Мальчишки в лес за грибами пошли, в какой лес — не сказали, а родители спросить не догадались. Возле деревни два леса шумят, но один, это не лес, а роща: хоженная-перехоженная, топтанная-перетоптанная. Девки туда за земляникой бегают, заблудиться там негде, но и гриба настоящего нет, повыбрано всё. С другой стороны — тоже не лес, а заповедная ухожа. Детишкам туда ходить не дозволяется, заблудятся, так, поди, и не сыщешь. Туда и взрослый народ не больно ходит. Опять же, ухожа заповедна, там и охотиться нельзя, и лес рубить, хотя мужики втихаря лес порубливают, а иные с ружьишком ходят, хотя и не все возвращаются.

Разумеется, мальчишки отправились в ухожу; в рощу-то, какой интерес? Сказались, что за грибами, а по взаправде — побеситься да поорать диким козлодёром. Дома попробуй этак возопить, немедля тебя построжат, а то и заушину словишь: «Не в лесу, веди себя прилично!». Зато тут, как раз в лесу и есть. Мальчишки и дали жару. Петька «тру-лю-лю!» трубит, будто охотники скачут, Миколка рыкает диким кабаном, Илюха, он старший, поёт петухом, у него это здорово получается, так что в деревне кочета откликаются. Нил просто дуралесит во всю ивановскую, незнамо что. Один Стёпка помалкивает. Стёпка других помладше, а в ухоже бывал почаще, его дед с собой брал в такие места, куда другие не захаживали.

Дед Стёпку учил: в лесу — не то, что в деревне — глотку драть не след. Птиц распугаешь, зверей поразгонишь, ничего дельного не встретишь. Зато на твои вопли из чащи такое может откликнуться, что язык враз к зубам приклеится, да поздно будет.

По этой причине сам Стёпка помалкивал, но других мальчишек остановить не пытался. Стёпка малой, а они большие, сами умные, Стёпку слушать не будут. Разве что Нил у Стёпки в ровесниках, но и он не послушает.

Илюха ножик вытащил, сделанный местным кузнецом, сперва прутик остругать, а потом вздумал кидать его в сосну с пяти шагов. Тут уже все достали ножи, и пошла потеха. В лесу без ножа трудно, ни гриба не срезать, ни палку ошкурить. Но сейчас ножи появились на свет не для дела, а для сугубого баловства. Полетели ножи в злосчастный сосновый ствол, какой верней попадёт и глубже воткнётся. Стёпка и тут в стороне стоит. Дед за такое безобразие, поди, уши надрать может. У Стёпки ножик не хуже прочих, тем же кузнецом кованный, но остался в ноженках.

Илюха свой нож кидает метко, вонзает глубоко, а Нил и в сосну не каждый раз попасть может. Зато у него ножик не самодельный, а купленный у офени. Красивый ножик, складной, с перламутровой рукояткой. Ножик-то хорош, а Петька с Миколкой, хотя сами невелики мастера, смеются, да так ли глумливо. Над Стёпкой, хоть он и вовсе не играет, не издеваются, а над Нилом похохатывают.

Нилу это за обиду показалось, так он перламутровый нож, что есть дури, в сосну метнул, да попал не остриём, а рукояткой; только перламутр расколотый брызнул.

Нил реветь принялся: «Я бате скажу!»

Мальчишки малость струхнули: вещь покупная, да и не дешёвая, только Илюхе хоть бы хны.

— Мы, — говорит, — твоего ножа не касались, ты его сам сломал, на себя и ябедай.

Всё же, после такового афронта ковырять дерево расхотелось, и все отправились дальше. Орать уже не орали, глотки, не то, чтобы сорваны, но подустали малость.

Лес густел. Илюха уже поглядывал искоса на младших, когда можно будет пугать их, что, мол, заблудились, и неведомо куда выходить из чащобы.

Миколка тем временем нашёл трухлявую ольшину, что продолжала стоять неведомо каким образом. Миколка её раскачал, и грянулась деревина с преужасным треском. Такое дело всем понравилось, и пошло веселье. Дров наломали непомерную кучу. Кончилось тем, что одна сухостоина переломилась не у комля, а посередине и сыграла зачинщику Миколке по башке. Хорошо, крепкая башка оказалась, а то разлетелась бы по всему лесу, собирай её потом. Миколка воет с привизгом, ровно недорезанная свинья, Нил по ножику хнычет, зато Петька с Илюхой хохочут-заливаются. Лес тем временем притих не по-доброму.

— Замолчите вы, — говорит Стёпка. — Дайте послушать. Идёт кто-то.

Мальчишки примолкли, слышат — и впрямь идёт неведомо кто, притоптывает, похрустывает, кусты пригибает, дерева раздвигает:

Топ!-Хрусть! Топ!-Хрусть!..

— Волк! — забоялся Петька.

— Медведь! — испугался Миколка.

— Нет, — говорит Стёпка. — Волк бежит не шумно. Ты его не услышишь, пока он не завоет. Медведь, даром, что косолапый, ещё тише бродит. А всех бесшумней пробирается когтистая рысь.

— А это кто? — страшным шёпотом спросил Илья.

— Не знаю. Но я бы, на всякий случай, спрятался и сидел тишком.

Мальчишки так в разные стороны и брызнули. Кто под ёлкой, кто за кочкой, кто в кусточке, а кто и в палом листе. Только что были, а вот их и нет.

Топ!-Хрусть! — всё ближе, и выламывается из чащи колченогий Хват-Бошка, ростом в полсосны, поперёк — косая сажень. Шуба моховая, лапти ивовые. Огляделся, облизнулся и говорит:

— Что за чудо, крика полна ухожа, а никого не видать.

Трухлявая берёза ему отвечает:

— Плохо смотришь, Хват-Бошка. Вон Петька-фулюган за кочкой схоронился. Он меня ни за что сломал, да ещё посмеивался.

Прогнившая ольшина вторит:

— Вон Миколка-обормот в кусту засел. Он меня ни за что обвалил, а я ему по макушке стукнула.

Старая сосна смоляными слезами залилась и проскрипела:

— Мальчишки меня острыми ножами истыкали, а всех больнее неугомонный Илья. Вон он, под ёлкой прячется.

А Нил со страху заныл, сам себя выдал.

Хват-Бошка мальчишек сгрёб, ножи, даже сломанный Нилов ножик поотнял, за пазуху пихнул, а мальчишек склал в плетёный щепной короб.

— Домой снесу, щей наварю. Щи с мальчишатиной нахлёбистые, наемся досыта!

— Щи без капусты не сваришь! — откликнулся Стёпка из-под сухого листа.

— С кисликой сварю, с заячьей капусткой, — проворчал Хват-Бошка, а потом опамятовался: — Это кто со мной говорит?

Стёпка из-под листа вылез, перед Хват-Бошкой встал.

— Что же ты, Хват-Бошка, всех похватал, а меня оставил? Это непорядок. Я своих друзей не бросаю.

— Ишь ты, какой правильный… Думаешь, я тебя вместе с твоими друзьями отпущу? Нет. Я тебя вместе с твоими друзьями съем. Их на обед, а тебя на заглотку. Ну-ка, назвался друзьём — полезай в кузовок.

Хват-Бошка Стёпку схватил, в короб упихал, а ножик не отнял, и никто ему не подсказал, потому что Стёпка ножа на свет не вытаскивал, впустую не показывал. Короб Хват-Бошка на спину взвалил и — Топ!-Хрусть! — похромал в самую глубь ухожи, куда сельский пастух Макар телят не гонял, и где была не нора, не берлога и не изба, а самое то место, где Хват-Бошка живёт.

Стёпка, в коробе сидючи, ножик вытащил и стал в щепной стенке дырку ковырять. Нож острый, лучина тонкая — управился быстро. Пленники через дырку на волю выбрались и побежали прочь. Хват-Бошка домой пришёл, печь затопил, взял большой горшок — щи варить, и полез в короб за мальчишками. А там нет ничего, кроме прорезанной дырки. Заревел Хват-Бошка, что выпь среди камышей, и пустился в погоню.

— Я вам покажу, как чужие вещи портить! Я и щей варить не стану, я вас живьём сожру и косточек не оставлю!

Мальчишки слышат, как Хват-Бошка их догоняет: «Топ!-Хрусть! Топ!-Хрусть!»

— Стёпа, — спрашивает Нил, — у тебя гребешок есть?

— Нет. Зачем в лесу гребешок? Я и пятернёй причесаться могу.

— Такой гребешок, чтобы кинуть его за спину, и вырастет лес непрохожий, через который Хват-Бошка пробиться не сумеет.

— Хват-Бошка издревна в лесу живёт и через любую чащу мигом проломится, а такие гребешки только в сказках бывают, по-взаправде же — нет. По-взаправде у меня голова есть, хоть и не причёсанная. Быстро прячьтесь в ивняке, а я Хват-Бошку в другую сторону уведу.

Парни себя упрашивать не заставили, влезли в кусты и головы не поднимают, а Стёпка налево побежал, где болото на солнце курилось, лёгкой стопой прошёл по зыбуну, уселся на кочку и закричал жалобнёхонько:

— Ой-ё-ёй!.. За нами страшный Хват-Бошка гонится! Спасите, помогите, караульки!

Хват-Бошка услыхал, обрадовался.

— Попались, милашечки! Ух, вы, мои вкусненькие!

Побежал бегом, да сослепу в самую топь и ухнул.

Топ!-Хрусть! Шлёп!-Хлюп!

Увяз по шею, ручищами замахал:

— Пасите, памагите, караулищи!..

На шум из бездонной няши трясинник вынырнул: пузо пузырём, ноги тонкие и длинные, числом — много. С виду чистый паук, но размером с овцу. Увидал Хват-Бошку — обрадовался.

— Вот гость дорогой! Что же ты не заходишь? Давай, тони поскорей, я тебя давно жду.

Хват-Бошка забился бестолково, как не следует биться в болоте, мутная вперемешку с тиной вода сомкнулась, и только пузыри всплыли наверх.

Стёпка чуть ура не закричал, но вовремя сдержался — нечего шуметь при трясиннике. Но тот Стёпку и без того заметил; у трясинника восемь глаз, он всё видит.

— Вот и мальчишечка в мою болотину влип. Я ведь за тобой тоже давненько слежу. Тебе дед говорил — в трясину не соваться, а я знал, что никуда ты мимо болота не денешься и будешь мой.

— Я не нарочно. Меня Хват-Бошка в болото загнал.

— Мне это без разницы. Он тебя загнал, ты его заманил, и оба мне достались.

— Зачем я тебе? Тебе Хват-Бошки и на обед хватит, и на ужин останется.

— Негодный мальчишка! Кто тебе сказал, что я его есть буду? Я тех, кто в мою прорву попадает, топлю не для еды, а ради удовольствия. Трясина, она жадная, ей, сколько народа ни топи, всё мало будет, особенно, когда разные существа тонут. Есть такое умное слово, его во всей ухоже никто, кроме меня не знает. Слово это — коллекция! Я прохожих для коллекции топлю. Прежде у меня Хват-Бошки не было, а теперь — есть. Мальчишки-неслуха в коллекции нет, а как ты потонешь, то будет. Так что, нечего на кочке сидеть — полезай в трясину. Туда ты по моховому ковру пробрался, но теперь Хват-Бошка всё размолотил и тебе выхода не оставил. У меня так: вход — семишник, выход — пятак. Хоть ты и лёгкий, но кочка под тобой проседает, и долго на ней не усидишь. О, гляди, вот и твои приятели идут мне на поживу! Право слово, удачный нынче день!

— Стойте! — закричал Стёпка. — Здесь болото, в нём Хват-Бошка потонул, и вы потонете!

— А ты как? — спросил Илья.

— Мне бы палку подлинней вырезать.

— У нас ножей больше нет.

— Держите!

Стёпка свой нож достал, кинул, что есть силы прямо в ствол тонкой берёзки.

Нил со страху заревел:

— Нельзя ножами в деревья кидать!

— Из баловства — нельзя, — строго сказал Илья, — а для дела — надо! Ну-ка, Петька, Миколай, в очередь берёзу у самого корня срезать. А мне другое дело есть.

Подошёл к засохшей осине, раскачал и опрокинул наземь. Треску на всю ухожу было.

Нил с перепугу закричал:

— Нельзя так-то деревья валить! По башке получишь!

— По глупому — нельзя, а для дела — надо! — подтащил Илья обломок и бросил в болото. Потом ещё брёвнышко добыл, и ещё… По краю болота много сухостоя.

Трясинник по воде забегал, ровно клоп-водомерка.

— Эй, вы, — кричит, — кто вам позволил мою болотину гатить?

— Мы не со зла, — отвечает Илья. — Нужда заставила.

К тому времени младшие берёзку срезали. Илья прополз по наваленным деревам, берёзку вершиной к кочке протянул и Стёпку из болота вытащил.

Трясинник от огорчения руко-ногами голово-пузо обхватил, став похожим на большущий клубок грубой дратвы, да и канул на дно, разбирать свою коллекцию, в которой так и не появилось ни единого мальчишечки.

Нетопимые мальчишки отошли подальше от опасного места.

— Костерок бы загнетить, — предложил Илья, безуспешно пытаясь отжать вымокшую подёвку. — Вона мы скока дров наломали. А у меня и кремешок есть, и кресало. Обсушились бы…

— Не надо в лесу без крайней нужды огня жечь, — возразил Стёпа. — Это в ночном хорошо, на речном берегу. А тут ещё пустим пал, так беды не оберёмся, похуже любого трясинника.

— Правильно говоришь, — согласился Илюха. — И без костра обсохнем. Летом погода, что мать родна: дождиком помочит, солнышком посушит. Давайте к дому поближе двигать, а высохнем дорогой. Вот и тропка видна, только какая-то неосновательная. Но это не беда. Сейчас петухи в селе откликнутся, увидим с какой стороны, и пойдём.

Илюшка набрал полную грудь воздуха и закричал петухом. Отзыва не было. Закукарекал второй раз, и третий. Незнамо на какой кукарек откликнулось, да так близко, словно из-за ближайшего куста.

Мальчишки шагнули было туда, но увидали, что даже сомнительная тропка исчезла, осталась только плешка убитой земли, из которой торчало красное петушиное перо. И вновь оглушительное «ку-ка-ре-ку!» потрясло буреломье.

Прежде такого никто не видал, но слыхали про подобное диво все. Бабушки, сами не встречавшие Дикого Кура, любят вечерами баять о нём шаловливым внучатам. Тем и в радость на тёплой печке бояться. Но тут не бабушкина печка, а ухожа заповедная, где всё куда как всерьёз.

— Батюшка Кур, — попросил Стёпка, и все остальные поклонились вслед за младшим, — ты уж нас отпусти, сделай милость.

— Куда-х-тах отпустить? — раскудахтался Дикий Кур. — А кто в лесу кукарекал, меня звал? Теперь не взыщите, заведу вас на самую дальнюю кулигу, там вы рассыплетесь сорным пшеном, а я клевать буду.

— Эх, а мы-то с дедом, когда в ухожу отправлялись, для тебя завсегда горстку пшена брали, чистого, не сорного. У меня и сейчас пшено с собой было, да в мокром болоте пропало.

— Это какой же дед, Степан, что ли?

— Точно. Деда Степаном зовут, и отца Степаном, и я сам — Стёпка.

— Да уж, вижу, что Стёпка — глуп, как пробка. Что же ты побрательников своих не остановил, позволил в лесу куролесить? Кто куролесит, тот ко мне, лесному Куру и попадает.

Стёпка только вздохнул да поник повинной головой: они, мол, большие, а я — малый; яйца курицу не учат. Но вслух слова не сказал — нечего на других вину перекладывать.

— Ладно, — сжалился Дикий Кур. — Что с вами делать? Отпущу на первый раз. Идите, да вперёд не куролесьте. Деду привет передавай.

Ребята поклонились, а Дикого Кура уже нет, перо исчезло, и тропка объявилась, да не сомнительная, а знакомая, что к дому ведёт.

К опушке вышли, тут Стёпка сказал:

— Погодьте малость. Что же мы, весь день в лесу, а ни грибины не сорвали? Мамки нас с добычей ждут, станут кашу варить — грибов в чугун покрошат для скусу. Торбы у нас с собой взяты вместо корзин, а мы пустыми вернёмся?

Вдоль опушки колосовиков много, мальчишки мигом наломали и подберёзовиков, и подосиновиков, и маслят. Держались кучно, друг от друга не отходили, не перекликивались, так что аукалка, сидевшая на рябине, зря ждала, чтобы завести детей обратно в чащу.

С грибами пошли через кошеный луг. Тут можно бы и пробежаться, да ноги гудят, набегавшись за день.

У самых изб, уверившись, что домой пришли, Нил сказал:

— Больше я в ухожу ни ногой. Хлебнул лиха досыта.

— А я снова пойду, — сказал Илья, — но впредь буду умнее. Знаю теперь, как себя вести.

— И мы пойдём, — заявили Петька с Миколкой, — если нас Стёпа с собой возьмёт.