересно поглядеть, кто ловчее и влиятельнее: принц, ради создания ореола тайны тщательно скрывший на сегодня даже «моё» дворянское происхождение, или всё-таки герцог Кенигстон, чья власть здесь тоже почти безгранична. Время покажет, а пока я могу быть довольна собой: первый ход сделан вполне успешно.

Когда-то мне повезло научиться играть на арфе (учёба была долгой и трудной, но лучшего развлечения в кочевой жизни не найти), однако теперь я это везением не считала, ибо его высочество решил удивить всех «талантом прекрасной незнакомки», совершенно не поинтересовавшись, умею ли я хоть что-нибудь из того, чем можно развлечь публику.

В течение всего бала он старательно привлекал ко мне внимание, причём вроде бы невзначай: следил за мной долгим влюблённым взглядом, рассыпался комплиментами, удивительно мастерски изображая безумно влюблённого и не танцуя ни с кем, кроме меня. И тем не менее, я уже не сомневалась, что зелье на него не действует. Зато его нехитрая стратегия очень хорошо сработала: всё внимание было приковано ко мне, в том числе и внимание герцога, который теперь тоже вертелся рядом. И пока эти двое петушились, упражняясь в соблазнении меня и красноречии, я имела честь наблюдать, как толпа поклонников, окружавших меня ранее, медленно и не теряя достоинства постепенно эмигрировала в другие части зала.

Его высочество Вейсаллас оказался на удивление хитрым: о том, что я «дочь барона», герцог так и не узнал, и, вполне натурально изображая кровавую войну за моё внимание, принц сделал всё, чтобы распалить интерес ко мне герцога, которому впервые не удалось узнать что-то о ком-то из придворных. Теперь вот это.

— Кому как не мне знать, как завораживающе вы поёте. У вас голос сирены. — Пресёк его высочество мою попытку отвертеться.

Ну ладно, чёрт с тобой…

Перебирая струны, я лихорадочно размышляла, что бы такого спеть, если большинство известных мне песен — о ведьмах, где они невинные жертвы. Руки так и чесались исполнить кабацкую песенку о пьяной «ночной бабочке» назло принцу. Жаль, что нельзя, да и инструмент не подходит. Сосредоточившись и собравшись с духом, спела другую:

Зал буквально взорвался аплодисментами, и меня ещё минут двадцать со всех сторон преследовали витиеватые похвалы.

— Ваша душенька довольна? — Ядовито поинтересовалась я, когда принц снова подошёл ко мне. И едва не откусила язык от удивления, отметив, что молчаливое восхищение на его лице в этот раз вполне неподдельное.

— Я в вас не ошибся. — Это прозвучало, как похвала.

— Вы так решили, потому что я неплохо пою? — Насмешливо поинтересовалась я, отпив вина.

— Потому что будь я в неведении насчёт вас, у меня бы сегодня появилась новая фаворитка.

Как хорошо, что я успела проглотить жидкость, иначе она вполне могла оказаться на полу после этого заявления.

Озадаченно глядя на принца, я пыталась понять, был ли этот прозрачный намёк случайным порывом или очередным расчётом, когда ко мне снова подошёл герцог, предложив ещё один танец.

Хотела было сослаться на усталость и хоть ненадолго свалить из этого дурдома на балкон, когда проходящая мимо дама толкнула проходящего мимо меня лакея с подносом, из-за чего всё вино пролилось точнёхонько на моё платье.

— Ой… прошу прощения. — Нисколько не сожалеющим тоном с нотками превосходства пробормотала дама, в которой я узнала Кехир ди Лариаль — по слухам, она последняя фаворитка его высочества.

Фу, как мелко. Стерва.

— О… досадная случайность. Позвольте вам помочь. — Тут же предложил Вейсаллас, и, не дожидаясь моего согласия, быстро и изящно поволок к выходу из зала — тому, который, предположительно, вёл в жилое крыло, оставляя позади не успевшего возразить хмурого герцога, у которого увели добычу из-под носа, и не менее хмурую фаворитку.

Я не ошиблась: вели меня целенаправленно к покоям. После того намёка следовало бы и испугаться, ведь в этом дворце я целиком в его власти, но я была спокойна и даже заинтригована.

— Если хотите, чтобы герцог думал, что я ваша тайная страсть, и вы настолько ослеплены, что сбегаете с бала перед носом у отца, чтобы… провести со мной время, то переигрываете. — Наугад закинула удочку.

— Ничуть, — Его высочество отворил двери, с картинным поклоном пропуская меня вперёд, — Чем более сильной и безрассудной будет моё «увлечение» вами, тем более грозным оружием против меня вы покажетесь герцогу. Этого достаточно для того, чтобы он приложил максимум усилий в попытке приблизить вас к себе, склонить к шпионажу, а между тем… Ваше изобретение весьма кстати. Оно ведь ваше, это зелье, верно? Я не разобрался толком, но аналогов пока не встречал. Надеюсь, вас не затруднит провести время в моей компании. Не смущайтесь, всё в рамках приличия. — И лукаво добавил: — Если, конечно, не захотите от этих рамок избавиться.

Меня это позабавило, не выдержав, тихонько рассмеялась. Его высочество, как оказалось, не только привлекательный мужчина и крайне хитрое расчётливое создание, но и наглец, из тех, кого действительно неплохо бы сжечь на костре. Это глупо, но девушкам такие нравятся, и я, к сожалению, не исключение. Многие ведьмочки из знакомых мне на моём месте не отказались бы от предложения и действительно приятно провели бы время (как уже говорилось, мы в этом отношении свободны, как ветер, и так уж получилось, что подобного рода связи у нас обычно спонтанны, недолговечны и случайны), но я быстро подавила искушение.

— Будьте уверены, не захочу. — С улыбочкой столь же лукавой, как у него минуту назад, вошла в комнату. — Общим делом я прониклась, но не настолько.

Подозреваю, что к отказам его высочество, мягко говоря, не привык, и в этом плане, и во всех других, поэтому мелькнула и пропала тень удивления.

— Жаль. — Разочарованно вздохнул он, подозвав слугу и велев накрыть на стол.

В покоях было очень жарко — по углам десятки ароматизированных свечей в изящных дорогих подсвечниках, пылающий большой камин из белого камня, огромное шёлковое ложе с навесом (обычной кроватью это назвать язык не поворачивается), мозаичный холодный пол, прекрасные мягкие ковры, в которых утопали ступни, стол с чернильницей и перьями, тяжёлые шторы, ширма. Красиво и со вкусом. А атмосфера… такая, что мне сначала показалось, будто я попала в одну из сказок — настолько идеальной показалась эта уютная спальня мне, давно утративший собственный «уголок» и дом.

Прикусив щёку, я насмешливо рассматривала принца, силясь не рассмеяться и не высказаться.

— Пожалуйста, воздержитесь от комментариев. Нет, я их не коллекционирую и никого не обокрал. Просто в этом дворце при желании можно достать всё, что угодно, если знать, где искать.

Мне тут же представилось тёмное тайное место в мрачных сырых подземельях, где разбросаны побелевшие от времени кости слишком любопытных, и… платья вроде того, которое словно из воздуха достал мне его высочество. Платья, конечно, взяты у любовниц в знак «завоёванной крепости», и каждую ночь его высочество спускается туда, чахнет, как сказочные злодеи над златом…

Спрятала смех под очаровательнейшей из улыбок, на всякий случай напомнив:

— Заметьте, про коллекцию вы сами сказали…

— Если вас это так веселит, можете остаться в испачканном платье, ну или без него. Я буду не против. — Усмехнулся он, жестом указав на высокую ширму.

Капитулировав, я взяла предложенное платье и быстро переоделась. Глазомер у принца оказался хороший, оно оказалось мне как раз впору. Простенькое, но явно недешёвое, судя по очень приятной на ощупь и красивой глубинно-синей ткани и искусной серебряной вышивке вдоль скромного выреза декольте и по подолу.

Тем временем стол был уже накрыт, но, устроившись на предложенном мне месте, к еде я, естественно, даже не притронулась, хотя съела сегодня очень мало, и есть хотелось сильно, особенно при виде шикарных яств, каких я, может быть, в жизни больше не увижу. Даже не есть, а жрать, поэтому я с завистью наблюдала за принцем, чей аппетит не страдал от паранойи.

— Я понимаю ваши опасения, но они беспочвенны. — Наконец, заверил он, нарушая молчание.

А искушение было так велико…

— Бережённого Бог бережёт. — Философски упрямилась я. — Было бы странно, если бы я спокойно обедала в покоях сына главы инквизиции, не находите?…

— Разе общие цели не располагают ко временному перемирию?

— В случае с вами даже платье, любезно пожертвованное вами из вашей коллекции, не отменяет необходимости быть осторожной. — Неловко попыталась пошутить.

— Вот так вот помогай девушкам — насмешек не оберёшься… А насчёт обеда — ну и зря, сейчас мне точно незачем вас травить, наоборот, вы мне нужны живая и здоровая. — Равнодушно пожал плечами, отпивая рубиновой жидкости из бокала, — На балу вы вина не боялись.

— Вина-то я и сейчас не боюсь, опасаюсь только неприятных примесей в нём и ещё более неприятных людей, у которых есть мотивы таковые подмешать. К сожалению, таких людей сейчас слишком много, чтобы я могла быть сколько-нибудь беспечна. — Ответила я.

— А на балу без вина было просто не обойтись? — Насмешливо фыркнул он.

Я немного смутилась.

— Ну да. Без вина мне было бы сложно весь вечер улыбаться герцогу, при этом ни разу не плюнув ему в лицо.

Подавившись кусочком десерта, Вейсаллас вдруг от души расхохотался, отчего его всегда кажущееся несколько суровым лицо на миг стало мягче, а в стальных глазах плясали озорные смешинки.

— Пожалуй, в этом дворце ещё ни одна женщина так ему не говорила.

— Всё когда-то бывает в первый раз.

— И то верно. Продолжайте в том же духе, и вы покорите мир.

— А вы мне в этом поможете, вовремя предложив вина для храбрости и платье про запас? — Не удержалась от подкола я.

— Весь к вашим услугам, миледи. — По его губам скользнула шальная мальчишеская улыбка.

А я неожиданно для себя же кокетливо улыбнулась в ответ. Я что, флиртую?… Чёрт, ну нашла с кем. Атмосфера так действует? Что-то я больно расслаблена, в присутствии потенциального врага (пусть и являющегося временным союзником) это не очень логично. Но никакие попытки заставить себя «очнуться» и вести себя прилично не помогли, тем более что принц разделял моё настроение: мы шутили и смеялись так, словно были давними друзьями, а на душе было так легко…

Я старалась не болтать лишнего, и, отвечая на каверзные вопросы, переводила тему, тогда как сам Вейсаллас охотно рассказывал о делах внутри страны, внешней политике и о последних походах. Кстати, у него несомненный ораторский талант: я слушала, как ребёнок, которому на ночь рассказывают очень интересную, красочную сказку. Умными, точными фразами, которые можно смело разбирать на цитаты, он умел отвечать на любой вопрос так, что отпадали любые сомнения в правильности ответа. При всём при этом речь его теперь была ясной, не переполненной излишним «пафосом», что очень-очень редко здесь. Все будто пытаются перещеголять друг друга в высокопарном пустозвонстве, и хорошо ещё, если таким образом выражены умные мысли — обычно всякие глупости, и на сём фоне этот разговор — словно освежающий глоток воды после жажды. Казалось, его глаза смотрят прямо мне в душу, но не давя, а изучая, как диковинку, и под таким взглядом язык не поворачивался произнести хоть малейшую ложь. Странное ощущение — я бы заподозрила магическое вмешательство, если бы не была уверена в своём даре чувствовать малейшие колебания магии. Я и не заметила, как окончательно расслабилась, как мы, улыбаясь и смеясь с детской непосредственностью, вот так вот просто обсуждая всё на свете, провели несколько часов будто несколько минут, как наступили сумерки… Кинув взгляд на окно, за которым царила ночь, я спохватилась:

— Уже поздно. Думаю, я провела здесь достаточно времени, чтобы в данных обстоятельствах вызвать неприличные мысли у всех, у кого они могли возникнуть.

— Хорошо, велю заложить карету, — кивнул его высочество. — Вечер был неожиданно приятным… Доброй ночи.

— Доброй ночи, — дождавшись, когда он отдаст указания слуге и присев в далёком от изящества реверансе (ненавижу эти расшаркивания), ответила я.

Добравшись до «дома», я успела только раздеться и мысленно порадоваться завершению трудного дня, прежде чем провалиться в сон.

Серия бал-маскарадов продолжалась две недели, и в течение этого времени всё шло как по маслу: я оставалась «таинственной незнакомкой», частой гостьей покоев принца, центром внимания, а главное, получалось злить и в то же время интриговать герцога, которому любовное зелье уже кружило голову. Я держала его на расстоянии, но не отталкивала, что его неимоверно раздражало.

— Я не тот, с кем стоит так баловаться, миледи. — Как-то во всех смыслах прижал меня он, когда я беспечно возвращалась из сада, куда ненадолго выходила подышать свежим воздухом после духоты и суеты бального зала.

Какие мы нежные.

— О чём вы, ваша светлость? — И ресницами непонимающе хлоп-хлоп.

— Я о том, что невозможность узнать о вас что-либо уже представляется мне очень странной. Не советовал бы я вам заставлять меня браться за это всерьёз.

В горле застрял комок. Этот и правда если возьмётся — то до правды докопается, и тогда мне не жить.

— Мне нечего бояться. Но почему вы так настаиваете, несмотря на то, что бал-маскарады заканчиваются, и теперь вы наверняка узнаете меня среди придворных.

— Потому что не могу не знать даже имени той, которая покорила настолько, что трудно не заподозрить её в использовании магии… — интимным шепотом, и в то же время не без доли серьёзного подозрения (или мне со страху почудилось?) ответил он.

На минуту закралось подозрение: а не оказалось ли зелье более сильным, чем мы с Брианой ожидали? Но нет, расчёты чётко выверены и точны, всё сделано правильно: мы собирали эту формулу по крупицам. Ошибки быть не может.

Однако же как близко он подобрался к правде…

Тогда я едва отвертелась, но вскоре бал-маскарады закончились, и я была официально представлена ко двору как фрейлина, и герцог узнал меня как дочь барона.

Поначалу пытался сделать из меня шпионку, подчинить себе, чтобы влияла как надо на принца — и в этом Вейс (как я могла теперь позволить себе иногда назвать его высочество наедине) не просчитался, но вскоре и думать об этом забыл, делая всё возможное, чтобы принц потерял ко мне интерес. И тот послушно начал его постепенно «терять», так, что всё выходило вполне естественно, как всегда бывает, когда наскучила очередная игрушка. Совместные посиделки в покоях и прогулки по городу прекратились, но понеслись письма. Скажу сразу: это была не моя инициатива, и вообще… честно, я сама не понимала, зачем делаю это, почему иду на поводу и откуда это будоражащее волнение перед вскрытием каждой новой записочки ночью? Причём переписка эта была не любовной, мы больше подтрунивали друг над другом и над другими, но что-то… что-то сквозило между строк. Что-то, отчего замирало дыхание и сердце пускалось в галоп.

Пусть. Это всего лишь игра. Всё забудется, как только я уеду отсюда, вернусь в клан.

Линию поведения относительно герцога не меняла: держала на расстоянии, но не отталкивала, даже Вейс перестал понимать, к чему я веду. А привело это к тому, что и ожидалось, но всё равно грянуло как гром среди ясного неба: однажды «прекрасным» утром его светлость явился в замок барона, и просто поставил «родителей» перед фактом, что я выхожу замуж. Мне страшно идти на такой шаг, ведь это будет ложь не только перед людьми, но и перед Богом? Однако лучшего момента для исполнения задуманного, чем брачная ночь после пышной и шумной свадьбы мне просто не найти.

Оставался последний штрих…

Утро здесь всегда наступало рано. Южное солнце Кайнура словно бы ни в какую не желало прятаться долго, круглый год вытесняя здесь ночь раньше, чем где-либо ещё. А иногда и вовсе царило на небе круглые сутки, лаская просторы герцогства своими тёплыми лучами. Такие ночи, называемые белыми, слуги откровенно ненавидели — во время таковых их заставляли работать вовсе без сна и отдыха, порой выжимая так, что и в гроб лечь легче. Всё это им уже и вроде как привычно, но от того не менее неприятно.

В основном они работали в поле и огороде, на пастбищах и плантациях своих хозяев, и лишь некоторая часть из прислуги, так называемая «элита», вели относительно спокойную и размеренную жизнь, следя за порядком в самой усадьбе или замке.

Гарем (состоящий только из ведьм) могли иметь только инквизиторы-представители знати, остальные же слои населения могли только жениться на одной-единственной женщине, и, в общем-то, никто не жаловался. Тем более что для всех, кто мог бы быть сим положением дел недоволен, существовали бордели, причём никто даже не пытался их закрывать. В Кайнуре наиболее остро чувствовалась абсолютная патриархальность. Женских профессий здесь не было, а ситуации в жизни случаются разные… Это всё давно считалось нормой, как для мужчин, так и для самих женщин, хотя последним лучше от того не становилось. На крестьянках и горожанках господа из знати никогда не женились.

Никто не желал менять издавна привычное положение вещей — Кайнур славился своей консервативностью. Впрочем, остальные части Хагара и большинство других стран недалеко от него ушли. Никто не считал, что подобное наносит какой-либо урон общей нравственности, ибо то, что кажется нормальным и естественным — не может показаться безобразным.

Круглый год в этом герцогстве благоухали сады, блистали на солнце зеркала тёплых и чистых вод, а дикие, непроходимые дремучие леса, полные коварных троп и топей, живой стеной защищали от врагов жителей, наизусть знающих местность и способных великолепно там ориентироваться. И ведьм в этом лесу не было — герцог неусыпно следил за этим, да и ни одной Верховной не придёт в голову вести клан во владения самого известного и могущественного инквизитора королевства — это самоубийство. Природа герцогства всегда была необыкновенно щедра и благосклонна к трудолюбивым, так что каждая крестьянская семья могла и себя прокормить, и без проблем выплатить всевозможные налоги и долги. Но мало кто мог бы назвать Кайнур раем земным, не кривя душой. Нерушимая кровная месть порой приводила к крупным потасовкам и откровенному беззаконию, делёжка добычи после похода — так же. И господа, занятые поимкой ведьм, с лёгкостью посылали «отвоёвывать честь рода» свою наёмную миниармию из убийц. По всему Хагару вот так кто-то был занят постоянной грызнёй, кто-то выживанием, и редко кого интересовали новшества в науке и магии. У других, более прогрессивных стран, всё это перенимали, и тем довольствовались.

Свадьбу было решено справить именно здесь, в самом герцогстве — благо, оно находится недалеко от столицы. Была приглашена королевская семья и множество знати, по улицам невозможно было спокойно пройти из-за непроходимой восторженной толпы. Церковь, в которой происходило бракосочетание, украсили так, что слепило глаза, улицы пестрели яркими красками, всем желающим раздавали бесплатную еду, осыпали монетами. Герцог не поскупился на свадебные расходы, такого в Хагаре давно не было — ещё бы, это же репутация одного из знатнейших вельмож! У меня это вызывало лишь вымученную ухмылку.

У алтаря сильно дрожали руки от осознания, какой грех я сейчас совершаю, и какой готовлюсь совершить. Нет, и раньше приходилось убивать и обманывать, но сейчас я стою в церкви и клянусь перед Богом в вечной любви и верности тому, кого уже сегодня ночью собираюсь убить. Влюблённо смотрящий на меня герцог списал это на волнение и ободряюще улыбнулся, от чего меня едва не перекосило.

— Поздравляю. — После церемонии ко мне подошёл Вейс, галантно поцеловав руку. Что-то странное, злое и горькое плескалось в его глазах, словно отражение моих собственных чувств. Глядя на него, я почему-то представила его на месте жениха, и на сердце потеплело… Неужели я в него влюбилась?! Тьфу-тфу-тьфу, глупость какая! Боже упаси…

А в руке осталась крошечная записка…

Потом, после всех поздравлений, меня посадили в отдельную закрытую карету и повезли в замок. Дождавшись, пока мы немного отъедем, я задёрнула шторы и быстро развернула записку:

Усмехнувшись, разорвала записку на мельчайшие клочки и выбросила в окно.

Первое, что увидела, оказавшись в жилом крыле женской половины огромного замка — изумительный мягкий ковёр ручной работы с ненавязчивым красивым узором. Рядом уже стоял откровенно скучающий слуга, которого я даже не сразу заметила, поразившись богатству комнаты, в которой оказалась. Точнее, это было нечто вроде коридора или прихожей (о последнем свидетельствовала массивная, явно входная дверь). Необъятное помещение в светлых тонах, высоченные расписные колонны, образующие арки у самого потолка, начищенный до блеска пол, минимум мебели и огромные окна, пропускающие, несмотря на аккуратно свисающие мягкими складками портьеры, море света, отчего сверкали и переливались золотые узоры на стенах и колоннах.

— Это женская половина дворца, госпожа. — Из транса меня вырвал голос слуги, заставив вспомнить, зачем я тут вообще и что я не одна в комнате, — На другую половину без необходимости ходить вам нежелательно. Сейчас вызову наложниц, они сначала быстро покажут вам эту часть дворца, а затем отведут в покои, обеспечив всем необходимым. Пока позвольте откланяться.

Не дожидаясь какого-либо ответа, слуга вежливо поклонился и ушёл.

Девушки и впрямь пришли быстро. Не успела я опомниться от лицезрения роскоши комнаты, в которой оказались, как из-за колонн показались две девушки в лёгких, ярких штанах-шароварах, в восточных «топиках» с полупрозрачными длинными рукавами, усеянных псевдодрагоценными камнями, и в сандалиях из тонких полосок на ногах. У них такие пустые, погасшие глаза… лишь слегка поклонились, сложив перед собою руки, опустив головы и глаза. Причём всё это походило на какой-то хорошо разученный танец. Даже представить себе не могу, что нужно сделать с ведьмами, чтобы они были так смиренны…

— Здравствуйте, госпожа, — хором, ничего не выражающим голосом негромко произнесли девушки. Затем одна из них добавила: — Меня зовут Эмилия, её — Алия, и нам выпала честь стать вашими личными служанками.

Чёрт, они что, всегда говорят по заученным шаблонам?

Я на секунду представила, что мне пришлось бы жить в этом дворце всю жизнь, общаясь в основном таким же образом, и меня передёрнуло. Домик-то, конечно, ничего, и жизни богатой хочется, но определённо не такой. Умереть легче. В ответ выдала приветливую улыбку.

— Пройдёмте. — Тихо произнесла Алия.

И я покорно пошла вслед за ними.

…Некоторое время шли молча по светлым широким коридорам, освещённым факелами вдоль стен, походящими на маленькое солнышко. Стены, колонны, даже плиты пола были столь изумительно расписаны, что иной раз было страшно наступить на такую красоту. Девушки наложницы что-то монотонно рассказывали, останавливаясь у какой-нибудь фрески, мозаики, картины, двери. Ощущение необыкновенное. Дух захватывает.

— Госпожа, — одна из девушек-наложниц слегка поклонилась. — Мы показали вам женскую половину дворца. Остался только сам гарем, там и ваши покои. Изволите?…

— Да, пойдёмте, — кивнула я.

Мы направились обратно, вниз по лестнице, к расписным позолоченным дверям.

Гарем на первый взгляд казался маленьким раем. Пахло разнообразными цветами и благовониями, сидящие на мягких, шитых золотыми и серебряными нитями пуфах девушки в изумительной восточной одежде, странным образом сочетавшей в себе разврат и скромность одновременно, оживлённо общались друг с другом и даже беззаботно смеялись серебристым смехом, наполняющим, казалось, всё это богатое и уютное огромное помещение. Здесь всё было изысканно и со вкусом — каждая мелочь казалась отдельным произведением искусства, но, тем не менее, всё вместе это ничуть не смотрелось аляповато. Напротив, в этом месте будто отдыхала душа, любуясь красотой творений рук человеческих.

С улыбкой любуясь красотой уютного помещения и следуя за ведущей меня в покои девушкой-наложницей, я лишь краем сознания уловила, что разговоры и смех стихли при нашем появлении, и множество взглядов впились мне в спину, как иголки. Называется «почувствуй себя ежом».

Их, сестёр-ведьм, здесь было немало. Кто-то напоминал живой труп, кто-то выглядел довольным жизнью… И всё же для меня было дико смотреть на них, таких же, как я, чья жизнь теперь — чужая забава. Я просто не могла не подумать об этом… заранее.

— Скорее всего, некоторым из вас крайне неприятен сам факт моего появления, — в наступившей тишине отчётливо произнесла я, — Но я хочу мирно сосуществовать с вами, и, во избежание будущих проблем, хочу одарить каждую из вас скромным подарком в честь свадьбы. Надеюсь, он придётся вам по душе. — И, улыбнувшись, дала знак слуге, после чего проследовала дальше в отведённые мне покои.

Я не знала точного количества девушек, подарков было всего два десятка, но это уже кое-что. Среди этих свёртков есть маленькая бутылочка, содержимое которой может по запаху распознать любая ведьма (а обычный человек может принять за духи), и если они разумно воспользуются шансом… герцога может ждать большой сюрприз. Но это потом.

Покои, в которые меня привели, были уютными и красивыми, под стать всему, что я видела в этом дворце. Возможно, сказалось то, что мне попросту не с чем было сравнить данное великолепие, кроме королевского дворца, который этому, как ни странно, уступал. Потому, наверное, здесь меня восхищало буквально всё, в плане архитектуры и дизайнерского мастерства. Относительно гигантских коридоров, гостиных, комнат и галерей, кои мне здесь ранее довелось увидеть, отведённые мне покои казались довольно небольшими, хотя, наверное, в большей степени такое ощущение создавало обилие мебели, нежели сама площадь комнаты. Крохотные софы, усыпанные небольшими подушками, мягкий даже на вид узорчатый ковёр, несколько радующих взгляд статуй и живописных картин в позолоченных рамках, лёгкие тюли на двух больших окнах и тяжёлые портьеры, которые при необходимости могли бы и в самый разгар солнечного дня погрузить комнату в сумеречную полутьму, а так же до неприличия огромная кровать-полигон, вызывающая самые нескромные мысли. Слегка прикрытая невесомыми полупрозрачными навесами, по цвету гармонирующими с алой постелью, усыпанная большими подушками, коих хватило бы и на десятерых, она вызывала острое желание хорошенько поваляться. Хотелось разбежаться и с детским радостным визгом плюхнуться на всю эту мягкую прелесть. Собственно, воплощению сих порочных мыслишек в реальность помешало присутствие двух девушек, которые просто застыли соляным столбом за спиной, как можно ниже опустив голову.

— Желаете начать приготовления… ко сну? — С многозначительной паузой поинтересовалась одна из них.

Вздохнув и на мгновение поджав губы, я коротко кивнула. Чему быть — того не миновать…

Эта ночь была особенно красива, наполнена до краёв густой темнотой, лёгким ветром и далёким мерцанием звёзд. Полная серебряная луна смотрела на меня снисходительно и печально сквозь открытое окно покоев, откуда на улицу то и дело непроизвольно падал взгляд, и я вдыхала полной грудью диковинный запах цветов, что росли под окном — сладкий, как никогда… В такие моменты, такие вечера и ночи, я вспоминаю дом. Маму и папу, несбывшиеся детские мечты. Я так старательно гоню от себя эти мысли, это холодное одиночество, но в такие уютные вечера, такие дивные ночи, они просыпаются с новой силой… Хотя сейчас всё это должно отойти на второй план, оставив лишь цель.

Отравить что-либо (свечи, одежду, еду или напитки) не представлялось возможным, ибо в этом замке по сотне раз проверялось абсолютно всё лично герцогом. Абсолютный контроль. Ни яд, ни оружие не пронести, но я знала, что так будет. Поэтому…

Взгляд невольно упал на маленькую коробочку с помадой. И снова меня спасает одно из зелий, изобретённых мной и Брианой, которое мы так надеялись никогда не применять… но и для него пришёл час.

Это зелье — нераспознаваемый медленнодействующий яд с магической составляющей. «Поцелуй смерти». Мне он вреда не причинит, несмотря на то, что наношу его на губы, а вот тому, кого я поцелую — очень даже. Я бы назвала этот яд самым страшным в мире, потому что сначала он действует на разум и душу, а уж потом на тело. За две недели жертва в страшных муках теряет рассудок, а потом умирает от кровоизлияния в мозг. И не подкопаться.

Даже худшему врагу не желаю такой участи… И снова дрожат руки… Но, вспомнив горящих заживо Сибиллу, молоденьких сестёр-ведьмочек и их нерождённых детей, я обуздала жалость, почувствовав, наконец, некоторую решимость.

Мразь сполна расплатится за все свои грехи. И плевать, на что мне придётся пойти ради этого. Плевать. Переживу.

— Госпожа, с вами всё в порядке? Вы так бледны. — Чья-то маленькая тёплая рука коснулась обнажённого плеча. — Мне пора уходить. Его светлость уже идёт…

В лицо дунул холодный порыв ветра, и я, вздрогнув, очнулась. Задумчивость задумчивостью, а руки знают своё дело: ресницы накрашены, подведены «стрелками», лёгкие золотистые тени в тон нескромной «одежде» подчёркивают яркость глаз, придавая им глубины и загадочности. Волосы сияют, расчёсаны до блеска…

— Да, ступай. — слабо улыбнулась я своему отражению.

Дверь тихо закрылась, и комната ненадолго погрузилась в такую тишину, что я слышала только гулкое биение собственного сердца. Встав, замерла, как статуя, не мигая глядя на луну, виднеющуюся в окне, чувствуя, как кровь застывает в жилах… И не шелохнулась, даже когда горячие губы жадно «пробежались» по шее.

— Теперь ты моя… — шепнул герцог, обдавая запахом перегара. Его глаза влажно и горячо угольками блестели в полутьме.

С неподдельным трепетом обернувшись, невинно взмахнула ресницами, смущённо и страстно, с обещанием рая томно взглянув в ненавистные глаза.

— Твоя… — с лёгкой полуулыбкой шепнула в ответ, с вполне искренним наслаждением податливо прижавшись губами к его губам.

…Твоя смерть.

Я за свой грех плачу худшую цену прямо сейчас, отдаваясь тебе, сволочь, но твоя расплата — я это знаю наверняка — будет гораздо страшнее. За всё приходится платить… кем бы ты ни был.

Из приоткрытого окна с видом на сад веяло свежестью и запахами цветов. Проскользнувший в комнату шальной ветер играл с занавесками и с выбившимися из простой крепкой косы локонами девушки, сидевшей на подоконнике. Одежда на ней была странной для дамы, а точнее откровенно мужской, как у наездника на конной прогулке — рубашка, штаны, тонкие сапоги с креплениями для маленьких засапожных ножей. Казалось, в такую чудесную тёплую ночь, в такой умиротворяющей тишине, нарушаемой лишь стрекотом цикад и шелестом листвы, стоило расслабиться и любоваться красотой природы, обточенной лучшими делами рук человеческих, непроглядно-чёрным куполом неба, усыпанным звёздами от края до края, но вся поза девушки была напряжённой.

«Пора» — Подумала она, бросив последний взгляд на крепко спящего мужчину, поднимаясь с подоконника и разминая слегка затёкшие пальцы. Так и хотелось зевнуть во весь рот, но волнение не позволяло и этой малости. Паранойя от напряжённости момента дошла до того, что случайно скрипнувшая половица под ногой испугала до чёртиков.

«Так, возьми себя в руки. Вперёд», — наконец решилась она, и, полностью раскрыв окно, ухватившись за раму поудобнее, поставила ногу на подоконник.

Немало помогало то, что покои находились на втором этаже — относительно не высоко, и выходили прямо в сад, где не было толком патруля и можно было легко улизнуть, наловчившись карабкаться по каменным стенам. Последнему жизнь научила достаточно, чтобы с лёгкостью пройти эти препятствия даже в состоянии крайней взволнованности. Пальцы не слушались, Эва всё время боялась сорваться вниз и если не убиться, то по крайней мере покалечиться, но этого не случилось.

Оказавшись, наконец, по ту сторону от замка, девушка лужицей стекла в траву и облегчённо перевела дух, устало прикрыв глаза, облокотившись спиной на стену и приложив затылок к холодному камню. Всего на минуту, после чего, собравшись с силами, двинулась дальше… в город.

Хрупкая фигура девушки, завёрнутая в бархатный плащ с глубоким капюшоном, скрывающим лицо, не слишком выделялась из толпы: большинство людей так же не хотели «светиться» возле всяких злачных заведений, коими пестрела эта улица. Да и ветер дул холодный, пронизывающий.

Девушка то и дело оборачивалась, оглядывалась, словно что-то искала в стайке редких прохожих, и в движениях её чувствовалась некоторая нервозность.

По спине то и дело пробегали мурашки, явно не от холода, и мелко тряслись руки, сжимающие ткань непомерно длинных рукавов, а интуиция буквально вопила: «Беги! Беги!»

Ей казалось, будто за ней всюду кто-то следует, пронзая ледяным взглядом, который она чувствовала кожей. Но все проходили мимо, не обращая на неё абсолютно никакого внимания.

«Паранойя — она такая: и на пустом месте всякое привидится» — судорожно смахнув слёзы, подумала она.

Тем не менее девушка то и дело ускорялась, ругая себя за страхи. Каблуки сапогов звонко цокали по плитам или гладким камням, коими была вымощена улица.

Девушка остановилась у дверей, на которых красовалась особенно яркая и заманчивая магическая вывеска, и уверенно вошла, словно не раз тут бывала. Впрочем, так оно и было.

Запах табачного дыма и алкоголя неприятно ударил в нос, заставив поморщиться. Полутёмное помещение освещалось лишь парой-тройкой ароматизированных свечей, запах коих тонул в смешении многих других. Да, не каждый может позволить себе масляные лампы — дороговатое удовольствие. Зато тепло, комфортно и есть на что посмотреть. Какая-то особая атмосфера… Здесь томная ночь пронзала стёкла окон, смешивалась с ароматным дымом кальяна и запахами яств, кружила голову, отражалась в глазах людей едва заметным блеском пьянящего безрассудства, проникала в кровь, как яд, замирала с дыханием на губах в этом царстве веселья и вседозволенности.

Девушка, не замечая ничего вокруг и не замеченная другими, быстро шмыгнула к лестнице, и, найдя нужную дверь, скрылась в комнате.

Эванджелина.

Был один из солнечных апрельских дней, ознаменовавшихся для маленького южного графства радостным событием: их добрый господин, которого большинство жителей графства весьма уважали, обзавелся, наконец, наследником. Правда, пока ещё никто не знал, кто родился — мальчик или девочка, но жители пировали и поднимали бокалы за здравие графской семьи, так как он не поскупился и раздал много денег на празднества.

Джон Уайт, тот самый граф, чьё имя ныне славили его подчинённые, в последние дни был по-настоящему счастлив. Оно и понятно, ведь граф давно мечтал о ребёнке, но за шесть лет брака его жена, Мария, не подарила ему наследника. Он даже подумывал о разводе, несмотря на то, что по-своему любил жену, и вот тут-то она осчастливила его вестью о беременности.

Теперь же, держа в руках свой маленький свёрток счастья, граф чувствовал себя на седьмом небе от радости. Однако вскоре его вызвали в Лондон по важным делам, и ему пришлось ненадолго оставить жену и ребёнка.

…Молодая женщина лет двадцати пяти, улыбаясь, прижимала к себе новорожденную девочку. Женщина была очень красива: белокожая, зеленоглазая, с маленьким пухлым алым ртом и длинными, чудесными каштановыми волосами. Госпожа была немного усталой, но счастливой сейчас. В богато обставленной комнате, хорошенько нагретой пламенем пылающего камина, царил покой и уют. Малышка, разомлев, мирно спала на руках матери, мерно и аккуратно покачивающей её.

«Жаль, конечно, что не мальчик, — напевая колыбельную, подумала Мария, — Но для меня ребёнок любого пола — счастье. Ведь такие, как я, не имеют дома, а мне повезло».

Вдруг извне комнаты раздался тихий стук, прерывая размышления роженицы.

— Войдите, — негромко отозвалась она.

В комнату вошла её личная служанка, Кэт — юная шестнадцатилетняя девушка в безукоризненно белом чепце и переднике.

— Госпожа, — Девушка сделала лёгкий реверанс, — К вам пришла… ну, та женщина.

На этих словах Мария заметно подобралась.

— Веди её, — приказала она.

Мгновение служанка нерешительно топталась на месте.

— Госпожа, — отведя глаза, попыталась возразить девушка, — Вы же знаете, что эта женщина… ведьма!

— Но ведь инквизиторы же её пока не сожгли? Веди, — чуть более грозно повторила Мария, исподлобья глядя на Кэт.

Вновь торопливо поклонившись, служанка убежала. Через мгновение вернулась, ведя за собою некую особу…

Это была пожилая женщина лет пятидесяти. Высокая, статная, властная, черноволосая и кареглазая, она некогда была несомненно красива некой особенной, утончённой красотой. Её истинный возраст выдавали лишь морщинки у глаз и губ, а так же очень мудрый, пробирающий до дрожи взгляд чёрных, как две пропасти, глаз. Одета она была в простое чёрное платье, волосы безыскусно собраны, но во всём её облике читалась дворянская величавость.

— Попробую угадать, зачем вы хотели видеть меня, графиня, — усмехнулась незнакомка, подходя к кровати, — Хотите знать судьбу дочери, верно?

Мария лишь заворожено кивнула, а Кэт предпочла как можно быстрее сбежать.

Незнакомка присела на табурет у кровати.

— Можно мне вашу руку? — пробормотала она, внимательно глядя на малышку.

Графиня немного неуверенно подчинилась, пытаясь заглушить в себе мистический страх перед ощутимой энергетикой более сильной ведьмы, ведьмы-пророчицы, каких мало.

Закрыв глаза, незнакомка с минуту сидела молча, сжав ладонь графини в своих руках.

— Хм… — ведунья отчего-то хищно оскалилась, хитро глядя на графиню, — Вот оно что! Значит, девочка не от графа, так?

Мария испуганно сжалась.

— Откуда вы… впрочем, понятно. — Поджала губы госпожа.

Было видно, что ведунье почему-то хочется рассмеяться.

— Ах, графиня, вы так безрассудны в чувствах! Променять гарантию покоя — главную мечту любой из нас — на молодого лекаря… — С явной иронией, едва сдерживая смех, произнесла незнакомка, — у вашей дочери проявятся сильные способности. Что до судьбы этой девочки… она весьма туманна. Это всё, что я могу вам сказать.

Произнеся это, ведунья встала и, слегка кивнув на прощание, удалилась, оставив мать новорождённой захлёбываться слезами и тревогами.

Погода была невыносимо жаркой, большинство людей пытались оголиться настолько, что это было почти неприлично, потому что иначе и дышать в такую жару было трудно.

Везде был слышен шум множества разговоров и ног, люди торопились под прохладную сень крыши. И вдруг весь этот гомон разрезал громкий детский смех.

По узким затхлым улочкам городка резвой ланью бежало маленькое розовощекое чудо — шестилетняя дочь и наследница графа, Катриона, которую многие знали в лицо. Девочка юрко обходила все препятствия и неслась куда-то вперёд быстрее ветра, заливисто хохоча. За ней опрометью неслись две перепуганные женщины.

— Куда же вы, госпожа?! — Вопили служанки, пытаясь догнать девочку. Но куда там!

Завернув за поворот, она словно испарилась. Потоптавшись несколько минут, служанки начали охать и вздыхать:

— Эх, пропали мы, ей богу, пропали…

А маленькая проказница вовсю бежала к речке, что за городом. Ей порядком надоели следующие за ней повсюду няньки. Подобно всем детям мня себя взрослой, она считала, что они уже давно ей не нужны.

Чуть переведя дыхание, девчушка остановилась у какого-то высокого дома и осмотрелась. Она уже сейчас хорошо ориентировалась практически во всём графстве.

Сообразив примерно, где находится, Катриона хотела было побежать дальше, как вдруг совсем рядом с ней сильно всколыхнулась высокая трава. Девочка испуганно отскочила, посмотрев в ту сторону полными страха ясными голубыми глазами.

Однако вместо ожидаемого чудовища из травы выполз… котёнок. Совсем маленький кроха. Девочка очень любила котят и поэтому немного неуверенно подошла к животному.

Котёнок сначала шарахнулся от неё, но потом, поняв, видимо, что вреда она ему не причинит, застыл. Катриона, присев на корточки, стала внимательно разглядывать кроху.

Он был белый, как снег, с такими же голубыми глазами, как у неё. Грязный, болезненный, он жалобно мяукал — у него было почему-то сильно изранено ушко. Очевидно, ему было очень больно…

Будучи единственным ребёнком в семье, наследницей огромного состояния, Катриона была избалованной и даже немного эгоистичной девочкой. Все её хвалили, баловали, любили, холили и лелеяли, словно фамильную драгоценность. Она не знала таких понятий, как беда или боль — только в книжках читала, и то лишь изредка. Но сейчас, при взгляде на это хилое полуживое существо с жалобными, полными боли глазками, её детское сердечко отчего-то забилось чаще, даря новое, непонятное тёплое чувство — сострадание.

— Бедненький, — всхлипнула девочка, разглядывая котёнка, — Чем же я могу тебе помочь?

Взять с собой она его не могла — тут же выкинули бы, слишком больной. Но девочке ещё никогда не хотелось так сильно кому-то помочь.

Из-за угла послышался топот бегущих ног и знакомые голоса нянь. Вздохнув, девочка поднялась и, бросив печальный взгляд на котёнка, протянула к нему маленькую, пухлую розовую ручку, аккуратно погладив ею по белоснежной головке, отчего кроха замурлыкал.

— Увы, я ничем тебе помочь не смогу, — оправдываясь, вздохнула Катриона, — Пусть Бог тебя не оставит.

Девочка хотела было повернуться и уйти навстречу своим мучительницам, как вдруг шокировано упала прямо в придорожную грязь и пыль: ранка котёнка как по волшебству затянулась на её глазах! Даже для детей, верящих в чудеса, увидеть такое наяву необычно…

— Госпожа, вот вы где! Что это с вами? — Подбежав, загалдели няньки.

Поднимаясь, девчушка лишь отмахнулась от них, изумлённо глядя вслед вспугнутому их появлением котёнку…

Так впервые проявил себя её дар.

В графском замке.

Я умею чувствовать боль других людей как свою — и физическую, и моральную. Так как многим из встречаемых мною людей было плохо, поэтому постоянно было плохо и мне. Но первую НАСТОЯЩУЮ боль я испытала именно тогда, сжимаясь у окошка и зная, что я абсолютно ничем не могу помочь своей маме, человеку, чья жизнь и счастье мне намного дороже собственного. С этого момента я возненавидела чувство бессилия и впредь всегда боролась с ним. Но что бы ни делал человек, он всегда бессилен перед своей судьбой.

Долго находится на грани между сном и явью — очень странное ощущение. Какой-то частью сознания или тела я чувствовала, что меня куда-то несут, какую-то тряску, непонятные разговоры, отдалённые, приглушённые, словно слышу их сквозь плотную вату. Но что-то (или кто-то) не давало очнуться, и всякий раз, когда казалось, что вот-вот проснусь, меня вновь поглощала спасительная тьма.

Я не знаю, в какой момент всё закончилось. Приоткрыла будто налитые свинцом веки не потому, что сильно хотелось, а лишь повинуясь инстинкту. Некая комната, кажущаяся мне большим, расплывчатым белым пятном, кружилась в безумном вихре и опадала перед воспалёнными глазами. Хотела приподнять голову, но куда там — она стала тяжёлой, как наковальня, и якорем потянуло вниз, обратно на подушку. Тело будто высохло, меня словно выпили до дна, не оставив сил пошевелиться.

Когда перед глазами наконец немного прояснилось, с пугающим меня саму равнодушием осмотрела место, в котором оказалась. Довольно просторная, богато и со вкусом обставленная комната, выдержанная в приятных светлых тонах. Мебели не много: большой красивый шкаф со встроенным зеркалом в полный рост, трельяж с изящным табуретом, стол со стулом, тумба у кровати и сама кровать — огромная и мягкая. Ковры, занавески, постель — всё будто королевское.

Где это я, чёрт возьми?!

Минут через пять безуспешных попыток, мне всё же удалось встать. Ноги подкашивались, голова кружилось, но удержать равновесие и остаться в вертикальном положении всё же получилось. Прогресс…

Если это чей-то дом, следовательно, имеет смысл найти хозяев. С этой целью подошла к двери, дёрнула за ручку, но она не поддалась… Попробовала ещё несколько раз — результат тот же. И вот тут тревога превратилась в нарастающую панику. Лежать без сознания мне явно понравилось больше, чем осознавать, что я взаперти не понять где и не понять с какой целью. Впрочем, насчёт последнего были кое-какие смутные догадки, но ни одной радужной или хотя бы правдоподобной. Ведь я уснула в лесу, рядом со своим кланом, там со мной точно ничего не могло случиться.

Блин, почему мне так плохо?…

Ещё полчаса помучив крепко запертую дверь, как размазанное по стенке желе сползла на пол, пытаясь собрать себя в кучу и найти выход. Окно из небьющегося стекла тоже заперто, очень крепко. Если я попала в руки к инквизиторам, то лучше даже не думать, что из этого выйдет — костёр, иного не дано. Но пыточные мне представлялись всё же несколько иначе…

Попробовала применить силы — не вышло. Ну да, они не могли этого не предусмотреть. Воспоминания о произошедшем совсем недавно нахлынули на меня лавиной, мелькая в голове калейдоскопом картинок, слишком живых и ярких, чтобы быть просто кошмарным сном, как мне бы того хотелось…

Тонкая струйка крови из прокушенной губы потекла по подбородку, упав на ладонь, где остановился взгляд. Не дай Бог я попала в руки герцога или Вейса… ибо в таком случае меня ждёт что-то пострашнее костра.

И в тот момент, когда уже казалось благом расшибиться об стенку и дело с концом, послышался какой-то странный звук, заставив приподнять тяжёлую голову… и замереть: прямо в воздухе, мерцая, парила полупрозрачная фигурка маленькой девочки со взрослыми холодными глазами. Она смотрела на меня оценивающе и снисходительно, напоминая… Вейса?

Призрак… Мне уже приходилось иметь с ними дело, они безвредны, и видеть их могут только ведьмы. Несчастные неупокоенные души, которых что-то или кто-то держит на земле. Но здесь?… Впрочем, я даже не знаю, где это — «здесь».

— Кто ты? — Хриплым, надломленным голосом поинтересовалась я, силясь сфокусировать взгляд — перед глазами всё расплывалось.

— Та, кому теперь повезло больше, чем тебе, — какой мелодичный, потусторонний и умиротворяющий у неё голос, — Я уже много лет существую в виде бесплотного духа, и это хуже ада. Знаешь, я никому не пожелала бы такой участи, но если это — единственный способ самой выбраться, то я готова. Прости. Будь у меня выбор, я бы никогда не пошла на такое. Прости…

Ничего не понимая, я хмурилась, тщетно пытаясь собрать расползающиеся мысли в кучу, а потом меня вновь поглотила тьма.

Полная луна любопытно заглядывала в комнатку сквозь лёгкие шторы, но тут же скрывалась, словно испугавшись. Большую часть маленькой комнаты занимал огромный стол, заставленный различными стеклянными колбами, из которых струйками валил пар. Тут и там лежали аккуратно сложенные слитки металлов разных цветов, а свободная часть пола оказалась изрисована какой-то бурой субстанцией непонятными символами. Остальную часть комнатки занимали высоченные стеллажи, донельзя набитые различными книгами. Всего этого оказалось настолько много, что впору было удивляться, каким чудесным образом здесь нашлось место человеку, что вальяжно расположился в кресле около того огромного стола, быстро перелистывающему страницы одной из книг.

— Господин, вот она, — Вошедший слуга с каменным выражением лица нёс бессознательную девушку лет восемнадцати, чьи огненные волосы растрепались, а лицо было смертельно бледным и синеватым, как у покойницы.

«Господин» наконец соизволил оторваться от чтения и поднять голову. Этот мужчина в чёрном камзоле был так сосредоточен и зол, что от внимательного, цепкого взгляда пронзительных глаз, который выворачивал наизнанку, хотелось то ли провалиться сквозь землю, то ли превратиться в маленькую неприметную пылинку.

По знаку господина раб положил девушку на пол, прямо в центр странной пентаграммы.

— Пора. — Глядя на вновь выглянувшую луну, сказал призрак девочки.

Кивнув, Весаллас поставил рядом с телом девушки странного вида стеклянный сосуд, запер дверь, наложив какое-то заклинание, и опустился рядом на колени, взмахом руки зажигая тонкие чёрные свечи. С его губ срывались наизусть заученные слова древнего текста, и каждое, казалось, разрывало пространство… Буквально долю секунды ничего не происходило, а потом… девушка вдруг на миг открыла глаза, но они остекленели, как у мёртвой, из её груди жуткий хрип и… какое-то белое свечение — маленький бесформенный сгусток света, устремившийся прямо к сосуду. Но вдруг всё замерло, и сгусток света моментально вернулся в тело девушки.

— Что?… — Недоумевающе нахмурился принц, в ужасе глядя на происходящее, — Я ведь всё учёл, абсолютно всё…

— Кроме меня. — Из темноты вдруг выскользнула фигура девушки в плаще, её бледное лицо и сардоническая ухмылка, от которой у принца кровь застыла в жилах. Глаза незнакомки вспыхнули искрой в темноте, она, вскинув руку, резко сжала её в кулак.

Вейсаллас, вскрикнув от жуткой боли, сотней иголок вонзившихся в тело, упал, заливая хлынувшей изо рта кровью исписанный знаками пол. Теперь из его груди выскользнул синеватый сгусток, и, направляемый ведьмой, помчался к сосуду.

— Никто не смеет причинять боль моей сестре, и тем более — использовать её. Никто. — Тихо, но отчётливо произнесла Бриана, не слушая надрывные верещания призрака. Склонившись над переставшем подавать признаки жизни телом принца, ведьма с усмешкой взяла в руки сосуд, где нервно бился, словно пытаясь выбраться, сгусток света. — А ведь ты и впрямь не промах… Долго находился рядом, медленно проводя привязку сознания, подарил ей артефакт, в котором практически не ощутима магия… И даже цель вроде бы благородная: вернуть к жизни застрявшую в этом мире сестричку, этого ведь не сделать без сильной Верховной. Нужно было вытеснить её душу и поселить душу сестры, всего-то! Даже ритуал нужный нашёл, а ведь эти книги считались уничтоженными сотни лет назад… Оберегал Эву, спасал, заставил поверить… идеальный расклад, да, тварь? К счастью, я тоже в своё время изучала эти книги, сумела почувствовать привязку. К счастью, я не в пример сильнее тебя. — Услышав уроненный принцем вздох и шевеление, улыбнулась: — Если тебя это утешит, твоя сестра вернулась к жизни… в твоём теле. Оно тоже подошло, ты ведь маг. И даже теперь можешь сослужить мне небольшую службу… Отдам-ка я твою душу Трём Древним Ведьмам. Может, им удастся вычленить из неё магическую составляющую? И тогда сыновья ведьм тоже смогут обладать магией, как когда-то…

Ослепительно улыбаясь, Бриана спрятала сосуд в карман плаща, и, взмахом руки подняв сестру в воздух, вылетела в раскрытое окно.

Эванджелина.

Приложив руку к животу и прислушиваясь к биению новой жизни внутри себя, я с улыбкой наблюдала, как сгорают страницы моего дневника. Как сгорает моё прошлое, которое я решила навсегда оставить позади.

Сначала новость о беременности показалась мне жестокой насмешкой судьбы, учитывая, кто отец будущего ребёнка, ещё одна расплата за тот грех, но потом я поняла, что это — награда, дар, преподнесённый мне пусть и не без некоторой издёвки, но лучший.

Всё забудется… Теперь у меня есть Бриана, папа (я получила возможность видеться с ним иногда), клан и два моих ещё не рождённых сына, которые, как предсказывают ведьмы-пророчицы, будут оба магами. Такого не случалось уже много столетий, так что, возможно, это — начало новой эры для ведьм. Возможно, вскоре нас ждут новые возможности и борьба не на жизнь а на смерть, но пока что пусть всё это катится далеко и надолго. Я наконец-то обрела то, что давно искала: покой, счастье, близких. И буду бороться за них до последней капли крови. А всё, что было плохого в моей жизни — сгорает вместе с этими страницами, развеивается пеплом по ветру…