Сильно запоздавшая — простите, дорогие друзья, обстоятельства! — новогодняя сказка. В этот раз — отметим Новый год даже ниже Города Внизу: похоже, глубоко под ним живёт ещё кое-кто…
…Больше стука — вот в чём штука…
Треугольная пластмассовая ёлка смотрится, как насмешка.
Сама по себе безобразная — карикатура на настоящую ёлку, пародия, в мерзко мигающих огоньках цвета «кровь из глаз» — посреди безобразной площади. С одной стороны — вход в подземку, с другой — громадный торговый центр, тоже мигает и сияет, как фальшивая ёлочная игрушка, от которой одна суета и никакой радости. Вдобавок над входом — громадный светящийся транспарант, а на том транспаранте — толстая крысиная морда, высовывающаяся из хвойного веночка в мишуре.
Символ года. Милая мышечка.
А народу-то не так чтоб очень много… Не рвутся покупать подарки. То ли погода слишком скверная, то ли крысиная мордень — неважная реклама? Интуитивно неприятна — даже тем, кто не в курсе.
Никуда от крыс не деться… и по сравнению с моими подопечными этот, на транспаранте, сущий милашка. Просто зверёк.
Рекламные листовки с мышечкой валяются на асфальте. Поднимаю ту, что почище, достаю маркер. Рисую пару значков на удачу. Резонанс — и я решаюсь. Достаю трубку, набираю:
— Дядь, я тут рядом. Я заскочу, а?
Голос у дядьки — как у доброго ведуна из мультика. Уютный.
— Зайди, голубчик. Я чайку согрею.
Ага. С коньяком.
Дядькин двор чуть-чуть припорошен снегом, как сахарной пудрой. Под снегом — подмёрзшая грязь; завтра снова раскиснет. Парадная приятная, тепло и светло, пахнет жареной картошкой… тут бы и остался. Но звоню в дверь.
Дядька всегда был гномиком. Даже мне-школьнику казался маленьким, а сейчас и совсем ссохся и сморщился. Смотрит снизу вверх, улыбается, глаза детские:
— Спасибо, что вспомнил, голубчик.
Квартира полна тиканья. Множество часов тикает вразнобой, каждое антикварное чудо живёт в своём времени; в прихожей маятник под дубовым корпусом ходит со стуком и еле слышным звоном, над ним с таким же эхом звона старой пружины кружится бронзовая балерина: цзинь-цзинь-цзинь… И пахнет Машкиным кексом. Корицы не пожалела. Не ошибёшься.
— Заходи, ты озяб… чайку…
Вхожу в его крохотную тикающую гостиную. Механический паж с облупившимся лаковым носиком протягивает на подносе чашку с чаем, блюдце с куском кекса. Терпеть не могу корицу, но там цукаты… съесть, что ли? Голодный, как собака.
По столу бежит уморительная заводная букашка — усики-пружинки. Я сбиваю её щелчком — и она падает на скатерть, дрыгая ножками. Усмехаюсь:
— Дядь, я уже вырос…
— Ты всегда был серьёзный мальчик, голубчик. Ты ведь по делу?
— Да. Машка давно ушла?
Дядька кивает. Жаль, что разминулись, но, может, и к лучшему.
— А ты можешь ей позвонить? В смысле, мужу её? Я с ними не того… не особо хорошо общаюсь.
Поднимает отсутствующие брови — просто кожу на лбу:
— Снова крысы?
Откусываю полкекса, говорю, жуя:
— Сам же понимаешь. Ещё год такой…
— Он вряд ли поедет, голубчик, — говорит дядя грустно. — Он очень занят.
— Вот же и не сомневался! — вырывается у меня. — Они такие белые, я такой чёрный… Что им — приключение, то мне — грязная работа. Но мне что делать? У меня никогда не получалось открывать пути, ты знаешь.
Дядя трёт лоб, переходящий в лысину — печальный гномик:
— А что ж, дела совсем плохи? Они уже кого-то убили?
— Ещё нет, — говорю я. — Но они обнаглели. Вчера обнесли кондитерскую фабрику… ты бы видел, как они порезвились. Они любят сладенькое… но дело даже не в убытках. В шоколадных и марципановых фигурках. Посреди склада — груда таких фигурок, у всех откушены головы. Это же намёк, если я хоть что-то понимаю в крысах. Они короновали новенького. У них снова Истинный Король, понимаешь? И сила. А значит, может быть всё, что угодно. Я, положим, тогда был ребёнком, но даже я помню, что на улице нельзя было оставить собачонку или младенца в коляске — вернувшись, найдёшь обглоданный скелетик…
Дядя вздыхает:
— А что муниципалитет? Крысолова приглашать не собираются?
— Не пойдёт на это, — говорю я, с трудом сдерживая раздражение. — Очевидно же. Это может стоить слишком дорого… Послушай, а ты-то? Машка когда-то говорила, что ты тоже знаешь выходы. Можешь предугадать, откуда полезет. Правда?
Дядькино лицо опечаливается уже чрезмерно, как в мультфильме:
— Пожалей ты старика, голубчик! Мне это и двадцать лет назад было нелегко, выходило, скорее, случайно… а сейчас — ну посмотри на меня, я ж в гробу одной ногой… откуда у меня силы, мальчик мой!.. Послушай, а может, ты хочешь кушать? Чего-нибудь посерьёзнее, чем кекс этот, а? Поужинаем вместе? Перекусишь, отдохнёшь, выпьешь стаканчик — я же представляю, какая у тебя работа. Завтра Новый год, а ты выходы ищешь вместо того, чтобы пойти куда-нибудь с девушкой… тебе надо расслабиться хоть немножко…
Желудок сводит голодным спазмом — но поддаваться нельзя. Он сейчас меня заболтает, старый бес, нальёт своего коньяку, я размякну, потом задремлю — и неизвестно, что вспомню на следующее утро. А я за помощью пришёл. Неужели не поможет?
— Дядюшка, — говорю я, — неужели тебе не жаль? Не страшно? Это ведь не шутка и не игра. Машкиному младшему два года, самый тот возраст. А если его крысейшество решит сводить счёты?
Дядька думает. Безволосые холмики кожи над глазами выглядят, как какие-то щенячьи бровки. Решается.
— Ты же ругаться на меня будешь, голубчик, — говорит он виновато. — Скажешь — старый дурак, жалостливый… и прав, конечно, будешь… но я понимаю: тебе надо для дела. Я ведь тоже… я думал: мало ли что. Как чувствовал, что тебе понадобится…
Я мотаю головой.
— Слушай, дядь, — говорю я, — я уже совсем ничего не понимаю.
— Старый я уже, — говорит дядька жалобно. — Старенький, всё один, по телевизору пустяки какие-то крутят… А он маленький такой был… голодный, замёрзший… больной весь… всё равно что котёнок бездомный.
У меня отваливается челюсть. Я приподнимаюсь со стула.
— Дядь, — говорю я, — ты что? Ты крысёнка подобрал? Живого крысёнка?! В помойке?!
— Ну, голубчик, — вздыхает дядька, — они же тоже жить хотят… по-своему… Он стал совсем ручной, знаешь. Умненький, ласковый… всё веселее…
И тут я осознаю, ЧТО именно услышал.
— И он вправду такой ручной, что покажет нору? Мне, человеку?
Дядька кивает.
— Они очень умные, крысы. Только ты не пугай его, голубчик. Не обижай. Ты с ним — лаской. И твою гвардию не надо, их и слово-то это пугает — дератизация…
— А ты ещё говорил про крысолова, — вдруг вспоминаю я.
— Так ясно же: никто никогда на это не пойдёт. Неизвестно, что крысолов попросит… миф, в сущности…
Вот же старый хитрец…
— Ладно, — говорю я. — Показывай.
— Только не обижай, голубчик, — повторяет дядька и тоненько посвистывает.
Я думал, что готов к чему угодно, но когда крыса появляется из-за портьеры между двумя громадными напольными часами, мне стоит большого труда не схватиться за кобуру. От зрелища меня передёргивает.
Всё-таки стальные причиндалы были у Машкиного мужа в юности.
Самое жуткое — что глаза совсем человеческие. Ясные. Верхняя часть лица — как у ребёнка, только уши — оттопыренные, очень подвижные. Тонкие уши, просвечивают. На голове не волосы — жёсткая буровато-серая шерсть, торчит проволокой. Под встопорщенной чёлкой — глаза, круглые и тёмные, впрямь умные, не злые. Но нос этот, раздвоенная губа… Крысёныш пытается улыбнуться — эти жёлтые зубы, четыре кошмарных резца, перекусывающие металлические кабели и крошащие бетон… дикое зрелище.
Тощее детское тельце, а башка крупная, в нос ушла. Одет в шортики, в вязаный новогодний свитерок с оленями. Из рукавов — крохотные цепкие ручки, розовенькие пальчики с коготками… почему-то выглядит очень неприятно. Болезненно как-то. На одной ноге башмачок с меховой опушкой, вместо второй — сложный протез, крысиная лапа медного цвета. И хвост, как хлыст, розовый, в белёсой щетине между чешуйками, длиной не меньше метра. Тошнотворный.
Тварь.
Подобрать на помойке, подыхающего, принести домой… Мы, значит, пытаемся с ними бороться, а дядька прикармливает… молодец!
Но сейчас гадёныш чистенький. Ухоженный такой… как домашняя зверушка.
— Здравствуйте, — говорит крысёнок.
Голос тоненький, писклявый. И взгляд кошмарно осмысленный.
Хуже всего в крысах — разумность. Даже чрезмерная какая-то, паранормальная. Мерзость.
— Ты ведь всё слышал, да? — спрашиваю я.
— Вы пистолет дядюшке оставьте, — говорит крысёнок. — Я вам нору покажу, даже провожу, но пистолет оставьте, с ним идти глупо.
— Без него идти глупо, — хмыкаю я.
Крысёнок смотрит мне в лицо. Прямой недобрый взгляд. Глаза ребёнка, а взгляд — древнего, опасного…
Дядька в маразм впал. Что притащил домой… кошмар.
— Убить Короля — даже не надейтесь, — говорит крысёнок. — С пистолетом вы до него не дойдёте. Вас просто съедят — и меня заодно.
— Не боишься? — спрашиваю я. — Со мной-то идти… Я — из службы дератизации как бы. И да, я надеюсь. Сестре удалось. И эти ходы ищу, чтобы крысоловки там поставить, ты в курсе?
— Я вижу, — говорит крысёнок. — Нашивки вижу, но и без них знаю. И боюсь. Но у меня свой интерес — и о вас я давно думал. И многие попадаются в ваши крысоловки?
Я молчу и злюсь. Гадёныш слишком хорошо осведомлён.
— А вскоре и вовсе перестанут, — говорит крысёнок. — Мы быстро учимся.
— Что ж ты предлагаешь? — хмыкаю я. — Повесить там плакат «Добро пожаловать»?
— Предлагаю беседу, — говорит крысёнок. — Это серьёзно?
Звучит глупо. Я кручу в кармане маркер, вытаскиваю. Мою интуицию категорически не назовёшь мощной, к тому же я никогда не ладил с артефактами. Зато с каббалой — прекрасно. Очень помогает.
Главное — уметь наблюдать и запоминать. А озарение, которое вызывают знаки, неплохо заменяет природное чутьё.
Ищу глазами бумажку — и дядька придвигает какую-то старую квитанцию. «Оплата за декабрь» — ладно, не помешает, рисую знаки доверия на полях. От души странным образом отлегает. Забавно.
Я смотрю на дядьку. Дядька смотрит на тварь с умилённой улыбочкой. Меня передёргивает.
— Зузу, — говорит дядька, — всё будет хорошо. Оденься тепло, голубчик, там дождик идёт.
Зузу! Зузу! Ядрёна кочерыжка!
Я молчу. Еле выговариваю:
— Спасибо, дядя.
— На здоровье, — говорит дядька и рвёт квитанцию поперёк знаков, профессионально. Подаёт крысёнышу курточку с капюшоном — и пёстрым шарфом в снежинках, как человеческому ребёнку, завязывает нижнюю часть лица. Прикрыл крысиный нос, раздвоенную губу — и смотреть уже не так нестерпимо. — Я с ним об этом говорил, голубчик. У него и впрямь свой интерес — и всё так хорошо сошлось…
Крысёнок стаскивает шарф с морды — и у меня снова падает челюсть: я вижу, как они с дядькой целуются взасос! Язык крысы!
Меня сейчас вырвет.
— Старый извра… — начинаю я, но дядька перебивает:
— Не бери в голову, голубчик, что ты! Просто они… крысы… для них слюна — очень важная вещь, значимая… Это как… не знаю… обещание, что ли. Я за последнее время много о них узнал, о крысах…
— Слишком много.
— Тебе поможет. Ты же пытаешься спасать Город, голубчик… может, найдутся способы. Знаешь ведь, что старые способы не годятся.
Вздыхаю. Он прав. Только тошно.
— Пойдёмте, — говорит крысёныш. Натягивает шарф на морду.
— Ладно-ладно-ладно. Спасибо, дядюшка, — говорю я. Пожалуй, уже взял себя в руки.
Дядька печально улыбается.
Я выхожу из его квартиры, из тиканья и запаха корицы, на лестницу, светлую и тёплую, а потом — в безнадёжный и беспросветный сумрак наступающей ночи.
Крысёныш идёт рядом. Цокает протезом по мокрому асфальту; если не присматриваться — пожалуй, сойдёт за ребёнка-калеку.
Если бы не хвост.
— Тебя зовут Зузу? — спрашиваю я. — Правда?
Крысёныш стаскивает шарф. Вдыхает — шевелятся розовые ноздри. Хорошо ещё, что вибриссы сравнительно короткие… но всё равно…
— Нет, — отвечает он. — Так меня зовёт антиквар. У меня нет имени на человеческом языке.
— А на каком есть? — спрашиваю я автоматически.
— На нашем, — крысёныш издаёт этот мерзкий звук, скрип-писк-свист — их звук, крысиный. Язык, подумать только… — Это моё имя.
— Оно что-то значит? — спрашиваю я.
Крысёныш не отвечает. Прислушивается.
— Откуда ты узнал про пистолет? — спрашиваю я. Давно хотел.
— По запаху, — говорит крысёныш, не оборачиваясь. — Он всё ещё при вас. Пока он при вас — не открою нору. Это погибель.
— Ну, видишь ли, — говорю я, стараясь не раздражаться, — деть мне его тут некуда.
— Дайте мне, — говорит крысёныш. Впервые смотрит мне в лицо.
— А если он будет у тебя, то уже и не погибель?
— Я спрячу, — говорит крысёныш.
Я останавливаюсь в густой тени, между стеной дома и зарослями голых чёрных кустов. Расстёгиваю куртку, вытаскиваю пистолет. Отцов. Тот самый, из которого Машка всадила в коронованную тварь золотую пулю. Там и сейчас золотая — первая в обойме, моя блажная надежда. Отдавать такое оружие крысе — чудовищно тяжело, но я понимаю, что в словах гадёныша есть резон.
Мучительно видеть своё оружие в цепких крысиных пальчиках.
Но дальше…
Крысёныш проводит свободной ладошкой по стене. Ладошка вдруг проваливается в бетон, как будто стена — это голограмма, иллюзия, а не кусок реальности. Крысёныш удовлетворённо фыркает и всовывает пистолет в стену, как в туман.
Я протягиваю руку — и натыкаюсь на холодный, непроницаемо твёрдый камень.
Крысёныш скрипуче хихикает.
— Я не смогу забрать, если буду возвращаться один, — говорю я.
— Отлично, — говорит гадёныш. — Значит, позаботитесь, чтобы мы ушли вместе.
Выглядит он, как детёныш, а ведёт себя, как взрослый. Как мой ровесник.
Тем временем ночь неумолимо валится на Город. Улица пуста и светла: люди ещё не спят, в окнах горит свет, фонари горят… но сумрак уже не вечерний, и выходить из дому уже никто не рискует.
Вдруг, практически без подготовки, из густой темноты небес, как из прохудившегося мешка, валит снег.
Это неожиданно. Мокрые разлапистые хлопья такие громадные, что по асфальту несутся их чёткие тени; ветер несёт их в лицо, хлещет ими, как мокрым тряпьём. Крысёныш встряхивается, как пёс — и снова встряхивается.
Мы проходим мимо ночной лавчонки — из тех, куда заходит всяческий сумеречный сброд. Крысёныш замедляет шаг:
— Фридрих, а угостите меня пивом?
Я аж запинаюсь:
— Да ты обнаглел.
— Я так люблю пиво… — говорит гадёныш мечтательно. — А антиквар считает, что я ещё мал. Напрасно. И открывать пути мне глоточек пива не помешает, честное слово… холодно, мокро…
— А моё имя откуда знаешь?
Крысёныш удивляется:
— А как иначе? Кто из людей пойдёт, кроме вас… вы злой и бесстрашный. И брат Марии. Как умер прежний Король — все помнят.
Стряхивает снег с капюшона, с чёлки, мотает носом, стряхивает с шарфа и курточки — но хлопья всё летят, крысёнок уже совсем мокрый. Зябко ёжится.
— Пойдёмте скорее, Фридрих. Очень хочется в тепло.
Так я и поверил, что в ваших норах тепло. Но мне тоже досаждает этот снег-издевательство, эта пародия на зимнюю сказку — наверняка очень красивая из окон, но очень мерзкая, когда идёшь по улице.
Когда идёшь по улице ночью. В обществе крысы. Жизнь наша…
— Далеко ещё? — спрашиваю я.
— С поверхности земли открыть тяжело, — говорит крысёнок. — Надо спуститься. В подвал вы ведь не полезете, да? Может, подземный переход поищем?
Меня внутренне передёргивает. У меня отобрали пистолет, а значит, я практически беззащитен перед тем, что может там оказаться — под землёй, ночью. Голову сунуть прямо в пасть… Я вдруг понимаю, какая это, в сущности, самоубийственная авантюра.
Идти — глупо.
Но — нора. Рассмотреть их выходы, может, прикинуть, как их перекрыть. Сделать выводы. Ладно, моя профессия — рисковать.
И все мы смертны.
— Тогда сейчас идём до супермаркета, а потом сворачиваем на Зелёную аллею, — говорю я. — Там есть подземный переход. А подвалы — на замках.
Крысёнок фыркает, но не спорит.
Время приближается к полуночи; улица совершенно пустынна — и не дай свет Матейи кого-нибудь встретить в эту пору. От мокрого снега всё бело, всё в летящих тенях: кажется, что бурое небо падает на фонари.
Переход слабо освещён, над ним мерцает эмблема подземки — днём через боковой проход можно выйти к поездам. Выложенный плиткой тоннель просматривается почти насквозь — но безопасность обманчива. Рука сама тянется к кобуре, но кобура пуста; я вытаскиваю из кармана маркер и рисую на тёмной плитке знаки предвидения и контроля. Замечаю, что полустёртых значков у входа многовато — часть из них густо зачёркнута белым офисным корректором, как забавно…
— Пойдёмте, — говорит крысёнок. — Сейчас спустимся, и я попробую.
Я дорисовываю «глаз Эны» — и вдруг всем телом чувствую чьё-то тихое, но явное присутствие. Дурное присутствие. Знак сработал.
— Дёрнуло меня отдать тебе оружие, — бормочу я сквозь зубы.
— Безопасно, — говорит крысёныш. — Вам тут безопасно, поверьте.
Озарению, приходящему от каббалы, я верю больше, чем помоечной твари. Но я уже назвался груздем — надо лезть в этот кузов, ничего не поделаешь.
Медленно спускаюсь, сжимая маркер в кулаке, как нож. Чувствуя себя идиотом. Крысёныш семенит рядом, цокая протезом о ступеньки. Ведёт ладошкой по стене, то шлёпает по ней, то стучит согнутыми костяшками пальцев. Бормочет: «Нет, нет, дальше, дальше», — куда дальше, сила Матейи?!
И тут вкрадчивая жуть проходит волной, с головы до ног, поднимая дыбом волоски на руках. Медленные щупальца густого мрака тянутся из-под ближайшей стены — нас выследил охотник — я думаю о золотых пулях — я понимаю, что бежать бесполезно, а каббала не поможет — темнота стонет и хихикает — и тут я слышу пронзительный, скрипучий визг крысёнка.
Прежде, чем успеваю что-то понять, он прыгает вперёд — не удерживается на двух ногах, падает на четвереньки — погружается в живую тень мордой! И вдруг темнота вопит! Орёт! Так, что её дикий вопль отдаётся в моих костях!
Я, прижавшись к стене, вижу, как крысёнок рвёт, дерёт тьму на лоскутки, будто расползающуюся ткань. Щупальца втягиваются назад в небытие так поспешно, что я едва успеваю это отследить. Парализующий ужас исчезает, как только уходит охотник.
Крысёнок встаёт с заметным трудом.
— Я колено ушиб, — жалуется он.
Я медленно выдыхаю.
— Ничего, — говорю я. — Выйдем отсюда — я угощу тебя пивом. Не из этого поганого ларька, а зайдём в бар, где торгуют пивом в разлив. Выберешь сорт, какой больше понравится.
Крысёнок улыбается — и я с удивлением отмечаю, что улыбка у него забавная, в сущности. Мультяшная.
— Пойдёмте дальше, — говорит он. — Они больше не сунутся. Странно, что попытались, обычно чуют и не дёргаются.
— Как ты это делаешь? — спрашиваю я в лёгком офигении.
— Их можно есть, — говорит крысёнок и скрипуче хихикает.
Меня слегка передёргивает. Меня тоже можно есть. Крысы едят практически всё.
Вход в подземку заперт ажурной решёткой. Стилизованные металлические паучки врисованы в звёзды Матейи: по идее, решётка должна защищать подземку не только от непрояснённых хулиганов, которым могло бы придти в голову бродить по ночам, но и от сил Глубокой Тьмы. Крысёнок протягивает руку сквозь решётку, говорит с досадой:
— Метрах в десяти с той стороны я бы открыл. Надо туда.
Я усмехаюсь:
— Как?
И впервые в жизни вижу воочию этот крысиный фокус: он
Я вижу, как резиново сплющивается его морда — как он протаскивает себя, будто неплотно надутый воздушный шарик — только звякает об решётку протез. В этом есть что-то омерзительное и восхитительное разом.
— Эй, — говорю я. — Ты не учёл: я за тобой не пройду.
— Просто подождите, — крысёнок мотает головой, обтирает ладошками тёмную плитку на стене — и вдруг входит в неё. Как в водяную завесу — рраз! — и не видно.
Я остаюсь один — и у меня ощущение потери последнего оружия. Тру лоб — оказывается, он вспотел. И тут прямо рядом со мной в стене разверзается провал.
Я отшатываюсь от неожиданности. Крысёнок стоит на осыпающемся песке: ход ведёт круто вниз.
— Здесь безопасно, — говорит крысёнок. — Это и есть наша нора. Мы просто уйдём под Город — и всё. Вы увидите… кого хотели.
Я вдыхаю. Шагаю вперёд.
Мне в спину бьёт короткий порыв ветра — стена за моей спиной вновь стала реальной. Зато я — вне привычной реальности.
В крысиной норе.
Интересно: первый из людей?
Должно быть темно — ведь фонари остались в подземном переходе по ту сторону бытия. Но я отчётливо различаю стены, как в пещере из песчаника, с фигурными натёками, неровный пол в каких-то дюнах, будто песчаный пляж, и крысёнка в паре шагов впереди.
Крысёнок стаскивает капюшон. Надо думать, хочет лучше слышать — пошевеливает ушами. И мне мерещится странный звук на пределе слуха — то ли шелест, то ли падение капель где-то много ниже, то ли далёкий неразборчивый шёпот.
Пространство вокруг полно неживым, плывучим зеленоватым светом из ниоткуда, будто я смотрю сквозь прибор ночного видения.
— Эй, — окликаю я. — Я тебя вижу…
— Вы привыкнете, — отзывается крысёнок. — Тут всё немного другое — и зрение, и слух, и осязание. Вы не волнуйтесь: выйдете из норы — и всё станет как прежде.
Спасибо. Утешил.
— А ты знаешь, куда идти? — спрашиваю я.
— Я всегда знаю, — говорит крысёнок. — Я чую.
Ладно.
Я иду за ним. Идти тяжело, ноги вязнут в песке, как в болоте — а крысёнок семенит легко, его лапы, даже протез, в песок не проваливаются. То ли он очень лёгкий, то ли нужен особый навык, то ли крысы здесь не совсем реальны… но это ещё не так удивительно, как то, что в этих иномирных пещерах в принципе есть пригодные для человека тропы.
Вокруг бесконечный лабиринт. В самых низких местах можно идти, не сгибаясь — а местами свод взмывает в глухую темноту, в которой призрачно мерцают сталактиты. В сумеречных углах что-то светится зеленее и ярче; у меня приступ дурного любопытства, я подхожу посмотреть.
Вижу груду костей, полузанесённую песком. Кости светятся, как гнилушки.
Грудная клетка, обгрызенная так, что даже сейчас на костях видны следы зубов. Пара человеческих черепов, расколотых сверху, с макушки, чтобы съесть мозг. Череп заметно крупнее человеческого, тоже расколотый, в верхней челюсти длинные клыки. Собачий череп. Ужасный череп в каких-то кручёных костяных выростах или рогах, с тремя глазницами, затылок отколот напрочь и нижней челюсти нет. Какие-то исцарапанные, разломанные длинные кости — может, конечностей…
— Это твои сородичи? — вырывается у меня.
Крысёнок, кажется, не понимает вопроса:
— Нет, ваши — и ещё там… другие.
— Я имел в виду: ваши жрали?
— Да, — отвечает крысёнок просто. — А кто же?
Ну да. Крысы абсолютно всеядны. Это понятно. Можно даже и не нервничать по этому поводу. Не суетиться.
Если стая крыс решила, они закусят. И ничего ты не сделаешь, даже с пистолетом.
Я вздыхаю — и это крысёнок понимает правильно.
— Не беспокойтесь, — говорит он. — Тут совершенно безопасно. Ни охотники из Глубокой Тьмы, ни другие твари здесь обычно не ходят. Здесь даже наши особенно не ходят, дорога не очень удобная.
Я верю. Он здесь — дома.
Время в норе идёт как-то странно: то мне кажется, что прошла вечность, и я удивляюсь, что сравнительно мало устал — то появляется ощущение неестественно растянутых минут, будто в нору мы вошли только что. От этих качелей кружится голова и слегка тошнит — и теряется цель. Вернее, я понимаю, что крысёнок абсолютно целеустремлён, но сам механически переставляю ноги, странным образом отключившись от шелеста и шёпота в ушах, мерцающих по обочинам тропы костей и всего окружающего безумия. И голос крысёнка выдёргивает меня из этого бездумья, как из сна:
— Фридрих, осторожно! Сейчас пол по ногам стукнет.
За шаг до того, как это произошло. Я даже ухитрился не упасть.
Я-то думал, что крысёнок откроет новый лаз так же, как в переходе — а оказывается, дыра, ведущая из норы в заброшенный канализационный коллектор, не закрывается вообще никогда! Ничего себе…
А граница чёткая. У воздуха норы — ни запаха, ни вкуса, он — как дистиллированная вода. А коллектор воняет, ещё как: будтопалкой по носу — сырость, крысиное дерьмо, дерьмо человечье, какая-то жалкая еда, затхлое тряпьё, плесень… И зеленоватое сияние тоже гаснет, как отрезанное: в коллекторе гораздо темнее. Из бетонной стены торчит обломок арматуры, на нём, на проволоке, висит полная какого-то жира консервная банка, в ней еле тлеет фитилёк. В этом жалком свете дороги почти не видно — и я проклинаю себя за то, что не догадался взять фонарик.
Меня поражает размах. Получается, что этот самый коллектор крысы выгрызли из Города и утащили в нору целиком? Впрочем, наверное, всё-таки скопировали. Слишком много тут места; уж наверное городские власти заметили бы пропажу такого масштаба — а я об этом ничего не слышал.
Славная вышла норка. А мы-то думали, что они так и живут в междумирных переходах. Нет, для живого существа это, похоже, чересчур. Наверное, подолгу там могут бродить только охотники и им подобные.
За поворотом бетонной трубы горит электрический свет — ещё не повернув, я вижу жёлтый отсвет на полу. Неяркий, но после тяжёлого сумрака кажется ослепительным: от лампочки, соединённой с автомобильным аккумулятором. На бетоне под лампочкой лежит то ли старый матрас, то ли кусок разломанного дивана; на нём в куче, прижавшись друг к другу, спят совсем маленькие крысята, голые, прикрытые каким-то ветхим тряпьём. На краешке матраса сидит крыса в накинутом на плечи изношенном пальто с воротником, съеденным молью почти до основы, шьёт что-то из кусков мешковины.
Поднимает голову от работы — и я встречаюсь с её взглядом. Меня передёргивает.
Пока я прохожу мимо — она следит. За моей спиной мой крысёнок издаёт тонкий писк на пределе человеческого слуха; плечи крысы опускаются, тело расслабляется, но она так и не опускает взгляд.
Мы входим в крысиное гетто. Я в жизни не видел столько… меня знобит от осознания ничтожности собственной жизни. Я — как ломтик жареной картошки в тарелке… феерически сильное чувство.
Старый коллектор перенаселён. Кое-где, где крысам не хватило места, в бетоне проделаны дыры, а за дырами — что-то вроде ниш, искусственные пещерки, в пещерках кто-то живёт. Кое-где они, похоже, догрызлись до того странного пространства, которое окружает этот краденый мирок — и тогда из ниш тянет тем самым плывучим зеленоватым свечением инобытия. Повсюду — крысы и их жалкий скарб: какие-то вещи с помоек, коробки, обрывки картона и пластика, консервные банки, поломанные остатки мебели. Кто-то жжёт костерок, и над ним в закопчённой кастрюле булькает мутное варево. Кто-то сооружает из мусора подобие одежды — но многие крысы, обросшие довольно густой жёсткой шерстью по всему телу, обходятся и так. А некоторые — совсем голые, как мой крысёнок: шерсть-волосы лишь на голове и тощая щетинка на хвосте. Вот такие и пытаются чем-то прикрыться. Довольно гнусное зрелище.
Вдобавок видно, какие они голодные. На меня и на крысёнка посматривают с недобрым интересом — кажется, мы слишком лакомо выглядим, да и одежду они, полагаю, с наслаждением забрали бы. Любопытно: что их останавливает? По-человечески они не говорят. Если обращаются к крысёнку — то скрипом и писком. И он пищит в ответ. Я ничего не могу понять.
Крысёнок поднимается по металлической подвесной лесенке на этакий подвесной балкончик. Видимо, когда коллектор работал, здесь находились помещения обслуживания, механизмы и, быть может, комнаты для персонала. Я поднимаюсь за крысёнком — и вдруг из дверного проёма, не закрытого дверью, на меня прыгает крыса.
Меня спасает только реакция. И его — реакция: я шарахаюсь в сторону, а он успевает как-то удержаться у ограждения, не перелететь и не навернуться вниз. Я прижимаюсь спиной к стене, готовый пнуть его ногой; здоровенный жилистый крысан стоит, согнувшись, в позе атаки — и тут крысёнок пронзительно и яростно пищит.
Крысан, щерясь, наблюдает за мной — игнорирует крысёнка полностью. Вокруг начинает собираться стая, они выбираются из самых удивительных мест — и я понимаю: пришли. Можно попробовать убить одного атакующего, может — двух, но меня задавят массой. Собираюсь драться насмерть, понимаю, что шансов нет вообще, нет времени даже пожалеть… и тут крысы с писком кидаются — на своего, на нашего врага.
Впервые я вижу, как крысы жрут кого-то заживо — обычно мы находили уже остатки таких обедов. Мне показалось, что жил бедолага не больше полминуты, а через пару минут от него остались только пятна крови на бетоне, кости и почти начисто ободранный череп.
Мой крысёнок пронаблюдал, стоя рядом со мной. Его это действо, похоже, не напугало и даже не особенно удивило.
— Жесть, мерзость, — говорю я и кашляю. Крысы с окровавленными мордами сидят полукругом и смотрят на меня. — Почему? Что случилось… Зузу?
Крысёнок поднимает взгляд.
— Мы идём к Королю. А он знал, я предупредил. Я же сказал вам: вы в безопасности… если без пистолета. Теперь нас проводят.
Впервые в жизни мне хочется погладить крысу. Скажем, по взъерошенной шерсти на голове, между ушей. Но я сдерживаюсь: не знаю, как на это посмотрят и сам крысёнок, и его сородичи.
Но он прав: нас провожают. Вернее, у меня такое чувство, что передают по эстафете, от одной стаи крыс другой. Мы всё время окружены. Я чувствую себя, как посол с почётным эскортом.
От крыс, наверное, несёт ужасно, но я принюхался.
Сейчас трудно сказать, какие подземные чертоги я себе представлял, когда слышал или говорил про Крысиного Короля. В особенности — про Истинного Короля. Ничего конкретного, конечно, но — какая-то смутная роскошь. Смешно.
Потому что этот самый чертог — машинное отделение насосной станции.
Какая-то металлическая и бетонная штуковина — ни малейшего представления не имею, для чего этот механизм — накрыта вишнёвой бархатной портьерой. И на этом бархатном покрове стоит Корона. Та самая, которую, предположу, Машка сбила с головы того, другого. Корона сияет. Реально сияет. От этого света в мрачном помещении светло — свет белый и голубой, он дробится бликами, каплями и перьями, дрожит на бетонных сводах и каких-то пыльных конструкциях, но глаза не режет и не слепит. Притягивает взгляд.
Сразу ясно, что — драгоценная вещь. И магический артефакт, вероятно. Особая крысиная магия: упала — и пропала, и вот, объявилась здесь. Символ довольно-таки кошмарного могущества крысиного народа. Зубчатый венец из переливающегося, мерцающего, живого света. Фантастика…
— Налюбовался, человек? — слышу я из сумрака.
Голос крысы — резкий и писклявый. Его хвостатое величество. Успеваю удивиться, почему это великая крысиная корона не возложена на чело, а вот так украшает собой какой-то насос для нечистот.
И тут же понимаю, почему.
Король сидит не в кресле, а на небольшом продавленном диване. Неловко, потому что удобно сидеть, похоже, он — они — не могут вовсе.
Я с ужасом вспоминаю, что их Истинный…
Да, как ему… им… носить эту корону — непонятно.
Хотя — быть может, на той голове, которая выше всех, потому что у неё есть подобие человеческой шеи. Ещё две — без шей, прямо на плечах. Четвёртая голова — скорее, не крысы, а крысёнка, меньше прочих — торчит из широченной грудной клетки.
У них на всех только две ноги, а руки — три: одна скорченная ладонь растёт из рёбер под четвёртой головой, недоразвита и, кажется, ею пользоваться нельзя, а две — нормальные. И хвоста — два, один — длинный и гибкий, как хлыст, длиной метра полтора, в бело-розовой, почти перламутровой чешуе и белёсых щетинках, а второй — недохвост, худосочный хвостик с полметра, не больше.
К тому же это — белая крыса. Вернее, крысы: головы крыс-альбиносов, с рубиново-красными глазами, а вместо шерсти — почти человеческие волосы, белые, как молоко. А взгляды всех голов — разумные и цепкие, ведьмачьи взгляды. Недобрые. Только у маленькой головы — некое подобие насмешливой ухмылки.
Ужасное существо укутано в чёрный бархатный плащ с алым атласным подбоем, а под плащом — белоснежная шёлковая рубашка, сшитая на чудовищно уродливое тело, и обыкновенные человеческие бархатные брюки, заправленные в высокие чёрные сапоги.
А за ним, у ног, за плечами, вокруг — свита: жилистые крысюки-бойцы, будто из колючей проволоки скручены, безжалостные морды в шрамах, уши рваные… на них человеческие камуфляжки, на некоторых — камуфляжки Службы Дератизации, я узнаЮ по нашивкам. Трофейные.
Человеческие стволы в лапах — тоже трофейные, я полагаю.
Крысёнок, сгорбившись, подходит к своему Королю, клубком, сжавшись, садится на пол — и лижет между пальцами почти человеческую руку, некрысиную длиннопалую ладонь, отличающуюся разве что белёсыми кривыми когтями.
— Молодец, — говорит правая голова. — Из разведчиков стаи ты — лучший. И можешь коснуться. Подай мне его.
Крысёнок встаёт, медленно подходит к импровизированной подставке, тянется дрожащими ладошками — и подаёт Королю сияющее чудо.
И — да, Король надевает его на среднюю голову.
Сияние короны впитывается в кожу, шерсть, сквозит через одежду, глаза светятся лазерно-алым — я вижу ослепительного монстра. Меня бьёт озноб: я подозреваю, что этот артефакт людям не к добру. Кручу в кармане маркер, его прикосновение к пальцам успокаивает нервы.
Средняя голова говорит:
— Мы рады тебя видеть, Фридрих. Именно тебя — это большое везение.
Ко мне возвращается дар речи.
— Это твоего… вашего предшественника убила моя сестра?
— Наш предшественник, — говорит левая голова, — привёл сюда наш народ. И чуть его не погубил. У него было маловато сил для того, чтобы создать достаточно просторную нору — и наши бойцы селились в Городе. Там же добывали пропитание.
— А пришлые и местные всегда начинают отношения с войны, — добавляет правая голова. — Мы понесли большие потери, воюя с людьми, но, предположу, не мы одни?
— Да уж, — говорю я. — Эта война нужна Городу, как слепому свечка.
— В человеческих силах прекратить её навсегда, — говорит главная голова.
У меня аж дух захватывает:
— Да?! Но как?
— Ты ведь понимаешь, что мы отсюда не уйдём? — вкрадчиво спрашивает левая голова. — И выгнать нас — не в ваших силах, верно?
— Неужели вам тут нравится? — спрашиваю я. — Тесно, голодно… И в стычках не всегда всё-таки побеждают ваши подданные, хоть они и умеют удирать сквозь стены…
— Не нравится, — говорит главная голова. — Но у нас нет выхода. Наш мир — в такой беде, какую ты себе и представить не можешь. Поэтому нам просто придётся жить здесь, копить силы, собираться с духом… и если ты не остановишь войну, когда-нибудь люди её проиграют. Осознай.
Я понимаю это лучше, чем кто угодно: я видел, на что они способны.
— Но что я сделаю? — спрашиваю я. — Вы же воюете за жратву — и никто не убедит муниципалитет, что нужно кормить крыс. Власти и людей-то не станут кормить просто так.
Маленькая голова хихикает. Левая что-то пищит еле слышно в ухо главной.
— А мы не собираемся просить подачек, — говорит главная голова с надменной усмешкой. — Ты же понимаешь, что я сдерживаю бойцов? Мы могли бы наесться до отвала, не спрашивая разрешения людей — и, как у вас говорится, отлились бы киске мышиные слёзки. Понимаешь, почему я до сих пор этого не сделал?
Нет, я не понимаю. Даже не представляю себе.
— Бестолков, — ехидно говорит маленькая голова.
— Просто не политик, — возражает левая.
— Да, — говорит главная. — Если бы мы это сделали, любым надеждам на мир навсегда пришёл бы конец. Началась бы война на уничтожение. А мы ещё надеемся… на взаимную выгоду в отношениях, знаешь ли.
— Крысы собираются торговать с людьми? — вырывается у меня. — А чем? У вас ничего нет!
— Ты понятия не имеешь, что у нас есть, — говорит правая голова. — Не говоря уж о том, насколько безопаснее были бы ночи Города, если бы крысы могли, не опасаясь дератизаторов, выходить из нор в сумерки.
Я вспоминаю, как крысёнок терзал охотника — и до меня вдруг доходит!
— Вы были бы идеальной стражей, крысы! Совершенной, замечательной. Скажите, а жрать тварей из Глубокой Тьмы могут все ваши подданные? Вообще все?
— Да, — говорит главная голова, а маленькая вставляет:
— Даже не особенно напрягаясь.
— Людям был бы очень выгоден союз, — говорит главная голова.
— Но страх мешает им рассмотреть выгоду, — говорит правая, и я понимаю, насколько это верно.
Мне хочется верить — звучит очень красиво. Так же красиво, как сияет корона, отражая свет в белой шерсти Короля — и так же опасно.
Я решаюсь. Вытаскиваю маркер.
Крысы-стражники напрягаются, но разглядев предмет у меня в руке, успокаиваются и продолжают наблюдать, не вмешиваясь. Я шарю взглядом по «тронному залу», но ничего подходящего для работы не вижу — и мне не спешат подать бумагу.
И тогда я пишу на ладони. Самые надёжные, те, что не подводили никогда: глаз Эны, две звезды друг в друге, поток, сила, ключ и врата разума — никакие наведённые чары не сравнятся с очень приземлённой, но очень действенной магией знака. На ладони — резче и острее, чем на бумаге: небесный покой сходит на душу — и собранные в пути разрозненные факты выстраиваются в строгом порядке.
Я начинаю понимать. Я смотрю на крысёнка, сидящего у ног Короля клубком. Крысёнок чувствует взгляд и поднимает голову.
— Это не мой дядька тебя нашёл, да? — спрашиваю я. — Это ты нашёл его? Потому что у него особое чутьё, да? К поиску путей?
Крысёнок вопросительно смотрит на Короля — и Король делает знак рукой, видимо, разрешая говорить.
— Нет, — говорит крысёнок. — Я искал вас, Фридрих. Или Марию. И не из-за поисков путей, а потому, что вы не боитесь крыс. Даже ваши сотрудники боятся настолько, что начинают стрелять прежде, чем мы успеем слово сказать. А вы — другой.
— Меня?! Машку?!
— Ненависть лучше страха, — говорит крысёнок. — С врагом можно разговаривать, а с трусом — нет.
— Но к дядьке-то ты как попал? — мне удивительно и смешно.
— Он подобрал меня на помойке, — говорит крысёнок. — Ваши люди меня подстрелили, Фридрих. Я чудом сумел сбежать. Но если бы не антиквар, я бы умер от ран. Он был очень добр. Даже протез… начиналась гангрена, а никакой врач в Городе, ни человеческий, ни ветеринар, не стал бы мне помогать. Я очень ему обязан: он вправду меня спас. Не понарошку, а по-настоящему.
— А ты — меня…
— Фридрих, — говорит крысёнок, глядя мне в лицо, — мы умеем быть благодарными.
И я всё-таки глажу его по голове. Шёрстка жёсткая, жёстче, чем человеческие волосы, но ничего отвратительного в этом нет. Просто жёсткая шёрстка. А уши нежные.
Я принял окончательное решение.
— Ваше величество, — говорю я, — вы все можете не сомневаться. Я попытаюсь прекратить эту затянувшуюся мерзость. Вы показали, а я увидел. Но мне нужен проводник, чтобы попасть домой. Пусть меня сопровождает ваш разведчик?
— Этот? — спрашивает маленькая голова и показывает на крысёнка носом. — Да запросто!
— Да, — говорю я. — Будем вместе избавлять людей от страха… постепенно. У него хорошо выходит. Не уверен, что всё пойдёт гладко, но у нас есть шансы.
А ещё — я не говорю это вслух, но думаю — я всерьёз собираюсь угостить его пивом, как обещал. На удачу — выпить за нашу общую победу.