— Майк, а Майк! Ну ты прям от этого платья не отлипнешь! — хихикнула низенькая скуластая девушка, беспечно болтавшая босыми ногами сидя на подоконнике.

— Так красота же! — вздохнула другая, повыше и постарше, но такая же смугленькая, с раскосыми темно-карими глазами. — Жаль, что всего разок в таком походить. Вот же несправедливость!

— Чего ж тут несправедливого? — удивилась младшая. — Ты же за Марата навсегда замуж собралась или так, на пару годиков?

— Чё болтаешь, голова твоя пустая! Люблю я его… да и где у нас парня лучше-то найдешь?

— Так не найдешь или любишь? — хитро прищурилась мелкая.

— Балда! Я тебя сейчас подушкой тресну! — беззлобно пригрозила старшая.

— А на второй день что?

Распахнув полированный шифоньер, будущая невеста продемонстрировала нежно-голубое платье до колен. Много рюш и роскошное солнце юбки, вызвавшее восхищенно-завистливый вздох подруги.

— Ну-у-у… ах! Не пожалели твои денег!

— Папаня хорошо зашабашил летом, и я у него как-никак одна, да и замуж один раз и навсегда и не абы за кого…

— Поняла-поняла! — рассмеялась подруга.

— Майка! — донесся мужской голос со двора. — Доча!

— Чего, папань?! — откликнулась девушка, высовываясь в окошко, подвинув подругу.

— Слышь, тут Линка с Катькой мимо двора из лесу шли. Так у них корзинки белыми аж через верх! И говорят, в Лисьем яру их тьма вылезла! Может, смотаетесь мухой с Ленкой, уж больно жаренки грибной охота.

— Пап, так уже почти обед, и до тудова дороги почти два часа, — скривилась девушка. — Может, с утра?

— Как знаешь, — тяжело вздохнул мужчина средних лет. — Но аж слюнями изошел, как глянул. Боровиков-то еще в этом году и не родилось.

— Майка, пойдем! — стала убеждать ее подруга. — Чего нам, туда бегом с пустыми корзинами за час домчим. И оттуда дорогу-то как свои пять пальцев знаем, ни за что не заплутаем. И еще девчонки говорили, в Лисьем уже пару дней городские какие-то туристы палатки поставили. Парни вроде как красивущие — где там нашим.

— Да мне-то от них что? — отмахнулась Майка.

— Ну тебе-то и правда без надобности, а у меня-то жениха нет.

— Ой, помечтай еще о городских. Сдались мы им, — посмеялась невеста, но стала собираться.

Колючая еловая ветка хлестнула по лицу бегущей в панике Майке, едва не лишая зрения в и без того почти совсем сгустившихся сумерках.

— Помогите! — закричала уже охрипшая и обессилевшая девушка, задыхаясь от долгого бега.

Но вместо дарящих надежду человеческих голосов сзади, как издеваясь, опять завыли ее преследователи. Три невиданно огромных волка, что гоняли ее уже не первый час, почему-то не нападая, но и не давая остановиться или повернуть в сторону ближайшего жилья. Словно забавлялись с ней, играя с ее паникой, как обычные псы с палкой.

— Кто-нибу-у-удь! — завопила девушка, и, будто наказывая, один из волков почти нагнал ее и даже схватил за уже изодранную штанину спортивного костюма.

Завизжав, Майка из последних сил рванула вперед, оставляя в страшных челюстях клочок ткани, и через минуту под ногами зачавкало.

Болото! Ноги стали стремительно проваливаться, и вскоре девушка оказалась по пояс в грязной воде, все еще не ощущая твердого дна. Неужто ей суждено утонуть? Назад не повернуть. Волки хоть и не лезли за ней в болото, но и никуда не уходили, бегали туда-сюда по сухому, лязгали зубами, подвывали и поскуливали. Правда, теперь их уже осталось только двое, но на нее одну и их с лихвой. Где несчастная подруга, Майка боялась и подумать, вдруг уже лежит где-то бездыханная рядом с брошенными от испуга корзинками, наполненными отборными грибами, будь они неладны.

Замерев в холоднющей воде, девушка стала быстро замерзать. Залязгала зубами и разревелась от страха и отчаяния.

— Убирайтесь! Пошли вон! — начала она швырять комками водных растений в волков, но тем все ни по чем. Только себя еще больше и обливала.

— Я не хочу умира-а-ать! Не хочу-у-у! Папа-а-а! Мара-а-ат!

— А ну пошли отсюда! — рявкнул с берега незнакомый мужской голос, и только тогда потерявшаяся в своем ужасе девушка заметила крупную мужскую фигуру с фонарем в одной руке и здоровенной сучковатой палкой в другой. — Прочь сказал!

— Помогите! — прошептала Майка, не находя уже сил для крика, но ее услышали, и вскоре крепкие руки подхватили девушку, вынося из стылой воды.

— Как ты, малыш? — приветливо спросил незнакомый светловолосый парень с ослепительной улыбкой, и даже такая замерзшая и насмерть перепуганная девушка оторопела от нее. Таких, как он, она в своей глухомани в жизни не видала. — Потерпи, сейчас отмоем, переоденем, согреем. Все кончилось, не плачь.

Спустя час вымывшаяся по-быстрому в ручье Майка сидела, завернувшись в одеяло, у костра, одетая в чужие мужские вещи. В руках у нее парила большая кружка с чаем и чем-то еще, судя по тому, как все сильнее плыло в ее голове и она болтала без умолку, тогда как незнакомец слушал и пристально смотрел на ее губы. А ей нравился этот тяжелый голодный взгляд, и не было страшно отчего-то, только все легче и жарче, и внутри что-то тянуло… переворачивалось… просило… Какой же он… Такие бывают ли?

Не говоря все так же ни слова, не назвав даже своего имени, парень наклонился к ее лицу и поцеловал. Не нежно, как делал жених, приноравливаясь сначала. Нет, сразу властно, захватывая, подчиняя и превращая томление и трепет в девушке в полноценную бурю. Она покорно застонала, обвила его шею, открываясь его чувственному нападению безоговорочно. Не было ничего и никого, только целующий ее рот и ласкающие руки. И не единым словом она не протестовала, когда незнакомец подхватил ее и унес в стоявшую тут же палатку.

Ранним утром ошалевшая и растрепанная девушка вылезла из палатки и в панике посмотрела на свое обнаженное тело. Что же натворила! Да что на нее нашло вообще? Как жить теперь?

Схватив с рогатин из веток у костра свои развешенные вчера незнакомцем для просушки изрядно потрепавшиеся вещи, Майка торопливо натянула их и, воровато оглянувшись один раз, бросилась бежать. Теперь, в свете начинающегося дня, она легко узнала дорогу домой и спешила скрыться с места своей безумной ночной ошибки.

Едва беглянка исчезла в чаще, из-под брезентового полога выбрался и обнаженный молодой мужчина. С наслаждением потянулся, самодовольно ухмыляясь ей вслед.

— Да выходите вы уже! — сказал он кому-то через плечо, и на поляне появились еще двое парней.

— Ну и что, как селяночка? — порочно оскалился один из них. — Хоть стоила нашей беготни?

— Стоила, — практически облизнулся соблазнитель. — Я бы ее и с собой забрал, поиграл бы еще. Невинная ведь, а горячая — огонь прям. Да она у нас невеста. Вон как обратно к жениху-то ломанулась. Ну да и черт с ней! Мало их, что ли?

— А давайте уже сворачиваться, — предложил последний участник компании. — Побегали, покуражились, и хорош. А то раз жених, как бы к нам местные мстители за поруганную честь не нагрянули. Оно нам надо — кишки по кустам развешивать?

— Доча! — отец бросился навстречу Майке, осунувшийся за ночь и посеревший, перехватив ее на подходе к деревне. — Живая!

— Па-а-а! — взвыла девушка, повисая на его шее.

— Цела ли?

Но девушка в ответ только рыдала. Отстранив, отец стал нервно ощупывать ее руки, ноги, повсюду выискивая следы травм. Где-то в лесу раздавались людские голоса. Ее искали всем миром, после того как Ленка примчалась домой под утро, исцарапанная и почти обезумевшая от страха. Ищущий взгляд родителя остановился на шее дочери, где четко проглядывали розоватые пятна. Взрослый мужчина слишком хорошо знал, что они означают.

— Снасильничал кто? — встряхнул девушку за плечи. — Кто? Скажи! Удавлю тварь!

— Не… не-е-ет! — пуще прежнего завыла девушка и уткнулась в родительское плечо, умирая от стыда и раскаяния. — Сама я, пап. Не знаю… не знаю, как вышло… но сама.

Отец стоял недвижимым изваянием с минуту, тяжело дыша и глядя куда-то за спину дочери. Но вздрогнул, когда голоса кого-то из ищущих его дочь раздались слишком близко.

— Что же, было и было, Майка. Все мы люди, — наконец тяжело уронил он. — Сейчас домой бегом, отмойся и в постель. Марату ни слова.

— Но как же… — опешила девушка.

— Ни слова я сказал! И вообще никому! До свадьбы шесть дней. Авось, обойдется все.

Десять лет спустя

«Не вздумай «забыть» о своем приезде в пятницу! Будут Мазуровы!» — гласило сообщение от матери, вызывая у меня нечто сильно напоминающее зубную боль. Будто бы я мог забыть, даже если очень этого хотелось, учитывая ее напоминалки всеми возможными способами. Зверь раздраженно заворочался внутри, поддерживая мое настроение. Как будто имел на это право, похотливая скотина. Забыл, кто нас в это все втравил, а? Это же ты, придурок мохнатый, решил впервые вылезти на свет, дабы поприветствовать эту Алану Мазурову, сообщая всем, что она твоя пара. Теперь сколько веревочке не виться, а жрать последствия до конца жизни предстоит. Причем в основном мне, как бы с души ни воротило. А вот главное с чего? Как же древняя теория об идеальном совпадении истинных пар и их безусловном влечении друг к другу? Ладно, влечение было, нормальное такое, но в семнадцать у тебя стоит почти на все, у чего есть сиськи, даже на чертовы манекены в магазинах иногда вставал. И покувыркались мы тогда с Аланой знатно. Слава Луне, что без далеко идущих последствий, но после… куда все девалось? И красивая она, чего уж там, и в постели тигрица, а вот не хочу и все тут. Короче, желания нет, а вот обязательства есть, и чует моя задница, что близится тот час, когда нашим семьям надоест ждать моего «созревания». Собьют на землю недозрелым и запихнут в брак, не спрашивая готовности.

Телефон снова задергался на гладкой стеклянной столешнице, выдавая оповещение об открытии дверей в доме в Малиновке, и я поморщился раздраженно. Опять Родька небось притащил туда кучу своих прихлебателей и расфуфыренных шкур, считающих себя, типа, порядочными девушками, чтобы покуражиться вдали от родительских глаз, а, между прочим, сегодня никакой не выходной и кое-кто еще на работе. Придурок малолетний. Ладно, уже давно не малолетний, но возраст не предполагал и пропорционального собственному прибытию процесса увеличения наличия мозгов и чувства хоть какой-то ответственности. Уж не в случае с моим младшим долбоклюем братцем точно. Ну а, с другой стороны, не насрать ли мне на него? Это обязанность родителей, решивших, что им необходим еще один отпрыск «для сохранения семьи», теперь заморачиваться его воспитанием. Вот первый и основной пример «счастья» в проклятых истинных парах, коими и были наши родители. Как, вылупив еще одного совместного ребенка, вообще можно сохранить семью, где два человека давно друг другу поперек горла и ходят налево? И все только потому, что «истинные не расходятся». Мне не понять, да и пытаться не собираюсь.

Подняв глаза от монитора, нахмурился, заметив, что за окном уже стемнело. Переписку же с особо много о себе воображающей заказчицей, желавшей непосредственного общения с «кто у вас самый главный», давно закончил. Дура. Как все бабы. Хоть какой породы. Вот ни шиша не понимаешь ты в организации охраны, методах, новшествах в нашей среде, так какого хера лезешь, умничаешь? Дал тебе твой богатый папик бабок на «свой бизнес» и мои координаты для организации безопасности — пользуйся и не звезди попусту. Мужик-то знает, к кому тебя, идиотку, отправить.

Черт, надо пойти в клуб, хлопнуть хорошенько коньяку, снять телку с упругой задницей и сиськами, отодрать ее пару раз в мотеле неподалеку — и полегчает. Или уехать подальше в лес и побегать хоть пару часов на четырех, вместо двух. Гадство. Когда я давал волю хоть одному зверю в последний раз? Все некогда. Что-то прям бесит все, будто сам уже баба в ПМСе.

Телефон опять ожил, загудев и затрясшись на беззвучном, и я увидел улыбающуюся рожу Родьки на экране.

— Да?

— Ты только не психуй, брателло, — пьяненько загундел он. — Ну не успел я вызвать уборщиков после выходных, но завтра как штык…

— Ты о чем? — раздраженно рыкнул я.

— Ну об этой хибаре в Малиновке же! — повысил он голос. — Мне оповещение пришло об открыти… Бля-я-я-я-я! Это не ты там? Кто-то из предков? Мне пиз…

Я сбросил его и быстро вошел в приложение, подключаясь к камерам в загородной двухэтажной избушке. Ни я, ни родители там не бывали уже лет сто, оставив этот дом как площадку для блудливых игрищ младшенькому Уварову. Но давным-давно я установил системы видеонаблюдения везде и всюду в принадлежащей семье недвижимости. Было бы странно, если бы владелец самого мощного холдинга безопасности в этой части страны этого не сделал.

В первый момент я даже не совсем понял, что вижу на дисплее. Что это за хрень вообще? Какие-то хаотично скачущие по диванам в гостиной тощие фигуры в мешковатой невзрачной одежде, да еще и почему-то с медицинскими масками на харях. Чисто черти вырвались из ада. А в руках что? Баллончики с краской? Ну твою же в качель! В дом вломились какие-то, мать их, обдолбыши и теперь бесновались там, разнося и обгаживая все подчистую. С таким мне уже случалось сталкиваться по роду деятельности. Ошизевшие от бесконтрольности подростки периодически устраивали нечто подобное, оставляя после себя руины. Гребаные вандалы! Это что за пакостный прикол такой, влезть в приличный дом и все засрать? Убью, нах! Своими руками прям и придушу, глотки поразрываю и крови нахлебаюсь. Это же позорище какое будет, если все узнают, что влезли не в какой-то там дом, а в, считай, мой. Что это за сапожник без сапог, главный, сука, безопасник половины России, к которому смогли прощемиться эти мелкие паразиты.

— Вдовин! — рявкнул я в трубку в ярости. — Живо дежурную группу поднимай, и дуйте на всех парах в мой дом в Малиновке! Знаешь где?

— Как не знать, шеф, — пробасил мне в ответ зам по оперчасти. — Проблемы?

Я в двух словах обрисовал ситуацию.

— Привезешь мне этих ушлепков в Карский! — приказал я, выключая компьютер.

— Наказывать будешь? — хмыкнул он.

— Еще как! Глаза на жопу натяну, руки поотрываю и туда же засуну и дерьмо потом жрать заставлю!

— Одобряю!

— Только смотри, чтобы никаких ментов, — напутствовал я. — Нам их вмешательство ни к чему. А то вдруг детишки каких-нибудь крутых недородителей. Мешки этим пидорам на морды натяните и свои рожи не забудьте…

Эх, погано, что Малиновка — все же человеческий загородный поселок. Был бы нашей территорией, я бы прямо там охоту на баранов этих устроил. Загоняли бы их как дичь.

— Да я ж не первый раз замужем, шеф! — почти огрызнулся подчиненный, прерывая связь.

А я надел пальто, спустился на лифте на первый этаж и остановился на пару секунд перед зеркальной стеной в холле, любуясь собственной кровожадной ухмылкой и тем, как светлеет хищно радужка, а зрачок вытягивается. Зверь заворочался под кожей, заворчав в предвкушении, кулаки уже прямо чесались, ногти ныли, а внутри так и кипела жажда сжимать цыплячьи шейки этих прыгучих козликов, и в голове рисовались сценарии наказания один гнуснее другого. Я вас, животные вы малолетние, навсегда научу уважать чужую частную собственность. Так что секс на сегодня отменяется — будет другой выход накопившемуся раздражению. И это даже круче. Давненько я своими руками никого жизни не учил. Даже подзабыл, как это. Все такие сейчас цивилизованные стали, аж тошно. Чуть что — в суды бегут. А мы так, по старинке, без судов и следствий обойдемся. И совсем не факт, что вообще чему оттуда бежать останется.

Но уже на подъезде к Карскому меня настиг облом. Вдовин позвонил, чтобы мрачным тоном мне сообщить, что к моменту их прибытия в Малиновку дом полыхал вовсю, а соседи вызвали пожарных, так что по-тихому, похоже, не выйдет.

— Ни слова никому, что сначала был взлом и только потом пожар! — зарычал я.

Даже если мелкие ублюдки сейчас горят там, то туда им и дорога! Репутация фирмы дороже каких-то оборзевших сопляков. А вот если не горят… Вот тогда мы их из-под земли достанем и на ленты порежем. Так что, возможно, это и не облом, а вполне себе отложенное удовольствие.

А оно, как известно, даже слаще.

Мне было так страшно, как ни разу в жизни до этого. До такой степени, что на меня напала нервная икота, и, учитывая и без того колотившую трясучку, всю телепало, как будто кто-то тыкал и тыкал в меня шокером. Жуткие мужики, вывалившиеся, как настоящие демоны, из темноты, рыча не по-человечьи как-то, заломали нас четверых так быстро, что и пикнуть толком не успели. Натянув на головы мешки, пошвыряли, как мусор, в какую-то тачку прямо на железный пол и повезли куда-то, не думая отвечать ни на один из наших истеричных вопросов.

Нет, я, конечно, понимала, что однажды мы все же влипнем, довыделываемся, и вот прямо задницей чуяла, что какое-то дерьмо сгущалось вокруг уже дней пять, с того самого вечера, когда мы случайно подпалили ту хату за городом. И главное, как так вышло, вообще не пойму. Ну вскрыли дверь, ну пошли шарить везде, выискивая дорогое бухло, жратву или еще чё покруче, ведь Шмель побожился, что эта долбаная хижина — местечко для оттяга одного мажора, с которым они как-то случайно пересеклись. Ну, типа, он сюда постоянно баб и кучу дружков таскал, баня-бассейн-нажиралово-потрахушки безбашенные — так что хоть что-то для нас тут могло найтись.

Мы и правда быстро нашли и выпить, и закусить, а потом будто бес в нас вселился, что ли. Мы и раньше запросто пробирались в крутые дома, ибо делиться всем хорошим надо с нуждающимися, господа состоятельные. Но вот чтобы вот так начать беситься и крушить все — такого не бывало. Может, у этого мажора в бухле наркота еще какая была?

Короче, пили — помню, музло врубили и танцевали — помню, икру, креветок размером с хренового рака мутанта тоже помню, а вот потом — ничего. Очнулась мордой в снег, рядом парни, а сзади все полыхает и грохает.

Ох и бежали мы оттуда. Но, судя по всему, по-настоящему удрать не удалось.

Я попыталась извернуться и хоть как-то плечом сдвинуть мешок, но пинок увесистого ботинка в район лопатки заставил замереть, выдавив из меня лишь бессильное болезненное шипение. Синяк будет знатный, хоть на мне и заживает все, как на собаке. Но стоит ли об этом волноваться, если есть реальный шанс к утру в лесополосе со свернутой шеей или дырой в башке валяться.

— Лимончик, ты здесь? В порядке? — придушенно позвал где-то рядом Шмель, но и его заткнули коротким «Захлопнись!» и физическим внушением, судя по болезненному стону.

Ну мы и замолчали, но я все равно еще старалась щупать все, до чего достану скованными за спиной руками.

Ехали примерно час, может, дольше. Потом снова тяжелый топот. Меня схватили за шкирку, как нагадившего котенка, и потащили вперед так быстро, что едва ноги успевала переставлять. Грохнуло железо. Похоже, открывали тяжелую дверь. Пошли ступеньки вниз. Опять лязг, и наконец меня отпустили.

— На колени, мрази! — приказал кто-то страшнючим басом, и тут же толкнули в спину, вынуждая подчиниться или пропахать лицом местный пол.

Повисла тишина, в которой только и слышно было наше и чужое дыхание, а еще кто-то расхаживал поблизости туда-сюда. Воняло сыростью, пылью, мужским потом и еще чем-то… едко-кислым. Причем последним — от меня и парней. Наверное, так пахнет страх. Прошло бог знает сколько времени. Мои колени начали дико болеть, как и вывернутые назад плечи, а потом и вовсе все онемело, и стало качать от изнеможения. Как назло, желудок напомнил о пустоте, а в голове поплыло, затошнило. Хорошо, что во мне ничего съестного еще сегодня не было, а то наблевать с мешком на башке — вообще не айс.

— Да вы задолбали нас тут держать! — вдруг взорвался Сазон. — Хотите отметелить — давайте! Хер ли издеваться!

— Смотрю, нашим юным гостям не терпится понести заслуженное наказание?

Мать твою, ну и голос!

Угрожающий бас первого говорившего с нами мог заставить обосраться, но вот этот лениво-вкрадчивый мужской баритон показался лезвием, легко скользнувшим по горлу, вскрывая его.

— Что же, мы готовы пойти вам навстречу. Джентльмены, давайте поможем милым молодым людям принять тот вид, в котором им предстоит пребывать далее, — продолжил этот голос-нож, и мой страх взвился еще на хрен знает сколько уровней. Хотя куда уж дальше.

Прямо за скованные запястья меня резко дернули вверх. Затекшие суставы обожгло острой болью, и я заорала.

— Верещат, как девчонки, ей-богу! — проворчал кто-то за моей спиной. — Как в чужие дома лазить, воровать, поджигать, так герои, а тут прям ссут под себя.

— Нет! Не надо! — заголосил истошно неподалеку Мелкий. — Не трогайте! Простите нас! Мы не хотели! Все случайно вышло!

— Руки, падла, убрал! — последовал за ним Шмель.

Мой мозг не успел нарисовать всех ужасов с ними происходящих, потому что начались мои собственные. Сильные руки схватились спереди за ворот моей одежды и просто рванули, отчего меня шатнуло и плечи обожгло холодом. Завопив, я дернулась назад, стараясь пнуть агрессора, наплевав на то, что просто стала заваливаться на спину. Но нападающий дернул меня обратно, расправляясь-таки с остатками верхней части одежды.

— Хм-м… Шеф! — позвал он. — Тут у нас кое-что любопытное.

— Надо же, девка, — пророкотал довольно тот самый жуткий голос, и мои зубы заклацали от бешеной смеси ужаса и стыда. — А сиськи-то ничего так. Как говорится, мелочь, а приятно. Все становится гораздо интереснее.

Мешок сдернули с головы, я распахнула наконец глаза и тут же как окоченела, столкнувшись с безжалостным, каким-то нечеловеческим взглядом здоровенного бугая, стоявшего прямо передо мной. Глаза желтючие, таких, блин, у людей не бывает, никогда в жизни не видела подобного. Как у кошака какого или, скорее уж, у волчары. И оторваться от них невозможно: этот холодный золотой блеск радужек будто обездвижил, заморозил всю меня, даже чертовы глазные мышцы — не спастись от этого визуального расчленения. Он пялился на меня в упор, не прерывая контакта, столько, сколько, видно, счел нужным, и только когда сам, ухмыльнувшись, отвернулся, я отмерла, попытавшись осмотреть его полностью, но не тут то было.

— Ну раз так, то разговор у нас пойдет совсем по-другому, — произнес он пугающим и ставшим еще более грубым голосом. Схватил меня за короткие пряди на затылке, резко крутанул голову, поворачивая к друзьям, едва не свернув шею. — Смотри! Очень внимательно смотри. Детали не упускай.

Шмель, Мелкий и Сазан стояли в нескольких метрах от меня, позорно голые, со скованными позади, как и у меня, руками и болтающимися на лодыжках и предплечьях лохмотьями одежды. Красные, в нервной испарине, безумно вертящие головами. Мелкий плакал навзрыд и все повторял «не надо-не надо», таращась на мужика в белом халате, чем-то звякавшим в глубине плохо освещенной комнаты с неоштукатуренными стенами и бетонным пыльным полом. Прищурившись, преодолевая свою близорукость, я пригляделась и едва не заорала в голос и не развылась вместе с ним. Там стояла какая-то дикая конструкция с браслетами на застежках для рук и ног, а тот самый чел в белом деловито устанавливал рядышком нечто на штативе, в чем без труда опознавалась огромного объема фигня для клизмы, но на конце прозрачной трубки вместо обычного наконечника из белого пластика находилось нечто поблескивающее металлом в форме небольшого члена. Члена, мать его!

Мои глаза чуть не выскочили из орбит, а ноги стали подкашиваться от ужаса и осознания, что же с ними собираются сделать, и я беззвучно зашевелила губами, вторя уже окончательно впавшему в истерику Мелкому.

— Не надо… пожалуйста… простите… простите…

— Все рассмотрела? — Меня опять дернули за волосы, вынуждая пялиться в жуткие зенки кошака-волчары. — А теперь информация для всех: мы находимся сейчас в подвале одного замечательного загородного закрытого клуба, члены которого весьма высоко и с большим энтузиазмом оценят появление тут новых нерастраханных дырок. И ваш долг за мой сожженный дом вы сумеете отработать месяцев… м-м-м… эдак за пять интенсивного использования. В вашей анальной девственности сейчас будет убеждаться наш уважаемый доктор. — В помещении раздался глумливый смех громил в масках, что удерживали парней. — В случае если вас прежде уже употребляли, особенно сзади, ваша ценность реально упадет и срок расплаты может растянуться на неопределенное время.

— Пошел на хер, изврат поганый, — взбеленился Шмель. — Да я лучше вздернусь, чем позволю себя трахнуть!

Мелкий просто взял и обвис в руках захватчиков, а вот Сазан стоял вытаращив глаза, словно его обратило в камень.

— Таковы были первоначальные планы, но только что мне пришло в голову их поменять, — продолжил желтоглазый, явно главный здесь.

Кажется, этого не ожидал никто, и все, включая маньяка-доктора и похитителей в камуфляже, уставились вопросительно на моего пленителя.

— Пойдем-ка, поговорим в более комфортной обстановке, де-во-чка! — издевательски произнес он у моего уха, начав толкать к не замеченной прежде двери. — А молодые люди тут пока побудут, отдохнут с дороги. Ну или нет.

Девка! Ну надо же! Как мужики-то не учуяли сразу девку среди этих огрызков? Видно, так они провоняли друг другом и еще настолько интенсивно фонили страхом, что отдельного аромата было не разобрать. Очень будоражащего, оказывается, аромата. Открытие, однако, резко испортило мне настроение, снижая градус злости. И я не стал врать себе, будто причина в том, что с бабами я не воюю, даже если они твари распоследние, дуры или оторвы. Просто, едва пахнуло поверх панической кислятины ее собственным телом и после первого же взгляда на два маленьких полушария в прорехах содранной одежды, у меня встал. А там и посмотреть-то не на что! Не зря под курткой и намека-то не было — пацан пацаном. А когда Лешка совсем содрал ее одежду по пояс, в животе прямо потянуло от вида смугло-оливковой кожи, сисек этих, реально маленьких, таких, что просто утонут в моей лапе, с вызывающе торчащими вверх коричневыми сосками. Такими пухленькими, что ли, выглядящими так, будто их кто-то только что долго и настойчиво обрабатывал ртом, заставив не только торчать, но и налиться. Зверь, вмиг ошалев, заворочался внутри, кулаки сжались, и ширинку расперло от наглого «Да-а-ай!» от члена. Что за хрень?

Да как у нормального мужика встать на такое может? Ключицы выпирают, плечи узкие, чуть не детские. Тощая. Ну ладно, сейчас так по моде. Но при этом все линии фигуры будто сглажены: ни тебе подчеркнуто узкой талии, ни нормальных бедер, не говоря уже о столь любимой мною смачной заднице. Вон джинсы застиранные так болтаются на бедренных острых костях, что того и гляди те их прорежут. А у меня еще туже в паху скрутило — ну хоть бери и нагибай прям тут, а то уже почти невмоготу. Эх, нужно было оттрахать кого-нибудь. Нужно. А не в месть играться, посвящая этому все свободное от работы время. Чисто машинально дернул мешок с головы, пытаясь постичь, что это за дикий отзыв у меня на это ходячее безобразие. Херова ошибка! На меня уставились огромные, чуть не в пол-лица, черные, слегка раскосые глазищи с блестящей поволокой непролитых еще слез. Губы искусанные, сочные — прямо какой-то идеальный бл*дский смайлик. Щечки круглые, смуглые и как бархатные. Реально, сука, как нарисованная вся тонкой кисточкой: бровки-реснички-ноздри-ямочки.

«Хочу-у-у!» — бомбануло в голове. Сию же секунду. Нет, что за на хер?

А с другой стороны… чего нет-то? С кем тут церемониться? С малолетней шлюшкой? Ведь ребята пронюхали, что все четверо сморчков мелких на одной хате живут, еще и однокомнатной. Наверняка наркоманка еще, вандалка и по жизни бесполезное создание. А раз так…

Схватив ее за шкирку, потащил по лестнице наверх, в апартаменты, предназначенные раньше для наших вынужденных постояльцев, когда «Холдинг безопасности» еще всерьез промышлял сокрытием свидетелей перед судами и прочим подобным дерьмом, для которого был необходим вот такой вот закрытый режимный объект с комфортабельным жильем. Сейчас они чаще пустовали, разве иногда ребята с фирмы заваливались отдохнуть с подружками или с семьями — все же природа, и место красивое. И, конечно же, никакого секс-клуба для извращуг наверху и близко не было, и этих сопляков никто трахать не собирался. Упаси меня господи от такого еще. Да и бить мне их расхотелось, только рассмотрел этих дрыщей тощих. Первая ярость уже прошла, а где там врезать, чтобы не сразу насмерть? Так, запугать, чтобы и обоссались, и обосрались, и ни в жизнь больше никуда не полезли, а там, глядишь, и импульс верный им придать — после такого часто за ум берутся.

Короче, до тех пор, пока не увидел я это… эту, мать ее, анимэшку смугленькую, намерения у меня были почти облагодетельствовать придурков. А вот теперь… Нехороший я мужик, ох нехороший! Да и хрен с ним! С кем тут проявлять себя положительно? Пусть вон ее бог прощает, а я за все спрошу, и мое право сильного решать, как именно.

Втолкнув ее в комнату, я расстегнул наручники и сдернул с рук остатки тряпок, оставляя в одних мешковатых джинсах, и девка тут же прикрылась, начав пятиться от меня.

— Руки убрала! — рявкнул, словив опять едва ли не мучительный, но такой кайфовый импульс в рванувшемся члене от ее мгновенного подчинения, сопровождаемого широченным распахиванием мегаглазищ.

Бля, жил себе, жил и не представлял, что это так мужиков вставляет от секса с такими вот мультяшками-кукляшками. От случайно просмотренного мельком такого порно раз чуть не стошнило. Ну, извращение же какое-то чистой воды! Все равно что и правда куклу драть, да и то, куклы в секс-шопах больше реальных баб напоминают, а это такое… черт-те что! А вот стоит передо мной вся такая тонкая (ну чисто фигурка какого-то азиатского божества), глазастая, как зверек ночной, губки от природы аккуратным бантиком, скулки остренькие, запястья-спичечки, сиськи-яблочки, мать их, райские, никак не больше… Да, етит тебя в колено, даже все слова для описания в башку лезут какие-то уменьшительно-презрительно-ласкательные, в натуре! Как не о бабе, а о пупсике игрушечном речь! А у меня зато не просто стояк на нее, а натуральный стоячище!

— Звать как?

От резкого окрика она снова вздрогнула, дернув руками прикрыться, но, нарвавшись на мой предупреждающий прищур, повесила их вдоль тела.

— Ай… Аяна, — проикала и всхлипнула.

— Послушай сюда, Аяна. Ты и твои друзья — обычные мелкие паразиты, никчемная шпана, никто вообще, — начал четко и без всякого стеснения задвигать я свою позицию. — Я могу приказать вас закатать в бетон, утопить в реке, как котят, насравших в тапки, могу, как и собирался, отдать на потеху извращенцам, которые затрахают вас насмерть. Сечешь? А могу стать добреньким, всепрощающим и отпустить на все четыре стороны. А все знаешь почему?

Я шагнул ближе, она шарахнулась, но жесткий захват на запястье не дал ей сбежать. Не церемонясь, прижал ее ладонь к паху, придавив своей сверху, когда задергалась, и поддал бедрами, чтобы как следует прочувствовала.

— Так вот, ты сама по себе — никто, пустое место, но имеется некоторое обстоятельство. — Глядя в ее все более безумные глазищи, я начал бесстыдно толкаться в ее руку. — У меня на тебя отчего-то дикий стояк, причину которого анализировать я не намерен. А знаешь почему? Потому что просто трахну тебя сейчас и забуду об этом.

— Нет! — Она рванула конечность из моего захвата, но куда уж ей, такой тщедушной.

— Да! — хлестнул я ее голосом и потеребил пальцами другой руки ее такой пухленький сосок. Аяна от этого съежилась и затряслась еще заметнее. А мне плевать, меня это только сильнее завело, а зверь так близко подступил, что того и гляди выскочит наружу. — И выбор у тебя не слишком большой. Я тебя поимею. Вот только щедро предлагаю выбрать: мы станем вести себя как цивилизованные люди и тебе даже понравится, а точнее — очень-очень понравится. А после того, как я удовлетворюсь, и ты, и твои у*бки-приятели уходите отсюда без всяких претензий с моей стороны. Мы, типа, в расчете. — Ощутив новую, едва не сбивающую с ног волну похоти от взмаха ее игрушечных ресниц понял: нет, не в расчете, я в охренеть каком выигрыше останусь — колбасит-то уже не по-детски. — Либо же я все равно тебя отдеру, но тогда тебя ждет боль, унижение и порванные в хлам дырки. А перед тем, как начать с тобой, я скажу своим ребятам там внизу, чтобы продолжили с того места, на котором остановились.

Опять же бессовестное вранье, никогда я такого с женщиной не делал, и лучше член себе отрежу, чем стану реально насиловать или причинять боль во время секса. Но, во-первых, кто она такая, чтобы быть с ней честным и следовать нормам общечеловеческой морали? А во-вторых, меня, кажись, до такой степени никогда еще не прижимало! А девочка явно из тех, на кого надави — она и прогнется, да еще и тащиться от этого станет. Да я, может, и вовсе ее себе оставлю. Ну, пока не наиграюсь, в мать ее, кукол. Дожил!

— Пожалуйста, не нужно. — Жалкое, но и тут же вспышка гнева: — Вы не посмеете! Мы в полицию…

— Ага, да хоть в прокуратуру. У меня везде друзья-товарищи и даже родня. Да и не будь так, кто ты такая, чтобы тебя хоть слушать стали? Достойный член общества, чье слово против моего кто-то захочет услышать? — Я прошелся наигранно-презрительным, а на деле — зверски голодным взглядом по ней и отпустил. — Давай, решай: раздеваешься сама… или все равно будешь голой, но после идешь вниз и наблюдаешь за тем, как твоих дружков будут готовить к карьере знатных петушков.

Аяна точно хотела бежать отсюда и заплакать тоже, а вот я боролся за последние секунды своего здравомыслия. Я ведь не соврал ей в том, что, не побывав подо мной, она отсюда не выйдет. Похер. На мне полно разных грехов, как-нибудь поживу дальше еще с одним. Оно того стоит.

Она вздернула подбородок, не соображая, как этим раздраконила меня еще больше, и взялась за пуговицу на своих старых джинсах. Что за гребаное кощунство — заворачивать хренов алмаз в дешевое тряпье?

— Ты обещаешь мне, что если я… с тобой… то ты… не тронешь ребят и отпустишь нас? — Она продолжала икать и всхлипывать едва ли не через слово, но тон становился все тверже, ну а я только и мог, что наблюдать, как медленно является миру ямочка ее пупка и темная поросль на лобке. А вот это мы уберем, у куколок должно быть везде и всюду гладко.

П*здец меня уже вштырило! Ямочки, губки, грудки… надо кончать эту херню сопливую! А то совсем башка набекрень съедет.

— Слово даю, — просипел, захлебываясь жгучей похотью.

— Почему я должна…

— А у тебя выбор есть? — насмешливо поднял брови, едва не давясь воздухом от вида ее впалого живота.

— Нет. И сколь… сколько раз я должна…

Все, с меня хватит! Не собираюсь я больше терпеть, или яйца взорвутся к херам!

Бесцеремонно толкнул ее в обнаженную грудь, заставляя плюхнуться на постель, и рванул ширинку, вываливая гудящий член перед ее лицом.

— Ну! — Горло так стиснуло от предвкушения, что способность внятно изъясняться пропала начисто.

Аяна шарахнулась, упав на локти, таращась на мой причиндал как на Чужого, готового ее сожрать, и задышав так, словно у нее началась чертова паническая атака. Что, жила с тремя наверняка озабоченными парнями и сосать не приходилось? Так я и поверил! Да сто пудов они тебя во все места полировали днями напролет. А кто не стал бы?

От этой мысли резко захотелось пойти и все же отмудохать мелких говнюков.

— Чего замерла? Хочешь, чтобы все дальше пошло у нас ладно и приятно — отсоси мне.

А то я уже реально сдохну или на тебя брошусь и на самом деле порву. С моим размером с наскоку на баб не лезут, не без смазки тогда уж.

— Я не… не умею… не могу, — заблеяла она и вдруг покраснела, начав косить глазами куда угодно, только не на почти упершуюся в ее щеку головку, уже капающую смазкой.

Одна прозрачная капля, попавшая на ее подбородок, чуть взвыть меня не заставила. Яйца как в кулаке кто стиснул. Да она только в рот возьмет, и я приплыву.

— И я должен поверить? — подался вперед и осклабился презрительно, сжав себя у основания, покачав раздувшимся как никогда набалдашником у ее губ. — С кем из этих троих тощих убожеств ты спишь? Или сразу со всеми? И что, они тебя сосать еще не научили?

— Что?! — Ее возмущение в таком положении выглядело и комично, и заводяще. — Мы друзья, понятно?

— Сколько тебе лет?

— Двадцать!

— И ты живешь в одной хате с тремя парнями? Не ври мне, детка! При таком раскладе вы можете быть только друзьями по сексу.

— Нет! Я вообще…

— Вообще что?

— С парнями вообще не сплю, понятно? — выкрикнула она, скользнув по покрывалу подальше и снова зыркнув на мой член как на некую мерзость.

А вот это, как говорится, поворот. Облом? Не-е-ет! Ни в коем случае! Это вызов, что возбудил меня еще сильнее. Как будто я в этом нуждался.

— По девочкам, значит? — ухмыльнулся я, начав накачивать свой ствол. — Ну это мы исправим.

Врет ведь, небось, засранка. Мать твою, как же эта тощая глазастая выдра мозг мне вскипятила! Я едва ли раз десять передернул, прежде чем с рыком спустить ей на живот, забрызгав до самого подбородка, и по брезгливой гримасе понял — не врет. Так выглядят люди, которых вот-вот вывернет. Да только сути происходящего это не поменяло. Я ее трахну, и теперь прямо дело принципа заставить ее кончить так, чтобы в ее башке навеки член воцарился.

— Лимончик? Лимонка, ты тут? — позвал меня тихонько Шмель, как только нас опять с мешками на головах погрузили в машину. — Ты в порядке?

Нет, я была вообще не в порядке.

И дело не только в физических ощущениях. Кожа на шее и щеках была раздражена от тершейся об нее столько времени щетины котоволчары, соски слегка чесались и болезненно реагировали на каждое касание ткани, после того как он их вчера сосал, облизывал, прикусывал, тер пальцами, будто не мог никак наиграться. Внутри… там внизу все тянуло, еще оставаясь чересчур влажным и чувствительным, и я бы хотела убедить себя, что это дискомфортно, но, к сожалению, было не так. То есть болеть по-настоящему у меня ничего не болело, что удивительно после того, что этот демон златоглазый со мной творил, и это-то и было обиднее и противнее всего. Меня, считай, насильно поимел абсолютный незнакомец, сделал все, что ему вздумалось, обращался как с неким предметом, что ли, чьи желания и воля не имеют значения, а моему проклятому телу это понравилось.

— Здесь, Шмель. — Мой голос был скрипучим. Еще бы, так орать, как я ночью, охрипнешь тут. — Нормально все.

Рядом насмешливо захмыкали.

— Теперь это называется «нормально», — прокомментировал кто-то незнакомый, скорее всего, один из громил в камуфляже. — А накричала ты на целое «фантастично», как по мне.

Если и так было морально погано от произошедшего, то теперь и вовсе затошнило.

«Да-а-а! Умница! Такая хорошая голосистая девочка!», — как наяву, услышала я в своей голове довольный голос моего мучителя и вспотела и затряслась в ознобе одновременно.

Я не хочу ничего из этого помнить! Это было не со мной. Я выйду из этой сраной тачки и забуду все немедленно и навсегда!

— Что с нами будет? — Мелкий еще гундосил, будто все это время проплакал. — Куда вы нас везете?

— Не кудахтай, сам скоро узнаешь! — огрызнулись на него, и парень опять стал шмыгать носом.

Ну, по крайней мере, нас больше не пинали, требуя заткнуться, и не угрожали. Значит, есть надежда, что желтоглазый зверь слово свое сдержит.

— Успокойся! — повернула я голову на звук всхлипов друга. — С нами все будет хорошо.

— Да, верь девушке! — язвительно поддакнули рядом. — Она честно отработала это ваше «хорошо».

В этот раз наши захватчики дружно загоготали, а я, не выдержав, согнулась, переживая сухие спазмы желудка.

— Что, и кофейку со мной не выпьешь? — насмешливо-заботливо спросил у меня главный похититель, когда я, едва проснувшись или, скорее уж, очнувшись, кинулась натягивать свое белье и джинсы. — И даже водички? А как же благодарный поцелуй на прощание? Или, скажем, «милый, это было великолепно, может, повторим»?

Я застыла, скрестив руки на обнаженной груди, а он, продолжая ухмыляться, протянул мне слегка мятую футболку военного образца, ту самую, что вчера неторопливо снимал передо мной, уже стоящей под струями воды, смывающей его сперму с живота.

— Я за тобой бегать не собираюсь, — смачно зевнув, сказал он и голышом прошелся до своей брошенной на стул куртки, сверкая твердой задницей и явно нисколечки не стесняясь своей наготы, и что-то достал из кармана, пока я трясущимися руками завязывала ботинки.

— Захочешь повторить — позвонишь! — сунул он мне в руку бумажку с номером. — Я — досыпать.

И действительно завалился обратно в постель, словно я для него просто перестала существовать.

Я ломанулась из комнаты, игнорируя даже обычный утренний призыв организма заглянуть в туалет. Потому что ни хрена обычного со мной последние часы не происходило, и пошел он, этот организм-предатель! Как так-то? У меня с головой беда? Или я совсем какая-то по жизни чокнутая извращенка, но до сих пор не знала об этом, потому что никто меня к сексу не принуждал? Нет, понятно, что я уже как бы смирилась с тем, что парни меня не привлекают, а это уже само по себе не очень нормально. Правда, Костик, мой первый и последний… до сегодняшней ночи последний опыт с противоположным полом, утверждал, что я просто обычная фригидная особь. «Бревно с глазами», если быть точной. Но после того поцелуя в засос по пьяни со случайной подружкой Сазана я в это уже не верила. Потому что целоваться с ней мне понравилось, и это завело. А вот с Костиком ни черта такого не выходило. А мы ведь встречались еще со школы, и все у нас серьезно было, и смазливый он. А ничего от его елозиний у меня во рту не сжималось и не трепетало, а сам секс… вообще не фонтан. Вещь из разряда «нужно просто потерпеть, когда он кончит». И то, если ты, типа, в отношениях и их ценишь, а если не хочешь их сохранять, то и нах этот секс.

— Итак, у тебя с мужиками вообще не было, и ты по умолчанию решила, что тебя от женщин вставляет, или как? — Изгваздав меня в сперму до самого подбородка, волкокот стал выглядеть поспокойнее и едва не мурлыкал. Сволочь!

Ну еще бы, это у парней нормально — расслабиться после того, как они кончили. Он протянул мне руку, поднимая с постели, и повел в сторону другой белой двери.

В вертикальном положении стало еще противнее, потому что вязкая, быстро остывающая жидкость потекла по мне вниз. Боже, до чего же мерзко! И разговоры я с тобой вести не собираюсь. И так противно.

Не ожидая его резкой остановки, я влетела в мощное плечо, и, прежде чем успела шарахнуться, он схватил меня за подбородок, вздергивая тот вверх, и впился своим жутким взглядом.

— Я тебе вопрос задал! — От мурлыканья и следа не осталось. Он реально какой-то бешеный.

— Или как! — почти огрызнулась я.

Золотистые глаза сузились, будто он укусить меня собрался, но через пару секунд злость из них пропала, сменившись чем-то другим.

— Да ну и похрен, — пробормотал он опять с этим чуть протяжным рокотанием и погладил большим пальцем мои губы, уставившись на них как голодный, ей-богу. — Какой же у тебя рот, как мать его, нарисованный. Сожрал бы, вместе с сосками твоими.

Он что, какой-то биполярный, что ли? То рычит, то мурчит. И про сожрать он, надеюсь, не всерьез, потому как с таким психом черт-те чего ждать.

Затащив в ванную, он деловито отрегулировал воду в душевой кабинке, а сам отошел куда-то, по дороге раздеваясь, и мой страх вернулся с прежней силой. Его обнажение уже абсолютно точно говорило о том, что будет продолжение, и теперь вряд ли все обойдется тем, что он опять передернет.

— Не стой, время не резиновое, — подхлестнул он меня, вернувшись с одноразовой бритвой в руке.

Вошел в кабинку, сильно потеснил меня из-за своих габаритов и вдруг опустился на колени, уставившись прямо на мой лобок. Схватил ногу за лодыжку и потянул вверх. Я едва не упала, пытаясь ее вырвать у него.

— Ногу мне на плечо, живо! — рявкнул он снова своим монстроголосом, и я подчинилась автоматически, оказываясь в положении, от которого стало не только страшно, но еще и дико, до тошноты стыдно.

— Ты только посмотри, какая ты тут хорошенькая, — проворковала опять добрая, но похотливая его версия, когда наглый кошак погладил согнутым пальцем между моих раскрывшихся в непристойной позе половых губ. — Такая вся розовая, аккуратненькая. П*здец, как вставить тебе хочу. Вот только эти заросли тут ни к чему, но мы их сейчас уберем.

Я же до крови закусила губу, разрываемая между желанием разрыдаться от унижения и стыда, сбежать, броситься на него с кулаками и еще чем-то…Тем, что возникало в точке его поглаживания и расходилось кусачими мурашками по коже.

— Так, с мужиками мы выяснили, — как ни в чем не бывало продолжил он допрос, сноровисто намылив меня и начав тщательно водить бритвой по лобку, заставляя вздрагивать от каждого движения. — Не дергайся! А с девушками ты реально спала или так, баловство и эксперименты?

Он точно маньяк. Про таких в кино снимают. Типа, в одну секунду он сидит и мило беседует с тобой, а в следующую нос откусил. Господи, ну почему? Да, я виновата, дура и все такое, но за что так-то?

— Если ты заставишь меня еще раз повторить хоть один из моих вопросов, я тебя так без всякой подготовки отдеру, что завтра зашивать придется! — От его рыка в замкнутом пространстве душа у меня аж зубы залязгали. — Спала с бабами, спрашиваю?

— Нет! Только целовалась!

— То есть даже куни не было?

— Что? Не-е-ет!

— А сиськи там друг другу потискать?

Да пошел он в жопу, я уже не могла понять, что больший источник моего смущения, граничащего с отчаянием: его задаваемые таким обыденным тоном бессовестные вопросы или действия. Он брил меня сосредоточенно, наклоняя голову то так, то эдак, помогая себе пальцами второй руки, прижимая, оттягивая где надо.

— Н… нет!

— То есть чисто пососались и все?

Пожалуйста, пусть он уже прекратит… хоть что-то из этого, а лучше все и сразу. Пусть я провалюсь сквозь пол на сто этажей! Пусть лучше орет снова или врежет, но не…

— Ну вот и все! — прямым пальцем он потер между складками, сначала легко и поверхностно, а потом внезапно проскользнул всей ладонью между моих ног, обхватывая и практически усаживая на нее, и нажал подушечкой указательного между ягодицами, отчего я чуть в воздух не взвилась. — Сюда давала кому?

— Да пошел ты! — не выдержав, заорала, сжимая кулаки и диким усилием справляясь с желанием замолотить его куда попало.

— Рано кричишь, — хмыкнул он самодовольно, но руку убрал.

Поднявшись, он взял с полочки маленькую бутылочку с прозрачным густым мылом. Подвинул под поток воды, отстранил. Скомандовал «глаза закрой», начал методично намыливать от макушки и до ступней, опять сунул под душ, тщательно смывая, теребя короткие пряди и оглаживая мое тело, будто свое собственное.

— Не стригись больше, — ровным тоном приказал, выводя из кабинки и так же невозмутимо стал вытирать, продолжая разглядывать каждый сантиметр кожи, и от этого у меня все больше появлялось ощущение, что я для него вроде и не человеческое существо в общем и целом, а какой-то набор изгибов, деталей, что он изучает по частям, как энтомолог редкую муху. Ага, вот тут у мушки лапка, ну-ка сколько на ней коготочков? А вот у мушки крылышко, хм, надо же какое тоненькое и прозрачненькое. А тут у нас что? А-а-а, органы размножения, блин! Противно! Как вещь трогает, но хотя бы без допроса и не отрывает ничего, хренов чокнутый профессор. Вот только сопит все громче, и у него опять встал, так что натянут сейчас муху на булавку, по всей видимости. А там не просто булавка, а долбаная, мать ее, булава!

Так же молча он отвел меня обратно в комнату и указал на кровать. Сглотнув, я села на край, так и ожидая, что он сунет мне свое хозяйство под нос.

— Не доставай меня! — хлестнул он меня своим раздражением с полпинка. — На середину!

Наверное, именно так ощущают себя люди, восходя на эшафот. Я неуклюже сдвинулась на середину кровати и легла, начиная мысленно себя готовить к самому поганому. Но разогнаться в прорисовывании жутких картин не успела, потому как волчара златоглазый буквально напрыгнул на меня, вжав в матрас, и влепился своим ртом в мои губы. Я сжалась вся и стиснула зубы, терпя ерзанье его горячего языка, но не тут то было.

— Если ты не желаешь открыть рот для моего языка, придется сделать это для члена! — Господи, да что же он рычит-то так страшно? Люди такие звуки разве издают?

Покорно расслабила челюсть, пусть делает что хочет, лишь бы быстрее все кончилось. Однако, добившись доступа в мой рот, насильник перестал напирать и торопиться. Пососал нижнюю губу, облизал верхнюю, мягко, прямо-таки крадучись стал толкаться своим языком к моему, как будто уговаривал, завораживал. Я и сама не поняла, в какой момент повторила его движение, совсем чуть-чуть, но этого хватило, чтобы он озверел мгновенно, застонав протяжно, как если бы страдал, и принялся едва не пожирать меня в бешеном поцелуе, что никак не заканчивался, и одновременно терся повсюду. Мне не хватало воздуха, и я уперлась в его грудь руками, мыча и пытаясь ускользнуть. Любитель поцелуев насмерть отстранился и нахмурился, глянув на мои толкающие его руки.

— А вот так не пойдет! — проворчал он, соскакивая с меня. — Мы сейчас это исправим.

— Ну что, с вещичками на выход! — взорвал мое погружение в ненавистные воспоминания громкий бас одного из похитителей. — Очень советую больше не нарываться! В следующий раз никто может не захотеть простить вас ради теплой щели. Пшли вон!

И на этом нас просто выкинули на улицу, оставляя прямо там, где забрали прошлым вечером.

— Захар Александрович, тут к вам Родион Александрович. Пускать? — ледяным тоном процедила Людочка, мой бессменный помощник и секретарь на протяжении уже пяти лет, она же адский привратник, натуральный Цербер о трех головах, ни одна из которых не была подвержена очарованию улыбочек моего смазливого младшего кровного родственника.

Единственным, с кем она так и не решалась вступать в противоборство за право вторгнуться в мой кабинет без предупреждения, был мой отец, да и то потому, что до начала своей карьеры у меня, она пару лет отработала у него, и тот просто млел перед ее заградительными способностями и непрошибаемой невозмутимостью. Посетители могли орать и бушевать или исцеловать ее зад, но без команды сверху никто из них не смог бы проникнуть в святая святых, даже если охрана пасовала перед какой-нибудь чересчур охреневшей особой мира бизнеса или политики, возомнившей, что его проблема с безопасностью нуждается в самом немедленном внимании, невзирая на очередь.

— Пусть заходит, — проворчал я, кривясь, слыша на заднем плане возмущения младшенького Уварова о том, что кто-то не знает свое место и вообще попутал.

— Слушай, брателло, я не понимаю, зачем ты держишь этого страшнючего крокодила в приемной, — нарочито громко, не прикрывая дверь полностью, заверещал Родька, влетев в мой кабинет. — Я на твоем месте уже сто раз бы сменил ее на милую киску с сочными сиськами и рабочей задницей. Что за мазохизм смотреть постоянно на такое вот чудище? Ей же и отсосать дать в обеденный перерыв стремно, а вдруг оттяпает хозяйство вместе с яйцами.

Гондон тупой. Тебе бы вот такая ампутация не повредила. Мало того, что наша раса ни черта не потеряет, лишись ты способности к размножению, так еще и, может, в отсутствие члена вынужденно стали бы шевелиться мозги.

— Ты по делу? — сухо уточнил я, не отрывая глаз от монитора и всячески демонстрируя занятость.

— Естественно по делу! — повысил еще голос братец и плюхнул свой тощий зад в кресло. Оттопырив мизинчик, манерно вздернул манжетки на своей пижонской рубашонке цвета хаки со смехотворной претензией на стиль милитари и вытащил эту хрень, источающую мерзкий пар с каким-то приторным ароматом.

— Ты не будешь заниматься в моем кабинете этим вонючим хреновым дрочевом «типа я курю», — раздраженно предупредил его я. — Говори что надо и вали. Кто-то в семье и работать еще должен.

Он, слегка растерявшись, сел прямее, как школьник на экзамене, и почесал свою дурацкую бороденку по моде, явно не привыкший к такому приему с моей стороны. Я обычно молча терпел и все его идиотские кривляния, и этот онанизм с электронной сигареткой, подавляя тошноту от мерзкого запаха химических персиков или чего там еще. Но, блин, достало. Меня бесил сейчас и он, и вообще все вокруг.

— Слушай, Захар, я все понимаю, но уже сколько недель прошло с того дня, как наш дом в Малиновке спалили какие-то засранцы, и до сих пор ты не нашел никого из них! — снова расплываясь в глубоком кресле беспозвоночной амебой, занудил братец. — Это как так-то? Это же реально позор! Мы обещаем людям охрану, безопасность, сохранность их имущества или хоть возможность слупить компенсацию за свои убытки с виновного, а сами в итоге ничего этого не имеем. Где виновные и наша компенсация?

— Дом в Малиновке был застрахован, как и все его содержимое. Страховая все уже выплатила, — указал я на очевидное и потер кончиком языка изнутри по зубам, пытаясь уловить там призрачные отзвуки вкуса моей личной компенсации. Напоминание о том, что уже пару месяцев мне приходится обходиться лишь этим, а усилия стереть те ощущения при помощи других женщин не принесли желанного результата, сделали визит Родиона еще более раздражающим.

— Да при чем тут это! — вскочил братец как в задницу ужаленный. — Ты же понимаешь, о чем я! Мы должны найти этих оборзевших поганцев, что посмели сунуться в дом к Уваровым, и наказать их по понятиям, а не по закону! Нагнуть эту плесень, землю жрать заставить, в дерьме искупать, опустить, как последних…

— Смотрю, воображение у тебя разыгралось, младший, — не скрывая пренебрежения, скривился я. — Это так сказывается отсутствие постоянного траходрома? Что, в трешке городской дают не так самозабвенно, как в особнячке за городом?

— Да что ты все не о том, — забуксовал на месте поборник распальцованной справедливости. — Нельзя же такое спускать вообще…

— А кто сказал, что я спустил? — Я пристально посмотрел на него, давая прочувствовать, насколько тупой идеей было явиться сюда со своими предъявами.

— Но ты же мне не сказал… — замялся Родион.

— А должен был? Дом официально был моей собственностью, так что с чего я должен перед тобой отчитываться.

— Ну я же…То есть… А кто это был? Что ты с ними сделал?

— Родя, ты у нас на кого там как будто бы учился? На юриста? — Я снова уставился в экран, давая понять, что считаю его визит исчерпанным. — Так вот скажи мне как юрист, с чего это я должен на каждом углу трезвонить о том, как я наказал подонков в обход законных методов.

Брат что-то там еще ворчал и бухтел, но я его игнорировал до тех пор, пока он, смирившись, не убрался восвояси, но, как говорится, ущерб уже был нанесен. Я просто не мог развернуть теперь свои мысли в любом другом направлении, кроме Аяны. Чертова кукла! Как же она поначалу боролась со своей реакцией на мои ласки-измывательства! Стискивала зубы, аж желваки выперли, сжимала в белую изломанную полоску губы свои рисованные, пока не рыкнул. Потом, наоборот, стала корчить из себя мертвую, позволяя делать со своим ртом все что угодно. Но не ей со мной играть в такое — я упертый, да и опыта гораздо больше. И сам не понял, почему же так необходимо было получить от нее отклик, выцеловать его, вытянуть из нее, как пчела отнимает у цветка нектар. Цветок ведь тоже корчит из себя безразличную ко всему красоту, но сам же, хитрец, нуждается в пчеле. И ее я заставил нуждаться. Аяна зажмурила глаза, но я знал, что так она сдастся только быстрее. Когда ты отказываешься видеть, то остаются только ощущения, а ими я ее обеспечил. Вылизывал, терзал ее рот, дразня, бросая вызов ее языку хотя бы попытаться вытолкнуть прочь наглого вторженца. И она попалась, не понимая, что каждым скользящим движением-сопротивлением создает все больше возбуждающего трения, становясь моим союзником в своем же соблазнении. Но как же меня поперло, как подорвался весь на ее первом же невнятном ответном поцелуе. Вот жрал бы и жрал живьем, пока не лопнул бы. Да, моя кукла пыталась сдать назад, ухватиться за безнадежно ускользающий контроль над собой, наверняка старательно расталкивая в себе ненависть и отвращение ко мне, и я не стал ей мешать, даже помог, бесцеремонно привязав тонкие запястья поясом банного халата к изголовью кровати.

Не больно и не сильно — проверил, но так сразу и не вырвешься, и это подарило ей освобождение от выбора. Теперь больше не в ее власти было бороться, нужно поддаться, отдаться, исключительно чувствовать, а не действовать, а я сделаю, чтобы не пожалела об этом. Как же изматывающе долго она держалась, так стойко, до последнего, будто реально за жизнь боролась, а не готовилась встретить настоящее удовольствие. Всем телом закаменела, как и дышать перестала, стоило, истерзав поцелуями и щипками зубов ее шею, добраться до груди, но уже топила меня в аромате своего неумолимо накатывающего возбуждения. Кусала и так мною измордованные губы, хмурилась так, что брови сходились почти в одну линию, резко вдыхала, словно собираясь на меня наорать, но тут же роняла голову обратно на подушку, отказываясь выдавать мне, что же с ней на самом деле творится, и благоухала, пахла похотью все сильнее. А я ошалел совсем, реально чокнулся, мозги как переклинило на необходимости вырывать из нее хоть лаской, хоть силой все больше и больше отклика. Сначала эти рваные вдохи, от которых я торжествующе заухмылялся прямо в ее кожу, а мой член встал намертво — или кончи, или сдохни. Первые придушенные стоны, больше похожие на едва слышное мяуканье. Аяна, пискнув в первый раз, замотала головой, будто это могло ей помочь справиться с собой, но этим только еще больше раззадорила меня. Ее маленькие груди почти целиком втягивались в мой жадный рот, а кончиком языка я все тер и тер уже скукожившийся сосок, и не остановился, пока и она не дернула ногой, как в сердцах, лягая воздух, и почти сломалась, выгнувшись подо мной. Моя анимэшка опять застыла, когда я коварно бросил ее грудь одиноко и призывно торчать в потолок, добираясь до ее тут же задрожавшего живота. И теперь она смотрела на меня, пусть изредка приоткрывая свои огромные глазищи, но я успевал поймать в них, что время отрицания своего удовольствия для нее прошло. Она алчно ловила даримые мной ощущения, одновременно с остервенением выкручивая руки из плена. И все же добилась своего и высвободилась, да только слишком поздно. Я уже добрался до ее клитора, принявшись терзать тот без всякой жалости, отчего она застенала в голос, вскидываясь над постелью, упираясь пятками в мою спину, и взметнувшиеся ручки-палочки, вместо того чтобы оттолкнуть, упали мне на голову, заскребли, силясь притянуть ближе и нахрапом выхватить так долго выкармливаемый мною оргазм.

Но, конечно же, я не дал его Аяне. Не так сразу. Плохие девчонки не заслуживают легко получить удовольствие, да и не в моих планах было дарить ей всего лишь его. Я ее не просто трахнуть качественно собирался и заставить кончить, а взорвать мозг и подсадить на себя и свой член, чтобы хотела еще, нуждалась. Чтобы всякая злость и поганые обстоятельства нашего знакомства побледнели перед силой вожделения, что в ней разбужу. И ее мощные сейчас страх и ненависть ко мне такому-сякому насильнику играли на моей стороне. Чем больше брешей в эмоциональной защите, тем глубже я себя в нее засажу. Если уж меня так вштырило от необъяснимого желания поиметь ее вот такую… слов не подобрать, так и с ней хочу сотворить то же самое. Око, бл*дь, за око. Каждая ее сгорающая сейчас извилина за такую же изжаривающуюся мою. Мы ведь вроде как в месть и воздаяние за дурное поведение начинали играть, детка. Хотя к тому времени, когда она сорвалась на протяжные крики и хриплые мольбы, дергаясь то так, то эдак, толкая бедра к моему рту, взмахивая руками, как полоумный дирижер, я и сам уже был близок к тому, чтобы рехнуться.

— Попроси меня тебе вставить! — сипел, трахая ее языком, пальцами и вдавливая окаменевший, беспрерывно текущий член в матрас. — Проси!

Она попросила. А как бы могла отказаться?

— Заха-а-ар Алекса-а-андрович! — протянула Людочка, вторгаясь своим голосом туда, где должны были царить только влажные шлепки тел, предоргазменные всхлипы и ощущения, от воспоминания о которых у меня и сейчас спазмами потянуло в паху. Она, видимо, звала меня уже не в первый раз. — Если я вам больше сегодня не нужна…

— Можешь уходить! — рявкнул я не слишком вежливо, но по-другому и не смог бы.

Зверь бесновался, подпитывая мою и без того едва обуздываемую похоть. Посидев еще пару минут, бездумно пялясь в монитор, я смачно выругался, вырубил все и пошел одеваться. Я дал тебе достаточно времени, непослушная кукла Аяна, потому что я добрый и терпеливый. Но у всего есть пределы, и я иду за тобой — нас ждет новая игра.

— Эй! Как там тебя… Багоева! — позвала меня противным голосом Снегирева — старшая по торговому залу или черт знает, как это зовется.

— Батоева, — машинально поправила ее и в очередной раз спросила себя, что я тут делаю.

Работаю. Ага.

— Да без разницы! — пренебрежительно махнула она. — Давай топай в бытовую химию ценники менять на скидочные!

Я поплелась куда сказали, уже заранее ощущая щекотку в носу. Среди этих порошков, моющих и чистящих средств на меня всегда нападал такой дикий приступ чихания, что вся слезами и соплями просто обливалась и в голове плыть начинало, как у обкурившейся. И эта жирная корова была этому свидетельницей, так что послала меня туда нарочно. В третий раз уже. Чтобы потом явиться попозже в сопровождении еще парочки таких же мерзких дур и полюбоваться на мои как заплывшие, окосевшие глаза и красный нос, да еще наехать, что накосячила, потому что толком ничего и не видела перед собой. Ага, им так веселее. А еще это тупое «эй, Батоева, а ты у нас корейка?» и визгливый ржач каждый раз, будто так открыто демонстрировать свою непроходимую тупость — это невдолбенно весело! Так и крутилось на языке, что я-то всего лишь наполовину бурятка, а вот они целиком и полностью ходячие куски сала.

Но все это я проглатывала, забивала и шла делать что сказано. Потому что для этого я сюда и пришла — работать. А то, что мне это нисколечки не нравится… ну так мне и надо. Я сама себе нечто вроде наказания за прошлые два с половиной года идиотского бесполезного зависания в нигде, закончившееся тем трындецом в постели с незнакомцем, считай, назначила. Епитимья, блин.

Ведь когда мы, компания из трех друзей не разлей вода с младых соплей, приехали из нашего мухосранского деревенского захолустья сюда, в столицу, то нас только что пополам не разрывало от великих планов и предвкушения сбытия мечт. Видели себя охеренно успешными, правда, толком не зная в чем. Не, а кто бы на нашем месте не счел себя какими-то «не ровня всем» счастливчиками, когда к концу выпускного класса свалилась такая новость? Родная тетка нашего Сазана, всеми давным-давно записанная в старые девы, что стопятьсот лет назад уехала из глухомани учиться в Москву, да так никогда и не вернулась, отхватила себе мужа. И не абы какого, а иностранца, и отваливает с ним куда-то в Европы насовсем, а однокомнатную квартиру, которую она получила когда-то, оставляет своему племяннику. Типа, живи, учись, будь молодцом. Ну а как повелось с детсадовских времен — где Сазан, там и мы со Шмелем и Мелкий, друг без друга никуда. Хоть сарай брошенный спалить, хоть все лето на грибах и ягодах не разгибая спин впахивать, чтобы заработать Сазану-умелые ручки, на раздолбанную «шестерку», что потом и увезла нас с барахлом в счастливое завтра. Превратившееся в долгое-долгое болото, где ничего не менялось.

Прибыли мы все из себя счастливые сюда, а через год и Мелкий подтянулся. Но, как говорится, что-то у нас пошло не так. Хрен знает, как так вышло, что, позволив себе «немного пожить-покайфовать для начала», мы пребывали в том же состоянии и почти три года спустя. Никто так нигде и не учился, постоянной работы не было. А смысл, если оказалось, что бабок куда как проще раздобыть иными способами. Главное — не щелкать клювом и не пропускать возможности. Ну да, это криминал и, типа, должна проснуться совесть… ну так не в родной же глухой деревне у пьянчужки карманы выворачивали, у местных мажоров этих дурных денег — нескончаемый источник, семья голодать от того, что мы его подрежем, не станет, разве что пропьет-прокутит меньше. Или в хаты их залезать — это не в избе у соседей шарить, что такие же нищеброды, что и ты. Короче, свою совесть мы нашли чем заткнуть. Брать у того, кто с дырами в кармане, как мы, — грех, а вот у тех, кто с жиру бесится, — не-а. Вот так и жили, от куша к кушу, то густо и куражимся, то пусто и бич-пакетами перебиваемся. Пока не дожили до…

Мой очередной чих захлебнулся. В шагах десяти от меня стоял проклятый котоволчара и что-то увлеченно рассматривал на верхней полке. Меня как к месту приморозило, опухшие уже глаза распахнулись от дикой смеси страха и сбивающего с ног жара, как беспощадный кулак ударившего в низ живота. И одновременно горло стиснула жгучая ненависть. Тварь! Паскуда извращенская! Взять бы и врезать тебе по бритому затылку чем потяжелее за то, что сотворил с нами, с нашей дружбой!

С того дня, как мы вернулись от захватчиков, все поменялось. Всю дорогу до дома парни смотрели на меня украдкой, будто выискивая признаки непоправимого ущерба, но так, чтобы и глазами не встречаться. В квартире я закрылась в ванной и, забравшись в воду по самые ноздри, лежала, старательно выдавливая из своего тела и мозга воспоминания пережитых в чужой постели ощущений. Принималась тереть кожу, внушая себе, что все произошедшее — гадость, насилие. Ненавидеть урода этого нужно. Но тягучее расслабляющее давление откуда-то изнутри и бешеная еще чувствительность исцелованных-иссосанных им мест на теле обращали все мои усилия в ничто. И парни, что каждые пять минут притаскивались под дверь и спрашивали, в порядке ли я, вообще бесили. Да лучше бы хоть один велел выметаться из ванной, как раньше, не одна тут такая, кому отмыться надо.

А дальше с каждым днем становилось только хуже. Сазан все пытался поговорить со мной «об этом», увещевал «пережить и забыть», ведь друзья рядом, супер просто, что живы и целы, а остальное — херня, забьем и дальше пойдем. Ага, пойдем, не его же драли, как последнюю шлюшку, и не ему же это еще, мать твою за ногу, и понравилось. Не ему снилось, особенно под утро, так явственно и реально, что живот сводило спазмами, а между ног все текло и трепетало, как будто проклятый котоволчище прямо сейчас там утюжил все своим широким и словно покрытым какими-то чудо-присосками языком, заставляя меня выть и трястись как в кондрашке от кайфа и давиться унижением.

Мелкий совсем замкнулся, пары слов не вытянешь, сидел сутками, воткнув нос в свой ноут, но, как ни странно, у него вдруг завелись деньги на карте, и он только и общался с нами, чтобы тихо предложить слопать вместе ту жрачку, что сам же и заказывал с доставкой.

А вот Шмеля мы почти не видели. По крайней мере трезвым или вменяемым. Днями он спал беспробудно, потом собирался, нафуфыриваясь, надевая свой лучший шмот и огрызаясь на все вопросы, и исчезал до утра. Возвращался взъерошенный, пропахший чем-то явно недешево-парфюмерным, и падал спать, бросив перед этим на стол бабки «на общак». Короче, всем было плохо. Мы никуда вместе не выходили, как раньше, не смотрели вечерами телек, попивая пиво, швыряясь чипсами и попкорном и обстебывая чужой вкус, не устраивали хоть и не громких, но вечеринок, и находиться в квартире вообще стало тяжко. Вот я и «наказала» себя этой работой в новом большом супермаркете по соседству. Искала и другие места, но и раньше уже все мы столкнулись с тем, что, как принято говорить, при всем богатстве выбора особых-то перспектив не наблюдается. Куда берут таких, как я, без образования и опыта? Правильно — в забегаловки фаст-фуда на кухню или «принеси-подайками», на «холодные звонки», выставляя через неделю без копейки с отмазкой «вы нам не подходите», чтобы тут же набрать новую толпу недельных дармовых лохов, и вот такими вот «работниками торгового зала» низшего звена. И нет, я не считаю себя до хрена хорошей для подобной работы, ну просто не мое, и тошно. Но лучше уж тут по двенадцать часов на ногах проводить и терпеть всяких Снегиревых, чем молча дома наблюдать, как твои друзья никак не могут справиться… вот, блин, с чем? Это их разве поимели? Меня злило, что единственный, чья гадская неприкосновенность пострадала, — это я, а ведут себя как хреновы жертвы насилия они. И из-за них во многом я не могла полностью избавиться от воспоминаний о мужике… что, сука, стоял сейчас в пяти шагах от меня и пялился на стеллаж с детскими стиральными порошками.

У него еще и ребенок есть? Даже, наверное, женат. Паскудный шлюховатый мудак!

Внутри все кипело, грудь как обручем стянуло, не давая вздохнуть, пальцы скрючились, пока перед глазами рисовалась картинка, как я бросаюсь вперед и ошалелой кошкой раздираю его наглую холеную морду и превращаю в лохмотья дорогие тряпки, в которые сегодня обрядился, оставляя его так же, как он меня тогда, униженным под чужими взглядами и голым… голым. Мать твою, голым, с его широченными плечами, с грудью, состоящей, кажется, из сплошных плоских каменных монолитов мышц, и негустой порослью, что щекотала и дразнила мои истерзанные его ртом соски, пока он врезался нещадно в меня, превращая в нечто извивающееся, скулящее, вымаливающее у своего же мучителя добавку этого… не хочу даже давать названия этому безумному дерьму.

Ублюдок поднял голову еще сильнее, глядя не иначе как в потолок за каким-то хреном, а я только и могла, что видеть его выпятившийся твердый подбородок, покрытый короткой щетиной, и живот окончательно свело от того, что невыносимо четко припомнилось, как он нарочно потирался ею об меня там, между ног, бесстыдно, нагло, грязно, уделывая все свое лицо в ту влагу, что выжимал из меня. Дул, лизал, царапал зубами и снова терся, будто сам реально кайфовал от того, что вся его рожа блестит и мокрая. Е*анутый извращуга!

Ненавижу его, ненавижу. А больше всего за то… что хочу всех этих ощущений снова. Не хочу хотеть, но хочу! Гад! Урод!

Часто сглатывая и давясь дыханием, я стала потихоньку пятиться из ряда. Не могу я с ним сейчас столкнуться, заговорить. Это катастрофа будет. Потому что или наброшусь на него, как полоумная, с кулаками, кусаясь, лягаясь, царапаясь и вопя во все горло… или… Пропади оно все пропадом, но… или.

«Захочешь повторить — позвонишь».

А хрен ты угадал, падла!

Выскочив из ряда, я сломя голову помчалась в сторону туалетов. Влетела внутрь, заработав нецензурную тираду в спину от какой-то «яжматери» с ее выводком, и закрылась в кабинке. Упала на крышку унитаза, поджав ноги на край, и зажмурилась, требуя и молясь, чтобы это кошмарное, убивающее адекватность, сосущее чувство в теле прошло. Оно как голод, такой, что аж до трясучки уже, но только везде и всюду. На пульсирующих губах, на внезапно саднящих сосках, между ног, где все гудит и дрожит, как под высоким напряжением.

Отсидевшись так неизвестно сколько, пока весь этот телесный бардак хоть немного не утих, я, шаркая, как старушка, выползла к раковинам и долго умывалась холодной водой, тщетно стремясь стереть эту позорную красноту с все еще пылающих щек.

Выскользнув из туалета, тут же столкнулась с Володькой, нашим охранником, что подпирал плечом стенку, явно дожидаясь меня. Высокий, немножко грузный, но вроде как симпатичный (по крайней мере, по мнению местных дам) он и раньше пытался подкатывать ко мне, получая в ответ полный игнор. Я уже была в курсе, что он старался уложить на спину каждую новенькую, считая себя неотразимым.

— Слышь, Аян, я тут билеты в кино на премьеру собираюсь прикупить, — заявил Володька мне, демонстрируя свой недешевый телефон, за который наверняка будет платить кредит черт-те сколько. — Как насчет со мной сходить? Поедим потом, погуляем, все путем.

Я уже открыла рот его опять отшить, но вдруг меня посетила «светлая» мысль. А что если я вовсе не этого проклятущего волкокошака хочу, а просто секса? Ну не было такого раньше, ага, но если этот изврат просто открыл во мне… ну не знаю, какую-нибудь гребаную тайную комнату похоти, это же совсем не должно значить, что вход туда только ему одному. Чего же не попробовать — авось отпустит. Секс — он ведь всего лишь просто секс. Туда-сюда, мокро-потно. Все дело в настрое.

— А давай сходим! — с ненужным оптимизмом ответила я, и Володька от неожиданности чуть свой гаджет об пол не расхреначил. — Прямо сегодня, после работы.

— Ну супер, — сглатывая, заерзал парень. — Там как раз такая зачетная коме…

Придурок, будто мне и правда в кино с тобой интересно сходить.

— Вовчик, а у тебя есть место потом… м-хм, — я многозначительно подняла брови и потерла указательные пальцы друг об друга.

Мне так-то наверняка надо.

— Есть, — промямлил местный ловелас, выкатывая на меня изумленные зенки.

— Ну тогда заметано!

И, ободренная перспективой скорого возможного избавления от двухмесячного наваждения, я резво пошагала работать.

Конечно же она опять постриглась. Даже короче прежнего. Еще и волосы теперь рыжие стали, а не черные, и бровь проколола. Словно вызов мне бросала этим, пусть и понятия не имела, что за ней удаленно наблюдаю. Непокорная кукла. Знала бы ты, что каждое это изменение делало все только хуже. И для меня, и для тебя.

Ее черты сейчас стали казаться еще более рафинированно игрушечными, мультяшными — эдакое чертово идеальное личико-сердечко, с губами, на четкую прорисовку которых художник-создатель наверняка убил уйму времени, судя по результату. Долбаные, мать их, губки, что пока еще так и не коснулись моего члена и дергали за все нервы, буквально умоляя исправить такую оплошность. И я исправлю, уж будь уверена, кукляшка. Темные глазищи шокировали теперь сходу, не прикрытые больше длинной челкой. Наткнуться на них взглядом было сродни ни с хера получить пощечину на ходу, причем работало это не только на мне. Я видел, как мужики будто спотыкаются, если им случается уловить тот момент, когда моя мелкая преступница случайно поднимала голову перед ними, тогда как обычно вечно ходила уткнувшись в пол и сгорбившись. И градус моего раздражения в разы возрос от столь неприятного открытия. Сколько непристойных предложений она успела насобирать за эти пару месяцев? И сколько из них приняла, раз так мне и не позвонила?

Я незаметно наблюдал за ней в торговом зале минут сорок, что было совсем не трудно при ее привычке по большей части пялиться на носки уродливых грубых ботинок, нежели по сторонам. Ее одежда и обувь — отдельный пункт в том абсолютно иррациональном, чуть ли противоестественном соблазне, что она источала на меня и окружающих. Все это бесформенное пацанячье дерьмо так и хотелось стряхнуть с ее тела, как счистить недостойную оборачивать эту сладость дешевую шелуху-обертку, чтобы потом… очень потом собственными руками облачить в нечто совершенно иное. Говорю же — чертова кукла: хочется не только раздевать и иметь по-всякому, но и рядить на свой только вкус. Вот что за безумное гадство?

Почти десять минут Аяна не замечала, что я стою в нескольких метрах от нее, старательно тоже изображая, что в упор не вижу ее, звонко чихающую и шмыгающую носом и еле слышно бормочущую нечто матерное. Косился, ощупывая глазами всю, мысленно уже вжимая спиной в полки и вгоняя поглубже, одновременно пытаясь отвлечь и сдержать себя от спонтанного нападения, перебирая в разуме все «не» с нею связанные изначально, коих стало еще больше.

Я не бегаю за бабами. Никогда. Зачем?

Я не западаю на мелких, слишком тощих, с фигурой, что под одеждой можно принять скорее уж за мальчуковую. У женщины должны быть щедрые сиськи и хорошая такая задница, да и чтобы трахать так, как я люблю, ей стоит обладать крепкой конституцией.

Я не люблю рыжих, вот прям терпеть не могу, плевать, натуральных или крашенных, сразу мимо.

Я не могу просто хотеть кого-то, кто выглядит как эта гадская девка, сложен, одевается как она, ведет образ жизни бесполезного создания, не имеющего ни принципов, ни целей. Ведь не сражалась со мной тогда, в первый раз, не бросилась драться, пусть даже думая, что шансов нет. Поддалась, прогнулась, ноги покорно раздвинула, выкупая свободу для себя и дружков.

Не могу, но хочу, до мельтешения черных точек перед глазами во время позорной дрочки на нее, что стала обыденностью за эти недели, до каменного грюканья яиц. До того, что мой зверь за малым не вылезает наружу, чтобы на четырех лапах добежать туда, куда я по совсем не понятной для него причине отказывался пока идти на двух ногах. Ему не до моих хитрых игр. Ему надо поймать, подмять, отыметь — и все дела.

Заметила. Ну наконец-то! А то у меня тут уже шею сводит. Ну, давай, Аяна, твой ход! Я же вижу, чую, что всю аж колбасит. Помнишь? Все до мелочей? Как лизал, то лениво, с оттягом, а ты клянчила сильнее, то с давлением, зубами, сквозь один оргазм к следующему, заставляя скулить и умолять о пощаде. А как загонял в тебя по самое не могу и ты принимала всего, сдавливала, и без того узкая, что аж трындец. Прямо как утягивала в себя, заманивала, одурманивала и так уже безголового меня к тому моменту. Несуразная, хрупкая — соплей перешибешь, а приняла всего, выдержала, не ныла, не жаловалась. Не-е-ет, маленькая похотливая лживо невинная жадина, ты рыдала и просила еще. И сиськи эти твои… почти несуществующие… звереть меня заставляли, изо рта бы не выпускал. И ручки-палочки цеплялись — не вырвешься, пальцы тонкие в спину и задницу как крючьями впивались — больно, жестко, ошизительно.

По-о-омнишь ведь, вон как щеки заполыхали, ноздри раздулись. Эх, жаль, что эта вонища химическая все перебивает, я бы с таким кайфом полакомился ароматами твоих злости и возбуждения в качестве аперитива. И чем будет начало нашей встречи? Бросишься на меня взбешенной кошкой, скажешь, какой я такой-сякой, насильник, засранец? Я прижму, рот закрою, бесстыдно целуя, и уволоку отсюда уже безвольную и согласную после взрыва. Будешь и дальше стоять, якобы не замечая, ожидая, пока сам засеку, подойду? Поломаешься, пофлиртуем, может, где-то поедим, и все одно дашь себя уболтать. Или уже достаточно дозрела, чтобы впрямую предложить продолжить с того, на чем остановились? Сценарий не важен, когда итог известен. Я уже достаточно хорошо изучил женщин, чтобы быть уверенным — быть нам опять в одной постели. Даже если сегодня не сломаешься, то после отзвуками прежнего удовольствия, доставленного мной, так доконает, что получу я тебя всю жаркую и готовую на раз.

Аяна простояла почти минуту, вперившись в меня прищуренными глазами, кусая губы, комкая низ синей форменной туники, и, покачнувшись на своих жутких протекторах с носка на пятки, резко развернулась и пошла прочь из ряда.

Ладно, я разочарован, но, видимо, без интенсивного маринования длиной еще в пару дней ты не сломаешься, кукла. Ничего, переживу, потом так отыграюсь-отлюблю, что хромать на обе ноги долго будешь.

Злорадно ухмыльнулся, незаметно последовав за своей добычей, гася досаду фантазиями о ее скорых муках вожделения по мою душу. Ан нет, не душу, только тело, но это не главное. А главное тут то, что без вони всяких отдушек я теперь четко уловил шлейф запаха прямо-таки истекающей наружу похоти, что оставляла за собой Аяна. У кого-то очень-очень будет чесаться между ног. И этот кто-то точно знает, где есть самая качественная чесалка, да? Станешь натирать себя, силясь получить хоть бледное подобие того, что я давал, пока не сдашься. Искусаешь губы, изобьешь подушки, расфигачишь душевую лейку или выбросишь в окно своего любовника на батарейках, от того, что все оно не то. Не то. Обзовешь меня самыми последними слова про себя, может, даже всплакнешь чуток, но смиришься, поддашься. Такие, как ты, ищущие в этой жизни как полегче, всегда поддаются. Даю тебе два дня.

О, ну надо же, моя мультяха рванула в туалет! Неужто так прижало, что попробуешь кончить сейчас? Прямо стоя, закрывшись в тесной кабинке, зажав рот ладонью, уткнувшись лбом в перегородку и рвано, совсем не деликатно терзая разбухшую от невозможной потребности насквозь мокрую плоть…

Сука, от этой картинки, от воспоминания, какая охрененная она на вкус, как крышесносно ощущались ее ногти, скребущие кожу моей головы, пока я пытал ее лаской, самого скрутило так, что едва не послал все к хренам и не ворвался следом. Пусть потом ментов вызывают — отмажусь ведь. Все не с красными углями вместо яиц ходить. Но удержался и решил только постоять за углом и подождать. Не отодрать сей момент, так хоть понюхать, как будет благоухать после жалкого собственноручного оргазма. Я же тут не только извращенцем, что ведется на девочек с внешностью порноанимэшек, стал, а еще и в ряды мазохистов мечу. Дожил. Вот вытрахаю всю эту дурость скоро, выкончаю в Аяну и верну себе свои мозги обратно.

Какой-то длинный жирдяй в темно-синей чоповской форме подпер плечом стену у входа в туалет, поглядывая на двери, и отчего-то он мне дико не понравился. Еще меньше стал он мне нравиться, когда встал на пути у Аяны и начал нелепо ее клеить, впаривая что-то про кино-прогулки-поесть. Куда ты можешь отвести ее, убожество? Фастфудом печень усадить? А моя кукла любит фастфуд? По логике, скорее всего, да, учитывая образ жизни ее и дружков. Так что, у рыхлого казановы есть шансы?

Услышав про место для перепихнуться и увидев жест куклы, что невозможно было истолковать двояко, я на мгновение ослеп, зверея.

Перепихнуться задумала, дрянь? С этим вот огрызком, у которого аж слюни сразу шнурками повисли от одного предвкушения, что он в тебя свой вялый хрен засунет? Думаешь, не понимаю, зачем все это? Да я все твои потуги никчемные на десять ходов вперед вижу. Как и то, что это твое сегодняшнее избавление от поджаривающего заживо вожделения не сработает. Ты посмотри на это недоразумение, на хрен! Надеешься, что он имеет представление, как заставить женщину в постели петь так сладко и до хрипоты? Смешно ведь. Что сможет унять хоть чуть то пламя, что я разжег? Не для него старался и даже, мультяха, не для тебя. Ты моя игрушка, я тебя поджег, мне и тушить. Я расположил по всему твоему телу невидимые кнопочки, что заставляют течь, давиться воздухом, кричать, извиваться, умолять, и только я их стану нажимать. А эти жалкие барахтания ничего тебе не дадут. Здесь мне переживать даже не о чем. Пожалуй, я бы и не отказался посмотреть на выражение поражения на твоем личике, когда настигнет грандиозный облом.

Вопрос тут совсем в другом. Как я собираюсь стерпеть сам факт этой попытки Аяны попробовать с этим жирным козлом? В смысле, мне должно быть глубоко похрен — она не моя женщина, даже не как временная подружка в ближайших планах. Я не ревную, потому что вообще к такой ерунде не склонен, учитывая, с каким количеством дерьма подобного рода имею дело по работе. Ревность деструктивна и присуща исключительно наивным дуракам, что изначально готовы допустить заблуждения о возможной верности. Я не из их числа. Но Аяна, черт возьми, моя кукла! И хочу играть в нее единолично, раз уж морально смирился с собственным временным помутнением рассудка. Чужие лапы не должны касаться моей игрушки. И ей не полагалось иметь своей воли и принимать решения на сей счет. Все должно развиваться по моему сценарию, а в него не входят тисканья куляхи со всякими озабоченными неудачниками, способными хоть чуть отвлечь ее от «дозревания» для меня.

Моя глупо взбрыкнувшая жертва ушла, а ее ниочомошный, а уж скорее чмошный экс-любовник, что даже не станет реально действующим, поскакал козликом курить на улицу. Видно, от избытка чуйств. По дороге он набрал кого-то и стал, едва не визжа от восторга, как девка, и бегая вдоль стены супермаркета, будто от скипидара в жопе, взахлеб рассказывать, что «снял наконец-то эту телку, помнишь рассказывал» и сообщал о намерении пялить ее всю ночь.

Не угадал ты, придурок! Не угадал.

Злорадно ухмыльнувшись, я высчитал момент, когда он оказался в слепой зоне камер, одним точным ударом кулака по затылку вырубил этого супертрахаря, а потом аккуратно и технично сломал ему обе ноги, дважды ударив каблуком дизайнерских лоферов.

Во сколько там заканчивает работу Аяна? В десять? Ну что же, подождем.

До конца моей смены оставалось часа полтора, когда на парковке перед супермаркетом началась какая-то странная суета. Сквозь стеклянные стены были видны сине-красные проблесковые маячки, промчалась «Скорая», а в торговый зал спустя минут пятнадцать вошли менты, и почти у них на хвосте вломилась девица с большим оранжевым микрофоном наперевес, украшенным понизу логотипом одного из центральных каналов. По пятам за ней, то и дело натыкаясь на тележки, несся бородатый мужик с большущей камерой, как приросшей к лицу. Они скрылись между рядами, а я, озадаченная, подгребла поближе к кассам и выходу в попытке что-нибудь разнюхать. Ну любопытно же. Хоть какая-то развлекуха в этом болоте.

Высмотреть ничего не удалось, тащиться на улицу было пока неохота, приставать с расспросами к нашим грымзам тоже, так что я зевнула и ушла выполнять очередное высочайшее повеление мадам Снегиревой, которая, к слову, как раз и умотала на парковку в числе первых. Ага, вдруг чё мимо нее пройдет — трагедь прямо. Затрясшийся в кармане через время телефон явил мне физиономию Сазана на заставке, прервав вялые размышления о предстоящем, типа, свидании. Возбуждения или волнения не было, скорее какое-то подобие глухого раздражения, что ли. Вот какого я не потею и не вздрагиваю, предвкушая нечто, чего вообще-то не привыкла так-то вытворять ежедневно. Должно же хоть где-то колыхаться? Ладно, авось в процессе заколыхается. Ну не просто же так местные дамы столь высокого мнения о Володьке.

— Лимонк? Лимончик, ты в порядке? — обеспокоенно спросил друг.

— А чё мне сделается? — удивилась я. — Работаю вот.

— Ты ведь через минут тридцать заканчиваешь? — судя по сбитому чуть дыханию и уличному шуму, Сазан куда-то бодро шуровал.

— Да.

— Я тебя снаружи ждать буду, ну там, где площадка для курения.

— Зачем? — Блин, вот теперь мне еще от него как-то отвязаться нужно. Я ведь хотела сбрехать парням, что иду прошвырнуться с местным бабьем. Вливаюсь в коллектив и все такое. Видала я это вливание…

— За надом! — повысил голос мой собеседник. — По телеку в криминальных новостях показали, что у вас прямо на парковке на мужика-охранника напали и отмудохали так, что он чуть жив. Ты не в курсе, что ли?

Ого. Но все равно. Афишировать свои похождения с очень определенной целью я не собираюсь.

— Сазан, ну а я-то тут при чем?

— При том, что нехер теперь одной с работы ходить. На кой мы у тебя? — И он просто отключился.

Ну прекрасно! Да что же я везучая-то такая? Не могли этого бедолагу в другой день отметелить с попаданием в новости?

Детский сад, конечно, но я не хотела, чтобы друзья знали. Ясное дело, мы взрослые люди, и они вовсю по девкам таскаются, даже тот же Мелкий до последнего происшествия то еще бл*дво был, но, как говорится, то они, а то я. Я достаточно слышала их обсуждений на тему собственных секс-приключений, чтобы усвоить: мои друзья вот нисколечки не уважают тех девушек, что соглашаются раздвигать перед ними ноги. Спорить было бесполезно, одно фырканье в ответ. Кобелюки. Для них поиметь кого-то — это как спорт. И если девушка не дала в первый же вечер — то на фиг ее, других вокруг полно, а если дала, то все равно туда же, ибо шкура и шалава. Мужская логика, блин. Короче, в их понимании я всегда была вроде своего парня, разве что без члена, меня можно не стесняться и к другим женским особям не равнять. Но, боюсь, заяви я хоть раз о том, что с кем-то сплю, и все разительно изменится. И так после той ночи с котоволком они стали посматривать чуть по-другому, как будто я то ли утратила часть привычных им черт, то ли приобрела какие-то новые, прежде незаметные. Но то же, типа, не добровольно, так что не в счет. А вот если сама пойду, то запросто в их глазах такой же шкурой рискую оказаться. И это уже не говоря о том, что Володьку никто из них бы не одобрил, помимо прочих обстоятельств. Они в принципе никого бы не одобрили, и это ясно как день.

В общем, поплелась я искать своего несостоявшегося любовника и все отменять или переносить. Но Володька нигде не находился, и я таки, внутренне кривясь, решилась спросить у другого охранника — усатого дядьки с какими-то противным, масляными глазами, которыми он вечно «щупал» задницы почти всех проходящих мимо женщин. Вот ей-богу, после того, как пройдешь, так и хотелось пойти всю пятую точку влажными салфетками антибактериальными протереть. Будто тебя лапами в дерьме изгваздал!

— Ну здрасте — где! — слишком уж громко грохнул он в ответ. — Ты слепая, что ль? Увезли его на «Скорой». Ему какой-то псих башку чуть не проломил и ноги переломал. Догулялся по замужним курвам наш Володька! А я ему говорил — таскай ты холостых баб, мало что…

Я не стала дослушивать и понеслась в раздевалку, ощущая, что от затылка до поясницы ломанулись холодные мурашки. Черт знает почему, но досады от того, что мое договорное бл*дство сорвалось, я не испытывала, как и особого сочувствия к Володьке. Бессердечная я, видно, зараза. Но при этом непонятное тревожное чувство было. Оно, как стая забравшихся под одежду насекомых, ползало по коже, щекоча и покусывая то там, то тут, от чего потряхивало и стало возвращаться чуть унявшееся возбуждение вперемешку с раздражением.

Ну что за сука этот котоволк! Он одним своим случайным появлением пересрал весь день, настроение, планы. Отчего-то именно он виделся виновным в этом обломе. А все потому, что не доведи он меня до неадекватности, я бы не решилась на эксперимент с первым, считай, встречным. А как следствие — не случилось бы вот такого облома. Виновен. По всем статьям. И главное, что, тварь, живет себе спокойно, знать ни о чем не знает! Сейчас, небось, сидит с женушкой своей за ужином в нехилом каком-нибудь особнячке или квартирке квадратов на триста, корчит примерного семьянина, сопли со слюнями чадам вытирает заботливо. Сволочь! А его сто пудов холеная и разодетая супружница и не в курсе, как себя он на досуге развлекает, насильно потрахивая незнакомых баб. Или даже знает, да ей пох? Слыхала я, что в таких семействах на такие «шалости» принято глаза закрывать. Но вот на кой я-то об этом сейчас думаю?

— Да что за херов мазохизм? — прошипела, выходя на улицу.

Эти мысли сделали меня какой-то больной, они были как жвачка в волосах — попала в голову, и никак не выдрать, только, блин, вырезать. Вот какое мне дело до этого мерзавца, до его семьи или ее отсутствия? Почему он все лезет мне в мозги и лезет. И опять и снова. И от такой вот его тусни в моем разуме создавался какой-то гребаный хаос. Мне было обидно, стыдно, больно даже, и тут же то и дело перехватывало дыхание от приливов похоти. Острых, точечных, как иголки в руках какого-нибудь мастера акупунктуры. Ткнул — и меня душит стыдом и злостью, еще разок шырнул — и в следующую секунду живот изнутри узлом, пальцы в ботинках поджимаются.

Выйдя к Сазану, я первым делом сунула руку в карман его куртки, выуживая пачку сигарет и зажигалку. Долго не могла прикурить, потому что кончик сигареты между моими пальцами устроил дурацкую корявую пляску.

— Эй, Лимонк, ты чего? — удивился друг, отбирая сигарету и подкуривая за меня. — Бросила же.

— Бросишь тут, — буркнула, глубоко затянувшись, и запрокинула голову, выпуская дым в небо.

Мой взгляд упал на фонарь неподалеку, вокруг которого образовался причудливый туманно-радужный ореол, и выпущенный мною дым наложился на него, формируя нечто призрачно-волшебное.

— А, ну, это да, — понятливо кивнул Сазан, тоже прикуривая, пока я доставала телефон и включала камеру. — Ну ты у нас как всегда.

Я сделала еще несколько затяжек, фоткая результат переплетения ночного городского освещения и чудных фигур, создаваемых дымом, и на краткий момент вернулось мое обычное спокойно-созерцательное настроение. Но продлилось оно не долго. Стоило Сазану обнять меня, по привычке, за плечи, скорее уж наваливаясь по-пацански, нежели поддерживая как девчонку, мне в спину будто порывом ветра ледяного ударило. От неожиданности я даже вывернулась из захвата друга, оглядываясь. Парковка практически опустела, и только на самом ее дальнем конце, почти полностью погруженном во тьму, стоял здоровенный внедорожник. Прищурившись, я едва смогла разглядеть явно мужскую крупную фигуру, прислонившуюся к боку тачки. Вот оттуда, казалось, и перло этим злобным холодом. Хотя… Похоже, у меня уже хреновы глюки на нервной почве. На почве внезапно открывшегося недотраха. А все этот котоволк — урод и гондон сраный! Вот жила я себе и горя не знала, так, какие-то смутно-непонятные желания в котелке варились, особенно по пьяни. Но не такая же вот безумная херота.

— Пойдем, Лимонк! — увлек меня в сторону дома Сазан. — Холодно тут — пипец. У меня уже яйца окоченели!

По дороге к дому я, по своему обыкновению, щелкала все подряд: чужие окна и обрывки жизни за ними, сверкающие из темноты глазищи бродячих котов, дворняг, что устроили почти уютное лежбище-укрытие под балконом первого этажа от начавшего накрапывать мелкого противного дождя. Отражение световых бликов на намокающих под ним поверхностях вокруг. И пару раз все же обернулась, чтобы сверкнуть вспышкой в словно крадущуюся позади темноту, посылавшую не желающие отстать мурашки в спину.

— Да чего ты вертишься? — практически возмутился Сазан, разворачиваясь и всматриваясь. — Я место нашел в автомастерской, слышала хоть меня?

У парня с самых юных лет были золотые руки и мозги, заточенные под всякую технику. Когда нам было по одиннадцать, Сазан сагитировал нас прополоть огород бабе Софе, чтобы немного заработать, и купил у соседа дяди Лехи сломанную бензопилу «Дружба», которую тот хотел сдать в металлолом и затариться самогонкой. А через полгода мы рассекали по деревне на почти настоящем карте, который друг собрал в сарае, использовав перебранный движок пилы и всякий никому не нужный хлам.

— Ух, ты! Это же супер! — порадовалась я за него.

— Пока только на испытательный берут, типа присмотреться.

— Да они, как поймут, кто к ним попал, в ногах у тебя валяться будут, чтобы остался! — нисколько не кривя душой, заверила его.

— Ну уж прям… — пробубнел смущенно и довольно Сазан и вздохнул: — Вот и чего я раньше не пошел?

— Это мы тебя с панталыку сбивали.

— Ой, типа, вы меня силком херней страдать заставляли! — отмахнулся друг. — Ты мне лучше расскажи все-таки, что с тобой творится, Айка. Сколько же в себе носить будешь?

— Ну ты опять! — закатила я глаза.

— Снова.

— Да все со мной хорошо! Клянусь. — Я ускорила шаги и втянула голову в плечи, прячась от усиливающегося дождя и от его пристального взгляда.

— Поэтому ты ночами мечешься, горячая да потная? Стонешь и зубами скрипишь?

На несколько секунд я задумалась, могу ли ему доверить все как есть. Что день за днем и ночь за ночью меня изводят сны, видения наяву, яркие, как вспышки, мгновенные картинки, и в каждой мой разнузданный трах с нашим захватчиком. С тем, кто унизил, обошелся с нами как с дерьмом, пусть мы где-то подобное и заслужили.

Но нет. Такого никто из парней не поймет и через миллион лет. Это просто невозможно.

— Да глисты у меня, вот и скриплю! — нарочито беспечно хохотнула я и перешла уже на бег, спасаясь от правды.

— Ну наконец-то! — раздраженно проворчал отец вместо приветствия. — Мазуровы уже сорок минут здесь, и Алана дважды о тебе спрашивала.

— И тебе добрый вечер, отец, — не снимая маску невозмутимости, ответил я. — Как поживаешь?

— Иди! — нетерпеливо дернул он головой и, подхватив с подноса скользящего между именитыми гостями официанта свежий бокал со спиртным и почти кинув туда свой опустевший, натянул любезную улыбку и зашагал прочь.

Нет, его вечное недовольство и холодность меня не задевают уже уйму лет. С самого детства что бы и как бы я ни делал, это всегда было или не так или недостаточно хорошо. Самая щедрая похвала — «сносно, сын». Подхватил управление семейным бизнесом, когда он пошатнулся, — так и надо. Поднял его на небывалый уровень, взяв под себя чуть ли не полстраны, — нормально. Зачищал за ним и матерью скандальные подробности их похождений и подтирал зад вечно обсиравшемуся братцу — ну за что тут благодарить, семья ведь, так и должно быть. Да и черт с ним, мне давным-давно не нужны ни его одобрение, ни похвалы. Все в духе нашей семейки, зато честно.

— Захар, сынок! — позвала мать через ползала, заполненного гостями. — Ну что же ты так задержался!

Потому что, вообще-то, прилетел в город всего час назад, дорогая родительница, ибо разгребал дерьмо в одном из филиалов, где под нашей охраной, помимо прочего, находились все учебные заведения областного центра и один из наших сотрудников был пойман на педофилии. А региональный директор, вместо того чтобы откреститься от этого ублюдка как можно скорее, всячески содействуя следствию, стал его прикрывать и отмазывать. Кусок дебила. Рекомендовал его как безупречного работника, и все в таком духе, ведь тот ему какой-то дальней родней приходился. Дело дошло до журналюг — сейчас это в один момент случается — и имя нашего холдинга начали трепать все кому не лень. Как результат — мы чуть не лишились всех объектов там. Не катастрофическая потеря в целом для фирмы, но такие вещи имеют свойство принимать эффект домино. Отказались там, и понеслось бы. Пришлось убить три дня, устраняя последствия. Но кого бы здесь это волновало, правда, мама?

Куда как важнее, что милая Алана, с прицепом очень нужных для отцовской политической карьеры родителей, заждалась вся. А я только и успел, что принять быстрый душ с дороги и переодеться. И больше всего на свете сейчас хотел бы лежать на диване с бокалом чего покрепче. Или не лежать, а сворачивать под разными углами мою мультяху, до которой еще добраться надо. Но, опять же, кого тут волнуют мои желания.

Нацепив на рожу псевдорадостную улыбку, я подошел к своей паре и приложился к руке, изображая долбаного джентльмена, которым не являюсь. Я хренов мерзавец, что принуждает к траху девушку, запугав ее, и, черт возьми, не испытывающий от этого никаких угрызений совести. Наоборот, от воспоминания и предвкушения у меня встает, да так, что аж скулы сводит.

— Давно не виделись, Захарка, — прошептала Алана, притираясь ко мне, как только я закончил расшаркиваться с ее предками. — Я соскучилась.

А я нет. И терпеть не могу этого твоего «Захарку».

— Ничего не замечаешь? — Она изящным жестом взмахнула у своего бока, заставляя меня присмотреться.

— Ты похудела. Прекрасно выглядишь, — процедил я абсолютную ложь.

На самом деле она стала просто дико костлявой, даже обычно роскошная грудь сильно потеряла в размере. А я на кости не ведусь. Люблю упругие сиськи и задницы.

«Любить-то любишь, а слюной давишься и дрочишь уже сколько совсем на другое», — язвительно заметило подсознание. Заткнись!

— Ты выглядишь немного усталым, — проворковала Алана. — Может, найдем уголок потише? Я могу плечи тебе размять.

Да как же! И глазом моргнуть не успею, как ты возьмешься член мне разминать, и совсем не руками. Так-то я и не был бы против. В поездке в ресторане вечером ко мне подкатила местная красотка и сунула ключ от номера, и я даже пошел, твердо намеренный хоть один вечер забыться в хорошем пореве с нормальной бабой в моем вкусе. Но на деле оказалось, что задумывался тройничок и мне предлагалось драть эту шлюшку на глазах ее совсем не юного мужа. У него, видите ли, по-другому уже не встает. Стало тошно, и я ушел. Я не хренов клоун и не секс-девайс в чужих игрищах. Я решаю, когда, кого и как. Всегда так было. Вот только с проклятой большеглазой куклой что-то идет не так. Вместо того чтобы оказаться подо мной три дня назад, она спокойно свалила в компании своего недопырка-дружка. Рыцарь сраный, встречать пришел. Ничего мне не стоило выйти к ней, шугануть его, забрать Аяну. Пошла бы, куда бы делась. Напугал бы опять, увез и драл бы до утра. Но это ломало все мои планы. Ведь теперь я хотел ее приручить. Подсадить на себя. Так что мне только и оставалось, что следовать за ними в темноте и подавлять потребность поотрывать наглые лапы этому типа другу. Как же, друг! За которым шлейф вожделения к ней такой тянется, что хоть нос затыкай. А Аяна будто чувствовала меня, все оборачивалась, всматриваясь в темноту. Только когда они скрылись в подъезде, я осознал, что тащился за ней, словно какой-то рехнувшийся жалкий сталкер. Я! Ну ничего, за каждый грамм моей неадекватности я с нее втройне спрошу. Так мозги взорву, что будет на коленях ползать, выпрашивая мой член.

Со стороны входа донесся какой-то шум, и отец сделал мне знак подойти, спасая от необходимости придумать отмазку для Аланы.

— Твой братец явился! — прошипел он мне. — Снова пьяный в задницу! Пойди и сделай с этим что-нибудь, пока он не ввалился и не опозорил нас.

Ну как обычно. Я пошел по коридору, уже издалека слыша пьяное варняканье младшего, хамящего охране.

— О! Вы посмотрите, сам наследничек вышел меня встречать! — ухмыльнулся Родька, опасно покачиваясь на крыльце. Прекрасно! Припарковал он свой позорно красный «Мазерати» прямиком на клумбе у центрального входа. Выглядит как хипстерское бородатое чмо и ездит на такой же чмошной тачке, в которой только телки губастые нормально смотрятся, но никак не нормальный мужик. Но какой с него мужик?

— Пойдем! — Я жестко взял его за локоть и потащил к служебному входу.

Он и раньше был любитель злоупотребить чем-нибудь, но последнее время, что-то с цепи сорвался. Месяца два уже, как ежевечерне мне приходилось посылать кого-нибудь из парней забрать невменяемого родственничка из очередного клуба или кабака.

Родион дергался и что-то орал, пока я тащил братца в его старую комнату в родительском доме, но я даже не пытался вслушиваться. Молча втолкнул в ванную, сунул в душевую кабину и крутанул вентиль холодной воды.

— Сука-а-а! — заорал он, закрываясь руками от ледяного потока. — Всегда ты со мной так!

— Как заслуживаешь, — отрезал я, толкая обратно, стоило ему попытаться ломануться из-под душа. Зараза! Вот теперь еще и рукава замочил. Ушлепок мелкий!

— Ну конечно! Заслуживаю! Кто я такой в вашем драгоценном семействе! Так, позорище, бл*дское свидетельство косяков, на которое тошно всем смотреть!

— Надо же, а ты в таком состоянии способен еще на самоанализ и построение внятных фраз, — подколол его я, хотя смысл вообще говорить с пьяным.

— Давай, стебайся, наследничек и отцовская единственная надежда, бля! — рявкнул он.

— Прекратишь нажираться, нюхать дурь и устраивать концерты, и тебе припаяют титул такой же, если он тебе настолько нужен. — Я позволил ему вывалиться и кинул в лицо полотенце, но брат тут же швырнул его назад.

— Да пошел ты на хер, Захар! Хорош меня уже держать за идиота! Знаю я уже все! Папаша твой рассказал!

— И что же такого рассказал наш отец? — Зачем я с ним тут беседы веду? У него, небось, очередной приступ пьяного бреда, он завтра и не вспомнит, что нес.

— Захар, сынок, все тут нормально? — Мать появилась в дверном проеме и болезненно брезгливо поморщилась, глядя на младшенького.

— Ни хера у нас не нормально! — вскинулся этот алкаш, начав сдирать с себя рубашку. — А все твоя вина, мамочка! Тебе так нужно было раздвигать ноги перед тем козлом, своим любовником, да? Ладно трахалась, но залететь-то могла и от мужа!

— Родион, немедленно прекрати!

— Это ты кончай ломать комедию и свали! И этого своего сынка чистокровного забери! Нагулянный ублюдок в вашей заботе и компании больше не нуждается!

Вломившись в спальню, он, сопя и матерясь, стянул остатки мокрой одежды и бухнулся на кровать.

— Все, аудиенция окончена, дорогие родственнички! — буркнул он едва внятно и почти сразу отключился.

— Ничего не пояснишь? — повернулся я к матери.

— Я твоя мать, и у тебя нет права спрашивать меня о подобном, — вскинула она заносчиво подбородок.

— Как скажешь. Мне, собственно, без разницы. Только подутомило нянчиться с вашим младшим ребенком, хотя это так-то ваша родительская обязанность. Денег бы, что ли, перестала ему давать, авось за ум взялся бы.

Мать чуть приостановилась на выходе и покосилась на похрапывающего во сне Родиона.

— Ты не понимаешь, Захар. Деньги — это все, что я и могу ему дать, — дрогнувшим голосом сказала она, впрочем, сразу же вернув себе свою обычную ледяную царственность. — Ты идешь?

— Ну уж нет, мама, иди сама. А я тут с братишкой посижу, мало ли что, — не скрывая язвительности, отмахнулся я.

— Захар, надеюсь, ты понимаешь, что вечно эта ситуация с Аланой тянуться не может. Тебе почти тридцать четыре, и ей тоже, давно пора…

— Я в курсе! — невежливо оборвал я ее и захлопнул дверь

Подождав для приличия минут пять, спустился, выскользнув опять через служебный вход, и укатил прочь, намереваясь завалиться спать, наплевав на все эти семейные заморочки. Не касаются они меня!

Но спустя полчаса очутился на парковке перед проклятым торговым центром, где работала моя мелкая мультяшка. Ну что же, значит, судьба. Задолбало меня собственноручно передергивать. Сегодня ее получу, похрен как. Я придумал правила игры, я их и меняю как хочу. Прирученная там или нет, куда она от меня денется.

— Твою мать!

Идиотская пирамида из проклятущих консервных банок, которую мне велели построить в честь какой-то там акции, уже во второй раз выходила на редкость уродско-кривой, что заставляло чувствовать себя рукожопой.

Вроде бы ну что там делов: ставь банку на банку с равными промежутками, но я все время косячила, потому что никак не могла сосредоточиться на монотонной работе. Из головы никак не шел конфликт со Шмелем, случившийся при его обычном в последнее время появлении ближе к утру. Сазан встретил меня вечером с обрыдлой работы, прихватил пакеты с продуктами и забалтывал, рассказывая о всяких курьезах в автомастерской, куда пристроился. Но вот дома мы не застали не только вечно гулявшего Шмеля, но и Мелкого, что с того случая заделался конкретным домоседом. На мой удивленный взгляд друг неопределенно пожал плечами и смылся на кухню, как мне показалось, слишком уж поспешно. Ну и ладно, может, это просто признак того, что все мы отходим от случившегося в том подвале… Все, кроме меня, видимо, учитывая, что состояние буквально грызущего тело голода по ощущениям, навязанным моим котоволчарой, нарастало и нарастало. Где этому предел, и как скоро я тупо начну бредить наяву или брошусь на кого-то из друзей или на случайно подвернувшегося незнакомца с мольбой хоть немного снизить градус этой невыносимой похотливой хрени? И какой он там мой! И как так-то, что одна ночь, нет, даже всего лишь несколько часов — или сколько там это длилось — смогли своротить мне мозги, поменять в них полярность, принуждая теперь снова и снова мысли кружиться по заклинившему маршруту. Тому, куда они до этого почти и не сворачивали, зато теперь намертво застряли, забуксовали, как севшая в глубочайшую колею тачка, и сколько ни скребись, поднимая тучи грязных брызг, а толку-то ноль.

Ввалились парни домой часа в четыре утра, явно хорошо поддатые, давясь молодецким ржачем. Шмель первым пошел в душ, а Мелкий засел на кухне, где я его и застала пьяно пялившимся в паспорт, лежавший перед ним на столе. Заметив меня, он суетливо дернулся, сгреб документ и стал неловко совать тот за пазуху.

— Ты чего? — широко зевнув, спросила я удивленно.

— Ничего. — Мелкий заерзал, пряча глаза, и мне это совсем не понравилось.

— Эй!

Что-то однозначно было не так — уж я его как облупленного знаю.

— Я сказал же — ничего! — неожиданно окрысился парень, и как раз из ванной вышел Шмель.

— Лимонка, ты чего? — насторожился он.

— Я? Это вы, кажись, ведете себя странно. Не хотите объяснить, какого хрена происходит?

— А с чего это мы должны? — набычился теперь уже Шмель.

— В смысле? — Я не ожидала такой откровенно агрессивной реакции и тоже мгновенно завелась: — Ты каждую ночь пропадаешь, бухаешь, не просыхая, или даже обдалбываешься, не говоришь ни с кем, бабки откуда-то…

— Я большой мальчик, а ты вроде как не была моей мамашей. И девушкой тоже, чтобы предъявлять что-то, — повысил голос Шмель. — И я не говорю с тобой, Лимончик, а все потому, что тебе вдруг вздрючилось изображать из себя честную труженицу и торчать по двенадцать часов в том занюханном магазине, и возвращаешься домой едва на ногах стоя.

Я даже отшатнулась, ошарашенная бьющим от него негативом.

— Я работаю! Этим люди обычно и занимаются! Мы за тем сюда и приехали, если еще припоминаешь. Учиться и работать.

— Мы жить сюда приехали. Круто жить, Лимончик, а не как раньше в нашем захолустье, — фыркнул презрительно Шмель, и я с изумлением увидела, что Мелкий закивал согласно.

— А работать надо, когда есть нужда в деньгах, мы вроде раньше были в этом едины. И не жопу рвать, ишача, а брать что полегче и пожирнее, — продолжил гнуть свое придурок, которого, видно, жизнь ничему не учит. — А того, что я приношу, нам хватает. Так нет же, вы с Сазаном с какого-то хрена решили изображать из себя черт-те что! Это из-за вас мы больше не друзья, не тусим, не отрываемся, а так, болтаемся каждый сам по себе, как говно унылое в проруби. С вами же уже и потрындеть не о чем!

— Унылое? — окончательно вспылила я. — То есть мы унылые и скучные, а ты решил вернуть в нашу жизнь обратно веселье и в это Мелкого тянешь? Напомни, чем закончилась последняя твоя идея повеселиться?

— Ой, ну что вечно теперь об этом вспоминать! — тут же начал прятать глаза Шмель. — Было и было, пора забить на это и дальше жить. Жить, понимаешь, пока молодые и есть на это силы. Сесть на задницу и каждый день со скуки подыхать, работая от звонка до звонка на дядю, мы всегда успеем начать.

Мои кулаки сжались, и наружу так и прорывались упреки. Но смысл в них? Сама еще совсем недавно была такой же, и чего уж врать — монотонная пахота в супермаркете мне поперек горла. Ну а что делать? Опять начать всяких мажоров на бабки подрезать? Гулять, беситься, напиваться, укуриваться, пока это опять не закончится в каком-нибудь подвале и на этот раз без условно счастливого билета, каким-то чудом затерявшегося у меня между ног. Нет, с меня такого хватит. Второй раз я на это не подпишусь — терапия железно сработала и с первого «лечебного сеанса».

— Что вы затеваете? — отчеканила я, складывая руки на груди.

— Ничего… такого, — пробубнил Мелкий, утыкаясь взглядом в пол. — Ничего, правда, Лимонк. Не парься, все норм будет.

Соврал. Гаденыш. Но знаете что? Похер!

Уснуть я, конечно, не смогла больше, как и забить на самом деле. Поэтому теперь к злости, пережевывающей нервы и нутро, неудовлетворенности и раздражению на себя за это добавилась еще и отупляющая сонливость. Но она слетела в миг, когда я засекла моего захватчика, шагающего по проходу. И он смотрел прямо на меня, не оставляя и грамма сомнений, что узнал, и его желтючие нечеловеческие зенки как к месту меня приколотили, отнимая контроль над ногами и лишая способности к бегству, хоть внезапный приступ паники и промчался от макушки до пяток, замораживая и тут же кидая в жар, и заставил сердце бешено замолотить в ребра, как заключенного, требующего немедленной свободы.

Каждый уничтоженный им метр между нами — новый виток звука завывшей внутри тревожной сирены, все выше и интенсивнее, по зазвеневшим, как стекло, нервам, по вспыхнувшей коже, по моментально пришедшим в окончательное неистовство инстинктам.

— Смотрю, сегодня ты не убегаешь, — сказал он, остановившись передо мной и кривовато ухмыльнувшись. — Правильно делаешь.

Выходит, он меня и тогда прекрасно видел? Но сделал вид, что нет. Мне бы об этом подумать, а вместо этого что слышала я?

«Хорошая, хорошая голосистая девочка! — хрипло и довольно мурлыкал мне в ухо тот же голос. — Хочешь кончить еще разок? Хо-о-оче-е-ешь! Как сильно хочешь? Ну давай, попроси меня. Проси, и я сделаю так, что мы оба умрем от кайфа!»

И я просила. Как же я просила! Не видя ничего перед собой, потому что утонула в жгущей заживо потребности, не слыша, каким униженным скулежом, наверное, звучал собственный голос…

— Не рада мне? — продолжил ухмыляться котоволчара, пока я молчала и тратила все силы лишь на то, чтобы не свалиться к его ногам и не задохнуться из-за того, что этот мерзавец украл весь воздух между нами.

— А должна обрадоваться? — прохрипела, наконец справившись с собой.

— Почему бы и нет. Помнится, мы крайне продуктивно и насыщенно провели вместе время в прошлый раз. Ты кончила, очень, очень бурно кончила шесть… нет, семь раз.

Что-то меня все вокруг последние сутки пытаются обрадовать весьма специфическими способами. Звезды сейчас, что ли, как-то раком встали?

— У меня был выбор отказаться от столь щедрого удовольствия? — Уверенность и контроль над телом и голосовыми связками возвращались по капле, поддерживаемые злостью, но и удушливой липкой, как густой сироп, похоти меньше не становилось ни на грамм. Совсем наоборот. Как такое возможно?

— А разве нет? Другие варианты я озвучил тоже абсолютно четко и без обиняков. — Его глаза цвета зрелого меда остановились на моих губах, и у меня снова перехватило горло.

«Отсоси мне».

Тяжелые, густые, белесые струи, обжигающе бьющие в мою кожу. Его огромный кулак сжимающий и накачивающий извергающий их здоровенный член. Толстые вены, вздувшиеся на напряженном запястье, на лбу и виске, пока его колбасило и дергало над бессильно распростертой мною. Ну и где ты, спасительный приступ тошноты от отвращения? Этот урод обкончал меня, не спрашивая разрешения, плевать он на него хотел, на меня в принципе. Он сделал намного больше, не интересуясь моим согласием, попользовался, как вещью, назвал никем. Ненавижу ли я его за это? Еще как. Но это ни хрена не помогает с основной моей проблемой. Я до изнеможения и дрожи в коленях хочу еще раз пережить то, что он сотворил с моими ощущениями и телом. Насколько ничтожной и жалкой меня это делает? Подумаю об этом потом, когда он, по крайней мере, не будет стоять прямо передо мной и пялиться так, будто уже трахает. Или точно знает, что в моей голове заезженной пластинкой прокручивается каждая секунда той ночи.

— Говоришь о том, что откажись я спать с тобой, и ты бы отдал нас под каких-то извращуг?

— Ты еще и в обиде? — фыркнул он насмешливо. — Вы сожгли мой дом, и думаешь, полчасика сна рядом со мной это компенсирует?

Что, бля?

— Полчаса? — офигев, прошептала я. Не может быть, чтобы все эти развратные вещи, перевернувшие мое сознание и перекособочившие мозги, длились всего…

— Ты же определенно именно сон упоминала, — продолжил явно развлекаться он. — А спала ты как раз столько, потом что-то всполошилась, побежала куда-то.

Ну и скотина же! А я сраное похотливое животное, что внутри уже все трясется от неимоверного голода. Хорошая же из нас вышла бы парочка, да только нам ею никогда не стать. Так что нужно немедленно прекратить вот это вот все.

— Вам что-то подсказать? — буквально спасая меня, рядом с волкокотом появилась Снегирева, и в этот момент я подумала, что не такая уж она, по сути, стерва.

— Я велел тебе не стричься, — полностью игнорируя ее, сказал он мне. — И рыжий терпеть не могу.

Ух ты, как я удачно угадала. Промолчала и вернулась к возведению проклятой пирамиды, с остервенением шарахая банкой о банку. И испуганно замерла, когда мой бывший почти насильник шагнул ближе и поймал прядь из челки. Потер ее между пальцами. Стремительно нагнулся и вдохнул у моего виска, в то время как у меня весь воздух в легких окаменел.

— Мне нужно повторение, Аяна, — едва слышно, но абсолютно четко произнес у моего уха. Ни тени вопросительной интонации. Потому что это не предложение, от которого можно отказаться. Мерзавец просто ставил меня в известность о своих желаниях и планах воплотить их в жизнь.

— Не… Нет! — через силу выдавила я так же тихо.

— Да, — ухмыльнулся он и повернулся теперь к так и торчавшей рядом столбом Снегиревой, что пожирала нас любопытными зенками. — Во сколько там заканчивается рабочий день у Батоевой?

Спросил таким тоном, словно был местным самым важным начальством.

— Через два… — начала невнятно блеять моя начальница.

— Сейчас, — отрезал котоволк так резко, что она аж шарахнулась, и вдруг покорно и часто закивала.

Какого хрена?

— Нет, — снова сквозь зубы процедила я.

— Я ведь запросто могу сделать так, что работать тут не будешь не просто сегодня, а совсем. — Его губы почти коснулись моего уха, вызывая серию тянущих сокращений в низу живота и целую бурю бешенства одновременно. — И вообще нигде.

Ну и тварь!

— Пошел ты! — прошипела, не рискуя даже шевельнуться и повернуть голову. Господи, ну как все может быть таким абсурдным и катастрофичным?

— Умираю от нетерпения сделать это, как и ты, Аяна, — ответил он, резко сжав мою ягодицу через ткань. — А теперь живенько топай собираться. И даже не помышляй улизнуть: от меня не сбежишь, а преследование меня только заводит. А тебе бы сегодня хотя бы за эту дурацкую стрижку и жуткий цвет волос потянуть рассчитаться.

Он стал настойчиво подталкивать меня к входу в служебные помещения, оставляя Снегиреву позади. Завтра меня встретит море-океян сплетен.

— Я тебе ничего не должна! — огрызнулась, попытавшись упереться.

Внезапно лапища моего захватчика легла на мой затылок, захватывая его как чашей, и он резко повернул мое лицо к своему. Его губы почти врезались в мои, остановившись в считанных миллиметрах.

— Ты мне, бл*дь, должна все! — прорычал он. — Все! Поняла? И еще чуток сверх этого.

— Я не хочу, — хрипло возразила, умирая от необходимости убить последнее расстояние. Все, на что уходили силы, — не зажмурить глаза и не впиться в его рот.

— А вот вранья не надо. Между нами его не будет, Аяна. Моя кукла не может мне лгать.

— Я не твоя…

— Моя. Хочешь докажу? Суну руку прямо здесь в эти твои безобразные штаны и найду промокшей насквозь. И знаешь что? Если я это сделаю, ты и словом не возмутишься, а будешь ерзать по моим пальцам, выпрашивая оргазм. Тебе ведь будет наплевать, где мы и кто вокруг. Так?

— Нет!

Да! Провались ты и гори огнем, но… да. Котоволчара хрипло рассмеялся, но отчего-то я ощущала, что ему совсем не до веселья. И не была единственной, кому стало бы все безразлично, кроме безумного желания трахнуться, если бы он сделал, как сказал. Или допустил лишь малейшее прикосновение наших губ.

— Собирайся! — приказал он, практически грубо отпихнув от себя и рвано задышав. — Живо!

— А вы, видать, какой-то родственник Аянкин? — нарисовалась рядом едва замеченная мною около моей мультяхи крашеная и кучерявая, как овца, блондинка с чрезмерно обильными формами, но что гораздо противнее — с похотливо-расчетливым взглядом, которым она облапала всего. От макушки до дизайнерских лоферов. — Дальний, наверное.

Я обычно женщинам не хамлю, в худшем случае игнорирую, но эту остро захотелось послать на хер. И не только потому, что у нее на лбу написано, что она одна из тех человеческих особей, вечно распускающих и смакующих всякие слухи погрязнее и побредовее. И не из-за вожделения напополам с меркантильностью, загоревшихся в ее щедро накрашенных зенках после оценки моего экстерьера и предположительной состоятельности. Такое в порядке вещей. Нет, меня задел едва уловимый для обычного слуха налет презрительности и превосходства, с каким она произнесла имя моей кукляшки, будто она ее ровней себе не считает. А такое позволено исключительно мне.

Сразу вспомнился едкий флюид раздражения в общем сладком, уносящем мою крышу с места до ста за один вдох аромате возбуждения Аяны. Именно он, этот запах моментально взорвавшегося в проклятой девчонке желания, снес начисто половину моего разума, способную отвечать за условности, навязанные цивилизацией в отношениях между мужчиной и женщиной. Такие как предварительный флирт, необходимость соблазнения или хоть иллюзорная видимость соблюдения и уважения чужих границ и прочей ерунды. Конечно, после первого нашего беспредельного с моей стороны раза было почти неуместно вспоминать о таком, но все-таки у меня же был некий план перевести контакты с Аяной на рельсы относительной адекватности, присущей двум взрослым современным людям. Ладно, в основном поиграть в него, не забывая при этом, что она для меня лишь временное острое помешательство, забавная заводящая шарада. Однако я не собирался опять пугать, принуждать, нагибать. Хорошо, не сразу. Правила были придуманы другие. Насилие и давление — лишь как последний аргумент в том случае, если она окажется совсем уж упрямой и не способной покориться диктату своей плоти и учуять очевидной выгоды от горизонтальной дружбы со мной.

Но этот сумасшедший аромат… он все разнес начисто. Вмазал в башку, как упавший с черт-те какого этажа кирпич. Захлестнул удавкой горло. Наполнил рот фантомным вкусом ее влаги. Превратил мою похоть из беспрерывно нудящей, как больной зуб, что не унять насовсем никаким анальгетиком, в удушающе-безумную. Отменил все надуманные игрища, оставив лишь свирепую нужду поиметь ее немедленно.

Моя адская кукла-мука выскочила из служебного помещения буквально через минуту после того, как вошла, натягивая на ходу куртку цвета хаки и цепляя на плечо мешковатый рюкзак. Огромные глазища сужены до тонких щелей, ноздри изящного носа ходуном ходят, губы, что сожрать хочу, сжаты в белую линию, вся ссутулена и взъерошена. Зла явно до невозможности, и у меня от этого свело в паху все до тягучего спазма, аж поясницу гнуть начало. Сейчас бы лицом к стене развернуть, вот такую пыхтящую от бешенства, и уже через считанные секунды услышать стоны удовольствия. Сколько ты продержишься, мультяха? Минуту? Меньше?

Я сдернул широкую лямку с ее торчащего даже сквозь слои ткани плеча, заработав яростный взгляд, и нагло ухмыльнулся в ответ.

— Вот так, правильно, де-во-чка, — поддразнил ее и указал жестом на ближайший к моей машине выход. — На меня смотри, а не в пол.

— Зачем ты это делаешь? — процедила она сквозь зубы.

Потому что ты, мелкая зараза, мне кишки узлом завязала и мозги своротила. Потому что заколебался дрочить, представляя тебя, какой уже была подо мной и еще обязательно будешь. Потому что извести тебя из себя, как чертову отраву, хочу, да что-то пока никакие противоядия не срабатывают, так что стану травиться тобой и дальше. Потому что хочу тебя, хочу до одурения, до пальцев скрюченных, до сраного постоянного выпадения из реальности в фантазии, невзирая на время и место.

— Затем что могу? — продолжая ухмыляться, ответил ей.

«Урод», — еле слышно прошептала Аяна, и за это я тут же мысленно отодрал ее прямо на ближайшем поддоне с товаром, что мы миновали. На четвереньках. Заставляя выгибаться в спине до предела. Засаживая по самые яйца. И только пока мысленно. Скоро все будет.

Открыв заднюю дверь, закинул ее рюкзак и распахнул переднюю пассажирскую, приглашая сесть с подначивающе-радушным склонением головы. Но она затопталась в шаге от тачки, словно в последний момент все же сочла мысль о бегстве наилучшей. Дурочка, ты сегодня уедешь отсюда со мной, пусть хоть камнепад, хоть огонь небесный приключатся. Вообще без вариантов.

— Ты говорил, что тот раз будет единственным! — выпалила она, сжигая меня своими глазищами, погибельными омутами.

— Неужели? — нагло осклабился я в ответ. — А ты точно все хорошо запомнила из сказанного и произошедшего той ночью?

Ее зрачки резко расширились, Аяна прикусила нижнюю губу, слишком очевидно давя судорожный вздох, а меня накрыло новой волной выбивающего из-под моих ног почву, а из головы последний контроль аромата. Твою мать! Где взять силы не взять… прямо здесь, на этой парковке?!

— Все!

— А я вот в этом сомневаюсь. Я сказал, что отпущу тебя и твоих дружков в этот конкретный раз после того, как ты покажешь себя послушной паинькой, а не то, что тот раз у нас будет единственным.

Ладно, я откровенно перекручивал, и именно единичный случай тогда и подразумевался изначально, но кто же знал, что все так усугубится для меня. Не фиг было вот так меня зацеплять, мультяха, пусть ты на самом деле ни хрена для этого нарочно и не сделала. Но тут закон жизни: кто сильнее, тот и берет что возжелается. Цитируя классика: «Ты виноват лишь в том, что хочется мне кушать».

— Брехун! — возмущенно огрызнулась Аяна, все еще продолжая топтаться на месте и упрямо сжимать свои смехотворные кулаки, как если бы раздумывала мне врезать. Давай, бросься на меня, спровоцируй.

— Считаю, что милой девушке больше подойдет нечто вроде «коварный лжец», — поправил, прекрасно понимая, что довожу. Вот только кого больше: ее или себя?

— Мне по хрену что ты там считаешь, — повысила она еще голос. — И трахаться с тобой я не хочу, потому что это противн…

Дозвучать этой пламенной речи я не дал, молниеносно метнувшись вперед и схватив ее за тоненькое запястье. Стремительно, но стараясь не причинить боли, дернул на себя, одновременно разворачивая и наваливаясь, вдавливая в металлический бок авто. Опережая испуганный вскрик, зажал ладонью рот и беспардонно вклинил свое бедро между ее ног, и как бы она там ни трепыхалась, но они податливо разошлись под моим натиском, позволяя практически усадить на себя. Даже сквозь ткань меня ошпарило жаром ее промежности, а атака вожделенного запаха едва не подрубила колени. Сжав зубы до хруста, я запретил себе утыкаться носом в изгиб ее шеи, касаться губами кожи даже мимолетно, или быть моей мультяхе отодранной без всяких церемоний немедленно. А я хочу еще помучить-помучиться, посмаковать-попредвкушать, а потом оторваться по полной. Поэтому удерживал ее так до тех пор, пока она не прекратила вырываться, смиряясь с неоспоримой силой собственной потребности во мне, и не обвисла почти бессильно, подрагивая, всхлипывая и сопя.

— Вот так, моя куколка, — прошептал у ее уха, заставляя дрожать сильнее. — Как я и сказал, врать ты мне не можешь. Трахаться ты со мной хочешь, да еще как. Смирись и прими это.

Аккуратно отпустил Аяну, и показалось — она готова рухнуть. Но и сам-то едва стоял.

— Поехали, — подтолкнул ее, вынуждая сесть.

— Куда? — спросила она хрипло, уставившись перед собой ошеломленным взглядом. Да, детка, узнавать и признавать за собой некоторые вещи, особенно идущие вразрез с твоим обычным восприятием, довольно шокирующе. Добро пожаловать в клуб секс-неадекватов, тем более что мне членский билет вручила ты.

— Здесь недалеко.

— Меня… меня друг встречать придет, — кусая губы наверняка до боли, пробормотала она.

— Не моя проблема, — отмахнулся, выруливая с парковки и раздраженно посигналив какому-то тормозящему оленю. — Позвони и скажи, чтобы не приходил.

— Это… надолго? — пряча глаза, она полезла в карман и рука ее отчетливо тряслась.

— Ну тут уж как пойдет! — хохотнул я и пожалел, заметив, как она сразу съежилась. — Прекрати! Ничего страшного с тобой не будет. И ничего из того, что тебе бы не понравилось.

— Будто это меня радует, — сверкнула Аяна глазами.

Она только разблокировала экран, как ее телефон завибрировал. «Мама», — успел я выцепить взглядом имя и фото миловидной женщины явно восточной внешности. А вот голос, что я прекрасно мог расслышать, был отнюдь не женским.

— Ну и когда ты намерена перестать маяться дурью и вернуться, чтобы помогать матери с младшими? — без всякого приветствия и с четкими нотками откровенного наезда начал он, и моя мультяха напряглась опять. Только в этот раз совсем по-другому. Пахнуло ее страхом и злостью. — Она, между прочим, опять упала и руку сломала и надрывается тут, пока ты там прохлаждаешься, по кобелям шляешься и семье ни грамма пользы не приносишь!

— Что ты ей сделал?! — натурально зарычала Аяна, подаваясь вперед, словно готова была выпрыгнуть прямо сквозь лобовуху.

— Я? — пьяное притворство в голосе собеседника Аяны я тоже прекрасно мог расслышать. — Когда это я ей хоть что-то делал? Это сама она неуклюжая растяпа, и ты не дочь, а так, оторви и выбрось, были бы нор…

— Мать мне дай! — рявкнула моя грозная мультяха, и внезапно мой зверь встрепенулся, прислушиваясь и подобравшись к самой моей коже. Причем не обычно легкий на подъем похотливый кот, а вечно нелюдимый, никогда не желавший прежде общения волк.

— Хочешь поговорить с ней — поднимай задницу и приезжай домой! — развязно заявил мужик и сбросил звонок.

— Сука! Тварь! — пробормотала Аяна, безуспешно набирая тот же номер снова.

— Куколка, если у тебя проблемы, то на твою удачу я тот самый парень, что обычно помогает от них избавиться, — заметил ей, сворачивая во двор новой многоэтажки.

Несколько лет назад один из моих клиентов-застройщиков предложил мне приобрести пару-тройку квартир на фазе котлована и был редким представителем из их братии, что никого не кинул, и мои вложения окупились. Или просто знал, что кинуть меня будет весьма и весьма чревато и как от обычных дольщиков за границей потом не спрячешься. Теперь у меня здесь пустовало аж три квартиры на разных этажах, и одну из них — большую такую студию с хорошим видом на местный парк — я в свое время обставил и оснастил всем необходимым как раз для того, чтобы водить туда случайных баб. Мой дом — моя территория и крепость, и там им делать нечего, и даже где он, знать не всем нужно. Только родне и самому ближнему кругу.

— Нормальные люди обращаются с проблемами к друзьям, а не к левым мужикам, что решают чужие заморочки совсем не задаром, — продолжила огрызаться моя колючая игрушка.

— Ты имеешь в виду тех друзей, благодаря кому и состоялось наше незабываемое знакомство? — не преминул я ткнуть ее в очевидное, схлопотав новый злобный взгляд. — И ты права, даром ничего не бывает, но тебе же уже известна валюта нашего взаиморасчета, так что ничего неожиданного.

— Не буду с тобой об этом разговаривать, — насупилась неуступчивая кукла.

— Да как пожелаешь, — легко согласился я. Завтра же отдам распоряжение все на нее нарыть и на ее родственников в том числе.

Властно положив растопыренную ладонь на ее тут же одеревеневшую поясницу, я повел Аяну мимо уставившейся изумленно консьержки к лифту.

— Вот теперь бедная бабулька подумает, что я с роскошных женщин переключился на мальчиков-подростков по современной моде, — ухмыльнулся, толкнув девушку к стене.

— Да уж, я точно на роскошную не тяну, — едко заметила мультяха, и только тогда я осознал, как по-мудацки прозвучало.

— На роскошную — нет, — нахально притер ее к стене, лизнув скулу. Сука, да что ж такого во вкусе ее кожи? В запахе? Что же ведет так мигом? Да наплевать. Главное, что все, уже можно, почти на месте. — Ты тянешь на ту, от которой у меня стояк бешеный двадцать четыре на семь.

— Видать, это какое-то особенное достижение с моей стороны. Типа, должна быть польщена? — Все кусаешься, мелочь? Ну так и я могу!

Прихватил зубами мочку ее уха до тихого возмущенного писка, пососал, снимая боль, сжав одновременно грудки-яблочки сквозь ткань, и вдавился налитым гудящим членом в ее задрожавший под моим натиском живот. Аяна среагировала моментально. Всхлипнув, заизвивалась подо мной, поднимаясь на носочки, сама не понимая, похоже, что делает, начала тереться об меня, покорно подставляя шею под новое нападение моего рта.

Моя девочка-то тоже на грани, как и я сам. Из лифта я ее выносил, все так же плотнее некуда прижатую ко мне, целуя жестко, царапая тонкую ароматную кожу на горле. Толкался к ней готовым взорваться членом, слепо тыча в замок ключами. Застонав совершенно убивающе меня жалобно, Аяна наконец совсем слетела с катушек и обвила мою шею руками, покорно откидывая голову назад, и вдруг подтянулась, обвив еще и ногами.

Когда мы ввалились в квартиру, она уже вовсю сама проезжалась обжигающе горячей промежностью по моему стояку, доводя до неистовства этими неумелыми ерзаньями и жадными вздохами-всхлипами.

— Вот так, умница, хорошая озабоченная куколка, — нервно хохотнул я от ее энтузиазма, хоть мне давно было не до веселья. Еще чуть, и по штанам потечет.

Аяна заскулила, как несчастный раненный детеныш, когда я усадил ее на тумбу, отстраняясь и сбрасывая пальто. Потянулась за мной, глядя невидяще, одурманенно, чуть не рухнув лицом вперед. Она уже не принадлежала себе абсолютно, об этом яснее ясного вещала и крупная дрожь всего ее хрупкого тела и запах, что уронил-таки меня на колени перед ней.

— Совсем плохо, да, девочка? — прохрипел я, даваясь пропитанным ею насквозь воздухом и срывая по ногам поганые джинсы сразу с трусами. Мне уж точно было трандец как невмоготу. Необходимо в нее хоть как-то, хоть чем то. — Тихо, малыш, сейчас все будет… сейчас.

Освободив ее от одной штанины и ботинка, я резко дернул, закидывая ее ногу себе на плечо и буквально роняя мокрой сердцевиной на свое лицо. Да, зара-а-аза, да! Вкус, по которому у меня была жесткая ломка, вспыхнул на моем языке, срывая начисто крышу, а в уши полился самый кайфовый звук — протяжный гортанный стон моей мультяхи, готовой кончить для меня уже через секунду.

Я была в шоке. Ошеломлена. Убита начисто. Раздавлена изнутри собственными же реакциями и ощущениями. Снова. И два оргазма, промчавшиеся по мне зубодробительными локомотивами, никак не помогли смириться со всем этим дерьмом. Не считая того первого в прихожей, когда я сама, как реально чокнутая, начала цепляться за моего котоволчару. Залезла на него и ерзала, подставляясь под его рот. Всеми местами, где он захотел его применить. Отказываюсь звать эти укусы, облизывания, присасывания поцелуями. Поцелуи — это то, в чем должны быть чувства. Это про близость. Значит, не про то, что случилось только что. А случилось всего много, пусть я пока и не имею понятия, как это назвать и уложить в голове.

Ладно, называется это все же, как ни крути, секс. Тот самый момент, когда так и просится наружу ехидно-восхищенное «ах вот ты, оказывается, какой на самом деле!». И если в первый раз меня всю корежило от унижения, потому что, по сути, все происходило насильно, то теперь… Да и теперь я очутилась в этой чертовой квартире наедине с… правильнее, наверное, уже звать его любовником… Любовниками называются люди, когда все происходит почти против воли? Ибо зуб даю, ему самому тяга ко мне была не в тему и не в кайф совершенно. Не настолько я в этих делах неопытна, чтобы не понять: мой захватчик точно так же не хочет меня хотеть, как и я. Долбаный, мать его, бардак!

Короче, не важно, главное другое. Я была против того, чтобы ехать с ним и служить неким объектом его похоти, бесправным существом. Вздрючилось-пришел-увез-поимел. Но с другой стороны… Могла упереться насмерть. Уйти. Отказаться наотрез, послать, и будь что будет. Но не сделала этого. Потому что мне поперек горла, чтобы было у нас вот так, по-скотски, что ли, но это не отменяло того факта, что от одного вида его меня поколачивать начинало и ноги становились как резина. Желала я его, желала. Повторения всех этих прикосновений. Потери всякого контроля над телом, мыслями, эмоциями. Удовольствия, яростного, острого, интенсивного, в чистом виде. Никакого «до этого» и «потом». Только я. Здесь и сейчас. Срывающая голос, бьющаяся и безумствующая в его захвате. Да, потому что опять же, это не объятия. Не ласки. Такое — это снова про чувства. А их нет. Нет даже четкой картинки у меня в голове пока, с того самого момента, когда он впился ртом в мою кожу. Только вспышки. Вот я трясусь, сидя на тумбе, голая ниже пояса, а его голова между моих бесстыдно распахнутых ног. Проклятый угол мебели больно впивается в ягодицу, но мне плевать. Я поймана, зачарована взглядом этих звериных желтых глаз, которые он не сводит с меня, вытворяя самые грешные вещи своими языком и губами. Что-то шепчет… прямо туда, в меня, черт возьми, но я слов не разберу, потому что нечто огромное накатывает-накатывает, перемалывает меня, вытрясает душу, гнет спину. И сегодня все еще сильнее, чем раньше. Я ведь не сопротивляюсь больше этому, я его желаю, охотно выпрашиваю, цепляясь за его затылок, раскрываясь шире.

Оказалась на постели, еще заходясь в хриплых стонах, почти ослепшая, позволила избавить себя от одежды, будто и правда была его безвольной куклой, сосредоточенная лишь на этих тянущих, сладких волнах во мне, никак не желающая их полностью отпускать. И заскулила жалко и благодарно от того, что мой безжалостный зверь-захватчик помог мне в этом. Вдавил своим весом в матрас, втолкнулся внутрь. Его сразу же так много. Мышцы там, где он входил, сошли с ума, сокращаясь, как если бы хотели не пустить, но это такая же ложь, как и мои слова о том, что секс с ним мне противен. На самом деле, они как будто уже отдрессированные им зверьки, жались, липли, облизывали его пробивавший себе путь член.

Творилось какое-то неизвестное, но от этого не менее уносящее меня куда-то колдовство. Мощный, пронзающий меня до невыносимой глубины толчок — и его рваный стон вливался в меня жгучим импульсом свободного от разума наслаждения. Отражался отовсюду, плескал моим ответным протяжным стоном. И опять. И снова. Так, словно из ниоткуда появилась общая для обоих живая жидкая субстанция чистой эйфории, концентрация которой все повышалась и повышалась, с каждым новым его рывком. И вскоре я сама, уже не соображая, что творю, подхватила этот волшебный ритм бьющих туда-обратно волн, цепляясь за дарившего их мужчину, усиливая, дотягиваясь все скорее до этого… Да-а-а!!

Взрыв. Меня нет. Ни единой частички. И в то же время вот она я вся, до последней пульсирующей в дикой чувствительности клетки, ощущающая способность своего тела к жадному поглощению удовольствия, как никогда в жизни. Никакой пережитый прежде дурной кайф не сравнится с таким.

Все сначала. Без пауз, остановки, краткой передышки, что даст вздохнуть и позволит чуть снизить температуру нашего сожжения. Я на четвереньках под ним, покорная, прогнувшаяся, как ему нужно. А внутри его будто стало еще больше, уже едва выносимо. Губы, зубы терзают, царапают мои плечи, шею, стриженый загривок, железные пальцы впиваются в бедра, подставляя под безумные, таранящие выпады, а я их принимаю, отдав ему полный контроль и право взорвать меня еще раз. И только умоляю сделать это быстрее, потому что путь к нему — самая сладкая, лишающая разума, но все же мука.

И вот тишина. Только бурное, с хрипом и посвистом наше дыхание. Мы лежим на боку, ладони все еще стискивают, не давая мне свободы, он еще во мне, скользит сквозь судороги внутренних мышц самую малость, но так, словно совсем остановиться не в состоянии. И это едва ощутимое движение — все, что я способна воспринимать еще некоторое время. Нет ничего вне: моих проблем дома, отвратительной действительности этих наших уродливых неотношений — вообще любой жизни за пределами этого… да по хрен, как можно назвать.

— Ну и стоило ли так долго тянуть с повторением, куколка? — хриплым ломким голосом спросил волкокот, в пыль разнося безмятежное сладкое нечто без названия.

Все возвратилось и ударило гадкой реальностью мне разом в живот и в голову. Да как так-то? Резко вывернувшись из его захвата и избавившись от его слишком ощутимого присутствия во мне, откатилась и вскочила на ноги, еще ошалевшая. Перед глазами поплыло, меня шатнуло в сторону, колени отказались держать.

— Да что же ты подпрыгиваешь каждый раз, как ошпаренная! — На моем локте сомкнулся твердый захват, и над моим ухом проворчал… сука, как его зовут-то хоть…

— Захар, будем знакомы поближе.

— А я что, спрашивала? — огрызнулась и закашлялась от сухости в горле и сразу почувствовала, как по ногам прям ручьем потекло. — Ты! Ты не надел гребаную резинку?!

Перед глазами прояснилось, и я успела уловить гримасу краткого замешательства на его лице, прежде чем вернулось его вечное выражение заносчивого мудачизма.

— Забыл, — скривившись безэмоционально, констатировал он и ухмыльнулся: — То-то мне и показалось, что все чересчур охренительно было.

— Охренительно? — сорвалась я на крик, дергая руку из клещей его жестких пальцев, пока он не отпустил. — Это все, что тебя, сука, волнует? Что было без защиты круче, чем обычно?!

— Чего ты завелась? — нахмурился он. — На пустом месте.

— На пустом? — Я, блин, как какой-то офонаревший от его козлизма попугай, ей-богу! — То есть болячки и залет — для тебя херня?

— Болячки в нашем с тобой случае не актуальны, — пожал он плечами. — А о том, чтобы ты не залетела, я позабочусь. Нашла проблему. Съездим в клинику к одному моему знакомому хорошему доктору, и все дела.

— О, правда, что ли? Ты позаботишься? То есть ты тупо не вспомнил о резинке, а мне теперь к врачам, жрать какую-то химию или еще черт знает там что будет, а ты не при делах, у тебя просто охерительно классный трах случился? Ты такое небось постоянно с дурами запуганными вроде меня практикуешь?

Меня аж колбасить от психа и его безразличной рожи начало. Заметалась по комнате, собирая одежду, и ломанулась в ванную. Ошиблась дверью, оказался туалет, развернулась и влетела носом в его обнаженную грудь.

— А ну прекрати, Аяна! — схватив меня за плечи, Захар тряхнул сильно, я даже язык прикусила.

— Руки убери! — прошипела, впиваясь взглядом в его желтые бесстыжие зенки.

— Уберу, когда беситься перестанешь.

— Не перестану. До завтра стоять тут будем? — злобно прищурилась я.

— У меня нет желания тратить столько времени на твои дурацкие выкрутасы.

— Так и отвали! Не я тебя сюда тащила и лезла к тебе, — толкнув его что было сил в грудь, сама чуть не хряпнулась на задницу, но вырвалась и хлопнула дверью в ванную перед его носом.

— Я тебя в машину насильно не заволакивал! — выйдя из себя, крикнул он с той стороны, пока я торопливо откручивала вентили. — И запрыгнула еще как сама! Мою голову себе между ног тянула, хрен вырвешься. Ты всего этого не меньше меня хотела!

Меня затошнило от стыда, и, прошептав под нос «пошел ты!», я стала смывать его пот и сперму с себя.

— И со своими дружками бухала и обдалбывалась, так не сильно тогда о здоровье своем переживала! — продолжил он орать. — А тут надо же, прямо трагедия! Я же сказал, что все решу, ну с какого перепугу так беситься-то?

С такого, что всего этого дерьма вообще не должно было случиться. Быстро вытершись, я натянула одежду, матерясь из-за того, что она упорно липла к еще чуть влажной коже, и замешкалась, прежде чем выйти. Где-то в районе желудка появилось сосущее гадостное ощущение, что стремительно вытягивало и уничтожало последние отзвуки пережитого удовольствия.

Захар стоял снаружи, уже одетый, прислонившись мощным плечом к стене, и уставился мне в лицо, сильно хмурясь. Отвернувшись, я собрала из разных углов прихожей свои ботинки и, обувшись, попыталась разобраться с дверным замком.

— Кончай, блин, это! — рявкнул он, заставив вздрогнуть и сжаться. — Да что ты так дергаешься-то?

— Выпусти.

— Мы выходим вместе. Хорош пениться! Отсюда сразу в клинику.

— Я сама, — уперлась лбом в железную дверь. Мне нужно выйти отсюда, или задохнусь. Нужно быть от него как можно дальше.

— Не сама! Мне надо знать, что все нормально.

Злость начала трансформироваться в какое-то извращенное веселье.

— А, ну да, точно! — развернувшись, я с издевкой уставилась на него. — А то вдруг же я залечу, ребенка опять же оставлю, а потом явлюсь мильены твои требовать!

— Прекрати ерничать. Я похож на того, кого может хоть чем-то напугать кто-то вроде тебя?

— Вроде меня — это «никто и никчемный паразит»? Правильно, с такими у тебя же разговор короткий. В лесу прикопать, или на дно реки отправить, или там извращугам на потеху продать!

Гневно выдохнув, Захар закатил глаза.

— Так, хватит. Мне всего этого нервотрепного дерьма и в своей семье хватает!

Подцепив пальто, он стиснул мой локоть до боли и открыл дверь.

— Топай молча! — приказал он, толкая к лифту.

До машины он меня почти доволок, и до клиники мы ехали в гробовом молчании. Дальше меня ждал новый сеанс унижения, когда пришлось лезть на кресло и терпеть манипуляции врачихи, пялившейся на меня понимающе презрительно. Вручив мне таблетки и велев их пить пять дней, она ушла из кабинета, оставив одеваться. Если и до того было противней некуда, то теперь даже морозить стало от какого-то опустошения.

Захар сидел развалившись в мягком кресле в коридоре, а докторица стояла рядом, что-то вещая ему на ухо и мерзко ухмыляясь. Я прошла мимо, но он быстро догнал меня и опять схватил за локоть, что уже и болеть начал от этих его захватов-тисков.

— Я такси тебе вызвал, — холодно сказал на крыльце, кивнув на стоявшую неподалеку машину. Достав бумажник, вытащил несколько пятитысячных купюр и протянул мне. — А это тебе в качестве успокоительного и как стимул быть при следующей встрече поприветливее. И купи, черт возьми, себе нормальные шмотки, в которых ты будешь на девушку похожа хоть немного.

Я смотрела на его руку с деньгами и чувствовала, что меня вот-вот вырвет. Уже реально. Захар потянулся сунуть их мне в карман самостоятельно, и я шарахнулась, чуть не навернувшись с лестницы.

— Урод! — выдавила из себя и сбежала по ступенькам, но он опять догнал.

— Только вот не надо тут из себя оскорбленную гордость корчить, Аяна! Таким, как ты, это не к лицу. Вы же по чужим карманам и домам чисто от врожденной порядочности лазили, да? Бери деньги, сказал!

— Оставь в счет нашего долга тебе! — огрызнулась через плечо. — Все же на раз меньше под тебя ложиться придется!

Вцепившись в мое плечо, он развернул меня, насильно дотолкал до такси и грубо запихнул внутрь. Стиснув подбородок, обжег голодным взглядом мои губы, с нажимом проведя по ним большим пальцем, и гулко сглотнул.

— Ляжешь столько раз, сколько мне захочется.

Шарахнул дверцей, едва не оглушив, и стукнул кулаком по крыше, веля водителю трогаться.

Я рванул от клиники, аж покрышки задымились, как только задние фонари ее такси исчезли за поворотом. Надо ехать домой, хлопнуть перед сном стакан вискаря и завалиться спать, оставляя всю муть сегодняшнего дня в прошлом. Ведь я чертовски устал. От всего. Еще эта кукла гадская! Всего-то мне и надо было, что трахнуть ее, снизить это проклятое давление в черепушке и яйцах. Примитивное действо, что проделывал несчетное количество раз: снял бабу, отодрал, расслабился, завтра и не вспомнил ни лица, ни имени. Но вышел какой-то хренов бардак! Каждый раз, когда дело касается этой мелкой, смертельно ядовитой для меня поганки, он тут как тут.

В башке прямо не укладывается, как я про презерватив мог забыть. Такого не было никогда. Никогда вообще. Даже в юности, когда членом только и думал, пока не наелся и секс не перестал быть чем-то из разряда первоочередных задач. Да я уверен, что даже мой укурок и раздолбай брат ни разу в жизни не забывал натянуть резинку в любом состоянии, потому что заделать ребенка человеческой женщине — это хреново, а для кого-то из отпрысков семейств нашего круга — хреновей в десять раз. Такое не замнешь по-тихому, не в нынешние времена мгновенного распространения сплетен в сети и сраных ток-шоу на каждом канале типа «ДНК». В прежние века оборотни, не заморачиваясь, просто похищали таких вот детей-оплошностей у их матерей, а сейчас такое попробуй проверни. Нет полукровного ублюдка — нет и проблемы. То есть похитить и спрятать, конечно, по-прежнему ничего сложного, но огласки это избежать уже не позволит.

Но не сам мой косяк, что уже был, по сути, устранен, продолжал дергать меня за нервы. Как заверила меня госпожа Самсонова, ведущий специалист частной клиники, которую нашей конторе как-то пришлось защищать от разгневанного мужика, потерявшего там и жену, и ребенка, даже если Аяна выбросит таблетки, вероятность ее залета практически нулевая.

Меня все так же, а то и сильнее грыз плотский голод. Так, словно тот единственный раз, невзирая на всю насыщенность и мощь разрядки, был лишь разжигающей аппетит закуской. И мою мультяху от этого хотелось еще больше. Мне мало! Пофиг на ее псих и дерзость, какую не спустил бы кому другому. Пофиг на то, что все так же бесила всем: манерой говорить и одеваться, отрицанием своей похоти, что в ней как бы не больше, чем во мне, необходимостью преследовать ее, будто я какой-то жалкий лузер, и мне только и дают что по принуждению. Бесила этим своим отказом деньги взять. Взглядом, будто я ее по лицу ударил или плюнул, а не бабок дал столько, сколько она в том супермаркете за месяц не получит. Типа, у нее есть принципы и гордость. Как же! В чужие карманы и дома лазить эти принципы ей позволяют, ничего не жмет, а у меня взять — прямо оскорбление! Другая бы руки целовала и спросила, когда следующий раз, а эта… Ишь ты, «на раз меньше ложиться под тебя»! Бесит, говорю же. И волк этот бесит, что ворочается под кожей. Чего тебе надо, зверюга? Погулять? Не сегодня уж точно. Не в таком взведенном до предела состоянии. Нет желания обнаружить себя потом под утро в том районе, где живет Аяна с этими… Вот тоже бесит! Как, черт возьми, они нормально уживаются в однушке?

Одна ванная, общая кухня, спят в одной комнате. Светят утренними стояками перед ней. Вдыхают запах, когда ее посещают эротические сны. Плевать, что принято считать, что люди такого не способны учуять. Меня выводит из себя сам факт, что рядом с ней, в одном помещении может находиться другой членоносец, когда между ее ног станет снова мокро. Это моя чертова кукла, протекать и источать ароматы ей позволено исключительно для меня.

На полу с пассажирской стороны что-то засветилось, загудело, и я злорадно оскалился. Моя кукла выронила свой телефон! Ну прекрасно, вот и возможность узнать о тебе многое. У молодежи сейчас же там все. И не приведи бог найду я там какую-нибудь переписку пикантного характера!

Подхватив гаджет, припарковал авто на свое место на подземной парковке и сразу тыкнул в экран, едва вошел в лифт. Никакого тебе пароля, ай-ай-ай, анимэшка, кто же сейчас так беспечен? Ну-ка, что тут у нас? Десятка два непринятых вызовов. Сазан, Шмель, Мелкий. Гребаные друзья все извелись, да? Ну ничего, я найду способ их от тебя отсовокупить, детка. Моей кукле друзья ни к чему, тем более, что как минимум один уже был пойман мною на запахе похоти к тебе.

Эсэмэс: «Я у входа», «Алле!», «Ты где?», «Какого хера, Лимонка, отзовись», «Перезвони, или найду и бошку откручу!». Смотри, чтобы тебе самому ручонки с ножонками не открутили, говнюк. Голосовые, все в том же духе. Какая, бля, забота! Ненадолго это, ребятки, забывайте об этом.

Разделся, не выпуская телефон из рук. Залез в ее аккаунт в соцсети и там первым делом прошелся по сообщения. Ну и что за херня? Опять все те же рожи и личности. Она что, кроме этой троицы ни с кем и не общается? Сунулся на саму страницу, ожидая найти там обычную для баб лабуду: фоточки себя везде, где побывала, фото жратвы, фото с гулянок и из клубов. Что там еще бывает? Котики, псевдомудрые чужие изречения, язвительные посты, какие мужики козлы.

Фото были, но совсем не те, что я ожидал. Ерунда какая-то. Ни о чем. Отблески уличных фонарей в лужах, на мокрых боках припаркованных тачек. Черные резные очертания последнего кленового листа на ветке на фоне яркого пятна от одинокой лампочки над каким-то занюханным подъездом. Здоровенная страхолюдная дворняга, скрутившаяся прямо на люке канализации, из дыры в котором поднимался бледный пар, и поверх нее такая же страшная плешивая кошка, что с какой-то душераздирающей пристальностью пялилась прямо в камеру.

— Что за фигня? — раздраженно пробормотал, скидывая остатки одежды и падая на диван. — Покажи мне себя, кукляха! На кой мне вот это все?

Пролистал дальше. Причудливые очертания клубов сигаретного дыма, преломляющие резкие безжизненные лучи фонарей и придающие им какой-то загадочный вид. Радужные переливы на шее слегка безумно выглядящего самца голубя, подметающего грязный асфальт распущенным хвостом перед невзрачной на вид самкой. Господи, ну кому в двадцать лет может быть интересно фотографировать этих городских летающих помоечных крыс, еще и крупным планом? Глаз того же голубя, темный, насыщенный, коричневый в ободке желто-оранжевого… хм… и не замечал, какие они. На кой?

Целая огромная куча разномастных голубей, сплошным ковром выстлавших тротуар у ног кормящей этих паразитов тщедушной бабульки. Морщинистые руки бабки в пигментных пятнах, щедро рассыпающие пшено из магазинной пачки. Сотни лучиков-складочек вокруг ее же почти бесцветных от возраста глаз, из которых на тебя буквально истекает нечто грустно-улыбчивое.

Проснулся я от заоравшего будильника, все так же на диване, голышом, так и не принявший душ, весь в аромате моего с мультяхой секса с головы до ног и с ее севшим телефоном в руке. Это уже какая-то нездоровая фигня. Как, впрочем, и все, что происходит со мной с появлением этой заразы. А если ты не здоров, то нужно лечиться. И, исходя из вчерашнего безумия, не от случая к случаю, а полноценным курсом — обратное только все усугубляет, судя по тому, что так и подмывает передернуть на вчерашние воспоминания. А значит это что? Правильно, Аяне все же быть моей постоянной любовницей-игрушкой на какое-то время, причем самым что ни на есть плотным образом. Авось, если регулярно и ежедневно применять ее по прямому назначению, меня и быстренько отпустит. А нет, так и хрен с ним. Будем и дальше трахаться по мере моей необходимости.

Люблю я, когда перспективы для меня ясны и остается только двигаться к достижению цели, и вдвойне приятно, что в случае с Аяной особенно щепетильно средства на пути к ней выбирать не нужно. Уж после того, как у нас началось, любое мое действие в отношении нее будет приправлено налетом первоначального насилия, так что и не хрен церемониться и заморачиваться о том, как устранить тот ущерб.

Настроение у меня стремительно поползло вверх в предвкушении скорого прекращения периода моей постоянной неудовлетворенности, зацикленной на одной тощей глазастой выдре, но тут позвонила Алана. Закон моей чертовой жизни: если тебе отчего-то вдруг становится хорошо и радостно, то всегда найдутся желающие это обосрать.

— Захарка, привет! — прощебетала она, и у меня, как обычно, свело челюсти и от этого гребаного «Захарки», и от ее чрезмерно оптимистичного тона. — Ты еще дома?

Вопрос мне не понравился — явно с подвохом, и поэтому я проворчал нечто нечленораздельное, пытаясь угадать, где сейчас быть более стратегически выгодно мне: дома или как можно дальше от него.

— Я тогда поднимусь.

Что, блин? Какого черта дочурка Мазуровых, она же моя без пяти минут пожизненная гиря на шею, которая, насколько я знаю, никогда раньше обеда глаз не размыкает, приперлась ко мне в шесть утра? Я был в одном полотенце после душа и бросился одеваться на скорость. Ни хрена мне не надо предстать перед ней почти голым, и не из-за природной стыдливости или потому что я внезапно разлюбил спонтанный секс. Но секс с бабой, столько лет для всех пребывающей в статусе моей невесты, способен в мгновение ока обратить ее в мою жену. А мне это прямо сейчас надо? Ни черта. И коню понятно, что когда-нибудь это случится, но спать с ней сейчас, да еще в моей квартире — это все равно что сказать вслух: «Можешь припираться в любое время, дорогая. И какие там цветы ты выбрала уже для торжества?» А я намерен от этого откручиваться сколько смогу, так что, когда Алана позвонила в дверь, я вышел встречать ее с нарочито озабоченно-деловым видом и якобы на ходу завязывая галстук. Офигенная мы парочка: она вечно изображает зубодробительный оптимизм и добродушие, являясь на самом деле той еще ядовитой на язык стервой, а я — вечную занятость работой и хорошего парня, частенько решающего чужие проблемы, коим и близко не являюсь, уж не безвозмездно точно, и не после моего аварийного столкновения с мультяхой Аяной. Я теперь, сука, мерзавец, что собирается подмять под себя девчонку, и мне ничуть не стыдно.

Но скоростное одевание с целью пресечь всякие возможные поползновения Аланы по моему соблазнению оказалось, собственно, без надобности. Потому как явилась она не одна, а с какой-то зареванной подруженцией, и, судя по амбрэ от обеих, ночь они провели в каком-нибудь клубе в тесной компании с выпивкой.

— Дорогой! — подскочив, Алана клюнула меня в щеку, но потом замерла и вдруг смачно поцеловала в шею, что совсем не тянуло на простое приветствие, да еще при свидетелях. — Познакомься, это Лена, моя хорошая подруга, и ей очень необходима твоя профессиональная помощь.

Лицо девицы мне было знакомо. Да и фамилия тоже. Случалось пересекаться и раньше на разного рода пафосных мероприятиях. Если правильно помню, ее папаша — какой-то там политик. И, представляя ее, Алана не смотрела даже ни на меня, ни на нее, а шарила цепким взглядом вокруг и явно принюхивалась.

— Если нужна была профессиональная помощь, то стоило приходить сразу в офис. — Кажется, я прозвучал не слишком любезно. Лена всхлипнула, и я только сейчас заметил ее красные глаза и припухший нос. Ненавижу зареванных баб.

— Тут дело весьма деликатное, — вцепилась в мой локоть Алана, нарочно притираясь грудью сквозь тонкое облегающее платье. — Лена поделилась со мной одной крайне неприятной ситуацией, и я ей сказала, что ты, без сомнения, поможешь ей с этим, и мы сразу помчались к тебе. Пригласишь нас?

А, ну ясно: тут у нас попытка пометить меня и мою территорию, воспользовавшись благовидным предлогом. Но похрен, насколько говнюком невежливым и бесчувственной скотиной я буду выглядеть, но пока обломайся, дорогая.

— Алана, милая, повторюсь, что вам стоило приходить сразу в офис, потому как там я и провожу большую часть своего времени, и мне необходимо убегать прямо сейчас, — торопливо завязав-таки галстук, я схватил пальто из шкафа, и тут на меня пахнуло ароматом Аяны, терпким, дразнящим ее возбуждением, и даже дыхание перехватило. И не у одного меня. Но опять же — плевать. Мы с Аланой слишком хорошо знаем правила этих игр среди нам подобных. — Но если вы не против, то я готов подвезти вас и выслушать по дороге весьма внимательно суть вашей проблемы.

Моя пара вроде и хотела бы возразить, но ее заплаканная подружка послушно закивала, и, довольно ухмыльнувшись им в спины, я через минуту уже подталкивал обеих к лифту.

— Итак, я весь внимание, — кивнул Лене, мельком глянув на нее в зеркало заднего вида.

Желудок свело, жрать захотелось и кофе, надо же было этим припереться!

— Ну давай же, мой Захарка все сохранит в тайне, не сомневайся! — ободрила Алана сопящую подругу, и я аж скрипнул зубами.

Захарка, бля, пока свой собственный.

— Тут такое дело, — промямлила наконец осипшим от слез голосом Лена. — Я… так уж вышло… Ну, в общем, я случайно переспала с парнем… то есть не переспала, а мы вроде как встречались… но не суть, просто внезапно выяснилось, что ему всего пятнадцать. А его брат обвиняет меня теперь в растлении и грозит скандалом…

— И требует денег, — хмыкнул я.

— Да-а-а!

— Ну так заплати.

По вечернему городу и без пробок дорога от клиники до моего дома заняла всего-то каких-то пятнадцать минут, явно недостаточных для того, чтобы я перестала вся кипеть. Водила с навязчивым любопытством разглядывал меня в зеркало до тех пор, пока по-звериному не показала ему зубы. Точно решил, что я психованная. И не был так уж не прав. Разве я нормальная? Первый раз трахнули как сучку-дворнягу. Поймал на улице, имел как хотел. Так нет же, мне мало оказалось, да? Я с какого-то перепугу на него сама и второй раз полезла. Ой, не надо тут, типа, увез-соблазнил! Сама, еще как сама. Он только в торговом зале появился, а у меня тут же коленки как резиновые стали. Но, блин, почему-у-у?! Он со мной как с дерьмом ведь, как со шкурой какой-то… Хрен с ней, с той резинкой. Я, перепсиховав, вроде как по-дурацки польщенной, что ли, даже себя ощутила. Ну, типа, так меня мужик захотел, что вообще башню снесло и о защите не вспомнил. Скотство, конечно, как и вся наша ушлепочная ситуация, но где-то что-то там заскреблось, отдаленно похожее на гордость собой. Быть так сильно желанной кем-то, пусть даже вот таким уродом моральным… ну это для меня впервые, и что-то в этом есть. И да, я в курсе, насколько это далеко от нормальности и тех отношений людских, что себе представляла и видела вокруг и примеряла на себя. Ну а с другой стороны, вон отец мать сколько лет мордует, а она ничего и слышать никогда о разводе не хотела и все талдычит, что его любит. Сколько раз от нее еще и получала за уговоры его бросить. Может, у меня какая-то наследственная кривая извилина?

Но не важно. Все эти размышления обесценивали те самые бабки, что он сунул мне в качестве «успокоительного». Тварь! Будто я ему прости господи какая-то. Еще и издевался. Ну не праведным путем мы до этого на жизнь себе раздобывали, но украсть — это не то же самое, что ноги за деньги раздвигать. Для меня уж точно. Я, зараза, ведь уже на каком-то уровне почти смиряться стала с тем, что хочу его и ничего не поделать, а тут это. Разве нельзя было… ну не знаю, предложить мне нечто по-человечески. Нет, ну понятно, что не «давай встречаться». И однозначно я бы взбрыкнула и послала… в первый раз. И без понятия, что ему следовало бы сказать. Но алле! Он взрослый мужик, сколько у него баб-то было, пусть бы нарыл в своих закромах пикапа нужные слова. А там глядишь, через время до меня бы и дошло, что же это за силища такая непонятная, которая меня к нему тянет с такой дурью и всякой воли, гордости и вообще контроля над собой лишает. Будто я не я становлюсь, сука, Чужой, какой-то до звездеца озабоченный так и лезет, готовый в этого Захара вцепляться и требовать вытворять все эти порочные вещи снова и снова.

Но купюры перед моим носом ясно дали понять, что ни хера он рыться в себе не будет и никакое даже подобие обычных людских отношений его не интересует. Просто нужна девка перепихнуться. Приспичило присунуть — вспомнил, ага, я же там Аяну, дуру перепуганную, в магазине засек. Рыкну пострашнее, и даст опять, куда, нах, денется. У таких, как я, такие, как он, согласия же не спрашивают, мы же не люди для него. Как же мерзко!

Вывалившись из тачки, я чуть постояла, хватая холодный воздух до ломоты в зубах, осаждая нервную тошноту и безуспешно умоляя не пойми кого о прекращении выкипания мозга, порождающего непрерывную боль за ребрами. Пошла к подъезду, нащупывая в кармане ключи.

— Лимонка! — рявкнул выпрыгнувший из темноты как черт Сазан. — Ты где, мать твою, была?!

— Сдурел? — взвилась я. — Напугал до полусмерти!

Мои нервы и так сейчас как под током, еще и это. Господи, как я ему еще в глаз ключом не засандалила?!

— Я тебя напугал?! — еще и повысил голос друг, заставляя невольно скривиться. — Да мы тут уже чуть не поседели с пацанами, тебя разыскивая! Магазин закрыт, на звонки не отвечаешь, дома так и не появилась! Я уже десятый раз пробежал всю дорогу туда-сюда! Шмель парк ближайший прочесывает, под каждый куст заглядывает. Где тебя носило, зараза мелкая?!

Я ссутулилась, торопливо заскочила в подъезд и помчалась по лестнице, преследуемая Сазаном.

— Где ты была? — напирал он, заставляя ощущать себя загоняемой.

— Гуляла!

— Совсем долбанулась? — Ага, ты даже не знаешь насколько, кому расскажи — оборжется. Вот только о таком нормальные люди не рассказывают. — Мы тут с ума сходим, а ты гуляла? Ночью? Одна?

Мы ввалились в квартиру, и тут же в прихожую выскочил Мелкий, а у Сазана зазвонил телефон.

История с «где ты была?» повторилась под аккомпанемент: «Да, явилась. Домой давай. Разбиратьсяс ней будем».

— Мы тебе раз сто звонили и писали! Неужто трудно было хоть словом ответить, — накинулся на меня Мелкий. — Да уже черт-те чего себе придумали!

Я сунула руку в карман и, не найдя там телефона, выругалась себе под нос, чувствуя, что это меня доконало прямо. А вывалившиеся от случайного рывка купюры закончили работу по снесению моей крыши. Запихнул все-таки скотина! Он, типа, заплатил, а ты с этим живи и делай потом что хочешь. Захотелось порвать эти бумажки, бросить на пол и истоптать, представляя на их месте его безразличную рожу, и еще и поджечь потом.

— Да отвалите вы! Какого хрена, а? Когда вы шляетесь не пойми где, мне, значит, знать не обязательно, а у меня сразу отчет полный требовать? — взорвалась я и, швырнув куртку поверх денег, пнула все это и рванула в ванную.

Парни ломиться ко мне не стали, а я разделась, обнаружив, что рубашка шиворот-навыворот, затолкала шмотки в стиралку и залезла в ванну. Воду включила горяченную и посильнее и сдавила ладонями виски, натягивая уголки глаз, будто это могло остановить противные унизительные слезы. В груди все давило, словно ребра кто ломал, голова раскалывалась, нос предательски заложило, а по щекам лилось и лилось. Я знала, от чего плачу. От боли. Вот только где ее исток? Да везде! Мало мне матери с отцом, жизни этой как через жопу, так надо было еще и проклятому Захару-наваждению со мной случиться. И наплевать, что в том, что он на моем пути появился, только сама и виновата. Не косячили бы, жили-работали, как все, и черта с два с ним бы пересеклась, да и если случайно, то все не стало бы таким вот дерьмом. Прошли бы мимо друг друга — между нашими мирами ничего общего, и это работает как эффект чертовой невидимости. Он сквозь меня бы сто пудов как сквозь стекло прозрачное глядел бы, да и я на него дважды бы не посмотрела. Зачем?

— Айка, выходи давай! — А вот и Шмель явился. Он у нас чувством такта не обезображен, так что как остальные молча ждать под дверью не стал. — Не вздумай там чего с собой сделать! Сам лучше убью к хренам! Выходи по-хорошему, или голышом вытащу.

— Да отцепись от меня! Ничего я с собой делать не собираюсь. Я что, совсем умом тронулась? — Очень забавный вопрос в моем нынешнем состоянии.

— Я — спать! — попыталась протиснуться мимо почетного караула подпирающих стены в коридоре, но не тут-то было.

— А ну стоять! — рыкнул Шмель, хватая за ворот халата и нахально его сдвигая. — Это что за х*йня? Засосы, бля? Лимонка?!

— Да отвали же ты! — вызверилась я, отпихивая его, в то время как Сазан уставился на меня ошарашенно, будто впервые видел. — Чего лезете ко мне вообще? Я у вас засосы считаю или отчитываться заставляю?

— Не сравнивай! — набычился Шмель. — Мы парни, а ты…

— А я девчонка, да, но, блин, чтобы ты знал, у меня тоже может быть своя жизнь, и в ней случился секс! Это преступление? Вам можно — мне нет? Типа, трахаться только мужики хотят и шалавы, уважения не заслуживающие? — Я заводилась все больше, сжимая кулаки. — Что, теперь я в ваших глазах сразу конченой стала? Типа тех, кого вы по разу тягаете и бросаете, а потом за пивом обстебываете?

Шмель стремительно схватил меня за затылок и вдруг уткнул лицом себе в грудь, крепко обнимая.

— Ну что ты городишь, балда! Мы же за тебя испугались и боимся. Ты у нас — палочка, ручки-ножки — ниточки. Тебя ж обидеть каждый может!

Я трепыхнулась для порядка раз, другой, и противные нежеланные слезы опять подступили к глазам. Ну вот что за напасть?

— Мне отец звонил, — всхлипнув в рубашку Шмеля, пробубнела я. — У матери опять рука сломана.

— Вот мудак! — стукнул по стене кулаком Сазан. — Да сколько же можно!

— Сказал, чтобы возвращалась, — продолжила жаловаться я. — Вот на кой я ему? Он же меня видеть не может! Только и орет, что ублюдина нагулянная. Радовался бы, что больше глаза не мозолю, чего назад тянуть?

— Да хрен его знает, Лимонк, — погладил меня по волосам, как маленькую, Шмель. — Но никуда мы тебя не отпустим. Пошел пахан твой лесом, и мать пусть туда же, раз такого козла защищает и разводиться не хочет. А давайте по пиву, как раньше, врежем и посидим, кинцо посмотрим и языками почешем?

— А давайте! — с легкостью согласилась я. Ледяное пиво — то, что надо, чтобы снизить температуру моего внутреннего кипения. Взять и смыть из головы этого Захара звероглазого так же легко, как смывала с себя его запах. Еще в его квартире. И еще раз уже дома. Да только он мне все равно чудится. Даже сквозь парфюм прижимающего еще меня к себе Шмеля, сквозь все привычные запахи. Гнать его!

— Знаю я, чего тебя дядька Марат домой тянет! — заявил Мелкий после первой же приконченной банки.

— О, сейчас нам наш умник и философ свою теорию задвинет, — ухмыляясь, ответил Шмель, в то время как Сазан все продолжал хмуриться и молчать.

— И задвину. Мне вот кажется, только не орите, что он твою мать все равно любил и любит.

— Ой, да неужели, — фыркнула я, приветствуя легкое головокружение и то, что потихоньку стало попускать от всего. — Вечная теория «бьет, значит любит»?

— Не совсем, в смысле только отчасти.

— Не гони. Не верю я в такое, — отмахнулась, снова напрягаясь.

— А ты сама посуди: ну вот бесился бы он так столько лет из-за… — Мелкий засопел и потупился, — ну из-за всей этой херни, что ты не его вроде.

— Не верю я в это! — огрызнулась я. — Ну от кого тогда? Сплетни все это.

— Да не злись, Айка! И ты, Мелкий, закрой тему эту. Какое нам дело, как там чё было, — подал наконец голос Сазан, пересаживаясь поближе ко мне. — Главное, что Айка наша, своя в доску, а кто ее папаша — нам пофиг всегда было и будет.

Но я так просто закончить не могла. Эта долбаная тема неверности моей матери отцу мне все детство перепохабила, взгляды вечно косые, шепотки, а то и откровенные насмешки не раз заставляли драться до крови. Да я слова доброго за все годы из-за этого ни от отца, ни от деда с бабкой с его стороны не слышала.

— Если и так, любит, говоришь, и за то нас с матерью колотил чуть что, то ему же только на руку, что свалила я и глаза никому не мозолю как его позорище. Зачем он меня назад тянет? Херовая у тебя теория выходит.

— И ничего не херовая! Ревнует он, небось, по сей день, не простил, думает, что мать этого твоего… — он опять запнулся, наткнувшись на наши недобрые, чуть пьяные взгляды. — Ну что она любит того, от кого как будто бы ты.

— Загибаешь уже, — прокомментировал Шмель, открывая еще пиво.

— Не-а. Ну вот сами смотрите: если в его голове твоя мать еще любит этого твоего гипотетического неизвестного отца, а дядька Марат все еще любит ее, то как же побольнее задеть ба… женщину, как не измываясь над ребенком от этого самого ненавистного соперника, — протараторил парень.

— Соперника, которого никогда не было, а если и был, то нам глубоко похрен, и мы нашу Лимонку все равно никуда не отпускаем, а остальные со своими реальными или вымышленными заморочками пусть сами разбираются! — веско постановил Сазан, обнимая меня привычно за плечи.

Вот только что-то во мне словно запротестовало против этого его обычного у нас дружеского жеста. Как если бы он почудился более собственническим, чем раньше, что ли.

— А знаете что? — Шмель вскочил перед нами и покосился на Мелкого. — А слабо забить на всю эту фигню и махнуть всем вместе куда-нибудь на отдых?

— За город? — невольно съязвила. — Нет, спасибо, я больше с тобой на такое не подписываюсь.

— Ой, ну опять ты, — нахмурившись, проворчал друг, впрочем, опять моментально вернувшись к оптимизму: — Хер ли нам тот загород. Я вас на юга, на море зову.

— Ничё, что декабрь на дворе? — уточнил Сазан.

— Ничё. Потому что мы куда-нибудь в Турцию махнем. Или на Кипр. Круто же?

Все едва появившееся расслабление слетело с меня в один миг.

— Откуда на это бабки? — подалась я вперед, настороженно прищуриваясь. — Что ты, на хрен, опять затеял, Шмель?

— Заплатить? — Лицо Лены вытянулось, она даже всхлипывать так натурально перестала. — Но этот… мерзавец требует миллион!

— Развлечения нынче стали дороги, — прошептал себе под нос, и страдалица, будучи просто человеком, еще и сидя сзади, конечно, не расслышала, а вот моя пара сначала картинно возмущенно распахнула свои красивые зеленые глаза, но потом я уловил мелькнувшую, как призрак, злорадную ухмылку, исказившую пухлые губы.

— Серьезная сумма, — заставив себя изобразить сочувствие, заметил я. — И все же я рекомендовал бы откупиться, нежели… усложнять все.

На самом деле никакого сопереживания сия дама у меня не вызывала. Тридцатилетняя зажравшаяся дочка политика, удачно пристроенная замуж за какого-то мясного магната, решила развеять скуку семейной жизни, подцепив малолетку, зажигала с ним, а как жареным запахло, побежала помощи искать. Жаба задушила бабок парню отвалить за свое веселье? Тем более я знаю, что денег и у мужа, и у папаши столько, что этот миллион — тьфу, ни о чем.

— Но я… — Лена заерзала, окончательно перестала плакать и стрельнула на меня уже совсем не несчастным, а, скорее уж, расчетливым взглядом. — Есть тонкость. Мне не денег жаль.

Да что она мямлит? Я невольно принюхался, и запах, пробившийся сквозь мощное амбрэ двух дорогих парфюмов, рассказал мне суть дела раньше, чем эта похотливая дура заговорила. Она вовсе не против откупиться от брата мальчишки, хотя и предпочла бы сэкономить на этом, но собиралась купить меня, дабы я «убедил» того отвалить и оставить ей младшего для дальнейших игрищ. Ну и стерва… Хотя мне ли теперь судить. Нет, Аяна не малолетка, но все же наши обстоятельства не меньше с душком откровенного скотства. Не то чтобы меня это было способно остановить или устыдить.

— Давайте четко и по делу, Елена, — надавил я голосом. — Чего конкретно вы хотите?

И да, она попросила именно то, о чем я и подумал. При передаче суммы так напугать старшего брата, чтобы он больше не смел мешаться у нее под ногами, а точнее, не тянул из загребущих ручонок родственника. Видать, хорош парнишка оказался в качестве секс-девайса, расставаться и искать нового не желает. Хотя сейчас это проще простого: особей условно мужского пола с исправно работающим оборудованием, предпочитающих зарабатывать на жизнь в постели, полно. Причем вполне себе совершеннолетних, а значит, без шлейфа сопутствующих проблем, при условии соблюдения осторожности. Впрочем, о чем это я? Возможностей расслабиться в женской компании без всяких сложностей и у меня хоть отбавляй, так нет же, нам с членом эту вредную психованную куклу подавай. Еще и без резины. Сука, гадство чистой воды, но какое же охренительно-кайфовое оно было. От одного краткого воспоминания об ощущениях, как это — быть в ней, мне пришлось заерзать.

— Захарушка, мы же поможем Лене? — Алана погладила мое бедро, протянув руку с идеальным маникюром так, чтобы подружка это обязательно заметила. Опять попытка проверить, имеет ли на меня влияние? Или успела уловить мое моментальное возбуждение и приписала его себе? Напрасно, дорогая.

Я уже почти открыл рот, чтобы отказать, но представил ту волну упреков, что польются на меня от матери. Естественно, Аланочка не расскажет о настоящем поводе своего ко мне обращения, но будто я не знаю, как может быть преподнесен мой отказ «помочь в такой малости». Тут лучше уж сделать вид, что готов помочь, чем сто раз объяснять, почему не хочу и не должен никому.

— Есть какие-то данные на этого твоего юного возлюбленного? — спросил, кривясь.

— Ах, да, у меня тут… — Лена завозилась и прям засуетилась вся, доставая свой айфон, и затыкала в него. — Вот у меня тут фоточки… Моего Лешеньки… Во-о-от!

Она едва не в нос мне ткнула экран, выглядя уже едва не раздувшейся от гордости, словно показывала фото своего наикрутейшего дорогущего домашнего любимца — он же сейчас моднейший аксессуар — своими курам-подружкам. И этим практически взбесила меня. Ну и где вся грусть-печаль? В наглых зенках — одна алчная похоть и предвкушение заполучить желаемое очень скоро, как, видимо, и все прежде в ее жизни. И то верно. Какая разница: купить мелкую тявкающую мерзость, лошадку за несколько лямов или мальчика в качестве самотыка? Позволить же себе может. Хотелось заорать на нее, наградить самыми распоследними словами, что в ее случае никакое не оскорбление, но тут я рассмотрел лицо парня на экране. Ну надо же, как неожиданно, но необычайно удачно. Я аж сразу успокоился. А Земля-то не просто круглая, а еще и маленькая, выходит, ну чисто глобус.

— Я возьмусь, — не сумев сдержать ухмылки, ответил Лене. — За результат не ручаюсь, но сделаю что смогу.

Да-да, сделаю, еще как сделаю, вот только не для тебя, тупая ты корова, а чисто в своих и только в своих интересах. Моя совесть голоса не подала. Она у меня хорошо воспитана, делает стойку на чужие гадкие поступки, но хозяина не грызет.

— Только фото брата его у меня нет, хотя тоже такой хорошенький мальчик…

Зато у меня этого добра хоть отбавляй, но тебе об этом знать не обязательно.

Обе мои пассажирки ликующе защебетали, я же, попросив скинуть мне фото и переписку о деньгах, велел Лене назначать встречу с «братом» в клубе «Аргон», одном из множества тех, где мы «убедили» владельцев использовать нашу охрану, а не собственных секьюрити. И после опять напустил на себя жутко занятой вид и спросил, где их высадить, ибо «тороплюсь прямо до невозможности».

Само собой, Алана чуть задержалась и полезла ко мне с поцелуем, как только ее подружка выбралась из салона. Я поборол порыв подставить ей щеку, но вот заставить себя ответить на манипуляции ее губ и языка не смог. И тут же почувствовал крепкое рукопожатие на моем еще не совсем опавшем после мгновенного воспоминания о тесной влажной жаре в Аяне члене. Секунду я прислушивался к себе. Я знаю прикосновение этой женщины, оно мне приятно. Но приятно — это и близко не то, что я мог бы почувствовать, окажись там сейчас ладонь моей мультяхи. Черт, да я только подумал об этом, о том, как однажды она сама, добровольно полезет лапать меня вот так внаглую, наплевав на проходящих мимо людей, и у меня опять встал, да так резко, что аж больно стало. Я такая свинья. Позволяю трогать себя и целуюсь с одной женщиной, с той, с которой предстоит связать жизнь, а разумом и каждой каплей желания нахожусь с другой. Ну а что поделать? Не мы такие, жизнь такая.

— Давай я вечером приеду к тебе, — промурлыкала Алана, уже в открытую натирая рукой мою ширинку. — Я соскучилась по тому, какой ты горячий и ненасытный. Во сколько ты заканчиваешь?

Ну да, столько лет скука не одолевала, а тут оголодала по мне. Как же. Ты приедешь, а потом «совершенно случайно» нагрянет моя мама, а то и, по удивительнейшему совпадению, с твоей, мы все дружно порадуемся в стиле «ой, ну наконец-то вы за ум взялись, давно пора, назначаем дату».

— Скорее всего, я закончу очень поздно, дорогая. — Я взял ее за запястье и убрал руку от своего хозяйства. — С большой вероятностью вообще придется улететь из города. Дел невпроворот.

— Тебе нужно чаще отдыхать, Захарка, — псевдосочувственно посоветовала Алана, искусно пряча разочарование вперемешку с раздражением. — Тогда увидимся позже. Позвони мне, как вернешься.

— Обязательно. — Черта с два. Я планирую быть жутко занятым мужиком какое-то время.

— Ты же понимаешь, дорогой, что некоторых вещей все равно не избежать, сколько ни затягивай! — наклонилась она, уже покинув машину.

Господи, да свали ты уже, ду… дорогая.

— Ну естественно, — ответил, сверкнув зубами в фальшивой улыбке.

Однажды я начну опять трахать тебя, исполняя сраный супружеский долг и трудясь в поте лица над продолжением нашего, такого исключительного и элитарного даже среди оборотней, племени метаморфов, а ты — делать вид, что я лучший любовник в твоей жизни, а вместе мы счастливейшая истинная пара. Но это начнется не завтра. И не послезавтра. И не в этом месяце, а если повезет, и не в этом году уж точно.

— Славатехосподи, — пробормотал и резко тронулся с места, открыв все окна, чтобы выветрить запах навязчивых духов.

Через пару кварталов увидел уже открывшийся приличный ресторанчик и заказал там кучу всякой еды, оказавшись первым клиентом. Ел с необычайным удовольствием и то и дело ухмылялся, представляя лицо моей мультяхи в момент, когда она поймет, что теперь моя с потрохами. Прихлебывал кофе и все скалился дурак дураком, предвкушая свой триумф. Вот ведь зараза, как, оказывается, давно мне не случалось чему-то по-настоящему радоваться. Как и чего-то хотеть так сильно, реально до трясучки от нетерпения, как в раннем детстве.

В офис входил час спустя, насвистывая какой-то тупой, прицепившийся мотивчик.

— Людочка, доброе утро, — усмехнулся я вытянувшемуся лицу личной помощницы при виде моей небывало довольной с утра физиономии. — Не спросите тут у народа мне зарядку для телефона с вот таким разъемом?

— Слушайте, Люда, а как там у вас называется человек, который может взять другого человека и превратить его в суперзвезду прямо? — рассеянно спросил я, ставя телефон Аяны на зарядку, когда секретарь раздобыла нужное.

— Что, простите? — недоуменно моргнула помощница.

— Ну какие-нибудь стилисты или кто там, — нахмурился я. — Типа берем кое-кого, переодеваем, причесываем, красим… хм… ладно, красить не обязательно, ставим на каблуки, учим ходить, смотреть, круто одеваться — и вот она уже вся из себя красавица. Вы меня поняли?

— Вам нужен личный стилист? — Люда выглядела удивленной совсем недолго, моментально вернувшись к профессиональному тону.

— Не мне. В смысле, мне, но не для меня. У вас есть кто-то на примете, или стоит поискать в сети?

Мне рисовалось преображение Аяны в нечто… голое. Да, в этом смысле мое воображение наглухо застревало каждый раз на моменте «снимите с нее всю эту хрень немедленно!». Как бы мне хотелось одеть ее потом — не представлял, потому как одевать не хотелось ее пока в принципе.

— Захар Александрович!

— А?

— Я сказала, что могу предложить два варианта: известный в городе бренд, имеющий большой штат великолепных специалистов, обучавшихся в Штатах, Европе и в Китае. Сеть салонов, все официально, с договорами на обслуживание, с возможностью покупки годового абонемента, включающего самые изысканные СПА-процедуры… — заметив мой раздраженный взгляд, Людмила спохватилась. — Простите, увлеклась. Да, так вот. И второй вариант — если надо неофициально и даже с возможностью посещения на дому либо у клиента, либо у мастера. Конфиденциально. Набор услуг чуть меньше, но качество практически не уступает. Это моя личная знакомая, за которую я могу поручиться во всех смыслах. Что предпочтительнее?

— Конфиденциально, говоришь, — постучал я кончиками пальцев по столу, — и на дому…

Идеально ведь. Нечего пока моей кукляхе шляться по салонам. Мало того, что ее туда наверняка по первости силком заволакивать придется, так еще есть большая вероятность при этом встретить знакомых с длинными языками. Или вообще на мать, Алану или ее многочисленных подружек нарваться. А оно мне надо? Ясное дело, в нашем кругу правила подобных игр всем прекрасно известны. Делай что хочешь и с кем хочешь, но не допускай огласки.

— Людочка, ты абсолютно уверена, что эта твоя личная знакомая в полной мере понимает, что есть настоящая конфиденциальность?

— Захар Александрович, я работаю на вас столько лет, неужели был хоть один повод сомневаться в моей компетентности? — немного обиженно поджала тонкие губы моя бессменная помощница, и я покачал головой. Она исключительно бесценный и незаменимый кадр.

— Давайте контакты этой знакомой, Люда, — кивнул ей и, запустив подзарядившийся телефон Аяны, погрузился в изучение остальных фото на ее странице.

— Я нашел способ круто поднять бабосов, а ты сразу в пену? — набычился Шмель.

— Мне не все равно, как низко потом захотят опустить нас после этого твоего подъема, — уставилась я ему прямо в глаза. Друг смотрел не отрываясь, вызывающе вздернув подбородок, но уже через несколько секунд скосился на Мелкого, а потом и вовсе отвернулся, делая вид, что берет себе новую банку пива.

— Ты ту еще только открыл, — заметила я ему, продолжая давить взглядом.

— И что? — окрысился Шмель.

— То, что ты явно затеял какую-то полнейшую херь и знаешь об этом.

— Лимонк, да брось, ничего такого… — попытался вписаться за нашего генератора проблем Мелкий.

— Ты, — ткнула я в него, — ты в этом тоже замешан? Поэтому рычали на меня на пару тогда.

— Да ни в чем я таком не замешан! — повысил голос Лешка и дернул головой. Врет, зараза.

— Это хоть немного законно? Как скоро кому-то из вас или всем нам сразу проломят бОшки или захотят поиметь в качестве компенсации?

— Никто нам ничего не проломит! Все будет нормально, — почти заорал на меня Шмель. — И, судя по тому, что мы слышали и потом увидели, не особо ты тогда и пострадала, расплачиваясь за…

Его прервал мой кулак, с хрустом врезавшийся в нос.

— Ну ты и козел, — прошипела я, сжав пострадавшую кисть здоровой, пока Шмель, завывая, нарезал круги по комнате, а Сазан с Мелким вскочили и встали между нами, будто собирались разнимать.

— Блин, ты мне нос сломала, граната бешеная! — прогундосил друг-засранец, запрокидывая голову и вытирая кровь. — Бля, еще и рубашку эту изгваздал! И синяки сто пудов под глаза набегут. Лимонка, вот на хера?

— Ты за язык свой получил, — веско заметил Сазан. — Айка, ты не думай, он это просто так ляпанул. Никто из нас не верит, что тебе там нравилось.

Знал бы ты. И от чего тогда я, по-вашему, там орала? От боли? Черта с два вы так думаете.

— С каких пор тебя стали синяки и нос сломанный волновать? — опять закипела я, стремясь уйти от скользкой темы.

— С таких! — отгавкнулся Шмель, но сразу сдал назад: — И правда, прости, Лимонка, я не по делу вякнул. Ты ж не такая, чтобы тебе понравилось.

Ага, не я тут одна пытаюсь утанцевать от неприятных вопросов, переведя внимание на другого.

— Давайте замнем, нормально же сидели, — обхватив за плечи, Сазан потянул меня обратно на диван, и снова посетило это странное ощущение, что его прикосновения будто поменяли тональность. — А ты еще подобное ляпнешь, Шмель, я тебе сам втащу, и одним носом не отделаешься.

— Нет, не давайте, — дернулась я из захвата парня. — Я хочу знать, откуда он собрался взять эти сраные бабки и во что втягивает Мелкого, а значит, и всех нас.

— Да с какого перепугу допрос?! — взвился уже Лешка, явно принимая сторону Шмеля. — Он же просто предложил поехать вместе оттянуться от души и сказал. Какая тебе разница, где мы… он возьмет на это деньги?

— Значит, все-таки вы, и это сто пудов какая-то эпичная лажа. Говори давай! — насела я теперь на Мелкого.

— Так, все, вечер перестал быть томным, и я сваливаю отсюда, — схватил куртку со стула Шмель и хлопнул по плечу Лешку. — Ты со мной?

— Нет, он не с тобой! — бросилась я наперерез, но Сазан схватил меня за руку, задерживая. — Ты что, тоже с ними заодно?

— С тобой. — Мелкий выскочил из комнаты, воспользовавшись заминкой.

— Надеюсь, твой гребаный ПМС пройдет до завтра и ты станешь опять нашей Лимонкой! — крикнул из прихожей Шмель.

— А я надеюсь, что в твоей башке, придурок, появится хоть одна извилина, которая подскажет тебе, как не подставить всех нас опять! — заорала я, но дверь уже хлопнула.

— Да прекрати! — выдернула я ладонь из захвата друга. — Ты ведь тоже знаешь. Не можешь не знать.

— Айка, да не лезь ты в это. — Сазан плюхнулся на диван и похлопал мне: — Ну чего ты грузишься?

— Они мои друзья. И твои, между прочим.

— А еще мы все уже взрослые люди и сами за себя решаем и делаем выбор.

— В прошлый раз выбор этот боком вышел. Мне!

— Вот Шмель и пытается… ну как-то компенсировать все.

Ну надо же какая ирония. Еще один мужик пробует откупиться от своего косяка, и все это на меня одну за вечер.

— Как? Встряв в еще одно говно? И не похож он на переживающего.

— Он переживает. Честно. Все мы ощущаем себя уродами из-за того, что тебе пришлось… с этим…

Вот только о Захаре сейчас еще не надо. В мозгах и так уже каша из злости, обиды, затаившейся, но никуда не исчезнувшей похоти и полного бессилия навести в этом эмоциональном кавардаке подобие порядка. Самое причудливое во всей этой мешанине в моей голове, что сейчас мне Шмель начал видеться во всем изначально больше виноватым, чем даже чертов волкокот. Он нас поволок в тот дом. Да, не силком, но все же. А Захар… ну он взял и воспользовался ситуацией. Что не отменяло того, что он все же мудак, скотина и прочее, и прочее.

— Да ладно, — упала я рядом с Сазаном и откинулась на спинку. — Забыли.

Да, вот именно забыли. И то, что тогда было, и то, что случилось недавно. Я смогу. Никаких больше чертовых повторений. Пусть валит этот зверюга биполярный совать свои щедрые пожертвования тем самым, что у него обычно спрашивают, когда будет следующий раз. Сука похотливая! И член свой здоровенный пусть туда же несет.

Мы с Сазаном упорно пялились в экран телека, только я даже ни черта не понимала, что за фильм мы, типа, смотрим. Вроде начинали какую-то комедию, но я не могла совершенно на ней сосредоточиться, как и он, похоже. Парень часто прикладывался к банке с пивом, ерзал и вздыхал, сжимая то и дело спинку дивана позади меня.

— Ну что? — не выдержала я, поворачиваясь к нему.

— Утебясэтимвсесерьезно? — выпалил слитно он, как будто все время только и ждал, когда я спрошу.

— В смысле?

— Ну с тем… с кем сегодня ты была… У тебя это серьезно? — Сазан неожиданно покраснел, осип и уставился на свои колени. — Встречаетесь, планы и все такое?

— Э-эм-м… Нет.

Трахались мы, как ополоумевшие животные, а потом мне пихнули под нос деньги и спровадили в туман на такси.

— Хорошо, — как-то уж слишком облегченно выдохнул друг.

— Хорошо?

— Ага, а то я уж подумал… — Сазан примолк и уставился снова в экран, и мы стали делать вид, что проводим неплохо вечер за совместным просмотром кинца.

Но надолго меня не хватило, потому что реально казалось, что воздух вокруг становился все тяжелее и в нем скоро затрещит от электричества. Оно уже почти кусало мою кожу, вызывая подобие зуда, а еще зачесалось в носу.

— Устала я. Спать пойду, — встала, и тут же вскочил и парень.

— Лимонк, я это… Слушай, девушкой моей станешь? — чуть ли не выкрикнул он.

Я, опешив, уставилась на него, открывая и закрывая рот. И осознала, отчего свербит в носу. Запах, насыщенный и тяжелый, исходил от друга и становился все интенсивнее. Я улавливала его и раньше от него, привыкла даже, но никогда он не бил по моему обонянию с такой силой, заставляя подумать о… возбуждении?

— Ты не подумай, что я… — он давился словами и заикался, зыркая на меня исподлобья.

— Ты что?

— Что я это просто, чтобы пожалеть или еще херня какая.

— Нет? Так с чего тогда вдруг?

— Не вдруг. Давно это. Ты мне всегда нравилась. Кому ты можешь не нравится? Просто мы же были друзья и все такое.

— А теперь уже не друзья?

— А теперь мне мало быть твоим другом! Я не собираюсь сидеть и молча, ушами хлопая, смотреть, как тебя какой-нибудь чувак от нас уведет.

— Я тебе коза на веревочке, чтобы водить меня?

— Да при чем тут… Я же о том, что не хочу быть лохом и упускать тебя. Наша дружба мне дорога, но ее уже недостаточно. И вообще, все, конечно, супер так, как у нас всех вместе сейчас, но это же не навсегда. Нам уже не по восемнадцать, надо о будущем думать. А Шмель с Мелким… им пока это не в тему.

— А мне в тему? Считаешь, ты и я готовы даже задуматься о семье?

Чушь ведь, не хочу я ничего такого… или хочу? Постоянные, нормальные по всем понятиям отношения, уют, всегда рядом кто-то, чтобы помочь, поддержать. Но ведь и сейчас у меня все это есть. Что изменится? Секс… то есть общая постель. Каждую ночь. А вдруг это и хорошо? Вдруг это излечит от той дурной тяги к Захару?

— Почему нет-то? Моя мамка замуж в девятнадцать выскочила, а твоя и того раньше.

— И посмотри, что из этого вышло, — с грустью вздохнула я и встрепенулась. Я что, вот прям спокойно рассуждаю о наших с Савой шансах на удачу в отношениях? Ну реально?

— Мы не они, у нас по-другому будет.

А то наши родители женились, мечтая о том, что станут жить вот так. Сазановы вон бухают на пару, мои скубутся и дерутся каждый день.

— Жилье у нас опять же есть уже. Пацаны свалят скоро…

— Погоди. Ты точно что-то знаешь, раз говоришь об этом так уверенно. И разговор сейчас не просто так завел.

— Да при чем тут… Ну Айка! Услышь ты меня. Пусть они делают что хотят, ты мне скажи про нас. Я тебе, что ли, ни капли не нравлюсь?

Я залупала глазами, глядя на парня… ну, как на парня — впервые. Все мои друзья были привлекательными, девчонки на них запросто висли, и Савка не исключение. Вот только я никогда никого из них не рассматривала в романтическом плане. И если уж начистоту, то при их замашках по отношению к тем, кого им удавалось закадрить и на спину уложить, надо быть совсем уж дурой, чтобы рассматривать. Для них же все кругом чисто одноразовые. Максимум постоянства — это сбегаться периодически, покувыркаться, и каждый в свою сторону до следующего случайного пересечения. Знаю я нескольких девчонок, у которых хватает ума использовать того же Шмеля и самого Сазана в качестве «парня на перебиться до лучшего». В перерывах между попытками выстроить нормальные отношения.

— Савка, ты же и сам в курсе, что симпатичный.

— Не-не-не, не начинай вот так, — мотнул он головой. — Если ты о том, что я потаскун и начну от тебя налево ходить, то сразу забудь.

— Но ты же не с кем не пробовал быть долго.

Господи, это что у нас за чокнутая беседа? И чего я хочу на самом деле? Пусть он убедит меня, что у нас что-то выйдет, и намерена согласиться попробовать? Или же ищу железобетонные причины наотрез отказать?

— Так я и не хотел такого раньше. А все потому, что я, можно сказать, и был уже долго с кем-то. С тобой, Аян. Чего нам бояться? Мы же друг друга как облупленные знаем. Что любим, что раздражает, нам же вместе легко и просто.

Сазан осторожно, как крадучись, положил ладонь мне на щеку и погладил, остановив пристальный взгляд на губах и часто сглатывая.

— Попробуем, а? — прошептал он, наклоняясь к моему лицу, а я застыла, ожидая не пойми чего.

Что во мне что-то отзовется, потянется к нему навстречу?

«Какой же у тебя рот, как, мать его, нарисованный. Сожрал бы, вместе с сосками твоими», — прохрипел в моей голове голос проклятого котоволчары, как только губы Савы коснулись моих. Мягкие, слишком мягкие, чересчур осторожные, не дерзкие, властно захватывающие, лишающие почвы под ногами своим бешеным напором, забирающие в свое владение, не спрашивая трепетно согласия.

— Нет! — Я отшатнулась, на мгновение увидев лицо Захара вместо Савелия перед собой. Лицо, искаженное бешеными похотью и гневом.

— Прости-прости, Лимончик! — схватил меня парень за плечи, а то бы упала на задницу. — Я не буду напирать, честное слово! И торопиться не буду, клянусь. Мы же с тобой никуда не торопимся, у нас же это надолго.

— Надолго? — ошалело мотнула я головой, силясь избавиться от морока, что не желал уходить так запросто. — Я же еще не согласилась. Дай мне хоть подумать.

— Конечно, — с готовностью вроде кивнул… друг еще? Мой парень уже? Но мне почудилась нотка обиды в его голосе. Ожидал, что все вот так сразу у нас и срастется?

Сбежав-таки на свою койку на втором ярусе, закуталась целиком, отворачиваясь к стене и нуждаясь хоть в каком-то уединении. По телу расползлась какая-то сытая, что ли, усталость, разливаясь повсюду из единого источника в низу живота, а вот разум никак не хотел успокаиваться. До утра я то и дело засыпала и просыпалась, как от грубого толчка. Будто как только погружалась в дрему, нечто взбрыкивало, стремясь вырваться, но стоило проснуться, и это не пойми что затаивалось, оставляя вспотевшей и с колотящимся сердцем.

Смирившись с тем, что нормального сна мне, судя по всему, не видать, сползла с кровати.

— Ты куда? — вскинулся Сазан со своего дивана.

— Побегаю пойду, — указала я зачем-то на посеревший уже прямоугольник окна.

Пока бегала, решила, что работать в супермаркете больше не буду. Найду что-то другое. В глубине-то души понимаю, что спрятаться так от Захара не выйдет. Захочет — найдет, но нах ему меня нарочно искать. А вот от случайных пересечений увольнение меня избавит, и то хорошо.

Ночью лужи затянуло хрупким тончайшим ледком, и первые косые солнечные лучи творили настоящее радужно-искристое волшебство с ним, и моя рука привычно полезла в карман за телефоном.

— Вот же зараза! — выругалась я, вспомнив о потере. — Ну вот я и знаю, на что потрачу твою щедрую подачку.

Уходя на работу, Сазан торопливо чмокнул меня в щеку, прошептав «решай скорее».

Весь день я прослонялась по квартире, наводя порядок от нечего делать и заглушая хоть этим непонятный нудеж внутри. Уже давно наступил поздний вечер, а никто из парней так и не объявился. Как же все-таки неудобно без телефона. Когда замок на входной двери наконец щелкнул, я вздохнула с облегчением, но тут же напряглась и вскочила, как шарахнутая электрошоком, когда сквозняк донес до меня аромат дорогого парфюма.

— Добрый вечер, Аяна. — Шелковая удавка голоса Захара в секунду стянула мое горло, заставляя подавиться вдохом. — Заждалась, смотрю.

Вызвав между делом к себе Антона Снегова, моего чудо айтишника, я сделал абсолютно дурацкую, по здравому размышлению, вещь — поменял статус Аяны с идиотского «все сложно» на «встречаюсь». Зачем? Да черт знает, захотел — и все тут. У меня с ней все основано на этом принципе. Захотел. Точка.

— Снегов, ты мне можешь колдануть так, чтобы все: звонки, сообщения и передвижения владельца этого гаджета — проходили через меня? — спросил парня в очках без оправы, усевшегося передо мной.

— То есть тотальный контроль, как я понимаю? — деловито уточнил он. — Незаконно.

Я кивнул и выжидающе поднял бровь, давая понять, что мне похрен. Антон пожал плечами и поднялся. Само собой, скоро телефон моей кукляхе я поменяю, и тот сразу будет всем «заряжен», но этот-то тоже верну, так что пусть будет поднадзорным.

— Есть вариант сделать так, чтобы можно было слушать разговоры владельца телефона. Даже если сам аппарат выключат, но не вынут аккумулятор.

— Только приветствуется, — махнул я рукой и набрал Вдовина. Нужно отдать указания насчет вечера.

В том, что псевдостарший брат Шмелев прискачет за столь желанным лимоном, стоит только Лене его поманить, я не сомневался, поэтому ждал звонка этой курицы с минуты на минуту. Лишь бы не болтанула ничего лишнего, чтобы насторожить вымогателя. Хотелось бы взять этих уже практически экс-друзей моей игрушки за жопы прямо на горячем, чтобы так опять обосрались, сучата, и не вздумали отрицать. Хотя особого значения это не имело. Факт их очередного встревания в криминальное дерьмо у меня уже есть, остальное — дело техники. Что, мультяха, ни ты, ни твои приятели с одного раза ничему не научились? Все же денег хочется и много сразу? То-то нос и воротила. Мало дал?

— Куда в этот раз повезем? — уточнил Вдовин, выслушав о сути предстоящего мероприятия. — Опять в Карский?

— Да много чести — катать их за город на свежий воздух, — отмахнулся я. — Как только засечете, что бабки взяли, вяжите их, мешки опять на башки, повозите чуток по городу и сюда на подвальный этаж доставьте. С черного хода только, и камеры на всякий распорядись вырубить и там, и в коридоре. К стульям пристегните, лампы в морды, оружием полязгайте, тесаки засветите — ну не мне вас учить, как страху напускать. Допросите, чтобы сами все озвучили, снимите все это и мне пришлите. Дальше указаний ждите.

— А ты сам не будешь участвовать в веселухе?

— Сдались они мне, время тратить, — ухмыльнулся я. У меня дело куда как увлекательнее будет как раз. — Вопросы есть?

— Да о чем тут спрашивать? Задание-то плевое. А пацаны — реально дебилы, и жизнь их ничему не учит. Девка тоже с ними будет?

Почему-то мне казалось, что нет. Но мало ли.

— Если она с ними в клубе появится, то мне сразу доложишь, и как брать будете, смотри мне, не помните ее не дай бог! — Вдовин понимающе глумливо усмехнулся, но прокомментировать не осмелился, и правильно. — Как привезете тогда ушлепков в подвал, я подхвачу ее на входе. Она не ваша забота.

— Да уж какая из нее забота, — ехидно кашлянул в кулак подчиненный. — Это уж, скорее, из разряда приятных бонусов, да, шеф?

Неожиданная мысль, что не одного меня ведь могло на Аяне вштырить, мгновенно плеснула в кровь ракетным топливом бешенства. Мог Вдовин тоже захотеть мою мультяху? А остальные? Они ведь, скоты похотливые, тогда пялились также на нее полуголую. Нюхали, глазами лапали…

— Босс? Ты чего? — Вдовин с тревогой всматривался мне в лицо, а я только долю секунды спустя осознал, что скалюсь на него, и сжал кулаки, сминая случайно попавшие под руку бумаги. Твою же ж!

— Свободен! — рявкнул я так, что хрустальные графины с напитками на столике в углу испуганно и жалобно звякнули, а старшего в моей группе оперативного реагирования из кабинета как ветром вымело.

— Захар Александрович! — постучала в кабинет Людмила через несколько минут. — К вам Серафима!

— Добрый день, Захар Александрович, Людмила меня уже представила, поэтому времени терять не будем, — начала с порога моя посетительница — высоченная дама средних лет, одетая настолько элегантно, что моя мать желчью бы изошла от зависти. — И у вас, и у меня его не так много. Вот проформа договора, если он вам нужен. К нему приложены копии всех моих дипломов, сертификатов и прочих документов, свидетельствующих о моем обучении и регулярном повышении квалификации. Я также могу предложить вам посмотреть портфолио некоторых своих работ, то есть фото давших на это согласие Объектов, до моей работы с ними и после. Хотя, полагаю, вам это будет не особо интересно. А вот это — перечень моих услуг и прайс-лист на них. Этот документ я бы хотела, чтобы вы просмотрели и отметили галочкой, что из предлагаемого может заинтересовать вас. Могу оставить для ознакомления, а могу и дать комментарии лично по каждому пункту.

Вот это конкретный подход. Уважаю!

— Хм, скажите, Серафима, вы служили в армии или были проинструктированы моей Людмилой?

— Если вы говорите о моей подаче материала, то это просто большой опыт работы с людьми, облеченными властью и деньгами и, увы, обделенными свободным временем.

— А часто ли вам приходилось иметь дело, скажем так, с несогласными на подобный сервис объектами? — Я не смотрел на женщину, но для того, чтобы понять, правду она говорит или нет, мне достаточно было слышать ее пульс и чувствовать запах.

— Достаточно для того, чтобы разработать различные тактики, применяемые в зависимости от психологического портрета самого объекта. — Визитерка была не только совершенно спокойна, но и абсолютно убеждена в своей правоте — пульс не скакнул, зрачки не расширились, дыхание не участилось, запах ничуть не изменился.

— И что же, вы, возможно, получаете даже некое удовольствие от работы с такими… строптивицами? Нравится их наказывать? — прищурился я. Мысль о том, что кто-то позволит себе получить что-либо от моей кукляхи, мгновенно напрягла. Все, что способна отдавать Аяна, даже вот такого извращенного рода удовольствие, если мне его от нее вдруг захочется, должно быть исключительно моим.

— Не только строптивицами, но и строптивцами. Нет, Захар Александрович. Единственное удовлетворение, которое я при этом испытываю, это лицезрение своего пополняемого счета в банке за хорошо выполненную работу и девяносто пять процентов довольных Заказчиков.

— А объекты как? Бывают довольны?

Уж мой «объект» точно будет, мягко выражаясь, не рад.

— Бывают, Захар Александрович. И очень часто. Не девяносто пять процентов, но порядка восьмидесяти пяти — это точно, — женщина едва заметно улыбнулась. И не было в ней ни на грамм ничего, что бы я мог расшифровать как признак угрозы моей кукляхе.

— А вы, как я посмотрю, специалист широкого профиля? — Я задумчиво перебирал дипломы и сертификаты, мысленно восхищаясь деловой хваткой сидевшей напротив человечки. Врач-косметолог, массажист, психолог, стилист, мастер маникюра и педикюра, костюмер, визажист, фитнес-инструктор, мастер-универсал парикмахерского дела. Ого, а первое-то образование, гляди ты, историк! Вот это да. Любопытная личность. Надо взять на вооружение и, возможно, даже в штат.

Мой взгляд внезапно тормознул на строчке, и мозг завис, пытаясь переварить прочитанное.

— Отбеливание ануса? Серьезно? Настолько востребованная услуга? — произнес, а у самого член аж подскочил, как подстегнутый видением круглой, упругой попки, задранной вверх, как будто для моего удобства, и тугого, аккуратного колечка, в которое так и хочется засунуть язы…

— Захар Александрович, мы с вами взрослые люди, знающие, что любителей анального секса достаточно как среди мужчин, так и женщин, — вырвал меня из похотливых грез спокойный размеренный голос специалиста. — Для актеров, занятых в порноиндустрии, это одно из обязательных условий. А кроме отбеливания ануса еще и регулярные мониторинговые очистки кишечника и очистительные клизмы перед, собственно, анальным сексом. Тело должно выглядеть привлекательно и эстетично совершенно везде. То же касается его чистоты и тактильного восприятия — никаких прыщей, шрамов, целлюлита, ненужных провисов, папиллом и так далее. Это работа косметолога. Не простого, конечно, но моего уровня.

— И вы так просто об этом говорите? И даже не брезгуете?

— Нет. Это работа, которую я на самом деле люблю. Я чувствую себя Пигмалионом, из-под рук которого выходят десятки Галатей.

— Ну, Пигмалион плохо кончил, как мы помним, — ворчливо заметил я.

— Совершенно верно, потому что привязался к своему творению. А я познаю дзен от самого процесса. Мне интересно и радостно раз за разом наблюдать, как из куколки вылупляется бабочка, а из сучковатого полена — задорный живой Пиноккио. Мне эти сравнения нравятся больше, Захар Александрович.

— Так как все-таки быть с сопротивляющимися изменениям объектами, раскройте секрет.

— Надо просто найти триггер. И нажать на него. Мотивы для подобных изменений есть в каждом из нас. И далеко не все эти мотивы имеют положительную окраску. Иногда такие эмоции, как ярость и ненависть, дают больший эффект, чем желание понравится самому себе или своему партнеру. Так что никакого особого секрета нет, — спокойно ответила дама, которая начинала все больше нравится мне.

— Ну что ж, Серафима, аванс я готов перечислить прямо сейчас. По поводу списка услуг… Тут сложнее. Я вам скажу вкратце так. Объект — молодая девушка, у которой очень мало сексуального опыта. Росла в деревне, воспитания никакого, хороводилась с отморозками, которых уже не единожды ловили за мелкое хулиганство. Лексикон и поведение соответствующее. Она ничего не смыслит в том, о чем мы с вами только что беседовали, и будет сопротивляться любой из данных услуг.

— Правильно ли я понимаю, что вы были первым ее мужчиной и хотите, чтобы я огранила этот алмаз для вас? — так, будто речь и правда идет о куске камня, уточнила женщина.

— Не первым. — Надеюсь, в моем голосе не проскользнули сейчас рычащие нотки. — Но на некоторое время единственным. А по поводу огранки… — Я воткнулся прямым взглядом, от которого мои помощники обычно бледнели и съеживались, в ее, спокойный и уверенный (черт, тетка реально не промах!). — Если вы не имеете в виду никаких сексуальных игрищ с моей Ая… с объектом, то в остальном — правильно.

— Сколько времени вы мне на это даете?

— Я бы хотел сказать «вчера», но, боюсь, тут даже магия не поможет. Сколько надо?

— Ну, для чисто физического преображения достаточно и двух-трех дней, а для некоторых процедур и определенного психологического воздействия хотя бы месяц. Есть у меня это время?

— Хочу в первую очередь посмотреть на внешнее преображение. Так что это задача номер один для вас обеих. А там уж посмотрим на необходимость внутренних огранок.

Я потер переносицу. Ну, вытерпел же без нее как-то два месяца, потерплю еще… неделю. Это мой максимум. Продлю себе немного удовольствие от предвкушения новой игрушки.

— Неделя! — отрезал я. — После я решу по результатам.

— Принято, Захар Александрович. Значит, все детали я могу обсудить с Людмилой и приступлю завтра с утра. Засим не буду более отвлекать вас от дел. Всего доброго. — Женщина кивнула и с достоинством вышла из кабинета.

Надо попросить начбеза пробить ее по всем системам и обдумать вопрос о постоянном сотрудничестве. Такие спецы широкого профиля на дороге не валяются!

Жадная до молодого и сладкого баба не подвела меня, и уже через полчаса отзвонилась, сообщив, что встречу мелкому мошеннику назначила на восемь. С того момента я уже не мог перестать предвкушающе лыбиться, даже невзирая на постоянную, немного болезненную пульсацию в паху и не спадающий до конца стояк, сколько ни отвлекайся на текущие дела. С восьми уже безостановочно выстукивал по столешнице пальцами, ерзая в кресле.

— Девчонки с ними нет, — кратко отчитался по телефону Вдовин, и я испытал двоякое чувство от этой новости.

С одной стороны, окажись Аяна там, эффект поимки за руку был бы неоспорим и мгновенен, а значит, и давление сработало бы со стопроцентной вероятностью. С другой, посетило какое-то иррациональное довольство, от того, что она, возможно, не сочла разумным вообще в это впутываться. У моей куклы есть капля мозгов? Не то чтобы мне было на это не наплевать. Для того, что я от нее хотел, блестящие умственные способности ни к чему. Достаточно четко улавливать, когда рот держать закрытым, а когда покорно опуститься на колени и открыть его пошире.

— Сука! — прошипел я, с силой сжав через ткань так взбрыкнувший член, что у меня на секунду аж в глазах потемнело. — Ты уже сегодня отсосешь мне, засранка, и перестанет так ломать от диких фантазий о твоем рте.

Первым, я буду первым, для кого она это сделает! Чей вкус узнает. Будет неумело сначала царапать зубами… от этого только слаще… Давиться, не зная своих пределов… Огромные глазищи заблестят от слез, льстящих моему почти чрезмерному для нее размеру, когда я прикажу ей смотреть на меня не отрываясь… Ну на кой сейчас-то об этом позволять себе думать, Захар?! И так же уже хоть вынимай и передергивай, а то все кишки узлом и позвоночник в огне. Но не-е-ет, кукла моя, я не стану этого делать. Приберегу все до последней капли для тебя. Чтобы прямо проглотить не смогла, и моя сперма белесыми струйками полилась из уголков твоего невыносимо совершенного рта, а я соберу их пальцем и заставлю слизать… Да, бл*дь! Ну где они там так долго?!

Телефон едва дернулся, а я уже сцапал его.

— Прибыли, — сообщил Вдовин, и я рванул из кабинета.

Забив на лифт, помчался вниз по лестнице. Добравшись до подвала, застал момент, как первого из тощих дебилов пристегивали к стулу, а он еще и пырхался.

— Какие гости! — ухмыльнулся я. — А чего же не в полном составе? Лучшая-то часть вашей компании где?

— Айка не при делах! — едва ли не хором запели все трое, но только один задергался особо рьяно, и я подошел поближе и принюхался.

— Да вы же не разлей вода. С чего я должен верить, что она не при чем?

— Айка дома сидит, она ни сном ни духом! Мы ей ни слова… клянемся! — затараторил тот самый, как его там… Лешенька. Наш, типа, малолетний невинно совращенный цветочек.

— Не троньте ее! — снова дернулся самый активный юный рецидивист.

Людям невдомек, что способен рассказать оборотню запах. Что свои ароматы имеют не только страх, вина, ярость, похоть, отвращение, но и безразличие и собственничество. И от этого мелкого козлика именно оно и исходило, прямо в нос шибало. Мои пальцы стиснули его горло, подтягивая ублюдка впритык, и я практически уткнулся в него носом. Он абсолютно точно прикасался к моей кукляхе, ею пахла его одежда, что уже само по себе вызывало потребность нанести вред, несовместимый с жизнью, но урод еще и имел наглость считать ее своей.

— Даже мечтать не смей! — прорычал я и оттолкнул его так, что он врезался лопатками в стену. — Карманы им выверните, посмотрим, что там у наших навязчивых гостей.

Едва на столе появились связка ключей с ярким брелоком, две пачки денег и тот самый фальшивый паспорт якобы малолетнего совращенного, я прихватил все и кивнул Вдовину выйти со мной из помещения.

— Заканчивайте тут. Жду от тебя видео с чистосердечным признанием в мошенничестве и вымогательстве.

— Если бы девку сюда притащили, то они бы, похоже, на все голоса бы уже нам все выкладывали.

— Обойдешься и без этого, — огрызнулся я, заставляя его попятиться.

Мне эти мальчишки как инструмент давления нужны, а не наоборот.

— Без моего прямого распоряжения их не отпускать.

— В смысле? — нахмурился непонимающе подчиненный. — Отпускать? То есть ты опять их собираешься… Мы же их реально за руки поймали! Сдавать ментам или заказчику…

— Вдовин, не лезь не в свое дело! Твоя работа — делать что говорю.

В обшарпанный подъезд я входил минут через сорок, и пришлось постоять с минуту перед обитой драным дерматином дверью, чтобы стереть с лица плотоядный оскал и продышаться, отгоняя картинку того, как нагну Аяну прямо там, где застану, и сначала хорошенько оттрахаю, прежде чем начинать любые разговоры. Не до такой же я степени озабоченное животное. До такой, до такой, когда это касается ее — нечего врать себе.

Моя большеглазая напасть вскинула голову, облегченно улыбаясь. Полный шок при виде меня, а вслед за этим мгновенный выплеск злости, стоило только ей заметить у меня в руках знакомую связку ключей.

— Что ты сделал с ними? — вскрикнула она, тревожно заметавшись взглядом мне за спину, будто пыталась еще кого-то высмотреть.

Черная майка на тонких бретельках и, как всегда, эти ненавистные висящие на бедрах застиранные джинсы. И никакого, мать его, лифчика! Это в таком виде она тут собиралась шастать перед…

— Будет правильнее спросить, чего я НЕ сделал с твоими недопырками дружками, что опять нарвались на неприятности, и что предпринять тебе, дабы этого так и не случилось, — прорычал я, четко различив очертания ее пухлых сосков под тканью.

— Неприятности, — повторила Аяна, и плечи ее опустились. — Насколько все плохо?

Похоже, прибрехнули дружки-то: не выглядела моя мультяха прям сраженной наповал новостью о косяке. Знала все же. Просто напрямую не участвовала.

— Настолько, что ты сейчас же соберешь все свои манатки и поедешь со мной, — не стал церемониться и начинать издалека. — И с этого момента больше со своими друзьями не видишься, не общаешься и в идеале не вспоминаешь даже.

— Да с какого… — взъярилась она тут же, захлебнувшись возмущением и сжав кулаки, и мои яйца поджались от тягучего спазма, как будто это их она стиснула в ладони.

Я же, злорадно ухмыляясь, нашел пришедшее по пути сообщение и, открыв запись, сунул ей в лицо экран. По мере того, как она слушала откровения своих дружков, Аяна бледнела все больше, а глазищи ее распахивались, хоть взгляд и становился отстраненным и даже обреченным.

Запись завершилась, и я вытащил из внутреннего кармана две толстых пачки пятитысячных и фальшивый паспорт с подделанным годом рождения юной секс-звезды и бросил на стол. Открыв документ, моя кукляха совсем скисла.

— Что им грозит?

— Подделка документов, мошенничество и вымогательство крупной суммы, да еще и группой лиц… ну, думаю, при большой удаче — лет по пять всего им гарантировано. — Аяна судорожно вдохнула, беся меня степенью своего беспокойства об этих никчемных паразитах.

Естественно, я нарочно накручивал и сгущал. Официально первый привод, ссыкуны совсем, и у нас больно сейчас любят за таких вот «бедняжек» вступаться всякие правозащитники, выискивая им оправдания в трудном детстве и делая себе пиар… Короче, у говнюков были все шансы вообще отделаться условным. Но ей-то откуда это знать.

— И это в том случае, если я захочу быть к ним милосердным и дам делу сугубо официальный ход и сдам ментам. А вот если моему заказчику… Знаешь, кто родня этой дамочки, у которой они деньжат-то отжали?

Повесив тяжелую многозначительную паузу, я позволил моей игрушке самой закончить работу по окончательному своему запугиванию и загону в ловушку. А ведь чего проще — пошли ты меня пешим эротическим, забей на этих подставлял, отряхнись и живи. Не факт, что я просто так ушел бы, но могла же хоть попытаться.

— Что тебе нужно? — прошептала она.

— Я сказал. Ты переезжаешь. Жить будешь там, где я скажу, делать то, что скажу и…

— Спать с тобой.

— Сексом заниматься, куколка.

— Почему я не могу остаться дома и встречаться с тобой, когда позвонишь?

От того, что меня бесит это твое соседство, а теперь, когда точно уверен, что один из дружков четко метит совсем уже не в друзья, вообще до красной пелены перед глазами.

— Потому что я так решил.

Аяна потеребила брелок на ключах и тихо спросила, не глядя на меня:

— Разве ты не мог бы… ну, не знаю… попросить меня встречаться с тобой нормально?

Нечто в ее голосе словно резануло меня, попадая не только по человеческой половине, но и особо жестко по звериной, вызывая инстинктивную агрессию.

— Я? Тебя? Просить? — фыркнул, подавляя невольное рычание. — Встречаться, Аяна? Не обольщайся. Ты делаешь что мне угодно — я не трогаю твоих дружков. Это не называется «встречаться». Это называется — принадлежать. Соскочить и не думай, всю доказательную базу я сохраню. Собирайся! Бери только самое необходимое.

Аяна вскинула голову и с полминуты жгла меня своими мегаглазами, а я давил взглядом в ответ. Давил, пока она не сдалась и, развернувшись на месте так резко, что врезалась плечом в стену, схватила из-под кровати большую спортивную сумку.

Я жадно следил за ее порывистыми движениями и торжествовал. Но сквозь мое удовольствие от столь легкого триумфа пробивался противный привкус чего-то жалкого, еле уловимого, вроде подобия сожаления. О чем? О том, что уходя со мной, она все равно, по сути, делала выбор в пользу этих своих сраных друзей? Или о том, что во мне недостаточно смелости и свободы, чтобы и правда предложить ей нормальные отношения? Ну уж нет, второе — точно хрень. Я беру от нее именно то, чего на самом деле хочу, и как мне удобно. А если она этому подчиняется… ну так ей и надо.

Была ли я шокирована тем, в какое дерьмо вляпались мои друзья? Не настолько, насколько должна бы. Чай не первый год их знаю. Куда как больше ошарашило явление за мной моего наваждения собственной персоной. Просто я интуитивно готовилась уже к какой-то неприятности с ними, но уж никак не ожидала, что в это окажется замешан еще и мой котоволчара. Уверена, что это все полностью «гениальная» идея Шмеля: раздобыть Мелкому поддельный паспорт с фальшивой датой рождения, по которой выходило, что он еще малолетка, подцепить на его смазливую мордашку богатую тетку, а потом ее и шантажировать, вымогая денег под видом старшего разъяренного брата. Вот вам и наш отдых у моря, да? Какой же он эпичный придурок! И Сазан с Лешкой не меньшие, если повелись на это. И где были глаза у той бабы, раз она приняла за чистую монету, что парню, с которым она спит, пятнадцать? Да он через себя уже десятки телок пропустил, неужто опыта не заметить? Не мне, конечно, об этом судить. Нет, понятно, что сейчас некоторые малолетки выглядят уже чуть ли не дядьками, вон целые лоси некоторые. И наш Мелкий на то и «Мелкий», что на вид куда как моложе, чем есть на самом деле. Мальчик-одуванчик эдакий, с фейсом порочного ангелочка. Но тогда где, мать ее, совесть у той не юной богатой шалавы, если она подозревала, что имеет дело с мальчишкой (иначе так запросто не повелась бы на развод), но все равно потянула его в койку. Или же единственная, кого тут разводят, — это я? Но ведь не проверить и не доказать никак. На видео парни признавались во всем, паспорт своими глазами видела, как и сообщения и проклятые деньги.

Побросав в сумку свои немногочисленные вещи под пристальным взглядом Захара, я обернулась к нему, и тут же вздрогнула от жадного предвкушения, что излучали его желтые зенки. Снова этот чертов контрастный душ из ледяных уколов моей злости к нему и жарких мощных волн неподконтрольного разуму вожделения. Как же мерзко от этого его «мы не встречаемся, ты мне принадлежишь», но это чертово мерзко никак не спасает. Все равно что прекрасно осознавать, что травишься, вдыхая ядовитый воздух, но повлиять ни на что не в силах, ведь приказать себе не дышать вовсе невозможно. Правильно, чего уж, с вещами не встречаются, их ни о чем не просят, их берут, когда хотят, не спрашивая согласия. Хрен с ним, поиграем по твоим правилам, скотина, а там поглядим. Вот только теперь хочу узнать все подробности «на берегу».

— Как все это надолго? — спросила, не отводя упрямо глаз и ловя его раздражение.

— Что именно, уточни.

— Как надолго я должна буду прикидываться твоей движимой собственностью?

— Сколько понадобится. Мне. — Его верхняя губа дернулась, словно он хотел на меня оскалиться. — И опережая твой следующий вопрос в том же духе: делать будешь все, что я скажу и когда скажу. Но тебе понравится. Каждый раз.

— А если нет?

— Чушь!

— Ну и все же? — не хотела уступать я.

— Значит, научишься терпеть и притворяться, — рыкнул он и шагнул ближе, а я привычно отшатнулась, ощутив себя объектом агрессии. — Шарахаться прекратила! Прямо сейчас!

Как будто это в моей власти, так же, как взять и перестать хотеть тебя, как бы с души от бессилия что-то с этим поделать ни воротило.

— Могу я хоть записку парням написать? — спросила, разорвав наш визуальный контакт. — Они переживать будут, искать.

— Ну вот и славно. — Выхватив у меня из руки баул, он сгреб со стола фальшивый паспорт Лешки и свой телефон, стал бесцеремонно подталкивать меня к выходу. — Я сильно сомневаюсь в их беспокойстве, но они реально это заслужили в качестве наказания. Ты же сама выбрала опять оплатить их проступки, так что считаю вполне справедливым, если они помучаются тоже, ломая головы, куда ты девалась и что с тобой стало. Хотя подозреваю, что ты, на самом деле, усматриваешь скорее плюс для себя в таком варианте расплаты, ведь твоим палачом буду я, а пытками — удовольствие. Будь по-другому, послала бы сейчас меня, а там трава не расти. Друзья друзьями, но платить за свое каждый сам должен. Разве не логично?

— Нет.

— Нет — насчет плюса или насчет личной оплаты своих счетов перед жизнью?

Его сверкающая черная тачка стояла перед самым подъездом, похожая, как и владелец, на хищную оскалившуюся зверюгу, и казалось, простенькие авто наших соседей невольно жмутся подальше от этого монстра.

— Насчет всего, — буркнула я, плюхаясь на мягкую кожаную обивку и сразу отворачиваясь к окну.

— Почему же это?

Потому что парни мне не только друзья. Куда как больше. Они — моя единственная семья. Моя не по крови, а по душе. Не та, где ты всем и каждому поперек горла, и родная мать вечно смотрела так, будто сожалеет постоянно, что я вообще есть, а отец, тоже предположительно родной, словно все время выдумывает, до чего бы докопаться, и стремится обрушить на мою голову без конца жгущую его изнутри ярость. Наша четверка — это единственное жизненное пространство, где мне комфортно, где на меня не изливались ненависть и пренебрежение, где не нужно было никогда обороняться. Поэтому да, мы все же семья. Вот такая вот косячная, корявая, беспутная, но семья. А в семье, нормальной, любящей, каждый костьми ляжет за своих, пофиг, что натворили. Родные не бросают, не перестают тебя любить, если ты придурок, наворотил дел и, блин, даже, наверное, если убил.

По-моему, именно так, но Захару я об этом говорить не собираюсь. У него же на лбу написано, что он меня и понимать не захочет, обсмеет разве что.

Огромная горячая лапища беспардонно опустилась на мое бедро, раздвигая ноги, скользнула выше, пальцы прицельно нажали на шов джинсов, заставляя охнуть и дернуться на сиденье от идеально точного попадания по чувствительной точке.

— Мы уже как-то говорили о вранье и об игнорировании моих вопросов, Аяна, — ухмыльнулся Захар, даже не глядя на меня, спокойно выруливая со двора. — Нуждаешься в напоминании?

— Ни в чем я, на хрен, не нуждаюсь! — схватила его запястье, нарочно вгоняя ногти в его кожу, силясь оттолкнуть. Но где уж там! — Тебя не касается, почему я согласилась, и уж тем более не считаю встречу с тобой опупительным везением, хоть какое там удовольствие за ним бы ни последовало.

— Совершенно напрасно, — продолжил сушить свои белоснежные зубы Захар, похоже и не замечая моих усилий избавиться от его наглого лапанья моей промежности. — Я сейчас, между прочим, оказываю тебе огромную услугу, увозя из этого отстоя к достойной жизни.

— Ага, прям благодетель.

— Со временем оценишь.

— Само собой, — сквозь зубы процедила я, все еще пыжась избавиться от давления между ног, от которого уже и голос стал отдавать хрипотцой. — Оценю и стану со слезами на глазах благодарить. Небось, большой опыт-то у тебя в осчастливливании всяких дур наивных.

Сзади просигналили, и только тогда Захар убрал руку, переключая передачу. Дал мне понять, что во всех смыслах всем управляет он, сколько я ни лезь из кожи? Гад.

— У меня большой опыт во всем, и часть его ты уже весьма высоко оценила, о чем говорила громкость твоих криков в постели. И не только в ней. — Он вдруг зашипел, будто от резкой боли, и стремительно наклонился, втянув воздух у моего виска. — Потратила часть денег на хороший парфюм, куколка? Одобряю, он ненавязчивый, еле уловил, но от него у меня на тебя еще быстрее встает.

Что-то я с этим прежде проблем не заметила.

— Нет у меня никакого парфюма, ни старого, ни нового, — огрызнулась, отшатнувшись так, что стукнулась виском о стекло.

— Велел не шарахаться больше! — Руль скрипнул в захвате Захара. — Бил тебя кто?

У меня было искушение промолчать, но что за этим последует, уже знала.

— Тебя это не касается. Когда отпустят парней? И как я узнаю, что с ними и правда все в порядке, если мне запрещено с ними общаться? — попыталась я срулить с темы.

— Ты теперь принадлежишь мне, куколка, — повернулся ко мне на светофоре захватчик, окидывая плотоядным взглядом. — И все содержимое твоей головы включено в комплект. Поэтому ответ «не твое дело» или «тебя это не касается» не принимается и отныне запрещен.

Меня неожиданно прорвало, и я не смогла сдержать нервного смеха.

— А не до хрена ли ты хочешь, мужик?

Он схватил меня за подбородок и поднял к себе лицо, опять настойчиво потирая мои губы большим пальцем.

— Захар. Никак иначе.

— Я не буду ни черта тебе рассказывать о своей семье, За-хар, — отчеканила, подавляя желание натурально оскалиться в его лицо. — Так что там насчет моих друзей?

Нам опять выражали недовольство за задержку дорожного движения, и он отпустил меня. Если честно, я вся затаилась в ожидании того, что он сейчас снова на меня вызверится.

— Я не любитель уступок, Аяна, и тем более того, когда чего-то требуют от меня, не исполнив сначала мои требования, — вместо взрыва спокойно произнес мой пленитель.

— Я не требую. Просто мне важно знать.

— Аналогично.

В салоне повисла многозначительная пауза, во время которой он невозмутимо продолжил крутить баранку, четко давая понять, что или по его, или никак. Урод.

— Меня бил отец, — практически выплюнула я.

— Часто?

А вот черта с два!

— Когда отпустят парней? — задрав подбородок, повторила я.

Захар покосился на меня раз, другой и хмыкнул, покачав головой.

— Как только ты очутишься в своем новом месте жительства и мы придем к пониманию по всем вопросам. Итак, как часто твой отец распускал руки?

— Я что, считала, думаешь? — Он предупреждающе зыркнул, а я закатила глаза. — Да фиг знает. Почти каждый день, сколько себя помню, и до тех пор, пока я не научилась тупо быстро бегать и хорошо прятаться.

— За что?

— А за что ты меня сейчас, блин, волочишь в свою хренову берлогу, чтобы иметь по-всякому? — невесело хохотнула я. — Потому что он был сильным, я слабой, и ему так хотелось.

— Не сравнивай! — внезапно рявкнул он, и я инстинктивно вжала голову в плечи.

— Я объясняла, а не сравнивала. — Стиснув кулаки, я поборола естественную реакцию на его рык. — И моя очередь спрашивать. Так что там насчет того, что у меня должны быть гарантии безопасности парней.

— А ты редкостная нахалка, да, Аяна? — Вот теперь движение его губ было даже похоже на подобие улыбки, а не ухмылку или оскал. — Когда это я сказал, что у нас уговор о поочередных вопросах?

Я просто пожала плечами, прикусив нижнюю губу и не зная, какого Захара увижу в следующую секунду. Злобного хама и морального урода, очень старающегося указать мне, какое я для него ничтожество, или все еще вот эту, способную к имитации адекватного общения версию.

— И о какой гарантии безопасности для этих дебилов речь, Аяна? Я их отпущу на все четыре стороны и никому не сдам, пока ты станешь следовать моим условиям. На этом все, — отрезал он и продолжил нашу спонтанно возникшую игру в вопрос-ответ: — Отец бил тебя за что-то конкретное, или он просто домашний садист и причина насилия только в этом?

— Я, по-твоему, кто? Чертов семейный психолог? Или думаешь, он сначала беседы со мной вел задушевные, прежде чем отходить от души?

— Сомневаюсь в наличии души у человека, поднимающего руку на своего ребенка. На любого ребенка, — нахмурившись, прокомментировал Захар. — Но так же знаю, что если человек не патологический садист, то у его агрессии должен быть исток, спусковой крючок, пусть его наличие нисколько не оправдывает причиняемого вреда.

Я уставилась на него, испытывая искушение спросить, анализирует ли он так же тщательно свое поведение относительно меня и какие оправдания себе находит, но он повернулся, вперившись своими наглыми золотистыми зенками, как будто подначивая это сделать. И я промолчала. Хрен знает, какой будет его реакция.

На мою удачу, мы уже въехали в смутно знакомый мне двор, и, прихватив мою сумку, Захар повел меня к подъезду, прекратив свои раскопки моей личной жизни. Впрочем, скорее всего, не прекратил, а только отложил.

В этот раз он нарочно подвел меня к консьержке — женщине пенсионного возраста с волосами цвета баклажана и с длиннющими и толстыми спицами, ну прям копьями, в безостановочно двигающихся пальцах.

— Добрый вечер, Захар Александрович! — поприветствовала она, льстиво ему улыбнувшись.

— Валентина Степановна, эта девушка, — он бесцеремонно сдернул с моей головы капюшон, за которым я предусмотрительно спряталась, выбравшись из машины, — будет теперь жить здесь, в моей квартире на седьмом. Запомните ее хорошенько и сменщицам передайте. Я буду крайне недоволен, если у нее случатся какие-то неувязки или заминки с доступом в дом.

Судя по тому, с какой рьяной тщательностью тетка взялась меня рассматривать, недовольство моего котоволчары вызывать она ни за что не хотела. И я ее понимаю.

В прихожей я замялась и вздрогнула невольно от звука захлопнувшейся двери. На секунду появился импульс рвануть-таки отсюда со всех ног, а там уж как-нибудь… Но не сейчас, пока парни еще у него.

— Чего застыла? Добро пожаловать домой, — театрально слегка поклонился Захар, указывая приглашающим жестом дорогу.

Я, кусая губы, позволила ему снять с себя куртку.

— Хочешь начать прямо тут опять? — внезапно прижавшись со спины, рыкнул он мне в ухо. — Прекрати кусать свои проклятые губы, или так и будет!

Властно развернув мое лицо к себе, он столкнул наши рты, сразу же надавливая языком и требуя полного доступа. И я ответила ему, отдавая все, что хотел, сразу же, будто на уровне инстинкта, раньше, чем разум догнал суть происходящего. Подалась вперед, вырываясь, но ущерб уже был очевиден нам обоим. Дыхание сбилось, в горле пересохло, сердце затарабанило, а Захар самодовольно и понимающе ухмыльнулся, перехватывая в зеркале прихожей мой растерянный, «поплывший» взгляд.

— Сегодня мы не станем слишком торопиться, — проурчал он, опускаясь на корточки и развязывая мои ботинки. — У нас ведь теперь времени сколько угодно, да, куколка?

— Это вопрос, требующий ответа? — попыталась я уцепиться за свою язвительность, силясь сохранять адекватность, когда он, поставив меня посреди комнаты, стал обходить, будто примеряясь, откуда начать жрать.

— Снимай все! — приказал он, проигнорировав мой укол. — Если это сделаю я, то это тряпье ты больше носить не сможешь. Хотя в любом случае это так.

Я сделала несколько вдохов, подавляя рвущееся наружу желание послать его, заорав в лицо, и начала расстегивать рубашку, пока он так и продолжил наворачивать неторопливые круги, не отрывая от меня глаз и дико этим нервируя… и, провались он, возбуждая. Закончив, выпрямилась и вздернула подбородок, подавляя стыд вызовом.

Захар встал передо мной и уставился на грудь, наблюдая за тем, как съеживаются мои соски. Его глаза сузились до щелей, ноздри дергались, а верхняя губа подрагивала, то и дело обнажая зубы.

— Теперь меня! — намного более хрипло велел он. — Раздень меня сама, Аяна.

И без того огромные глаза моей мультяхи распахнулись еще шире, когда до нее дошла суть приказа, и пару секунд мне казалось, что она начнет упрямиться или дерзить, и тогда не избежать нам снова спонтанного первого раза. Если дотронусь до нее хоть пальцем сейчас, до этой смуглой бархатистости кожи, что усыпана крошечными мурашками то ли от прохлады, то ли от уже разгоняющегося возбуждения, то остановлюсь, только когда кончу, хрипя и содрогаясь, будто помирал, рухнув с высоты на камни, а не достигал финала.

Но сегодня я был намерен показать Аяне новые стороны ее чувственности, дать ощутить, что брать она хочет ничуть не меньше, чем бездумно отдаваться, впадая едва ли не в беспамятство от собственных потребностей и моего искусного воздействия. Хотя, надо быть честным, меня и самого с ней накрывало так, что осмысленно я делал что-то только в первый момент, а потом разум и расчетливость оказывались погребены под лавиной дичайшей похоти, и все происходило на уровне чистых инстинктов, как дыхание или глотание. Даря удовольствие моей кукле, я упивался этим не меньше, чем она. Полная взаимная отдача.

Уже собирался подхлестнуть Аяну, что еще переминалась с ноги на ногу и то и дело поднимала и опускала свои тонкие руки, будто борясь с импульсом прикрыть хоть что-то от меня, но вот она порывисто шагнула вперед и взялась за пуговицы моего пиджака. Из-за нервозности движения выходили дергаными, так что она едва не выдирала их, а не просто расстегивала.

— Нежнее, де-во-чка! — коварно желая еще быстрее выбить почву из-под ног ее контроля, я чуть наклонился и провел носом у виска, глубоко вдыхая и постигая все оттенки запаха. Эти новые нотки в нем… или, может быть, прежние, которые я просто не замечал, не улавливал из-за мгновенного бешеного возбуждения… Неважно, но они просто крышесносные. В прямом смысле. От них в голове странно пустело и будто начинало волшебным образом отрывать от земли, как если бы в моем черепе вместо мозга появлялся шар, наполненный сверхлегким газом, способным меня поднять и унести к чертям, куда-то в совсем иное место или даже пространство.

Наверняка мстя за все, Аяна, обойдя меня, грубо сдернула пиджак и швырнула его, не глядя, в сторону. Какое пренебрежение к очень недешевому творению от известного модного дома. Сопя раздраженно все громче, встала передо мной, взявшись за рубашку с торопливостью человека, желающего поскорее отвязаться от тягостной обязаловки. Нет, мультяха моя, так не пойдет! Схватив ее за запястье, я провел языком по внутренней стороне ладони, отчего Аяна вся вытянулась, переставая дышать на несколько секунд, и тут же прикусил кончики указательного и среднего пальцев.

— Ой! — вздрогнула она, и зрачки ее расширились.

— Медленно, Аяна, — приказал, возвращая ее руку на свою грудь, — очень медленно.

Похитительница моего здравомыслия зыркнула злобно, но аромат возбуждения уже плеснулся щедро в окружающий нас воздух. Упрямо глядя мне в глаза, выдерживая демонстративно паузу в полминуты, расстегнула три верхних пуговицы, но тут мазнула взглядом вниз, и я уловил, как ее кисти задрожали, а дыхание углубилось. Когда она добралась до ремня на брюках, остановилась в нерешительности, часто сглатывая, и над ее верхней губой сверкнули первые капельки пота. Впрочем, у самого-то уже вся спина взмокла. А скрыть то, как подпрыгивал мой член в нетерпеливом предвкушении освобождения и жарких объятий, не за что бы не удалось. Да я и не собирался.

— Проблемы? — прохрипел, завороженно наблюдая за подрагиванием тонких пальцев над пряжкой, и заработал разъяренный и одновременно окрашенный растерянностью взгляд.

Схватившись за ремень, Аяна рьяно стала его расстегивать, но коснулась тыльной стороной ладони моего живота и снова обмерла, судорожно вдохнув, как током ударенная.

— Ты ведь нарочно это… — прошептала она и, словно крадучись, снова провела по моей коже. Теперь явно целенаправленно.

От одного мизерного движения мое и так молотящее сердце загрохотало оглушительно, и пришлось на мгновение зажмуриться и сжать кулаки, борясь с удушливым захватом похоти, а мышцы сократились, обозначив природный рельеф, которым есть повод возгордиться. Непроизвольный выпендреж моего организма в попытке привлечь еще больше внимания. Терпение, еще немного терпения, что, я уже вижу, будет вознаграждено.

— Нарочно что? Заставляю тебя понять, что секс со мной тебе необходим и притворяться, что ты делаешь кому-то одолжение и вся из себя тут жертва, не имеет смысла?

— Ну и зачем тебе это? И почему все именно со мной? — Аяна подняла глаза, и в них отразилась какая-то робкая надежда.

А вот этого не нужно, кукляха, не придумывай себе ничего о том, чего нет и никогда между нами не будет. Твоя эксклюзивность для меня носит весьма ограниченную форму и ни за что не станет какими-либо правами претендовать на большее.

— А почему не с тобой? — небрежно пожал я плечами, и рубашка с них соскользнула. — Считай, что так звезды встали. Я тебя хочу, ты — меня, в моей власти — приказывать, в твоих интересах — подчиняться. Гармония здесь и сейчас.

Гребаный хаос это, а не гармония, но кто же тебе признается, что твои проклятые губки, грудки, острые плечики, пухленькие соски да тонкие запястья с щиколотками разум мне разворотили не хуже заряда взрывчатки. И, сука, эффект нисколько не ослабевает пока от повторения. Вот только вчера долбил тебя, как с катушек слетевший, и разве полегчало? Черта с два, терпение и контроль — несуществующие в принципе вещи, когда ты, несуразная порноанимэшка, в зоне доступа. Насыщение с последующим безразличием — несбыточная мечта. Знать бы, как надолго.

Аяна мотнула головой, словно я отвесил ей оплеуху, но тут же взяла себя в руки и, сжав так вожделеемые мною губы до белой полоски, стремительно опустилась на корточки. Потянула рывком, избавляя от брюк. Глянув снизу вверх со злым вызовом, спустила до колен и мои боксеры. Выскочивший из плена ткани член едва не ударил ее по лицу, стал раскачиваться, то указывая раздувшейся как никогда головкой на рот моей мультяхи, роняя умоляющие, тягучие, прозрачные слезы, то прижимался обратно сиротливо к моему животу, не получив того, что выпрашивал. Девушка замерла, наблюдая за танцем этого секс-попрошайки, а я затаил дыхание. Ведь теперь настала моя очередь пялиться на нее с дурацкой надеждой. Ну давай же, девочка, подайся чуть вперед, попробуй меня на вкус, лизни, обхвати, робко потрогай языком уздечку. Сама, сделай это, потому что хочешь сама, и я, ей-богу, на месте сдохну от кайфа.

Долю секунды чудилось — момент моего триумфа совсем близок, слишком уж завороженно она смотрела, но что заводило еще мощнее — абсолютно точно ловила запах. Мое здравомыслие неумолимо утекало в никуда от каждого ее вдоха. Я уже покатился с безумной скоростью в состояние, где не существует никаких тормозов, ограничений, понятия о добре и зле или опасения перед возможным невосполнимым ущербом. Закушенная нижняя губа и попытка отстраниться Аяны стали спусковым крючком, выстрелом прямиком в башку, убившим адекватность и последние судороги совести. Рука метнулась, хватая короткие пряди на ее затылке и принуждая вернуться. Не хочешь добровольно — заставлю. Нам с тобой, кукла адская, это не впервой.

Покрытый скользкой влагой наконечник моей гудящей от напряжения плоти мазнул по губам Аяны, и я укусил до крови себя изнутри за щеку, давя рвущийся позорный крик. Она отвернулась, на бархатистой щеке заблестел след, я яростно щелкнул зубами, возвращая мою погибель назад, но звенящую раскаленную атмосферу завязавшегося противостояния с прекрасно известным исходом разбила громкая мелодия моего сотового, установленного на мать. Я почти проигнорировал ее, но какая-то капля отрезвления все же разбавила безбрежное море моей агрессивной похоти, подгоняемое слишком говорящим взглядом Аяны. Осознание, что же творю, укололо прямо в сердце, добив и до мозга. С абсолютной четкостью понял: принуждения, вот такого наглого, ничем не прикрытого, девчонка мне не простит. А не наплевать ли мне? Нет. Хрен знает почему, но мне необходима от нее добровольность. Пусть условная, пусть заполученная путем бесстыдных манипуляций, но все же.

Забив на продолжающую трезвонить мать, подхватил Аяну под мышки, стряхнул с ног тряпки и обувь и шагнул к кровати. Развернулся и упал на ту спиной, облапив хрупкое тело поверх моего везде, где достал, кусая за ключицу и толкаясь в живот. Обхватил за талию и, подняв девушку, почти невесомую для меня, буквально плюхнул промежностью на свое лицо.

Вскрикнув, Аяна взвилась выше, убегая от чрезмерности первого контакта, и закачалась на коленях, ловя равновесие и блуждая по моему лицу вмиг опьяневшим взором. Я же пялился ей прямиком между ног, упиваясь видом драгоценного блеска выжатой мною влаги и ароматом, густым, сладким, дразнящим познать сполна и вкус. Не собираясь себе отказывать, поднял голову, приникая к ее мокрой плоти. Аяна снова жалобно вскрикнула, запрокинув голову, и бедра ее пришли в неподконтрольное ей движение, каждым из которых она выпрашивала у меня оргазм. Но нет, сегодня я не такой милосердный, как вчера. Едва она задрожала в преддверии неминуемой разрядки, остановился, давая остыть. Как быстро ты умолять начнешь, девочка?

Она опустила голову, уставившись непонимающе, а я злорадно оскалился, приветствуя ее разочарование. Ну как, милая, не получить чего-то желанного до зубовного скрежета, когда тебя поманили этим и почти-почти дали? То ли еще будет!

Она подалась вбок, собираясь сбежать, но я впился пальцами в ее ягодицы, удерживая на месте и насаживая на свой рот снова. Как же она уже течет! Долбануться можно! Мою собственную спину гнуло, задница ерзала и отрывалась от матраса, готовый лопнуть член таранил воздух, моля хоть о чем-то. Да ее выдоха на головку сейчас бы хватило, чтобы меня прорвало! Но я продолжил взаимную пытку, опять доведя Аяну до крупной дрожи и каменного напряжения всех мышц, и отстранился, лишая последнего касания языка перед взлетом.

— Да твою же мать! — закричала она и вдруг взбеленилась. Вцепилась в мою голову, начала исступленно проезжаться по моему лицу, хрипя и рыча, в попытке догнать отнятый мною вероломно кайф.

Меня дугой выгнуло от этой ее свирепой сексуальности, и лишь на чистой упертости всегда быть тем, кто сверху, я не кончил тут же сам и не дал ей. Резко опрокинул на спину, накрывая собой и впиваясь уделанными в ее влагу губами в ее рот. Аяна задергалась, кусая, а не целуя в ответ, взбрыкивая подо мной и пытаясь все равно тереться и добиться своего. Какая у меня целеустремленная кукляха, но меня-то ей не побороть. Вжал в постель еще сильнее, обездвиживая совершенно, расположив ствол именно так, чтобы непрерывное давление, сильное, но недостаточное — это все, что ей доставалось, стал неистово целовать, не делая ни малейшего движения внизу.

Аяна окончательно взбесилась, замотала головой, прошлась нещадно по спине и ягодицам ногтями, стиснула бедрами.

— Какого черта?! — взвилась она.

— Что-то не так? — Я хотел прозвучать насмешливо, но какой там сарказм, когда сам в миллиметре от произвольного воспламенения.

— Ты не даешь мне…

— Чего? Того, в чем ты нуждаешься так сильно?

— Да-а-а!

— И что же это?

— Ты знаешь!

— Откуда?

— Я хочу кончить! Сейчас же! — закричала она мне в лицо и неожиданно укусила за губу и застучала пятками по пояснице.

— От моего члена или от моего рта?

— Все рав… Рот, я хочу твой рот!

— Насколько сильно?

— Господи!

— Это не ответ.

— Сильно! До безумия!

— Как и я твой, мультяха моя! — прорычал я, наконец отпуская себя. — Подумай и о моих желаниях на досуге!

Отстранившись ровно настолько, чтобы член нашел нужную дорогу, втолкнул себя в нее, заглушая ее громкий стон своим.

Дальше разум уже ни над чем не властвовал. Я вбивал ее, мечущуюся, молящую, ослепительно прекрасную в этой первобытной гонке за наслаждением, в постель, улетая сам или проваливаясь в бездну — какой хрен разберет. Ничего не имело значения, кроме как угнаться за ней, успеть и самому вознестись, пока вот так она стискивает меня в себе, будто готова поглотить, присвоить, удержать там внутри, где невыносимо горячо и сладко, навсегда. И ревя в потолок, изливаясь до капли, я желал этого навсегда.

Телефон затрезвонил снова, сбрасывая меня с вершины внезапного безумия в реальность. Какое, на хрен, навсегда? Что за чушь? Приподнявшись на локте, уставился в лицо Аяне, замечая блестящие дорожки слез к вискам и мокрые ресницы, и не смог удержаться, чтобы не провести языком еще раз по ее распухшим губам, прежде чем скатиться и пойти за гаджетом. Ладно, навсегда — это, безусловно, перебор, но придержу-то я ее при себе явно надолго. Пожалуй, стоит признать, что это имеет все шансы продлиться гораздо дольше, чем я даже готов был предположить. Не могла ты попасться на моем пути, кукляха, чуть пораньше? Тогда, когда вопрос с Аланой и давлением семьи еще не напирал настолько? Ой, ладно, разберусь и с тем, и с другим. Алане, матери — чертову видимость семьи и потомство, раз так им нужно. А моей кукле — новую жизнь, роскошь, путешествия, подарки, что легко примиряет женщин с ролью постоянной любовницы. Мне ли не знать, такое сплошь и рядом, да хоть моих родителей взять.

— Слушаю! — ответил я на черт знает какой по счету вызов дорогой родительницы.

— Захар! — чуть не оглушила она меня. — Ты почему не отвечал мне?!

За спиной гневно зашипела Аяна, и, обернувшись, увидел, что она стоит, расставив ноги, и яростно сжигает меня глазищами, тыкнув пальцем на свои бедра. Опять я тупо забыл о резине. Надо разобраться с ее контрацепцией, на самом деля я и не хочу использовать с ней больше защиту, если без нее так хорошо.

— Я был занят, мама.

— Чем? Я звонила в офис и Людмиле…

— Что ты хотела? — перебил ее.

— Родион пропал!

— Мы только вчера имели сомнительное удовольствие лицезреть его пьяную физиономию. Когда он успел пропасть?

— Ушел рано утром, никому ничего не сказал, на своей квартире не появлялся, на звонки и сообщения не отвечает.

— Не вижу повода для паники. Это же не в первый раз, и еще не глубокая ночь. Уверен, несколько часов спустя мне позвонят из какого-нибудь клуба с просьбой забрать его бесчувственное туловище.

— Захар! Это же твой брат!

— Мама, это же твой сын! — равнодушно огрызнулся я.

— Он машину бросил! И карты оставил! Мне не пришло ни единого сообщения о его платежах за все время!

— Отсыпается у дружков или очередно…

— Захар! С ним что-то не то, я чувствую!

О, прошло всего-то чуть более четверти века, а у тебя материнский инстинкт проснулся.

— Захар, ты должен найти брата! — продолжила насиловать мои барабанные перепонки мать. — Он такой неприспособленный, ранимый…

Бесполезное недоразумение, только и способное создавать проблемы и мешать людям получать вполне заслуженное удовольствие. Да, я в курсе.

— Прямо сейчас, Захар! — Уже не просьба, а требование. В этом вся моя родительница.

Это она у нас в семье голова и всегда решает, что, когда, кому и как делать. Достало.

— Найду, как смогу, мама! — отрезал я и услышал шум воды в душе.

— Захар!

— Хорошо, выезжаю!

Скотина! Он опять и не подумал о предохранении! Но что-то и моих истерических воплей «Надевай резинку!» тут тоже не прозвучало.

Я зло скребла кожу ногтями, стремясь поскорее смыть с себя сперму Захара.

— Я уезжаю, — сообщил он, появляясь огромной темной тенью с другой стороны матовой душевой перегородки. — Повторюсь, если ты меня не поняла сразу: теперь ты живешь тут, о любом выходе из дома ставишь меня в известность звонком или сообщением, а я решаю, нужно ли это. «Забывать» не советую. Со своими бывшими дружками никаких контактов. И никаких — значит, именно никаких, Аяна. О любой попытке нарушить правила я тут же буду осведомлен, можешь не сомневаться. А вслед за этим будут и последствия.

— Как я узнаю, что…

— Не начинай! — грубо оборвал он меня. — Я сказал, что их отпустят. Так и будет.

— А когда отпустят меня? — спросила, добавив в голос яда, подставляя под струи лицо.

— Мне пора, — проигнорировал мой вопрос котоволчара. — Завтра тебя ждет нелегкий день, да и у меня полно забот.

— Ты женат? — неожиданно вырвалось у меня.

— Абсолютно не твое дело. — И он направился из ванной.

— А что, блин, мое дело?

— Наше совместное удовольствие, де-воч-ка. Хотя мое — в приоритете.

— И что, так теперь и будет? — Мне захотелось заорать и разбить чертово стекло. — Ты приходишь когда хочешь, трахаешь меня как хочешь и просто сваливаешь?

— Как только я действительно стану тебя иметь именно так, как я хочу, так и будет, а пока уж как выходит. — Не расслышать насмешку было невозможно. — Доброй ночи, Аяна.

Я нарочно стояла под душем, сколько смогла выдержать. Будто вода могла смыть все то дерьмо, в которое превратилась моя жизнь.

Непривычно широкая постель после моей узкой койки на втором ярусе, чужая квартира, считай, практически тюрьма, где я сама себе ответственный тюремщик, пустота и тишина после постоянного чувства присутствия кого-либо в одном с тобой пространстве. Все это, не говоря уже обо всех переживаниях, совсем не способствовали нормальному отдыху. Да еще этот неотвязный аромат недавнего присутствия Захара при полном отсутствии сейчас. Странно, конечно, но, похоже, я бы предпочла даже его компанию в этот момент полному одиночеству. Пусть бы бесил и раздражал, но я бы тогда не казалась себе такой маленькой и никчемной, не нужной никому, свернувшаяся клубком на этой такой большой для меня одной кровати. Как там парни? Уже дома? Волнуются обо мне? Ненавижу тебя, долбаный ты златоглазый Захар. А Шмеля вообще хотелось удушить. И все же… Я предпочла бы видеть сейчас хоть кого-то, нежели быть одной. Когда я наконец пригрелась и отключилась, не уловила, зато проснулась резко, словно кто с постели скинул. Снова этот странный мучительный сон! В нем внутри нечто ворочалось во мне, такое сильное, огромное даже, отчего тело ощущалось тесной оболочкой, тонкой, но нерушимой и от того удушающей. Как коробка из костей и кожи, что неминуемо уменьшалась в размерах, как кусок шерсти в кипятке. Такая тонкая или даже хрупкая, сквозь которую видна моя неизведанная прежде свобода, но и прочная при этом. Прорвать ее можно, лишь разрушив окончательно, а это пугало так, что я сидела вся потная и дрожащая от внезапной паники, дико озираясь на стены малознакомой комнаты.

Поняв, что уснуть все равно уже не вариант, я включила свет, нашла на столе свой телефон и еще одно щедрое пожертвование от моего «господина». На пропитание и мелкие расходы, так понимаю. Бери, Аяна, и благодари щедрого барина, холопка. Искушение все же ослушаться и позвонить было так велико… но тут я вспомнила и тот подвал, где с нами чуть не сотворили ужасное, и последнее видео… Нет, не время рисковать так и столь многим, пока я понятия не имею, насколько реальны все угрозы и наверняка за мной присмотр поначалу особенно тщательный.

Залезла в контакты и скрипнула зубами, поняв, что у меня их оставлено только два: «Мама» и «Захар». Мстительно прищурившись, набрала своего шантажиста и ждала ответа. Полшестого, но ты сам приказал, так что так тебе и надо, и похрен мне, если придется кому-то объяснять, что за девка звонит…

— Слушаю! — Голос его не звучал сонно, скорее уж устало, и мне на малю-ю-юсенькое мгновение все же стало стыдно. Я ведь слышала часть разговора с его матерью, и, как понимаю, в их семействе проблемы, которые ему и предложено было решить.

— Иду на пробежку, — заявила без всяких вежливостей.

— И не спится тебе, — хмыкнул Захар. — Ничего, я это скоро исправлю. Как вернешься — отзвонись. И оденься нормально — с утра холодно очень, а ты мне не в доктора играть нужна.

Скотина!

Консьержка проводила меня пристальным взглядом, явно прикрепив на спину табличку «шлюха» или типа того. Зато рядом с домом обнаружился ухоженный парк, где бегать было одно удовольствие. Что я и делала, пока мышцы не забастовали, а голова не опустела. Волшебное средство, что неизменно срабатывало, сколько себя помню.

На обратном пути в лифт со мной вошел долговязый парень и стал пялиться, осматривая с ног до головы совершенно бесцеремонно. Когда добрался до глаз, я ответила столь же наглым прямым взглядом, и он неожиданно стушевался и покраснел.

— Привет. Не встречал тебя тут раньше, — пробормотал он, но двери открылись на моем этаже, и я просто молча убралась.

Я уже почти разделась, чтобы смыть пот, как входная дверь негромко хлопнула.

— Кто вы такая? Как вы вошли? — Я с подозрением уставилась на высоченную и широкую в плечах женщину в светло-зеленом халате, которая вошла в комнату после короткого требовательного стука, даже не дождавшись моего ответа.

— Добрый день, Аяна. Будем знакомы. Меня зовут Серафима, — сухо представилась она.

— Мне не интересно, как вас зовут. Я спросила, как вы сюда вошли.

— Эту дверь я открыла ключом, который мне дал Захар Александрович, — невозмутимо ответила тетка, неотвратимо приближаясь.

— И почему он его вам дал? — Я прищурилась, разглядывая внушительную посетительницу, что вела себя так по-хозяйски в этом чужом для меня месте.

— Потому что я получила от него задание, которое надо выполнить вдвоем с тобой? — Все с тем же равнодушным выражением лица она приблизилась ко мне и обхватила мое лицо, крепко, но неожиданно бережно. Не глядя мне в глаза, женщина крутила лицо к свету, внимательно его разглядывая. Слегка раздвинула губы, оттянула ушную раковину, прошлась по моим коротко остриженным волосам, как будто пытаясь рассмотреть кожу под ними.

Я опешила настолько от этой беспардонности, что боялась пошевелиться под уверенными, даже, сказала бы, властными движениями. А потом меня, как кипятком, окатило яростью. Я что ей — породистая сучка на собачьем рынке?

— Уберите свои руки! Что вы себе позволяете?! — Я сжала кулаки, примеряясь, куда ей двинуть, так, чтобы если уж не вырубить, но получить возможность сразу свалить, но тут же поняла, что это будет бесполезно.

Бежать — это подставить под раздачу парней, пусть она и заслуженное возмездие, а к такому я не готова.

— Что за задание? — прорычала гневно.

— Скажи, Аяна, ты получала пятерки в школе, потому что твоя бабушка работала в ней учительницей или все же потому, что реально училась?

Моя бабушка, отцова мать, терпеть меня не могла, потому как и была главной поборницей идеи «нагулянной Аяны», и, между прочим, мне мои пятерки доставались куда как труднее, чем остальным, и ставились только потому, что придраться вот абсолютно ни к чему уже нельзя было.

— Откуда вы знаете, что я получала пятерки?

Женщина, не мигая, смотрела мне прямо в глаза. И взгляд этот был… неприятным. Я чувствовала себя какой-то букашкой. Нет, микробом. И даже еще мельче — вирусом под стеклом микроскопа, изучаемого хладнокровным ученым из секретной лаборатории. Смотрит на тебя такой типок и прикидывает, какие твои свойства можно использовать, чтобы придумать новую болячку, способную умертвить все человечество.

— Ты сейчас выслушаешь меня, и я уйду, — наконец заговорила она. — И вернусь через час. Этого времени тебе хватит на размышления. А потом мы начнем работать.

Она отступила от меня и, найдя взглядом стул, решительно уселась на него, закинув ногу за ногу и сцепив руки на верхней коленке.

— Тебя зовут Аяна Батоева. Двадцать лет. Родилась в селе Подволок, ходила в школу там же, с детства дружишь с Шмелевым Данилой, Сазоновым Савелием и Гридиным Алексеем. Пару месяцев назад вас поймали на горячем первый раз: грабеж, поджог. Если бы Захар Александрович тогда дал официальный ход делу, вы все вчетвером получили бы срок. Небольшой, но, сама понимаешь, жизнь портит любая отсидка. Даже самая маленькая. В результате пострадавшая сторона решила получить компенсацию только от тебя. И была удовлетворена этой компенсацией. Буквально вчера твоих друзей снова задержали. И снова не дают официальный ход делу. Знаешь почему? Потому что тому, в чьих руках сейчас судьба твоих друзей, понравилось получать плату за грехи твоих дружков с тебя. И знаешь что? На твоем месте я бы взяла этот момент за отправную точку.

— Отправную для чего? — нервно сглотнув, спросила ее.

— Для анализа и планирования дальнейшего твоего поведения. И начала бы я вот с чего. Ты всей душой сейчас ненавидишь в первую очередь свою беспомощность. Ты не управляешь ситуацией. Ты не управляешь своим временем и пространством. Мало того, ты не управляешь своим телом.

Последнее чуть не заставило шарахнуться от странной тетки.

— Что значит, не управляю телом?

— Оно тебя предает. В присутствии Захара Александровича ты не можешь скрыть своих плотских желаний. Тебя это неимоверно злит, но поделать ты ничего не можешь.

— Да с чего вы взяли?! — взорвалась я.

— Реакция зрачка, легкий тремор рук, учащенное дыхание — признаки возбуждения. Сексуального. Мне даже не нужно имя его называть, лишь упомянуть о вашем взаимодействии, и все очевидно. Он был твоим первым мужчиной. Не в физиологическом смысле. Тут кто-то успел чуть раньше. Но успел очень и очень посредственно. Так, что ты решила переключиться на другой пол, верно я все помню? А тут тебя почти насильно принудили к… наслаждению. К удовольствию. К ощущениям, которые ты раньше не испытывала, но которые понравились тебе с первого раза. Примерно так подсаживают на сильные наркотики. С первой дозы. И как бы ты ни ненавидела его, как бы он тебя ни бесил, ты его хочешь. И это злит еще больше. И тут мы подходим к интересному вопросу. Что с этим делать?

Меня аж затошнило от понимания, насколько много обо мне знает посторонний человек. Все равно что голой перед ней стоять или даже хуже.

— И что? — буркнула я, не глядя в глаза той, которая так спокойно на пальцах разложила тот сумбур и бардак, что творился в моей башке с первой встречи с этим чудовищным котоволчарой.

— В течение ближайшего времени ты пройдешь классические этапы принятия неизбежной ситуации: Отрицание, Гнев, Торг, Депрессия и Принятие. Надеюсь, что с моей помощью ты сможешь дойти до следующего этапа, который не рассматривают ни в одном из учебников психологии.

— Какой? — невольно заинтересовалась я.

— А вот об этом я расскажу тебе после того, как начну с тобой работать. А работать с тобой я начну не раньше, чем через час, получив твое осознанное согласие.

— Согласие на что?

— На то, чтобы я сделала с тобой то, что меня попросил сделать Захар Александрович, — то есть привести твой внешний вид в соответствие с его представлениями о том, как должна выглядеть женщина, удовлетворяющая его… скажем так… капризы.

— И зачем мне соглашаться? — недоверчиво хмыкнула я.

Женщина медленно приблизила свои губы к моему уху и едва слышно прошептала:

— Чтобы найти способ сбежать отсюда. Ты ведь этого хочешь больше всего? — и уже нормальным громким голосом, как будто на камеру: — Чтобы выглядеть так, как ты можешь — красиво, уверенно, безмятежно и невероятно привлекательно.

— Херня! — прошептала я в ответ, усмехнувшись и теперь сама подавшись к Серафиме. — Дурой меня считаете? Если я стану так выглядеть, то этот… Захар тем более от меня не отстанет. А так заманается и сам выгонит.

— Дурой ты будешь, если продолжишь бросать вызов такому мужчине, как он, а твой нынешний облик он и есть.

Может ли это быть правдой? Я такая, как сейчас, непонятно чем цепляю этого похотливого зверя, а причеши-прилижи, и все исчезнет, как бабка пошептала? И тогда… свобода?

— Что будет со мной, если я откажусь?

— Не правильнее ли спросить, что будет с твоими друзьями? — тетка как будто искренне грустно улыбнулась, развернулась и молча вышла.

Целый час я металась по квартире, гоняя в голове все ее слова и пытаясь принять правильное решение. А потом внезапно успокоилась. Да хер с тобой, золотая рыбка! Хочешь поиграть в куклы — да играйся! Надо тебе для этого мое тело — да возьми, бога ради! Все равно уже взял. Даже такую вот — немытую, небритую, что называется. Позволю тебе и этой твоей церберше намазать меня, накрасить, или что вы там себе напридумали. Лишь бы парни были целы и здоровы. А уже выбраться я смогу. Сам наиграешься и отпустишь. Любая кукла однажды наскучит. А нет — так рано или поздно все равно сбегу. Сама сбегу и ушлепков этих малолетних увезу. Подальше от тебя и твоих чокнутых заморочек!

Ровно через час ключ в замке входной двери снова провернулся.

— Я готова, но при одном условии, — выпалила я, пока решимость не покинула. — Сперва я должна увидеться с парнями. И это не обсуждается.

— Не вопрос, — пожала плечами женщина. — Вот дверь, выходи, поезжай домой и жди повестку в суд в качестве свидетеля. Там и повидаешься. Месяца через три-четыре, может, полгода, год. Сейчас про мелких хулиганов порой забывают. И они сидят в СИЗО несколько месяцев, прежде чем их вызовут к следователю. Только и здесь ты тогда не нужна будешь.

— Но я не могу… — Голос предательски дрогнул, и бессильные слезы невольно полились из глаз.

— Можешь. Ты многое можешь, девочка. Если уберешь сейчас эмоции и включишь мозг. Тебе нужна индульгенция? За якобы грех, который ты вот-вот совершишь?

— Что? — я вытаращила глаза, не понимая, что имеет в виду эта странная баба.

— Кхм, ладно. Проехали. Тебе надо удостовериться, что с твоими пацанами все в порядке?

Я молча закивала головой, не в силах объяснить ей, что мальчишки — какими бы придурками они ни были — моя семья. Ради этой семьи я готова пожертвовать собой, своим телом, своей свободой и своим чувством достоинства. Но только если им ничего не сделают.

— Ты же помнишь, что Захар Александрович запретил тебе разговаривать с ними?

— Помню.

— Ты обещаешь молчать?

— Молчать когда?

— Когда я позвоню твоему Карасю…

— Сазану.

— Хорошо, Сазану. Так вот, ты будешь молчать, пока я буду разговаривать с Сазаном.

— С Савелием.

— Хм… Имечко, — проворчала она, задумываясь. — Какие там у нас инициалы… Диктуй номер.

Тетка достала навороченный телефон и нажала кнопку вызова. Серафима — так, кажется, зовут эту дылду? — нажала громкую связь и хорошо поставленным голосом произнесла:

— Сазанов С.В.?

— Да, — Сазан звучал хрипло, но довольно бодро. Да и ответил очень быстро.

— Здравствуйте. Это беспокоит банк «Закрытие», специалист кредитного отдела Марина Светлова. Беспокою вас в связи с неуплатой последнего платежа по кредиту.

— Какому, на хрен, кредиту? Я ничего у вас не брал! — Друг явно волновался, но звучащие фоном голоса Мелкого и Шмеля успокоили меня. Значит, они все вместе, телефон у Сазана не отобрали. Может, их действительно отпустили?

Сердце тоскливо сжалось от желания увидеть этих раздолбаев.

— Ну как же, 10 июня этого года вы оформили кредит на покупку машины…

— Какая, на фиг, машина? Вы что? Я в это время вообще в городе не был!

— Успокойтесь. Давайте еще раз проверим. Сазанов Сергей Владимирович…

— Никакой я не Сергей. Я Савелий Васильевич!

— Ох, простите, инициалы совпадают. Очевидно, произошла какая-то ошибка.

— Ошибка у них! Чуть заикой не сделали! Совсем уже охренели. Пацаны, прикиньте, они меня…

Серафима нажала отбой.

— Ну что, удостоверилась?

Облегчение и одновременная полная решительная обреченность — вот что я почувствовала.

— Спасибо, — выдохнула, порывисто вытерев глаза. — И да. Я согласна.

— На что?

— На все. Мне без разницы.

Потому что в самом деле плевать. Я ведь тут просто, считай, затаюсь, пережидая дерьмо и выискивая способ освободиться, а что там происходить будет… Не на куски же резать станут.

— Ну что ж. Тогда приступим.

И она, сука, приступила.

Папашка меня поколачивал. Ну, если не успевала увернуться. Иногда бывало, что ремнем умудрялся перетянуть, хворостиной попадало, да и просто рукой. Поэтому что такое боль, я знала с детства. Но, мать его ети! То была боль, от которой ты имеешь право убежать, скрыться, защититься от нее хоть как-то.

То, что творила со мной Серафима несколько бесконечных, превратившихся в сплошную череду изощренных издевательств дней, называлось модным словом СПА-процедуры. И при этом я была связана крепче, чем отцовским ремнем, — собственным словом. Так что все, что мне оставалось, глубоко дышать, изредка орать, материться, судорожно расцарапывать простыни и, когда становилось совсем уж невмоготу, тупо реветь. По-детски, со всхлипами и завываниями, пуская слюни и сопли. Серафима на это реагировала… да никак не реагировала, только подавала периодически салфетки, чтобы высморкаться и отдавала команды:

— Расслабься.

— Вдохни поглубже.

— Выдохни.

— Закрой глаза.

— Повернись.

— Разведи ноги. Не зажимайся. Я не гинеколог, внутрь не полезу, а вот зону бикини надо привести в порядок.

— Расслабь булки. Не зажимайся ты так, это просто палец с вазелином, сейчас введу шланг. Расслабься. Вот так, молодец. Когда почувствуешь распирание, скажи, включу отсос воды.

— Приготовься, сейчас будет немножко больно.

— Повернись на бочок, вот так, молодец. Ножку согни. И не заваливайся, мне доступ вот к этой мышце нужен.

Она крутила меня, как безвольную куклу, массировала, продавливала какие-то жутко болючие точки, хрустела моими позвонками так страшно, что у меня волосы становились дыбом, так и казалось, что она меня вот-вот сломает. Что-то грела, горячим обмазывала, заворачивала, разворачивала, снова мяла, потом мыла под душем, удаляла волосы на всем теле совершенно варварскими способами, от которых слезы лились градом, делала процедуры такие, которые стыдно даже вслух произнести, а не то что описать их в деталях. И не стеснялась рассматривать мое тело в мельчайших подробностях, комментируя при этом:

— Похоже на старый перелом. Был в детстве?

— Был, — кивала я.

— А связки не рвала?

— Рвала, — снова соглашалась я.

— Надо потянуть немножко, — качала она головой и начинала тянуть.

— Уши прокалывала?

— Не только уши, — послушно отвечала я и показывала остальные свои эксперименты с телом, коих наделала за последний год немало, да забросила все эти цацки — уж больно приметным становилось тогда мое лицо в частности, да и все тело в целом. Один раз я только остановила Серафиму, которая собралась нанести на мое лицо и тело очередную маску.

— Я не капризничаю. Просто это мне нельзя.

— Что именно?

— Ну, вот эта вот штука. Там написано Argentum. Это же серебро?

— Да, все верно.

— Мне нельзя. Какая-то странная аллергия у меня на серебро. Ни украшений никаких носить не могу, ни ложкой серебряной есть. Мне от бабки маминой в наследство досталось колечко ее серебряное и ложечка чайная, тоже из чистого серебра. Говорят, что мол эта ложка воду очищает, а я как поем с нее, так хоть ложись и помирай.

— Хорошо, Аяна. Я заменю эту маску и запомню на будущее. Ты отдохни немного. Можешь даже вздремнуть. И займемся растяжкой и дыханием.

Истязания тела перемежались еще и дурацкими уроками этикета за столом и в прочих местах, где мне вряд ли придется бывать.

— Многому за неделю я тебя не научу, Аяна, — заявила Серафима. — Но как совсем не опозориться и не заставить стыдиться себя Захара Александровича, захоти он тебя в люди вывести, подскажу.

— Будто мне не по… — начала я, но она сжала мое плечо, затыкая.

— Тебе «не», деточка! — строго сказала она. — Сядь прямо! Не сутулься! Не в эту руку!

— Вы не понимаете, — огрызнулась я.

— Не понимаю что? — наклонившись с высоты своего роста, прошипела она мне в ухо. — Что ты так и намерена оставаться для него куклой для утех, пока он соизволит тобой пользоваться, и не собираешься выгрызти себе более достойное место рядом с этим мужчиной?

— Мне не нужно никаких мест рядом с ним! — процедила я в ответ.

— Вот сейчас ты врешь, хотя, допускаю, еще сама и не понимаешь этого. Тогда используй хотя бы все, чему учу, в своих интересах, Аяна. Даром я этого не делаю, так что наслаждайся тем, что некто, «в ком ты вот вообще не заинтересована», платит за то, что однажды тебе может очень пригодиться с кем-то другим. Такая мотивация сойдет?

— Сойдет, — смирилась я и принялась разбираться под ее руководством с кучей столовых приборов.

Дрожь откровенной обиды, прозвучавшей в голосе Аяны, никак не хотела отпускать меня, пока почти всю ночь напролет объезжал излюбленные места Родиона и его друзей-подруг, таких же бездельников, гуляк и манерных недоразумений, как и сам брат. Как у него крыша не едет общаться вот с такими одноклеточными выкидышами человеческого племени, если у меня башка уже готова взорваться от всех этих мажористых кривляний и попыток шлюх, считающих себя «девочками из хороших семей» или до хрена подарком для любого неудачника, залезть мне в трусы, а оттуда и в бумажник. Тошно аж до блевоты от этих всех взглядов: пьяных, обдолбанных, алчных. Любая из этих девок под себя ссалась от перспективы оказаться на месте моей кукляхи. Отхватить себе щедрого папика, что обеспечит жильем, бабками… да всем, о чем попросит. Да еще и жарить будет часто и как следует, а не вялым елозить. Полный, бля, пакет. Вот только сомневаюсь, что моя адова мультяха и правда когда-то станет просить. Разве что не для себя… или о свободе. А вот хрен тебе, Аяна, а не свобода. И не было у меня цели по-настоящему задеть или обидеть тебя. Просто лучше уж сразу все границы определить, и вопрос, женат ли я, не тот, коим тебе стоит забивать себе голову. Семья отдельно, ты отдельно. Привыкай сразу, потом самой же проще будет. Никакой боли и неоправданных ожиданий.

Родиона я так и не отыскал, что меня почти взбесило под утро. На очередной звонок матери я ответил практически вызверившись. Мало того, что мне впереди предстоит неделя на голодном безаяновом пайке, о которой попросила эта стилистка, так еще и семейные напряги. Куда к чертям собачьим денется мой непутевый брат? Убить или причинить ему вред не так-то просто, в больницах и моргах не обнаружился, значит, где-то развлекается в новом месте. Не руки же на себя решил наложить, в самом деле. Такие, как он, жизнь, конечно, просирают и нисколько не ценят, но отнюдь не свою, а чужую. Себя они любят, обожают, жалеют и никакого вреда не потерпят. Случись с ним что-то серьезное, уже дурниной бы орал по телефону, призывая на помощь.

Было у меня искушение ближе к утру вернуться к Аяне. Забраться в нагретую ею постель голым, подавить первое сопротивление, прижав ее всю такую хрупкую и горячую со сна собой к матрасу, растянув, распластав навзничь. Просунуть под живот ладонь, начав играть с ее клитором, другой рукой развернуть к себе лицо. Целовать жестко, поглощая сначала возмущенное шипение, а вскоре и покорные стоны, до тех пор, пока она не закричит, отдавая моему алчному требованию свой первый оргазм, полив пальцы щедрой влагой, и после уже ворваться в нее сзади, свирепо брать все и для себя, кайфуя при этом от того, что эта чертова девчонка умеет отдаваться вот так… Как сорвавшись в пропасть, будто внизу только смерть и это в последний раз, пробирая меня до таких глубин, что от воспоминаний не только член встает за пару вдохов и гудит, готовый лопнуть, но и все волосы дыбом, как при диком испуге. Страхе перед мощью собственных ощущений. Ерунда! Чего мне бояться?

Но ее ранний звонок с сообщением о прогулке обломал мои планы ухватить еще немного сладости перед долгим перерывом, однако наполнил торжеством. Аяна приняла мои правила, и сколько бы дерзости ни сквозило в ее голосе, главное было в том, что она уже смирилась. Сама не заметит, как станет подчиняться мне уже во всем и охотно, примет новые условия нашего сосуществования как должное и утратит любые мысли о непокорности или уходе. Никаких твоих уходов, кукляха. Пока сам не решу отпустить за ненадобностью.

Оставил сообщение на автоответчике Людмилы, сообщая, что буду недоступен с утра, и, добравшись домой, собрался завалиться спать на несколько часов, вырубив телефон. Но, выйдя из лифта перед своей квартирой, обнаружил мамашину потерю. Родион сидел прямо на полу, уткнувшись лбом в колени, и, похоже, спал. Сто пудов пьяный в дым. С каких таких пор его бухой маршрут начал его выводить ко мне?

— Удобно? — спросил насмешливо, позвенев над ухом брата ключами.

Он вскинулся, ошалело уставившись на меня покрасневшими глазами, и, принюхавшись, я понял, что алкоголем от него не несет. Да и неприятного кислого запаха, присущего обдолбанным, тоже не было.

— Захар! — Родька вскочил и тут же охнул, схватившись за явно отсиженную задницу. — Я ждал тебя.

— Я заметил, — открыв дверь, я жестом предложил ему войти, хотя с большим удовольствием велел бы валить прочь. — Матери чего не отвечаешь?

— Телефон забыл… потерял… не хочу, — пробормотал он, и мое внимание привлек звук шлепков о плитку пола его босых ног, да и весь вид мешковатой и какой-то поношенной одежды, от которой несло машинным маслом и бензином, да черт-те чем, но ни один из этих ароматов не вязался с образом моего братца.

— Ты почему босой? Где был вообще? — напрягся я, включая свет и оглядывая его внимательнее.

Так и есть, он в какой-то робе, судя по всему, прямо на голое тело. А это дерьмовые новости.

— Ты обернулся где-то? — зарычал я. — На людях, что ли?

— Нет, — шарахнулся брат и схватил себя за модную челку, нервно дергая. — Не совсем.

— Мне опять за тобой подчищать? Видел кто? Камеры были?

— Да нет же, говорю, Захар! — заорал он. — Неужели трудно один раз поверить, что я ничего не накосячил?!

— Ты явился под утро. Шмотка с чужого плеча, сто процентов украл где-то по случаю. Вид потерянный. Да, мне сложно поверить, что это не потому, что ты опять где-то облажался.

— Я просто свалил из родительского дома сразу на четырех. Надо было подумать.

— Подумать — это дело нужное и хорошее, но ты-то тут при чем?

Я прекрасно видел, что он весь взведенный, но жалеть его не собирался, да и вникать в его мелкие жизненные трудности и псевдосерьезные переживания не было ни малейшего желания. Я из-за него лишился сегодня целой ночи классного траха, обойдясь легким перекусом, и это не говоря уже о том, сколько в принципе на него было потрачено моего времени за все годы. Потрачено впустую. Так что в задницу чуткость и братское сочувствие.

— Кончай язвить, Захар. Я, вообще-то, к тебе не просто так.

— А когда-то по-другому бывало?

Что-то я не припомню, когда в нашей семье родственное общение начиналось с какого-нибудь банального или хотя бы фальшиво-вежливого «Привет, Захар. Как поживаешь? Все ли у тебя в порядке?». Хм… Это что, я вдруг себя жалеть надумал? Точно нужно выспаться как следует, и пройдет.

— Ты дашь мне сказать? — ощетинился Родион.

— Говори, — махнул я рукой.

— Я тупо просираю свою жизнь.

— Что навело тебя на столь неожиданную мысль? — фыркнул я и плеснул в два стакана вискаря, один толкнул по столу к нему, но Родька только замотал головой.

— Я не буду. Никогда больше.

Так, не то чтобы я уверовал сходу в его устремления к лучшему, но это, по крайней мере, стало интересным.

— Родя, моя ночь была потрачена на твои бесплодные поиски, потому как ты не утрудился сообщить нашей родительнице, где и что с тобой, поэтому я дико хочу просто поспать, и желание выслушивать какой-нибудь твой нервный бред у меня активно стремится к нулю, так что постарайся изложить, зачем ко мне пришел, кратко и по делу.

— Прости, Захар, я не подумал, что она тебя…

— Вот! — поднял я указательный палец, останавливая его никчемные извинения. — Не подумал. А следовало бы, как и о том, что разбираться каждый раз с этим мне.

— Слушай, я был зол и расстеря…

— Родька! По. Делу.

— Хорошо, — кивнул он, глянув так, словно я его ударил.

Что они все в последнее время вот так зыркают?! То Аяна, теперь он… И главное, это сверкание глаз исподлобья, манера челюсти сжимать, дерганье ноздрей, ну прям один в один. И если у моей кукляхи выходило мило… хотя, как раз милого в ней ни капли, но не суть, все от того, что меня, видно, привлекало в ней все пока. А вот в брате откровенно раздражало и больше всего именно тем, что Аяну и напоминало, в постели с которой я не был сейчас по его же вине.

— Возьми меня к себе на работу, — едва ли не потребовал Родька и тут же сбавил обороты: — Пожалуйста.

Я едва сдержался, чтобы не рассмеяться ему в лицо.

— На работу, значит. И кем же ты себя видишь в нашем холдинге?

Кабинет тебе, небось, подай, братишка, секретаршу секси найми, чтобы скрашивала однообразные рабочие будни. На совещаниях вякать хочешь, изображая руководителя?

— Я закончил юрфак, но отдаю себе отчет, что учился отвратительно и диплом мой, по сути, куплен, — сглатывая, Родион отвел глаза. — Так что я готов на что угодно. Если надо, то и рядовым охранником пойду.

— Рядовым? А ты в курсе, что при найме у нас принято этих самых рядовых «отбивать»?

На самом деле это негласное правило сохранилось сейчас исключительно для тех, кого мы брали в наши группы оперативного реагирования, личную охрану и сопровождение всяких шишек, а не для того персонала, что потом будет подпирать стены где-нибудь в ювелирках, курсировать в торговых центрах, ловя за руки воришек. Но, с другой стороны, брат же пришел просить о работе именно меня, а не устраиваться на общих основаниях, так что ни о каком смирении и готовности действительно, что называется, «начать с самых низов» речь, выходит, не шла.

— Я не совсем такое уж ничтожество, каким ты меня считаешь, — прищурился раздраженно Родион.

Боюсь, ты даже не представляешь, каким я тебя считаю по чесноку. Но так-то, если учитывать фактор его происхождения и поставить в спарринг с человеком, пусть и с начальной боевой подготовкой, братец его однозначно «сделает», хотя бы благодаря природной силе, скорости и быстроте не до конца удроченной бухлом реакции. Тут же представил себе материнскую истерику, когда ее царственная особа узнает, что аж целый младшенький Уваров работает простым охранником. Кисло во рту стало.

— Извини, но для тебя у меня места нет, — отрезал я, проглотил обжигающую жидкость разом и пошел, собираясь в душ и спать.

— Почему, Захар? — голос Родьки дрогнул. — Я же знаю, что вы постоянно ведете набор и берете чуть не всех подряд! Я хочу работать.

— Во-первых, не всех. А во-вторых, на секундочку попробуй подумать не о своих хотелках, а и о том, чем это обернется для меня! Мать мне мозг выест чайной ложкой и позвоночник вырвет к хренам!

— Ее это не касается!

— Ага, как же. Попробуй сам с ней об этом переговорить, и я погляжу, как быстро изменится твое мнение в данном вопросе.

— И что теперь? Только и будем делать, что она велит и считает нужным для нас? — взорвавшись, заорал брат. — Отец, ты, я! И после этого продолжаем считать себя мужиками? Хороши же мужики, что все делают по ее команде!

Меня передернуло от бешеного протеста в его тоне. И от того, что, по сути, это было правдой. У нашей матери была потрясающая способность добиваться чего бы то ни было. Уж от нас с отцом точно. Даже получив в чем-то прямой отказ, она находила путь обходного воздействия и давления, но было в итоге по ее. Если задуматься, то Родион при всем своем раздолбайстве, пьянстве, гулянках и никчемности был единственным в семье, кто забивал на то, что она пыталась заставить его делать. Да уж, с этой точки зрения, он еще и поупертее и посмелее меня будет. Мне так-то проще всегда было дать матери то, что хочет, чтобы избавиться от ее пристального внимания до следующего раза.

— Родька, ты представляешь, сколько зарабатывает простой охранник? Знаешь, что такое вставать вовремя на работу? Быть пунктуальным, выглядеть и вести себя не как хамовато-быдляцкий мажор, а человек, которому иногда приходится терпеть примерно такое же поведение от других, и он при этом обязан оставаться невозмутимым и в рамках?

Господи, да миллион вещей, о коих неизвестно тому, кто вел беспечный образ жизни и никогда не озадачивался перспективой заработка на хлеб насущный, необходимостью держаться за свое место и уважать хоть чуть окружающих.

— Нет, Захар, пока не представляю. Но я прошу тебя помочь. Я… не хочу я больше зависеть от матери… и от человека, что меня считает… — он задрал подбородок и мотнул головой. — А, не важно! Короче, помоги мне, брат.

Опять эта упомянутая по пьяни тема о том, что он зачат не от нашего отца? Верилось с трудом, учитывая почти маниакальную склонность родительницы блюсти в чистоте кровь истинных метаморфов и не смешивать ее даже с обычными двуипостасными оборотнями. Надо бы в этом разобраться, вот только госпожа Уварова не та, кому можно задавать вопросы в лоб и надавить, требуя ответов. Так что ставим галочку и откладываем, а сейчас о насущном.

— Значит так: не стану врать, что верю в твои намерения действительно взяться за ум. Вот прям даю тебе неделю, больше вряд ли протянешь. — Ха-ха, да три дня максимум! — В шансе не откажу. Возьму тебя в мой головной офис, но, как и просил, рядовым охранником. То есть в прямом смысле станешь торчать на входе, на пункте охраны здания, делать обходы и дежурить посуточно. Потом посмотрим.

Я уставился пристально на брата, готовясь к его кислой мине и высказываниям в стиле «мог бы по-родственному дать и что покруче», но Родька неожиданно просиял.

— Спасибо, Захар!

— Зарплата… блин, в отделе кадров уточнишь, я этого не помню. Каких-то скощух и послаблений за родство не жди. — Он кивал, как заведенный, будто я был долбаным волшебником страны Оз, исполняющим его желания. — От матери тоже отбивайся сам как хочешь. Я с ней и говорить на эту тему не стану.

— Спасибо-спасибо-спасибо! — Родька кинулся ко мне обниматься, и я скривился от вони, что источало его тряпье с чужого плеча. И торопливо отодвинул его. Эти бурные проявления родственных чувств мне не привычны и не комфортны. От отца или матери я их никогда не получал, а его отучил от этого еще в детстве, а то был той еще мелкой липучкой.

— Сходи в душ, — ткнул я в сторону гостевой спальни в квартире. — Я тоже мыться и спать. Одеться во что — сам себе найди, и в твоих интересах не мешать мне. Не выспавшийся шеф — злой шеф. Ясно?

— Ясно! И это… можно я у тебя чуток перекантуюсь. Не хочу я к себе.

— Нет, ну ты совесть совсем потерял, младший, — проворчал я. — Черт с тобой, оставайся!

— Охренеть просто можно! — прошипела я себе под нос, в который раз подвернув ногу на этих долбаных каблучищах. — Неужели все это так уж обязательно?

Изуверка Серафима вывезла меня в самую настоящую частную школу танцев и вот уже второй час подряд гоняла по местному паркету перед зеркальными стенами. Учила держать осанку, контролировать выражение лица и красиво ходить на этих чертовых пыточных устройствах. Как будто первых дней косметических издевательств было недостаточно, так теперь еще четыре мы ездили сюда. Господин заказчик пока показываться не изволили, и спрашивать, когда он явится заценить, как подшаманили его комнатную собачонку перед употреблением, из чистого упрямства не собираюсь. Когда бы ни пришел — я ему не рада, и чем дольше не идет, тем мне же лучше. Дольше длится период моей адекватности и контроля над сознанием. Авось это и станет моим постоянным состоянием, и пришествие господина собственника ничего не изменит. Ведь самое обидное в моей ситуации было как раз то, что стоило котоволчаре меня коснуться — и все, прощай! Мозги из башки в момент в трусы утекают, и какие там протесты или воля к свободе?!

— Безусловно, обязательно, — сухо ответила надсмотрщица. — Не сутулься, Аяна. Нет, и так не пойдет. Ты должна свободно двигаться, ощущать внутренний комфорт, а не выглядеть оскаленным Буратино!

— Я не могу на этом чувствовать себя комфортно. — С психу махнула ногой, посылая проклятую туфлю в полет в дальний угол зала. — На самом деле, только и думаю о том, что у меня вот-вот опять подвернется нога и я пропашу носом.

— Значит, все, что тебе нужно, — это перестать об этом думать.

Ой да неужели?!Типа, меня ожидают парадные выходы в свет и сраные балы дебютанток, или как там вся эта тусня светская зовется. Да максимум, что мне светит, — десять шагов в этих козлокопытах от прихожей до кровати, ну или постоять в них у стенки, пока меня будут в нее втрахивать… Вот что за гадство? Как бы мерзко я ни пыталась у себя в мыслях это нарисовать, оскорбительно обозвать, но нисколько, вот ни на каплю, не помогало от чертовых приливов жара и сердечных спотыканий, что охватывали все чаще. Будто мое бестолковое тело скучало по вот такой беспардонной свирепости, по этому почти скотскому обращению, когда тебя хватают и дерут, словно животное.

— Я не понимаю, зачем мне это в принципе! — кривясь, поковыляла к обуви. — Серафима, вам прекрасно ведь известно, для какого рода отношений я нужна Захару. Вряд ли для этого мне нужно уметь красиво выхаживать в этой мутотне.

Когда я освобожусь от котоволка, то черта с два еще хоть раз в жизни надену и такие шузы, и такие ужасные шмотки. В этом платье и вдохнуть-то поглубже страшно, а как ни сядь, все выходит какое-то бл*дство — все ляжки на виду.

— Туфлях, Аяна. Весьма недешевых туфлях от одного очень известного бренда.

— Да пофиг! Вы бы меня лучше учили в них красиво лежать, блин, это уж точно пригодится, и господин рабовладелец будет вам весьма благодарен за это. Может, премию еще отслюнявит!

— Заплатит, — невозмутимо поправила меня Серафима. — И в твоих же интересах, Аяна, перестать воспринимать свою жизнь с Захаром как некое рабство.

— Ага-ага, я помню, — усмехнулась, зашагав опять от бедра, подчиняясь ее повелительному жесту. — Мне следует ценить это время и использовать потом приобретенный опыт в своих целях. Еще и быть благодарной благодетелю за то, что одета-обута-сыта-проэпилирована во всех местах и т. д. и т. п.

— И не находишься под следствием, как и твои друзья, и не отрабатываешь долг каким-нибудь куда менее приятным образом. И еще получаешь весьма ценный чувственный опыт с чрезвычайно щедрым с тобой в этом смысле партнером, к коему и сама испытываешь очень сильное влечение, а так везет далеко не всем женщинам. Некоторым вообще никогда.

— Может, не так уж им и не повезло, — пробубнила себе под нос. — Мне раньше жилось куда как спокойнее, и порядка в голове было больше, чем сейчас. Я точно знала, чего хочу, а чего не хочу, а не вот эта вот байда.

— Сумбур, Аяна.

— Да хоть как это называй! — огрызнулась, проносясь мимо Серафимы. — Он заставляет меня не чувствовать себя хозяйкой ни своему телу, ни мозгам! Каждый раз, когда это заканчивается, я будто из другого измерения возвращаюсь и понять не могу, как так-то?

А главное, не могу перестать желать повторения.

— Ну тогда, возможно, тебе следует попробовать как-то и самой участвовать в управлении происходящим между вами, — продолжила умничать Серафима, ткнув меня между лопатками острым ногтем, напоминая об осанке.

— В смысле?

— В прямом, девочка. Не пассивно принимать ласки и руководство своего любовника, а отвечать ему тем же.

Секунда ушла у меня на представить, как облизываю, кусаю, сжимаю Захара повсюду, как он это вытворял со мной, и здравствуй, новый пропущенный удар похоти прямиком в мозг.

— Еще чего! Это тогда будет будто бы я охренеть как рада всему, что он со мной делает! А это не так.

— Конечно не так. Тебе же больше нравится безвольно подчиняться ему. — Эта тетка реально выводила меня из себя своей манерой подзуживать, не меняя ничуть выражения лица или тона, эдакая Мадам Невозмутимость, мать ее. — Он приходит, когда хочет, берет, как пожелает, ты просто позволяешь ему это, получая удовольствие в процессе. Так?

Я сглотнула, вспомнив последний раз с Захаром. Он хотел, чтобы я ласкала его ртом, не вчера же родилась, чтобы не понять, почти потребовал этого, но отступил, когда заупрямилась. Однако четко дал понять, каково это — получить пусть и не полный отказ в том, чего хочется аж до искр перед глазами, а просто не совсем то. Споткнулась, в животе мучительно-сладко потянуло от фантомного ощущения его языка… прямо там. Как же он, провались сто раз, умел ласкать: бесстыдно, изощренно меняя нежность на напор и обратно, глядя неотрывно, демонстрируя похотливым взглядом своих желтых глаз, что откровенно кайфует от этого непотребства. И как же я улетала… А он бы так же себя чувствовал, если бы я сама… Нет! Что за на хер?! Я не какая-то там… Все, что между нами, — насилие, хоть как поверни, и фантазировать о том, чтобы в его процессе сделать своему захватчику хорошо — вообще кабздец, Аяна! Ты на всю голову…

— Ничего подобного. Мне вообще ничего в этом всем не нравится, ясно? Я это терплю ровно столько, сколько необходимо.

— Само собой. Мы все, в принципе, терпим эту жизнь, тоскливую рутину, пока не отправимся уже в лучший мир. Только степень прилагаемых в этом терпении усилий способна сильно разниться, а кое-какие из них поразительно напоминают наслаждение.

— Ерунда какая-то.

— Как скажешь, Аяна. Только позволь тебе заметить, что иногда подарить удовольствие партнеру куда как приятнее, чем пассивно принимать его самой, процесс этого оказывается чрезвычайно увлекательным, а ощущение внезапной власти заставить кого-то испытывать фееричные чувственные переживания опьяняет мощнее лучшего обратного соблазнения. Ты вольна дать больше или меньше, отправить за край или держать на нем сколько вздумается…

— Ой, хватит! — разозлилась я. — Все эти ваши дурацкие рассуждения были бы уместны, если бы между мной и Захаром все было добровольно и на нормальных, человеческих условиях, когда люди строят отношения, встречаются по-настоящему, а это не так!

— Думаю, о степени своей добровольности ты и сама не имеешь пока четкого представления. А отношения между людьми — субстанция крайне непостоянная и изменчивая и в статичном состоянии не пребывает никогда.

Я закатила глаза, задолбавшись слушать ее философские поучения. Неплохая она так-то тетка, но ведь и я не наивная, в самом деле. Захар ей платит за работу, так что все это мозгов полоскание в стиле «я желаю тебе исключительно добра» — всего лишь ее работа по внушению мне позитивного восприятия своего дикого статуса секс-рабыни. Так и подмывало спросить: окажись ее дочь в таком же положении, она бы тоже ей советовала учиться искать положительные стороны в своем, по сути, заключении, набираться бесценного опыта и попробовать обласкать тирана с целью начать и самой от этого кайфовать.

— А обед мне сегодня полагается или только эта прогулка в тюремном дворике? — осведомилась, промчавшись туда-сюда по гладкому полу.

— Надо же, когда ты отвлекаешься и на эмоциях ходишь — просто великолепно, и осанка как у царственной особы, — сухо улыбнулась Серафима, и я, глянув косо в зеркало, поняла, что так оно и есть. — И да, обед тебе полагается, ибо Захар Александрович обратил мое внимание на твою почти чрезмерную худобу.

Обратил он… А какую ему надо? Колобка, чтобы до постели катить можно было, на руках таскать тяжеловато? Ну да, не мальчик, небось, и не романтичный влюбленный. Кстати, сколько ему лет-то? Взрослый, даже матерый он какой-то точно, но не старый же.

— И обед у нас сегодня прощальный, — продолжила вещать под мои размышления госпожа дрессировщица человеческого мусора. — Моя работа с тобой окончена, хотя завершенной я ее не считаю и предпочла бы провести вместе еще как минимум три недели. Но решаю не я.

— Бабосов наш рабовладелец зажал? — ухмыльнулась я, с радостью собираясь скинуть проклятущие колодки, но Серафима остановила меня запрещающим жестом.

— Здесь я бы употребила выражение «ограничил расходы». И это не тот вопрос, что мне следует с тобой обсуждать, девочка, но замечу, пусть непрофессионально с моей стороны несколько, что дело тут совсем не деньгах, а во времени.

Поехали мы недалеко, всего на несколько кварталов, и остановились у входа в явно недешевый ресторан, перед которым в ряд выстроились сплошь дорогущие тачки и внутри все так и кричало — «пожрать у нас стоит целое состояние». С помощью пронырливости Шмеля нам случалось иногда просачиваться даже в довольно пафосные клубы, так что я имела некоторое представление о том, куда попала и что тут за народ. Официант проводил нас за столик, Серафима озвучила заказ, я же только и делала, что пялилась исключительно перед собой и потом на свой новый маникюр, тратя все силы на то, чтобы следить за этой сраной осанкой и не передергиваться от взглядов, которые ощущала отовсюду как ледяную щекотку. Ведь в этом гадском платье я все равно что голышом! Ткань тонюсенькая и прямо-таки облепила меня, и даже коленки мои острые не прикрыты! Да я последний раз ходила не в штанах уже и не вспомню когда! Да и то, меняла их с мальства разве что на шорты. При моих парнях в халате — это вот вообще не считается, это же не на людях. Короче, жесть, да и только.

— Аяна, на тебя ведь и раньше часто смотрели мужчины? — отвлекла меня от изучения нэйл-дизайна своих рук Серафима.

— Что? — зыркнула на нее исподлобья.

— Ты очень привлекательная девочка, и на тебя ведь и раньше смотрели мужчины, так?

Смотрели и что? Мне от этого их смотрения раздевающего чаще всего хотелось сбежать, съежившись, или в морду засветить. Котоволчара… тот тоже смотрел… Этот сразу как будто меня голой видел и уже имел по-всякому, причем я это все еще и чувствовала как наяву. Взгляд у него не как у других — эдакое похотливенькое лапанье или притворяшки, типа они и не пялятся. Нет. У Захара сразу стопудовое визуальное обладание. Посмотрел — как засадил с налету, честное слово, да еще так, что и коленки резиной становятся. Он меня прямо-таки завораживал, захватывал и брал с потрохами и пальцем еще не тронув… и, блин, пошел он, думать опять о нем!

— Ну и? — раздраженно буркнула я Серафиме.

— Оглядись, пожалуйста, и скажи, на тебя смотрят так же, как раньше?

— Зачем это? — спросила, покосившись вправо, на соседний столик, за которым обедали два незнакомых дядьки в деловых костюмах. Один из них как-то чуть ли не заискивающе оскалился мне и отсалютовал стаканом сока.

— Просто ради любопытства.

Я обвела зал глазами уже смелее, то и дело натыкаясь на изучающие и вроде как оценивающие взгляды мужиков разных возрастов. И да, смотрели на меня тут по-иному.

— Что скажешь?

— Ничего хорошего, — вернулась я к своим ногтям. — Такое чувство, что они решают какие-то гребаные уравнения, чем-то связанные со мной.

— Верно. Прикидывают, насколько дорого может обходиться обладать такой девушкой, как ты.

— О, мне обрадоваться? Теперь быть благодарной Захару еще и за то, что выгляжу как дорогая шлюшка? — прошипела я, начав злиться.

— Ты не слишком внимательно смотрела, Аяна. Вон там, в центре зала, сидит настоящая профессиональная содержанка, и на нее мужчины тоже смотрят. Но разве точно так же, как на тебя?

Я убеждала себя, что мне плевать, однако не выдержала и решила проверить. Сначала не очень-то и поняла, но вскоре действительно дошло. Девушка там была офигенски яркая, одетая нарочито роскошно, несмотря на середину дня, и довольно громкая, требующая к себе внимания. Цветастая, блестящая, красивая погремушка, ей-богу. И да, мужики тоже ее облизывали глазами. Вот только… хрен знает… На меня они поглядывали, словно считая что-то в себе и для себя, а на нее, как если бы видели четко прописанный ценник.

Обед мы закончили молча, но я была ошарашена, когда вместе со счетом, за наш столик принесли розу на длинной ножке с карточкой с номером телефона и каким-то довольно длинным посланием, мелко написанным от руки, тогда как детка-погремушка получила бутылку шампанского и, еще до того, как мы рассчитались и покинули ресторан, уплыла в сторону отдельных кабинетов с одним из «пиджаков».

На выходе Серафима указала мне на подношение и на ближайшую урну.

— Я бы на твоем месте это себе не оставляла. Не на данный момент уж точно, — заметила она, и я без всяких сожалений выкинула все, зацепив лишь краем взгляда что-то там про «восхищен экзотичной красотой и буду счастлив пригласить».

Ух ты, ерунда, конечно, и вранье, но приятно, между прочим. «Восхищен». Не то, что златоглазый демон этот со своими насмешками и «ты мне принадлежишь».

В квартиру мы поехали не сразу, пришлось еще уйму времени таскаться все на тех же козьих копытах по бутикам, мерять еще одни копыта, новые тряпки, позорное белье. Серафима, однако, смилостивилась и позволила мне выбрать и пару джинсов, удобный спортивный костюм и кроссовки, но, само собой, стоили они черт-те сколько.

Я уже и проголодаться снова успела от этих «хождений по мукам», ноги отваливались, пакетов была куча, но наконец-то Серафиме позвонили и она свернула пытку шоппингом.

Едва войдя в квартиру, куда она со мной подниматься не стала, я поняла, что Захар здесь. Воздух пах им и едва ли не искрил от того, что его присутствие наполняло все вокруг пугающей и одновременно заставляющей сделать мгновенную стойку мою чувственность энергией. И еще пахло едой.

Оставив все пакеты на полу прихожей, я сняла новое пальто, оставшись в том самом липнущем к мигом вспотевшей коже платье, замялась перед зеркалом, пялясь на свои стремительно краснеющие совсем не с холода щеки и расширяющиеся, как у обдолбанной, зрачки. Неделю. Я его не видела неделю. И мое чертово тело буквально ныло кое-где в предчувствии, хотя скорее уж в жадном предвкушении того, что он со мной обязательно сделает. Того, чего мне хотеть не положено, если я еще в своем уме.

— Аяна, ужин остывает!

Блин, ненавижу этот его голос — бархатную плетку, что моментом оголяет нервы. Голос — шелковую удавку, что отнимает воздух, заставляя его хватать рвано и торопливо. Голос — острейшую бритву, что вскрывает меня до самого бешено заколотившегося сердца.

Вдохнув глубоко, как перед погружением на глубину, я выпрямила спину, натянула на лицо маску безразличия и пошагала в комнату, покачивая бедрами, как меня и дрессировала Серафима. Получите, Захар Александрович, то, что заказывали!

— Рассказывай! — без приветствия потребовал, ответив на звонок Сергея Кнутова, моего лучшего «крота», способного накопать любую информацию на кого угодно. Его я, как и хотел, отправил в тот самый Подволок, откуда и явилась в мир причина моей внезапной неадекватности.

— И тебе доброго денечка, приветливый шеф! — с легкой язвительностью ответил подчиненный, на что я только раздраженно проворчал. Настроение уже который день ни к черту. Чем дальше, тем меньше понимал, зачем вообще согласился не видеться с Аяной. Дурость какая-то! Хорошо хоть время ожидания подошло к концу, а то задолбался себя то и дело ловить сворачивающим после работы совсем не к своей квартире. А раз, задумавшись, очнулся, только припарковавшись, перед домом, где ее поселил. Тогда даже взбесился, ощутив себя реальным нариком, что притащился к своему дилеру за дозой, не имея и капли силы воли. Это, на хрен, жалко! А я не делаю ничего жалкого.

— Докладывай давай.

— Докладываю. Подволок — реальная дыра, вот глушь глушью, но красота, конечно. Природа, леса дремучие, озера чистые, небо синее…

— Я тебя туда за новыми эстетическими впечатлениями, что ли, послал?

— Да что же ты такой нервный! Я же к тому, что объект твой выросла на чистом воздухе, среди здоровой экологии, на лоне природы…

— Кнутов, я так понимаю, премия тебе совершенно никуда не упиралась, да? С деньгами все нормально обстоит, и они в принципе тлен и зло?

В динамике послышалось фырканье и бормотание о не понимающих шуток трудоголиков. Юморист, мать твою, много ты сам понимаешь! Меня впору не трудоголиком, а сексоголиком окрестить. Причем каким-то, зараза, очень специфическим. Ибо, обнаружив себя на парковке перед домом Аяны, где мне быть не следовало, я поперся в ближайший клуб и быстренько подцепил там сисястую телку с сочной задницей и пухлыми по моде губами, и она битый час выерзывалась на моей ширинке на диване в VIP-зоне, но ничего, кроме раздражения, своим бестолковым чириканьем и кривлянием, а потом и томными шепотками-придыханиями не вызвала. Да и пахло от нее… не тем пахло. И не надо втирать, что секс — он и есть секс, и мужики — всеядные скоты. Да, скоты. Да, предложено — возьмем. Чего же отказываться? Но когда до скрученных в узел кишок хочется чего-то строго определенного… кого-то, то ни хрена не прокатывает абы что «на перебиться».

— В общем, так, шеф. Село тут, как и сказал, совсем маленькое, население — чуть больше двухсот человек, так что да, все про всех все знают. И правду, и сплетни. Батоевы — семья по местным меркам зажиточная: дом хороший, владеют местной лесопилкой — так что не нуждаются. Помимо объекта у ее родителей еще четверо детей, погодки почти, от двух до шести. Что странновато, учитывая, что старшей уже двадцать.

— Отношения в семье?

— Как тебе сказать… По здешним стандартам, нормально они еще и живут. Ну выпивает Батоев по выходным, ну поколачивает жену, но так-то все по-людски у них. Это цитата.

— Рука у женщины конкретно сейчас сломана?

— Есть такое. Ты же знаешь: не смотрела куда шла, упала, никакой милиции.

Кажется, мне придется слетать в место замечательной природы и прекрасной экологии и поучить кое-кого уму-разуму, особенно тому, как не доставать никоим образом мою кукляху. Расстроенная любовница — мои лишние нервы, которые она и так мотает будь здоров.

— Что о девчонке говорят? Как этот… отец к ней относился?

— Погано. Младше была — вечно в синяках и слезах ходила. Постарше стала — убегала, а он шатался по селу да глотку драл, пока не успокаивался. — Решено, завтра же дам Людмиле распоряжение подкорректировать мой график и выкроить пару свободных деньков. В глубинку потянуло так, что аж зубы свело и костяшки на кулаках зачесались. — Потом и друзья ее прятали, а как подросли, уже и вступались.

В этом причина твоей такой привязанности к этим недоделкам, мультяха? Они защищали тебя, а ты теперь считаешь нужным делать то же самое для них?

— Причина?

— Мамаша его, считай, бабушка девочки, себе в голову вбила и сынку, что девочку мать ее до свадьбы нагуляла.

— Был повод для таких разговоров?

— Да поначалу тут все виляли, типа, сплетни бабские и все такое, а потом «одна добрая женщина и прям подруга близкая» той же Майи Батоевой, то бишь матери нашего объекта, «по страшному секрету» выболтала мне, что было у них некое ЧП. Буквально за неделю до свадьбы пошли они в лес по грибы, а там на них волки напали, да не простые, а какие-то прям суперогромные, чуть не телята. Ну ясное дело, у страха глаза велики.

Ручка кресла жалобно скрипнула в моей руке. Это тебе, Сергей Кнутов, человек ты чистокровный, волки размером с телят кажутся бабскими паническими бреднями. Уж я-то знаю, что их небывалый размер может означать.

— Так вот, эта Котлярова поведала, что якобы те самые монстроволки принялись их гонять по лесу, к дому не пуская, они с Майей с перепугу друг друга сразу потеряли. Она смогла-таки до села прорваться, а вот Майя нашлась только утром. Причем искали ее всем миром, а как девушка домой пришла, никто и не видел. Зато она утверждает, что, навестив подругу через несколько дней, абсолютно точно видела на шее у той след от сходящих засосов, ну или укусов. Короче, сам понимаешь. И, про между прочим, как раз где-то в том месте, куда девиц за грибами понесло, стояли лагерем некие городские туристы — красавчики, что прямо ах. А после той ночи их и след простыл. Котлярова, само собой, Батоевой подруженция лучшая, и, типа, никогда и никому об этом, только мне первому, как на духу, потому что видит же, что я человек хороший и мужчина видный, ага, а она баба одинокая и давно не тра…

— Кнутов, меня твои рабочие моменты и методы получения информации не интересуют. Ты об этих туристах узнал что-то?

— Шеф, побойся бога! Двадцать лет прошло! Туристы, дикарями в лесу — что я тебе на них нарою, да еще и столько лет спустя?

— Сам сказал, что народу там немного, и двадцать лет не пятьдесят. Мозгами пораскинь: несколько городских красавчиков приезжают в глушь, сто процентов тут же привлекают внимание местных девиц, а значит, автоматически и раздражают тамошних парней. Могли быть какие-нибудь напряги, даже сцепиться с кем могли, плюс обычно в таких местах участковые в курсе, что у них на территории происходит и кто и зачем находится. Это тебе не город, где всем на все насрать. Так что твое возвращение к цивилизации откладывается, ты копай, копай давай.

— Ой, да я и не против, пока ты мне командировочные так щедро платишь.

Отключившись, я рассеянно уставился в противоположную стену кабинета, размышляя. Какова вероятность того, что волки были никакие не просто особо разожравшиеся от обилия дичи звери, а все же оборотни, выехавшие подальше в глухие леса побегать-оттянуться? Минимальная, но она все же была. Гораздо больше сомнений у меня вызывало, что оборотень в своем уме был бы настолько легкомысленным, чтобы не позаботиться о защите с человеческой женщиной. Хотя как раз именно волки во все времена славились большей частью таких вот «проколов», и все известные полукровки как раз плодами их косяков и являлись, став источником потом для мифов и страшных историй. Повзрослев, волки наживали достаточно мозгов, а вот по молодости…

Я усмехнулся своим мыслям и покачал головой. Сам-то хорош! Два прокола за два же траха против прежнего… никогда. Но, по крайней мере, я не собирался проявлять в этом вопросе беспечность в будущем и оставлять после себя такой вот сувенир Аяне. Хотя я и ее-то пока не планировал оставлять и отпускать. Нет, еще толком и не распробовал. Так, может, причина ее такой для меня притягательности именно в наличии хоть и слабенькой, но звериной крови? Ведь неспроста именно вечный пофигист брезгливо-переборчивый волк мой по ней ерзает и слюной давится. Что же, этот вопрос запросто решается элементарным анализом крови в одной очень специфической закрытой лаборатории, принадлежащей исключительно сообществу перевертышей. И кстати, там же хранятся образцы ДНК всех ныне известных семейств и родов, так что установить ее родство…

Стоп! Никаких, сука, анализов! Никакого установления родства пока! Абсолютно все семьи оборотней богаты и влиятельны, и к какой она не оказалась бы причислена по результату исследования, родственникам немедленно об этом сообщат. Таковы правила, и даже у меня не будет возможности на это повлиять. Есть шанс, что блудливый кобель, обрюхативший мать моей кукляхи, и знать о ней ничего не захочет, как не хотел и до сих пор. А если не так? Чистокровные волки — такие стайные твари: сочтут кого-то своим и дружно кинутся защищать и отбивать. Оно мне надо? Ничего подобного. Моя кукла. Моя. Больше ничья.

Схватившись за телефон, я стал набирать Кнутова, собираясь дать отбой поискам следов безвестного возможного донора спермы. Но сотрудник уже был все зоны. Тогда я набрал ему сообщение, требуя сворачиваться и возвращаться немедленно. Нечего там болтаться. Мало ли… Там лишнее слово, тут странный вопрос — и хрен его знает, куда звон потом докатится. Земля-то вон какая ма-а-аленькая и круглая.

Перетерпел деловую встречу с особо много мнящем о себе и своем едва ли не суперсекретном производстве гендиректором предприятия, делающего суперноваторское оборудование для разработок редких металлов и чего-то там еще, что, по его мнению, подразумевало, что договор на охрану он никак не может заключить с нашим простым менеджером, ему сразу меня подавай. К концу едва сдерживался, чтобы не послать этого пафосного индюка, отнимающего мое время. Нельзя так с клиентами, даже самыми доставучими, это непрофессионально, да и не его вина, что у меня в башке так и тикает обратный отсчет, как в бомбе с часовым механизмом, и я реально умираю от предвкушения того момента, когда она рванет.

Едва оставшись один, отзвонился Серафиме, велев заканчивать затянувшуюся с самого утра их с Аяной отлучку из дома. Семь дней прошло. Хватит с меня. По дороге заказал доставку ужина, тянул время, выбирая в элитном магазине вино, пусть и отдавал себе отчет, что моя деревенщина-анимэшка вряд ли способна оценить его, а мне так вообще на него плевать, ведь не алкоголем я намерен всю ночь упиваться. Решив хоть внешне соблюсти все дурацкие традиции классического свидания, букет ей купил. И пусть между нами нет ничего и близко классического, но ведь я стремлюсь свести отношения с Аяной хоть к какому-то порядку, а не к этому воинственному бардаку, что между нами все время вспыхивает. Любовниц заводят для удовольствия и расслабухи, а не для постоянного противостояния, насколько бы оно ни заводило. Так что буду приучать: вкусная еда, выпить для настроения, цветочки-побрякушки, чтобы порадовать ее, а она за это должна радовать меня. Привыкнет, куда денется. Кстати о побрякушках… Я зашел в хорошую ювелирку и выдержал атаку желающих угодить продавцов, пытаясь выбрать хоть что-то для моей кукляхи. Черта с два это оказалось легко. Представить нечто ярко блестящее тут, в витринах, на ней не выходило. А все потому, что, только позволяя себе фантазию, как же та или иная вещица ляжет на ее смугловатую бархатистую кожу, я тут же зверски заводился, все сверкающие камни и драгоценные металлы улетучивались из моего сознания, оставалась лишь одна кукляха в чистом виде. То есть обнаженной, уже насквозь промокшей и готовой принять меня в себя. В итоге выбрал я какой-то гарнитур «платина, изумруды, с россыпью голубых мелких бриллиантов», как восторженно тарахтела консультант, и, сунув коробочку в карман пальто, поехал наконец к моей мультяхе.

Стол успел сервировать сам, когда дверь хлопнула, подстегнув мой сердечный ритм получше любого электрошока. Тот самый, прежде почти не замеченный мной аромат Аяны теперь мгновенно добрался до моего обоняния, и я даже веки прикрыл, втягивая его часто и жадно, отчего в голове опять стала происходить эта поразительная штука: мозг пустел, превращаясь в настолько легкую субстанцию, что, казалось, могла запросто поднять меня над полом, в то время как член потяжелел и загудел, напоминая о животном голоде, что грыз эти дни. Если бы не мощнейшее возбуждение, это можно было бы охарактеризовать как действие сильного обезболивающего, что ли. Как будто без аромата ее присутствия у меня беспрерывно болело, а я и не замечал этого, пока не отпустило сейчас. Ерунда какая-то.

Адова кукла решила мучать меня? Топталась в прихожей, выводя из себя. Глупая девчонка, чем больше ты тянешь и дразнишь этим, тем сильнее вероятность, что и этот раз у нас начнется отнюдь не как имитация цивилизованного свидания, а сразу сорвется в бешеный трах. Я-то не против, но ведь перед тобой пытаюсь тут выламываться, делая все вроде как терпимее и не столь примитивно, как оно есть на самом деле.

Повинуясь моему окрику, Аяна наконец появилась в дверях, и я подавился воздухом, ощутив прямо-таки реальный пинок в живот. Рыжие волосы стали опять черными, разбавленными редкими мазками светлых прядей, что еще сильнее высвечивали экзотичный оттенок ее кожи и яркость огромных глазищ. Платье, вроде бледноватое и очень простое, всего лишь не слишком сильно облегающий кусок ткани серебристо-мятного цвета, при внимательном рассмотрении просто не могло быть еще более идеальным. Туфли же на высоких каблуках подчеркнули то, насколько же у моей мультяхи стройные и длинные ноги, и это несмотря на ее совсем небольшой рост. Если и в прежнем тряпье она выглядела невесть как попавшим в такое окружение изящное восточное божество, то теперь засияла этой непостижимой, подламывающей колени сущностью открыто. Такая Аяна восхитила и одновременно разочаровала меня. Это больше не была кукляха, дрянная, накосячившая девчонка, почти вещь, которой я запросто позволил себе распоряжаться и заставлял служить своему удовольствию. Нет, этой Аяне хотелось подчиняться самому, она словно не на каблуки взобралась, а на пьедестал взошла, демонстрируя мне, недостойному, что передо мной существо, требующее поклонения, и думать, что я могу обладать ею, — глупость. Следующей эмоцией было нечто отвратительно похожее на панику. Как если бы вместо того, чтобы стать окончательно досягаемой, по сути, моей собственностью, проклятая девчонка вдруг стала ускользать от меня, давая понять, что не в моей власти ее удержать. И холодное отстраненное выражение лица этой новой Аяны подчеркнуло весь этот бардак чувств, моментально выведя меня из себя. Но в мои планы ведь не входит взрываться, верно? Я хотел вот такую куклу, ухоженную, одетую по моему вкусу и для моего удовольствия, не шипящую разъяренной кошкой, а послушную. Ну так в чем же дело? Все замечательно.

— Поужинаешь со мной?

Взгляд с таким знакомым «а у меня есть выбор?» был таким кратким, что мог мне и вовсе померещиться, но при этом пронзил меня импульсом столь желанного удовольствия. Аяна покорно кивнула и уселась напротив. Я зыркнул на букет, который так и остался лежать на барной стойке. Да и черт с ним.

— Приятного аппетита, — равнодушно пожелала она, начиная нарезать свой стейк. Надо же, быстро ее подучила Серафима.

— Скучала без меня? — Вот на кой я ее поддергиваю, знаю ведь, на какой ответ могу нарваться.

— Какой ответ ты хочешь услышать? — Аяна и ресниц не подняла, глядя в свою тарелку и звуча едва ли не скучающей.

У меня и аппетит пропал, желчь отчего-то вскипела, поднимаясь к горлу.

— Желательно правдивый. Ведь я курсе, что ты ждала этой возможности трахнуться со мной с нетерпением. — Раздражение уже никак не выходило скрыть.

— Ага, ждала, — ответила она безэмоционально, так и не взглянув на меня, продолжая размеренно орудовать приборами с таким видом, будто важнее этого ничего вокруг и не существовало. И это бомбануло меня.

— Спусти платье и белье до талии! — прорычал я, забивая на внезапно безвкусную еду и откидываясь на стуле.

— Что? — О, ну наконец-то я удостоился твоего внимания, мелкая засранка!

— Ты слышала. Я желаю ужинать с тобой, обнаженной по пояс, и смотреть ты должна исключительно на меня. — С довольной усмешкой я наблюдал, как появляются и с бешеной скоростью разгораются в ее мегаглазищах искры ярости.

Да, вот так меня вставляет, кукляха! Вот от этого у меня не просто член встает, от этого я весь в оголенный чувственный нерв превращаюсь с единственной мыслью — завалить и драть тебя до изнеможения.

— Пошел. Ты. На хер! — зарычала в ответ Аяна и швырнула вилку и нож, сбивая бокалы, снова в единое мгновение превращаясь из недосягаемой чертовой богини в мою адскую куклу.

Вскочив, она рванула из-за стола в сторону ванной, а я оскалился от злорадного кайфа. Беги, мультяха, беги, ведь нет лучшего способа спровоцировать хищника на нападение, как начать убегать от него. Так что сама напросилась.

Выражаясь в манере, которую пыталась привить мне Серафима, я пребывала в замешательстве. Недолго. Минут, может, десять. Войти и увидеть все это: приглушенный до мягкого, но не пошло намекающего свет, красиво накрытый стол, бокалы, вино, даже букет, пристроенный в сторонке, — было слишком неожиданно. Это вроде как взять и ступить в красивую девчачью фантазию, в которой сама себе никогда не признавалась. Какой бы пацанкой ты ни была чуть ли не отроду или девчонкой без особых запросов там из глухой деревни, но розово-глупая мечта о прекрасном мужчине, устроившем для тебя сюрприз-свидание вот со всей вот этой лабудой: роскошный стол-вино-цветы и он, застывший в нетерпеливом ожидании, будто ты самая что ни на есть принцесса и звезда его очей… Короче, все же мы хоть краем глаза иногда заглядывались на романтические моменты в фильмах, не в вакууме же живем, так что… Да, я в курсе, что это смех да и только. Захар никакой не прекрасный романтический герой, уж никак не своими душевными качествами точно, и идея устроить мне приятное, сюрприз — вообще вещь нереальная. Все, что делает этот котоволчара, — это приятное себе. И ужин на самом деле не для меня, а для него, нечего заблуждаться. Правда, мою четкую картину мира в его отношении портил чертов букет. Он в нее не вписывался. Ломал каким-то образом мою линию обороны, вещающую, что нечего тут обольщаться и все движется хоть так, хоть эдак по уже известному маршруту.

Но все быстро встало на свои места после его «я хочу ужинать с тобой обнаженной по пояс». Вот он во всей красе, урод моральный, похотливая скотина и мой рабовладелец. Не забывайся, дура Аяна! Секунды я пыталась удержаться. Честное слово. Ведь это же, типа, должна быть новая я, та самая, что имела шанс вскоре наскучить моему зверюге. Но черта с два мне удалось обуздать вскипевшую злость, уж не после его прямого издевательски-похотливого взгляда, каким он подкрепил свое повеление. Все. В голове взорвалась свето-шумовая граната, я вскочила и понеслась прочь. Не знаю, куда мне тут деваться, но лучше уж закрыться в ванной, чем кинуться на придурка с вилкой или ножом в руке, верно? Хотя больше всего почему-то хотелось использовать зубы. Прыгнуть через стол и в горло ему впиться. Чтобы больно, до крови, чтобы опрокинулся на спину и сдался, подставляясь под новые укусы, а я бы куса… Что за?!!

Захар настиг меня на входе в ванную. Схватил за локоть, останавливая и разворачивая, и потянулся обхватить подбородок, как обычно, заявляя свою власть надо мной. Вот тут уж я себе больше не смогла отказывать и вцепилась в его ладонь зубами от души, одновременно двинув локтем в живот. Вырвалась под его удивленный вскрик, отпрыгнула в сторону и оскалилась, тяжело дыша. Я отказывалась сейчас признавать, что даже такой мимолетный контакт уже возымел на меня действие и не одна только злость меня подогревала. Как и последствия, что упадут не только на мою голову, не имели значения.

— Сдурела? — усмехнулся Захар, поднимая перед собой руку, с которой кровь закапала на золотистую плитку пола, попадая и на манжет его наверняка дорогущей рубашки. — Захотелось игр пожестче, кукла?

И эта его фраза отрезвила меня, осадив ярость, напоминая, зачем я здесь в принципе. Как раз для его игр, ничего сверх этого. Чего беситься, если сама приняла эти условия? Хозяин — барин, прикажет — будешь есть голой по пояс, а то и вовсе без всего. Сам одел, сам раздевает. Вот только… вдруг мне тоскливо подумалось, что не смогу я так… не протяну долго. Даже ради парней, ради их свободы. Еще пока этого гада не было в непосредственной близости, то чудилось, что выдержу, чего уж там. Но выходит, что нет. Проще и вовсе сдохнуть.

— Ну и как я тебе на вкус, Аяна? — Похоже, Захар и не разозлился даже. Шагнул ближе, провел пальцем по моей нижней губе, глядя пристально, будто ему нравилось видеть свою кровь там. — Главное попробовать, да? А дальше само пойдет.

— Я не смогу так, — честно призналась, откидываясь спиной на прохладный кафель за моей спиной.

— Уже смогла, — фыркнул Захар. — Немного тренировки — и будет все у нас прекрасно. Как только ты осознаешь, что не потеряла, по сути, ничего, зато приобрела очень много и научишься быть за это благодарной.

— Ты не знаешь, что я имела, и не можешь судить, сколько потеряла. — На это он только закатил глаза с «не гони мне эту ересь» видом. — И за что мне быть тебе благодарной? За то, что ты дал выбор: трахаться с тобой или позволить друзьям сесть? Спасибо, добрый дядечка, конечно, но только это сделка, а не щедрый поступок с твоей стороны. Или за тряпки и эти гребаные издевательства и дрессировку от Серафимы? — Заводясь все больше, я стянула платье вниз по телу и, выступив из него, швырнула в грудь Захара, взявшись за единственный оставшийся предмет одежды — трусики. — Так ведь это тоже не подарки вовсе. Это же все не для меня, а для тебя. Я для тебя все равно что собачонка для этих разожравшихся бабищ на крутых тачках. Отправим-ка питомца в салон красоты, пусть его там помурыжат, постригут, покрасят, выщипают где надо, ноготки позолотят! Купим шавчонке дорогую одежонку, пусть за это хвостом виляет, да? Только знаешь, в чем разница между мной и собачонкой? Любая из них стерпит всякую блажь от хозяйки, а все потому что просто любит наивно и до смерти, даже если ей, дурочке, невдомек, что она и не живое существо, а, по сути, аксессуар. А я тебя не люблю, так что не жди, что за подачки хвостом вилять начну! Потому как это ты не мне, а себе приятное делаешь. И кстати, для полного комплекта ты еще ошейник с брюликами приобрести забыл.

— Не забыл, кукла. В кармане лежит. — Мои слова не пробили брешь в кривоватой наглой ухмылке, и меня окончательно подорвало.

— А, ну раз так, то конечно, пора выслуживаться, — процедила сквозь зубы и, развернувшись, уперлась руками в края раковины, наклоняясь и оттопыривая обнаженную задницу. — Так предпочитаешь? Или мне на колени лучше встать?

Очень хотелось зажмуриться, но не настолько я трусиха, чтобы не принять всю неприглядность нашей ублюдочной ситуации открыто, как оно есть. Может, это и есть мой единственный шанс получить противоядие от ненормального влечения к мужчине, который будто задался целью сломать меня всеми существующими способами.

— Как же старательно ты в себе лелеешь и взращиваешь ощущение бедной-несчастной униженной жертвы. — Голос моего захватчика сочился все той же насмешливостью, когда он неторопливо стал расстегивать манжеты своей рубашки, и только откровенная хрипотца выдавала, как он далек от спокойствия. И еще взгляд. Тлеющий, голодный. Он скользил по мне, и вслед за визуальным прикосновением катился жар и колкие искры, сделавшие кожу будто наэлектризованной. — Пытаешься сейчас устыдить меня? Воззвать к совести? Серьезно? И это виляя передо мной голой задницей и текущей киской после того, как я не трахал тебя целую неделю?

Его рубашка коснулась пола одновременно с тем, как он молниеносно прижался ко мне сзади. Схватил за более длинные пряди на макушке, вынуждая запрокинуть голову до предела и встретиться глазами с ним в отражении зеркала над раковиной, а второй рукой скользнул между моих грудей, сжимая то одну, то другую до легкой боли, что тут же хлынула рекой огня вниз, а он, явно прекрасно зная маршрут, последовал за ней, без всякого сопротивления сходу проникнув между ног сразу двумя пальцами, и меня прошибло разрядом до самых костей. Скрипнув зубами, котоволчара зашипел, уткнувшись носом в изгиб между шеей и плечом и вжавшись стояком в мою поясницу.

— Сука-а-а, что же пахнешь ты так… — выдавил он из себя и только едва-едва шевельнул пальцами, погладив какую-то дико чувствительную точку в моей сердцевине, и меня снова шибануло молнией удовольствия, да так, что прямо подпрыгнула, только усугубив все этим движением. — Дурею совсем… Срать мне на совесть, поняла? — Захар укусил меня за плечо и заработал пальцами уже всерьез, стремительно сталкивая меня в то самое ненавистное состояние, когда не существовало ничего, кроме чуть ли не смертельной жажды достигнуть вершины. — Плевать на то, что думаешь ты… плевать на окружающих… Притворяйся жертвой сколько влезет, кукла. Я-то знаю правду. Ты меня хочешь точно так же, как я тебя, остальное — полная херня. Выделывайся дальше сколько влезет, брыкайся, так только слаще, я все равно буду делать то, без чего обоим хоть сдохни.

Меня затрясло в преддверии неминуемого взрыва, колени ослабли, и внезапно Захар вероломно лишил меня сносящей крышу стимуляции. Не в силах сдержаться, я закричала, сама не знаю что, глядя в его горящие торжеством и одновременно свирепой похотью глаза в отражении. Сжала бедра, умирая от желания догнать ускользающее, почти случившееся наслаждение, а он поднес ладонь к моему лицу и раздвинул пальцы, демонстрируя влажный блеск и тоненькую ниточку прозрачной влаги между ними.

— Чувствуешь себя униженной, да, Аяна? — задыхаясь, спросил он, мазнул по моей щеке и сразу слизал, замычав, как от чего-то неимоверного вкусного, продолжая меня удерживать за волосы и вынуждая наблюдать за ним. — А по мне, на вкус это чистый кайф, а вовсе не унижение.

От этого его полнейшего бесстыдства в животе опять мелко задрожало, умоляя о завершении пытки.

— Пожалуйста! — еле слышно взмолилась я, не способная думать сейчас ни о чем, кроме жизненно необходимого оргазма.

— И о чем же ты просишь, моя бедная униженная и оскорбленная жертва? — плотоядно оскалился позади меня Захар и вдруг исчез. Опустился на колени, пройдясь по пути губами и зубами вдоль моего позвоночника, и, надавив на поясницу сильнее, уложил грудью на раковину, со смаком облизнул ягодицу. — Скажи мне, Аяна, если ты тут унижена, то почему именно я каждый раз перед тобой на коленях, а?

Но нет, сказать что-либо у меня не было ни шанса. Его рот столкнулся с моей жаждущей плотью, и дальше все, что я и могла, — цепляться за чудом удерживающий меня холодный гладкий фаянс, кусать губы, давясь стонами и криками. Язык, зубы, колкая щетина и, как контрольный в голову, долгое, совершенно нечеловеческое рычание прямиком в меня, отчего все нервные окончания пришли в неистовство и снесли меня в эйфорию, как взбесившийся горный поток с легкостью сносит мелкую щепку.

— Все еще унижена? — зарычал Захар, перебрасывая всю как в припадке трясущуюся меня через плечо и унося в комнату.

— Несчастна до глубины души? — продолжал требовать он ответа, швырнув на постель и моментально взбираясь сверху, и вырвал почти истошный крик первым же пронзающим проникновением. — Оскорблена и сейчас? Когда я реально концы готов отдать, всего лишь засадив тебе? — Первые его толчки были плавными, но при этом его огромное тело дрожало все сильнее, как если бы он реально пытал себя, тормозя там, где уже край как необходимо было рвануть со всей дури, и это непонятным образом зажгло снова и меня, будто и не кончила я только что. — Что вытворяешь со мной… Мелкая дрянь… Отрава… Да на хрен!

Сорвавшись, он стал вколачиваться в меня, как ополоумевший, моментально вынеся этим последний разум и мне. Ловил губы, пока я, ослепнув и оглохнув от его сокрушительного напора, мотала головой, цепляясь руками и ногами, силясь поймать хоть какую-то опору в этом океане безумной похоти. Царапал подбородок, шею, ключицу зубами, щетиной, рычал-шептал что-то про «поцелуй, отрави насмерть, зараза», «твердый, охереть… такой только для тебя», «сожми, еще, еще, прикончи… да-а-а» и долбил-долбил-долбил, неумолимо уволакивая меня в новый оргазм. И сбросил в него, заставив кричать об этом что есть сил в свободном падении, а сам догнал, поймав своим нечеловеческим рычанием и мощными содроганиями тела на самом излете моего удовольствия, продлив его еще.

— Не спи! — приказал он, поднимая обессиленную с кровати, и потащил в ванную. — Мы так и не закончили ужин, и ночь только началась.

И да, ели мы уже безнадежно остывшее, и таки была я обнаженной по пояс. Впрочем, как и сам Захар, который, судя по голоду в его желтых наглых зенках, нисколько еще не насытился и считал главным блюдом за столом как раз мою грудь. Он это и не скрывал.

— Просто торчу от твоих сосков, — сказал он, откровенно лапая меня взглядом, а мне отчего-то не было уже нисколько обидно или стыдно. Наоборот, я откинулась на спинку стула, открывая ему еще лучший обзор, отдавая себе отчет, что ведь дразню его… и мне чертовски нравится это ощущение… власти, что ли. Пусть в глобальном плане я ничем и не управляю, но по какой-то причине мое тело способно влиять на этого самоуверенного насмешливого засранца, как в том старом мультике сыр на Рокки. Он вытворял что-то со мной, лишая контроля над собой, но и его самого колбасило, и это вроде как немного примирило меня с ситуацией. Конечно, его очевидная зависимость от желания иметь меня ничуть не делала наши отношения сколько-то нормальными и никак не меняла моего положения игрушки и, по сути, секс-рабыни, но, может, это от того, что я еще не научилось этим пользоваться. Серафима же намекала на что-то подобное, разве нет?

Желая испытать степень своей способности влиять на здравомыслие моего захватчика, я больше не лежала под ним послушным, позволяющим ласкать себя поленом, когда он вернул нас в постель. Целовала и гладила в ответ, пытаясь постигнуть собственные от этого ощущения. Но потерпела поражение в этом изучении, потому как первый же отклик начисто снес крышу Захару, превратив в ошалевшего от вожделения зверюгу, который набросился на меня яростно, словно намереваясь выпить досуха, насмерть затрахать, спалить до пепла мозги этими порочными нашептываниями о том, что творю с ним, и этим опять сделал мой разум временно недоступным.

Окончательно измотанная, я лежала на его плече, не в состоянии и пальцем уже пошевелить, и медленно проваливалась в сон.

— Аяна! — позвал меня Захар, тормозя на пути в сладкое забытье.

— М?

— С тобой когда-нибудь происходило что-то странное?

— Страннее того, что я вдруг частная собственность другого человека?

— Прекрати. Перестанешь сама же себя накручивать, и нервы будут целее. И твои, и мои. Я не об этом.

— А о чем?

— О чем-то действительно странном. Ну из разряда «я чем-то радикально отличаюсь от всех людей вокруг».

Господи, что еще за пурга?

— Нет, ничего такого. И можем мы уже поспать?

— Спи. Я ухожу.

Захар выскользнул из-под меня, оставляя одну в неожиданно опять ставшей слишком большой и холодной постели, и я сжала зубы от острого импульса боли в груди. Там, как невесть откуда, появился кусок льда и принялся расти. Укрылась с головой, не желая слышать, как он оденется и уберется отсюда, из своей гребаной игровой комнаты, в которой определил мне место, в свою реальную жизнь.

Не ушел я. Позорно сбежал. Удрал с поля сражения в момент затишья. Совершил тактический отход с целью сохранить в целости хоть что-то, что осталось от моих первоначальных позиций. Назови как угодно, сути это не поменяет. Как только самая горячка похоти утихла, просто лежать рядом с Аяной, остывая и вслушиваясь в блуждание в себе отзвуков и послевкусия пережитого безумия, оказалось настолько комфортно, уютно и расслабляюще, что я едва не провалился в сладкую дремоту, вжимаясь в ее макушку носом и притиснув хрупкое тело к боку. Она подходила для этого идеально. Будто и своими размерами, и нещедрыми изгибами была сотворена под то, чтобы вот так прилипать ко мне, как вторая кожа, как еще одна часть моего же тела. И меня прямо-таки колотнуло от этого, разом зашвырнув в воспоминание о том, какой потрясающей, иной, недостижимой показалась мне моя кукляха, когда только появилась в дверном проеме.

Не моя она была в ту секунду и в таком виде. Не моя. Вообще ничья. И никакая не кукла. Божество, к которому могу сколько угодно тянуть свои загребущие лапы, но разве в силах простого смертного его удержать. При этой мысли простыни подо мной стали как изо льда, а задницу словно кто пнул прочь из постели. Не случалось мне в этой жизни чересчур уж западать на кого-то, но не идиот я — умею анализировать свои ощущения и распознавать тревожные признаки. И уж тем более я не самоубийца, чтобы позволить себе чувствовать что-то, кроме вожделения к девчонке, которую мне не удержать. Не после того, как у нас все сложилось изначально, не тогда, как все продолжается. И не при тех обстоятельствах, в которых у меня нечего ей предложить, кроме места постоянной любовницы, которая должна будет без возмущения наблюдать за тем, что скоро станет происходить на «светлой» стороне моей жизни, сама довольствуясь лишь нахождением в тени.

«Я так не смогу».

Это ведь не ложь и не притворство или попытка набить себе цену. Это предупреждение. Для меня, между прочим. Аяна и правда так долго не сможет. И теперь, когда я насильно отодрал ее от единственного рычага психологического воздействия, этих ее недопырков, как долго еще продлится моя власть над ней? До тех пор, пока ее привязанность к ним окончательно не ослабнет и перспектива освободиться от меня не перевесит прежнюю дружбу? Я сам запустил необратимый процесс разрушения, оторвав ее от них. Что остается? Деньги, щедрые подарки, путешествия, удовольствия? Черт, коробочка из ювелирки все еще лежала в моем кармане, никем не востребованная, как наглядный пример того, что мою мультяху этим не подкупить. Да разве у такой, какой она становилась теперь, будет мало желающих под ножки меха бросить и побрякушки в зубах приволочь? Точно как и полагается делать жертвоприношения богиням ради их благосклонности.

Господи, до чего я дожил? Всерьез размышляю о том, насколько щедрым папиком мне нужно быть, чтобы перещеголять других таких же, тех, кого не уважал до сих пор, считая какими-то жалкими ничтожествами, пресмыкающимися ради куска… И вот поглядите. Сам из-за того же самого становлюсь дурак дураком, круглосуточно озабоченным членоголовым, готовым вывернуть карманы.

И что остается в моем активе, если опустить эти размышления о внезапном превращении собственных мозгов, очевидно, в еще одно хранилище спермы? Секс. С ним все супер. Аяна реагирует на меня так же, как я на нее. То есть идеально. Кожу закололо от воспоминания о ее первых неловких, но совсем не робких попытках ласкать меня в ответ. У меня аж в башке от этого мигом закоротило, прямо как тогда в постели, тряхнуло всего, и я был вынужден резко съехать на обочину, потому что прикрутило опять по-жесткому, хоть бери и возвращайся и бросайся на эту проклятую куклу, как сто лет голодавший. Да что же за напасть это такая? Если и ее так же торкает, то прекрасно, и черта с два она пока помыслит о том, чтобы свалить от меня. Зависимость — такая, сука, паскудная штука, ага. Но опять же это сраное «пока». Сколько пройдет времени до того, как она освоится, станет со своей похотью на «ты» и дерзнет попробовать что-то еще. Кого-то. Потому что секс без любви — это же, мать его, спорт — мне ли не знать — нужны все новые достижения и высоты. И успею ли я «наесться» ею, прежде чем она начнет поглядывать налево? Такая молодая, ослепительно красивая, безбашенно страстная, когда отпускает себя, а вокруг сотни и тысячи кобелей со стояками наперевес. И моложе меня, и смазливее, и не очерненные печатью изначального насилия и шантажа в отношениях.

Сам не заметил, как сжал зубы до скрежета, а руль жалобно застонал в моем захвате, когда перед глазами встала моя кукляха, уходящая вдаль под ручку с каким-то безликим придурком. Которого не просто захотелось… его, этого воображаемого, еще не существующего похитителя, уже сейчас мне было НЕОБХОДИМО грохнуть с особой жестокостью. Волк внутри не рычал, он ревел дурниной, причем вместе с котом, и это был тот еще небывалый дикий концерт. Мне понадобилось долго моргать, сосредоточивая зрение на желтом монотонном мигании ночного светофора и приводить в себя разбушевавшихся зверюг, напоминая, что этого нет в действительности, это только фантазия, которой я, кстати, не намерен позволять становиться реальностью.

Продышавшись, я тронулся и, объехав черт знает зачем по кругу квартал с домом, где поселил Аяну, таки свернул к себе. Телефон подал голос, я скосил глаза на экран, ожидая там увидеть физиономию Родьки. Несмотря на то, что он всю эту неделю жил у меня, я его почти не видел. Он все еще держался на работе, оттарабанил три суточные смены. Запаха алкоголя или наркоты, коротко пересекаясь в квартире вечером и по утрам, я от него ни разу не уловил. Таким темпом я его и уважать скоро начну. Но звонил не брат. Алана. Кто-то становится на редкость нетерпеливым и навязчивым. Тик-так, намек, что час икс уже не за горами?

— Добрый вечер, дорогая, — и не пытаясь изобразить теплоту в голосе, ответил я на звонок, по ходу размышляя, какой, повод будет самым действенным для отказа, если она снова начнет настаивать на встрече.

— Скорее уж ночь, Захарка! — Как же меня тошнит от этого ее лживого постоянного оптимизма и типа добродушия. — Еду я тут домой и вижу — знакомая машина!

Зыркнув в зеркало заднего вида, я скривился, обнаружив позади приветственно моргнувшие фары ее тачки. Ну вот, теперь наврать о занятости, отсутствии в городе и прочем не выйдет. Мы как раз свернули к парковке у моего дома. Зараза! И она думает, что я так и поверю, что она около моего дома именно сейчас вообще случайно оказалась? Впрочем, вопрос ведь не в том, верю ли я, а в том, что по правилам этой лживой жизненной игры предъявлять ей все равно ничего не стану. А вот проверить мое авто на наличие завалившегося где-то маячка стоит.

— Ну так что, зовешь меня на чай? — Алана стремительно припарковалась и выскочила из машины, прижимая к уху гаджет, и помахала мне затянутой в перчатку рукой, лучезарно улыбаясь. Ну прямо приезжая звезда, осчастливившая своих фанатов неожиданным визитом.

— Конечно приглашу, — сказал я ей, отключаясь. Куда же теперь от тебя денешься, дорогая.

Подскочив ко мне, Алана обвила мою шею руками, нарочно вжимаясь своей грудью в распахнувшейся шубке в мою, потянулась за поцелуем и замерла. Ну да, я же весь словно искупан в аромате Аяны и нашего секса. Ушел и не подумав принять душ. И какой-то откровенно скотской сволочной части меня нравилось, что этот запах на мне повсюду, как самый потрясающий парфюм и заодно и громогласное заявление для другой женщины, что я еще совсем недавно буквально помирал от наслаждения совсем не с ней. Отчего-то дико захотелось, чтобы Алана сейчас взбесилась. Врезала мне по наглой похотливой морде или хоть расцарапала. Обвинила в неуважении, бл*дстве, да в чем угодно, но только не потянулась опять к моим губам, на которых вкус Аяны, подавляя отвращение, мелькнувшее в глазах.

Неужто вот так нам и светит всю жизнь — через взаимное пренебрежение и неуважение? И главное ведь — похер мне. Нигде ничего не трепыхается, не тоскует по искренности, не нудит о том, что нельзя же так. А ведь голый манифест мультяхи, взывающий к моей, похоже, издохшей совести, пробрал до печенок, пусть и вида ей ничем не показал. И совсем не потому пронял, что голый.

Вежливо подставив локоть Алане, довел ее до подъезда, и мы вошли в лифт, где она принялась с настойчивостью притираться ко мне, выливая в уши вранье о том, что «надо же как совпало» с переходом к «нужно нам уже больше проводить времени вместе, а то так отдалились, а нам же вместе жить». Да когда мы особенно-то и сближались? Засунуть часть себя в другого человека отнюдь не значит сблизиться. Прекрасно, теперь меня на псевдофилософию потянуло? Кивая и мыча невнятно в ответ на ее словесную диарею, я быстро набрал сообщение брату, выясняя, где он. Должна же быть хоть какая-то мне польза от его присутствия на моей территории. Но младший ничего не ответил к тому моменту, когда мое пожизненное ярмо с торжествующим каким-то видом прошествовала в квартиру.

Принюхавшись, понял, что Родьки нет дома, и вздохнул, понимая, что отбиваться от будущей супруги придется самому.

— Тебе зеленый? — спросил в спину, пока она по-хозяйски озиралась в моей гостиной, как если бы уже мысленно наводила тут свои порядки. Аж загривок от этого вздыбился, и, швырнув пальто куда попало, я пошел от греха на кухню.

— Захарка, а давай я сама заварю! — прицепилась Алана следом. — А ты бы пока в душ сходил, а то вид у тебя усталый такой.

Ага, и несет от меня потным грязным сексом, но этого ты ведь не добавишь, дорогая. А меня отчего-то аж подмывало продолжить испытывать грань ее терпения.

— Да не хочу я пока, — практически огрызнулся и уставился прямо в красивые зеленые глаза. Ну что, продолжишь свои попытки залезть на мой член? Вот такого, пропахшего соперницей, возьмешь, не побрезгуешь?

— Ну тогда я сейчас смотаюсь руки помою в ванную, и будем чай пить. — Она мельком сунула нос в мой холодильник: — Я тебе и бутербродов могу приготовить, мне-то нельзя уже в такое время. Следить за фигурой надо.

Заботушка-невестушка. А чем тебе тут раковина с водой не угодила? Надеюсь, из ванной ты хоть не голышом выпорхнешь?

Я как раз разлил кипяток по чашкам, как услышал тихие шаги за спиной и Алана прижалась к моей спине, обнимая вокруг торса. Напрягся, взявшись за ее руки, намереваясь освободиться, но вдруг внутри как-то отпустило, что ли. Ее аромат окутал меня, такой когда-то знакомый, записавшийся где-то на подкорке, прижившийся там, пробуждая те ставшие такими далекими, почти забытыми ощущения моего к ней влечения. С какого такого перепугу я отталкиваю свою пару? Свободу берегу? Но на кой она мне, если так смахивает на одиночество? Или только потому, что временно разум застила похоть к какой-то проходящей девчонке? Той, что провальсирует по моей жизни и уйдет, как только поймет, что держать мне ее нечем. Да и на кой вообще и сейчас держу? Отказываюсь трахаться с Аланой, чтобы бегать, высунув язык от нетерпения, к Аяне. Вот оно мое — признанная зверем вторая половина и родная душа, руку протяни и приласкай, а я, как скотина неблагодарная и кобель конченый, все рвусь куда-то еще. Ну не паскудная ли тварь я после этого?

Чувствуя почти удушье от болезненно-острого стыда, я развернулся в объятиях своей пары и обхватил ее лицо ладонями. Всмотрелся в глаза, ощущая мощный прилив желания и не менее сокрушительное давление вины перед ней. Захотелось опуститься на колени, прижаться к ее животу, тому месту, где зародятся и будут выношены мои потомки, попросить прощения, унести в постель и окружить теплом и любовью. Аж в горле запершило и в глазах повлажнело от интенсивности навалившихся эмоций, а тело все наливалось и наливалось желанием взять, вспомнить, каково это — ощущать всем существом, каждым сантиметром обнаженной кожи ее ближе некуда. Вот только почему вместо лиственно-зеленой радужки в родных очах мне все мерещилась насыщенно каряя? А сквозь живущий, казалось бы, в самой глубине сознания запах родства с этой женщиной на меня то и дело накатывал другой, тот, что тревожил, рушил эту идеальную картину единения.

— Ну же, Захарка! Я так соскучилась! — устав ждать моего поцелуя, Алана приникла ко мне сама жадными губами, обвивая шею руками, а бедра — ногой, и сразу принялась ерзать по восставшему члену горячей сердцевиной. — Ну же, давай, мой хороший. На мне нет трусиков. Возьми меня.

Дымка желания не имела ничего общего с той тугой плотной пеленой, что накрывала меня от прикосновения к моей кукляхе, как приятное тепло против полыхающего алчного пламени, в которое невыносимо хотелось сигануть с газовым, мать его, баллоном на спине… И, ради всего святого, почему я и в такой момент продолжаю сравнивать?

— Братан, ты уже дома? — Звонкий голос Родьки заставил меня вздрогнуть, а Алану отшатнутся, и она тихо выругалась. — Чем это у нас пахнет?

— Дома, — ответил я сипло и тряхнул головой, силясь прогнать странную мешанину из образов и ощущений, вызываемых сразу двумя женщинами. — На кухне.

— Идем в спальню! — настойчиво потянула меня Алана, и я вроде и двинулся за ней послушным бараном, но голос еще не видимого брата сломался, став настоящим рыком.

— Ар-р-р-р! Что это такое? — чуть ли не заорал он, влетая в кухню и роняя какие-то пакеты на ходу. — Как же пахнет… Твою мать!

Его верхняя губа задралась, грудь ходила ходуном, ноздри трепетали, а взгляд остекленел, и он пер на нас, как ополоумевший. Точнее, его как непреодолимой гравитацией тащило к моей паре, и было яснее ясного, что братишка впал в неадекват.

— Родион, остановись! — приказал я, становясь перед Аланой, и это мигом взбесило его.

Он смел меня со своего пути, врезав по челюсти и швырнув в стену, а я промухал этот его выпад, совершенно не ожидая от младшего такой прыти. Не успел я вскочить на ноги, как Родька повалил прямо на пол кухни завизжавшую истошно Алану и задрал ей подол, не обращая внимания на ее сопротивление и треск ткани. Его всего трясло, а бедра были в непрестанном движении, будто он уже умирал от необходимости засадить ей. Схватив его за ворот, отшвырнул от моей перепуганной пары, вернув любезность и приложив о стену. Но брата это не уняло, он рухнул на четвереньки и моментально обратился. Капая пеной с клыков и издавая утробный рев, он попер на меня, хотя очевидно было, что я — лишь препятствие, истинная цель его безумного стремления — Алана. Глупый пацан, будто он мог одолеть меня даже в звериной форме. Молниеносно отступив с линии его атаки, пропустил его чуток и врезал от души по загривку, вырубая на месте.

— А теперь ты ничего не хочешь мне объяснить, дорогая? — тяжело дыша и утирая кровь с губ, я повернулся к своей будущей супруге.

Только долю секунду она еще выглядела ошалевшей и перепуганной, но быстро вскочила с пола, одергивая разодранную юбку и натягивая маску праведного гнева. И чем-то вдруг так напомнила мне мою же мать.

— Твой брат набросился на меня, как безумный, а я та, кто должен что-то объяснять?! — с таким натурально-оскорбленным дрожанием в голосе возмутилась она. — Да ты в своем ли уме, Захар?!

Ух ты, в кои-то веки я Захар!

— А мне так кажется, что именно тебе есть что сказать по этой ситуации. — Я подступил к паре ближе, но она шарахнулась от меня, бросившись прямо-таки бегом в прихожую.

— Ты заблуждаешься! Или не в себе! — огрызнулась она, на ходу хватая свою шубку и сумочку. — И я сейчас ухожу, чтобы дать и тебе, и твоему сбрендившему брату время опомниться, и очень надеюсь увидеть вас обоих вскоре с извинениями за это безобразие.

И, выскочив из квартиры, как ошпаренная, она громко шарахнула дверью.

Испохабленное уходом Захара настроение не помешало мне уснуть очень быстро. Все же вымотал он меня сексом будь здоров — ощущение было, что он отымел и удовлетворил каждую клеточку в моем теле. Ага, тело довольно, с душой и сердцем попозже разберусь. Запинаю и то, и другое куда-нибудь в далекий уголок, запру на сто замков, и пусть посидят там, вне зоны доступа, пока не вырвусь на свободу. И котоволчаре до них будет не добраться, не ранить, не задеть, и меня доставать своим нудежом не пойми о чем не будут. «Ах, если бы все было по-другому…» По какому, блин? Заткнитесь!

Но спокойно поспать удалось всего ничего. Потом мой сон опять стал похож больше на мучительное наваждение, в котором я нынешняя чудилась себе какой-то сковывающей оболочкой для чего-то еще. Какой-то части меня, целой — поди же разбери эти кошмары. Оболочка тоньше бумаги, но преграда прочнее стали. Не вырваться, не найти лазейку проскользнуть, хоть чуточку выглянуть, глотнуть воздуха свободы. Только пугающий до жесточайшей паники выбор: разрушить, что есть сейчас, до основания, безвозвратно или же смириться с заключением, уйти опять вглубь, пусть там уже и почти нечем дышать.

Подорвалась на кровати, жадно хватая воздух, будто и правда его стало катастрофически мало. Тело в поту до такой степени, что даже простыни намокли и по вискам и со лба ручьем текло. Вся кожа зудит, особенно сильно там, где слишком усердствовал мой любовник, то есть почти везде, потому что вертел-валял-кусал-облизывал как ненормальный. Между ног тянет, но не критично, хотя если такое каждую ночь вытворять, то светят мне проблемы с нормальным хождением. Остается надеяться, что господин владелец не намерен посещать меня прям ежедневно, точнее, ежевечерне. Ну да, совру себе, что хочу видеть его как можно реже — мне же и одной по кайфу, выть не хочется, чтобы хоть как-то разрушить эту тишину.

Приняв душ, я послонялась по квартире, включив плейлист на телефоне в ожидании, пока на улице хоть чуть рассветет.

— Я иду на пробежку! — набрав Захара, сообщила на его хриплое сонное «М-мм?».

— Да какого же черта тебе не спится нормально, кукляха? — раздраженно проворчал он. — Сегодня же тебя к неврологу или еще какому-нибудь врачу по психам запишу!

— Себя запиши — оно тебе нужнее, — огрызнулась, обрывая вызов.

На втором круге в парке со мной поравнялся парень, и, глянув на него искоса, я поняла, что он тот самый, из лифта.

— Привет! — оскалился он в широченной улыбке. — Вот тоже решил оздоровиться.

Парень был на вид чуть старше меня, лет двадцать пять, вполне себе смазливый, зеленоглазый, широкоплечий, но не массивный, такой весь подкаченный по моде, и, надо признать, ему очень шла черно-красная бандана, которую он сегодня напялил. Но это не повод начинать с ним общение. Я его не знаю, он не свой.

— Так мы, выходит, теперь соседи? — Я промолчала, надеясь, что до него дойдет и сам отцепится. — Снимаешь хату сама, или родители свое жилье прикупили? Ты же в однушке на седьмом живешь, да?

— Богатый любовник меня квартиркой обеспечил, чтобы приходить и трахать, когда ему удобно, — процедила я сквозь зубы. — Еще вопросы есть?

Любитель поболтать на бегу споткнулся, чуть не пропахав тротуар носом, и отстал, но уже через секунд тридцать догнал и пристроился рядом.

— Не хочешь знакомиться — так бы и сказала. Не обязательно делать вид, что ты конченая сучка.

Вот теперь с шага сбилась я.

— Почему же вид делать? Вдруг я она и есть?

— Да ладно, типа я не вижу. Нормальная ты девчонка. И красивая еще. Очень. А меня Данилом зовут.

— А я тебя об этом не спрашивала.

— И зря. Надо же нам как-то общаться.

Я остановилась и закатила глаза.

— Слушай, не подкатывай ко мне. Я не шутила. Любовник меня тут поселил, ясно? Так что тебе ловить нечего.

— А вдруг я круче него? Ты же меня еще не знаешь. — Вот упертый приставала!

— Да пофигу!

— Хм-мм… Чё, прям любовь у вас такая? До гроба типа?

Блин, надо было не разговаривать с ним вообще, как и хотела сначала. Парень, похоже, из тех, от кого хрен отцепишься. Хотя точно раньше не бегал — вон как пыхтит, и язык уже чуть не на плече.

Забив на продолжение пробежки, я свернула к дому, он, естественно, следом. Консьержка уставилась на нас ястребиным взором, явно с удовольствием признавая, что ярлык шлюхи она навесила на меня не просто так.

— Девушка, а Захар Александрович сегодня вас навестит? — спросила она нарочито громко, многозначительно зыркнув на моего спутника и расплывшись в угодливой улыбке. — Доброе утро, Данил Алексеевич.

— Захар Александрович, да? — усмехнулся приставала. — Это Уваров, что ли? А я думал, его квартира на девятом.

Проигнорировав обоих, я пошла по лестнице.

— На кофе позовешь? — и не подумал дожидаться лифта мой преследователь. Что же мне так везет-то на таких прилипчивых. — Да ладно, не злись! Хоть имя свое скажи, а?

До седьмого он уже изрядно запыхался, но замолкать не собирался.

— Слушай, ну не хочешь звать к себе, пойдем ко мне. Моя домработница такие офигенские пироги печет! Я тебе сам кофе сварю и накормлю еще. Эй, ну давай, чисто по-дружески потусим, поболтаем.

— Слушай, Данил Алексеевич, а тебе на работу не надо? — Ну достал, ей-богу!

— Надо, но я сам себе начальник. А тебе?

— А моя, блин, работа — сидеть и красоту наводить, дожидаясь, пока явится «папик». Не знал разве, чем любовницы богатых дядек занимаются?

Я, кстати, тоже не знала до этого, но придется учиться.

— Не знал. Я любовниц не завожу, предпочитаю по-людски с девушками встречаться. И для справки, моя семья побогаче уваровской будет, если ты с ним из-за бабок. Но ты ведь не такая, я не слепой. Шкур, на деньги падких, вычисляю на раз.

Его что, ничем не перешибешь? Сжав зубы, я сунула ключ в замок, приказав себе не замечать его больше.

— У него невеста есть. Жена почти. Давно причем. Это все знают, — неожиданно тихо, без прежнего нахальства и веселья сказал Данил. — А у меня нет. И ты мне реально понравилась.

Захлопнув дверь, я успела сделать всего пару шагов, прежде чем сказанное парнем догнало меня по полной. Ощущение было такое, будто кто-то со всей дури херакнул по затылку, причем не вырубая, а роняя на четвереньки и посылая волну дикой боли сначала вдоль по конвульсивно изогнувшемуся позвоночнику, а оттуда и по всем остальным костям, вплоть до кистей и ступней, которые скрючило. Мой новый маникюр заскреб по полу, из горла рвались звуки, больше похожие на звериное рычание, внутри все словно крошилось в кашу, но все это было лишь отзвуком боли, что взорвалась в душе. Но почему? Отчего?

Остаточным краем сознания я спросила у себя, с чего так меня вставило-то? Я что, не предполагала нечто подобное? С самого же начала думала, что засранец Захар может быть женат, ну или состоять в постоянных отношениях, а я — это так… Кукла — она кукла и есть. Игрушка, тайная грязная блажь. То, чего стыдятся, ну или хотя бы не афишируют. Так отчего же подтверждение этого, полученное от постороннего человека, так шарахнуло в меня, что кажется — еще чуть, и сейчас вывернет костями и голыми мышцами наружу. Спокойно, Аяна! Ну же, дыши-дыши. Тебе нет и не должно быть дела до того, что какая-то другая женщина имеет все права называть твоего пленителя своим, что к ней он наверняка и уходит из твоей постели. Сбрасывает на тебя весь балласт своей похоти и к ней идет уже весь из себя нежный, любящий, идеальный такой женишок? Как он говорит с ней? Как прикасается? Уж точно не так, как обращается со мной.

От этой мысли едва откатившая волна боли вернулась, опять врезая по моим костям, задергала за нервы, потянула мускулы, и я взвыла. Невыносимо! Это как ломаться-ломаться, но так и не дойти до настоящего разрушения, которое почему-то чудится уже облегчением. Шипя и всхлипывая, я запретила себе думать о Захаре. Неестественно, неправильно ревновать того, кто принуждает, шантажирует, унижает. Ревновать — это же как будто хотеть только для себя, надолго, навсегда? А я ведь не хочу, это не для нас, мне от него надо прочь. Я НЕ могу ревновать Захара. Нет. Но тогда отчего настолько, чуть не до смерти, больно? Только дышать. Вдох-выдох, вдох-выдох, спокойнее-спокойнее. Боль уходит, все уходит.

А вдруг волкокот тут и не при чем? Что если я больна и не в курсе? Ну нереально же, чтобы так плющило от эмоций. Ревность — эмоция, она может мучить тебя внутри, но не так же все тело скручивать? Так что со мной? Умру от этого?

Как ни странно, паники от озарения о возможном тяжком заболевании не возникло, зато оно отвлекло меня. Серьезная проблема с физическим или чего хуже с психическим здоровьем куда как поважнее будет всяких непонятных страдашек вокруг принадлежности какому-то мужику, что старательно корежил мою жизнь. Пусть так это и не ощущается.

Незаметно за этими на удивление отстраненными размышлениями буря, охватившая меня, считай, на пустом месте, утихла. Повалившись на бок, я несколько минут так полежала, вслушиваясь, как отпускает напряжение и выравнивается дыхание. Итак, что я имею? У меня, как выяснилось, внезапно какие-то хреновы чувства к Захару. А у него, очевидно, эти самые чувства к его невесте. Или нет, мне совершенно тут пофиг, главное, что ко мне у этого мерзавца никаких чувств нет. А значит, мне с этим не пойми откуда взявшимся эмоциональным дерьмом нужно что-то делать. Вот как вообще угораздило взять и вляпаться? Сначала во всю эту историю, а потом и такое… Сраный Стокгольм, мать его за ногу! Ну правильно, наследственная, типа, хрень, судя по всему. Мать вон, я теперь. Господи, ну что у меня все не как у людей?

Поднялась и поковыляла в ванную, сняла с себя одежду, буквально насквозь промокшую от лившегося пота, напилась прямо из-под крана в раковине и сунулась в душ. От струй воды, стегнувших по коже, даже заорала в первый момент. Чувствительность запредельная какая-то. Пока мылась, проснулся аппетит, да причем сразу какой-то зверский, как если бы я черт знает сколько голодала, и желудок аж до тошноты свело от пустоты.

А в холодильнике — шаром покати. Всю неделю, пока мной занималась садистка-дрессировщица Серафима, еду заказывала она и сразу готовую. А после ее уходов я могла только упасть и вырубиться, чтобы проснутся от нового явления домомучительницы, а не по квартире шарить. Захар же хранил в местном холодильнике только несколько бутылок вина. Ну понятное дело, это же у него квартира чисто для траха, чего ему продуктами тариться, он тут не живет. Вчера вон тоже ужин заказал, а что я буду жрать на завтрак — его не колышет. Сунулась по всем ящикам на кухне — никакой еды. Даже каких-нибудь каш или печенюшек. Да и из посуды — бокалы, плоские тарелки, целых шесть штук, по столько же вилок и ложек, пара кружек. Навороченная кофемашина, микроволновка, плита даже с вместительной духовкой — все выглядит ни разу не тронутым, но ни сковородок тебе, ни кастрюль, ни поварешек с лопатками. Ясно, если мне жить здесь неизвестно еще сколько и я не собираюсь тоже питаться чисто доставленной едой, придется позаботиться о хоть элементарно нужных вещах.

Под завывания пустого живота я скоренько собралась и решила промотнуться до какого-нибудь торгового центра и запастись всем необходимым. Деньги, спасибо щедрому папику, есть. Так что поехала на такси, по-богатому. Ага, так и привыкну. Вредная тетка-консьержка как раз бубнила по телефону, и я умудрилась прошмыгнуть мимо ее ока Саурона незамеченной, испытав от этого мелочную радость.

Звонок от рабовладельца застал меня бодро наворачивающей целую гору фрикаделек в соусе. А что, нормальный завтрак для кого-то настолько голодного, как я. И только сейчас вспомнила, что не позвонила Захару, покинув дом. Ну все, пипец котенку. Репрессий не избежать.

— Ты где? — рявкнул он мне в ухо без всякого приветствия, и тут же я его заметила, стоявшего за стеклянной перегородкой, отделявшей зону ресторана от коридора торгового центра.

Вся его поза сигнализировала о ярости, не говоря уже о взглядах, что он бросал по сторонам, судя по всему, высматривая меня. От него люди, мимо проходящие, реально шарахались.

— У тебя за спиной, — как можно спокойнее ответила я и вяло помахала ему, когда он крутанулся на месте и ринулся ко мне.

Чего уж теперь дергаться. Облажалась, так облажалась. Он же не просто так сказал, что узнает, если куда выйду. Ну не станет же он меня казнить прям тут? И надо тогда хоть успеть доесть перед экзекуцией.

Захар чуть не налетел на мой столик и, встав надо мной, еще с минуту зыркал по сторонам, будто просеивал толпу, стремясь найти кого-то. Решил, что сбежала с друзьями повидаться?

— Их тут нет, я одна, — на всякий случай сообщила ему между пережевыванием фрикаделек.

Вот, кстати, почему-то и в голову не пришло нарушить наш с ним договор подобным образом.

— А Красовский где? — На его рычание стали оборачиваться с соседних столиков.

— Кто?

— Щенок, которого ты умудрилась подцепить на пробежке!

Захар наконец уселся и уставился на меня пристально, и только теперь я заметила, что выглядит он неважно. Волосы взъерошены, глаза красные, как от недосыпа, вместо привычных выглаженных рубашек белая футболка под пальто, но самое интересное — на подбородке синяк! Причем выглядящий так, словно ему уже неделя как минимум, а вчера его точно не было.

— Что с тобой случилось?

— Я тебе задал вопрос. Ты же знаешь, что будет, если его проигнорировать. — Ага, ему-то на мои забивать можно.

— Сдурел? Кругом люди!

— Хочешь проверить, насколько мне на это плевать? — коварно ухмыльнулся он, наклоняясь ко мне, и своровал уже наколотую на вилку мясную фигнюшку, что я не донесла до рта.

И я гулко сглотнула, ощутив мощный такой привет от вскинувшейся похоти, а Захар, словно мог запросто считать мою реакцию, расплылся в еще более широкой ухмылке с очевидным пошлым подтекстом и вроде, слава тебе господи, совсем внешне расслабился. Похоже, пуля просвистела мимо, но не факт, что не срикошетит где-то в черепушке моего бешеного зверя.

— Никого я не подцепляла.

— Я слышал другое.

— Что, старая ведьма отзвонилась? Я просто бегала, ясно? Как и он. Вот и все.

— Точно все? То есть к тому, что ты решила тут же оборзеть и выйти из дома без отчета мне, это не имеет никакого отношения? Думаешь, этот ссыкун сможет тебя от меня избавить? — Захар стремительно выкинул руку и обхватил мой затылок, сближая наши лица, и пробормотал в мои губы: — Кишка у него тонка, поняла? Перескочить с моего члена на его не выйдет, кукляха, потому что я ему его на хер под корень вырву. Вместе с кадыком, руками и ногами.

Дернув головой, я освободилась из его захвата, наколола новую фрикадельку на вилку и нахально сунула к его рту, а Захар принял ее без промедления, будто и не сыпал тут угрозами только что.

— И сядешь. Невестушка твоя из тюрьмы ждать хоть станет?

Захар прищурился и усмехнулся.

— Что, Данилка рассказал? — ехидно спросил он, я же принялась опять за еду, забивая, как и он на мой вопрос о стукачке-привратнице. — Мальчонка надеется, что после такой инфы его шансы возрастут?

— Мне плевать, что он там думает. Я отдаю себе отчет, чем, а точнее, кем рискую, если решусь нарушить условия нашей сделки.

Захар скривился, выхватил у меня вилку и полез в мою тарелку.

— Эй! Хочешь есть — закажи себе сам! — возмутилась я. — Я чуть с голоду не померла, в твоем же трахубежище никакой жратвы нет. И готовить не в чем.

Мой владелец нахмурился, став резко серьезным, и несколько раз недоуменно моргнул.

— Хм-м… Верно. Мое упущение, — признал он, удивив меня. — Я сам такими вещами не занимался. Значит, сейчас поедим и пойдем исправлять его.

Он действительно заказал и себе. Вот и вышел у нас внезапный совместный завтрак.

— Так что с твоим лицом? — пристала, когда он повел меня по проходу. Мы что, на полном серьезе сейчас пойдем вдвоем покупать всякие кастрюли-поварешки? Типа, как семья. Ага, не смешно, Аяна. За тобой, блин, надзирают, а не мимимишно сопровождают на шопинге по хозяйственным нуждам.

— Ничего, — отрезал он. Понятно, тебя это, Аяна, не касается.

Захар удивил меня, очень внимательно и вдумчиво принявшись за выбор посуды и кухонных принадлежностей. Даже продавца-консультанта пытать взялся, хотя лично я бы все почти на бегу нахваталась бы в той же «Икее». Но нет, мы поперлись в магазин, где одна сковородка стоила больше моей месячной зарплаты в супермаркете.

После посуды были продукты, и тут уже я забастовала, потому как накидал он в тележку целую кучу.

— Куда столько? Кто все это съест?

— Будешь мне ужины готовить. Я что зря эту чертову посуду купил?

Невеста твоя пусть тебе готовит. И вот, между прочим, у тебя совесть совсем отсутствует, так в наглую со мной средь бела дня на людях светиться, или будущая супруга ни разу не ревнивая? В отличие от дуры меня, судя по всему.

— Это входит в круг обязанностей секс-рабынь разве? — вырвалось само собой, и хорошее настроение Захара развеялось.

— Пошли, — потянул он меня в сторону касс, толкая тележку.

— Куда?

— Будем заниматься тем, что входит в круг твоих обязанностей, — огрызнулся он, но тут мой желудок снова заворчал. — Мы же ели всего пару часов назад.

Причем он не спрашивал, а как будто отмечал что-то для себя, уставившись на меня пугающе пристально. Я же только развела руками. Что тут скажешь? Раньше за мной такой прожорливости не водилось.

Припарковав тележку на стоянку, он повел меня в еще одну очень приличную забегаловку и заказал там стейк, без всякого гарнира. Я принялась за еду, он же сидел напротив, продолжая пялиться.

— Аяна, я тебя вчера уже спрашивал о том, не происходило ли с тобой чего-то очень странного, для чего у тебя нет нормальных объяснений, — дождавшись, пока я расправлюсь с мясом, начал он. — Так вот, подумай хорошенько в этот раз и ответь. И врать не советую. Все равно узнаю.

— Эм-м-м… — Я потерла нижнюю губу, собираясь с мыслями.

— Прекрати! Отвлекаешь!

— Я действительно не знаю, что тебе сказать. Последнее время я плохо сплю.

— Как давно?

— Недавно, — уклончиво мотнула головой. Прямо возьму и выложу тебе, что потеряла покой и сон, стоило тебе на мою голову свалиться, котоволчище.

— Началось до нашей встречи или после? — Ну да, так он и даст мне обойти это.

— После.

— Что-то еще? — Блин, он этими вопросами как стреляет в меня.

— Что-то еще.

— Аяна!

— О-о-о, черт! — закатила я глаза. — Короче, сегодня у меня был какой-то… припадок, что ли.

— Что за припадок? Чем спровоцирован? Сколько продолжался? — Он подался ко мне с мигом помрачневшей физиономией. Ага, злится, что игрушка сломалась.

— Простой припадок, — откинулась я на спинку стула, получая чуток дистанции от прущей от него энергии раздражения. — Все болело, ломало, потом прошло. Совсем. Из-за чего — понятия не имею.

Не жди, что я тебе признаюсь в том, что это меня так новостью о твоей почти жене приложило. Не-а.

Захар продолжал сверлить меня взглядом, словно хотел забраться в черепушку и проверить каждое слово, но я сделала морду кирпичом. Интересно, сейчас размышляет, не пнуть ли меня под зад, нах же ему кукла с изъяном, или думает, что я ему тут нарочно сочиняю, чтобы этого добиться. Узнать мне этого не удалось. Захар поднялся, швырнул деньги на стол и протянул мне руку.

— Домой!

В квартире он даже не стал ко мне приставать. Залез в шкаф, выбрал там один из костюмов, купленных для меня Серафимой, и швырнул тот на кровать.

— Собирайся!

— Куда?

— На работу тебя устрою. А то, смотрю, одну тебя чревато оставлять.

Гнаться за Аланой, настаивая на правдивых ответах, смысла я не видел. Черта с два я ее смогу прижать. Не руки же ей выкручивать, а на добровольное признание тут рассчитывать не стоит. Возвращаясь к брату на кухню, я хорошенько принюхался к своим ладоням, которыми прикасался к лицу невесты. Ничего отчетливого, кроме запаха кожи Аланы и ее обычного парфюма, уловить не смог, но непонятное ощущение какого-то мощного родства с ней с сильной примесью вины вновь нахлынули на меня, вот только теперь они уж точно казались неправильными, чужеродными, что ли. Особенно из-за того, что их уверенно перекрывал словно въевшийся в мои одежду и тело аромат Аяны. И еще пикантный моментик: несмотря на то, какой трындец случился только что, у меня стоял, и не думая падать, но, однако, настоящего возбуждения я не чувствовал ни капли. Приплыли. Моей паре надоело ждать нашего окончательного сближения, и хитрая детка решила дать мне пинка в нужном направлении, использовав какое-то коварное бабское средство? Чем, по расчетам Аланы, должен был завершиться ее визит? Изнурительным трахом, совместным пробуждением, желательно заставшими нас врасплох свидетелями? Да не удивлюсь, если у нее сейчас самые благоприятные дни для залета — то-то так старалась. И если бы не Родька, то, скорее всего, прямо сейчас я бы засаживал ей, убивая возможность и дальше оттягивать счастливое воссоединение в образцовую семейную ячейку, плодящую маленьких метаморфов.

Родька все еще был в шкуре, и я поднял с пола его увесистую тушку и перенес на диван в гостиную, уселся в кресле дожидаться, когда очнется. Минут через пять он завозился, сразу заскулив, и вернул кожу, моментально схватившись за голову и вскочив. Но тут же упал обратно на задницу.

— Тво-о-ою-ю-ю же-е-е ма-а-ать! — буквально провыл он, скривившись и закачавшись вперед-назад. — Что же за хрень! Захар? Я же не… Что сотворил-то?

— Ты — толком ничего, — успокоил его. — И мне не дал. Есть от тебя польза, Мелкий.

— Да мне не до шуток, — заныл он, начав качаться еще сильнее, держась за виски. — Я же на твою пару полез! Да как так-то? Она же мне и не нравилась никогда! Не пил и не обдолбанный, с чего переклинило, а?

Он виновато уставился на меня, выглядя жалко-перепуганным.

— Прости меня, я не хотел… не понимаю, как… Зачем, бля?

— Выдохни, братишка. Алана тут сама начудила. Заставить меня на себя запрыгнуть хотела со стопроцентной гарантией, а сработало что-то в полную силу почему-то на тебе.

Может, потому, что несколько часов подряд до этого я трахался, как ошалевший, и не факт, что во мне хоть капля спермы осталась. Кончал я с Аяной каждый раз так, что чудилось: она меня досуха выжимает, до состояния тысячелетней мумии, ей-богу. Резко вдохнул, вспомнив, в какой хренов фонтан моя кукляха меня способна обращать, и вот тут мой упрямый стояк обрел всю положенную чувствительность, напрямую связанную и с импульсом желания от паха до мозга, и с картинками недавнего секса.

— Алана… она… ох, ни хрена себе! Вот су… прости. — Родька то и дело заикался, ошалело пялясь на меня.

— Стоит? — кивнул я на оттопыренную ширинку в лохмотьях, оставшихся от его джинсов, и он покраснел еще больше, дернувшись прикрыться.

— Аж до боли адской, — смущенно пробормотал брат в ответ.

— Пойди, блин, передерни, а то еще хуже станет, не дай бог.

— Да тут уже хуже некуда!

Родька сорвался с дивана и ломанулся в ванную, неуклюже ковыляя и постанывая. Я уж подумал, что и мне самому не помешает смотаться за тем же, но, как ни странно, после того, как моя похоть сама собой переадресовалась на воспоминания о постельной акробатике с Аяной, эрекция сошла на нет, будто мой член был в курсе, что сейчас той, в которую он хочет, нет поблизости, и нечего торчать тут столбом, ее выглядывая.

Я выплеснул чай, вымыл кружки и включил кофе-машину. Заметно повеселевший Родька пришлепал босыми ногами по плитке, когда напиток был уже готов.

— Блин, обуйся! Шастаешь тут босой! — заворчал я на него.

— Да фиг с ним! — отмахнулся он, совсем как в детстве. — Ты мне скажи, что мы делать будем? Алана же может нам… ну, в смысле, мне предъявить. Типа попытка изнасилования.

— Черта с два она станет это делать. А вот нам есть что ей в вину поставить. Как ни крути, это вполне себе на отравление тянет.

— Скажешь тоже, отравление, — фыркнул брат. — Наверняка какой-нибудь афродизиак раздобыла, страсть разжечь, и все такое.

— И все такое? А теперь представь, какое оно было бы, не окажись меня дома или если бы тебя не вырубил. Ты же не в себе был. Мог и до смерти затрахать, если бы она не обернулась и сдачи не решила дать. А выкатился бы весь этот ваш кошачий концерт за пределы квартиры, и сколько бы продлился — кто знает? Перспектива, что соседи вызвали полицию и тебя застрелили бы, как бешеное животное, радует? А могли и вовсе без ментов обойтись. Ты в курсе, какая коллекция оружия у соседа моего по этажу Самойлова? Да он из тебя решето бы сделал мигом.

Само собой, мы могли пережить большинство ранений, кроме разрывной пули прямо в сердце или голову. Восстанавливались не так быстро, как показывают в дурацком человеческом кино, но все же в десятки раз скорее, чем человек. Серебро, застрявшее в теле, тоже могло стать серьезной, даже смертельной проблемой, но кто же сейчас серебряные пули-то отливает, да и медицина на высоте. Но ничего из этого не отменяло вероятности эпичного гемора, в который все могло вылиться.

— Ну, если с такой точки зрения на это посмотреть… — насупился брат. — Только знаешь… Вам ведь реально жить потом вместе, а я, по сути, сам к тебе на постой навязался, и, выходит, в ее расчеты не входил, значит, не хотела она ничего плохого…

— Ты к чему это сейчас мямлишь?

— К тому, что если она не в обиде, то на меня вообще наплюй. Она твоя будущая жена, я и извиниться перед ней не переломлюсь, лишь бы у вас все нормально потом…

Я моргнул пару раз, уловив некую незнакомую или же давно забытую, что ли, тесноту за ребрами от его слов.

— Да забей! — Я глянул на часы, не желая продолжать разбор этой неприятной темы или анализировать неожиданное беспокоящее тепло в районе сердца. — Полтретьего. Давай по койкам!

Родион еще что-то пытался бубнить, извиняясь, но я отмахнулся. Мне тут наедине с самим собой все переварить необходимо.

На Алану за ее попытку манипулировать мною таким образом я не злился. Ради бога, по своей работе мне случалось иметь дело с такими внутрисемейными терками людей и оборотней определенного круга, что ее сегодняшняя выходка — невинная шалость. Ну нетерпячка у дуры-бабы, хочется ей определенности, чего уж тут, расстрелять ее? Сто процентов из ста даю, что на нее мать давит, как на меня моя. Они у нас две те еще яростные поборницы идеи поддержания в достойном количестве популяции метаморфов и отказа смешения нашей крови с простыми перевертышами. Естественно, зацепило по ходу брата, и это плохо, но обошлось, причем и для него, и на время для меня — и уже замечательно. Грызло меня другое.

Я все никак не мог отпустить пережевывание ощущений, которые вызвало во мне это чудодейственное средство, что использовала Алана. Не просто же так они мне показались какими-то чрезвычайно знакомыми, отпечатанными где-то внутри. Не отпускало понимание, что я их знаю, испытывал, и это приводило к очень любопытным и, вполне вероятно, очень значимым выводам. Могла ли Алана использовать в наши семнадцать это же средство, чтобы заставить выскочить наружу моего зверя? Судя по тому, как на раз выпрыгнул он у Родьки, то запросто. А ведь брат на данный момент ни разу не голодный легковозбудимый пацан, каким был я тогда. Смущало только, что сегодня я слишком реально чувствовал еще целую гамму эмоций, помимо возбуждения. Ностальгию, желание заботиться, вину и черт знает еще что. Вспомнить, было ли так же много лет назад, я не мог. Мы тогда с Аланой несколько дней мало что соображали, я уж точно, только трахались и трахались, перекидываясь туда-сюда. По свершившемуся факту и с позиции опытных старших наши семьи нарекли нас истинной парой, а мне и в голову не приходило как-то оспаривать это. Почему? Ну, допустим, я рос с мнением, что обрести истинную пару — это круто. В таком юном возрасте — дважды круто. Но вот вопросик: отчего меня после того безумства не сильно-то и влекло к ней, и я запросто согласился с решением наших родителей, что семью и детей нам рановато заводить и нужно повременить. Типа, само ритуальное действо по соединению состоялось, но мы уже не дикари примитивные, и нужно погодить и состояться в жизни. Нигде особенно не заныло. Тянуло ли к Алане? Ну да, поначалу-то сильно, но Алана тогда была для меня тождественна сексу и удовольствию, а когда я стал находить все это и в других местах, так и осталось одно только… черт, что? Что у меня к ней осталось? Понимание, что связан обязательством? Привычка думать, что однажды нам все равно быть вместе? Нечто из разряда аксиом, основополагающих законов природы, как вода мокрая, то, что ты принимаешь как есть, не анализируя и не спрашивая себя почему.

А вот сейчас задумался. И выводы-то не радуют. Если вдруг наша с Аланой истинность не более чем хитрый фокус, то это открытие не слишком что-либо меняло в нашем с ней положении. Если смотреть на все с точки зрения сохранения чистоты крови метаморфов, то она и была идеальной для меня кандидатурой для размножения. И вот, кстати, не слишком ли идеальной, чтобы чисто случайно и так удобно оказаться и истинной? У меня сейчас паранойя развивается, или раньше мои мозги и логика были в глубокой заднице, что я жил, не спрашивая себя об этом. Как бы то ни было, просто так я это спускать не собираюсь, разберусь. Как и с какими последствиями — еще понятия не имею. На том и отрубился.

Звонок Аяны разбудил меня в проклятые шесть двадцать, и это учитывая, что уснул я после всех раздумий около четырех. Но на мою кукляху я не рассердился. Надо же, какая она у меня исполнительная. Вот только обеспокоило, какого хрена ей не спится, и это после того, как я ее чуть ли не до изнеможения укачал. Без сомнений, что вся наша ситуация для девчонки — тот еще стресс, но она молодая, у нее гибкая психика. Серафима мне сказала, что Аяна прекрасно справляется вроде. Умная тетка много чего еще говорила, по мне, большинство — незначительные частности… Но что если они не так и незначительны, и не сорвется ли мультяха? Ведь, по сути, если психанет и забьет на нашу сделку, то что мне останется? Хватать и силой держать? Цепями к себе приковывать? Может, просто не нужно так крутенько налегать на ее дрессировку в стиле «знай свое место»? Ясное дело, это правильно — не плодит ненужных иллюзий у нее и, что гораздо важнее, оберегает меня от излишней привязанности к ней. Ну а если глянуть с другого угла зрения? Нет лучшего способа вызвать оскомину, чем жрать от пуза при любой возможности, каждый день, одно и то же, верно? Так может это и есть мой вариант «слезть» с Аяны постепенно, а эти посещения с типа свиданиями как раз работают, как гребаные инъекции наркоты, подсаживающие на нее, а не вызывающие пресыщение.

Я уснул снова, решив разобраться в этом потом, а то в голове в полусне реальная каша. Но кто бы дал мне поспать! Показалось, и минуты не прошло, как телефон запел в ухо опять.

— Да!

— Захар Александрович, прошу прощения за раннее беспокойство. — Голос моей личной помощницы Людмилы был тошнотворно бодрым, как и всегда. И это не могло не раздражать меня, хрипящего спросонья, как чахоточный при смерти. — Я рабочий же телефон никогда не выключаю, и тут на меня вышла некая госпожа Ямская.

— Кто?

— Я так понимаю, она консьержка в том доме на улице Объездной, где у вас…

— Я понял. Что ей нужно?

— Она отказалась мне сообщать. Я предположила, что там могли возникнуть некие проблемы бытового свойства, и сообщила, что она может решить это через меня, не беспокоя вас в столь ранний час, но госпожа Ямская утверждает, что ее сообщение носит личный и конфиденциальный характер. Мне ее со…

— Соединяй!

— Доброго здоровьичка, Захар Алекса…

— И вам не хворать, — оборвал я словоизлияния консьержки. — Что случилось?

И через три секунды уже рывками натягивал одежду, едва не запустив перед этим телефоном в стену. Дрянь! Что удумала! И дня без присмотра не прожила, а уже носом налево повела?! Я тут дурак дураком лежал, гонял, как с ней, может, помягче, поромантичнее, что ли. Похренатичнее! Ишь ты, уже хвостом перед щенком Красовским закрутила, скромница, мать ее. И какого лешего я сам не подумал проверить всех соседей этой новостройки на предмет такой опасности? Потому что до появления этой, бля, мультяхи мне это и на хрен нужно не было. Дом приличный, соседи все состоятельные, раз смогли себе там жилье позволить, ну и все на этом. А тут надо же, выискался. Помнил я в лицо этого сынка Красовского. Смазливый гаденыш, бабы велись на раз, недавно его на каком-то приеме лицезрел с какой-то моделькой. Он же у нас и сам по себе пушистый, свой бизнес в двадцать шесть, одаренный сучонок, не считая того, что единственный наследничек у папаши-богатея. Что, Аяна, ты, видать, почуяла запашок большей кучи денег и возомнила, что ими тебя этот юный поблядун от меня прикроет, если под него ляжешь? А вот тут хрен ты угадала! Ты моя адская кукла, моя, больше ничья, и если мне придется этого, членом на тебя нацелившегося, под землю закопать, так я это мигом.

По городу я мчался, нарушая правила и матеря всех на чем свет стоит, на выскочившую навстречу консьержку тупо огрызнулся, понесся вверх по лестнице, не в состоянии дожидаться медлительного лифта. В квартире Аяны не было. У него? Вот так сразу и запросто, Аяна? Серьезно? Лживая вероломная ты стерва! Я же тебя… Но сначала его… От картинки, как застаю их вместе и изощренно унижаю мелкого ублюдка прямо на ее глазах, а потом заставляю смотреть, как трахаю мою, МОЮ, сука, игрушку, аж заколотило и заживо начало поджаривать.

Но Красовского дома тоже не оказалось. Женщина средних лет, которую я перепугал до полусмерти, ворвавшись, мать его, с обыском, поклялась, что у парня не было последние дни никаких гостей и он уехал на работу.

Гнев осел, и только тогда включились мозги, и я полез в телефон, отследить по карте местоположение свернувшей мне набекрень разум анимэшки. В торговом центре? С ним? Или решила меня обдурить и таки пересечься с дружками бывшими?

В кабине лифта я уткнулся взглядом в свое отражение и ужаснулся. Морда перекошена, взгляд бешеный, и скалюсь непроизвольно без остановки. Полный, мать его, трындец и потеря всякого контроля над собой. Позорище. Недопустимо! И ни единой мысли сейчас, как вернуть себе равновесие, а поступкам — логику. Всего аж колотило от необходимости крушить, разносить к хренам, пустить кровь. Мир окрасился в багрово-черные тона, и все вокруг дико раздражали. Вплоть до собственных меняющихся без остановки зверей, что требовали немедленной свободы и выхода агрессии, а я велел им заткнуться и уняться к чертовой матери.

Но вот ведь странная штука: как только я увидел Аяну, невозмутимо поглощающую приличных размеров гору еды в одиночестве, нормальные краски восприятия практически сразу вернулись. И пока мы ели вдвоем, ходили по магазинам, покупая всякое кухонное барахло и продукты, в сознании становилось все тише. Проклятое, мать его, умиротворение, я аж чуть зевать от него не начал. У меня дел вообще-то полно, рабочий день так-то начался, а я болтаюсь тут, щупая и изучая технические характеристики дурацких кастрюль и сковородок и так мне… по кайфу. Уютно.

Но тревожный звон вернулся, пробужденный беспокойством от зверского аппетита и остальных, почти силой вырванных симптомов, озвученных Аяной. Значит, все-таки без волчьей крови тут не обошлось. Девяносто процентов из ста даю. И, судя по всему, моя кукла находится на пороге своего первого обращения. Зверь может выскочить из нее, как черт из табакерки, в любой момент. У полукровок это случается почти непредсказуемо и спонтанно, а еще очень болезненно — был на свое несчастье свидетелем этого кошмара. Моя бедная девочка. У меня аж все кости, вплоть до зубов, заломило от фантомного ощущения той боли, что ей предстоит, но я быстро отмахнулся от незнакомого некомфортного чувства. Тут не сопли распускать нужно: обращение — дело житейское, боль преходяща, естественный процесс для нам подобных, а просчитывать порядок будущих действий и собственные осложнения и выгоды.

Из первых: моя мультяха теперь нуждалась в практически круглосуточном присмотре кого-то, кто понимает суть происходящего с ней. Сможет уловить тот самый «вот-вот» момент и обеспечить местом, уединением и станет контролировать до возвращения обратно в кожу. Кому я это смогу доверить? Правильно, никому, кроме себя. Ведь не в моих интересах афишировать ее происхождение, привлекая следом возможный интерес со стороны волчьей диаспоры. Ведь вопрос с тем, что они могут попытаться претендовать на одну из своих, открыт и весьма вероятен.

Из вторых: девчонка понятия не имеет о своей природе, то бишь я буду тем, кто введет ее в мир оборотней, расскажет о ней самой. Я стану гребаным гуру, единственным светом в тоннеле паники и неизвестности, проводником в обновленное существование. Сказанное мной она будет вынуждена принять за истину, потому как спросить еще у кого-то пока нет возможности и предоставлять ее я не намерен. И все это приводит нас к тому, что у меня появляется шанс начать наши отношения, можно сказать, с нуля. Стереть изначальные обстоятельства, скотство моего первого обращения с ней, заменив на самоотверженную и, типа, бескорыстную заботу о себе подобной… Ладно, загнул. Мои действия вряд ли Аяна хоть когда-нибудь сочтет самоотверженными, а тем более бескорыстными. Но, кстати, под все ожидающее нас впереди веселье я смогу оправдать и жесткий контроль над каждым ее шагом и даже вдохом. После первого же переворота она станет меня еще благодарить за это со слезами на глазах. Ведь если бы не я, то кто же ее прикрыл бы, сберег все в тайне, приласкал, когда больно, пожалел и объяснил, как это милая девочка может перекинуться в мохнатую зверюшку.

Черт, у меня встал как камень, как только я представил себе наш секс в звериной ипостаси. Не в первый раз, само собой, но однажды…

Так что поздравляю, Аяна, ты принята на должность моей тени, хотя это я, скорее, буду твоей, не сводящей глаз, но официально и для всех это будет зваться «моя личная помощница». Охренеть, какая личная. И бля, Людмиле это точно не понравится.

— И кем я буду работать? — изумленно спросила я, но тут Захару позвонили и он, сделав мне жест заткнуться, ответил на звонок:

— Уваров.

Пожав плечами и понимая, что возражать нет смысла, я принялась раздеваться. Медово-желтые зенки хищно вспыхнули, посылая физически ощутимые мурашки по обнажающимся участкам кожи, в то время как их обладатель встал от меня на расстоянии вытянутой руки, глядя неотрывно и при этом продолжая разговор как ни в чем ни бывало. И пусть одежды на мне все меньше, но становилось жарче и жарче. Это что, у меня уже начал вырабатываться какой-то новый условный рефлекс? Захар плюс я голая равно скоро реальное пекло? Хотя с ним и в одежде…

— Вы отдаете себе отчет, что три дня — катастрофично малый срок для серьезной подготовки охраны мероприятия подобного масштаба, да еще и при озвученных вами условиях? — оставшись только в лифчике и трусиках, я потянулась за блузкой, которую выбрал для меня Захар, но он предупреждающе поднял ладонь и указал на нераспечатанную упаковку с чулками, что бросил на кровать с остальной одеждой.

— Нет, наш холдинг не откажется от этого заказа… не нужно меня убеждать, я принял решение уже… Да, я понимаю, насколько это важное событие международного значения и какова ответственность. — Мой зверюга поднял и изогнул правую бровь, что воспринималось почти как откровенный приказ. — Я лишь указываю вам, что следовало изначально выбрать для организации усиления нас, а не каких-то дилетантов, желая сэкономить. Мы лучшие, и это не бахвальство и не дешевая реклама.

Я уселась на край кровати, собираясь натянуть чулок, Захар же в этот момент подступил ближе, и теперь, чтобы наклониться, мне пришлось бы практически проехаться лицом по его и так уже оттопырившейся ширинке. Конечно, я могла бы запросто откинуться на спину, избегая этого, но впечатление было такое, что меня берут на слабо. Несколько секунд я смотрела на него снизу вверх, спрашивая себя, раздражает ли меня это, и поняла, что нисколько, даже наоборот. Ощутила некий нездоровый азарт от желания испытать на прочность этот его невозмутимый вид. Медленно наклонилась вперед, продолжая удерживать его взгляд, и выдохнула прямо в район выпирающего под тканью бугра, с каким-то неизвестным мне прежде торжеством ловя обжигающую вспышку в золотистых глазах и резкий рваный выдох котоволчары. Ну ты вообще-то сам нарвался.

— М… Да, я вас прекрасно слышу… да, понимаю… — Голос Захара охрип, и он стремительно положил ладонь на мою щеку, потер большим пальцем губы, уставившись голодно и чуть ли не с яростью, но я разорвала наш визуальный контакт и занялась натягиванием чулка. Старалась поэфектнее, оглаживая кожу пальцами, будто лаская, как видела в кино, которое смотрела с парнями, и они тогда слюни до пола распустили. Не удержалась от проказливого порыва и, выпрямляясь, скользнула-таки макушкой вдоль переда его штанов. Еще один горячий выдох, навстречу которому задергался его член, и я села, пряча невесть почему лезущую на лицо самодовольную ухмылку.

Но веселье мигом рассеялось, когда опять взглянула на Захара. Возмездие, неизбежное и скорое, — вот что меня ждало.

— Нет, я не считаю, что разделение с ФСБ обязанностей по охране облегчит нашу задачу, уж извините, — теперь он едва ли не рычал и внезапно шагнул еще ближе, толкнул мои ноги в стороны и опустился на колени, вынуждая раскрыться навстречу. «Только пикни», — угрожающе прошипел мне в ухо, на мгновение прикрыв динамик ладонью, и сразу же прочертил пальцами обжигающую линию от моей шеи вниз, накрыв промежность, отчего я чуть не взвилась, и продолжил разговор:

— Нет, я не преувеличиваю, нам не раз уже приходилось работать во взаимодействии со спецслужбами, и проблема в том, что большинство их людей чересчур много о себе мнят и с ними сложно наладить нормальную деловую коммуникацию. — Он пока не сделал ни единого движения, просто держал руку там, как если бы имел на это полное право, как прикасаясь к своей собственности, а я уже едва могла утерпеть, чтобы не заерзать и не начать тереться об него. Неподвижность добивала и вставляла ничуть не меньше его порочных искусных ласк. А еще эта манера пристально, неотрывно смотреть мне между ног, не прекращая своего делового бла-бла-бла… Господи, от этого сдохнуть можно.

— Даже если есть прямой приказ сверху. А это не может не влиять на качество работы, тем более когда речь идет о подобных скоплениях народа и террористической угрозе. Здесь нужно полнейшее взаимодействие и контакт. — Отодвинув ткань в сторону, он нежно погладил вмиг увлажнившиеся складочки, не проникая в меня, и мой пульс загрохотал в ушах, и жар покатился тяжелыми приливными волнами от низа живота прямиком к голове. — И говоря «полный», я подразумеваю моментальное информирование и моих служащих о любых угрозах или изменении обстоятельств.

«На меня смотри», — прошептал Захар беззвучно, удерживая мой наверняка «поплывший» взгляд и слушая ответ собеседника, и вдруг сорвался на интенсивную стимуляцию, как обычно безошибочно находя самую уязвимую для его касаний точку в моем теле. Я зажала себе рот, упала на спину, открываясь перед ним еще бесстыднее. Мои бедра ерзали и взлетали совершенно самостоятельно, ловя искусное трение и давление, от которого я неумолимо катилась в оргазм, сжимая зубы и душа рвущиеся стоны. О чем там дальше вещал Захар, я ни черта уже не слышала. Последним, что добралось до мозга, было четкое:

— Вылетаю первым же рейсом. — А потом властное: — А теперь давай, кукла!

И я дала. Взорвалась, отпуская на волю крик и разорвавшее на части наслаждение. Еще задыхалась и всхлипывала, ожидая, что сейчас тяжелое мускулистое тело моего любовника накроет меня, вжимая в матрас, и удовольствие продолжится, но вместо этого Захар встал и потянул меня за руку, вынуждая сесть. Наклонился, практически впиваясь в мой рот своим кратким, но излучающим всю мощь его обладания мной поцелуем, останавливая мое дыхание.

— Маловато опыта и усердия, Аяна, но попытка дразнить и манипулировать засчитана, — отвернувшись, он уткнулся в свой телефон. — А теперь собирайся.

Помимо того костюма, что он выбрал для меня, его рабовладельчество велел еще собрать сумку с самым необходимым на пару дней и обязательно прихватить паспорт. Всю дорогу в машине он без перерыва вел какие-то телефонные переговоры, отдавая указания кого-то откуда-то снять, заменить на объекте другим, заказать билеты, забронировать номер, «нет, не такой номер, Людмила, отдельный домик в загородном отеле», арендовать машину, оформить командировочные с перечислением без запинки десятков фамилий и т. д. и т. п. И пусть я почти ничего не понимала, но все равно подзависла, чуть ли не зачарованная аурой его властности и собранности. Оказалось, это так увлекательно — наблюдать за кем-то, кто исключительно точно знает, чего хочет, и абсолютно уверен, что каждый отданный им приказ будет исполнен. Никаких повторений одного и того же, презрительной язвительности, криков или грубости ради демонстрации своего превосходства, как у того же отца, вечно оравшего на мать, меня, работников лесопилки, или как у начальства, с которым мне приходилось сталкиваться в своих кратких попытках поработать. Ради бога, этому зверюге не нужно повышать голос, чтобы у окружающих не возникло и мысли забить на его повеления или позволить себе накосячить. При этом он был предельно вежлив, формулировал требования внятно, а не в стиле «я сказал сделать так, и мне похрен, как вы этого добьетесь». Если ему перезванивали и сообщали о возникших препятствиях, он мгновенно отдавал новый приказ, не раздражаясь. Ага, видимо, все его самодурство и жажда тиранить достались эксклюзивно мне.

Припарковавшись перед многоэтажным модерновым офисным зданием почти в самом центре города, Захар продолжил общаться со мной только жестами, потому как все еще решал свои рабочие вопросы. Велел оставаться на месте, покидая салон. То есть меня сейчас оставят сидеть здесь, как настоящую домашнюю зверушку, пока он пойдет по делам? Ан нет. Волкокот обошел машину и, открыв дверцу, галантно протянул мне руку. Ой. Даже немного растерялась, попытавшись выскочить самостоятельно, но он все равно не позволил. От смущения нагрелись щеки. Как-то со мной такого прежде не случалось, и я поежилась от неловкости, озираясь по сторонам.

До входа мы шли под срывающимся мелким снежком, и хоть по факту никто на нас особенно и не смотрел — люди спешили в разгар рабочего дня по своим делам — я ощущала себя дико дискомфортно. Мне чудилось, что все на меня пялятся и прекрасно видят ту самую табличку «шлюха», что прилепила мне мысленно чертова консьержка. А ладонь Захара, которую он по-хозяйски расположил чуть повыше моей поясницы, жгла, словно железо для клеймения.

— Не вздумай голову опускать и сутулиться! — тихо процедил он мне в огромном, сверкающем зеркалами вестибюле. — Не смей прятаться ни от кого, когда я рядом!

Угу, право пугать меня и смущать он, похоже, оставлял за собой.

— Утро доброе, Захар… Александрович, — шагнувший навстречу парень в форме охраны запнулся, довольно беспардонно уставившись на меня и широко улыбаясь.

— Родька! — тихо, но впервые угрожающе за время общения с персоналом произнес Захар.

— Понял. — Охранник убрался с нашей дороги, но я успела уловить в нем знакомые черты. А еще могу поклясться, что он понюхал воздух, ловя мой запах. Странный.

— Брат? — спросила в лифте.

Захар воткнулся в меня взглядом, и на секунду мне показалось, что сейчас огрызнется, типа не мое дело.

— Да, — однако, уронил он.

— Людмила, это Аяна Батоева, — сходу представил меня женщине средних лет, поднявшейся ему навстречу в большой приемной. — Нужно оформить ее на должность еще одной моей личной помощницы.

— Еще одной? — Брови женщины лишь на пару секунд поднялись вверх, но потом она окинула меня взглядом с головы и до носков дорогущих туфель на пыточных каблуках, и удивление сменилось в ее глазах на понимание. Спасибо еще, что не на открытое презрение, и то, думаю, это пока начальство рядом. Противно-то как. — Я поняла, Захар Александрович.

Но это был еще не предел.

— Распорядитесь организовать ей рабочее место у меня в кабинете. И подыщите что-то… ну не знаю, рассортировать документы… стикеры наклеить.

У меня аж перед глазами потемнело от унижения, зато на лице Людмилы ни единый мускул не дрогнул. Привыкла к таким вот закидонам шефа?

Захар завел меня в свой кабинет, подталкивая в одеревеневшую от злости спину.

— Ты бы еще ее попросил мне игрушку жевательную заказать или мячик там с погремушкой, — процедила сквозь зубы. — Чтобы зверушке было чем себя развлечь, пока ты занят.

— Уймись! — Мой владелец и не думал сердиться. Усадил меня на диван, зачем-то потрогал лоб, взяв за подбородок, внимательно всмотрелся в глаза, будто ища не пойми что, и ушел к своему здоровенному столу.

Включил комп и опять погрузился в звонки и переписку, кажется, забив на мое присутствие. Ну и на кой хрен было меня сюда притаскивать? Версии в моей голове рождались сплошь отвратительные, с пошлым подтекстом и одна унизительней другой. Неужели нельзя ограничиться моим откровенным использованием по ночам вдали от чужих глаз? Обязательно еще и на всеобщее обозрение и обсуждение выставлять это позорное гадство? Неужто его цель и правда раздолбать меня морально до основания? Садюга хренов.

Людмила тихонько постучала спустя минут десять и вошла со стопкой каких-то папок, когда я себя уже успела изрядно накрутить и остро хотела искусать кого-нибудь. Конкретного. Подсела ко мне на диван. Наклонившись поближе, чтобы не мешать деловому бубнежу Захара, она положила одну из этих пластиковых штук мне на колени и еще парочку на свои.

— Могу я называть вас просто Аяна? — холодно вежливо осведомилась она.

— Да. И на «ты», пожалуйста, — буркнула я, давя злое сопение.

— Смотри тогда, — она указала на папки у себя. — Тут возникла некая путаница. Нужно документы с желтыми стикерами отделить от тех, что с розовыми. А то они вперемешку. Сможешь?

— Я не идиотка, — прищурилась я на нее недобро, хотя отдавала себе отчет, что раздражение не по адресу. Она лишь выполняет приказ одного мудака занять хоть чем-то его постельную игрушку.

Небось потратила все эти десять минут на то, чтобы перемешать дурацкие, зуб даю, никому не нужные бумажки, специально, чтобы выполнить высочайшее повеление. Кого она видит во мне? Вздорную девку, приставшую как репей к богатому мужику? А не пофиг ли мне?

— Я знаю, — совсем-совсем тихо ответила женщина. — Мне Фима рассказала, как и предупредила, что, скорее всего, со дня на день ты появишься в офисе. Пусть и ненадолго.

— Откуда она… — Ладно, Серафима — реально умная тетка, способная, очевидно, предвидеть действия людей. — Почему ненадолго?

Людмила просто знающе улыбнулась и кивнула на ту папку, что на моих коленях.

— Ему будет плевать на это, — она указала взглядом на бумажки со стикерами и подмигнула, постучав ногтем по пластику у меня. — Так что можешь сберечь свои нервы, ну и мои заодно.

Поднялась, намереваясь уйти, а я, заглянув внутрь, обнаружила там парочку книжек-малышек в мягкой обложке. Обе фэнтези, как я и любила.

Дверь резко распахнулась, едва не врезав Людмиле по лицу, и в кабинет под дробный стук каблуков влетела высокая элегантная дама в мехах, явно пребывающая не в самом лучшем расположении духа, судя по тому, как, зыркнув на нас с помощницей Захара, рявкнула: «Вон!» Следом за собой она буквально волокла брата моего волкокота, держа за рукав форменной куртки чуть ли не брезгливо.

— И тебе доброе утро, мама, — приветствовал ее хозяин кабинета без единой капли тепла в голосе. — Сразу предупреждаю, что неимоверно занят сейчас.

Вот ты какая — женщина, родившая на свет моего захватчика и тирана. Фамильное сходство налицо. Особенно это высокомерное выражение породистой физиономии и ожидание немедленного подчинения в языке тела. Но у мамани еще в более жесткой форме это будет, нежели у сыночка.

— Я вижу степень твоей занятости. — Она так же, как и Людмила, оглядела меня с головы до ног, но в этот раз было четкое ощущение, что я сама по себе осталась невидима, сейчас происходила оценка моего прикида. — И об этом мне тоже есть что тебе сказать. Нас оставят наконец наедине, или я как-то недостаточно ясно выразила это свое желание?

Захар резко встал и оказался рядом со мной прежде, чем я поднялась, намереваясь убраться с места однозначно назревающего семейного конфликта.

— Аяна, Людмила, выпейте кофе в приемной, — распорядился он ровным тоном, снова с какой-то нарочитой галантностью подавая мне руку. Будто я сама и с дивана не встану. Правый глаз у дракономамы дернулся, как если бы ее взбесила эта подчеркнутая замена ее распоряжения на указание сына. Ведь только после нее Людмила сдвинулась с места.

— Кофе. В приемной, — едва слышно я еще раз отчеканил Аяне почти в самое ухо, провожая до двери.

Явление матери без всякого предупреждения и учета моей реальной занятости раздражало само по себе, не говоря уже о том, что я мог прекрасно предсказать, что за ним последует. Но когда моя кукляха исчезла из поля зрения, внутри будто началась какая-то странная дерготня прямиком за нервы. Как если бы к раздражению примешалась еще и тревога.

— Обязательно все это выпячивать, а тем более передо мной? — едко процедила родительница сквозь зубы. — Разве так сложно хоть в моем присутствии держаться в рамках приличий.

— Обязательным я считаю то, чтобы МОИ подчиненные и служащие слушались только МОИХ указаний, а не чьих-либо еще.

— Ну да, служащие эти, очевидно, получают у тебя очень неплохую заработную плату, учитывая стоимость ее обуви и одежды, — язвительности в тоне матери стало еще больше.

— Только лишь ту, что реально заслуживают, — безразлично пожал я плечами, позволив ее словам скатиться с себя как с гуся вода. Да-да, учусь у лучших в этом, мама. — Я тебя предупредил, что у меня сейчас очень напряженный рабочий момент, так что переходи, пожалуйста, к неприятной сути своего внезапного визита.

— К сути? — Видно вспомнив о Родионе, что, между делом, расположился в кресле в своей прежде обычной расплывшейся позе, она ткнула в него: — Это что такое?

— Это твой младший сын, мамочка, если ты вдруг забыла, как я выгляжу, — ухмыльнулся брат, явно возвращаясь к своему образу хамовитого мажора.

— Вопрос как раз в том, КАК ты выглядишь, — прищурилась она и указала на нашивку «охрана». — Это что за ужас?

— Хм… Это обычная форменная одежда всех действующих охранников в нашем холдинге, — пояснил я, прислоняясь спиной к дереву двери. Нарочно не садясь, чтобы еще и этим намекнуть дражайшей госпоже Уваровой, что мне сильно недосуг. — И чтобы выяснить эту ничуть не секретную информацию, тебе совсем не нужно было подниматься ко мне, как, впрочем, и дабы прояснить факт наличия этой формы на твоем младшем сыне. Он вполне мог бы все объяснить и на своем рабочем месте.

— Рабочем месте?! — чуть не взвизгнула мать, но тут же взяла себя в руки, покосившись в сторону приемной. — Так, все, хватит. Родион, снимай это и выйди, пожалуйста, мне необходимо перемолвиться с твоим братом парой слов.

— Мама, напоминаю, что мне так-то уже двадцать пять, и я вправе самостоятельно решать, во что одеваться, где и кем работать и когда и куда ходить, — с непрошибаемой ухмылкой ответил брат, а наша родительница моргнула недоуменно, будто услышала некую несусветную дичь. — И, кстати, если ты пришла насчет вчерашнего инцидента с Аланой, то мне тоже есть что сказать по этому поводу.

— Неужели? И что же?

— А то, что Захар в случившемся дер… безобразии вообще не виноват. Я напал на Алану, а значит, и все претензии ко мне. — Родька поднялся, становясь прямо и как-то слишком знакомо вызывающе задирая подбородок, а я мысленно закатил глаза. Мелкий всерьез думает, что он мне понадобится в качестве защитника и адвоката от матери? Наивный пацан.

— Ясно, — сухо прокомментировала наша визитерка. — А теперь, если ты высказался, то я все же прошу тебя покинуть кабинет.

Брат прищурился и демонстративно перевел взгляд на меня.

— Захар Александрович, разрешите вернуться на рабочее место? Или мне тоже подождать в приемной?

Упрямый мальчишка повторил иерархический фокус Людмилы и Аяны и этим вывел мать из себя.

— Ну хватит! Ты здесь не работаешь! Я не позволю тебе позорить семью…

— Мама, с каких пор честно работать, пусть и рядовым охранником, является более позорным, чем напиваться, накуриваться и дебоширить по клубам? А тем более для семьи, владеющей крупнейшим холдингом безопасности? — перебил я ее не слишком вежливо. — И да, Родион Александрович, вы можете идти на рабочее место.

— Просто Родион, — почти огрызнулся брат, нахмурившись, и исчез за дверью.

— Ну и? — выжидающе уставился я на мать.

— То, что случилось вчера в твоей квартире, просто недопустимо.

— Согласен. Использовать всякую химическую возбуждающую ерунду на мне считаю абсолютно недопустимым. Доведешь это до сведения госпожи Мазуровой сама, или мне этим озадачиться?

— Не понимаю, о чем ты. — Лицо матери стало ледяной непроницаемой маской. — Я имела в виду то, что ты не должен позволять брату мешать вам и использовать его как препятствие для вашего с Аланой сближения. Думаешь, я не понимаю, зачем он торчит у тебя? Семьям надоело ждать, когда вы созреете для окончательного воссоединения.

— Ух ты, какая интересная интерпретация событий. — Ей-богу, я чуть не рассмеялся. — Семьям, говоришь, ждать надоело? А чего, мама? Моего согласия соединиться с женщиной, которая не является моей истинной?

Даже не вздрогнула и не моргнула. Но как раз эта ее тотальная непрошибаемость являлась четкой характеристикой реального положения вещей.

— Опять городишь чушь. — Взгляд ее был непробиваем. — Если ты думаешь, что я не уловила от той девицы запах твоего… хм… физического интереса, то ты ошибаешься. И твоя невеста тоже, напоминаю, не лишена обоняния, но терпеливо сносит это. Все мы подвержены мимолетным увлечениям, Захар, но они же не должны становиться на пути у действительно ценных вещей и поступков в этой жизни.

София Уварова и ее излюбленная манера сворачивать с нежелательных тем на реальные или внушаемые недостатки и проступки собеседника. Только не забывай, что мы родная кровь, и у меня были годы тренировки общения с тобой, мама. И если я не проявлял раньше желания давать тебе понять, что давно могу противостоять, то это только потому, что и причин особенно не видел.

— Замечательно сказано, — ухмыльнулся я, вспоминая ее похождения по молодым кобелям, после которых я был вынужден кое-кому замазывать рты деньгами и угрозами. — Только я все же хотел бы выяснить, является ли вообще милашка Алана моей парой, или это вы дружным женским коллективом придумали и организовали?

— Ты позволяешь себе в чем-то меня обвинять? — Она подняла брови недоуменно и высокомерно. Ну точно картина маслом — оскорбленная невинная гордая аристократка.

— Я себе позволяю усомниться в достоверном толковании некоторых событий моей жизни и намерен с этим разобраться.

— Нет, ты не станешь заниматься такой ерундой, Захар. — Ах, что же это за царственный поворот головы, что за неимоверно повелительный взгляд! — Вместо этого ты сегодня же пригласишь Алану вечером в какое-нибудь приличное место на романтическое свидание, извинишься за вчерашнее недоразумение, и вы начнете всерьез обсуждать ваше ближайшее будущее!

— При всем моем к тебе уважении буквально через несколько часов я улетаю из города, ибо у меня не терпящие отлагательств дела. Я упоминал об этом не далее как вначале твоего визита, но ты, конечно же, не обязана запоминать столь несущественные мелочи. Но и по возвращении я ни черта не собираюсь тратить свое время на Алану, уж не до тех пор, пока буду иметь ясность с ее ролью в моей жизни. И тем более я не намерен извиняться за ту ситуацию, которую она сама целиком и полностью спровоцировала. Поставив, между прочим, под угрозу жизнь Родиона в первую очередь.

— Девочка просто устала ждать решительных действий от тебя!

Ну естественно!

— Бедняжка.

— Прекрати это, сын!

— Нет, мама.

— Ты не забываешься ли, противопоставляя себя семье? — Наконец-то гнев, настоящая эмоция сквозь треснувший вечный стокилометровый слой льда. — Кто ты без нас? Глупый щенок, пустое место!

— И я тебя люблю, мамуля, но не могла бы ты уже меня покинуть. Глупому щенку и пустому месту нужно немного поработать, чтобы у семьи, без которой я ничто, было на что позволять себе привычный образ жизни.

— Ты немедленно уволишь Родиона и велишь ему вернуться к себе!

— Сожалею, но у меня нет причин увольнять его. Да и гнать родного брата прочь из дома — натуральное скотство, не находишь? Он меня нисколько не стесняет.

Сверкающие острые ногти скрипнули по кожаной обивке кресла, выдавая бешенство матери, но поднялась она медленно и, как всегда, грациозно.

— Я так понимаю, что тебе стоит взять время на обдумывание и принятие единственно правильных решений, — произнесла она с неестественной невозмутимостью. — Что я была бы за мать, если бы этого не понимала и не пошла тебе навстречу. Не волнуйся, занимайся ПОКА спокойно своими делами, а я пообщаюсь с Аланой и ее семьей, все им объясню и прикрою тебя до момента твоего неизбежного переосмысления ситуации. Удачной поездки, сынок.

— И тебе всего хорошего, — ответил уже ей в спину и последовал за ней, намереваясь пресечь любой возможный выпад в сторону Аяны, при этом усмехаясь и качая головой. Интересно, сколько понадобится «подходов к снаряду», чтобы до нее хоть частично дошло, что беспрекословно подчиняться я больше не буду и добиваться своего ни впрямую и сразу же, ни в обход и продавливая упрямо и неотступно, у нее не выйдет. И странное дело, сейчас, решив не уступать ей, я вдруг ощутил себя дурным, упертым, но в то же время… счастливым, что ли, пацаном. Не тем, кто был вынужден сразу принять взвешенный и взрослый взгляд на мир и свои обязательства перед всем и всеми, а желающим… ну изучить его заново… Черт, лезет же в голову всякое. На самом деле нет ничего радующего в том, что я вынужден противопоставлять себя своей же матери. Это ненормально. Даже где-то гадко, но… но… но. Это моя семья, и не я изначально установил в ней правила.

В приемной мать притормозила-таки перед стоявшей у стола Людмилы Аяной, демонстративно игнорируя мое намекающее продолжить путь нависание у себя за спиной, и уставилась на мою кукляху своим «фирменным», вгоняющим в пол кого угодно взглядом. Учитывая, что моей девочке и так приходилось смотреть на нее снизу вверх, эффект должен был получиться мощный. Я видел столько людей, которых она реально заставила ощутить себя никчемным дерьмом одним только этим визуальным прессом. Уже открыл рот и потянулся к локтю Аяны, готовый «вытащить ее из-под обстрела», как вдруг сама мультяха откровенно вызывающе вздернула остренький подбородок, и не думая отвести свои громадные глазищи, и отхлебнула кофе из кружки. Госпожа асфальтовый каток отшатнулась, врезавшись в меня. Оглянулась почему-то едва ли не испуганно и рванула прочь, громко стуча каблуками.

— Идем, — потянул я Аяну обратно в кабинет.

— Я ничего не сделала, — тут же насторожилась она. — И слова ей не сказала!

— Захар Александрович, авиабилеты у вас на пятнадцать двадцать, — напомнила о насущном Людмила, и, глянув на часы, я понял, что у меня остался где-то час, чтобы подбить все самое срочное на пару дней вперед и собрать сумку в поездку. Благо давно имею привычку держать все самое необходимое наготове прямо тут, в офисе.

— Спасибо, Людмила. Аяна, расслабься.

Закрыв дверь, я не смог себе отказать в потребности облапать мою куклу и оставить поцелуй на ее шее, прежде чем усадить обратно на диван. Хрен знает почему руки и губы притянулись к ней как по собственной воле, как железо к магниту, несмотря на то, что мыслями был уже весь в работе.

— Так-то кое-кто уже официально трудоустроенный может теперь и иск кое-кому не в меру озабоченному вчинить за домогательство с использованием служебного положения, — пробурчала она, очевидно даже и не замечая сама, что прильнула ко мне сразу же, чисто на инстинкте, стоило только коснуться.

— Хм-мм, — потерся носом о ее висок и подтолкнул вперед, — ролевые игры начальник-подчиненная мы обязательно попробуем попозже, когда с самым срочным разберемся.

Оставшееся время я от Аяны не слышал ни звука, но сам факт ее присутствия в одном со мной пространстве успокаивал, компенсируя рабочее напряжение и стирая противный осадок от явления матери, что непременно будет иметь последствия.

— Так, все, поехали! — выключил я комп.

Родька, встреченный в холле, вроде двинулся ко мне, но потом махнул рукой и пожелал счастливого пути.

— То есть меня ты тоже с собой потащишь? — Аяна начала нервно ерзать на подъезде к аэропорту. — Вот на кой, скажи?

— Я большой начальник, и мне никак без личной помощницы. И к тому же я состоятельный бизнесмен, а всем же известно, что они прямо-таки не могут путешествовать без смазливеньких любовниц.

— Очень смешно, — огрызнулась она, зыркая по сторонам недовольно и все больше мрачнея.

— Не хочешь перекусить перед полетом? — поинтересовался я, заметив вывеску закусочной впереди и понимая, что приступ зверского голода может настигнуть сейчас девчонку в любой момент.

— Нет, — глухо ответила Аяна.

— Уверена?

— Да.

Пока мы стояли в очереди на посадку, она становилась все более тихой, при этом как-то очень пристально вглядывалась в лица стоящих поблизости будущих пассажиров, будто что-то в них выискивала.

— Может, в туалет? — сделал я еще попытку, закончив с очередным телефонным разговором.

— Нет. Лучше уж на такси и обратно в камеру, — она не говорила тихо, и на нас оглянулись. — Слушай, Захар, а давай я поклянусь тебе, что и шагу из квартиры до твоего возвращения не сделаю, а ты за это меня с собой не возьмешь? Еду чисто буду заказывать и на пробежки забью, а?

— Ты в Питере была?

— Нет.

— А теперь будешь. Я тебе город покажу. Не дури, со мной ты имеешь шанс увидеть то, что никогда не видела.

А еще я покажу тебе много чего нового и интересного, забравшись в тебя, как только мы заселимся в гостиницу. Так что прекрасно, что жить мы будем в отдельном домике, а то в соседних номерах никому отдохнуть бы не удалось. От предвкушения тело аж зазвенело в напряжении, и я невольно оскалился в довольной ухмылке.

— Я не хочу ничего, — насупилась Аяна, уткнувшись взглядом в пол, и сглотнула. А я внезапно ощутил себя слепым идиотом.

— Аяна, ты боишься летать? — спросил, взявшись за ее подбородок, чтобы взглянуть в глаза, но она резко дернула головой, освобождаясь и ускользая.

— Откуда мне, блин, знать! Я никогда этого не делала!

Слишком бледная, над верхней губой крошечные капельки пота, дыхание чаще нормы. Деби-и-ил! Я.

Наклонившись, я поймал ее аромат, и он мне сказал то, в чем отказывалась признаться упрямая кукла, подтверждая мою догадку и присвоенные себе эпитеты. Она действительно боялась. Еще как. А я, кусок дурака безмозглого, занятый только своими проблемами и мыслями, собирался затащить готовую впасть в панику полукровку на грани спонтанного обращения в самолет. И после этого я выходку Аланы нахожу недопустимой и тупой? Да я тут, похоже, по всем пунктам ее чуть не обошел.

— Идем! — Я подхватил наши сумки и потащил ее в сторону парковки.

Облегченный вздох девушки прозвучал как еще один укор мне. Ладно, я никогда не считал себя чутким и не прикидывался таким чересчур. Но сейчас стало мерзко и стыдно, и мне это чертовски не понравилось. Но еще больше меня покоробили свои же чувства от еле заметной улыбки моей анимэшки, когда мы выехали из города на трассу, а я отзвонился своему заказчику, что по семейным обстоятельствам прибуду на место не к вечеру, а завтра утром. Да уж, обломилась ночка бурного грязного секса на сегодня. Ну ничего, я на тебе потом отыграюсь, кукляха.

— Чем это ты так довольна? — строго спросил, не испытывая, однако, настоящего раздражения. Ну да, целая ночь за рулем перед напряженным рабочим днем — такая херня неважная.

— Я обожаю на машине путешествовать, — призналась Аяна, перед этим пару раз недоверчиво покосившись на меня, словно решая, можно ли доверить такую информацию. — Мы когда с парнями добирались сюда из нашей глухомани…Короче, это, наверное, самое прикольное, что было в моей жизни.

Тоже мне… другие поездкам на курорты и острова рады, а эту наивную балду, выходит, достаточно и просто на машине прокатить. Вон глазищи как сияют, и на каждую хреноречку и пригорок пялится восхищенно. Надо же… И, в принципе, не так уж и трудно по стране ездить, а не летать. Заранее просто нужно временной зазор предусматривать. А над страхом полетов нужно будет поработать. Потом, когда поймет, кто она, и научится сдерживать обращение осмысленно. Вот, кстати, у меня же знакомый есть в любительском аэроклубе, Сергей Фирсанов, оборотень. Так что суть нашей проблемы понять должен.

Нашей. Бля.

Объяснить самой себе не могла, откуда взялась эта практически паника перед необходимостью лезть в здоровенную железную коробку, где тебя запрут с кучей незнакомого народа, а потом она поднимется в воздух и ни черта от тебя не будет зависеть. Сдавать назад поздно, убежать нельзя, спрятаться негде. Нет, я не одичалая настолько, чтобы испытывать чуть ли не примитивно околорелигиозные страхи, просто… блин, я и так в последнее время своей жизнью ни хрена не управляю, и вот это вот все… перебор, что ли. Внутри заворочалось то самое болезненно запертое под слишком тонкой оболочкой, что доставало в снах, и я почти с обреченностью ожидала, что меня опять скрючит в приступе, как тогда в прихожей.

Но когда до меня с запозданием около минуты дошло, что никуда мы не полетим и все это гадство отменяется, то еле сдержала порыв не запрыгнуть прямо на спину тащившему меня Захару, не обнимая, а затискивая даже в благодарных объятиях. Пофиг, если нужно будет посидеть взаперти, выполняя данное ему обещание, переживу, не облезу, главное — он пошел мне навстречу и избавил от необходимости лезть в эту летающую консервную банку. Ну и пусть это наверняка потому, что разглядел: я почти готова впасть в невменяемость и устроить фиг знает какое представление для окружающих. Сдалось ему позориться с такой вот истеричкой рядом. Все равно.

Но вот когда я поняла, что путешествие не отменяется, а мы просто поедем на машине… Вот тут понадобилось действительно много моей новой отдрессированной сдержанности, чтобы не заскакать вокруг авто и моего котоволчары дурным ликующим щенком, пытаясь лизнуть его в лицо. Я о-б-о-ж-а-ю долгие поездки на машине! Особенно куда-нибудь из города. Почему? Да черт знает. Просто у меня от одного предвкушения этого все тело будто наполнялось щекотными пузырьками от шампанского.

— А я-то гадал, чем тебе угодить, — усмехаясь, покачал головой Захар, искоса поглядывая на ерзающую и то и дело давящую лезущую наружу улыбку меня.

— Ага, прям гадал, — фыркнула я, любуясь ставшими просто гигантскими и махровыми редкими снежинками, ляпающимися, как морские звезды, на лобовое стекло, прежде чем дворники сносили их прочь, безжалостно круша ледяное игольчатое совершенство. — У нас вроде это ты тот, кому нужно угождать.

Показалось, в салоне похолодало на десяток градусов и взгляд моего феодала стал острым, а я прикусила краешек нижней губы, на самом деле советуя себе язык в другой раз прикусывать.

— Прекрати это! — указал Захар на мой рот и вроде «отморозился», к моему облегчению. — Аяна, как насчет того, чтобы в этой поездке ты попробовала выйти из амплуа обижаемой и принуждаемой жертвы и дала себе шанс просто насладиться происходящим?

— Это ты к чему сейчас?

— К тому, что будет гораздо проще, если ты не станешь кусаться, огрызаться и воспринимать в штыки любое мое слово или действие. Ты не сопротивляешься — я не давлю.

— И как такое возможно, если изначально мы рядом находимся против моего желания?

— Хм-м… — Захар что-то выстукивал пальцами по рулю. — Слушай, девочка, дорога длинная, не хочешь на время пути чисто ради интереса поиграть в честность в одной конкретно взятой машине? Вопрос — откровенный ответ, без долгого обдумывания, инстинктивный, без примеси обид, амбиций и давления этого вечного «так не должно быть» и прочего в этом духе.

— А эта честность должна быть односторонней? В смысле, я тоже могу задавать тебе вопросы, рассчитывая на точно такие же ответы? — спросила, ощущая прилив азарта.

— Справедливости хочешь? — прищурился котоволчара, а я кивнула. — А давай! Но чтобы никаких там умалчиваний и притворства, даже если это некомфортно.

— По рукам!

— Тогда дамы вперед, — великодушно предложил Захар.

Легко сказать. У меня было к нему штук сто вопросов из числа самых насущных, но задавать их в лоб я побаивалась — вдруг хорошее настроение моего тирана от первого же растает.

— Сколько тебе лет?

— Тридцать четыре. Моя очередь. Скажи, Аяна, прямо и не задумываясь: при других обстоятельствах предложи я тебе быть со мной… встречаться, ты бы согласилась?

Блин, вот что это за вопрос такой? Я тут как бы пытаюсь острые углы обойти, а он сразу без обиняков.

— Без раздумий! — поторопил меня Захар.

— При других обстоятельствах мы вряд ли бы встретились, а если и встретились, то ты бы меня и не замети…

— Я спросил не об этом! Ситуация: мы пересекаемся, и я предлагаю тебе быть со мной. Да или нет.

— Нет, — сначала категорично ответила, но потом вспомнила о договоренности о полной честности: — Такая, как я была тогда, однозначно нет. Сейчас… сразу бы, скорее всего, отказалась, но прояви ты настойчивость… кто знает.

Ага, вполне возможно, что согласилась бы. До тех пор, пока не узнала бы о твоей будущей жене.

— То есть тебе все же нравится моя настойчивость и те ощущения, что ты познала благодаря ей? — золотистые зенки блеснули довольством.

— Эй! Я не это сказала! Как ты сделал-то такой вывод?

— Пользуясь логикой, девочка. Теперь опять я. Ты же представляла себе отношения с партнером…

— Нет, погоди! — перебила я его. — Почему это ты спрашиваешь?

— Потому что ты использовала свой шанс спросить. Сейчас уже дважды.

— Стоп, так нечестно! — возмутилась, рванувшись в ремнях безопасности. — Ты меня дуришь!

— А вот и нет, куколка. Я точно следую нашей договоренности, — возразил Захар и улыбнулся. Не ухмыльнулся, не скривился в усмешке, не оскалился злорадно или торжествующе. Улыбнулся. Мамочка, роди меня обратно, это же просто… чудо какое-то, наверное.

В меня как молнией ударило, ей-богу. Заморозило на месте, сковав поверхностной неподвижностью, тогда как сердце заскакало, как ополоумевшее, застучало бешеным пульсом везде и всюду одновременно, разгоняя по венам и не кровь уже вовсе — какую-то тягучую обжигающую сладость.

— Аяна! — помахал рукой перед моим лицом виновник зависания. — С тобой все в порядке?

Нет. Нет-нет-нет. Нисколечки не в порядке. У меня стремительными скачками прогрессирует этот проклятый стокгольмский синдром, или как там зовут эту противоестественную похабень, когда дура-жертва берет и не пойми как влипает по самые уши в своего захватчика.

— Мы продолжаем, или ты уже раздумала?

— Угу, продолжаем, — буркнула, приказывая себе теперь смотреть исключительно на пейзаж за окном. — И ты, кстати, тоже уже дважды спросил, так что моя очередь.

— Не хитри! Не раньше, чем ты ответишь на прошлый мой вопрос.

— А какой… о-о-о, нетушки! — Не попадусь я больше. — Задавай его давай.

— Я собирался спросить, какими ты представляла всегда себе отношения с партнером. — Я подняла только бровь, давая понять, что не совсем поняла. — Все женщины фантазируют об идеальных отношениях. Для тебя это что? Какие самые главные качества ты бы искала в партнере?

— Безопасность, — ляпнула я первое, что пришло на ум.

— И?

— Все. Остальное неважно в принципе.

— А как же удовольствие и финансовая стабильность? Разве физическое наслаждение и возможность ни в чем не нуждаться не входят в основной список?

— До столкновения с тобой я знать не знала о… — нахмурилась, подбирая слова. — О том, что физическое влечение способно лишать мозгов. А что касается денег… да не так ведь их по факту много на прожить и надо.

— Ну это смотря какие у кого запросы, — пробормотал Захар.

— Я спрашиваю, кстати, — я вдохнула поглубже, решаясь. Он не стеснялся, и я не буду. — Твоя невеста… Ты ведь ее любишь, раз собираешься жениться, тогда зачем я?

— Уточни, что ты хочешь узнать, Аяна. Люблю ли я невесту, не раздумал ли жениться, или все же зачем мне ты?

— Все.

— О’кей. Нет. Будет зависеть от некоторых обстоятельств. Затем, что я тебя хочу.

Смотри-ка, строго по порядку и конкретней некуда.

— Затем что хочешь? — удивленно моргнула я. — Это достаточная причина?

— Да, если учесть, что хочу чуть ли не до смерти, до потери адекватности точно. И постоянно. — Захар лишь на секунду отвернулся от дороги и посмотрел мне в глаза, а мой следующий вдох застрял на полпути от откровенной, без всякого стыда и притворства продемонстрированной им жажды обладания. Все волоски на теле встали дыбом от пугающего и одновременно опьяняюще-возбуждающего импульса, шибанувшего по нервам, как разряд по проводам. Рядом со мной по-прежнему тот самый зверюга, готовый то рычать, то мучить лаской, и голод его по мне нисколько не удовлетворен, он его лишь терпит и сдерживает. — Мой черед. Из того, что я с тобой делал, я имею в виду в сексе, было хоть что-то, что бы тебе не понравилось, о чем ты хотела бы забыть, выбрать не испытывать и не знать? Отвечай сразу, не анализируй и не притягивай за уши сопровождавшие обстоятельства. Только ощущения.

Я нервно сглотнула и выдавила:

— Нет. Но будь все же у меня выбор, я бы предпочла пройти через все эти ощущения с кем-то… ну, с близким человеком. А ты разве нет?

— Нет — что? Хотел бы я не знать тебя и не испытывать такого бешеного влечения к незнакомой девчонке? Естественно. Желал бы переживать все это безумное удовольствие не с тобой, а, скажем, с невестой? Было бы неплохо. По крайней мере, удобно и не создавало бы проблем и бардака.

— Так странно, — покачала я головой. — Говоря о женщине, с которой, скорее всего, свяжешь свою жизнь, ты употребляешь слова «неплохо» и «удобно».

— Что не так? В браке и должно быть удобно. Страсти — это для романов.

— А что тогда с любовью? Ей где у тебя определено место? В браке, или там, где страсти?

— Нигде, Аяна, — пренебрежительно фыркнул он. — Я не верю в существование любви.

— Совсем-совсем? Как так-то?

— Обычно. Я уже достаточно большой мальчик, чтобы не верить в Деда Мороза, любовь, дружбу, бескорыстие и бесконечную преданность.

— Но у тебя же есть семья… брат… их-то ты любишь?

В салон опять как будто ворвался порыв ледяного воздуха снаружи, заставив меня съежиться от фантомного холода.

— Я выполняю свои обязательства перед семьей в той степени, в которой диктует мне долг. Выполнял. И тебе ли упоминать семью и любовь в одном предложении, девочка! — Голос моего ненадолго оттаявшего тирана был снова под стать вызывающему мурашки несуществующему сквозняку. — Твоя родная семья — просто образец родственной любви, очевидно. А так называемая семья из трех бесшабашных обалдуев вообще всячески поспособствовала тому, что ты оказалась здесь сейчас. Со мной. Так что давай-ка мы лучше вернемся к теме обсуждения того, как тебе научиться позитивно воспринимать наше совместное времяпрепровождение, доставляя этим удовольствие нам обоим.

Сначала у меня появилось чувство, что котоволчара отвесил мне словесную отрезвляющую оплеуху, как уже случалось раньше, и малюсенький участок тепла в груди, зародившийся от его улыбки и этого разговора, стал исчезать. Но потом мне внезапно припомнилось, как много лет назад домой прискакал на трех лапах наш кот Мартын, волоча на четвертой невесть где словивший его лисий капкан с перегрызенным обрывком веревки. Отец тогда даже прибить его хотел сходу, ведь было понятно: раненную конечность не спасти. «На кой черт сдался бесполезный колченогий кот!» Но я схватила бедолагу и аккуратно оттащила в наше с пацанами тайное место — заброшенный амбар на отшибе. Он по дороге искусал мне все руки, а когда мы начали снимать ржавую железяку, так и вовсе взбесился. Все были им подраны и в отметинах от зубов, пацаны злились жутко, но уже какой-то час спустя Мартын стал ластиться и тереться, невзирая на боль в навсегда искалеченной лапе. Черт знает почему, но мне Захар показался похожим на него. Реагирующим на боль инстинктивно и однозначно — причиняя ее в ответ. Но не от того, что злой.

Поздравляю, Аяна, стокгольм крепчал, деревья гнулись. Ты умудряешься вязнуть там, где бы, наоборот, использовать его грубость как опору для того, чтобы вылезти из этой трясины.

— Хорошо, — решила не устраивать препирательств с заведомым проигрышем для меня.

— Что хорошо? — настороженно покосился на меня Захар.

— Давай обсуждать, как мне начать видеть в моем нынешнем положении только плюсы и не мешать тебе получать удовольствие.

— Опять пытаешься извратить мои слова? — нахмурился он. — Я, помнится, упомянул удовольствие и наличие комфортной атмосферы для нас обоих. И мы уже выяснили, что в интимном плане я источник исключительно приятного для тебя опыта, отказаться от которого ты не испытываешь потребности.

— От опыта — да, а вот от источника… — пробурчала себе под нос.

— Тут уж без вариантов — мы идем в комплекте, — ухмыльнулся криво Захар, а я неожиданно затосковала по той его краткой настоящей улыбке. Глупость какая! И видела всего раз. — А так же ко мне, как к твоему любовнику, прилагаются мои деньги, что могут стать шансом для тебя исполнить свои мечты, устроиться достойно в этой жизни, многому научиться и многое повидать. И разве это не достаточный довод для того, чтобы стереть память о старте наших отношений и почувствовать себя чертовски удачливой девушкой, готовой всячески радовать в ответ меня, а не оставаться постоянно насупленной и огрызающейся зажатой ежихой?

— Ты что же мне напрямую предлагаешь учиться вытрясать с тебя какие-нибудь меха-цацки-тачки, ну или что там просили твои прежние исполняющие обязанности постоянных любовниц?

Телефон его ожил, но Захар, глянув на экран, отклонил входящий.

— «Вытрясать» с меня не стоит и пытаться, Аяна. Такое со мной не работает. Но вот развиваться в том направлении, что ты, одеваясь сегодня, робко попробовала, однозначно в твоих интересах. Я не собираюсь пудрить тебе мозги, утверждая, что между нами есть или когда-то будут чувства. Тебе не стоит к ним взывать и устраивать эффектные демарши с раздеваниями, вроде последнего, в попытках пробудить мои стыд и совесть. Моя к тебе похоть погребла их под собой с того самого нашего первого раза, и на реанимацию надеяться не стоит. Но откровенно заявляю, что как раз эта самая похоть и является единственным и мощнейшим рычагом твоей манипуляции мной. Учитывая, что секс со мной и для тебя крышесносно-приятное переживание, есть все шансы превратить свою жизнь в сплошное путешествие по волнам удовольствия.

— Любое путешествие однажды заканчивается. И когда это случится, кем я стану? Такой же циничной, не верящей ни в любовь, ни в дружбу, как ты? Одинокой?

— Ты опять не о том, — скривился этот гуру отказа от возвышенного в пользу приземленного. — Тебе нужно просто избавиться от иллюзий, отравляющих твое восприятие. Они чушь. Мы все и каждый одиноки, и это не изменить никакими красивыми словами и самообманом о наличии чувств. Посмотри на все реально — я тот, с кем тебе будет очень-очень хорошо и как раз гарантированно безопасно, раз уж ты это называешь основным достоинством партнера. Я защищу, обеспечу, позабочусь обо всем, удовлетворю. А когда, как ты выразилась, наше путешествие закончится, ты останешься устроенной и небедной женщиной с квартирой в столице и четким виденьем действительности и приятными воспоминаниями.

Другими словами — разочарованной расчетливой стервой. Сотни возражений закипали в мозгу, но все они иссякали, натыкаясь на непроницаемое выражение лица Захара и понимание: он правда верит в то, что говорит. А значит, стоит и мне запомнить. Между нами никогда не будет никаких чувств. Но я ведь на них и не рассчитывала, верно? Нет, как будто, но в это мгновение я осознала, что лгала себе. У меня уже есть к нему… что-то. Иначе не было бы сейчас больно. А с другой стороны… прав ведь он. Пора взрослеть, Аяна. Ты сама непостижимым образом умудрилась врюхаться в своего захватчика и шантажиста, так что твои чертовы чувства — твоя проблема. Он предлагает пожить в кайф, ни о чем не заморачиваясь, забив на все, что было в начале и что будет потом. Ну а почему нет-то? Ага, блин, имитация добровольности там, где выбора-то нет.

Мой желудок скрутило, он издал голодный трубный глас, смущая меня, а Захар, коротко глянув на меня, рассмеялся.

— Кончаем треп, ищем место накормить тебя, проглотина ты моя.

К ночи красивый крупный снег превратился в противный мелкий дождь, и я отстраненно отметил, что если бы не моя заноза-спутница, сейчас бы уже наверняка вселился в уютный номер в отеле и собирался спать, а не перся по трассе, щурясь от света встречных фар. Но эта констатация не приводила к появлению раздражения даже чуть-чуть. И в этом, пожалуй, отражается вся причудливость моего отношения к этой девчонке. Раздражение, глухое или острое, разной степени интенсивности — вот характер моих эмоций в адрес всех окружающих без исключения в течение… да черт знает, уже достаточно долго. Я не помню, когда это началось и почему. Просто в какой-то момент это стало нормой, основной краской в картине мира и неотъемлемым штрихом в образе любого живого существа вокруг. Меня все раздражало. В подчиненных, в заказчиках, в родне, в мимо проходящих, даже в тех женщинах, которых я снимал для необходимой телу разрядки. Конечно, я научился этого не показывать. Зачем? Кому есть дело, что тебя воротит от того, как кто-то говорит, смеется, шаркает ногами, шумно дышит, смотрит пристально, с вожделением или гнилым расчетом — да что угодно.

Аяна завозилась на сиденье, устраиваясь удобнее и засопев громче. После того, как я накормил ее в неплохом придорожном ресторанчике буквально от пуза, а за окнами смотреть стало особенно не на что, она быстро начала кунять, обвисая в ремнях безопасности, и вскоре уснула. Притормозив у обочины, я осторожно снял с нее дурацкие туфли, за выбор которых уже успел себе сделать мысленный втык. Башкой надо думать — зима вообще-то на дворе. Надо было в какие-нибудь угги ее заставить обуться, а не в это вот… Охрененно выглядело, но, когда под тонкой подошвой зачавкала мокрая снежная кашица, я устыдился. Приедем, первым делом переобуть ее нужно.

Стараясь не разбудить, потихоньку опустил спинку пассажирского сиденья, и кукляха тут же воспользовалась изменением положения: согнув коленки, подтянула под себя уже босые ступни и умудрилась улечься на бок, подсунув ладонь под щеку. Я достал с заднего сиденья свое пальто и укрыл ее, поймав довольный вздох так и не проснувшейся девушки, и какого-то хрена сидел и тупил минут десять, пялясь на ее расслабленное лицо. И именно в этот момент мои мысли и потекли по этому своеобразному руслу.

Мелкая, тощая, упрямая, колючая кукла была единственным человеком, не раздражавшим меня. Она злила самим фактом наличия моей к ней похоти стихийной силы, особенно поначалу, когда это будто сшибло меня с ног и вынесло разум, причем без единой капли логики или возможности все объяснить самому себе. Бесила временами до черных мошек перед глазами, возбуждала до потери адекватности, всех моральных ориентиров, до реального безумия почти постоянно, с редкими, мать его, просветами. Заставила ревновать, пробудив первобытную жажду убийства. Смешила этими своими наивными пробросами про любовь, сделанными вроде бы просто так, но прозрачными для меня абсолютно.

Гадкая мультяха все время, с самого первого взгляда и глотка ее запаха, умудрялась расшатывать мои эмоции, походя, без всяких усилий с ее стороны шарахала по столько лет непоколебимой платформе моей тотальной невозмутимости. Хотя точнее уж безразличия. Но НЕ раздражала. Совсем. Что бы ни делала. Подчинялась или бунтовала, соглашалась или противоречила, сверкала ли гневно глазищами — темными озерами или поглядывала с любопытством, спала, как сейчас. Даже когда дергала за нервы, затронув околосемейную тему, или когда почти потребовала выложить все о моем отношении к Алане. Я мог злиться на нее, но не испытал ни разу желания избавиться от ее присутствия, потому что достала. Я не ТЕРПЕЛ ее, не переносил вынужденно от сих до сих, исходя из какой-либо необходимости, обязательств. Не ждал, когда время ее присутствия в одном со мной пространстве истечет. Все с точностью до наоборот.

Само собой разумеется, что знал ее всего ничего, но не настолько склонен к самообману, чтобы не признаться себе после краткого анализа своих ощущений и поведения: я совершенно точно «поплыл». Запал. Меня на ней переклинило. Как ни назови. Влюбился, проще говоря, пусть и считаю это слово глупым. Нет, к любви это не имело никакого отношения, по сути, и моего в нее неверия ни грамма не пошатнуло. Однако признать то, что я очень сильно слукавил, заявляя Аяне о полном отсутствии чувств к ней, был вынужден. Сейчас, рассуждая здраво, без озвучивания, я признаю наличие мощной тяги к ней, и первоначальные попытки свести все к самому примитиву и бегство «сразу после» не сработали. Отрицать такое незрело. Так что да, я, взрослый мужик, влип в нисколько не подходящую для этого девчонку. Факт. Есть ли в этом трагедия? Не-а. Совсем.

Я ведь ее уже заполучил. Во всех смыслах. Не умеет ведь она еще скрывать, что думает и чувствует — все на лице написано прямо горящими буквами. Она меня хочет, тоже втрескалась. Это яснее ясного, хоть и барахтается чего-то, обманывает себя иллюзией контроля. Пообвыкнет к новым условиям жизни и брыкаться перестанет. Не хотел я привязанностей ни для себя, ни для нее изначально, да вот, казалось бы, только что, но раз мы оба в это катимся, то не панику же разводить. Мне ведь хорошо. Хорошо от этих ее взглядов, скрытных или когда открыто зависает. Хорошо от разговоров, пусть и на не очень удобные темы. Все равно ведь поворачиваю все куда мне надо, потихоньку навязываю ей свою точку зрения, капля по капле вкладываю в голову свои мысли. Хорошо даже от этого ее уютного сопения рядом, хотя еще вчера аж подорвало всего от перспективы спать с ней рядом. Так не воспользоваться ли самому тем же советом, что постоянно навязываю моей анимэшке: воспринимай все проще и получай максимум удовольствия в процессе. Кончай, Захар, бороться и усложнять. Происходящее, несмотря на все возможные трудности и изначальное дерьмо, без оглядки на последствия, приносит удовольствие? Да. На этом все. Эта чертова жизнь должна хоть когда-то радовать, не все же ей быть чередой раздражающих встреч и событий, будто ты и не живешь вовсе, а просто пережидаешь время до тех пор, пока все это к хренам закончится. Аяна привнесла это в мое существование? Да, даже если и не хотела и не старалась. Готов ли я за это обожать ее, баловать, может, и потакать в чем-то начать, перестав изображать сраного бесчувственного истукана и бессовестно использующего ее козла, превратившись в того самого глядящего на свое сокровище умиленными сальными зенками папика, коих презирал раньше? Да хрен с ним, да! Если мне это будет в кайф, то какая разница, как это выглядит для окружающих. Не понимал я раньше, как взрослые адекватные мужики в считанные дни прямо на глазах превращались в ошалевших, томно вздыхающих придурков, забивающих на семьи, бизнес, прежние принципы и привязанности. Что же, теперь дошло. Плохо ли мне от этого? Не-а. Плохо было только до тех пор, пока не проанализировал и не перестал сопротивляться. Что же теперь остается? Да, блин, наслаждаться поездкой, забив на потом! Семья, мать, Алана, обязательства… да пусть пока в этом «потом» и остаются.

Аяна задышала чаще, заерзав на сидении, и, покосившись на нее, я заметил заблестевший слой испарины на коже, дрожь ресниц и резкое движение глазных яблок под веками. Так, неужели оборот застанет нас прямо в пути?

— Аяна! — позвал я, когда вдохи стали совсем отрывистыми и она тихонько застонала, почти заскулила, и тут же нажал на тормоз, ощутив, как ее моментально усилившийся аромат, словно кулак, ударил мне в висок и в пах одновременно.

С трудом удерживая машину от заноса, жадно хапал как будто сгустившийся воздух в салоне, что обрел новые одурманивающие нотки, учуяв которые мой волк полез наружу, яростно прокладывая себе путь сквозь мою волю, невзирая на ущерб. Я ударил по кнопкам стеклоподъемников, впуская холодный отрезвляющий поток внутрь, позволяя ему унести прочь хоть частично едва не угробивший нас запах и возвращая себе контроль.

— Господи, что случилось? — испуганно захлопала глазами Аяна. — Мы в аварию попали?

— Все нормально, — прохрипел я, как астматик, содрогаясь от усилий загнать зверя назад. Но этот гад остервенело со мной боролся. Он требовал свободы, хотел вырваться и воззвать громко, во весь голос к самке рядом, хотел этого так сильно, будто от этого зависела наша с ним жизнь.

— Захар, ты в порядке? — с тревогой спросила Аяна, а для дурной озабоченной скотины внутри ее голос как непреодолимый манок.

Нахмурившись, она потянулась к моему лицу, а гадский волк так рванулся к ней навстречу, что меня аж качнуло. Еще чуть, и кожа лопнет — с такой силой вторая ипостась стремилась к контакту с ней.

— Замолчи! — рыкнул я и шарахнулся от ее ладони, вываливаясь из машины наружу и торопливо отходя на несколько метров.

Дернул воротник, подставляясь холодному ветру, наклонился, переводя дыхание и собирая в кулак всю волю, чтобы не допустить вытанцовывающего уже на грани всех нервных окончаний обращения. Самое убийственное, что ничего в творящемся безумии не причиняло мне страдания. Нет, ощущения были на грани эйфории, чистого кайфа, что обещал стать всеобъемлющим, только позволь я отпустить себя. Меня трясло от жестокой необходимости поддаться, дать всему свободу, от мучительного предвкушения невозможного наслаждения. Это что же такое? С чего так вставило? Не бывало такого со мной ни разу, даже близко похожего. Поднял перед собой руки и покачал головой, заметив, как они трясутся, как у паралитика, а пальцы так и крючит. Не бывало, точно, до тех пор, пока одна выдра несносная дорогу мне не перебежала и дураком не сделала. И каким бы облегчением и чистым удовольствием ни чудилось пойти на поводу у звериной сущности, разумом-то я понимал, что это будет сущей катастрофой.

— Захар, тебе плохо? Может, позвонить куда? — позвала от тачки Аяна.

Не-а, ты удивишься, мультяха, но мне хоть и тяжко сейчас, но хорошо.

— Куда, интересно? — Внезапно мне стало как-то горько-весело. Кто нам, по-твоему, поможет, кукляха, если оба возьмем и обратимся? Служба по отлову диких животных? Или сразу отстрельная команда?

— В «Скорую»? У тебя с сердцем что-то? — Вот теперь, судя по дрожи, она всерьез начала бояться.

— С сердцем… что-то, — рассмеялся я, разворачиваясь и двинувшись на нее.

Аяна стояла обхватив себя за острые плечи руками. Вылезла на холодину, глупая! Налетев на нее, сходу врезался в ее рот своим, буквально размазывая по себе ее хрупкое тельце, нарочно давая сразу ощутить, как готов для нее.

— Сдурел? — дернув головой, возмутилась Аяна. — Тебе же пло…

Распахнув дверь, я подхватил ее под ягодицы и, нагнувшись, практически швырнул на сиденье, стараясь при этом не ушибить ничем.

— Захар, да какого хрена?! — взвизгнула девушка, когда я тут же наклонился, снова целуя ее жестко, до треснувших губ и привкуса ее крови на моем языке. И застонал, наслаждаясь этим вкусом, удовлетворяя такой малостью жажду зверя. Погоди, одуревшая ты животина, скоро все будет. Имей каплю терпения, не в густой чащобе ведь живем. Тебе-то выйти на волю ничего не стоит, а вот моей девочке реальный трэш предстоит. Так что наше дело — позаботиться хотя бы о безопасности для нее, ведь через остальное проходить ей самой.

— Как часто с тобой такое во сне? — спросил сипло, оторвавшись от Аяны.

— Слушай, это же просто сн… — начала она, тяжело дыша и глядя на меня ошарашенно.

— Ответь по делу! — оборвал я ее, обхватив лицо и принуждая смотреть в глаза, не позволяя ускользнуть. — Ты уже говорила мне про сны. Как часто?

— Ну… — Аяна закусила губу, искушая меня наказать ее новым яростным поцелуем. — Последнее время — каждую ночь.

— В этих снах ты ощущаешь себя словно заточенной в собственном теле, оно как непроницаемая оболочка, а что-то в тебе невыносимо хочет узнать, что будет вне ее?

Девушка подалась назад, вырвавшись из моих ладоней, и уставилась почти испуганно.

— Откуда знаешь?

— Неважно! Отвечай, не думай.

— Да что ты заладил «не думай — не думай»! — сердито вскинулась она.

— Аяна, сейчас не время для твоих взбрыкиваний. Оставь их на потом. — Она передернулась от очередного порыва ветра, а я выпрямился, захлопнул дверцу и, обойдя машину, уселся на свое место. — Ну, я прав?

— В общих чертах — да, — насупилась она, покосившись очень подозрительно, и я на всякий случай заблокировал замок. — Но не то чтобы я прямо сильно хотела узнать, что будет вне… я этого ужасно боюсь.

— Почему?

— Почему? Ты сейчас на полном серьезе такое спрашиваешь? У меня чувство, что… не знаю… что я разрушусь, что ли. Что когда эта чертова папиросная бумага из стали наконец порвется, то от меня ни хрена не останется! Я уже задыхаюсь под ней, будто умираю, но так же до смерти боюсь того, что… И вообще, о чем мы говорим? То есть… как ты мог узнать и что это все значит? Ты какой-то там чокнутый экстрасенс или просто псих?

Очень красочное сравнение с папиросной бумагой и призрачное тотальное удушье сказало мне яснее ясного, что остались у моей кукляхи считанные часы. Словно прорвавшийся, сбивающий меня с ног аромат ее волчицы был четким признаком скорого явления миру ее второй ипостаси. Эх, неверно я все рассчитал, думал еще дни впереди.

— Тш-ш-ш!

— Не шикай, блин! Мне вот сейчас по-настоящему страшно стало! — Ее пульс зачастил, а тело испустило новую волну пьянящего запаха. Твою же мать! Станет нервничать — и все выйдет из-под контроля еще быстрее.

Потянувшись, я резко обхватил ее затылок, принимаясь опять целовать так, что и вздохнуть оба не могли. Бесцеремонно сунул руку ей под юбку, добравшись до жара между ног, и, отпихнув в сторону тонкую ткань, принялся настойчиво ласкать, целенаправленно толкая, чуть ли не принуждая немедленно кончить. Аяна задергалась, мыча мне в рот, заколотила по плечам, стремясь вырваться, но я не позволил, перевалившись на нее и вжимая в сиденье, глотая ее проклятия. В последней попытке остановить меня она вогнала ногти мне в кисть, орудующую между ее бедер, и укусила. Волк опять взвился, упиваясь осознанием, что она пустила мне кровь и приняла в себя ее вкус. Заткнись, зверь, заткнись, еще немного терпения. Момент, когда моя катастрофа сдалась, я ощутил всем нутром, по которому прокатилась волна торжества и сладости, едва ли не круче собственной разрядки. Укус стал свирепым ответным поцелуем, а мою руку она уже царапала, направляя и усиливая давление, пока все ее тело подо мной содрогалось и извивалось в оргазме. Сука, как же меня торкает от ее убийственных финалов! Только необходимость удерживать контроль позволила мне не опозориться, спустив в штаны, как пацан, и пальцем себя не тронув.

— Прекрати. Все нормально. Будет, — пробормотал я, отвалившись назад на свое сиденье и нашаривая непослушными еще влажными пальцами телефон. — В бардачке салфетки возьми.

— А, ну если мне сказал об этом мужик, с первой встречи ведущий себя как неадекват, то конечно, мне можно расслабиться! — Голос Аяны был надломленным, но в нем больше не звучало опасной нервозности.

— С тобой правда не происходит ничего ужасного.

— Тогда что не ужасное со мной происходит, и как ты, на хрен, можешь знать, что творится в моих снах? — Я завел движок и развернулся через две сплошные, направляя машину обратно, одновременно сверяясь с навигатором. — Мы возвращаемся? Ты мне хоть что-то объяснишь?

— Объясню. Как только мы с тобой окажемся в подходящем для этого разговора месте, то я обещаю все-все тебе рассказать. Идет? Сможешь не дергаться пока, не накручивать себя и дождаться?

Аяна откинулась на спинку, и я видел, что, несмотря на ее упрямые приставания, выиграл нам немного времени. Отсюда до ближайшего лесного «специального» убежища, по сути, одной из особых гостиниц в очень уединенных местах для нашей расы, что держит повсюду семейство Комаровых, часа два пути. Должны успеть. Не хотел бы я Аяну там светить, но поторгуюсь с персоналом и уболтаю не трепаться о неизвестной никому полукровке.

— А почему сейчас нельзя?

Ну да, идея супергениальная. Взять и вывалить на тебя, что ты не совсем человек, вот-вот обратишься и станешь бегать в шкуре и на четырех лапах. И это прямо на трассе с проносящимися мимо фурами, за окном лес густой, где я потом тебя буду до посинения ловить, если сразу не сшибут обоих, потому как, если запаникуешь или разбушуешься всерьез, машине конец и она тебя надолго не удержит.

— Нельзя и все. Скоро поймешь. И не смей спать, давай лучше рассказывай мне что-нибудь, — велел я.

— Что?

— Да что угодно. Про детство или про мечты свои. Но не спи!

Сон, из которого меня так внезапно выдернул Захар, сначала вылетел у меня из головы с перепугу. Практически принудительный оргазм развеял страх и от наваждения, и от той дикости, что моему любовнику прекрасно известно о том, что происходит в нем. Но чем дальше, тем настойчивей ощущения из него возвращались, окутывая мое сознание, как туча… ну или плотный туман. Болтая по строгому требованию моего котоволчары, я вроде отвлекалась от них, но скоро даже его окрики не могли заставить меня сосредоточиться на том, что говорю. Начинала про то, как раз едва не утонула после сильной грозы, когда пасла огромное стадо наших гусей-подростков. Полезла спасать этих дурней из вмиг поднявшейся и взбесившейся речки, в итоге все равно была бита — двоих-то потеряла. Про то, как однажды по зиме с пацанами пару недель строили самую настоящую крепость из снежных кирпичей, поливая для надежности каждый ряд водой, а отец с дядькой Федором, Савкиным отчимом, расстреляли ее из дробовиков, когда наткнулись по пьяни. Им это показалось весельем, типа, реальные полевые испытания прочности. Потом еще про что-то — черта с два уже вспомню. Но все время теряла мысль — пережитый во сне испуг от того, что я почувствовала себя уже совсем-совсем на грани чего-то разрушительного, вроде падения с обрыва, превращал все в разуме в какой-то сумбур.

— Кукляха, а есть среди твоих рассказов хоть один такой, что не вызовет у меня неотвратимое желание причинить этому Марату Батоеву повреждения, несовместимые с жизнью? — прорычал Захар и помахал ладонью у меня перед лицом. — Не зависай, слышишь? Говори со мной и не смей ковыряться сейчас в себе. Совсем немного осталось.

Я действительно поймала себя на том, что замолкла, бездумно уставившись в лобовое стекло и кусая истерзанные им недавно губы. Машину трясло сильнее — очевидно, мы свернули уже с трассы, но не это вдруг захватило мое внимание. Я сцапала руку Захара, которую он собирался вернуть на руль, и прижалась к ней носом, пораженная тем ароматом, что неожиданно уловила от его кожи.

— Аяна! — строго одернул меня волкокот, но мне не было до этого дела.

Сдвинув манжет рубашки, потерлась о внутреннюю сторону его запястья щекой, продолжая внюхиваться в этот запах, от которого я уплывала, будто словив реальную дозу кайфа.

— Детка, на меня посмотри! — приказал он отрывисто и все же отнял руку, за которую я цеплялась. — Аяна!

— Я смотрю! — Дурацкая похотливая улыбка сама собой лезла на лицо. Посмотрите, какой строгий и пугающий еще не так давно до икоты мужик тут у нас. Не красавчик приторный, конечно, но посмотреть есть на что. Особенно на рот его и кисти рук. Ох, что же он ими вытворять умеет!

— Аяна! — Новый одергивающий крик почему-то прямо над моим ухом. Ах, да это я каким-то чудным образом притянулась физиономией в его шею, над воротом рубашки, соплю и даже пробую на вкус чуть солоноватый, но такой м-мм… — Ты меня реально добьешь, девчонка!

— С чего вдруг мне так нравится тебя нюхать? — тряхнула я головой, ненадолго отлепляясь от него.

— С того, что я лучшее, что с тобой могло случиться в подобный момент.

— Ты обещал мне рассказать! — Мне захотелось себе врезать. Что со мной творится-то?

— Уже почти на месте, Аяна.

Прикрыв себе нос ладонью, я заставила себя сесть нормально и смотреть в окно, за которым только и мелькали деревья. Которые я, кстати, прекрасно могла различить, невзирая на безлунную темнейшую ночь снаружи. И мои обычные минус три, вообще-то. Прижавшись к стеклу, я поморгала на всякий случай. Так и есть. Я видела все с такой отчетливостью, какой и линзы с очками никогда не давали, да плюс еще и обзавелась явно опцией ночного зрения, или как там это зовется.

— Бля, я какая-то инопланетянка? — пробормотала себе под нос, снова начиная проваливаться в пучину страха.

— Нет, ты вполне себе землянка, — фыркнул Захар. — Приехали уже, слава богу. Готовься выгружаться!

Впереди действительно показался угол большого деревянного сруба, и, еще даже не подъехав полностью, мой любовник принялся сигналить. Манеры у него супер, как посмотрю. Ночь так-то, а он сто пудов всех живых и неглухих в округе перебудил.

Когда мы подкатили к крыльцу, на него выскочил взъерошенный белобрысый паренек лет восемнадцати, причем голый по пояс и босой.

— Нам дом для первого оборота. Срочно! — скомандовал Захар, и тот кивнул, сорвавшись с места, и меньше чем через минуту подскочил к окну машины, протягивая брелок с ключами.

— Прямо по этой дороге, метров пятьсот. Третье строение по счету, — указал он, наклоняясь и, похоже, тоже принюхиваясь. — В холодильнике есть запас на первое время, но раз вас двое, готовы подвести еще по вашему звонку.

— Не смей! — рявкнул вмиг вышедший из себя волкокот, грубо ткнув пальцем в нос парню. — И никому ни слова. Я заплачу.

Мы рванули с места, окатив беднягу целым душем из взлетевшего из-под колес снега.

— Ты, как погляжу, тот еще милаха, — поддела я, незаметно исследуя отголосок запаха парня, что добрался до меня. Тоже какой-то любопытный, но ни в какое сравнение с захаровым не шел.

Окно в машине так и осталось открытым, и поток ледяного воздуха пробирал до костей, заодно и позволяя мне чуток удерживаться в рамках адекватности.

— Не хрен принюхиваться к моему, — огрызнулся златоглазый демон. — И ты тоже сейчас это прекрати! Не беси меня! Время неподходящее, плохо кончится.

Ладно, видимо, незаметно было только для меня, он разом срисовал.

— Для меня?

— Для этого оборзевшего щенка.

Он резко затормозил, практически оббежал машину, мгновенно оказываясь перед моей дверью и распахивая ее.

— Идем-идем, кукла! — скомандовал он, выволакивая меня наружу под локоть, и потащил к дверям одноэтажного приземистого коттеджа довольно мрачного вида.

— Каземат какой-то, блин, — прошептала, успев вскользь окинуть эту натуральную тюрьму взглядом.

Бревна стен толстенные, я бы не обхватила, и окошки при этом крошечные, чуть ли не бойницы, да еще и с мощными решетками.

— Так и надо, — буркнул Захар, отпирая аж три замка и затягивая меня внутрь.

Включил свет и, пока я щурилась, запер нас обратно, еще и задвинул монструазного вида два засова.

— Что-то мне окончательно ссыкотно стало, — прокомментировала я его действия. — А вещи ты забрать не хочешь?

— Они нам не нужны пока будут.

— Офигеть. — Судя по всему, мое терпение совсем кончилось, и в единую секунду стало потряхивать от всего и сразу: от страха, злости, возбуждения. — Время откровений наконец пришло, надеюсь.

— Да. Раздевайся, — сверкнул на меня медовыми глазищами с отчетливо читаемым вожделением приказал он и начал торопливо расстегивать рубашку.

— Сейчас? Ты, зараза, издеваешься? — тут же взвилась я и зашипела, ощутив волну прокатившейся от головы до пят той самой костевыворачивающей и нервораздирающей боли. — Ты обещал мне сказать, что со мной не так, а не трахнуть еще разок.

— С тобой все так, а трахаться мы будем много и часто, но не сейчас. — При этом сам расстегнул ремень и стянул штаны вместе с трусами, засветив своим полноценным стояком.

— Почему? — опешила я и замотала головой. Мигом стало жарко, а опьянявший до сих пор его собственный аромат достиг убийственной для меня концентрации, сделавшей что-то с моими коленями. — Твою же мать! Пофиг мне на трах, говорить ты со мной будешь?

— Не пофиг, и буду.

— Бесишь! — оскалилась я, отступая к стене и безуспешно отмахиваясь от его рук, принявшихся и за мои вещи. — Одетыми мы что, поговорить не могли?

— Тебе очень идет этот костюмчик. Жаль будет его испортить безвозвратно.

— Ты в себе? Причем здесь шмотки?

— Секунду. — Захар невозмутимо продолжил меня раздевать и опустился на колени, стягивая мои чулки, мимоходом оставив поцелуй-укус под моим пупком. — Ногу подними.

— Аяна Батоева, — произнес он с какой-то до усрачки пугающей торжественностью, поднимаясь и открывая еще одну тяжелую толстую дверь рядом со мной. — Твой биологический отец был оборотнем, ты сама полукровка и обернешься в волчицу буквально вот-вот.

Я бы в голос заржала. Ну а кто нет? Но вот то, что мы голые стали спускаться по узкой лестнице в какой-то подвал, ни черта не забавляло.

Бетонные стены, ни единого окна, монументального вида медный кран и примитивное лежбище — кроватью не назовешь — с набросанными тюфяками. Чистыми, но, похоже, набитыми соломой. Соломой! Я чуяла ее запах! Помимо многих других, почему-то посылающих на окраину моего сознания некие образы… отнюдь не людей. Как только мы сошли с последней ступеньки, Захар нажал на что-то на брелоке, и загудел какой-то механизм, пугая меня еще больше (хотя куда уж), и лестница стремительно сложилась, втягиваясь куда-то в потолок. Я оказалась в гребаной каменной яме с чокнутым маньяком, только что объявившим меня…

— Да обалдеть можно! Ты сам веришь в то, что сказал? — начиная натурально паниковать, я осмотрелась в поисках еще одного выхода. Ну или оружия. Чтобы треснуть его по башке, забрать брелок с пультом и свалить отсюда на хрен.

— Я знаю, что говорю, это не вопрос веры, кукляха. — Я отошла от него подальше, но куда тут уйдешь-то? Замкнутая каморка — три шага налево, столько же направо. — Кончай бродить. Ложись.

— Зачем? — прищурилась я недружелюбно.

— Затем, что я так понял, обращение подступает к тебе ближе всего во сне. Так что логично будет постараться уснуть, и, кто знает, вдруг ты проскочишь момент перехода почти безболезненно.

Чем дальше, тем чудеснее, как посмотрю.

— Логично обратиться к врачу по мозгам, а не спать, ожидая, когда я стану какой-то зверюгой, чему не бывать, потому как это в принципе невозможно! — вспылила я. — Оборотни — вымышленные персонажи, чтобы ты был в курсе!

Захар, словно испытывая меня на крепость, медленно подошел, зажав в одном углу. Вдавил почти до полного обездвиживания в прохладную шероховатую стену собой, нахально упершись в живот торчащим членом, и, склонившись, облизнул ушную раковину, вызывая знакомые шум и пустоту в голове.

— Я похож на плод твоих фантазий? — ухмыльнувшись, спросил он и выдохнул в увлажненную кожу, заставив вздрогнуть. — О таком партнере ты, выходит, грезила?

— Да хрена с два! — огрызнулась я, испытывая желание его кусануть за что достану, и тут до меня дошло. — То есть ты… такой же, как я?

— Оборотень — да, как ты — нет.

— В смысле?

— Ты — полукровка, дочь человеческой женщины и двуипостасного. Я — чистокровный метаморф, и у меня три ипостаси.

Главное прозвучало до противного самодовольно, напоминая мне о всех его «ты никто, никчемное создание» в начале.

— Это такой способ сказать, что я тебе ни как человек, ни как чудище неведомо не ровня? — раздраженно толкнула его в обнаженную грудь.

— Я этого не говорил.

— Говорил, неоднократно, но не суть сейчас. Если ты оборотень — докажи. Давай, обратись, или как там это у вас называется.

— Это плохая идея, — покачал он головой, сразу отступая.

— Ага, я так и знала, что ты мне тупо по ушам ездишь! — торжествующе ткнула я в него пальцем. — Чего добиваешься? Тебе на кой нужна я ненормальная?

— Ты не поняла. Я тебя хочу, — он бесстыдно указал на свое готовое к бою орудие, — очень-очень сильно хочу. И как человек, и тем более как зверь. Мой волк сейчас вообще на грани помешательства. Представь, что будет, если я отдам ему контроль, учитывая, что звери имеют свойство добиваться желаемого самым прямыми и незамысловатыми путями.

— То есть ты… блин, он меня домогаться начнет? — опешила я, действительно красочно рисуя в разуме себе эту непотребную картинку.

— Станет настойчиво ухаживать, — ухмыльнулся Захар, плюхаясь на тюфяк, и похлопал рядом с собой: — Иди ложись.

Все же мои мозги точно с каким-то серьезным изъяном, потому как от перспективы приставашек мохнатого монстра я умудрилась испытать сначала импульс острейшего возбуждения, обозвала себя конченой извращенкой за это, а потом пугающая зверюга в моем воображении каким-то непостижимым образом трансформировалась в мелкого склочного карликового Вольдемарчика, любимца тетки Анны, кобелька неизвестной породы, что вечно пытался трахнуть все и всех вокруг: от ее вышитых подушек и кошек до ног самой владелицы. За что она его любовненько обзывала «злыдень писюхатый». Последнее просто добило меня, и я в голос заржала и не могла остановиться несколько минут, пока до икоты не дошла. Утирая слезы, добралась до лежбища и завалилась на него спиной к сидящему Захару, продолжая то и дело сотрясаться от вновь подкатывающих волн идиотского веселья.

— Хм-мм… Чем бы ни была вызвана столь странная и бурная реакция, Аяна, я бы впредь не отказался слышать твой смех почаще, — прокомментировал котоволчара, вытягиваясь позади меня и подтягивая вплотную к себе.

— В общем так: этот подвал больше всего смахивает на логово маньячилы. Но меня ободряет то, что если бы ты хотел меня выпотрошить, как овцу, то мог сделать это сто раз раньше, не привозя сюда и не засветив перед свидетелями. Ну разве что у вас целая чертова секта маньяков-потрошителей…

— Аяна! Фантазия у тебя…

— Тш-ш-ш! Я закончу уж. Так вот. Сейчас я правда просто постараюсь уснуть, а когда проснусь и НЕ стану никакой зверюгой, ты признаешь, что все это полная чушь, отпустишь…

— Сразу нет! — прорычал Захар, поднимаясь на локте.

— Ладно, тогда ты хотя бы позволишь мне обратиться за медицинской помощью.

— В этом нет необходимости. Потому что ты обратишься. Я чувствую запах твоей волчицы так отчетливо, как будто она уже здесь.

— Да как скажешь, — фыркнула я, нарочно посильнее зажмуриваясь и приказывая себе не переваривать все это безумие, а просто спать.

Самое удивительное было как раз в том, что я действительно уснула почти моментально. Только пригрелась в опутавших меня цепких объятиях сбрендившего мужика — и провалилась в сон. А потом понеслось нечто адское. Меня опять корежило и ломало, причем и в забытьи, и когда вроде выныривала из него. Или мне только чудилось это. Все тело горело изнутри, как будто вместо костей у меня были спирали накаливания. Особенно пекло ступни, позвоночник от затылка до копчика, нос и челюсти и кисти рук. С трудом разлепив глаза, я поднесла к ним руки и заорала истошно, увидев, что они жутко деформировались и покрылись шерстью, которая тут же исчезла, словно втянувшись обратно в кожу, что меня окончательно добило.

— Прекрати, Аяна! — Захар схватил меня, попытавшуюся рвануть незнамо куда. — Не останавливай это! Не смей!

— Пошел ты! Что со мной?! Как ты это на хер делаешь?!

— Это не я, это ты! И ты должна позволить всему случиться!

— Нет-нет-нет, катись ты! Отпусти!

Я дралась. Кусалась. Лягалась. Царапалась. Он терпел, удерживал, продолжая нести всю эту свою «расслабься-позволь» херь.

Я внезапно возбудилась до умопомрачения и принялась целовать его и тереться, извиваясь всем телом. Захар, сволочь, отказал мне в близости, хотя могу поклясться, что его колотило не меньше моего. И все твердил свое ненавистное «сейчас не время, нельзя пока тратить силы, расслабься».

Я выдохлась. Уснула. Проснулась, и все пошло по тому же кругу. Я бесилась, плакала, скулила, кричала в ужасе, когда проклятая шерсть опять вылезала то там, то тут, вызывая дикий зуд на коже. Приставала к нему, уставала, сдавалась и снова отключалась. И так понятия не имею сколько раз.

Последний раз я пришла в себя от жуткого голода. Живот ревел иерихонской трубой, на тюфяке я находилась одна, лестница была опущена, Захара не видно, но я слышала его «бу-бу-бу» откуда-то сверху.

Села, переждала, пока гребаный подвал не перестал прикидываться каруселью, вращающейся вокруг меня, и медленно поковыляла наверх.

Котоволчара оказался прямо у входа в подземелье, будто знал, что я именно сейчас выползу. Подхватил на руки и понес куда-то. В ванную, оказывается. Но я слабо взбрыкнула. Пусть моя кожа и ощущалась противнее некуда после всего пролившегося с меня пота, но другая потребность была мощнее.

— Сначала поесть.

Захар прихватил из ванной полотенце, донес меня до небольшой, очень простенькой кухни и посадил на стул, укутал. Открыл холодильник и достал пластиковые контейнеры с едой. Я выхватила один из его рук и, открыв крышку, стала, давясь, есть, не разбирая, что это. Мясное что-то точно.

— Итак, я не обратилась, — с набитым ртом констатировала, как только смогла думать не только о заглатывании пищи.

— Нет, — мрачно ответил Захар.

— По мне так неплохо.

— На самом деле, Аяна, это очень плохо. Ты упрямо душишь свою волчицу, не позволяешь ей освободиться. Ты убиваешь часть себя этим, разве не понимаешь?

— А если она помрет, я выживу?

— Разве это жизнь?!

— И все же. Я буду жить, причем без вот этого вот странного дерьма, так? Буду нормальной.

— Бестолочь! — вспылил Захар. — Быть нормальной для кого-то из нас — это как раз ладить со своими зверем. Признавать его!

— Ну это как посмотреть. Я как раз ни капли нормальности не вижу в той невозможной фигне с обрастанием шерстью и горящими огнем костями. Если это однажды прекратится насовсем — да ради бога, я «за». Просто представлю, что ничего этого со мной не происходило, и буду жить себе спокойно.

— Дура. Рехнешься ведь.

— А ты, я смотрю, образец адекватности!

— Вся моя неадекватность связана с тобой.

— Ну правильно, я виновата, и так мне и надо! — вспыхнув мгновенно, я швырнула контейнер на стол, он звонко грюкнул, и только теперь я осознала, чем с такой жадностью напихивалась. Сырой фарш. Ну полный капец!

Сейчас стошнит. Меня просто обязано стошнить! Это же кошмар какой-то — слопать столько сырого мяса! Я прижала ладонь к животу, ожидая с секунды на секунду наступления неминуемых симптомов, но желудок не свело, зато снова стало жарко-больно-тесно в коже и что-то загрохотало. Кто-то колотил во входную дверь, словно намеревался снести ее к чертям.

— Спустись! — приказал мне Захар, сильно нахмурившись, и пошел открывать.

Проклятая девчонка меня вымотала до невозможности. Если только от наблюдения за ее страданиями из-за сопротивления зверю так всего изломало, будто по мне асфальтоукладчик проехался, то сложно и представить, каково самой Аяне. Ее волчица рвалась наружу, выгрызая дорогу себе отчаянно, но и несносная кукла сопротивлялась обращению с не меньшей отчаянностью. Почему? Боль ведь какая, и я же прекрасно знаю, что всегда интуиция подсказывает поддаться перевороту, рисует его как облегчение, освобождение от мучений по пути к нему, так зачем же истязать себя раз за разом препятствуя? Хотя, конечно, можно было бы понять Аяну, учитывая, что о ее двоякой сущности я ей поведал буквально перед началом самой жести. Она не росла с самого детства с пониманием, что сменить облик — это нормально, это хорошо, это всего лишь признак принадлежности к иной расе, а не болезнь, напасть.

Моя мультяха то затихала, исчерпав силы в очередном сражении со второй сущностью, то вскидывалась, снова вцепляясь в меня, умоляя взять ее, ведь инстинкт наверняка подсказывал ей, что сексуальное облегчение снимет и напряжение у нее внутри, но ведь я-то понимал, что это только продление процесса, а не лекарство. Здесь совершенно не нужно лекарств, нам нужен ее взрыв, момент, когда она будет переполнена и держать эту оболочку уже будет не в силах.

Даже мельком проглядывавший ее второй облик заставлял и замирать мое человеческое сердце, и выть от благоговения и восхищения обоих ополоумевших зверей. Призрак черной, как сам мрак, как темнейшая безлунная ночь, волчицы на мгновение ослеплял нас и тут же скрывался, загоняемый назад упрямой девчонкой, а я готов был реветь от потери и тоски в унисон с моими хищниками. Пальцы скрючивало от слишком быстро ускользающего ощущения шелковистости ее роскошной шкуры, столь же великолепной и неумолимо притягательной для меня, как и нежная кожа Аяны. Эта полукровка — натуральная погибель, ставит на колени меня человека, а ради шанса лицезреть ее волчицу вообще готов на брюхе ползать в любом облике.

— Аяна, отпусти! Дай ей свободу! Не истязай нас всех так! — я молил и приказывал ей, почти пребывающей в бессознательном состоянии.

Вот казалось бы, она уже от боли и преломления восприятия и не понимает толком, на каком свете, но полностью контроль не отпускает. Откуда в этой тщедушной и, как мне прежде виделось, склонной к покорности девчонке такая сила воли?

— Аяна, услышь меня! — затряс я ее, мокрую, дрожащую от усилия справиться с новым приливом. — Поддайся! Это хорошо, это правильно, девочка моя!

— Нет-нет-нет… — забормотала она. — Я не фрик… нормальная…

Да что же это такое-то?!

— Ты и есть нормальная! — Господи, она меня не слышит, похоже, погруженная в личный кошмар. О чем я раньше думал, идиот? Прятал, высчитывал выгоды, вместо того чтобы моментально установить правду о ее происхождении, едва только первое подозрение мелькнуло. Надо было везти сразу кровь сдавать, да и медики там из наших — однозначно сталкивались с таким неприятием и страхом прежде, помогли бы… Ну и хрен с ним, что волки обозначились бы… что-нибудь придумал бы по ходу. А сейчас… вдруг она… потеряю ее… Не потому, что уйдет или отнимут. Без шанса однажды заполучить назад… безвозвратно…

— Аяна! — взревел я. — Отпусти свою хренову зверюгу! Ты же удушишь, убьешь вас обеих! Ты меня, зараза, душишь уже!

— Нет-нет… Я не потеряю последнее… себя… — Глаза закрыты, едва дышит, гадина мелкая! Сам бы прикончил, ей-богу! Нет сил смотреть на ее мучения. Как кожу с меня живьем сдирает, а сердце раскаленным прутом тычет каждым ее стоном и конвульсией.

Аяна затихла опять, мгновенно проваливаясь в глубокий сон. Я же сел рядом, глядя на нее, скрючившуюся в костлявый клубок. Такое чувство, что она за эти часы борьбы исхудала больше прежнего, вон везде углы торчат, тронешь — изрежешься в кровь. Дрянь такая, невыносимая. Всю душу мне точно уже в хлам изрезала. Щеки запали, под глазами серые круги, кожа бледная, чуть не зеленоватая. Что же ты так тиранишь и себя, и меня, кукла ты моя роковая?

«Я не потеряю последнее». Это что же, опять я, типа, виноват? Отнял у тебя все? Прежнюю жизнь, друзей-недоделков, свободу, а теперь вроде как опять же я и связан с потерей человечности? Так ты думаешь, Аяна?

Ладно, чего уж… раньше об этом говорить с ней надо было.

Затишье затянулось, и я пошел наверх, просмотреть звонки, звук которых долетал до меня сверху. Все полномочия по организации охраны на питерском международном форуме еще по дороге сюда делегировал Вдовину. Не поступал так прежде, но на кой черт тогда быть начальником, если всегда и все делать самому?

Аяна проснулась на удивление практически сразу, как только осталась без меня, и пришлепала наверх раньше, чем я успел перехватить ее на лестнице, изможденную, пошатывающуюся и, естественно, смертельно голодную. Наблюдать за ней, жадно, совсем не по-человечески, без намека на эстетику, поглощающую сырое мясо и даже не отдающую себе в этом отчета, пробуждало какие-то глубинные, примитивнейшие порывы. Это должно быть мясо жертвы, которую убил бы и принес ей я. Свежайшее, еще теплое. Накормил после первого обращения досыта, ревностно выбирая лучшее из лучшего, и только потом бы взял. А после чутко бы стерег и защищал, пока она спала бы под моим боком, сытая и удовлетворенная… Мы давно не те изначальные полузвери, я реально и не охотился никогда в жизни, не пробовал на вкус горячую кровь добычи, не убивал, чтобы прокормить свою сам… партнершу. На самом деле этой древней дикости мне и не хотелось ни разу в жизни. Бога ради, ну да, мы оборотни, но за столько веков не просто очеловечились в вопросах быта и пищи, большинство из нас вообще стали заядлыми городскими жителями, для которых пробежка в лесу в шкуре, по сути, экзотика. Некогда, не до этого, когда-нибудь потом. Но сейчас рядом с Аяной мне так остро захотелось… да хрен знает… жить в полную силу, во всех смыслах, пробуя на вкус все нюансы своих сущностей.

Однако попытка поговорить с ней быстро развеяла мое недолгое погружение во внезапно пробудившиеся древнейшие инстинкты и разом вывела из себя, так что в каком-то смысле чье-то неуместное появление было даже благом. Ну ей-богу, аж руки зачесались вытрясти из противной упрямицы всю ее душу. Наорать, испугать, обидеть — да как угодно спровоцировать уже абсолютную потерю этого ее невесть откуда взявшегося железобетонного контроля. Может, ей и правда своего зверя показать? Как прижмет ее озабоченный волчище, так и ее мохнатая сама собой выскочит.

Уже у двери я унюхал, что за ней некто совсем не из местной обслуги. Волк. Взрослый. Явно зол. И запах знакомый, но навскидку не вспомню кто.

— Визит неуместен! — четко произнес я стоящему с той стороны. Любой из нашей расы знает, что настаивать после такого предупреждения — напрашиваться на агрессию.

— Господин Уваров, будет всем лучше, если вы откроете дверь, ведь я все равно войду так или иначе. — Наглости пришельцу не занимать. И теперь я узнал его по голосу — Федор, мать его, Милютин. Старше меня на двадцать один год, уже пять лет, как верховный альфа волчьей диаспоры, сволочь каких поискать, по моему личному мнению, учитывая, что прямой конкурент в охранном бизнесе, умудрявшийся вынюхивать и о всех иных моих перспективных вложениях и везде и всюду пытавшийся перейти дорогу. При каждой встрече я отчетливо ощущал прущую от него в мою сторону неприязнь, причем еще до того, как началось это идиотское одностороннее соперничество. Прямых конфликтов у нас не было, как и объяснений его патологической ненависти ко мне, да, собственно, до сего момента мне было и наплевать.

— Милютин, ты не мог не заметить, что это дом для первого переворота. Никто не смеет сюда ломиться.

— Никто, кроме имеющего законное право присутствовать при таком немаловажном событии, — ответил он, а я уловил присутствие рядом с ним еще нескольких оборотней. Все волки. Хреново, и обещает стать только хуже.

Кнутов прокололся? Однозначно. Или же тупо сдал? Выяснил личности тех, кто может оказаться биологическим отцом моей кукляхи, оценил состоятельность и решил срубить бабла сразу и побольше, преподнеся инфу о зачатой случайно дочери? Или сдуру полез шантажировать, что ей сольет сведения о наличии богатого блудного отца? Кнутов не из наших, так что знать о реальной глубине допущенного спермодонором косяка он не мог. Но все это неважно сейчас. Милютин, стоящий за этой дверью и настаивающий на своих правах, означает лишь одно: козлина пришел забрать у меня Аяну. Лицо тут же перекосило в оскале. Не отдам!

— Молчание ничего не решит, Уваров. Я войду, ты не сможешь помешать.

— Не будь так уверен. И насколько мне известно — ни у кого нет прав вторгаться сейчас сюда.

Безусловно, вранье, но хрен ему, а не признание законными его притязаний на мое.

— Что же, твоя информация не верна, я пришел за своим. И, конечно, ты сильнее троих волков, но со мной их десять. Будем доводить до драки или вспомним все же, что мы давно не наши предки-звери?

Сунься давай, урод приблудный, и я тебе покажу реальное зверство.

— До драки? А ты так уверен, что даже десять твоих прихвостней успеют спасти тебя, если я решу открыть эту дверь и первым делом вырву твое горло?

— То есть цивилизованно не будет. Ясно, — сказал Милютин почти равнодушно, и я услышал его удаляющихся шагов по деревянному крыльцу. — Давайте!

Взревел мощный движок какой-то тачки, дверь передо мной дрогнула, затрещала и спустя секунду была вырвана вместе с рамой, улетев в темноту. В проем ломанулись волки. Первых я раскидал, но тут в живот впился дротик с желтым оперением, и, невзирая на весь бушующий внутри адреналин, способный выжечь любой транквилизатор, мои реакции начали затормаживаться, так что спустя несколько яростных секунд я оказался позорно оттесненным в угол и буквально расплющенным по стене. Здоровенные туши амбалов-волков чуть ли не в лепешку растерли меня, вжимая в бревна стены.

— Итак, вышло по-моему, — ухмыльнулся мне в лицо вошедший вальяжной походкой Милютин и уставился, прожигая взглядом. — Я здесь и сейчас отберу у одного из вашей гнилой семейки нечто очень для него ценное. Скажу честно: мечтал об этом давно. Но долгое ожидание того стоило.

— Да неужели? — прохрипел я в ответ, а Федор наклонился ко мне, открыто принюхался, и его довольный оскал стал еще шире.

— Однозначно, судя по тому, что я чую. Причем особую прелесть происходящему придает именно то, что я нахожусь полностью в своем праве, и никто не встанет на твою сторону, Уваров, особенно твое сраное семейство и все ваши поганые союзники. Ведь, насколько я знаю, тебя твоя мерзавка-мать уже определила в нужные ей руки и будет только рада такому повороту событий. Но это только поначалу. А вот потом до нее дойдет, что все пошло прахом, да только уже поздно. Да, ожидание реально того стоило, а карма — сука такого уровня, что даже Софии Уваровой с ней не сравниться.

— Все свои хреновы права ты просрал в тот момент, когда не озаботился предохранением с человеческой женщиной, а потом даже не поинтересовался ни о ее судьбе, ни зачатого потомка! Какой ты ей отец, если по твоей вине детство девчонки было похоже на ад и все что она видела — это ненависть и побои!

Милютин дернул головой, будто поймав от меня по челюсти, но тут же справился с собой, прикрывшись лживо-печальной гримасой.

— Прискорбно, конечно, но это ошибки прошлого, типа, с кем не бывает. Зато у меня сколько угодно времени в будущем, чтобы перекрыть все плохое плюсами ожидающего ее нового счастливого существования. Щедростью и роскошью можно запросто стереть все старые горести, а я намерен быть очень-очень щедрым и буквально утопить мою девочку в роскоши. — Она моя девочка, ублюдок! Моя! Ничья больше! — А вот у тебя такой возможности уже не будет, Уваров, а ты ведь ее захочешь. Как ничего в своей жизни не хотел захочешь. Но хрен ее получишь! Запомни это хорошенько.

У меня все прямо перед глазами залило багровым, когда он развернулся в сторону входа в подвал и позвал:

— Аяна, доченька моя, выходи!

— Аяна, не смей! — рявкнул я и рванулся, но волки навалились еще сильнее.

И едва не заревел, совсем не от боли в почти ломаемых ими костях, а от того, что чертова кукла ослушалась меня и появилась-таки в дверном проеме. Все еще в одном лишь полотенце, но с самым большим ножом в одной руке и со сковородой в другой. Когда только успела на кухню прошмыгнуть и вооружиться. Тощая, бледная, но умопомрачительно воинственная и сжигающая всех одновременно перепуганным и дерзким взглядом. Господи, а вот это действительно больно, смотреть на нее такую, не то что какие-то трещащие кости. Больно от восхищения и в тоже время бессилия защитить.

— Аяна, я велел тебе спуститься! Не смей выходить! Я запрещаю!

— О, надо же! — Голос Федора стал едва ли не вкрадчивым журчанием, а проклятая рожа засияла доброжелательством высшей пробы, хоть он и продолжил цедить яд в мою сторону. — Ты позволяешь себе отдавать ей распоряжения? Забыл, Уваров, что по древним обычаям только у меня право ею командовать? Идем, дочка, я тебя забираю.

Аяна переступила босыми ступнями, расставляя ноги и будто подыскивая лучшую позицию для обороны, и с тревогой зыркнула на меня. Детка, тут твое кухонное оружие не поможет, а я никчемное сейчас чмо, у которого уже плывет перед глазами и мышцы превращаются в вареную лапшу. Но я что-нибудь придумаю.

— Ни хрена подобного! Моя девушка никуда с тобой не идет!

— Ты этого не решаешь, метаморф.

— Ты тоже. Ты обрюхатил ее мать и бросил, не сподобившись побеспокоиться за двадцать лет ни разу. Так что черта с два ты станешь ею распоряжаться! Аяна, иди вниз и жди меня!

— Вы кто? — без всяких церемоний спросила Аяна, указав на Милютина ножом.

— Твой отец, я же сказал, — спокойно ответил Федор, опуская протянутую к ней руку.

— Это правда? — глянула моя мультяха на меня.

— Конечно правда! — ответил волчара, смещаясь и перекрывая ей обзор. — И посмотри, какая ты у меня красавица выросла!

Не твоими заботами выросла, псина! И не у тебя она красавица, а у меня! Моя!

— И где же ты был, отец?

Да, господи, да, Аяна! Молодец, девочка, правильный вопрос!

— Ты хоть прикрыться чем-нибудь не хочешь? — прошипела я, пялясь на удаляющуюся задницу Захара. Между прочим, новый для меня вид, с тыла его рассмотреть как-то не пришлось ни разу толком. Ох и плечи у него все же… ямки над твердыми ягодицами… и мышцы спины… как упругие длинные выпуклые ленты-змеи, хищно скользящие под гладкой кожей… А бедра с таким рельефом мускулов, будто этот засранец по утрам приседает с легковушкой на плечах… Тело не мальчишки и даже не парня. Мужика. Самца. Тело, чей обладатель исключительно точно знает, как управлять моим, каждым нюансом его наслаждения, отнимая у меня всю власть над собой.

Эй, я им любуюсь? Серьезно? И это сейчас, когда, кажется, у меня сил едва хватает, чтобы сохранять вертикальное положение от многочасового кошмара-измождения, хотя и все время чудится, что там, под этой вкрай измотанной оболочкой, бушует поток энергии, ищущей выход. Однако, озарение было ярким, как молния, и чересчур очевидным, чтобы прикинуться непонимающей идиоткой. Да, я не просто пялилась на моего котоволчару, я им любовалась. Дурость невыносимая, но такое ощущение, что за последние часы я окончательно сбрендила, что нисколько не удивительно, и проклятущий мой захватчик, не взяв меня ни разу в примитивном плотском смысле, умудрился просочиться, вторгнуться в меня на абсолютно новом уровне. Туда, где жили мои к нему внезапные чувства, которых быть не должно в принципе.

— Посторонних здесь не бывает, — зыркнул на меня Захар вполоборота, — а голым оборотнем тут никого не смутишь. Скройся с глаз, я сказал.

Я подчинилась, спустившись на кое-как держащих ногах, плюхнулась на тюфяк. Оборотнями… опять. Нет, ну реально? И эта жуть с руками-лапами мне не приглючилась? Ну могла же, да? Наболтал мне всего такого перед сном, вот и посетили такие мороки.

Жуткий грохот, от которого содрогнулся весь дом, заставил меня вскинуться, забывая пока о всякой мистической белиберде. Метнулась обратно к лестнице, прислушиваясь к рычанию и звукам ударов, что однозначно говорили о борьбе наверху. Ну и что мне делать? Кто это мог быть? У Захара есть враги, и они нашли нас здесь? Насколько все плохо, и что будет со мной? Я же здесь в ловушке — другого выхода нет. Так что, прорываться? Помочь ему? Совсем крыша поехала, Аяна? Да что ты можешь? И с какой стати? Только потому, что чертов волкокот — уже знакомое зло и прямой угрозы не представляет, а пришельцы как раз могут быть опасны? Или просто потому, что у меня все внутри леденеет от страха… не за себя? Да гори оно!

Взбежав на цыпочках по лестнице, я расслышала чужой мужской голос, с которым Захар спорил явно на повышенных тонах, но из-за панического грохота крови в ушах слов разобрать не могла. Ну, по крайней мере, Захар жив, если способен еще с кем-то ругаться.

По ногам потянуло прохладой, принесло новые запахи, среди которых на удивление затесался и один очень привычный. Но мешанина была такой крутой, что я не смогла сразу сообразить, кого обоняю. Скользнув на кухню, принялась шарить по ящикам в поисках хоть какого-то оружия. Нашлась увесистая такая чугунная сковородка, и я выбрала самый здоровенный тесак среди ножей. Одежды, блин, никакой, так что обмоталась полотенцем потуже и хорошенько заткнула его угол за край на груди. Что поделать, нищим выбирать не приходится, и, крадучись, двинулась в сторону гостиной.

Послышался снова шум борьбы, сопровождаемый какими-то мало напоминающими человеческие звуки, и сквозить стало сильнее, затопало как будто целое стадо. Божечки, вот это я влипла! За спиной каменный мешок, впереди толпа не пойми кого, явно не чайку попить явившихся к Захару. Но как-то не по-людски просто бежать и бросить кого-то в беде. Даже если этот кто-то тебе никакой не друг и твердит, что и ты, типа, не человек. Придурок!

— Аяна, доченька моя, выходи!

Что, блин?! Какая еще «доченька»? Голос отца я знаю, и это уж точно был не он, не говоря о том, что отродясь доченькой меня не называл. Приблудой, поганкой неблагодарной, дрянью, захребетницей…

— Аяна, не смей! — рев моего котоволка под конец сорвался в болезненный хрип, заставив затрястись все мои конечности.

Кто-то тяжело зашагал в мою сторону, я панически оглянулась, прикидывая, что будет действеннее: рвануть обратно на кухню и забиться в какой-нибудь шкаф или ломануться вперед, молотя сковородой и тыча ножом куда попаду, а там уж что будет.

— Ну здравствуй, доченька! — Незнакомец оскалился в широкой белозубой улыбке и протянул мне руку: — Выйдешь к нам?

Черноволосый, на висках поблескивает редкая проседь, видно, что не юнец, но возраст не определишь навскидку, глаза серые с отчетливым светлым кольцом по краю радужки… где-то видела такое недавно… а-а-а, не важно сейчас… Высокий, сложен крепко, но не так мощно, как мой котоволк. В строгом темно-сером костюме, рубашка белоснежная и стального цвета галстук… Весь из себя такой лощеный и элегантный, будто где-то в офисе стоит, а не посреди разгрома и настоящей задницы.

— Аяна, я велел тебе спуститься! — рявкнул еще невидимый для меня Захар. — Не смей выходить! Я запрещаю!

— О надо же! — улыбка самоназванного папаши стала недоброй ухмылкой. Глазюками своими расчленяет меня, но говорит при этом с Захаром, не поворачиваясь, как нарочно подчеркивая его незначительность сейчас… типа недостоин. А мне от этого почему-то противно… и злит… и двинуть ему охота. — Ты позволяешь себе отдавать ей распоряжения? Забыл, Уваров, что по древним обычаям только у меня право ею командовать? Идем, дочка, я тебя забираю.

Командовать? Что за на хрен? Еще один желающий помыкать мной? Вам что, конца-краю не будет? Все во мне ощетинилось в протесте.

— Ни хрена подобного! — упорствовал Захар, и, сделав еще один шаг, почти притершись к стене, чтобы обойти незнакомца, я увидела его. И ужаснулась.

Лицо котоволка было в крови и перекошено, и я едва могла разглядеть его под навалившимися и практически распявшими по стене четырьмя здоровенными лбами в костюмах.

— Ты этого не решаешь, метаморф!

— Ты тоже. Ты обрюхатил ее мать и бросил, не сподобившись побеспокоиться за двадцать лет ни разу. Так что черта с два ты станешь ею распоряжаться! Аяна, иди вниз и жди меня!

— Вы кто? — Я начала бочком обходить незваного гостя, подкрадываясь к куча мала, тыча рукой с ножом в сторону самозванца и косясь одновременно на затылок ближайшего верзилы, прикидывая, вырубит ли эту тушу удар сковородой. Господи, куда я лезу?! Четыре амбала и этот типа отец. Какие, блин, шансы, что мне и раз стукнуть кого свезет, и чем это поможет?

— Твой отец, я же сказал, — спокойно ответил верзила, опуская протянутую руку и вежливо посторонившись, пропуская меня. Словно он чуток забавлялся, наблюдая за мной.

— И где же ты был, отец? — прищурилась я, продолжая передвигаться боком вдоль стены, как краб, пока не увидела наконец всю картину в небольшой гостиной.

Входной двери просто нет — выдрана с мясом и исчезла, из темноты пустого проема влетают десятки снежинок, а дальше маячат некие смутные силуэты. Значит, их еще и не пятеро. Никаких шансов, Аяна! Грубо сколоченная мебель, которую я до этого и разглядеть-то не успела, перевернута. При ближайшем рассмотрении стало заметно, что у желтоглазого демона кровь струится из разбитой губы и рассеченной щеки, капая на голую грудь. При виде его повреждений меня едва опять всю не скрючило, а в груди что-то глухо завибрировало.

— Зачем вы с ним так? — сипло спросила у якобы отца, обрывая на полуслове его какие-то оправдашки, из которых не услышала ни слова.

— Мы пришли за тобой. Он мешает. Прошу, Аяна, идем прямо сейчас со мной в машину, и мы обо всем поговорим в дороге.

Шагнул ко мне — я шарахнулась, выставив вперед нож.

— Не вздумай слушать его! — Захар рванулся из кольца громил, но те впечатали его в стену обратно с глухим противным стуком.

— Прекратите! Вы! — заорала я. — Хватит его калечить!

— Ничего страшного с ним не случится, Аяна. — «Отец» подступил поближе и, сняв с себя пиджак, потянулся укрыть мои плечи, но я отшатнулась от него, неожиданно для себя еще и клацнув зубами. — Доченька, поехали, я виноват, что не заботился о тебе раньше, но теперь дам тебе ту жизнь, какой ты заслуживаешь.

— Я запрещаю!

— Не слушай его, он не вправе тебе приказывать.

— Только посмей!

— Я вас не знаю! — крикнула я наседающему на меня визитеру. — С какой стати мне вам верить?

— Для этого я привез того, кому ты можешь верить, — как-то чересчур уж довольно усмехнулся он и свистнул.

Через несколько секунд из темноты за дверью выступил невысокий на фоне сопровождающих его парень, и я мгновенно узнала его и поняла, отзвук чьего запаха уловила среди чужих.

— Савка! — дернулась я было к нему, но, тут же вспомнив угрозы Захара, осталась на месте.

— Лимонка! — Друг метнулся ко мне сам, обнимая, и я тут же выронила свое оружие, хватаясь за него. — Прикинь, мужик, похоже, и правда твой отец, — затараторил Сазан мне на ухо. — Ты теперь реально в шоколаде, и у нас все супер будет.

Едва Сава обнял меня, Захар прямо-таки окончательно взбесился.

— Лапы от нее убрал, мразь! — проревел он каким-то нечеловеческим голосом, заглушая слова Сазана. — А ты отошла от него! Аяна! Отойди, или я их всех…

Глухой звук удара оборвал его на полуслове, но будто отозвался болью и в моем нутре, отбрасывая от друга, а распирающий жар опять подступил ближе некуда.

— Не трогайте его! — заорала я.

— Ну, видишь? — новоиспеченный родитель с невозмутимым видом шагнул так, чтобы перекрыть мне обзор на Захара, будто бы и не слышал моего вопля. — Идем отсюда, Аяна.

— Не смей! — ревел котоволчара.

— Сваливаем, Лимонк! — подступил ближе Сазан, заставляя ощутить себя зажимаемой в ловушку. — Тебе не нужно больше этого козла бояться и подчиняться ему! Все кончилось!

Кончилось? Что? Мои мысли все больше путались, обращаясь в удушливый хаос. И разве я все еще боюсь Захара? Нет… Нет! Но как и когда мой страх перед ним испарился?

— Аяна, не смей их слушать! — буйствовал мой личный демон.

— Вкатите ему еще дозу! — рявкнул «отец» и тут же приторно-нежно запел мне: — Детка моя, твой друг прав. Тебе не нужно бояться больше ни за себя, ни за друзей. Не нужно оставаться с этим уваровским ублюдком. Идем со мной, и я дам тебе все, что только хочешь.

Хочу? А чего я хочу? Пекло в моих разуме и теле достигло какого-то апогея, за которым внезапно накрыло мгновением поразительно чистого озарения. Я хочу. Я знаю, чего хочу. Я вижу это ярко, как картинку высочайшей четкости.

— Заткнитесь все! — шарахнула я кулаками по стене за спиной, чувствуя, как вот-вот накроет новым огненным штормом. — Захар! Захар, посмотри на меня! Попроси меня остаться! Не приказывай! Не угрожай! Пообещай что-то кроме места твоей постельной грелки, и я и шагу отсюда не ступлю!

— Какого… — Сазан отшатнулся от меня, как от прокаженной, но он в этот момент не имел значения.

— Да ты никак шантажировать меня вздумала, кукла? Силу за спиной почувствовала, дурочка? Решила, что вот этот твой папаша-неудачник что-то меняет между нами и ты теперь та, кто сверху? — загрохотал волкокот, презрительно кривясь. Его глаза сверкали как у совсем невменяемого, а язык слегка заплетался, как если бы вся степень его пренебрежения ко мне не умещалась в его изрыгающем гадости рту. — Ты и так никуда не пойдешь, потому что я тебе это велел! Ты мне принадлежишь, забыла? Ты! Мне! Если причудилось что-то другое — перекрестись и вали уже, мать твою, вниз, как приказано!

— Доченька, это же Уваров! — Голос мужика, назвавшегося моим родственником, донесся как издалека. — Сын своей стервы матери и хренов метаморф. У них нет чувств, сколько ни смотри — не увидишь, Аяна. Для них все кругом не ровня… вообще никто. Идем, девочка моя.

Он коснулся моего голого плеча, я дернулась и отпрыгнула, Захар снова взбесился, но я больше не могла здесь оставаться. Мне нужен был хоть кто-то… свой. Крошечный кусочек знакомого, теплого, и я ломанулась на улицу, преследуя запах этого своего.

Мне метнулись наперерез, но я успела проскользнуть мимо поджидающих снаружи громил и побежала босиком по снегу, догоняя уходящего куда-то прочь Сазана. С разбегу ткнулась лицом ему между лопаток, обнимая сзади, приникая всем телом и умоляя утешить, спрятать от всего этого невыносимого дерьма хоть на минуточку. Мне бы всего лишь несколько нормальных вдохов, совсем чуточку того, как раньше, как всегда…

— Да пошла ты! — Друг неожиданно развернулся и отпихнул меня с такой силой, что я чудом не полетела в сугроб. — Я думал ты не такая… А ты… Он же нас… что с нами сделать хотел, а ты легла под него! Добровольно уже! На бабки повелась! Шкура! Все вы шкуры продажные!

Я не поняла, как так вышло, что в одно мгновение Савка швырялся мерзостями мне в лицо, а в следующее уже улетел к стене сруба, врезался спиной и затих. И ударила его я.

Да это уже и не имело значения, когда адская боль сбила меня с ног, роняя на четвереньки, вот только ледяного снега коснулись не мои ладони, а жесткие подушечки мохнатых когтистых лап, а весь окружающий мир съехал вправо, потом влево и тошнотворно закувыркался. Я проваливалась куда-то, и при этом я же и взмывала на поверхность, выстрелив с огромной скоростью, как пузырь воздуха с большой глубины. Я была в ужасе, и я же ликовала. Мне было адски больно, я ведь, похоже, умерла, но и я же родилась, прекратила бесконечно задыхаться… Освободилась?

Но рядом были те, кто на мою новую свободу покушались. Двуногие, двурукие монстры, чужие, вонявшие агрессией и угрозой незнакомые окружали, сжимая кольцо, лишая шанса на побег.

— Уоооспокоуооойте ейоооо! — чей-то грубый голос. — Стреляааайатееааа!

Правый бок дважды ужалило, и я жалобно завизжала, закрутившись на месте волчком, клацая челюстями и пытаясь достать обидчика. Эхом на мой визг прилетел рев и грохот откуда-то. В окружающее меня живое кольцо врезался здоровенный монстр, разбрасывая всех в стороны. Двуногие тоже стали менять очертания, шокируя и обращаясь зверями. Завязалась жуткая свалка. Мой монстр пах так восхитительно, даже сквозь вонь чужих шкур и крови, как все, чего только можно желать, но это же и был запах страдания, какого до него не сумел причинить никто. И как бы часть меня ни заходилась в плаче и интенсивном желании броситься навстречу, но инстинкт избегать боль толкнул прочь. И я подчинилась ему.

Ноги были как пружины, уносящие меня огромными прыжками, тело звенело от переполняющей энергии, по нервам хлестало воем погони. Тот самый, ЕГО голос я различала среди остальных. Вот теперь он звал, умолял, обещал все… но слишком поздно. Сейчас он был таким же незримым подгоняющим хлыстом, как и завывания других преследователей, что то и дело пытались преградить мне путь. Но я была быстрее, увертливее, мельче. Чертовски всемогущей, неуловимой! Они все промахивались, силясь сшибить меня, впустую клацали зубами там, где меня уже не было. Чистейшая эйфория текла в моих венах, и не было никого круче меня в эти минуты! Вот только… все вокруг почему-то сливаться начало, но совсем не от скорости, с которой я неслась. Мутилось, теряло четкость, но это только подхлестывало меня, гнало еще быстрее, как нотки дикого отчаяния в том самом голосе боли. Я убегу от всех, от всего, я смогу, во мне же столько сил! Им конца нет!

Деревья исчезли вдруг, под лапами оказался не снег, а скользкий лед, когти с ним не сцеплялись, закрутило на месте и оглушило каким-то безумным грохотом. Прямо на меня, вмиг оцепеневшую, неслось гигантское вонючее чудище с двумя огромными ослепляющими круглыми белыми глазищами и десятком сверкалок поменьше. И именно этот момент выбрало мое тело для того, чтобы превратиться в безвольный кисель, не желающий исполнять ни единой команды мозга.

В бок врезалось что-то большое, отшвыривая с пути орущего дурниной чудища. Треск, вопль, рык. Я уткнулась мордой в снег. Все. Мрак.

— Аяна! — Cознание вернулось лишь на мгновение, вырываясь ее именем с первым осмысленным глубоким вдохом, но он вышел настолько болезненным, что я тут же опять провалился в темноту спасительной невесомости, успев лишь ощутить тряску и шум двигателя, пронзенный насквозь чувством невосполнимой утраты.

В следующий раз просветление вышло довольно постепенным, хоть и не полным. Опять движение, тряска, бубнеж: «В мои планы не входит, чтобы он сдох прямо сейчас, так что шевелитесь!»

Мой собственный язык прилип в предельно пересохшем рту, а горло вдруг кто-то начало забивать колючим гравием, перекрывая доступ воздуха. Я захрипел, хватая его последние крохи, силился сражаться, но не мог пошевелить и пальцем. Воззвал к звериной половине в отчаянии, но ни один из моих зверей не отзывался слишком долго. Как если бы они решили покинуть меня, улетучиваясь вслед за той, что так недолго побыла в моих жадных лапах, пусть так и не став моей по-настоящему.

— Он что, дышать перестал? Бля, реанимируйте его! — Я помню этот голос и ненавижу его. Почему? Потому, что он отнял что-то… Не что-то. Мою куклу. Мою… ту, чья потеря хуже утраты возможности дышать. Ублюдок! Вор!

Вот тут мой волк вырвался из сковавшего его анабиоза и заревел, бросаясь вперед. Незряче, неистово, стремясь убить за подлость без разбора.

— Уходите, господин Милютин. Вы же видите, что ваше присутствие нежелательно. — Чужой мужской голос, плечо обожгло, и я опять начал уплывать в темноту.

— Да с преогромным удовольствием, — просочилось в нее насмешливое вяканье врага. — Лимит моего благородства исчерпан. Не забудьте сообщить его семье, а также упомянуть, кто его сюда доставил.

Долго-долго я скитался в потемках, брошенный, бессильный, утопающий в перемежающихся потоках леденящего стыда и жгучего отчаяния. Я был здесь один. Не нужный никому. Отчего-то даже самому себе. Однако искать выхода из этого пространства не было желания, я ведь знал почему-то, что там, снаружи, все только хуже. Но стихии, подхватившей и попершей меня вверх, плевать на мои жалкие желания.

— Да сколько можно сидеть тут? — раздраженно прошипела невесть откуда взявшаяся еще невидимая Алана, когда я медленно выплыл из забытья в очередной раз. — Скука смертная, и воняет…

— Замолчи, девочка! — О, а вот это невозмутимое звучание принадлежало моей матери.

— Мы торчим тут уже вторые сутки. Я устала. У меня полетела к чертям куча дел. Неужели мне не могут позвонить, когда Захар наконец придет в себя и его хотя бы как-то помоют, что ли. Вся эта вонь невыносима!

— Не глупи, Алана. Мы еще никогда не были ближе к достижению нашей цели, чем сейчас. Когда мой сын очнется, его невеста, рыдающая от счастья и ночей не спавшая у его постели, должна быть первым, что он увидит подле себя. Мужчины ценят заботу и преданность.

А еще эти самые мужчины бывают весьма признательны, когда им не морочат голову и не стараются навязать «истинное счастье», сотворенное чужими умелыми ручками и придуманное чужими мозгами.

— Вашей цели, София. Твоей и моей матери. Я никогда не была уверена, что всего этого хочу… с ним.

Перед моим вялым мысленным взором предстало видение двух раскормленных, с яркой блестящей шкурой змей, покачивающихся друг перед другом в угрожающих позах и брызжущих повсюду ядом.

— Нашей! — отрезала госпожа Уварова. — Прекрати вести себя как эгоистичная мелкая засранка, Алана! Ты должна понимать, что родиться чистокровной самкой метаморфа — это не только великая честь, но и огромная ответственность. Мы — высшая раса в мире примитивных людей и этих двуипостасных недооборотней, но раса почти вымирающая. И на нас лежит миссия сохранить наш вид от исчезновения и в чистоте.

Ну-ну, такие разговоры я слышал частенько до тех пор, пока не стал жить отдельно.

— О да, ваш сын явно чрезвычайно озабочен именно этой миссией, и раньше в открытую с девками одноразовыми, а теперь еще постоянную себе завел.

— Что поделать, — родительница вздохнула горестно, и я бы рассмеялся, если бы мне подчинялась хоть одна мышца в теле. — Мужчины — они намного примитивнее нас в определенном смысле и склонны стремиться к сиюминутным удовольствиям. Но с возрастом или в экстремальных ситуациях прозревают и начинают понимать, кого на самом деле следует ценить. Так что просто сиди и терпи, деточка. Терпение — самое главное и лучшее качество достойной женщины.

— Я уже заметила, как он ценит хоть что-то во мне, — прошипела Алана, огрызаясь. — У меня нюх не отказал еще. Он весь пропах этой мелкой шлюшкой, причем в обеих ипостасях. Этого запаха даже кровь с лекарствами не перешибает. С какой стати я должна тут сидеть и изображать наивную идиотку, когда прекрасно понимаю, где он был и с кем и по чьей вине почти убил себя!

Аяна! Боль прошибла, поджигая каждую нервную клетку, врезаясь в меня, как тот проклятый, едва не сбивший насмерть грузовик.

Я взревел, резко садясь и распахивая глаза. Рядом запищали приборы, раздался женский удивленный вскрик.

— Сыночек! Захарка! — ударило в оба уха стереоэффектом притворной радости. Ладно, может, в случае с матерью оно было и натуральным, но мне сейчас не до анализа чьей-то искренности и уж тем более не до обдумывания только что услышанного. Ведь, по сути, ничего нового не узнал, чуял же уже некоторое время интуитивно, что все вокруг меня и псевдопарности закручено на материнской извечной приверженности идее чистоты метаморфовской крови.

— Где?.. — прокаркал и тут же закашлялся от сухости в горле.

— Вот! — кинулась ко мне Алана со стаканом с трубочкой, но я отвернулся. Пить хотелось едва ли не до смерти, но что-то из ее рук — да ни за что больше! Хотя альтернатива в виде матери тоже ничем не лучше.

Зыркнул на свои почему-то непомерно тяжелые ноги — в гипсе по самую задницу, вдохнул поглубже — вся правая сторона — сплошная боль, да и рука с той стороны закована в белый плен. Алана облачена во что-то бледно-голубое, мать в идеально облегающем строгом сером костюме. Она терпеть не может серое — пришло отчего-то на ум. Но серый все же лучше, чем черный, да?

Дверь распахнулась, и в палату влетел парень в зеленоватом халате и шапочке. Медперсонал, слава тебе господи.

— Воды… принесите… — приказал, игнорируя охотно предлагаемое обеими женщинами, что щебетали, не умолкая, и раздражающе мельтешили.

Парень явно был понятлив, так что, глянув косо на моих посетительниц, ушел, не обращая внимание на заявление госпожи Уваровой, что они тут сами уже справятся.

— Сыночек, ты, может, нас не узнаешь? — спросила она вкрадчиво, пока я собирал свои воспоминания, как пазл.

Милютин забрал мою кукляху? Она не пострадала? Мне удалось отшвырнуть ее вовремя из-под колес той фуры, но я понятия не имел, что было дальше. Ее могло ударить на встречке, если я недокинул ее до обочины. Она могла опять рвануть куда-то, ничего не соображающая от действия транквилизаторов. Урод! Чем он думал, пугая так девчонку сразу после первого переворота?! Разве нормальный отец так поступит? Вообще хоть какой-то отец? Рискнуть жизнью родного существа ради… чего? От него буквально перло ненавистью в мой адрес. И она была какой-то заразной, как хренов вирус, что сразу зацепил и меня, вытащив наружу такую ярость, что я толком и не помню ни конца того проклятого разговора, ни того, как сам обернулся. Только багровую сплошную пелену перед глазами и дикую потребность крушить и причинять боль всем, до кого в состоянии дотянуться.

— Захар, это я, мама, а это твоя любимая невеста Алана, — продолжила наседать родительница, начав осторожно поглаживать меня по голове.

— Вижу. — Я не отстранился от ее прикосновения, ведь как бы там ни было… не так часто они от нее и доставались в осознанном возрасте.

Медбрат или доктор вернулся с бутылкой воды, и я кивком попросил ее откупорить. Пил жадно, игнорируя боль внутри при каждом вздохе.

— Это же клиника Ливентайна? — на всякий случай уточнил, переведя дух.

— Да, — подтвердили хором все присутствующие.

— Сколько дней я здесь?

— Третьи сутки, — ответил парень.

— Тогда почему я все еще в гипсе?

— Захар, твои травмы были очень тяжелыми, — не дала и слова сказать мать медику. — Это мы настояли на том, чтобы гипс не снимали раньше времени — слишком много переломов. Молодой человек, вы можете быть свободны.

Ясно, госпожа Уварова решила, что чуток полежать мне беспомощным, пока они меня обрабатывают, не помешает. Эх, мама-мама, и злиться-то на тебя не выходит — понимаю же, что с твоей колокольни ты вроде как добро мне делаешь и печешься о всеобщем благе.

— Стоять! Снимайте это! — поднял я руку, пресекая всякие возражения обеих дам. — Меня Милютин привез?

Мать как будто воздухом подавилась, а парень только кивнул, почти с опаской покосившись на нее. А мне не нужно было и смотреть, чтобы ощутить флюиды страха и злости, что она стала излучать.

— Кого еще? — продолжил я допрос медика. Теперь злостью запахло и от Аланы, но ее чувства сейчас — последнее, что я стану принимать во внимание. Да, я козел, ставь на мне уже эту печать окончательно, «любимая невеста», и уходи уже к чертям — обоим же легче только станет.

— Никого, — покачал головой врач.

— Совсем? Может, осмотреть, обследовать, анализ крови?

— Нет, только вас, господин Уваров, — заверил меня он и пошел к двери. — Я за инструментами.

— Знаете что? — процедила практически сквозь зубы Алана. — Меня это все достало!

— Замолчи! — велела мать, но Мазурова отказалась подчиняться.

— С меня хватит! Я тут мучаюсь, высиживая у его постели, и что получаю? Первое, чем он интересуется, — эта девка!

— Он не в себе! Ну-ка, сядь на место. — Госпожа Уварова полностью вошла в свою обычную роль повелительницы всего вокруг, а я откинулся обратно на подушку, предоставляя им самим разбираться с ситуацией. Я в этом отныне не участвую, мне необходимо выяснить, где Аяна и что с ней, а с этим семейным дерьмом пусть сами разгребаются. В конце концов, присутствующие здесь — все взрослые люди. И когда затеваешь какую-то гадость, даже, типа, с благой целью, будь готов огрести последствия лично, не скидывая это на других.

— Захар, извинись и попроси свою невесту остаться, — приказала мать, и я невольно фыркнул, тут же скривившись от боли.

— Алана, мы ведь никакая не истинная пара… — начал, даже не утруждаясь посмотреть на нее.

— Не пори чушь, сын! Понятия не имею, с какой стати тебе такое пришло в голову, но терпеть… — влезла наверняка главная затейница, и хоть мне и было больно напрягаться, но я повысил голос, перекрывая ее гневную речь:

— Ничего и никто больше терпеть и не станет, — отрезал я. — Алана, считаю наши взаимные обязательства аннулированными. И официально обещаю, что если ты не предпримешь каких-либо попыток цепляться за меня, то и я не стану углубляться в обстоятельства искусственного выманивания моего зверя и применения какой-то химической ерунды для манипуляции моим сознанием. В противном случае я сделаю все это достоянием всего сообщества оборотней и очень сомневаюсь, что после такого к тебе приблизится хоть один мужчина в своем уме. Как заявила моя мамочка, мы, конечно, примитивнее вас, прекрасные коварные дамы, но больше всего терпеть не можем, когда из нас делают ослов, бегающих за морковкой, что к тому же еще и ненастоящая.

— Цепляться за тебя? — в гневе прошипела моя бывшая. — Да кому ты сдался!

— Алана! — одернула ее мать.

— Хватит! Я не собираюсь больше корчить из себя всепрощающую дуру и бегать за этим никчемным кобелем! Господи, он даже достойным любовником никогда мне не был, за что тут держаться? За происхождение? Да плевать всем давно на вашу чистоту крови! А прежде чем пугать меня разоблачением, Захарка, подумай о том, что я за собой и мамашу твою потащу. Это ведь все ее…

— Заткнись, девчонка! — рявкнула госпожа Уварова. — Выйдешь сейчас за эту дверь — и останешься без копейки, ясно?! Твоя мать сделает так, как я скажу.

— Да плевала я! Мне только пальцами щелкнуть — и очень-очень состоятельный любовник заберет меня вот как есть прямо с порога этой чертовой больницы! Или могу поступить еще проще. — Алана затрясла своим айфоном. — Один звоночек моему отцу с правдой о волшебном обретении им пары в лице моей мамы — и никакие денежные проблемы мне не грозят.

— Ах ты, дрянь неблагодарная! — Голос матери стал напоминать предупреждающее тарахтение гремучей змеи, и я, не сдержавшись-таки, рассмеялся, о чем сразу пожалел, простреленный болью в ребрах.

— Не вижу поводов для твоего веселья, сын, — переключилась мать на меня. — Если Алана сейчас уйдет отсюда не в статусе твоей будущей жены, считай, семьи у тебя больше нет.

— Алана, всего хорошего, — указал я незагипсованной рукой в сторону двери. — Разрешаю тебе как угодно поливать меня, обзывая любыми словами и обвиняя в любых грехах, за которые ты меня САМА и бросила.

— Нет! — В какой-то момент мне показалось, что женщина, произведшая меня на свет, скорее глотку вырвет несостоявшейся невестке, но не выпустит ее, но в последний момент госпожа Уварова вернула себе самообладание и извечно царственную осанку и даже не взглянула вслед унесшейся прочь Алане.

— Абсолютно неправильный выбор, Захар, — холодно процедила она. — И я очень сильно сомневаюсь, что мне удастся все это исправить.

— Здесь не случилось ничего нуждающегося в исправлении. И, кстати, прежде чем ты тоже покинешь меня и откажешься, как угрожала, не посвятишь ли меня в природу столь сильной ненависти господина Милютина к нашей семье в целом и лично к тебе в частности.

Очнулась я с сиплым воплем, резко садясь и тут же падая обратно, когда в голове поплыло и незнакомая комната завертелась перед глазами с такой скоростью, что пришлось зажмурить глаза, а то вывернуло бы. Вот это нефиговые вертолетики! Таких со мной ни с какого перепою с парнями вроде не случалось.

Парни… Сазан… Больно… Пусто… Отчаяние… Никому не нужна… Никого нет… Погоня… Белоглазое чудище… Темнота…

Дойдя до этого момента, воспоминания покатились назад, как на обратной перемотке. Так, мой невесть как случившийся идиотизм, с проклятой униженной мольбой Захару удержать меня, дать дурацкую надежду, сразу пропускаем. Я просто помнить этого не хочу, анализировать, объяснять себе, как это вообще могло прийти мне в голову и вылететь изо рта. Как не желаю сохранять в памяти его ответ, полный насмешки и пренебрежения. Типа, «не охренела ли ты, замарашка, место свое знай, пшла!» Бывало мне в этой жизни больно и физически, и в душе, да и стыдно, но это мгновение моей дурости и самоуничижения — хренов апофеоз. Прямо опять стало и жарко, и тесно в собственном теле и захотелось бежать… все равно куда. Прочь из моей головы, все гребаные эмоции, пошли в бездну! Лед, я — твердый, монолитный кусок льда, а не кипящее пекло! Вычленяем только факты. По порядку.

Я — не человек. У меня объявился новый или, правильнее будет сказать, настоящий отец. Я обрастаю шкурой и становлюсь зверем.

Приоткрыв глаз, поднесла к лицу руку. Ну мало ли. Вдруг там до сих пор мех и когти. Пощупала себя везде под легким, как пух, одеялом. Голая, но нигде не мохнатая. И то хлеб.

Голова кружилась уже меньше, и я отважилась на осмотр помещения. Обычная комната такая. Спальня. В смысле, хорошо и явно недешево обставленная спальня, я бы даже сказала — роскошненько так. Кругом все белое, лиловое и золотистое, от обивки стен, мебели и до покрывал с подушками. Белье, на котором я начала ерзать, ощущалось… ну, блин, дорогим, очевидно. Потому как, например, наше прежнее было бы по сравнению с ним чем-то вроде мелкой наждачки. Но сейчас для меня актуальнее расположение тут санузла.

Второй раз я уже села медленно и осмотрелась более внимательно. Комод, туалетный столик с мягким пуфиком, огромное зеркало с подсветкой. Мебель напоминает чуть ли не антиквариат. Ага, а вот и, похоже, заветная дверка! И ух ты, а на окнах-то решетки! В целях безопасности от угроз извне, или это новая тюрьма для меня? Даже в туалет расхотелось.

Я сползла с широкой постели и, покачавшись с ноги на ногу, проверяя их способность держать меня, на цыпочках подкралась к другой двери, явно ведущей наружу. Хотя это было излишне. На полу постелен ковер с таким высоким ворсом, что я запросто могла отбивать чечетку — никто бы не услышал. А дверь легко открылась. Ну вот, никто меня не запирал. Придумала себе уже смену одного заключения на другое.

Из коридора донеслись далекие голоса, звуки шагов, и я закрыла ее, вспомнив, что вообще-то голышом тут брожу. Ладно, туалет и душ. Исследования подождут. Само собой, что интерьер ванной оказался тоже «на высшем уровне». На вешалке нашелся пушистый розовый халат, судя по запаху, новый. В него я и облачилась после быстрого купания.

— Доброе утро, дочь! — приветствовал меня при выходе уже знакомый голос новообретенного папаши, и, испугавшись, я чуть не отпрыгнула обратно в ванную.

— Какого?! — прошипела, часто задышав и уловив новый прилив внезапного жара.

— Спокойно, Аяна! — Мужик сидел, вальяжно расположившись в одном из двух глубоких кресел. — Тебе здесь некого и нечего бояться.

Ага, это еще проверить нужно. Так-то он и его э-э-эм-м, ну волки, да, чего уж тут крутить, чуть не угробили меня, выгнав…

— Савка… Мой друг, Савелий… с ним все в порядке? — нахмурилась я, припомнив все, особенно тот ужасный глухой звук удара, с которым он врезался в бревна сруба, и передернулась.

— Он жив. И со временем будет здоров, — пожал плечами мой… биологический родственник. — Но вряд ли теперь он будет твоим другом.

А то я сама не поняла. В груди противно заныло от родившейся зоны пустоты. Что же, очевидно, она там отныне навсегда. Тут вряд ли что исправишь уже.

— А Захар? — Я не хотела о нем спрашивать, правда не хотела. Само сорвалось.

— Что Захар? — ответил он вопросом на вопрос.

— Жив?

— Жив.

— Он в порядке?

— Мне кажется, поесть для тебя сейчас будет очень кстати. — Мой вопрос был проигнорирован нарочно и даже демонстративно, но мой желудок на упоминание о еде среагировал буквально зверским рявканьем, будто только и ждал в засаде подобного предложения.

Усмехнувшись, этот… блин, ну не выходит у меня назвать его отцом, указал мне на противоположное кресло, рядом с которым я только сейчас заметила сервированный столик с тарелками, накрытыми крышками, и с изящным кофейником.

— Перехвати немного, потом нормально поедим внизу, доченька. — А у него, видимо, моих проблем не наблюдалось.

Как его там Захар называл?

— Господин Милютин, да? — сразу решила не ходить вокруг да около я.

— Отец или папа будет уместнее.

— Не для меня. Я вижу вас второй раз в жизни и…

— Ладно, тогда лучше уж Федор, — милостливо согласился он и кивнул на стол: — Ешь, ты же просто умираешь с голоду, я это чувствую.

Голод можно почуять? Я принюхалась к себе, открывая крышку над приличных размеров стейком. Скорее уж услышать, судя по реву моего желудка, тут и сверхслуха не надо.

— У меня уже есть, в смысле, был все это время отец, и новый мне не особенно нужен, — не стала любезничать я. — Тем более у меня создалось впечатление, что я сама по себе не слишком-то вам нужна. Тут ведь дело в том, что у вас какие-то контры с За… Уваровым. Так?

Хозяин дома приподнял темную бровь, уголки его рта напряглись, не поймешь, то ли улыбку сдерживает, то ли оскал, ведь лицо у него, красивое, с острыми «аристократичными» скулами и твердым, как нарочно вырезанным, идеальным подбородком, не отразило никаких эмоций. Захотелось на всякий случай подобраться и отодвинуться подальше. Как же это все-таки пугающе и необыкновенно — знать, что за этим обликом человека скрывается самый настоящий зверь. Хищник. В зеркало пойди глянь, Аяна.

— Умненькая девочка с хорошим чутьем, — холодно, прям до мурашек рассмеялся Милютин, вроде расслабляясь. — Но пока мы обсуждать это не станем. На данный момент моя задача как, ну, будем говорить, проштрафившегося своим долгим отсутствием отца, показать тебе преимущества иметь меня в числе своих родственников.

Придурок, учитывая мой жизненный недолгий опыт, причислять себя к числу моей «любящей» родни — худшее, что ты мог бы придумать, чтобы заполучить меня… А для чего?

— И каким же это макаром? — проглотив кое-как прожеванный кусок, уточнила я.

— Скажем, мы можем начать с твоего гардероба как с самой насущной сейчас необходимости, потом предлагаю продолжить поездкой куда-нибудь, где есть море, пляж и солнце, где мы будем без всякой суеты общаться и узнавать друг друга, а после разберемся уж.

Вот ведь причудливой стала моя жизнь. Был недавно любовник — захватчик и шантажист — рядил меня, воспиталку нанимал, путешествовать заставил. Теперь вот папаша — и те же яйца, только в профиль.

— А вы, Федор, мне случайно не хотите нанять дрессировщицу, ну чтобы довела мой моральный и внешний облик до соответствующего новому положению в обществе? — осведомилась я не без ехидства, заканчивая с «завтраком». Некоторые так и в обед не едят, а у меня перекус.

— Не без этого, Аяна. Так как вскоре тебе предстоит появляться в этом самом обществе много и часто.

— А если это не входит в мои жизненные планы, как и обретение блудного отца со всеми к нему прилагаемыми привилегиями? — Я прямо уставилась в странные серые глаза, мельком опять спросив себя, где же видела такое же необычное осветленное серебристое кольцо вокруг зрачка, как у него.

— А возвращение к Уварову на правах его личной, почти неодушевленной собственности входит? — улыбка Федора была минусовой температуры. Прям очень такой реальный минус, замораживающий на месте. — Если да — скатертью дорога. Если нет — то только мое покровительство, включающее защиту всей волчьей диаспоры, способно избавить тебя от этого.

Только что жадно поглощенное мясо превратилось в камень в животе.

— Сдалась я ему. — Голос почему-то разом осип, а на языке почудился привкус горечи. — Через неделю себе новую… игрушку найдет. К тому же у него невеста.

— Чье наличие никак не мешало ему все эти годы иметь все, у чего есть сиськи, и присвоить тебя. — Ну с какого перепугу в груди от его слов так больно-гадко? И почему мерещится, что папаше это доставляет удовольствие? Ведь он и знать не может. — А насчет сдалась ли… тут, понимаешь ли, дело принципа. Любой мужчина чрезвычайно болезненно относится к тому, что им пренебрегают, тем паче его бросают. Любого самца взбесит потеря его, так сказать, «добычи». А уж метаморфы считают, что все вокруг существуют для их личного удобства и развлечения. Так что я тебе гарантирую, что он будет искать тебя и способы обязательно наказать за то, что ослушалась его приказов и ушла из-под его контроля.

— А мои друзья… ну, в смысле, парни не пострадают? — встревожилась я.

— Стоит отвыкать называть словом «друзья» тех, кто втягивает тебя в неприятности, а потом еще и с такой легкостью отказывается и осуждает, не разбираясь. — Голос Федора приобрел стальные нотки, и возразить мне ему было нечего, к сожалению. — Но, если уж это так для тебя важно, скажу: двое из них сейчас вообще не в стране, а Савелий — в больнице. Трогать их у Уварова больше нет резона, даже ради мести — бессмысленные движения. Если вы вдруг опять каким-то чудом не сблизитесь, то эти парни и не попадут в сферу его интересов как рычаги давления на тебя.

Что же, выходит, наши пути разошлись окончательно. Стало так бесконечно тоскливо. Что у меня осталось теперь? Кто? Этот как-бы-отец, который неизвестно где пропадал всю мою жизнь, да и сейчас, подсказывает мне интуиция и его реакция на мои вопросы, проявился не из-за внезапно вспыхнувших родительских чувств или раскаяния.

— Федор, встреча с вами превратила жизнь моей матери в кошмар. Мой отец… Марат, всегда подозревал, что я не его ребенок. Как и все вокруг. Он до сих пор ее ревнует и устраивает ад.

— Я уже знаю об этом, — ответил он, глядя на мне все так же с нечитаемым выражением лица.

— И?

— «И» что? Чувствую ли я себя виноватым? Нет, Аяна. Тебя, может, это и задевает, но я твою мать не насиловал и ни к чему не принуждал. Мы были молоды, пересеклись случайно, разошлись без всяких сожалений. Оглянись, вокруг ежедневно происходят тысячи таких историй. Да ты сама-то сколько раз проходила через подобное?

Вообще-то, ни разу. Но какое ему дело.

— Мою мать зовут Майя, — зачем-то сказала я, вглядываясь в это невозмутимое красивое лицо в ожидании хоть чего-то. Не дождалась. — Но ведь это неважно, да?

— Только если важно для тебя.

— Моя жизнь из-за этого всего тоже была не сахар.

— Это я тоже теперь знаю, — сухо кивнул он. — Чего ты хочешь? Мести? Скажи — и получишь.

Хотела ли я возмездия за все свои детские обиды и мучения? Да нет, пожалуй. Уж не в качестве какой-то подачки, типа откупа за его право не возвращаться к этой теме больше, чего он явно желал. Ну что он сделает? Убьет Марата? Покалечит? Это что, сделает меня счастливее? Заставит забыть? Или обрадует мою мать? Вот уж точно нет.

— А вы богаты, Федор? — прищурилась я.

— Достаточно, чтобы дать тебе почти все, что ты могла бы попросить, — усмехнулся он понимающе. Да ни черта ты не понял, зверь.

— Тогда я прошу вас дать моей матери денег. Много денег.

— Сколько? — деловито спросил он. — Миллион? Два? Три?

— Пять! — выпалила я, прищуриваясь еще больше в ожидании отказа.

— Хорошо, — согласился он и не моргнув. — А тебе?

— Что мне?

— Ты хочешь некую сумму сразу?

— В обмен на что?

Как же тошно. Вот это разговор неожиданно обретших друг друга ближайших родственников? Больше смахивает на торговлю. Он мне деньги — я ему… что?

— На согласие жить здесь, со мной, и делать все, как я скажу.

Противно и смешно. Выбралась из одного такого вот дерьма, чтобы врюхаться в то же самое. У этих оборотней что, совсем нет никаких нормальных отношений или потребности в чувствах? Но, с другой стороны, какое же облегчение, что он мне тут про покупку дочерней любви хоть задвигать не стал.

— Недалеко же вы ушли от Уварова, — не стесняясь правды, сказала ему, горько рассмеявшись, и впервые его щека заметно дернулась, и в глазах вспыхнул гнев. Ненадолго.

— Ему у тебя тоже будет возможность отплатить, — это он произнес осторожно, будто я была чем-то непредсказуемым и взрывоопасным.

— Нет. Мне это не нужно, — покачала я головой. Забыть. Выбросить из головы, из памяти тела.

— Мне нужно, — отрезал Федор.

— Что он вам сделал?

— Думай лучше о том, что он сделал тебе, — его рот презрительно искривился. — Обращался как с мусором, унижал, насиловал. Сделал своей подстилкой, вещью для секса.

А ведь мужику прямо-таки вкрай надо, чтобы я Захара люто возненавидела.

— Не насиловал. По сути. А все остальное… я не мстить, а забыть хочу. Напрочь.

— Что же, меня это вполне устраивает, если это включает твое проживание здесь и следование моим при… советам.

Пока вреда в том, чтобы согласиться, не вижу. Куда мне податься в любом случае? Домой, в глушь?

— Включает. — Ага, покажите, где нужно кровью расписаться.

— Замечательно, — вежливо, именно, бл*дь, вежливо, как заключив удачную сделку, улыбнулся он. — Ну что же, сейчас я велю Лионелле принести тебе что-то из ее вещей, и вы сможете отправиться по магазинам. Под охраной, естественно.

Он поднялся и, не оборачиваясь, пошел к двери, словно я перестала его интересовать. И то верно. Чего хотел — добился, засим разрешите откланяться.

— Милютин — это тот самый господин, что привез тебя сюда, чудом оказавшись на месте аварии? — Зеленые глаза моей матери стали подобны толстому слою непрозрачного стекла, под которым не разглядеть истинных эмоций, хоть разбейся. Лишь почти неуловимый, мгновенно растворившийся в больничном запахе аромат раздражения и… возбуждения?

Было время, я реально восхищался этой непрошибаемой невозмутимостью, но сейчас… такое ощущение, что она уничтожает всю пригодную для дыхания атмосферу вокруг себя, делая ее неживой. А я, похоже, был инфицирован вирусом эмоций под названием Аяна. Эта инфлюэнца встроилась в мою ДНК, въелась в каждую клетку, превратила в мутанта, что больше не в состоянии существовать в окружении этой проклятущей невозмутимости, я здесь больше не функционирую.

— Мама, ты ведь не можешь не отдавать себе отчет, что если есть некто, откровенно враждебно настроенный к нам, я должен знать об этом все.

— Я отдаю себе отчет, что непонятная и не присущая тебе прежде импульсивность толкает тебя на действия, разрушающие твое же будущее. И вместо того чтобы думать об этом, ты почему-то отвлекаешься на мелочи, не заслуживающие внимания.

Ничто не способно сбить этот ледокол с курса!

— Разрушена, надеюсь, окончательно лишь та картинка моего будущего, что ты нарисовала себе. Ты. Себе. Моего там не было ни единого штриха, если подумать.

Зачем вообще это говорю? Бесполезное колебание воздуха.

— Что за трагично-безвкусные сравнения и бредовые выводы, Захар? Начинаю задумываться о том, что травма не проходит для тебя без глубоких последствий и помощь психиатра будет нам весьма кстати.

— Неужели? И как ты намерена это провернуть? Потребуешь обколоть меня тут чем-нибудь позабористее и доставишь к «своему» мозгоправу? Это не поможет, мама.

— Захар, тебе не кажется, что ты уже все границы переходишь? Кто я, по-твоему? Враг тебе?

— Ты — София Уварова, моя мать и женщина, известная не только мне своим умением добиваться от всех вокруг желаемых тобой результатов, невзирая ни на что. Даже на откровенное сопротивление и неприятие, навязываемого тобой. И так как я твоя плоть от плоти, то повторю свой вопрос: что между тобой и этим волком?

С чем мне придется иметь дело, когда я пойду к нему за моей кукляхой? За этим моим чертовым сердечным стимулятором, что шарахнул бешеным разрядом и превратил эту мышцу, качающую кровь за ребрами, в нечто большее. И теперь без этих самых разрядов прямиком из их источника сейчас там растекается ледяное онемение. Словно мне уже без них и не жить. А между нами и так достаточно наворотилось и без всяких подержанных временем, присыпанных пылью чужих косяков обстоятельств. Ладно, не само наворотилось, но сделанного уже не отменишь.

Подхватив сумочку, родительница грациозно прошагала до двери и распахнула ее.

— Прошу прощения, но как долго еще моему сыну придется ждать необходимую помощь? — громко спросила она тоном раздраженной королевской особы и кивнула мне, покидая палату. — Вскоре увидимся, сын.

— Бегство не решит проблем! — сказал матери в спину, но, само собой, это не остановило ее и не открыло волшебным образом источник откровения.

— Господин Уваров, вы интересовались обстоятельствами вашей доставки сюда. — Молодой медик вернулся с блестящим стальным поддоном с инструментументами, как только звонкий стук каблуков госпожи Уваровой стих в коридоре.

«Андрей Мирсан», — прочитал я на бейдже. Из рысей. Рыжий, коренастый, смуглый, как и все они.

— Да, я спрашивал. Что-то вспомнили?

— Просто подумал и решил поделиться одним своим наблюдением, хотя это не особо профессионально с моей стороны, да и вообще это можно счесть домысло…

— Господин Мирсан, давайте без этого. Я заплачу.

— Того, что я здесь зарабатываю, мне хватает. — Тон парня стал суше, а ножницы, разрезающие бинты, защелкали быстрее. — Я всего лишь думаю, что вам стоит знать о том, что, несмотря на весьма бурное требование господина Милютина оказать вам максимально необходимую и предельно срочную помощь, у меня создалось ощущение…

— Что ему было бы куда как приятнее, если бы я сдох? — ухмыльнулся я тому, как Мирсан поморщился от моей формулировки и кивнул.

— Не то чтобы он хотел вашей смерти, но пахло такой стойкой сдерживаемой агрессией и предвкушением.

Выходит, то, что я слышал сквозь забытье, мне не почудилось. Волчара не хотел, чтобы я окочурился, но только прямо сейчас. Далеко идущие планы, Федор? Но на что?

— Благодарю и за спасение, и за вашу честность. — Я огляделся и понял, что принести одежду мне никто из посетивших женщин не озадачился. — Могу я позвонить с вашего телефона?

— Безусловно!

— Людмила, добрый день! — Я не стал выслушивать ответное приветствие и сразу к делу перешел: — Мне нужно, чтобы вы собрали мне одежду из запасов в моем кабинете и послали Вдовина…

— Прошу прощения, но Вдовин и вся его команда ведь только сегодня вечером заканчивают на форуме и вылетают из Питера, Захар Александрович. Но я могу и сама.

— Вот черт, забыл совсем! — Не только это я забыл. Такое чувство, что во мне абсолютно все перезагрузилось, обновилось, кое-где радикально поменялось, как если бы я очнулся не в своей прежней человеческой форме, а в изрядно подправленной. Одной большеглазой выдрой. Говорю же — мутант стал.

— А мой брат Родион сегодня в офисе? — Людмила, конечно, помощник-золото, но человек, и нечего ей делать в клинике нашего племени. Хрен знает, что на глаза попадется. — Отдайте ему вещи для меня и скажите забрать у Ливентайна. Он знает, где это.

— Все в порядке, Захар Александрович. С вами? — Судя по тону, у секретаря было что мне сказать.

— Да, а что?

— Вчера утром в офис приходила ваша мать. Потребовала открыть ей кабинет, а потом и сейф с документами. Сказала, что вы приболели и поручили ей нечто, не терпящее отлагательств.

— И?

— Кабинет я открыла, насчет сейфа ответила, что ключей не имею, как и пароля от вашего рабочего компьютера. Это, надеюсь, не создало никаких реальных трудностей, как утверждала госпожа Уварова, и у меня все еще есть работа? — Господи, я обожаю эту женщину!

— Людмила, она у вас есть ровно столько, сколько вы пожелаете на меня работать! А еще у вас есть, уже считайте, ощутимая премия к празднику и мое признание в том, что вы личный помощник — мечта! — я рассмеялся, представляя шок и недоумение на лице немолодой женщины.

Я ведь тот еще засранец, если подумать. Столько лет я полагался на нее, воспринимал как нечто само собой разумеющееся, что все, что ни прикажу, будет выполнено идеально и даже сверх этого, но разве благодарил на самом деле? Словами, вот чисто по-людски? Язык бы отвалился?

Родька влетел в двери палаты спустя час, взъерошенный, и обшарил меня испуганным взглядом, словно ожидая найти при смерти.

— Братан… как… что…

— Все нормально уже. Угодил под фуру, но все уже срослось, — сухо заверил его я и забрал сумку из рук.

— Под фуру… — сглотнул он, глядя ошалело.

Глухо рыкнув, брат подался ко мне и стиснул в таких крепких объятиях, что мои едва зажившие кости взвыли и я чуть не оттолкнул его, избегая боли. Но в том самом месте за ребрами, где чертова кукла провела свое варварское хирургическое вмешательство, вдруг потеплело… так же почти, как было рядом с ней, и я обнял Родиона в ответ, ворча, однако, тискать меня потише и не стесняясь присутствия постороннего.

Отстранившись, он потянул носом, принюхиваясь.

— Мать была у тебя? И ты здесь сколько? Пару дней? Она знала и мне ни слова? — он гневно нахмурился, но я махнул рукой.

— Забей, делов-то было.

Зачем ей сдался ты, братец, болтающийся под ногами, когда тут вовсю представление готовилось с заботливой невестушкой, сутками напролет орошающей мою поломанную грудь горькими слезами, аки живой водицей. Отвлекал бы еще.

— Домой? — спросил мелкий, порываясь мне помочь одеться, но я от него отмахнулся.

— В офис.

— Господин Уваров, я бы настоятельно рекомендовал еще хотя бы пару суток покоя, — влез медик. — Ваши переломы были очень многочисленными, да и повреждения тканей — глубокими. Необходимо полное восстановление, исключающее активность, и обильное питание.

— Я услышал ваши рекомендации, — кивнул я ему. Но следовать им вряд ли получится. Не сейчас, пока я понятия не имею, где Аяна, что с ней и между нами. Ну разве что жрать могу от пуза, а вот с отдыхом подождем.

— Значит так, — оборвал я бубнеж брата «док сказал домой, домой и повезу». — Мы в офис, а тебе я предлагаю на выбор целую кучу занятий, братишка, вместо того чтобы без толку торчать в холле: можешь отправиться на помощь нашему айтишному кроту Снегову, и вместе вы мне в кратчайшие сроки соберете абсолютно всю инфу о Федоре Милютине. Где живет, с кем, кого трахает и в каких позах, что и где жрет, чем владеет и даже, блин, как часто в сортир ходит. Ясно? Либо можешь отправиться за моей тачкой в одно из убежищ Комаровских, заберешь все вещи, мои и девушки, что была со мной, и очень-очень тщательно поинтересуешься внезапным появлением там волков. Если какая-то падла в убежище завела привычку распускать язык, за это мы должны наказать.

— Девушка! — опамятовался брат и оглянулся, будто ожидая ее увидеть. — Она… выжила хоть?

Что-то темное, первобытное, огромное, куда больше родственных чувств заворочалось внутри, задирая мою губу в оскале и рождая грозный рокот в груди.

— Тебе что за дело? — напрягся я.

— Ого! — простодушно захлопал своими серыми глазами Родька. — Да ты попал, брат! Но как так-то? А как же Алана?

Серые глаза! Серые, с таким четким, почти бесцветно-прозрачным кольцом вокруг зрачка, гори оно навеки в аду! Серые, против ярко-зеленых материнских и желтых, как у отца и у меня. Я хренов безмозглый эгоистичный идиот, у которого все перед носом всегда было, да только мне никогда не было до этого дела!

— Захар? Ты чего?

Очнувшись, я осознал, что уже не просто скалюсь на брата, но и тесню его к стене, словно собираясь придушить, в то время как обалдевший медик порывается остановить нас.

— Мирсан, нам срочно нужен анализ крови! — прорычал я ему. — На сравнительное родство со всеми семействами!

— Слушайте, док, а его точно уже ваши препараты отпустили? — хохотнул брат, но я расслышал за его ненастоящей веселостью отчетливый призрак боли.

Дважды хренов безмозглый эгоистичный идиот Захар. Да чего уж скромнягу строить — учитывая мое поведение с Аяной — сотню раз!

«Попроси меня остаться!»

Заткнись сейчас, память!

«Не угрожай! Не приказывай! Пообещай что-то кроме места твоей постельной грелки, и я и шагу отсюда не ступлю!»

— Я сказал — заткнись! Не время! Потом! — рявкнул я и дернул ворот уже застегнутой рубашки от неожиданного приступа удушья, разрывая и превращая ту, по сути, в тряпку.

— Ты уверен, что реально стоит покидать больницу? — встревоженно спросил брат, всматриваясь в мое лицо.

— Я бы тоже… — начал Мирсан, но я мотнул головой.

— Вы — выйдите и дайте нам с братом минутку. Ты — молчи и внимательно выслушай меня, Родька. И если что-то тебе поперек горла станет — пошли меня. Без сомнения.

Медик ушел, плотно прикрыв дверь, а я плюхнулся в то кресло, в котором недавно сидела мать.

— Дело вот как обстоит: этот самый хрен Милютин, о ком я желаю знать все, забрал мою… Аяну… мою женщину.

— Твою истинную, брат. Черт знает, как у тебя так причудливо вышло, не слыхал о подобном отродясь, но я видал недавно спаровавшихся парней из наших. Все они слегка в неадеквате поначалу, но ты — круче всего, что я помню.

Аяна — моя истинная? По всему выходит — да. Тогда все верно, все мои закидоны и помешательство на ней на своих местах. Не на месте только изначально были мои чертовы глаза, а мозги и вовсе в заднице, и поэтому теперь не на месте, не рядом со мной и моя, МОЯ женщина, и не факт, что она еще захочет его занять.

«Попроси меня».

Попрошу кукла. И дурную башку склоню. И на колени встану. Ведь их с самой первой встречи перед тобой мне как подрубывало, вот только правда о том, кто ты для меня, где-то на полпути застревала, очевидно, в трясине моей жесточайшей похоти и непомерной гордыни. Что же, хотел я тебя прикупить по дешевке, цинично планировал все в тебе, саму тебя разменять на подачки и роскошь, а чем теперь платить придется — еще и понятия не имею. Как бы цена не из разряда неподъемных оказалась.

— Захар? Брат? Эй, приди в себя!

Правильно, встряхнись, нытик! Лажал — исправляй. Разве не так всегда относился к окружающим?

— Милютин забрал мою истинную. — Все сказано вслух, считай, высечено в камне. — Забрал, потому что он ее отец.

— Фигасе! — брат присвистнул. — Ну это не есть хорошо. Насколько знаю, этот волк почему-то зуб точит на нашу семью. Точно будет против того, чтобы ты и она… Но, с другой стороны, хоть сто раз он там альфа, однако против вашей парности-то не попрет. Где это видано?

— Если бы ты знал. — Я испытал желание хорошенько разок приложиться лбом к стене. Или гораздо больше одного раза. Это, видно, об этом говорят что-то типа — будешь потом об стену убиваться, да поздно? — Я обращался с Аяной… как… гадко очень.

— Девушка не обрадуется тебе при встрече? Да брось, братишка, я чуял химию между вами. Чуток попресмыкаешься, сделаешь парочку красивых жестов, щедрых подарков и…

Знал бы ты…

— Не об этом сейчас, Родька, — перебил я его. — Я почти уверен, что Милютин и твой отец.

Родион резко выдохнул, будто я ему поддых врезал, и отвернулся.

— Ты поэтому анализ хочешь? — сипло спросил он, не оборачиваясь.

— Я хочу его, только если того же хочешь и ты. Если готов узнать и тебе это в принципе нужно.

Брат отошел к окну и молчал несколько минут, вглядываясь во что-то снаружи и без остановки почесывая затылок, словно намереваясь до мозга доцарапать.

— Это как-то поможет тебе?

— Я еще не знаю. Но вполне возможно.

— А ну и хрен с ним, давай сделаем, — Родька махнул рукой и развернулся, натягивая свою обычную маску бесшабашного парня, которого ничем не проймешь. — Я ведь и так уже знал, чего теряю? Наоборот, могу сеструхой обзавестись.

Он подошел к двери и распахнул ее.

— Эй, док, иди тыкать в меня иголкой, или как там это делают! И, кстати, Захар, если что, у меня могут внезапно образоваться права намылить тебе шею за сестру как у брата.

— Ага, запасайся вагоном мыла. Однозначно пригодится.

Лионелле я не понравилась. Она мне тоже. В большей степени потому, что она, очевидно, была именно той представительницей женского пола, какой хотел видеть меня Захар. Едва ли старше меня, блондинка с ангельским личиком, губки бантиком, глазки-василечки. Фигурка, опять же, в облегающих тряпках высший класс, всего везде хватает и нигде ничего сверх меры. Вот уж где кукла куклой. Случилось бы котоволчаре с такой пересечься, и она бы точно не осталась незамеченной. А что, то что ему нужно. Стопроцентная содержанка к тому же. Угодливая, ухоженная, разряженная, вся такая нарочито сексуальная, приторная и липкая, как патока, когда обращалась к моему типа родителю, и все время преследующая меня цепким, ревнивым взглядом. Изображающая из себя легкомысленную и милую в общении дурочку, но надо быть слепой, чтобы не заметить мелькающих в ее прозрачно-голубых больших глазищах цифр подсчета упущенной с моим появлением выгоды. Но ни полсловечка поперек, пока Федор отдавал ей за обеденным столом в огромной столовой указания помочь мне с выбором одежды, следить за тем, чтобы ела почаще, и еще делать как можно больше фото на телефон. Сидела как прилежная ученица, с обожанием хлопала километровыми ресницами, приоткрыв пухлые губешки, ловила якобы каждый звук, вылетающий из его рта. Тебе бы точно понравилось, гадский ты контролирующий желтоглазый зверь. Пошла ты, Аяна! Ты отныне живешь, чтобы не думать и не помнить, а не… Вот чего же мне так шарахнуть по башке тогда этой Лионелле охота?

— Зачем фото? — спросила, по ходу, толком и не замечающего меня Милютина, ковыряясь в ставшем вмиг похожим на горький пепел на языке мясе.

Впрочем, и свою любовницу он не слишком-то замечал. Чинно двигал руками, практически бесшумно управляясь со столовыми приборами, как меня учила Серафима, и сухо отдавал указания, пока Лионелла послушно кивала, как дрессированная собачонка. Хотя, когда пришла ко мне со шмотками, трещала, не затыкаясь, как если бы сдавала экзамен по скорострельности. «Ох, эта такая радость, такая неожиданность, кто бы мог подумать, Феденька так счастлив, и я тоже, ведь главное, чтобы он был…» и так далее в том же духе, при этом сверля во мне сквозные дыры взглядом и явно желая по меньшей мере свалить туда, откуда и взялась.

— Затем, что они мне нужны для того, чтобы все поскорее узнали, что я обрел дочь и отныне намерен окружать ее всей той роскошью, которой она достойна.

Все — в смысле, абсолютно все, или же все-таки некто конкретный?

У Лионеллы чуток дернулся уголок пухлого рта, и улыбка на мгновение отклеилась, но она быстро вернула себе самообладание.

— Имеешь в виду, Я достойна? — не сдержавшись, ухмыльнулась и удостоилась прямого нечитаемого взгляда.

— Безусловно, ты, доченька. Нам обоим еще придется учиться лучше воспринимать друг друга.

Кажись, тебе, папаня, нужно учиться в принципе хоть кого-то воспринимать, хотя я могу быть и несправедлива. Мы ведь, по сути, незнакомцы, чужаки, не скакать же ему вокруг меня с радостными визгами. Может, открытое выражение чувств — это вообще не про… оборотней, оборотней, мать его, привыкай! Кого я знаю из них? Захара? Так он мне и втирал, помнится, что всякие там любовь-дружба-привязанность — сказочки для наивных малолеток, и мне стоит начинать забывать это.

«Ты принадлежишь мне, забыла?»

Пошел ты! Я не вспоминаю ни тебя, ни твоих раскроивших почему-то грудь слов! Я не буду лелеять обиду и резаться опять и опять о твое бесчувствие, проклятый котоволчара! Я не думаю о тебе, всего лишь провожу сравнительный анализ всех чертовых оборотней, к коим теперь принадлежу. Так что там? Его дракономама? Видела ее всего-то пару минут, но, по мне, она на ходячий айсберг запросто тянет. Милютин прям ей под стать — такой же оледеневший. Лионелла — улыбка в тридцать два как гвоздями прибита, нигде фасад не треснет. Да все, кого успела увидеть в этом громадном доме-музее, где заблудиться — раз плюнуть, вот такие вот, как изрядно помороженные. Вежливые со мной до тошноты, но постоянно такое гадкое ощущение, что смотрят сквозь меня.

— Не факт, что у нас получится, — ответила я Федору, отгораживаясь от мыслей, что все равно, сволочи, так и притягивались к околозахаровому пространству, как к черной дыре какой-то, мать его. — Учитывая мой опыт, родственное взаимопонимание не то, в чем мне везет. Да, если быть честной, не слишком уже и нуждаюсь я в нем.

Девушка гулко сглотнула, зыркнув на меня вроде как испуганно, а Федор с полминуты смотрел пристально, повышая и без того приличный уровень неуютности.

— Что же, тогда тебе стоит запомнить, что Я весьма нуждаюсь в том, чтобы все понимали, чего от них хочу. — И улыбнувшись ослепительно, но абсолютно холодно, он поднялся из-за стола. — Заканчивайте с едой, дамы, вас ждет шопинг.

Ого, а не попала ли я еще хуже прежнего? На что подписалась, согласившись на его покровительство?

Выехали за покупками мы в сопровождении аж троих охранников в темных строгих костюмах, одинаковых с лица, прямо как родные братья, и даже выражения на них были одинаковые. Строгие такие, настороженные, как хорошо натасканные псы, так и шарили по толпе цепкими взглядами. В торговом центре один громила пошел впереди, рассекая людской поток ничуть не деликатно, за что нам периодически шипели вслед нечто нелицеприятное, а двое других двигались по бокам от нас с отцовой подружкой. Ну, ей-богу, прямо спецоперация какая-то или прогулка жутко важной особы! Они что, думают, Уваров явится меня отбирать с боем? Да как же.

— Такое чувство, что ожидается как минимум нападение кучи террористов, — пробормотала я себе под нос, ежась. Зато Лионелла сияла и на ходу умудрилась чуть ли не сотню фоток нащелкать, да так, чтобы на них обязательно попала и я, и охрана. Исполняет указание, чего уж.

Таскаясь со мной по магазинам, хотя правильнее будет сказать, таская меня, она без конца притворно сюсюкала, практически навязывая мне выбор вещей по своему вкусу, что руководствовался, похоже, принципом «покажи все и сразу», но так и давилась желчью, и запаха все нарастающего с каждой покупкой раздражения не скрывал ее мощный парфюм. И все фоткала и фоткала меня. В примерочной в каждой новой тряпке, между рядами вешалок, но особенно много в ювелирном магазине, хотя саму чуть ли не крючило, когда приходилось цеплять побрякушки на меня, а не на себя. И хоть я и видела на входе во многих местах знаки, запрещающие съемку, нам никто и слова не сказал. Скажешь тут, когда следом за вздорными девками таскаются три мрачных амбала.

Уже через несколько часов я себя ощущала измотанной и обществом этой женщины с ее невыносимым притворством, алчным сглатыванием и бесконечными «посмотри-улыбнись-помаши». И от того, что все вокруг пялились с завистью и ненавистью. Так-то некоторым и на самое насущное не хватает, а тут таскаются дуры с сопровождающими, у которых пакетов из дорогих магазинов только в зубах разве что нет.

— Может, уже закруглимся на сегодня? — сквозь зубы спросила пассию Милютина, что буквально отлипнуть от витрины со серьгами не могла уже минут двадцать.

— Мы еще не потратили и половину суммы, которую дал Федя, — вертя головой перед зеркалом, ответила Лионелла.

— И что?

— Нельзя, чтобы мужчина подумал, что он дает тебе больше, чем нужно или даже достаточно, — прощебетала она.

Ну да, поучи меня на бабки разводить.

— Милютин не мой мужчина, а отец. — Ну типа того.

— Никакой разницы. Сейчас отец, потом будет муж или любовник. Мужчины хотят чего-то от тебя, особенно пока ты молода и красива, а ведь вечно так не будет, так что они не должны получать это даром. К тому же чем больше он на тебя тратит, тем жальче ему тебя потерять.

Охерительная логика.

— Лионелла, не забывайся, — неожиданно пробасил один из близнецов-охранников, что молчали до сих пор, как немые. — Ты не с одной из своих подружек говоришь.

Девушка, которая казалась до этого чуть ли не завороженной блеском напяленных драгоценностей, вздрогнула, как опомнившись, стрельнула на меня испуганным взглядом и стала торопливо снимать с себя украшения.

— Я же это просто к тому, что раз Федя сказал купить все, что нужно, то мы должны его слушаться, — затараторила она, прикрываясь опять маской беспечной пустышки.

— Того, что уже есть, мне год не переносить, — я кивнула на кучу пакетов у ног секьюрити.

— Ты не понимаешь сути своего нового статуса, Аяна. Дочь Милютина не может появляться в одном и том же слишком часто. Он ведь не нищеган какой-нибудь. И к тебе в ближайшее время будет приковано очень много внимания, так что нет права опозорить его всякими плебейскими замашками типа «я хожу в чем мне удобно».

— А мне так казалось, что в том и прикол быть богатым, чтобы ни в чем себе не отказывать, в том числе и жить, и одеваться как хочется тебе.

— Ты ошибаешься.

На пару секунд мне захотелось продолжить препираться с ней, ведь запах ее злости стал резким и отчетливым и показалось: возрази я Лионелле еще пару раз — ее прорвет и все дерьмо ее отношения ко мне попадет в вентилятор. Но в этот момент я глянула сквозь идеально прозрачное стекло внешней витрины магазина, и дыхание пресеклось, будто мне кто пинок отвесил в живот. У противоположной стеклянной преграды спиной ко мне стоял Захар. Прилив жара был таким внезапным и мощным, что меня даже качнуло вперед. К нему. Сердце как раздулось, загрохотало в тяжком бешеном ритме, в голове зашумело, все звуки, кроме этого, исчезли, во рту высохло.

«Затем что хочешь? Это достаточная причина?» «Да, если учесть, что хочу чуть ли не до смерти, до потери адекватности точно. И постоянно».

А я не хочу! Не буду хотеть. Скоро. Сгори ты в аду! Хотя для тебя, проклятый златоглазый демон, там небось курорт.

— Аяна? Эй! Ты в порядке? — защелкала пальцами с ногтями, усыпанными стразами у меня перед лицом Лионелла, и я отшатнулась, заморгав, и осознала, что никакой там не Захар.

Мужик в костюме вообще был едва и похож на него. Ничего себе вставило-приглючилось. Так и умереть от разрыва сердца недолго.

— Поесть, — просипела я, — надо поесть.

— А да, точно! — закивала подруга Федора и понизила голос, озираясь: — Ты же после первого переворота. Аппетит бешеный еще с недельку будет.

Мы отправились в ресторан, но я не помню, что ела. После — в салон, так как мне, со слов Лионеллы, велено было прикупить несколько роскошных вечерних платьев. Понятия не имею, что мы там выбрали, мой мозг был пустым, как барабан, и вся трескотня и моей спутницы, и консультантов салона проносилась насквозь, не оставляя никакого отпечатка. Я вообще себя ощущала каким-то дырявым решетом. Пустой и не способной ничего удержать. Ни мысли, ни чувства, ни силы воли, чтобы хоть как-то с этим бороться. Господи, Уваров, я тебя ненавижу! Ты, лишь померещившись, вывернул меня нутром наружу, куда там перевороту в зверя! Как я с этим справлюсь? Как?

Попав в отцовский дом я, игнорируя трепотню Лионеллы, поднялась в отведенную мне спальню. Спихнула с огромной, как и все тут, кровати всю гору пакетов, что уже успели отнести наверх, и забралась под одеяло. Лоб пылал, меня морозило, как если бы телесное тепло утекало через все те же дыры решета. Закрыла глаза и позволила себе окончательно развалиться. Кто-то приходил, говорил, ушел. Наверное, я плакала. По крайней мере, когда в комнату практически влетел Милютин и, сдернув одеяло, потянул меня за руку, поднимая, подушка была противно мокрой.

— Встань! — гаркнул он, ляпнул свои лапищи мне на плечи, сжав до боли и тряхнул. — Встань, я сказал!

— Не хочу, — вяло толкнула я его руки.

— Я хочу!

Легкий укол злости придал мне немного сил, и я взбрыкнула, вырываясь и отодвигаясь подальше.

— А меня, на хрен, достало делать то, что хотят другие!

— Ну так начинай делать то, чего хочешь сама! Еще совсем недавно ты говорила мне, что желаешь просто жить в свое удовольствие. Забыть и жить. Не прошло и полдня, и ты скисла?

— Я не скисла. Просто заболела! — возразила, прекрасно осознавая, что вру. — Мне плохо, ясно?

— Это еще ничего по сравнению с тем, что будет дальше, — «ободрил» меня папаня. — И если поддашься, дашь слабину — превратишься в ничто. Умрешь.

— Всего лишь простуда.

— Оборотни не болеют простудой, бестолочь. Ты и сама знаешь, что с тобой. Поэтому сейчас встанешь, примешь душ, напялишь что-то из этого нового тряпья, накрасишься и что вы там еще с собой делаете, и мы поедем прошвырнемся по всяким пафосным клубам. А там ты станешь пить, смеяться, флиртовать в ответ на комплименты моих знакомых, а главное, наделаешь еще кучу снимков, которые продемонстрируют каждой увидевшей их сволочи, что твоя новая жизнь — сплошной кайф. Поняла?

— Зачем тебе это нужно?

— Это нужно тебе.

— Пусть так, но не только мне. От капли правды от тебя не убудет.

Федор раздосадованно втянул воздух сквозь зубы и рыкнул. Отвернулся и пошел к двери, но потом притормозил.

— Собирайся и постарайся быть достоверной. Чем лучше тебе это удастся, тем больнее ты сделаешь ему. А я хочу, чтобы он буквально развалился от боли. На ее глазах.

Оставив меня додумывать дальше самой, Милютин покинул мою комнату.

— Ну надо же, какая встреча! Не сказать, что из разряда приятных, да, Кнутов? — Я опустился на стул напротив бывшего подчиненного за угловым столиком в фастфудовской кафешке и огляделся. — А я думал, тебе Милютин достойно хоть заплатил за инфу о дочке, чтобы не пришлось жрать в таких отстойных местах. Что, он не из щедрых, или ты сам продешевил?

Кнутов, и так-то белобрысый и светлокожий, сбледнул еще больше, зыркнув сначала на плюхнувшегося рядом со мной Родьку, а потом и в сторону входа, где я нарочно оставил двух парней оперативников из команды Вдовина. Боишься, сучонок? И правильно.

— Не понимаю, о чем ты, — гулко сглотнув, буркнул он.

— На хер эту брехню! — рыкнул я, подаваясь вперед так, что металлические ножки столика истерично взвизгнули, проехавшись по плиточному полу, а мой собеседник вскочил, панически заозиравшись.

— Тише, братан. — Родька коснулся моего плеча, напоминая, что необходимо пребывать в рамках. В последнее время он так везде и таскался со мной, без просьб с моей стороны и без благодарности. Частенько выхватывал от меня из-за участившихся вспышек злости, ни на что не жалуясь и умудряясь своим терпеливым присутствием хоть как-то успокаивать меня, частично заполняя пространство мучительной пустоты внутри.

Три недели и пять дней, как я не видел мою чертову куклу. Не вдыхал, не прикасался, не облизывал, не тонул в ее яростном или потерянно-страстном взгляде. Она для меня недосягаема, неуловима, как если бы и не обладала вовсе плотью, а была только фантазией. Но я знаю, что это не так, я помню каждый нюанс крышесносных ароматов ее тела. Нечто свежецветочное в коротких волосах, за ухом, чистая испарина в ложбинке между грудей, головокружительный мускус и можжевельник в самом сладком, влажном, желанном месте. Каждый оттенок вкуса, ощущение нещедрых, но единственно правильных изгибов под моими жадными лапищами. Помню все время, в любую секунду сна или бодрствования, и чем дольше мы врозь, тем болезненней становятся эти воспоминания. Они как беспощадно натирающие в итак истерзанных местах души кандалы, мучили все сильнее, вгрызаясь глубже, оставляя нестираемые шрамы.

— Ничего ты мне не сделаешь! — зашипел Кнутов, поглядывая на своих же бывших сослуживцев у двери. — Никто из вас! Права у вас никакого нет. Я никаких законов не нарушил, ясно?

— Да неужто? — усмехнулся я в своей самой устрашающей манере и получил удовольствие от кислой вони страха от мерзавца.

На самом деле он прав — ничего я ему физически не сделаю, да в другой ситуации вообще наплевал бы на этот непорядочный кусок дерьма, забыл бы, как и не было его никогда, но сейчас моя злость и безысходность требовали хоть какого-то выхода. Три недели и пять дней я живу без моей Аяны, и этот вонючий подонок причастен к моим мучениям. Поэтому я заставлю его тоже мучиться, пусть даже всего лишь от страха, и не попортив ему шкуры.

— Нет никакого преступления в том, чтобы поделиться информацией о возможном отцовстве с человеком, который об этом даже не подозревает!

— Преступления, может, и нет, а вот факт натурального скотства и предательства интересов лица, тебя нанявшего для этой работы, имеет место быть. Ведь ты как-то «забыл» поделиться со мной всем ее объемом, прежде чем побежать к Милютину, да? Как и сообщить о том, что ты с ним в принципе связывался.

— Я и не обязан был! — Кнутов отступил от стола, пробуждая во мне инстинкт преследователя. Плевать на свидетелей. На все плевать. Я хочу его крови. Он причастен к моей потере, а я не хочу оставаться в долгу за такую «услугу». Только пальцы брата, как железный обруч сжавшиеся на моем локте, чуть привели меня в чувство. — Пошел ты! Я больше на тебя не работаю, и ничего ты мне не сделаешь.

— Ты больше вообще никогда ни на кого не будешь работать. Разве что уборщиком. Я об этом позабочусь.

Господи, я сейчас прям как моя мать прозвучал, но это та ситуация, когда так и нужно.

— Это мы еще посмотрим! Я профи и буду востребован всегда!

— После того, как все и каждый узнают о том, что ты запросто продаешь собранные для заказчика сведения любой другой готовой заплатить стороне? Очень сомневаюсь, — откровенно злобно засмеялся я, тоже поднимаясь. — Но ты можешь пытаться в оставшееся время.

— В… оставшееся время? — промямлил он и позеленел. — Что ты имеешь…

Но я не стал ни слушать, ни даже смотреть на него. Ходи, жри, гадь, живи и бойся. Не заслужил ни одной секунды моей больше, урод, а вот оглядываться и трястись за свою шкуру — заслужил.

Выйдя на уличный холод, остановился перед автомобилем и, запрокинув голову, уставился в серое, как свинец, в плотной облачной пелене небо. Ни единого просвета, ни намека на то, что где-то там, за этим мрачным покрывалом, скрывается способное дарить тепло и жизнь солнце. От тоски захотелось завыть. По-настоящему. Набрать полные воздуха в легкие, так, чтобы аж до боли их расперло, и выталкивать потом наружу долгой-долгой звериной заунывной песней одиночества и потери до тех пор, пока дыхание не пресечется, иссякнув, и перед глазами не потемнеет.

— Насколько все плохо, братан? — Родька положил ладонь мне на плечо, и я им дернул, стремясь избавиться, скрыться от этой жалости в его глазах.

Будто я какой-то смертельно больной. Если и больной, то недуг мой из разряда постыдных, жалости не заслуживающий, потому что, как те же алкаши или наркоманы, сам повинен в этом разрушающем страдании. Я сам его инициировал, старательно взращивал, хотя интуиция же нашептывала, что нельзя так с Аяной. О да, у меня было подобие оправдания всему поначалу — она и друзья-отморозки заслуживали наказания. Хотя бы испуга, чтобы вправить их говномозги на место. А потом… Ведь с первого прикосновения, с первой волны неодолимой жажды я знал, что делаю уже нечто совсем иное. Неправильное. Я беру то, чем пожелал владеть до смерти. Беру грубо, отвратительно по-хамски, наказывая жестокостью Аяну уже вовсе не за первоначальный проступок, а за то, что никак не в состоянии обуздать свое нереально безумное влечение к ней. И погрязнув в самом процессе присвоения, я слишком поздно осознал его причину. И все испортил. И продолжал портить и портить, даже когда звери вопили о моей неправоте. Я воевал и стремился одержать победу там, где никогда не следовало даже помышлять о сражении или захвате, подчинении. Удел достойного самца — покорить свою истинную отнюдь не грубой силой. Не сломать, а преклоняться и вознести. И как и положено судьбой за все грехи — теперь получаю за это по полной.

— Нормально. Не смертельно, — ответил снова дернув плечом, ведь младший так и не убрал руки.

Мне больно и пусто. Едва ли не до удушья.

— Никакого просвета? — Естественно, Родька мне не поверил.

Он и так в курсе, как все обстоит. Мы и прежде знали, что волки — весьма большая и закрытая диаспора. Живут обособленно, чужих близко не подпускают. Дом Милютина, где сейчас предположительно и жила моя кукляха, находился в центре элитного загородного поселка, где все жители — тоже волчары. Нельзя проехать на незнакомой машине незамеченным, нельзя следить или прослушивать — срисуют тут же, нельзя даже бродить, прикидываясь заблудившимся прохожим. Все на виду и под приглядом сотен глаз, обо всем наверняка докладывают альфе Федору. Внедрить хоть кого-то в качестве прислуги — дохлый номер, везде опять же исключительно свои. О его фирме и упоминать нечего, в отличие от нашего холдинга, у Милютина не работало ни единого человека. Ну да, поганые волки на численность-то не жалуются, недостатка в кадрах нет.

Да, я приезжал к укравшему мое засранцу едва ли не ежедневно. Домой, чтобы поцеловать ворота, дальше которых не пускала охрана, ссылаясь на вечное отсутствие хозяина. К нему на фирму, чтобы опять же не быть пропущенным дальше вестибюля со стеной нагло ухмыляющихся секьюрити. Поганые шавки!

«Шефа нет на месте».

«Господин Милютин не может вас принять из-за крайней занятости».

«Записаться на прием не желаете? Свободное время есть очень скоро, через шесть месяцев».

Искушение собрать своих и прорваться силой было невероятным. Но каким будет результат? Море крови, вырванные кишки и глотки, и в конце — моя Аяна, что станет драться со мной же, пришедшим снова отобрать ее свободу. Ведь она не знает, что больше это не так. Я рвусь к ней отдать свою. Но мне никак не сказать ей об этом, не говоря уж о том, что черта с два она в это сходу поверит. Уж не тогда, когда я явлюсь опять захватчиком, обагренный кровью ее же папаши, провались он в бездну!

Снегов взломал для меня все что можно, но раздобыть ее новый реальный номер не удалось. Все звонки и сообщения уходили в никуда, оставаясь без ответа. Попытки связаться через соцсети также оказались тщетными. Закрыто, недоступно, не важно, сколько фейковых личностей мы создавали. Да, на ее странице все время появлялись новые и новые фото. Десятки, сотни. В дорогих бутиках, в пафосных клубах, в ресторанах. Всякий раз уже после ее оттуда ухода, как если бы это было отдельной статьей издевательства для меня, несущегося туда сразу же, чтобы поймать лишь пустоту, насмехающуюся надо мной, быстро умирающими в море сотен чужих запахов отзвуком ее аромата.

Следить за машинами Милютина тоже оказалось бесполезной затеей. Из дома их всегда выезжало одновременно несколько, а мои ресурсы не безграничны. Ни разу командам, следующим за ними, не удалось поймать выходящей Аяну. Да и не было у меня права столько времени принуждать всех оборотней на фирме к подобной деятельности, а вовлекать в это людей тем более. Тупик.

Что мне оставалось? Правильно, одно только бесполезное злобствование, вон как с Кнутовым. Никакой реальной пользы и облегчения, но крошечный выход для распирающих меня изнутри эмоций.

— Я пойду к нему, — заявил Родька, так и не дождавшись от меня ответа.

— К кому? — безразлично спросил его, распахивая водительскую дверь.

— К Милютину. — Брат бесцеремонно отпихнул меня в сторону и выхватил из пальцев ключи. — Отвали, тебя только за руль сейчас пускать. Нас угробишь или кого-нибудь.

Я показал ему зубы, но смирился.

— Уж не думаешь ли ты, что тебя он встретит с распростертыми объятиями, раз меня демонстративно игнорирует? — устало увалившись на пассажирское место, прикрыл глаза. Я как какая-то размазня, ей-богу, или телка в депресняке. Постоянно то зол адски, то ощущаю себя до такой же степени уставшим.

— Встретит. — Брат дернул головой из стороны в сторону так, что я расслышал хруст его шейных позвонков, и скрипнул зубами, прежде чем продолжить: — Я ему для начала отправлю результат ДНК-теста. А потом заявлю, что намерен обнародовать факт нашего родства и стать частью волчьей диаспоры.

Мирсан, делавший анализ, не взял с нас денег за молчание о результате, который он вроде как должен был донести до заинтересованного семейства, заявив, что это личное право Родиона — распоряжаться такими сведениями. Хороший парень, однако.

— Да ты рехнулся! — ошарашенно уставился я на брата. — Кто сказал, что этот волчара тебя примет? А если поднимешь шум, обратной дороги не будет. Отец… Уваров от тебя откажется официально, да и мать… ну сожрет ведь за такой удар по ее репутации. Останешься ни с чем, Мелкий.

— Ну у меня уж всяко останется брат, так? — Он мне подмигнул, очень тщательно пряча за обычной бесшабашностью мелькающую в глазах тревогу. — А если у меня выгорит все как надо, то еще и счастливый брат и такая же счастливая сестра, которые не забудут по гроб жизни, кому они своим счастьем обязаны.

С каждым днем мое пребывание в доме Федора становилось все более раздражающим. Если поначалу я давала нашим с ним отношениям хоть какой-то шанс, то сейчас, на четвертой неделе, поняла: это бесполезно. Чем дальше, тем меньше он меня замечал. Все общение сводилось к тому, что он сообщал мне, в какое время сегодня нужно быть готовой к выходу, пойду с ним или без него и как одеться предпочтительней. Чем я занимаюсь в то время, когда не востребована им, Милютина, похоже, не интересовало.

Впрочем, говорить со мной об этом у него необходимости не было, ведь ни единый мой шаг не оставался бесконтрольным. Не знаю, был ли его загородный дом и прилегающий к нему участок примерно с гектар прежде натуральным режимным объектом, но сейчас он точно таким являлся. Стоило мне покинуть комнату, и я тут же натыкалась на слоняющихся то тут, то там молчаливых охранников. Нет, никто мне дорогу не перекрывал и отчета не требовал, но как же бесило, что любая прогулка в саду или придомовом парке напоминала, скорее, выгул поднадзорной заключенной. Выезд из дома выливался в спецоперацию. Может, кого-то прикалывают всякие шпионские страсти и чрезмерная тусня вокруг твоей персоны, но лично мне все это казалось тщательным обереганием хозяйского имущества. Точнее — инструмента. Это стало уже совершенно очевидно для меня.

Все эти выезды в клубы в сопровождении целого отряда охраны, когда за ночь мы могли умудриться объехать как минимум пять штук, бесконечные знакомства-знакомства-знакомства с людьми или нелюдьми, чьи лица и имена сливались для меня в одно, «улыбайся, доченька», фото с этим, еще одно с тем. Никакое не развлечение, блин, а марафон «засвети Аяну и свали» — вот что это. Я ощущала себя приманкой, той самой пресловутой морковкой, которой размахивают и дразнят и тут же прячут до следующего раза. Какого результата добивался мой нью-папаша? Выяснить это не удавалось, не важно, сколько раз я спрашивала. Ни о каком появлении доверия между нами речи не шло. Я не навязывалась, Милютина это явно устраивало.

Кстати, любительница поболтать Лионелла исчезла уже на следующий день после нашего первого шмоточного тура, и когда я за завтраком спросила, где она, то Федор неопределенно-безразлично пожал плечами, одарив лишь одним словом:

— Уехала.

Поговорить об оборотнях и новых правилах жизни Милютин снизошел лишь однажды. Вызвав меня в свой кабинет на утро после первого забега по клубам, он вежливо указал мне на кресло перед своим здоровенным, как автомобиль, столом из темного дерева и уселся напротив.

— Я так понимаю, твои познания об оборотнях весьма ограничены. — Он не спрашивал.

— Если в фэнтезийных романах не написано правды, то они вовсе отсутствуют.

— Привычки читать романы не имею, — угол его рта презрительно дернулся, — так что просто поведаю тебе все коротко. Как ты понимаешь, среди людей мы свои от них отличия не афишируем, стараемся этого всячески избегать. В человеческой ипостаси нынешние оборотни им идентичны. Внешне. Мы сильнее, быстрее, обладаем гораздо более развитыми слухом, зрением, обонянием. Взрослый оборотень полностью контролирует своего зверя, случайных переворотов не происходит.

— А избегнуть их совсем можно?

— Нет.

— Мне говорили, что если не выпускать зверя, то он типа… ну не знаю, рассосется со временем, — я едва не ляпнула о Захаре.

— А тебе не забыли упомянуть, что совсем не факт, что в борьбе между человеком и зверем победит человек? Со второй ипостасью нужно научиться ладить, управлять ею мудро и чутко, а не гробить. Иначе есть риск стать однажды рехнувшимся животным, без шанса возвращения к человечности, а значит, обреченным на устранение.

— Ладно, с этим ясно. Как тогда мне побыстрее стать этим самым взрослым управляющим оборотнем? — О своем первом перевороте я только и помню, что ни черта не контролировала.

— Перекидывайся чаще. Сейчас желательно каждый день. Территория ограждена, с учетом нашей специфики, так что опасности выбежать на дорогу больше нет.

Что значит «больше нет»? Я прокрутила в памяти опять все впечатления от нахождения в звериной шкуре, которые под конец всегда были смазанными. И только теперь до меня дошло. То самое вонючее и орущее чудище, что едва не угробило меня, было машиной? Скорее всего, здоровенным грузовиком, перед которым меня отчего-то заморозило, и если бы не…

— Кто спас меня?

— Спас отчего и когда? — сухо поинтересовался Милютин.

— На дороге. От машины.

— Не понимаю, о чем ты.

— Я стала зверем, убегала, вы все за мной гнались, потом деревья пропали, и меня чуть не сшибли.

— Аяна, как только ты обернулась, мы тебе моментально вкатили огромную дозу транквилизатора, чтобы как раз и избежать подобных опасностей. Ты отключилась почти сразу же, так что все остальное — всего лишь видения в твоем одурманенном препаратом мозгу.

Ах, вот, значит, по каким правилам мы играем, отец? Наркота там или нет, но я знаю, что реально было, а чего не было. Чай не новичок в этом плане. Но урок уяснила: честности ждать не стоит, и все события подаются так, как тебе угодно, и так же и толкуются.

— Ясно. Итак, мне нужно тренировать оборот, чтобы не сбрендить и не быть убитой своими же, трепаться о том, что я обрастаю шкурой, нельзя, следует учитывать, что я теперь сильнее, и не палиться с суперорганами чувств. Так?

— Верно.

— Что-то еще? Какие правила?

— Ты беспрекословно подчиняешься мне, как и все другие члены нашей диаспоры.

— Это я уже уяснила. — Но что-то быть частью этой вашей стаи мне хочется все меньше. — Власть полнолуния, кровожадность, необходимость сожрать чьи-то сердца?

— Чушь! — фыркнул папа-волк, впервые отмораживаясь за весь разговор. — Есть части тел людей, зная, чем они сами сейчас питаются? Гадость.

— Чем мне заниматься кроме оборотов?

— Чем хочешь, — пожал Федор плечами, что я прочитала как «мне в принципе плевать». — Живи, гуляй, выезжай за покупками, в салоны красоты… куда еще там. Или заказывай тряпки в сети и вызывай всех специалистов на дом. Главное, ты должна всегда хорошо выглядеть, быть легкой на подъем и в хорошем настроении, когда мы не наедине особенно.

Язык так и жгло едкое замечание, что его требования подходили бы его любовнице, содержанке, а совсем не дочери. Но, если подумать, разницы особой нет. Он меня реально содержит, платит за все, прячет от Уварова. Тут уж выбор очевиден: я остаюсь и пляшу по его правилам или должна поблагодарить за щедрость и свалить в никуда, как пришла. Ага, голышом. Конечно, будь мы хоть сколько-то ближе знакомы, я могла бы попытаться попросить о некоем выходном пособии для неспособной оценить его щедрость и заботу дочери. Но сильно сомневаюсь, что его получу. И еще чует моя задница, что уйти отсюда, даже ни с чем, куда как сложнее, чем попасть сюда.

— Я бы хотела учиться.

— Со временем возможно, — он практически отмахнулся от меня. Даже не спросив, на кого.

— И телефон тоже было бы неплохо. Ну или планшет, или ноутбук с выходом в сеть.

— А вот с этим тебе придется обождать.

— Почему? Кто сейчас живет без телефонов?

— Аяна, пойми, любое средство связи — это шанс Уварову добраться до тебя и воздействовать, угрожать, запугивать, выматывать нервы. Мне ли тебе объяснять, насколько сейчас это просто?

— Чего мне бояться, когда я под защитой двадцать четыре на семь?

— Как совсем юному оборотню, бояться тебе и окружающим нужно в первую очередь за твое душевное равновесия. Так что с любыми средствами связи с внешним миром мы обождем.

Что же, логика в этом есть, и ему виднее. Ну или выгоднее. По-любому кому мне звонить, кроме матери, и с кем общаться? Всей моей прошлой жизни как ни бывало, так стоит ли цепляться за старые привычки. Но все равно, при всей обоснованности это тянуло на насильственное ограничение, и меня подмывало взбунтоваться.

— Как долго?

— Этого я пока не знаю, но ты сразу получишь все и самое лучшее, как только станет понятно, что угрозы нет.

Я сглотнула очередной удушливо-горький ком, разбухший в горле. «Угрозы нет» будет означать, что Захар на меня забил и завел себе новую игрушку? Что ему не станет до меня никакого дела?

— Хорошо. Я тогда пойду, — пробормотала, стараясь не морщиться, потому что проклятый ком не хотел исчезать. Наоборот, упав вниз, он распирал теперь в груди, мешая нормально биться сердцу и делая вдохи болезненными. И еще эта мерзкая пустота в животе. Как дыра со сквозняком, ей-богу.

— Иди. Часикам к восьми только будь готова — поедем в одно интересное место с очень хорошей кухней.

Так у нас и поехало и продолжалось день за днем уже без малого месяц.

Первые две попытки обернуться закончились неудачей. Как бы я ни силилась воспроизвести все ощущения, ни хрена не выходило, и это злило, а все усугублялось пониманием, что мои неудачи, само собой, не остаются незамеченными. Куча больших братьев следят за тобой, Аяна. Но на третий день случилось нечто, чему объяснения у меня не было. Меня вдруг как в спину кто толкать начал из комнаты, и все внутри ходило ходуном и ворочалось, превращая человеческое тело в жестокие оковы. Мой зверь просился наружу сам, причем отчаянно, и я всем своим существом осознавала не просто его жажду свободы, а и стремление рваться куда-то в определенное место… что сейчас ощущалось находящимся где-то в районе едва различимых из окон дома ворот главного въезда. Причины этого я понять не могла, однако, когда, запросто перекинувшись и поносившись вволю, я «вернула кожу», как тут принято было говорить, то обнаружила себя как раз под глухим высоченным забором совсем неподалеку от ворот. С того времени эти странные вещи повторялись ежедневно, а иногда эта внутренняя буря поднималась и дважды в день. Куда и зачем моей дурной волчице все время нужно было бежать, я так и не поняла пока, не особенно у нас с ней была налажена коммуникация. От слова совсем.

Проснувшись в один из дней, я, по уже сложившейся привычке, решила пойти на улицу до завтрака, чтобы сменить ипостась и размяться. Вот такие у меня теперь утренние пробежки — на четырех, вместо двух.

Не заморачиваясь с одеждой, накинула только пушистый халат на голое тело и вышла в коридор. По первости меня коробило понимание, что мои сиськи и задница сверкают перед посторонними, но постепенно я привыкла, да и не ловила ни одного из секьюрити за тем, что пялятся на меня.

Уже почти дойдя до лестницы, замерла, услышав странный звук. Странный для этого дома, где почти постоянно царила тишина, как в роскошно обставленном склепе.

Могу поклясться, что это был смех. Громкий, раскатистый, полный какого-то свирепого торжества, от которого у меня на затылке волосы зашевелились.

Смеялся явно Федор, больше некому, и я, поддавшись любопытству, на цыпочках побежала в сторону его кабинета. На подходе уловила смутно знакомый запах, который внезапно опять разволновал мою волчицу, и сердце затарабанило так, что его точно должны были услышать, учитывая, что дверь была открыта.

— Аяна! — окликнул меня Милютин. Вот я же говорила. — Войди!

Я поморщилась, глянув на свои босые ноги и халат. Ладно перед местными так светиться, а тут явно чужак… хотя какое мне дело до его мнения? Об имидже у нас беспокоиться папаня должен.

Сочтя меня, видимо, слишком медлительной, Федор распахнул дверь полностью, чуть не дав мне по лбу, и, схватив за локоть, втащил внутрь. Меня изумила широченная улыбка на его лице — впервые настоящая за все время нашего общения. Настоящая, искренне радостная, но при этом пугающая. Потому что это была злая радость. Но еще больше он меня шокировал, когда притиснул к себе за плечи и чмокнул в лоб.

— Моя девочка, ты принесла мне удачу! — заявил он, отпуская опешившую от такого расклада меня. — Иди сюда! Знакомься — это мой сын Родион!

Услышав имя, я осознала, почему меня взволновал запах чужака еще до того, как я увидела его, более чем вальяжно развалившегося в глубоком кресле в кабинете и взирающего меня с откровенным презрением и недружелюбностью. Хотя узнать в этом разряженном мажоре с едва наметившейся мерзкой бороденкой и идеально уложенной челкой того улыбчивого, гладко выбритого парня в строгой форме охраны из офиса моего котоволчары можно было с трудом.

— Ну привет, конкурентка, — недобро оскалился он.

Меня представить как свою дочь Милютин почему-то не торопился, он шагал по кабинету и продолжил ухмыляться, выглядя взведенным и возбужденным как никогда прежде.

— Привет… хм-м… братишка, — пробурчала я, оглядывая его повнимательнее и не понимая, отчего меня не раздражает этот его вызывающе насмешливый взгляд.

— Сын! — повторил Милютин, остановившись и уставившись на визитера, и вдруг заржал, как ненормальный, ей-богу. — Вот она, карма, во всей ее красе! Ты не захотела дать мне ничего, сука, и за это я отберу у тебя все! Без остатка!

Я подняла бровь, все еще недоумевая, но Родион в ответ лишь закатил манерно глаза.

— Погоди радоваться, папаша, — без всякого почтения процедил он. — Мне для начала нужно понять, что мне выгоднее: остаться типа сыном Уварову или объявить всем о нашем родстве.

— Не будь дураком, мальчишка! — тут же взвился Федор. — Если ты со мной, то все мое станет твоим, но мало этого: мы заберем и у Уваровых все, что захочешь.

— Надеюсь, это не значит, что ты, как мой братец, заставишь меня впахивать, как последнего лоха или любого первого встречного с улицы? Мне это дерьмо на хрен не сдалось! У меня жизнь одна, и тратить ее, ишача без продыху, как Захар, мне не в кайф.

От одного упоминания имени его брата дрожь прошлась по мне с головы до пяток, а волчица подхватила ее, начав расшатывать мое самообладание.

— Не заставляй меня повторять! — рявкнул Милютин, и глаза у него сверкнули прямо каким-то нездоровым блеском. — Я сказал, что оставшись со мной и сделав все, как я велю, ты получишь больше, чем вообще когда-либо мог рассчитывать в том гнилом семействе.

— Ну, не зна-а-аю, — капризно протянул парень, вызывая желание его придушить. — А как же она? Делиться?

Федор глянул на меня так, будто на время забывал о моем присутствии, а теперь вспомнил и был этим крайне недоволен.

— Аяна, ты куда-то шла? — отрывисто спросил он.

— Тренировать оборот.

— Не задерживаю тебя, — прозвучало скорее уж как «проваливай на хрен».

Новоявленный братец ухмыльнулся, а я же поспешила свалить, нуждаясь в том, чтобы уложить в голове новости.

Брат Захара — сын Милютина? Офигеть можно! Брат мне? Вообще долбануться! Не жизнь у меня стала, а тупое индийское кино.

— Захар Александрович! — приоткрыв дверь, окликнула меня Людмила, отвлекая от бездумного созерцания темноты за окном, разбавленной кляксами уличных фонарей.

— М?

— Восемь вечера.

— И?

— В приемной никого. Звонков нет. До одиннадцати завтра никто не назначал встреч.

— Угу.

— Не угу, а почему бы вам не пойти домой?

— В смысле? — Это что, сейчас моя личная помощница взялась мне указывать?

— В прямом. Я вам обед сюда заказала, вы к нему не притронулись. И вчера. Один кофе хлещете. Люди скоро станут выбегать из вашего кабинета с криками, едва войдя. Вы решили бороду отпустить?

Никогда прежде Людмила не позволяла себе чего-то подобного. Да я бы и не стерпел раньше. Это же ни в какие ворота… а-а-а, наплевать.

— Одежда уже висит на вас, глаза запали. Захар Александрович, вы больны?

— Людмила, вам не кажется, что вы переходите все границы? — вяло огрызнулся я.

— Мне кажется, что если я их не перейду, то вы совсем себя заморите. Если вы сейчас же не пойдете со мной и не поужинаете чем-нибудь питательным на моих глазах, то я возьму и позвоню госпоже Уваровой!

— Уволю.

— Нет. Вы сказали уже, что эта работа моя, пока я сама хочу на вас работать. А вашему слову можно доверять, это всем известно. Вставайте, или я звоню. — Женщина угрожающе потрясла телефоном.

— Звоните. Типа ей не наплевать.

— Она ваша мать, ей в принципе не должно быть наплевать, когда с вами происходит нечто подобное. Вы мне уже месяц не нравитесь, а с исчезновением Родиона Александровича все стало хуже некуда.

Подумаешь, не нравлюсь я ей! Я самому себе не то что не нравлюсь с некоторых пор. Я себя не уважаю, ибо как можно уважать тупого мудака, что получил внезапно в свои жадные лапы нечто настолько ценное, важнейшее в жизни и смешал это с дерьмом. Вот прям брал и в него закапывал. И нюх ведь не терял, и интуитивно понимал, что творю… но чего уж.

— Захар Александрович, пошел обратный отсчет.

— Шантажировать начальника и пытаться отдавать ему приказы — чревато, Людмила, — проворчал я, выключая рабочий комп и поднимаясь.

Через полчаса она сидела напротив меня в ближайшем кафе и, потягивая сок из высокого стакана, строгим взглядом следила за тем, как я поглощаю что-то, чьего вкуса не ощущал.

— У вас что, дома дел нет? — недовольно пробурчал я, отчего-то смущенный вниманием и озабоченностью в ее глазах. — Я ем, можете отправляться восвояси.

— Мои домашние все в отъезде, и я могу себе позволить задержаться, насладиться приятной музыкой и выслушать рассказ о том, как вы дошли до жизни такой.

— За мной водилась когда-либо привычка откровенничать по любому поводу с кем бы то ни было?

— Не по любому, а только такому, что вас сделал ходячей тенью самого себя. Вам же нужно с кем-нибудь поделиться.

— Да с чего это? — фыркнул я и потер центр груди, где болело день ото дня все сильнее. — Я что, похож на девицу, которой нужно взрыднуть на чужом плече?

— Вы похожи на человека, которому очень-очень плохо. А когда плохо, нормально хотеть разделить такую тяжесть с кем-то.

Мы оплачивали моей личной помощнице сраные курсы какой-то там прикладной психологии, а я запамятовал?

— Ага, точно. Мне паршивей некуда, так сделаю же я, чтобы стало паршиво и всем вокруг, да?

— Разговаривать о том, что причиняет боль, не страшно и не стыдно.

— Да неужели? — не сдержавшись, горько рассмеялся я, и внезапно понесло: — Уверены, что не стыдно? Я встретил девушку при поганых обстоятельствах, усугубил их еще больше, хотя она этого не заслуживала. Я обращался с ней отвратительно, делал это нарочно, Людмила. Она меня бросила, но перед этим у меня была возможность… ну, если уж не удержать или исправить, то хоть сделать первый шаг в правильном направлении. Девушка оказалась настолько щедрой, что после всего моего скотства предложила мне эту самую возможность. Она. Мне. И что я сделал? Пренебрег ею, оставшись в роли упертого козла. И потерял ее. А теперь… теперь я то, что вы перед собой имеете неудовольствие видеть. Чертов зомби, который только и делает, что жрет собственные мозги за тупость и слепоту. И что, о таком говорить не стыдно, Людмила?

— О многих обстоятельствах настоящей любви и серьезных отношений говорить частенько бывает неловко и трудно, Захар Александрович, но ничего постыдного, на мой взгляд, в этом нет.

— Настоящей любви? — Мгновение я чуть не поддался въевшейся в сами кости многолетней привычке отрицать всю эту околоэмоциональныю чушь, но, наткнувшись на прямой понимающий взгляд помощницы, поперхнулся словами, захрипел, как астматик, и закашлялся, восстанавливая дыхание. И только несколько нормальных вдохов спустя признал: — Да. Так и есть. Но провалиться мне, если я понимаю, как это случилось. Когда? Почему вообще стало возможным? Господи, я реально как та бабенка в панике, да? Пардон.

Людмила рассмеялась, наводя меня на мысль, что я впервые слышу ее смех. Почему люди рядом со мной так редко смеются? В смысле, они иронизируют, вежливо скалятся, язвят, но не смеются. Я так на них влияю?

— Я видела Аяну буквально мельком, но она мне показалась совершенно необыкновенной, так что какие шансы были у вас не влюбиться, Захар Александрович?

— С чего вы… А, ладно, чего уж там! Мне почти тридцать четыре, и я втрескался по самые не балуйся в двадцатилетнюю девчонку, которую успел обидеть и унизить каждым подвернувшимся под руку образом. Она меня бросила, потому как заслужил и так мне и надо, а я ее, судя по симптомам, люблю. И хуже всего: если бы она не ушла, черт знает, когда бы я еще осознал все и осознал бы в принципе. Я это понимаю, и Аяна тоже, потому что она молодая, но не дура. Так что все мои попытки ее вернуть в первую очередь будут натыкаться как раз на это подозрение.

— Что вы станете мягко стелить, дабы вернуть ее себе, а потом все будет как и раньше? Бросьте, девочке двадцать, а не сорок пять, как мне, чтобы нагрузиться таким восприятием мира. Для этого нужен неоднократный горький опыт.

— Вы просто не знаете, Людмила. У нее достаточно было подобного негативного опыта с прыжками по граблям перед глазами в семье.

— Ну это же не будет для вас поводом опустить руки и отказаться от усилий все исправить?

Вот только в нытики и слабаки меня записывать не нужно!

— Я не хочу ничего исправлять. — Из говна конфету не слепишь. — Заново начать хочу.

— Могу я вам помочь?

— Чем, интересно? — усмехнулся я.

— Поговорить с Аяной.

— Людмила, если бы с ней был шанс поговорить, я бы уже заболтал ее до тошноты, и язык в кровавые мозоли стер. Но пока она недоступна.

Тоска, как самое жестокое в мире сверло, добавила приносящих непрерывные страдания оборотов. Я весь уже состою из кровавых дыр, но, опять же, поделом.

— А вы уже знаете, что скажете ей?

— Ну естес… — Я заткнулся и моргнул, поймав себя на откровении: знаю, что должно быть донесено до моей роковой кукляхи, но вот над тем, как облечь это в конкретные слова, те что доберутся до нее, и не думал толком.

«Прости меня, я больше не буду, давай жить вместе?» Детский сад.

«Я тут внезапно понял, что ты моя истинная, и вообще-то влюбился в тебя. Возвращайся. Буду вести себя хорошо и ноги тебе целовать?» Целовал уже. И не только ноги. Да только общей мерзкой тональности моего отношения это не меняло же. Так и предвижу «пошел ты» ответ.

Мелодия, установленная на Родьку, прервала мозговую эквилибристику, и я выдернул телефон из кармана с такой поспешностью, что чуть не расхреначил его об пол. Чертову неделю я ждал от него новостей из логова врага, но не было ни единой весточки. Мы с ним понимали, что Милютин не пацан наивный, тем более, как и я, занимается безопасностью, и если брату предстоит изображать «перебежчика», капризного вероломного мажорчика-бездельника, в хлам разосравшегося с близкими и побежавшего на запах халявных бабок, то какое-то время он должен следовать этой роли, не предпринимая ни единой попытки связаться с кем-либо из семьи. Но на этот случай мы предусмотрели целую систему передачи кодовых сообщений через посторонних, реально существующих, не фейковых личностей. Даже въедливая проверка его новым отцом ничего не выявила бы. Однако с того момента, как Родион вошел в его загородный дом, я не получил ничего. Он пропал из сети.

Само собой, опасаться за его жизнь не приходилось, но это полное отсутствие хоть какой-то ясности буквально убивало меня.

— Да! — рявкнул, я и люди за ближайшими столиками обернулись.

— Братан, времени в обрез, — затараторил младший. — Короче, Милютин явно задумал объявить о нашем родстве очень громко. На эту пятницу уже разосланы приглашения почти всем семьям на типа праздник обретения, но без подробностей. Ему нужна толпа, так, чтобы скандалище получился грандиозный. Думаю, будет правильно, если ты поедешь к матери и предупредишь ее. Уже и дураку понятно, что все это дерьмо между этим волчарой и ею. Попробуй убедить ее перестать отрицать очевидное. Вдруг не поздно еще всего избежать.

— Ты знаешь, что это бессмысленно. Но я поеду.

— Ну а вдруг, Захар, ну а вдруг. Она же не может не понять, что такое уже не замнешь.

Мелкий, она проклянет тебя и меня заодно, но от своей упертости не отступится. Я видел это как ясный день, но все равно поеду и буду стараться достучаться, ведь поступить по-другому с родным человеком — полное скотство.

— С Аяной что?

— Только не психуй.

— А есть повод? — Волк моментально вздыбил загривок, предчувствуя дурное.

— Поговорить мне с ней пока не удалось — дом просто кишит охраной, она меня сторонится, а Милютин, наоборот, таскает за собой, глаз не спускает, поселил напротив своей спальни. Но все не суть. Тут это… рядом с ней тип один трется.

— Кто? — В горле грохотало, а от гнева аж замутило.

— Славик Арутюнов, сын милютинского беты.

Я стиснул зубы, выдыхая со свистом и не видя и не слыша ничего вокруг. Перед глазами стояло только лицо оборзевшего щенка, что посягнул на мое.

— Захар! Ау! Мне отключаться пора, не могу же в ресторанном сортире вечность торчать. Слышишь меня вообще?

Слышу, но понимаю с трудом. Голова гудела от рева зверей.

— Айке он не нравится, зуб даю! — еще быстрее заговорил брат. — Но ее явно никто спрашивать не собирается. Я когда проброс сделал, по поводу придется ли делить с ней его капиталы, Федор заверил меня, что девчонка уже в принципе и не важна, раз меня к его берегу прибило, и ее он в ближайшее время пристроит. Ну логично, если он доберется до матери, на весь свет объявив о том, что мой настоящий папаша, то эта бомба в сто раз круче, чем то, что ее чистокровный сынок нашел истинную в полукровке и не видать ей продолжения метаморфовского племени. Закруглятся надо со всей этой театральщиной. Так что будь готов в любой момент нас обоих вытаскивать. Облома Милютин запросто не стерпит.

— Только маякни, — сказал я, но связь уже прервалась.

— Все хорошо? — заглянула мне в лицо Людмила.

— Пока нет. Но будет.

Подвозя ее домой, я раз десять набрал мать, однако та не отвечала. Дома ее тоже застать не удалось, и я решил попробовать заново с утра.

Ночевать, как и все эти дни, поехал, конечно, не домой. В ту самую квартиру, где недолго, но жила моя мультяха. Где повсюду были купленные для нее вещи, пусть и не желанные, навязанные мной, но ее. И аромат ее улетучился, но ночь за ночью я возвращался и мылся в том же душе, что и она, ложился в ту самую постель, в которой спала она. Каким бы жалким, болезненным это ни ощущалось, я делал это, заставляя себя верить, что нет Аяны здесь не навсегда. Я верну ее себе. Точнее, заставлю ее принять меня обратно.

— Проваливай! — прорычала я маячащему на границе света и темноты огромному монстру. — Пошел вон! Я знаю, кто ты, и не хочу видеть никогда больше!

Как будто он хоть раз послушался, сколько бы ни гнала. Припав животом к земле, он пополз ко мне, корча забавные рожи и поскуливая. Густой золотисто-бурый мех нисколечки на скрывал мощь мускулатуры под ним. Глаза цвета золотистого меда прикованы ко мне, знакомо обездвиживая и поднимая в теле жаркую волну желаний, выдрать которые из себя не выходило.

— Очень правдоподобно, особенно если на твои зубищи глянуть, — огрызнулась я, силясь отвернуться и не смотреть на эти ужимки.

Потому что я знаю, чем это закончится. Я не смогу сдержать улыбки, как бы ни старалась, даже если она прорвется сквозь слезы. Он подползет ближе, смешно задирая задницу и помахивая хвостом, как если бы был милым подлизывающимся щенком, хоть я продолжу его гнать.

Я, дура разэтакая, поддамся искушению и снова потрогаю его великолепную шкуру, пропущу мех между пальцами, впадая с каждым прикосновением в какой-то транс. Он громоподобно заурчит, дрожа всем телом и толкаясь в мои ладони громадной мордой, и случится худшее — боль внутри меня утихнет, отступит, обманутая этой коварной лаской, и я, как последняя слабачка, захочу… еще больше тепла и близости от того, кого должна забывать. И проснусь в слезах и с еще большей дырой в груди, которую ничто не помогало пока залечить. Она кровоточила непрерывно, отбирая все мои силы.

Гадский зверь являлся в мои сновидения, делая их мучительными, не дающими ни малейшего отдыха. Я не могла в них спрятаться, расслабиться по-настоящему, и это как будто мне не хватало того, что Захар в человеческом обличии мерещился всюду, стоило только покинуть милютинский дом. Да что там выходы! Дошло уже до того, что меня могло тряхануть на пустом месте, потому что мне то запах его чудился, то он собственной персоной, стоящий где-то на периферии зрения: в столовой, в коридоре, в парке перед оборотом. Наверняка я выглядела как полная психичка для окружающих, когда ни с того ни с сего резко разворачивалась и пялилась куда-то, дыша, как паровоз. А эти встречи за общим столом с Родионом? При всей противной манерности и выламываниях новоявленного братца я никак не могла игнорировать черты, роднящие его с моим котоволчарой. Что никогда не был моим.

— Аяна, проснись! — стукнув по двери лишь раз, в мою комнату вошел Федор. — Уже почти десять.

Он и раньше-то едва замечал меня, а с появлением Родиона, похоже, я его еще и раздражать начала. По крайней мере, его губы так и кривились всякий раз, когда он взглядом натыкался на меня.

— Я не сплю.

— Тогда хватит валяться. У тебя посетитель, и ты не должна заставлять ждать его вечно.

— Посетитель? — Захар? Или кто-то из парней?

— Вячеслав Арутюнов, я вас знакомил в первый же день, и после вы постоянно пересекались в клубах.

Словно я его запомнила бы в той бесконечной череде представлений.

— А что ему от меня нужно? — Мои мышцы ломило, как при температуре или после тяжелой нагрузки, и сползти с кровати пришлось себя заставлять.

— Нужно мне. С сегодняшнего дня вы официально пара.

Я сбилась с шага по пути в ванную.

— Прости?

— Ты меня слышала, — дернул рукой в мою сторону Милютин, как если бы стряхивал нечто липкое. — Он идеальный вариант из всех возможных внутри диаспоры для устройства твоей будущей судьбы. Я ведь не могу с тобой возиться до бесконечности.

Удар гнева в голову был оглушительным.

— Разве я напрашивалась?

— Прекрати! Я избавил тебя от участи личной секс-рабыни Уварова, и не говори, что ты этого не хотела.

— Хотела. Но не для того, чтобы стать твоей дрессированной собачонкой, которую ты через месяц еще и пристроить в чужие руки решишь, причем не спрашивая согласия!

— Если я и пристраиваю тебя, как ты изволишь выражаться, то в такие условия, о которых ты не могла бы и мечтать. Слава наследует положение своего отца. Быть супругой беты диаспоры — честь, о которой мечтают десятки чистокровных волчиц, а для полукровки это в принципе недостижимый уровень.

Да срать я хотела!

— Погоди-ка. Супруга? Серьезно? Я даже не помню, как он выглядит, и уж точно не собираюсь в ближайшие годы замуж!

— Ты делаешь то, что я тебе велю. Забыла? Взамен получаешь защиту от готового вытирать об тебя ноги мерзавца, роскошь и достойную жизнь. Твои отношения с Арутюновым — одно из моих желаний, а значит, обязательное условие, отказаться от которого нельзя.

Охренеть не встать! Нет, ну я чуяла, что тут приют и все дары с подвохом, но чтобы такое! У меня и в голове не укладывается.

— Ты себя слышишь? Мы что, в Средневековье живем, когда выходили замуж по приказу отца и возражать не смели?

— Аяна, ты, очевидно, кое-чего не понимаешь. Быть частью диаспоры и пользоваться всеми благами и защитой автоматически означает принимать правила жизни внутри нее. А главное правило здесь — подчинение мне. Отказ равен изгнанию и превращению в никчемную, слабую одиночку.

— Не так уж и плохо быть одиночкой, если при этом тебе никто ничего не навязывает и не приказывает вступить в отношения с незнакомцем, что просто бред!

— Не забывайся, девчонка! — рявкнул Федор, налетая на меня. — Я не для того потратил на тебя и твою мамашу столько денег и сил, чтобы ты теперь брыкалась, и это тогда, когда я даю тебе лучшее! Я такого не потерплю!

— Это угроза?

— Это четкая рекомендация выполнять мои приказы, чтобы горько не пожалеть.

— И что в итоге? Думаешь, я стану покорно жить с незнакомым мужиком, только чтобы тебе угодить?

— Думаю, ты старательно станешь изображать наличие бурного романа, а потом и счастливой жизни, если это потребуется. Но не обязательно все зайдет так далеко, — ответил он чуть спокойнее.

— Но, блин, зачем все это?

Тиран досадливо возвел глаза к потолку, и, судя по всему, я сейчас окажусь, как обычно, посланной. Но нет, он таки снизошел:

— Затем, что сам факт твоего счастливого существования без Уварова — отрава для него. А понимание, что к тебе прикасается другой, искромсает его на части. Ублюдок буквально станет истекать своей поганой кровью на глазах у своей мамаши.

Ну вот, опять эти объяснения, звучащие полной чушью для меня.

— Мстить отвергнувшей тебя женщине — мелочно и гадко, — буркнула я, отступая к дверям ванной и уже принимая решение. Черта с два я тут останусь. Не слишком-то я верю в мучения Захара по моей вине, но если есть такая вероятность… в общем, я в этом больше не участвую. Будь он сто раз гадом и обидчиком, моя первоначальная установка не изменилась — я ищу спокойствия и забываю его, а вовсе не стремлюсь терзать и мстить. Короче, мимо меня с этим.

— Замолчи, не знаешь о чем говоришь, Аяна! — заорал на меня Федор снова. — Эта дрянь меня не отвергла. Убила к чертям!

— На вид-то ты вполне жив и здоров.

— Ходить, дышать и жрать еще не значит жить. Собирайся!

Спорить тут явно не о чем и себе дороже. Мне новоявленный родственник и помороженным истуканом не нравился, а вот таким взрывоопасным психом с полыхающим безумным предвкушением взглядом — тем более. Хватит с меня попыток выстроить семейные узы, пора думать, как выбираться.

— Ладно. Поняла, — опустила я голову, прерывая визуальный контакт, как, уже засекла, было принято у всех подчиненных Милютина.

— Вот и прекрасно, — успокоился он почти мгновенно. — Мы ждем тебя внизу.

Хорошо, посмотрим, что там еще за женишок выискался. Как только он свалил, я первым делом залезла в шкаф и выбрала самую объемную из сумочек, что приобретались в компании Лионеллы. Сунулась в шкатулку с побрякушками и ссыпала их в торбу. Думала еще хоть белье на первое время уложить, но все же палевно будет. Да что, я себе трусов не куплю? Постараюсь снять максимум с карты, которую мне папаша выделил на карманные расходы, но это можно будет сделать однократно, а потом избавиться. Сбывать цацки для меня не в новинку — такое мы с парнями проворачивали частенько. Из столицы свалить придется однозначно, но и не домой же ехать. Так что где-то нужно будет пристроится, а для этого деньги нужны на первое время, когда еще хоть какую-то работу найду.

Так, теперь придумать, как выбраться из-под надзора. Тут буду смотреть по обстоятельствам.

— Эй, сестренка! — тихо позвал меня типабратец, как только я вышла из комнаты. — Мне бы тебе пару слов сказать.

Я остановилась, но он покачал головой и прошептал: «Не здесь». Пройдя мимо, задел меня плечом и сунул что-то в ладонь. Свернутую в трубочку бумажку. Это еще что? Я спрятала записку в карман и спустилась в столовую, откуда слышались мужские голоса.

— Аяна, — поднявшийся при моем появлении молодой мужчина под тридцатник был едва ли не копией всех местных охранников. Высокий, крепкий, темноволосый, в идеально сидящем костюме, с заледеневшей маской ледяной вежливости на физиономии. Разве что улыбнулся, но только губами, как будто команду выполнял.

— Погуляйте, дети, — распорядился Милютин. — Кино, поешьте в хорошем месте. Слава, не мне тебя учить. Родион, ты со мной. У нас дела.

А Аяне ни словечка. На хрена?

— У оборотней это нормально? — кивнула я вслед ушедшему хозяину дома, оставшись наедине с незнакомцем, определенным в мои будущие мужья.

— А у людей, скажешь, такого не бывает? — усмехнулся Славик, прищуриваясь и проходясь по мне взглядом с головы до ног, все равно что облапав. Примерзшей к роже почтительности как не бывало. — У них только настоящая романтика?

Черт знает. Что-то я, кажись, начинаю вовсе забывать, что скрывается под этим словом, но отказываться от веры в существование настоящих чувств не собираюсь.

— Итак, планы на день озвучены, — не стала я отвечать на вопрос якобы суженного, перейдя сразу на деловой тон. — Сейчас прихвачу сумочку, и можем выезжать. Позавтракаем в городе.

Он чуть поднял брови, будто ожидал от меня больше сопротивления, но кивнул.

— Вот по чесноку, — я указала в сторону Славика вилкой, заговорив впервые, после того, как мы притащились в город по пробкам в полном молчании, — неужели это настолько выгодно — следовать чьим-то приказам? В смысле, ты молодой мужчина, у которого наверняка до сих пор была и есть своя жизнь, так с какой стати позволять чужому дяде ее менять, вторгаясь в нечто настолько личное?

— Твоя проблема, Аяна, что ты не выросла среди нас и не понимаешь, что внутри нашего сообщества нет ничего окончательно личного. — Он чуть сдвинул огромный букет ярко-красных роз, занимавший половину нашего столика и бесивший меня полным отсутствием запаха живых цветов.

— Погано.

— Не думаю. Я считаю, что нам обоим повезло.

— Это как же?

— Если у нас все же дойдет до брака, то мы друг для друга еще не самый отстойный вариант.

— Поясни.

— Ты привлекательна и даже очень, и я тебя хочу, а ведь могла оказаться страшной. Я тоже по жизни не поганец, что станет тебя оскорблять, заводя интрижки под самым носом. Обещаю беречь тебя и заботиться о тебе.

— Погоди, то есть мы типа только пару часов как официально встречаемся, а ты как о чем-то само собой разумеющемся говоришь о том, что будешь изменять мне? — Блин, я чуть не подавилась.

— Мы не истинные, Аяна, так что это неизбежно, что нас рано или поздно начнут привлекать новые партнеры. Я не хочу изначально быть лгущим козлом и притворяться, что этому не бывать никогда.

— И что, я тоже смогу ходить от тебя налево в таком случае? И что значит «не истинные»?

— Если ты намерена держаться в рамках приличий, то почему нет. Я не отношусь к представителям старшего консервативного поколения оборотней, считавшего, что подобная свобода позволена лишь самцам. Женщины обладают такими же потребностями и инстинктами, а собственничество в паре по договоренности неуместно.

Я смотрела на него в ожидании продолжения, но ничего не последовало. Слишком уж наглядно. А я ведь не отцеплюсь.

— Ты ничего не сказал об истинных. Что это за фигня такая? Как в романах? Типа, встречаешь своего единственного, узнаешь с первого взгляда, и сразу любовь на веки вечные и не жить поврозь?

Немного оттаявшее красивое лицо Славика снова заморозилось, включая во мне тревожную сирену. «Внимание, от тебя скрывают какую-то жутко важную херню».

— Вроде того, — сухо кивнул он, резко увлекшись содержимым своей тарелки. — Дремучее поверье нашего вида, миф. И будучи представителем современного поколения, как я уже упоминал, я отношусь к нему весьма скептически.

Ага, а я лохушка из далекой тайги. Впаривай мне давай, женишок!

— Федор считает, что я истинная для Захара Уварова? — А смысл ходить кругами?

— Почему бы тебе об этом у отца и не спросить?

Смешно. Он прямо горит желанием откровенничать со мной.

— Спрошу. А эта истинность… у нее какие… ну, не знаю… симптомы, что ли?

— Аяна. — Как лязг замка. А мне пофиг.

— Она в обе стороны работает?

— Тема закрыта, — Славик не повышал голос, но понятно, что говорить об этом он больше не намерен. — Прежде чем копаться в этом всем, подумай, насколько тебе повезло родиться дочерью альфы диаспоры. Будь ты рядовой полукровкой, даже такой привлекательной, максимум, что тебе светило, — это стать любовницей волка с высоким положением. А так ты получаешь гору плюшек, считай, задаром, достаточно просто делать что скажут и не совать нос куда не следует. У твоего отца есть цель и план, ты его часть, и при этом все, что от тебя нужно, — жить себе припеваючи, не мешая ему. Поверь, последствия неповиновения тебе не понравятся.

Мне вообще уже все не нравится, и единственное, чего хочу, — сбежать. Пошли вы со своими плюшками, местью, подчинением и прочим. Но сделала вид, что обдумываю его слова, поглаживая так похожие на пластиковые идеальные цветочные лепестки.

— Пожалуй, ты прав. Я получила все и сразу, и чего себя заморачивать чем-то? — покладисто улыбнулась. — Я в дамскую комнату, а потом махнем в кино, как и велено?

— Конечно, — кивнул Славик. — Секунду!

Протянув руку, он обхватил мой подбородок, наклоняясь через стол, и мне пришлось бороться с яростным желанием отшатнуться и полоснуть по его морде ногтями, когда он слегка коснулся моих губ своими. Раздался щелчок — поганец в другой, вытянутой, руке держал телефон, делая селфи.

Заходя в сверкающий белым кафелем туалет, я молилась о том, чтобы в нем было окошко, выходящее наружу, ведь сейчас они имеются далеко не во всех. Чуть не закричала от разочарования, увидев глухую стену, которой заканчивалось помещение с рядом кабинок. Чего же я такая удачливая-то?

Кусая губы от разочарования, повернулась к зеркалам. Ничего, это же только первая попытка, да? Я не скисаю.

Внезапно дверь открылась, впуская целое семейство из мамаши и трех девочек и заодно позволяя мне мельком заметить стоящего истуканом снаружи одного из охранников. Но важнее было то, что я кожей четко ощутила наличие сквозняка. Развернувшись, помчалась к самой крайней кабине, которая на деле была малюсенькой кладовкой для швабр и прочего барахла. Заперта на хлипкий замок, но, схватившись за край громко скрипнувшей двери и подтянувшись, я обнаружила с той стороны желаемое — небольшое, поставленное на обдув окошко на уровне моей талии. Чудеса, мать ее, современной архитектуры. Но как раз мне протиснуться.

Спасибо моим новым силам, перемахнула я преграду, даже не заметив, только малышня удивленно загалдела. Снаружи их могут услышать?

Открыв полностью окно, высунулась наружу. Второй этаж, внизу припаркованы тачки. Но выбора никакого. Первой я выбросила сумку, следом ввинтилась сама, цепляясь за края рамы, ногами вперед. От неловкого приземления на крышу чьей-то машины правым боком и щекой потемнело в глазах, но возмущенные и изумленные вопли привели в чувство. А еще холод, ведь шуба-то моя осталась у Славика с охраной.

Скрипя зубами, охая в голос и вытирая горячую влагу на скуле, сползла на землю, подцепила сумку и, ковыляя, понеслась прочь. Выскочив на дорогу, стала неистово тормозить всех проезжающих мимо, практически прыгая под колеса.

Подобрал меня совсем молоденький паренек на убитой «Ладе», обматерив предварительно.

— Что с тобой случилось, дура ты ненормальная?! Какого прыгаешь на машины? Я сидеть из-за тебя не хочу!

— Прости, — стуча зубами от холода и боли, прохрипела я. — Очень надо было.

— Менты, что ли, гнались? — уже без злости спросил он, морща конопатый нос картошкой и принюхиваясь, подозревая, видимо, что я вдатая. Рыжий сам, аж как огонь.

— Нет, парень мой.

— Бил, что ли?

— Ага, — соврала я. А что делать?

— Тебя куда? В смысле, есть куда пойти-то?

Я оглянулась с тревогой, боясь увидеть погоню, и заморгала удивленно. А и правда, куда мне податься?

— Ты это… — Незнакомец косился на меня уже откровенно сочувственно. — Если совсем некуда… я слышал сейчас есть какие-то типа хостелы, где общественники прячут жертв насилия. Можно поискать.

В голове внезапно всплыл номер телефона, который я всего разок и видела на визитке и не факт, что верно запомнила. Как и не факт, что меня не пошлют.

— Позвонить дашь? — спросила я рыжего.

— Да легко, — протянул он мне свой гаджет, и я, хмурясь от сомнений, набрала номер.

Гудки шли так долго, что я уж думала, никто не ответит.

— Да! — раздался грудной женский голос.

— Се… — непонятно почему именно сейчас мое горло перехватило и по щекам потекло. — Серафима… это я, Аяна. Мне помощь нужна. Срочно.

Естественно, нормально поспать у меня не вышло. Не новость. С момента исчезновения кукляхи из моей прямой досягаемости я и не припомню, когда спал больше десяти минут кряду. Но этой ночью понятие «как в аду горю» обрело новый уровень. Тоска, тревога и, само собой, лютая кислотная ревность меня как на дыбе растягивали, железом каленым прижигали, жилы тянули. Под утро я просто уже метался по квартире из угла в угол, борясь с животными половинами, что рвали в клочья мой контроль, требуя бежать, прорываться, отнять, отбить. Пропади пропадом нынешняя цивилизованность и то, что моя женщина росла не среди мне подобных. Будь ты за это проклят особенным образом, Милютин. Знала бы всегда Аяна об оборотнях и наших замашках — поняла бы, если бы я пришел ее вызволять силой, предстань я перед ней хоть от макушки до пяток в крови каждого, кто станет на моем пути.

«А если бы ты сам не был тупым мудилой, не показал ей себя с наиболее «выигрышной» стороны и не изгадился весь, то…»

Хватит! Пользы от этого самобичевания?! Сколько бы я ни перемалывал себя, приблизить возвращение Аяны это не поможет. Вот заполучу ее, запру где-нибудь вместе с собой, чтобы только мы и никого больше, тогда ей и плеть в руки. Пусть хлещет меня хоть руками, ногами, хоть словами, хоть взглядами презрительными, на брюхо лягу, хвост подожму, терпеть стану, пока всю злость, мною порожденную, не выплеснет, за боль и унижение не отплатит. Это честно: заслужил — получи. И не выпущу, пока не появится надежда на примирение, на наше будущее. Хотя сейчас меня всего аж крючило и секло знание, что там рядом с ней другой. Соперник. Которому она может позволить… а-а-а-а, позволить все равно что, потому что все в ней мое-е-е! От того что зла на меня, от любопытства или потому что Милютин принудит.

Видение того, как сукин сын берет и толкает мою мультяху в загребущие грязные лапы молодого жадного кобеля, чуть в столб огня меня не обратило. Но ведь он отец ей… Отец. Никакой, доброго слова не стоит, но не до такой же степени мразь! У меня нет детей, никогда не задумывался, что буду к ним чувствовать, но даже представить на миг, что я заставил бы свою дочь с каким-то, сука, уродом, просто чтобы кого-то достать… Нет, не дойдет ведь он в этом до конца, это противоестественно, родная кровь же, пусть и почти незнакомка…

От всех этих бесплодных мысленных самоистязаний с меня уже пот лил ручьем, как будто на месте сердца действительно фигачила бешеным жаром доменная печь, и шатало от стены к стене. Какой к хренам сон! Выстояв минут десять под ледяным душем, чтобы обрести хоть каплю адекватности, я оделся и опять поехал в родительский дом.

Александра, материнская домработница, что тут же и жила, открыла мне, сонно лупая глазами и кутаясь в пушистый яркий халат.

— Дома, — констатировал и стал подниматься по лестнице, ведь у охраны на входе я уже спросил, получив ответ: «Велено всем говорить, что нет».

— Захар Александрович! — окликнула меня пожилая женщина почему-то шепотом. — Минуточку.

— Не трудитесь, Александра, я знаю, что мать дома, и поговорю с ней в любом случае. Остановить вы меня не сможете, и я ей скажу, что это не ваша вина, — небрежно отмахнулся от нее.

— Да остановись ты, мальчишка! — шикнула она, притопнув ногой, отчего я даже опешил. Работала Александра у нас и не вспомню навскидку сколько лет и всегда была едва ли не безмолвна и невидима. По-другому с моей родительницей так долго не ужилась бы, и увидеть ее шипящей на меня — это нечто. — Не смей к ней врываться! Ей и так сейчас плохо!

Неужто опять решила оторваться, как несколько лет назад, когда я еле успевал прикрыть ее подвиги?

— Похмелье? — цинично усмехнулся я и пошел дальше.

— Отец твой ушел. Совсем.

Проходили мы и это.

— Не впервой. Погуляет и обратно вернется.

— Не вернется. Еще позавчера все вещи свои прямо на грузовике вывозил. Ни от кого не прячась.

А вот такого не бывало. Загулы загулами, но чтобы разъезжаться…

— Ясно. — Вместо того чтобы остановиться, я ускорил шаг, спросив через плечо: — Она пьет?

— Горюет.

Очень смешно. София Уварова горюет.

— Уходи, Захар, — последовал ответ из-за двери на мой короткий стук.

— Нам нужно поговорить. Без вариантов. — Если придется, я и замок сломаю.

— Не самое удобное время, не находишь? — Она пыталась звучать, как обычно, повелительно, но выходило, скорее уж, надломленно. — Если у тебя что-то в самом деле важное, ты можешь позвонить мне или написать, четко излагая суть, и я…

Не дослушав, я ударил плечом в толстое дерево, и запор с противным скрежетом поддался.

— Моя истинная уже считает меня чистейшей воды подонком, но я намерен исправиться, а не совершенствоваться в этом, поэтому, как бы там ни было между нами в последнее время, ни за что я не стану сейчас звонить или писать тебе. Все должно быть сказано в глаза, мама.

Моему взору предстала почти незнакомая женщина. В таком же нелепом для нее пушистом халате, как и у домработницы, без укладки, макияжа, осунувшаяся и враз постаревшая. Стоя у окна, мать привычным движением вскинула горделиво голову, пытаясь придать себе царственную осанку, но ее плечи опускались, словно от тяжкого груза.

— Твоя истинная? — Высокомерная усмешка трансформировалась в болезненную гримасу, искривляя ее красивый рот. — Ты решил одуматься и вернуть Алану?

— Мам, не нужно сейчас этого. Раз в жизни. Я пришел с плохими новостями, хочу говорить откровенно, и, кто знает, может, всего дурного еще можно избежать.

— Избежать?! — Всегда ровный голос внезапно сорвался сразу в визг. — Избежать того, что все пошло прахом? Как, Захар? За что вы все так со мной? За что? Разве я не для общего блага старалась? Разве я сама себе не отказала во всем? Почему ни ты, ни твой отец не смогли быть такими же? И после этого вы собой гордитесь, мужчины? Чем? Тем, что идете на поводу у каких-то примитивных звериных инстинктов, подсовывающих вам сиюминутное удовольствие, а жертвуете выживанием нашего вида? Метаморфы почти вымерли, нас практически уже нет, и что же делают последние самцы? Истинную ты нашел! В ком? В дворняге-полукровке? — Она истерически рассмеялась. — И ради этого ничтожества ты пренебрег женщиной, что родила бы тебе чистокровных потомков?

— Не говори так об Аяне, мама, прошу. Я тебя люблю, но этого не позволю. Истинных не выбирают разумом или исходя из лучшей совместимости генов — судьба и природа сами подсказывают, у них другие критерии идеальности.

— Сказочки для двуипостасных плебеев, что могут себе позволить хаотично размножаться из-за своей достаточной численности, — фыркнула она, отворачиваясь к окну.

— Однако меня растили с верой в них. Ты растила и отец.

— Не будь наивным, Захар. Женщины нашего племени вынуждены поддерживать в своих мужчинах от мала до велика это убеждение.

— Ну конечно, ведь когда приходит время, гораздо проще путем нехитрых манипуляций с зельями подсунуть парню «истинную» и получить столь нужных вам потомков, нежели принуждать к этому, взывая к необходимости поддержания нашей популяции. Слишком ненадежно.

— Нужных всем нам!

— А для чего, мам?

— Что за нелепый вопрос!

— Отчего же нелепый? Если раз за разом на протяжении поколений судьба выбирает метаморфам истинных совсем не из своих же, то тебе не кажется, что срок нашего племени в нынешнем виде вышел?

— Чушь! — Длинные ногти скрипнули по подоконнику.

— Почему? Эволюция неостановима. Сколько видов вымерло на этой планете без следа? А сколько изменилось, став кем-то иным? С чего ты, или кто там это все начал с исправлением естественного отбора, решили, что мы, метаморфы, выше таких основополагающих процессов?

— Прекрати нести эту ахинею!

— Отец ведь не твой истинный. Потому и жили вы так погано, хоть и сохраняли лакированный фасад для окружающих…

— Замолчи!

— Поэтому он и ушел, да? Никакая химия не способна действовать вечно, так? И меня он всегда едва замечал. Отчасти могу его понять.

— Я велела тебе замолчать, сын.

— Видеть ежедневно перед собой результат фактически принуждения кому угодно поперек горла встанет. Даже если он так и не понял до конца, как и чем ты его удерживала.

— Прекрати!

— Милютин — это ведь он твой истинный, так? Но разве не оскорбление ли это чистой воды для такой, как ты, узнать, что матерью-природой ты связана с «двуипостасным плебеем»?

— Захар, я устала слушать твои глупые измышления. Ради этого ты явился ни свет ни заря? Это тот самый важный разговор?

— Нет, я пришел тебе сказать, что всему конец. Мы с Родионом знаем, кто его отец. И Милютин это тоже теперь знает. А через несколько дней это станет известно всему сообществу оборотней. Нечего больше скрывать, мама.

— Ты… это слишком! Как вы, мои дети, могли поступить так со мной?

— Чего ты ждешь? Извинений? Оправданий? Не мы все это начали. Тебе стоило быть со мной честной хотя бы тогда, в больнице, а не продолжать упорствовать до конца. Я же не пытался даже скрыть на тот момент мои чувства к Аяне. Но ты не дала мне ничего, Милютин забрал ее, спрятал, ни единого шанса добраться, исправить мои собственные ошибки за этим частоколом ваших. Так что прости, но пришлось использовать единственный козырь. Родион пошел к нему, только чтобы помочь мне добраться до моей девочки.

— Твоей девочки? Чертовой девки, на которую ты променял родную мать?

— Вот сейчас ты несешь чушь и устраиваешь драму там, где ее нет.

— Ты и твой брат уничтожаете меня!

— Чем, мама? Правдой? Кто и что мешало тебе за все эти годы перестать ее прятать?

— Да кому сдалась эта правда! Она бы все испортила. Я была в идеальной паре, мы были образцом для подражание для всей расы, у меня рос ты, наследник чистой крови. Этот волк был досадным недоразумением, случайной преградой, никем! Плевала я на инстинкты, своей судьбой я управляю сама!

Верно, а еще походу вертишь и судьбами окружающих по своему усмотрению.

— Опять лукавство. Будь это так, София Уварова, какой я ее знаю, никогда не имела бы второго сына, уж не от так называемого досадного недоразумения. И да, для справки, мой опыт подсказывает, что в идеальных парах таких случайностей в принципе не происходит. Ты не избавилась от Родьки, и это твой самый правильный поступок в жизни, наверное. А еще он четкий показатель того, что Милютин не никто для тебя.

— Боже, Захар, ты взрослый искушенный мужчина, а болтаешь такую наивную ересь! Хочешь всей правды? С Милютиным я пересеклась мимоходом, а все потому, что твой отец уже тогда вознамерился уйти. Мне нужен был второй ребенок, чтобы связать его снова. У мужчин-метаморфов, знаешь ли, неимоверно силен отцовский инстинкт, особенно в первые годы жизни их потомства. Но вот беда, не выходило у нас ничего. Он тогда не прикасался ко мне, как бы я ни ухищрялась. Его чертовы звери больше не поддавались. Благо, уже тогда пил он достаточно, чтобы иногда не помнить утром, что было с вечера. Так что Родион родился отнюдь не как дань памяти о несостоявшейся любви, не романтизируй. Я сохраняла то, что единожды создала.

— А для чего? К чему это привело в итоге? Твоей идеальной семьи больше нет, возможность счастья ты отвергла и отказала в этом своему истинному, породив врага. И этот самый враг теперь мстит тебе, отняв у меня ту, без которой я вряд ли еще долго протяну. Посмотри на меня, мама! Я не слабак, но реально подыхаю без Аяны. Мне конец без нее. Твоему лживому браку конец. Твоей репутации конец.

— Захар, сынок… — мать всхлипнула, разворачиваясь и подаваясь ко мне, но тут же замерла, оставшись на месте. — Ну почему, почему из всех женщин в мире твоей истинной должна была оказаться эта… его дочь? За что жизнь со мной так? Среди миллионов других, почему она?!

— Знаешь, я слышал про какую-то человеческую теорию, или бог знает, как это назвать, что судьба нас возвращает к нашим ошибкам, неверным поступкам, ну вроде круга, которому никак не завершиться, если не исправить их.

— Снова какая-то нелепица.

— Пусть так. Но вот он я, твой чистокровный сын, влюбленный до смерти в дочь мужчины, от которого ты когда-то отказалась, оправдывая это благом и для меня в том числе. Для семьи, для всех метаморфов. И я не откажусь от нее ни по какой причине, ни ради кого, даже если это ты. Каким бы поганым сыном меня это ни делало. И я пришел тебя честно об этом предупредить. Мы с Родионом вытащим Аяну от Милютина так или иначе, любыми средствами, даже если итогом станет война между семьями. Будь готова.

Не получив больше никакого ответа, я убрался из ее полутемной спальни и вышел на улицу, проигнорировав осуждающий взгляд Александры. Сел в машину, выехал со двора и тут же остановился у обочины. Я просто не знаю, куда мне сейчас податься. Ни о какой работе и речь не идет, не существует ничего, что я смог бы удержать в голове. Ждать вестей от Родьки, бездействуя и ожидая часа икс, не в состоянии никак его приблизить и на что-то повлиять? Вот пытка пыток. Снова и снова мне рисовались картины открытого дерзкого налета на дом Милютина. Да, это была бы эпичная резня. Кучка метаморфов в целом поселении волков.

С пронзительным визгом покрышек со двора позади вырулила канареечного цвета материнская тачка и пронеслась мимо меня, стремительно набирая скорость. Опомнившись от неожиданности, я тронулся за ней, сигналя и моргая. Какой черт ее дернул сесть за руль, я же чуял четкий запах спиртного в комнате. Но на мои попытки привлечь ее внимание не было никакой реакции. Она только прибавила скорость, откровенно опасно лавируя между еще немногочисленными в такую рань машинами, подрезая те и чуть не залетая под грузовики. И мне приходилось вытворять почти то же, стараясь не упустить ее. Минут через пятнадцать этой идиотской гонки я понял, что едет она в сторону поселения волчьей диаспоры. Что, блин, удумала?!

На последнем повороте я чуть не вмазался в бочину белому седану и замешкался, объезжая его, так что, когда оказался перед знакомыми до мельчайшего скола краски воротами Милютина, застал мать остервенело молотящей в них.

— Открывай, поганец! — кричала она, все так же одетая в дурацкий халат и домашние туфли, сотрясая кулаками металл. — Выходи, и поговорим, ублюдок! Думаешь, я отдам тебе своих детей?

Я выскочил из салона, спеша оттащить ее, но тут как раз охранник открыл калитку. С неожиданным проворством родительница ускользнула от моего захвата и одновременно отшвырнула, как щепку, громилу с дороги, ломанувшись во двор. Еще двое волков, отмерев от шока, хотели кинуться за ней, но этих уже я успокоил, оставив лежать на подъездной дорожке.

— Федор! Скотина! — орала на бегу совсем не та царственная София Уварова, которую я видел перед собой всю жизнь. — Выходи! Хочешь крови моей? Ну так будь мужиком и рискни получить ее прямо! Отвали от детей!

— Мама, осторожнее! — Я буквально не поспевал за ней, в то время как со стороны дома выскочило еще с десяток секьюрити. Слышал я байки, что самки оборотней могут быть куда как смертоносней и неистовей самцов, но чтобы видеть своими глазами в наши спокойные времена и тем более ожидать такого от матери…

— Ну что, волчатки, кто из вас первый готов рискнуть жизнью, встав на пути матери, которая пришла спасать своих детей? — резко остановившись, она подняла ладони и пошевелила растопыренными, уже частично трансформировавшимися пальцами, будто ей не терпелось вспороть когтями чью-то глотку.

Кто, блин, эта женщина? Готовый к неизбежной теперь драке, я встал позади, прикрывая ей спину и по оскалам напротив и языку тела вычисляя, кто же рискнет начать.

— Родион, сыночек, выходи, мама пришла! — закричала явно охваченная куражем и предвкушением почти незнакомка передо мной.

Сразу трое волков двинулось на нас, остальные явно начали готовиться к обороту. Ладно, похоже, кровищи и побоища не избежать.

— Мама, освободи мне больше пространства! — приказал я тихо, но кто бы меня послушал.

— Захар, не мешал бы ты мне, — огрызнулась мать. — Нужна тебе твоя девчонка, вот и ступай за ней, пока я тут со старыми долгами разберусь. Федор!

— Не сметь! — раздалось повелительное рявканье из распахнувшейся парадной двери, и Милютин быстро вышел из дома. — Вон все!

Он сбежал по ступенькам и пошел на мать без остановок, как будто намеревался снести.

Я выступил вперед, желая заслонить, но она пихнула меня в плечо с огромной силой, в прямом смысле отбрасывая прочь.

— Не лезь сейчас, Захар, — рыкнула коротко и тут же вмазала подскочившему Федору по лицу, так что его аж шатнуло в сторону.

— Тебе всегда нравилось пожестче, детка, — хрипло прокаркал он, размазав кровь на разбитой скуле, и вдруг заржал, как псих. — Надо же, каких-то пять лет всего прошло с последнего раза! Мы начинаем встречаться все чаще, дорогая?

О чем это он?

— Родион! — чуть наклонившись в сторону, позвала мать.

— Мальчик не может выйти, хищница моя, — ухмыльнулся Милютин, начав обходить ее по кругу, явно пожирая глазами и никак не реагируя на мое предупреждающее рычание. — Он на данный момент ограничен в передвижениях, знаешь ли.

— Сына мне отдай! — показала зубы ему мадам Уварова.

— Не раньше, чем второй твой сын вернет мою дочь!

Какого хрена?

— Где Аяна?

— А где Аяна, господин Уваров? — издевательски скопировал мой вопрос Милютин, при этом так и не оторвав глаз от женщины перед ним. От запаха его похоти и торжества задохнуться можно. Вот только откровенное вожделение излучал не он один.

— Она пропала? Как ты допустил такое? — Плевал этот волчара на мои сотрясания воздуха.

— Отдай моего сына и оставь детей в покое, — отчеканила мать. — Хочешь меня? Ну так таким образом тебе ничего не добиться!

— О нет, Софи, тебя хотеть я уже давно перестал. — Да кого ты пытаешься обмануть, мужик. — Теперь я хочу только твоей боли.

— Ну-ну, подойди тогда и попробуй достать меня лично, — отзеркалила ухмылку Федора мать, дернув пояс халата. — Ты всегда был слабаком, не способным подмять меня, щенок, жалко клянчил, вместо того, чтобы подмять. И сейчас терзать надумал тех, кто ни при чем, вместо того чтобы бросить вызов мне.

— Щенок вырос, драгоценная ты моя дрянь, — проскрипел ломающимся голосом альфа.

— Это еще доказать нужно. За моих детей я тебя порву.

— Один из них и мой тоже. И черта с два я тебе позволю и дальше хранить это в тайне.

— Да плевала я теперь на тайны! Они не дороже жизни близких.

— Мама! — окликнул я, но получил лишь отсылающий повелительный взмах меняющейся руки. Происходящее перешло на уровень только между нею и ее истинным — ясно как день. Но это не значит, что я не буду тем, кто не подстрахует, если подонок забудется и перейдет границы.

Не разрывая визуального противостояния, эти двое сменили ипостась. Чернющий волк Милютина был не меньше золотистой волчицы матери, что само по себе удивительно. Оскалившись, самка яростно бросилась на самца, и он позволил опрокинуть себя на спину и оставить несколько укусов, прежде чем сбросил и прижал теперь к земле ее. Они перекатывались, рыча и кусаясь, но нужно быть слепым, чтобы не увидеть — начавшийся со свирепости поединок стремительно превращался в нечто совершенно иное, не менее интенсивное, присутствовать при чем посторонним не нужно. Да и ароматы, исходившие от противников, кричали об истинном положении дел. Мгновение спустя два зверя сорвались с места, уносясь в глубь придомового парка, и вряд ли последовать за ними будет уместно.

Я остался один с десятком так же ошарашенно взирающих на меня волков, отошедших по приказу своего альфы подальше.

— Я пришел за своей истинной и братом. Не советую вам пытаться остановить меня.

Бегом я кинулся в дом, огляделся и принюхался перед лестницей в холле, стараясь уловить нужные запахи. Аяной пахло как-то очень слабо наверху, как и Родькой. Его отчетливый след тянулся из-за двери на первом этаже, которая, по идее, должна была вести в хозяйственные помещения. К тому же оттуда и доносился звук глухих ударов, как будто кто-то монотонно долбил по железу. В коридоре, в конце которого был, очевидно, вход в подвал, стук стал отчетливее, и я различил даже глухой голос брата, что требовал выпустить его.

Забив на ступеньки, я спрыгнул сразу вниз, очутившись перед добротной металлической дверью с парочкой тяжелых запоров снаружи, но, слава богу, без врезанных и запертых замков. Милютин настоящим узилищем не озаботился.

Родион вывалился на меня, едва не повалив, потому что все время действительно ломился в эту дверь и орал, судя по сипению.

— Захар? — опешил он, останавливая свой кулак, летящий мне в челюсть. — Братан! Как ты зде… А ладно, похрен! Мужик, Аяна пропала. Этот гондон Арутюнов умудрился просрать ее в городе, а Милютин решил, что это мы подстроили, и меня сюда… Он истинный матери, клянусь! Блин, но реально, как ты сюда попал? Тебя…

— Стоп! — остановил я его торопливую речь. — Аяна и правда пропала?

— Ага. Поимела этого лоха Славика и свалила, — кивнул Родька и расплылся в глупой улыбке. — Моя сестренка крута. Ее уже почти сутки ищут волки милютинские, и хрен им!

Крута, конечно, вот только где она и в безопасности ли? Аяна, адова ты моя кукла, ты на свободе сутки и не подумала связаться со мной. Глупо было бы рассчитывать на это, ну а вдруг…

— Поехали!

— Эй, подожди! — Рыжик, подобравший меня на дороге и высадивший рядом с перекрестком, названном Серафимой, выскочил из машины следом и догнал, протягивая листок. — Тут это… ну, мало ли. Позвони как-нибудь. Или давай вообще ко мне. Я не какой-то там, приставать не бу…

— Спасибо за то, что остановился и подвез. — Я торопливо выдернула бумажку из его рук, уже почти стуча зубами от пронизывающего ветра и нервов. — Обязательно позвоню.

— Может, куртку давай…

— Нет, спасибо! — отмахнулась я не слишком любезно, к своему стыду, и рванула в толпу.

Мне не хотелось, чтобы случайный помощник увидел меня с Серафимой. В наше время не хрен делать отследить по камерам, в какую машину я занырнула, найти его и вытянуть все, что смог запомнить. Так что я постаралась скрыться с его глаз побыстрее. Добежав до уговоренного места, остановилась, оглядываясь и чувствуя себя не только дико замерзшей, но и отвратительно уязвимой. Серафимы нигде не было видно, а вот на меня, стоявшую столбом дуру в узких дорогих джинсах и тонкой брендовой блузке, то и дело оглядывались одетые в шубы и пуховики прохожие. Торчу тут, как блоха на лысине, приходите и хватайте. А если моя бывшая дрессировщица не приедет? Ну забьет на меня и все, сдалась я ей, не обяза…

— А раздетая-то почему?! — строго спросила Серафима прямо над ухом, и я шарахнулась от неожиданности. — Господи, Аяна, неужели Уваров?

— Что? — не сразу сообразила я, но вспомнила про свою рассеченную при падении скулу и заляпанную кровью с нее одежду. Ну, может, народ и не только из-за странной формы одежды на меня косился. — Нет, он не при чем! Я сама. Упала.

— Хорошо, — нахмурилась великанша. — А то я уж подумала, что очень сильно ошиблась в этом мужчине. А ну-ка!

Она быстро сняла с себя теплую куртку и напялила на меня, укрывая прямо с головой, и крепко обхватила за плечи, готовая повести куда-то, но я не сдержалась и заскулила, сталкивая ее руку.

— Я приземлилась чуток неудачно, — пояснила морщась.

— Посмотрим.

Очень быстро мы дошли до ее машины и спустя минут десять уже остановились перед дверями салона с необычным названием «Мудрая змея».

— Так, Аяна, давай я тебя осмотрю, а ты мне все расскажешь, — почти в приказном тоне велела женщина, заведя меня внутрь. — Если хочешь, конечно.

Пахло благовониями или маслами какими-то, черт разберет, интерьер был весь такой восточный. Но мое внимание пока плавало от обилия адреналина, чтобы всерьез осматриваться.

— Спасибо, что не отказались забрать меня, Серафима, — отморозилась я наконец-то. — Я сама могу… Ой!

Попытка поднять руку с ушибленной стороны, чтобы раздеться самостоятельно, принесла ту еще боль.

— Стой ты, в первый раз, что ли! — прикрикнули на меня строго.

— Погодите! Вы ведь не сдадите меня Захару? — Блин, вот я тормоз, почему об этом сразу не подумала вгорячах?

— Разве только ты сама этого пожелаешь. — Ну вот еще! С чего бы? Вроде того, что я тащусь менять одно заключение на другое. — Наше с ним сотрудничество закончилось, а ты обратилась ко мне за помощью как к другу.

— А вы мне… друг?

— Если ты этого хочешь, готова мне доверять и быть откровенной.

— Обязательное условие, типа?

— Да, если ты действительно пришла за помощью, а не за приютом. В этом тоже не откажу, лезть не стану.

— Ай! — Сильные пальцы обследовали мое плечо и бок.

— Вправить надо, — резюмировала Серафима.

— Я в больницу не пое… У-у-а-а, бля, больно же! — Звук, сопровождавший мгновенную манипуляцию мучительницы, был тот еще, но моментально стало легче.

— Следи за языком, девочка. Нельзя было тянуть, прости. Так, я твои вещи в стирку отправлю, держи халат и садись на кушетку.

— Допрашивать будете?

— А как же! Но не прямо сейчас.

— А когда?

Серафима пожала плечами, глядя в упор, и мне вдруг померещилось, что зрачки у нее вытянулись, замерцали, и при этом навалилась непонятная усталость и слабость, будто накрыло тяжелым ватным одеялом.

— Что происходит?

— Все хорошо, девочка. Просто тебе немного бы отдохнуть и мозги прочистить.

— По… че… му… — Все, мой язык отказал, и сознание уплыло.

В себя я пришла от массажа головы и сонно замычала от необыкновенно приятного ощущения и расслабленности, охвативших все тело и сознание.

— Получше? — спросила Серафима надо мной, продолжая творить эти восхитительно умиротворяющие вещи с моей черепушкой.

Я сразу вспомнила обстоятельства своей отключки, но было так лениво и спокойно, что желания взвиться как в задницу ужаленной, вопя о «нечестности» приемов не было абсолютно. Как же я измотана и обессилена в последнее время. Особенно последние недели.

— Серафима, вы что, тоже не человек? — спросила, вяло ворочая языком.

— Я не только человек, как и ты, — хмыкнув, ответила она.

И я поверила. Вот так просто. Чего уж там. Мир вокруг все причудливее с каждым днем.

— А кто еще?

— Давай-ка мы лучше поговорим о тебе и о том, чем я могу тебе помочь.

Возражать почему-то не захотелось, и я выболтала все, на удивление наслаждаясь возможностью рассказать о всех поразительных событиях вокруг и изменениях во мне. Облечь в слова и поделиться тем, к чему сама все еще продолжала привыкать — такой кайф, однако. А еще взять и поныть, хлюпая носом, размазывая слезы и вываливая обиду на то, чего мне в жизни ну никак не достается. Любви. Хоть чьей-нибудь, но так, чтобы по-настоящему, не за что-то или на время. И с романтикой, как в кино, пусть сладкой до безобразия, но не раз — и в койку.

— И что планируешь делать, Аяна? — монотонным голосом спросила Серафима.

— Продам цацки, уеду в другой город, пристроюсь сначала в хостеле, работу найду…

— То есть вариант своего дальнейшего общения с Уваровым ты не рассматриваешь? Собираешься и дальше мучиться вдали от него? Тебе так нравится страдать?

Да, о том, что проклятый котоволчара мерещился мне всюду, истязал своим присутствием в снах и никак не желал убираться из мыслей и памяти тела, я ей тоже проболталась.

— Какие у меня варианты? Опять сдаться ему и позволить обращаться с собой, как с вещью?

— Прежде давай вспомним, что у тебя больше нет обременения в виде твоих идиотов друзей, они же рычаги давления. Так что теперь ты вольна в праве выбора — быть отношениям с ним или нет.

— И взять и забыть все дерь… его косяки? Шантаж, грубость, безразличие…

— А ты могла бы?

— Ради чего?

— Ради себя. Тебе без него очень плохо, больно — это очевидно. Только ты сама знаешь, до какой степени. Только ты можешь взвесить и решить, стоит ли избавление от этой боли твоего прощения. Или же ты выберешь и дальше терпеть ее, храня и взращивая обиды.

— Вы сказали, Серафима, что больше не работаете на Уварова, — начав сердиться, я села, избавляясь от ее прикосновений.

К моему изумлению, все мое тело не ныло и было, похоже, в полном порядке. Сколько же я тут провалялась? И насколько быстро теперь у меня все заживает?

— Не работаю.

— Тогда почему агитируете тут за него?

— Я, как ты выразилась, агитирую за тебя. За твое счастье.

— Какое же это счастье — быть чьей-то вещью?

— Ты удивишься, насколько разные и причудливые формы это самое счастье принимает. Для кого-то оно и вещью быть.

— Ну не для меня уж точно.

— Так и выбирай не это, а свои собственные условия. — Серафима властно вернула меня на место и стала разминать уши, опять вгоняя в транс. Как это у нее выходит?

— Вы меня запутали.

— Сейчас распутаю. И ты мне доверяешь, помнишь? Поэтому притворяться из-за обиды, чистой вредности или задетой гордости не станешь. Не передо мной.

— Что-то это меня смущает.

— Смущение — это нормально, а вот ложь — чаще всего защита, но от меня тебе не нужно защищаться. Мы тут совместными усилиями тебе помогаем, держи это все время в голове. Готова?

— Угу. — Знать бы еще к чему.

— Ты сегодня получила некое послание, которое оставила без внимания. Думаю, будет правильнее начать с него.

Какое еще послание? О! Вот, блин! Мой новоявленный братец, он же брат Захара, действительно сунул мне какую-то бумажку, про которую я во всей этой тусне с побегом просто забыла. Двойной родственник, или как это вообще назвать? Нет, бывает же!

Я дернулась, поняв, что записке, скорее всего, конец, если она попала в стиралку вместе с джинсами, но Серафима молча положила мне на грудь мятый сложенный листок, и я развернула его, почему-то робея. Написано было меленько, и строчки едва не лезли друг на друга, как если бы писалось все в спешке.

«Сестра! Блин. Круто-то как! Короче, по делу и самое главное, мелкая.

Я здесь из-за тебя и за тобой.

Захар не козел, хоть и смахивает.

Ты его истинная, и он без тебя загибается. Прости его, ну тупанул мужик, чё.

Утром пересечемся на улице после твоего оборота, я тебе все объясню. Клянусь, все будет лучше всех! Зуб даю!

И ты у меня супер, сестра-а-а!»

И ты вроде, оказывается, ничего… брат.

— Спрашивай, — велела Серафима.

— Что такое эти истинные? Именно то, о чем пишут в фэнтезятине? Увидел и все, кранты, любовь до гроба?

— А ты разве любишь Уварова?

— Я… Да я, по сути, его толком и не знаю, как могу любить? Это же не собака чихнула!

— Но тебя к нему тянет. Непреодолимо.

— Не… — начала я, но вспомнила, что договор был не врать и не притворяться. — Есть такое дело.

— Вот это притяжение, необъяснимое, бесконтрольное и чрезвычайно мощное, и есть признак истинной пары. Это подсказка природы и судьбы для двоих, что они способны стать идеальными друг для друга. Это их шанс создать из притяжения и бешеного сексуального влечения чувство. Ту самую любовь. Помимо прочего.

— Как-то это… ну, не слишком привлекательно выглядит. Смахивает чуток на какое-то принуждение, что ли. Странно для меня. Ради чего?

— Давай-ка мы начнем с начала. Курс молодого оборотня, так сказать. — Серафима перешла к мочкам ушей, и, несмотря на всю серьезность темы, мне захотелось мурлыкать, ей-богу. — Принято думать, что эволюция уделила максимальное внимание человеку, конкретно — виду хомо сапиенс. Собственно, по-другому думать вы и не можете, потому как в школе вас учили именно так. Но те, которых ты сейчас называешь оборотнями, все еще не привыкнув, что и сама относишься к этому виду, тоже прошли длинный путь в своем развитии.

Серафима замолчала, будто задумавшись, и ее зрачки снова вытянулись в узкую полоску, напугав меня своим не то чтобы нечеловеческим, а диковатым даже для животного видом. Стоп! А у кого из животных так вытягиваются зрачки? Разве не…

— Нас, оборотней, почти столько же, сколько животных существует на земле. Вернее, нас столько было. Есть оборотни-волки, оборотни-медведи, оборотни-рыси…

— А вы? Неужели… змея?

— Тебя это пугает? — грустно улыбнулась женщина, чуть наклонившись к моему лицу.

— Ну, скорее да, чем нет. — Мы же тут правду говорить пообещали.

— Не бойся. Я последний представитель этого вида. К тому же настолько старый, что о самом существовании нас, полозов, уже никто и не помнит даже в среде самих оборотней.

Женщина рвано вздохнула и выпрямилась, ускользая из моей прямой видимости, но мне померещилось сверкание слез в уголках глаз.

— Мы издревле существовали вместе с людьми, и были у нас как хорошие, так и плохие времена. Все эти тотемные животные, духи-покровители, животные на гербах старинных аристократических фамилий… это все знаки, следы, которые мы по-прежнему оставляем в истории человечества. Но, в отличие от людей, которые могли плодиться и размножаться с любым представителем своего рода, лишь бы он был противоположного пола, у оборотней дела обстояли намного сложнее. Подбор подходящей пары для воспроизведения крепкого здорового потомства всегда был процессом очень трудозатратным, назовем это так. Не буду грузить тебя деталями, они для тебя сейчас не существенны. Есть две важные вещи — во-первых, самое здоровое потомство может дать оборотню его так называемая истинная пара — самка. И, во-вторых, эта самка необязательно должна быть из того же клана, что и самец.

— А как же видовые различия? — удивилась я.

— А нет их, — усмехнулась Серафима. — Ведь в человеческой ипостаси мы все выглядим именно как люди.

— Но как же… — смутилась я.

— Зачатие происходит в личине человека. И развивается плод тоже в личине человека. И только по достижении определенного возраста оборотень проходит через свой первый оборот. И именно потомки самых первых пар, смешавших свою кровь, и стали многоликими оборотнями. Первый сын Рыси и Волка сперва обернулся волком, как его отец, а в следующую луну выскочил рысенком. Таких многоликих стали называть метаморфами. И если его дедушкой был Сокол, а бабушкой Змея, то внук еще мог принимать форму этих животных. А потом… — она устало вздохнула и, прекратив массаж, бессильно сложила руки на коленях, — кто-то очень «умный» решил, что метаморфы — отдельный вид. Самый могущественный род, имеющий право на власть над остальными. И, как это водится, захотел породниться с таким же могущественным метаморфом.

— Подождите, все равно не понимаю, то есть если сейчас кто-то из клана волков породнится с женщиной из клана рыси, у них родится метаморф?

— Если оба будут сильными, то да.

— Как это — сильными?

— Ну, к примеру, альфа-самец Волка и альфа-самка Рыси вполне могут дать потомство метаморфов, которые будут оборачиваться в обоих этих животных. Если второй партнер был чуть слабее, то его кровь могла и не проснуться, и тогда потомок становился просто Волком, но все равно был сильнее и быстрее своих ровесников Волчат. Но если впоследствии внук или правнук от этого союза женился на Рыси, то оборот и в рысь, и в волка был ему обеспечен.

— А если потомок не чистокровный оборотень, а родился от связи с простым человеком?

— Как ты?

— Типа того, — снова смутилась я.

— Видишь ли, твой отец — очень сильный альфа-самец. А мать, вполне возможно, в очень дальнем поколении тоже могла иметь примесь крови кого-то из наших. Наследственность оборотней работает по-другому. Наши гены могут проснуться и в третьем, и в десятом поколении, а могут спать до двадцать пятого колена. И так уж получилось конкретно с тобой, что в тебе они проснулись. Так что Уваров твой…

— Он не мой, — зло вскинулась я.

— Хорошо, а НЕ твой Уваров с первого вздоха определил твою кровь. Только мозги у него были забиты той чушью, которую ему твердили с детства. Вот и облажался он по полной программе.

— Так значит, я всего-навсего могу родить ему подходящих детей? — каким-то надтреснутым голосом уточнила я, а в горле запершило, будто я сухого песка наглоталась. — В этом причина… всего между нами?

— А этот вопрос возвращает нас в начало разговора. Притяжение истинных на животном уровне — лишь подсказка от природы, Аяна. Чувства же — это то, над чем должны уже работать человеческие половины. И вот человеческая половина Захара натворила дел, но и его я, как оборотень, понимаю. Влечение к своей паре, особенно в первый момент, когда еще не понимаешь, как с этим жить, — вещь силы неимоверной, Аяна. Загляни в себя. Разве, при всей обиде и понимании, насколько все неправильно, тебе хоть раз удалось его оттолкнуть, не поддаться?

— Он сильнее, как его оттолкнешь?

— Не в том ведь дело. Хотела ли ты его оттолкнуть на самом деле?

— Я… Разве что разумом и когда его рядом не было. В голове мутилось, я как не я, себе не принадлежала.

— Вот и с ним так же, и помножь это на то, что Уваров — мужчина, самец, а их по мозгам этим бьет куда как сильнее нас.

— Все равно, — насупилась я. — Он старше и опытнее, оборотень опять же, должен был понимать… или вот такое отношение — норма? Типа, если ты истинная, то схватил и помыкаешь? Обращайся как хочешь?

— И понимает он, но уже сейчас, опосля, и разве не об этом поговорка у людей есть? И сожалеет.

— Да откуда вам это знать, Серафима?

— Есть у меня свои источники и способы получать информацию. Скажу тебе больше: о том, как у вас все пошло-поехало, он сожалел, еще когда нанимал меня, да только в таких вещах как со скалы сигануть — понеслось и не остановить. Уверена, что побудь вы подольше вместе, все у вас образовалось бы само собой. Обижать и заставлять страдать истинных — против самой нашей природы. Не всегда только нынешние представители нашего племени способны голос ее уловить.

— Уварову точно какой-нибудь медведь на оба уха наступил, — еще больше надулась я, потому что… ну, блин, не нравилось мне, что весь фундамент моей обиды и решимости ускользает сквозь пальцы, и мне же, зараза, от этого легче на душе становится. Вот как так-то?!

— Еще как наступил, за то теперь и мучается. Но сейчас мы о тебе говорим. Спрошу еще раз: что ты выбираешь, Аяна? Так и страдать вдали от этого гадкого, грубого, с головы до пят виноватого Уварова или рискнешь дать себе шанс простить его и начать отношения на своих условиях и, если повезет, никогда больше не знать этой душевной боли.

Я села, нахохлившись и ковыряясь в своем сознании. Простить? И быть потом как мать? А если не исправится он и все по новой? На кой мне эти издевательства над собой по своей же дурости? А если откажусь и не решусь, то все одно опять — живи и терпи-терпи-терпи эту пытку каждодневную и еженощную? Оно мне надо? Я себе сама не палач. Но как знать, что хоть что-то выйдет, срастется у нас с моим зверюгой? К нему — боязно, без него — хоть вешайся. С другой стороны, с тем же Маратом его не сравнить, да и представить, что Уваров меня мог бы ударить, я не могла. Мне знакомы личины жестокости. Но опять же не от физического насилия, по сути, я с ним страдала.

Так что? Попробовать?

— Я… — В горле пересохло, и сама не верила, что собираюсь сказать такое. — Я хочу попробовать заново с Захаром, но…

— Но ты хочешь гарантий, что он при встрече тут же не подомнет тебя, став прежним? — продолжила за меня мудрая змея. Змея, елки-палки! И откуда она все только знает?

— Ну да, хотя понимаю, что им неоткуда взяться. К отцу с таким не сунусь, не для того сбегала, чтобы клянчить приходить, да и ему одна фамилия Уваровых поперек горла.

— А вот тут ты ошибаешься. Я твой гарант.

— В смысле?

— Ты просто мне доверься, я же твоим другом уже назвалась и слова своего не поменяю. Если увижу или почувствую, что Захар для тебя больше мучение, чем счастье, то прямо скажу и помогу сделать так, что ему тебя будет вовек не найти.

— Серьезно? Как?

— Не отвлекайся на это сейчас. Это древние секреты моего вида.

— О… ну круто. — Я закусила до боли губу. — Когда тогда начнем? То есть… пойдем… поедем… встретимся?

Господи, Аяна, заткнись! Со стыда сгореть можно! Такое чувство, что раз выбрала попробовать, то теперь фитиль в заднице запылал и бежать к нему готова, позорище слабовольное!

— А давай-ка сначала из тебя опять красавицу сделаем, а тем временем все остальное и образуется?

— Э-э-эм, я не против, но только никаких чертовых клизм!

— Чтобы я еще эту киношную херню про тотальный контроль над всеми смотрел? — раздраженно проворчал Родька, устало помассировав переносицу. — Гребанному большому брату моя сестренка не по зубам, блин!

И теперь это совсем не хорошая новость для меня и не повод для гордости для него. Я наступил на горло всему своему айтишному отделу, принудил к прямому хакерству, заставив получить доступ куда только можно и искать мою кукляху везде и всюду, используя все камеры. Но черта с два мы нашли что-то стоящее. След обрывался на рыжем парне Николае Смирнове с его раздолбанной колымагой, что подвез замерзшую и явно травмированную Аяну после ее сумасшедшего прыжка из окна в развлекательном центре. Найду — прибью за это! Совсем чокнулась, так собой рисковать? Нельзя, сука, сидеть и ждать, когда я приду и вытащу тебя? И, кстати, теперь Коля Смирнов имеет возможность пересесть на тачку получше своего хлама.

— Тебе нужно было все объяснить ей сразу! — в который раз излил свою тревогу и злость на брата, хоть и я, и он знали, что так он и сделал бы, появись у него возможность.

Но Милютин был не идиот и следил за ним сутками, как хренов коршун. Да и что после драки кулаками махать, как говорится. Моя мультяха показала средний палец и моим планам, пусть о них и не знала, и папашиным и ушла в свободное плавание, в очередной раз продемонстрировав мне свое отношение к диктату.

— Найдем, братан, терпи, — покосился на меня Родька, нисколько не обидевшись. Правильно, чего на неадекватного обижаться. — Ты бы поел.

— Неужели она домой двинула? — пробормотал я, выслушав последний телефонный отчет Вдовина.

Девушка с приметами Аяны не селилась ни в одном из отелей или хостелов, ни в одной из частных гостиниц. Да я и не слишком надеялся. Она у меня умная и прекрасно понимает, что и я, и Федор станем искать ее в подобных местах. Кредиткой она пока тоже не пользовалась. Дверь в пустующую квартиру ее друзей я вскрыл без зазрения совести. Конечно, вещь из разряда невероятного — найти там, но я не собирался упускать ничего. Наши прочесывали вокзалы, опрашивали таксистов, то и дело натыкаясь на занимающихся тем же волчар, сеть завалили объявлениями о розыске и даже по радио крутили мое обращение к пропаже. Ничего.

Твою мать, вот где она? Раздетая, с одной дурацкой сумочкой, возможно, с серьезной травмой. Кто приютил ее? Если этот кто-то помог — озолочу и по гроб жизни буду благодарен, а если обидел…

— Тише, братан! — тронул меня за плечо Родька, заставляя осознать, что этот нарастающий грохот в помещении исходит из моей груди.

Задребезжал мой телефон, и, глянув на экран, я увидел имя личной помощницы и отклонил. Мне не до рабочих вопросов сейчас реально.

Но Людмила набирала с удивительной настойчивостью, и я сунул телефон Родьке. Не хочу сейчас говорить ни о чем, кроме Аяны.

Он стал медленно подниматься, меняясь в лице.

— Захар! — позвал брат и молча протянул трубку мне обратно.

— Здравствуйте, Захар Александрович. Я сразу к делу, если позволите.

— Людмила, если это по работе, то переключите все…

— Вам сообщение: девушка по имени Аяна готова встретиться с вами при определенных условиях, — бесцеремонно перебила меня помощница. — Вы заинтересованы?

— Что? — Бу-у-ум! На секунду у меня замкнуло в мозгу.

— Аяна. Хотите с ней…

— Где?! — взревел я, рванув из офиса айтишников бегом, не замечая ничего перед собой.

— Захар Александрович, вы хорошо меня расслышали? Где она, вы узнаете согласившись на…

— Людмила, уволю на хрен, не шучу вообще!

— И поступите очень опрометчиво, потому что на данный момент я единственная, кто может поручиться за то, что вашему слову можно верить.

— Какому, к чертям, слову?

— Что вы не позволите себе никакого рода принуждения в отношении Аяны, включая ее удержание, если она захочет уйти…

— Уйти? Да как бы не так!

— Захар Александрович… — В этот момент я влетел в собственную приемную и Людмила отключила телефон.

— Вы сейчас же скажете, где моя… Аяна! — приказал я тем самым тоном, от которого у мужиков коленки подгибались.

— Захар Александрович, боюсь, это невозможно без соблюдения условия, — невозмутимо отбила женщина.

— Да клал я на условия! Моя женщина где? — Звери подступили к самой коже.

— Братан-братан, тш-ш-ш-ш, вдох-выдох. — Обхватив меня поперек тела, Родька оттащил от Людмилы, мило ей улыбнувшись. — Мы на минуточку.

— Очнись, блин! — внезапно рявкнул он на меня в коридоре. — Ты опять лажаешь, вместо того чтобы исправлять.

— Ты хоть слышал, что она хочет? Слово, что я дам Аяне уйти!

— Не-а. Слово, что, если она захочет этого, ты не станешь ее хватать и тащить куда-нибудь, как, мать его, Кощей.

— Не вижу принципиальной разницы.

— Да не тупи снова, братан. Блин, если я таким стану — бей меня по башке до прояснения, не стесняйся! Моей сестре нужна гарантия безопасности. И ты ей ее дашь или упустишь шанс.

Безопасность. Именно ее моя девочка желает от партнера. Не денег, не улетного секса, в первую и главную очередь — безопасности. Она сама мне это сказала, пусть я тогда и едва ее услышал, еще погруженный в свою дурость. Как и сейчас. Опять.

Освободившись из захвата брата, я вернулся в приемную.

— Людмила. Простите. Я… немного не в себе. Конечно я готов гарантировать Аяне отсутствие любого принуждения с моей стороны. Она может абсолютно свободно… — Тут мне в глотку как кто гравия набил, и пришлось прокашляться. — В общем, я согласен на любые ее условия взамен на согласие встречаться… встретиться со мной и выслушать. Достаточно? Или мне договор при свидетелях подписать? Душу дьяволу продать за шанс увидеть ее?

— Простого слова достаточно, Захар Александрович. Я давно с вами и знаю ему цену. Но что касается свидетелей… Аяна все же хотела бы их присутствия. На всякий случай.

Вот что называется почувствуй себя дерьмом в полной мере, ведь твоя истинная не доверяет тебе настолько, что не спешит остаться наедине. Заработал — получи.

— Да плевать. Можем мы уже выезжать?

Меня и в начале-то дороги стало поколачивать, как если бы замерз до костей, а к тому моменту, как подъехали к какой-то дыре с дурацким названием «Мудрая змея», уже едва ли не трясло, будто внутри мощный вибродвигатель набирал обороты. Выскочив из машины, принялся хапать жадно воздух, стремясь уловить хоть отзвук запаха.

— Здравствуйте, Захар Александрович. — Я дернулся, услышав голос той самой женщины, которой поручал облагородить Аяну. Скотина. Я.

— Вы тут зачем? — почти огрызнулся, но взял себя в руки. — Здравствуйте, Серафима. Я так понимаю, что вы тоже входите в число этих свидетелей, которых затребовала Аяна?

— Нет, господин Уваров. Я здесь не свидетель. Я та, кто сделал за вас часть вашей работы, неуклюжий вы метаморф. — Погодите… что?

— Ого себе! — присвистнул за моей спиной Родька и принюхался. — Ничего не понимаю.

Вот и я. Ни раньше, ни сейчас я не ощущал от этой странной дамы и признака запаха оборотня. В любом случае мне не до нее.

— Моей работы? Какой?

— Не время это обсуждать, вряд ли вы в состоянии меня сейчас нормально воспринимать, поймете позже. Важно другое. Прежде чем я позволю вам увидится с вашей истинной…

— Вы мне позволите? — чуть не взвился я, но брат ткнул меня в бок локтем.

— Предупреждаю, — просто продолжила Серафима, если ее и действительно так зовут. — У вас только одна попытка убедить и без того обездоленную и порядком измученную девочку там внутри, что вы способны сделать ее счастливой и больше никогда не причинять боли. В противном случае именно я буду той, кто поможет ей построить свою жизнь без вас.

— Да что вы о себе возомни… — Мой язык вдруг как приморозило, а горло стиснуло невидимой удавкой, и я, опешив, вынужден был смотреть в неестественно мерцающие глаза с вытягивающимися зрачками этой… Да что она такое?

— Переступив мой порог, ты оставишь за ним всю свою гордыню, гнев и властность, метаморф. — Каждое слово пронзало меня, как ледяная игла, добираясь до костей и заставляя их гудеть от ощущения невообразимой, древней силы, окружившей со всех сторон. Силы несоразмерно больше моей, вообще не физической, что не вызывала страха или агрессии, лишь желание преклоняться. — Туда ты войдешь готовый заботиться, беречь и излечивать причиненный тобой ущерб.

Где-то на периферии сознания ругался ошалело Родион, я же только медленно кивнул, прекрасно отдавая себе отчет, что, несмотря на черт-те что творящееся с телом, даю свое обещание, нет, безмолвную клятву, добровольно. Ведь для того сюда и пришел на самом деле. Исправить все, чтобы не потерять безвозвратно.

— Ну, тогда милости прошу.

Невидимые, сковывающие узы пропали, и я практически ввалился в прозрачную дверь, тут же окунаясь в запахи всевозможных благовоний и аромат Аяны.

Она поднялась мне навстречу со стула посреди комнаты, обстановки в которой я уже не замечал. Собственно, я больше уже ничего не замечал. Разве что мельком появившиеся красные пряди в ее черных волосах. Пошел на нее, не в силах остановиться, словно потерявший управление самолет, несущийся к земле под действием гравитации. Огромные глаза — мои мучения — распахнулись, губы — гибельное искушение — приоткрылись, и Аяна выставила вперед руку, тонкую, запястье — веточка, как будто эта слабая преграда могла бы меня остановить… но остановила. Однако отказаться от прикосновения не смог — наклонился и захватил кончики ее пальцев губами, а когда моя кукла резко вдохнула и вздрогнула, но руки не отдернула, прижал ее ладонь своей к губам, поцеловал раз, другой, и еще. Потерся носом, щеками, не стыдясь рвущихся наружу стонов облегчения, ведь каждое это прикосновение снимало с меня груз боли этих дней без нее, слой за слоем, и было их столько, сколько я и не представлял.

— Похудела, — пробормотал, жадно нюхая кожу ее запястья, продолжая пожирать глазами вид ее лица: сияющая смугловатая кожа, глаза, губы, скулы. И снова, и снова. Не насытиться, не насмотреться.

— На себя бы посмотрел, — надломленным голосом почти шепотом ответила Аяна. Не хочу на себя, на тебя хочу. С самого первого раза хотел, никогда достаточно не было и не будет.

Всхлипнув, Аяна сама уже погладила меня по щеке, вырывая новый стон, скользнула пальцами к виску, зарылась ими в волосы, дальше к затылку, сокращая дистанцию между нами, и тут же положила вторую ладонь мне на лоб, слегка упершись. Будто хотела притянуть меня ближе и оттолкнуть одновременно. Меня же окончательно заколотило, колени ослабли, горло зашлось в спазмах, в глазах резь, и сердце грохочет, как булыжник в пустом ведре.

Вот то чувство, что роняет мужика на колени перед его женщиной! По-настоящему, не ради красивого жеста или соблазнения, секса, а ради одной только близости, единения. Обнять, уткнуться лицом в живот, дышать всеми ее запахами, теплом тела, слушать вдохи, терять без малейшего сожаления всю свою природную жесткость под поглаживаниями тонких пальцев, перебирающих волосы. Вот оно. То самое. А вожделение… Оно потом. Никуда не делось. Скрутилось внутри жгучими тугими кольцами и просто ждет своей очереди. И вот так все наконец правильно. Легко. Без метаний и надрыва, вопросов «да с чего», «почему вдруг».

— Эй, сестренка, привет! — вторгся голос Родьки в миг моего парения, и чувствовался он сейчас ревом гребаного Чужого в Эдеме. Я ему врежу. Потом. — Слушай, вот ты, конечно, дала жару с этим побегом! Круто, но, блин, как твоим парням побыть героями и спасителями, если ты и сама все провернула?

— Моим парням? — Аяна, тоже, видимо, опомнившись от накрывшего нас общего наваждения, уже уверенно оттолкнула меня и отняла руку. — Захар, я тебя поговорить позвала, а не… хм-м.

— Твоим! Брату да истинному. Чьи же мы еще, по-твоему? За каким бы я еще в логово волчищ полез бы, если не за тобой?

— Родька! — сипло одернул его я. — Позже.

— А… ну мы, если что, тут у стеночки постоим, — сразу же среагировал брат. — Однако сначала, вы меня простите, но… Обнимашки!

Он стремительно подскочил к Аяне и коротко стиснул ее в объятиях, так что она изумленно охнула, и сразу отпустил, отходя к Людмиле и Серафиме, старательно играющим роль неподвижных декораций. Само собой, я бы предпочел остаться с Аяной наедине, но не мне сейчас выбирать.

— Кхм… — прочистила она горло, покраснев и опустив взгляд в пол, очевидно тоже почувствовав себя неуютно. — Присядь.

Аяна указала на стул, напротив того, на котором сидела, когда я пришел. Они были поставлены посреди помещения, и выглядело это до странности формально, как если бы мы тут собрались на некие официальные переговоры. Хотя, по сути, так и было. Переговоры об установлении, мать их, мирных отношений, отсутствии угроз с моей стороны, плюс для меня и испытание — все в одном.

Моя истинная опустилась на стул в скованной позе, держа спину слишком прямо и сцепив пальцы на коленях. Боже Всемогущий, какая же она у меня! Мелкая, хрупкая, глазищи — карамель сладко-соленая, губы — соблазн и совершенство. Ну как есть кукла, мультяха, с великим мастерством прорисованная. Божество мое. Захочет — благодатью одарит, а нет — покарает так жестоко, как никому не под силу.

— Я… — начала она решительно и тут же запнулась и захлопала глазами, явно растерявшись. — Не знаю, как начать.

Тогда я начну, хоть тоже не все знаю, как сказать, так что о главном.

— Я прошу у тебя прощения, Аяна, за все свое обращение до сих пор. Ничего из этого не было правильным. И никогда не повторится. Предлагаю тебе принять меня обратно, быть со мной как женщина, которую я люблю и к которой отношусь соответственно.

Ба-бах! Главная бомба сброшена, и теперь только в ее власти решить: убьет меня ею или не зацепит никого.

— Ух! — пробормотала девушка и коротко глянула в сторону Серафимы, словно не понимала, что ей дальше делать. — Ну так-то это я собиралась тебе сказать, что не буду с тобой если ты засран… не исправишься. — Она заморгала часто, мотнула головой, глядя в пол между нами, и как с огромным усилием вскинула на меня глаза. — Которую ты любишь?

— Да.

— Ты говорил…

— Ага, говорил. Дураком слепым был. А на дураков не обижаются, Аяна, а слепым по доброте верный путь зрячие указывают. Ты мне указывала и даже руку протянула, а я… опять же дурак, и прости за это.

— Знаешь… — Аяна оборвала себя, сцепила пальцы на коленях до побеления, взгляд ее рассредоточился, как обратившись в глубь себя, она то и дело сглатывала и едва качала головой, будто переживая внутренний спор.

Ради всего святого, кто бы там ни выступал в ее голове за меня, не подкачай давай, поднажми, выложись по полной.

Родька где-то за пределами моей видимости пробурчал тихо: «Ну прощай его уже, сестренка, и целуйтесь».

— Старые обиды я помнить больше не хочу, — наконец начала оглашение приговора моя высшая инстанция, — но и кидаться тебе в объятия не собираюсь. — А вот это не обязательно, я в тебя сам вцеплюсь — не вырвешься. — И никуда отсюда с тобой не поеду.

Обе звериные половины вскинулись во взрыве собственничества с такой мощью, что я аж челюстью клацнул, прикусывая язык, готовый опять качать права, и стиснул кулаки, чтобы не схватить и не начать прорываться с боем.

— А куда поедешь? — прокаркал натужно.

— Найду квартиру. Я хочу жить самостоятельно.

— Вот еще, квартиру, — влез Родька. — В моей живи. Тем более нам нужно лучше друг друга узнать.

Аяна вскочила и обошла стул.

— Слушайте… можно мы дальше сами? Ну… наедине, — попросила она, обращаясь к нашим свидетелям, блин, Иеговы, и тут же указала на меня: — Но ты остаешься где сидишь. Мы сегодня только говорим.

Комната опустела без единого возражения, и испытание моей выдержки стало во сто крат круче, не сказать, что чье-то присутствие сильно его облегчало. Не приблизиться, не касаться, не дышать у самой кожи — вот где пытка.

— Значит так, я не хочу начинать так, как у нас уже было, — затараторила Аяна, как если бы боялась что-то забыть, и я точно знал почему. Аромат ее возбуждения раскрывался в воздухе, как восхитительный и смертельно ядовитый для моего самообладания цветок. — Я не позволю тебе просто затащить меня в постель и все на этом. Я хочу все по-людски, нормально. Чтобы встречались, ходили на свидания, общались и узнавали друг друга. Если для тебя это по-детски и смешно, то…

— Я согласен.

Она склонила голову набок, пристально всмотревшись и ища подвоха. Я глядел ей в глаза прямо — прятать мне нечего. Я всего этого тоже хочу для нас, хотя и сразу в постель было бы неплохо.

— Все по правилам, никакого секса до третьего свидания, — прищурившись, уточнила моя кукла-жестючка, уже откровенно испытывая меня на прочность.

— Я согласен. Хоть до пятого, если тебе так комфортнее. — Господи, кто бы ведал, каких мне сил стоило растянуть губы в улыбке.

— И если ты снова станешь со мной…

— Не стану!

— …я уйду и не вернусь!

А вот это вряд ли.

— Я этим не согласен.

— В смысле?

— Я же не ангел господень, Аяна. Оставь мне крохотное пространство для маневра. Если я вдруг сорвусь на деспотизм, ты с первого раза сделаешь мне выговор.

— С первого раза? Это подразумевает и еще?

— Я реально смотрю на себя и свои не лучшие стороны. Так что тебе стоит дать мне хотя бы три попытки оправдаться.

— А не сто три? — фыркнула она и впервые улыбнулась. Да-а-а! Посмотри на меня, детка! Легкое движение твоих губ превращает меня в фонтан восторга!

— Нет, я дурею от тебя, Аяна, а не тупица от природы, и я легкообучаем. — У меня в уголках глаз и рта закололо в ответной улыбке. — Еще какие-то условия?

— А да… точно, — посерьезнела она. — Я не буду рожать тебе никаких этих идеальных потомков. В смысле, не в ближайшее время. Мне всего двадцать, я хочу учиться, путешествовать. Короче, никакого улучшения вашей оборотнячей демографии еще несколько лет. Будем предохраняться. Ну и почему ты снова лыбишься?

Потому что я хочу тебя до умопомрачения, и упоминание предохранения для моего озабоченного сознания сейчас равно обещанию секса. Жаркого, мокрого, порочно-сладкого, до полного изнеможения.

— И на это согласен.

— Тогда… собственно, все. Можем расходиться, — неуверенно пожала плечами Аяна и прикусила нижнюю губу.

Никакого расходиться. Куда ты, туда и я.

— Договор скрепить надо бы, — мягко сказал я, осторожно делая шаг к ней. Ох, нарываюсь, но была не была.

Внутри все обмерло от страха, что буду послан, обвинен в нарушении только что провозглашенного и наказан, но неожиданно Аяна вскинула голову, глазищи сверкнули азартом.

— Надо! — произнесла она так, будто сделала мне мгновенную инъекцию озверина прямо в пах, шагнула навстречу и, обхватив за шею, приподнялась на цыпочки. — Будем считать этот договор вступившим в силу сразу после завершения этого поцелуя.

— Согласен! — прорычал я уже в ее губы и через секунду вжал спиной в ближайшую стену.

Мы целовались неистово, ошалело, неловко царапая зубами, хватая воздух лишь урывками, только бы не размыкать полностью губ, пока наши руки суматошно шарили по телам друг друга, ища идеального доступа к вожделенному. Аяна рванула мой ремень, и, судя скрежету, пряжке конец. А я только теперь понял, что на ней платье, возблагодарил за это высшие силы и беспардонно расправился с ее бельем. Помедлил, наслаждаясь ощущением горячей влаги на моих пальцах, за что тут же схлопотал укус за нижнюю губу и нетерпеливое ворчание. Обхватил ягодицы моей кукляхи, приподнимая, углубил поцелуй до предела, вжав ее затылком в стену, и ворвался. Вторгался в нее, принимая в себя ее стоны и всхлипы, щедро платя своими ответными. Все так же: губы к губам, не отрываясь, не дыша ничем, кроме друг друга, пока растравленный изнурительным взаимным голоданием слишком скорый оргазм не настиг нас обоих.

— Вот черт! — хапая воздух, выдохнула Аяна, откидывая бессильно голову. — Скрепили знатно. Но с этого момента никаких нарушений.

— Ага. Согласен, — буркнул в изгиб ее шеи, облизывая солоноватую потную кожу, и, не выдержав, заржал, как самый последний из счастливейших идиотов.

Неделю спустя