Девушка, жившая в комнате под моей, исчезла в темноте без предупреждения и страха. Перед тем она как будто стояла спиной ко мне, но я чувствовала, что ее глаза открыты; силуэт города ощетинился во внимании, пятью этажами ниже ждала улица. Именно так я рисовала в своем воображении Кэтрин де Барра, стоявшую на краю почти сотню лет назад, когда смог не давал дышать, а огни светили не так ярко, когда только одна девушка спала в этих стенах из красного кирпича.

Той ночью на крыше я составляла компанию своей подруге – если ее можно было назвать подругой – и стояла к ней так близко, что могла увести ее оттуда, или сказать ей что-нибудь на ухо, или могла толкнуть. Я видела, как далеко находятся ворота, как далеко нужно будет прыгнуть, чтобы их достичь. Я была здесь ради того, чтобы засвидетельствовать ее прыжок.

Было темно, и я обвинила во всем темноту. В те несколько секунд, когда она оказалась в воздухе, даже не оттолкнувшись, я практически превратилась в нее. Отрастила ее длинные ноги и ресницы, лишилась неаккуратности прически, позволила ошибкам высыпаться из чемодана и беззаботно рассеяться на ветру. Я падала и падала быстро. В ушах раздавался гул – словно проникающая сквозь половицы песня. Во всех окнах до единого на пути вниз горел свет, незнакомые мне люди проживали за ними свою жизнь, словно их никто не мог видеть. Горизонт сверкал звездами, как дома, и я не хотела падать на землю. Здесь я была кем-то. Я была кем-то.

Возможно, именно это она видела, чувствовала, в это превратил ее дом. Она шагнула в пустоту. И много раз могла проскочить в ворота. Я клянусь, она была там. Клянусь, она принадлежала воздуху, ночи, фонари заключали ее в кольцо, а потом клочок темноты оказался пустым.

Я смотрела на то место, где она только что была, словно плыла прямо над зданиями, за пределами шпилей и строительных лесов, мимо садов на крышах и водонапорных башен, вниз по Нижнему Манхэттену к южной оконечности острова, где зияла чернотой бухта. Передо мной раскинулся весь город, мрачный, странный и идеальный. В воздухе было пусто, ее там не было. Ни одна девушка не падала и не летала. Все окна были темными. И стало так странно тихо, словно в лесу, куда днями не ступала нога человека. Вспомнив, где нахожусь, я подобралась к краю, ухватилась за кирпичи, чтобы не потерять равновесие, и сделала то, чего она хотела.

Я выглянула в пустующую ночь – необъятное пространство, серое и многообещающее – и посмотрела вниз.

Моне Мэтис, моя соседка снизу и первый человек на этом клочке переполненной людьми земли, знавший, кто я такая, а не кем я пыталась казаться, не совсем исчезла в воздухе. Ночь, в которую я ее потеряла, была ясной и серой, жаркой и с неприятным запахом. Я не поняла, где началась путаница и одержали верх вымыслы, но заметила ее, как только посмотрела вниз. Она добралась до тротуара. Время перевалило за полночь, и она лежала на жесткой земле по ту сторону ворот, где даже я не надеялась до нее добраться.

Люди говорили, что она просто упала с ночного неба. Какой-то свидетель с улицы сообщил, что она взялась из ниоткуда, свалилась, как обломок пролетавшего мимо самолета. Другие сказали, что видели на крыше фигуру, опасно балансирующую на краю, и предположили, что она сама отправила себя в полет. Кое-кто утверждал, будто она неслась с неба, завывая и борясь с воздухом. Нашлись и те, кто сказал, что она упала как камень, без сознания, и не издала ни звука, кроме хруста от столкновения тела с тротуаром.

Они ничего не знали.

Это правда, что Моне упала на землю прямо за воротами на входе в «Кэтрин Хаус», где она жила на четвертом этаже в комнате, выходящей окном на восток. Зеваки не знали, что это пансион для молодых девушек, открытый после трагедии, произошедшей в 1919 году. Единственный пансион такого рода, оставшийся в Манхэттене. В железной паутине ворот можно рассмотреть слова «Кэтрин Хаус», но тезка этого дома уже давно умерла. Ворота на ночь, с наступлением комендантского часа, запирались. Ни одна девушка не могла войти или выйти, даже если колотила по решеткам. Переезжая сюда, мы все соглашались с этим правилом.

Появившейся с неба девушке – они не знали ее имени, ее манеры наслаждаться секретами, при этом не раскрывая своих, – едва удалось избежать одного из остроконечных столбов, устремляющихся в темноту. Тротуар под ее телом пошел трещинами, тонкие линии расползлись во все стороны, словно от удара молнии. Она лежала на животе, руки вытянуты, щека прижата к земле. От звука падения ее тела у меня чуть не лопнули барабанные перепонки. А потом настала тишина, такая тишина, что в ней был слышен гул уличных фонарей… Мчащийся вдоль ближайшей авеню автобус M20, направляющийся в центр через Виллидж до Саут-Ферри. Блеющая вдали автомобильная сигнализация.

Хоть время было позднее, вокруг девушки собралась небольшая толпа бодрствующих, желающих помочь и поглазеть на произошедшее. Несколько жильцов квартала в поиске источника шума спустились с крылец, сжимая в кулаках ключи от дома. Из квартиры на цокольном этаже поднялась старушка с извивающимся котом на руках. Она угрожала подать еще одну жалобу на 311. Затих гогот туристов, блуждающих по Вэйверли Плэйс. Гуляющий с крошечной собакой на украшенном шипами кожаном поводке мужчина бросил взгляд на тело, затем оглянулся и решил обойти квартал. Для нас они все были незнакомцами. Вероятно, дом притягивал трагедии, словно магнит, словно конфликт посреди спокойствия. Но никто не знал, что происходило внутри.

Для них лежащая на тротуаре Моне была из другого мира, пойманная и прижатая к земле, как крылатый жук к странице. Ее освещали уличные фонари. Короткие волосы на затылке торчали вверх. Она носила белую одежду, но ночь превратила ее в серую – такими серыми становятся призраки, когда рассеиваются и почти растворяются в темноте. Она лежала неподвижно, одна нога босая, рот открыт. И не ясно – дышала ли.

Сделанные на месте фотографии отфильтрованы, подписаны, выложены в Сеть. Люди бродили рядом в ожидании «Скорой». На углу со скрипом остановилось желтое такси. Из него вышел водитель, включив табличку «Свободно» – вдруг удастся поймать пассажира. Кто-то пихнул тело. Кто-то сказал: «Не трогайте ее, дождитесь «Скорой». Кто-то особо впечатлительный наклонился и зарыдал.

По улице закружились версии возможных мотивов. Одни говорили, она спрыгнула: выглядела, как спрыгнувшая. Другие предположили аварию по вине пьяного водителя или насильственную смерть. Слышались предположения. Догадки. Злые непонятные намеки.

Они вели себя так, словно знали ее, видели все своими глазами. Но это не так. Там была я.

Я посмотрела через край, но меня никто не заметил: меня скрывала темнота и выступающая водосточная труба.

Мой взгляд с высоты птичьего полета выцепил ее на тротуаре, обведенную мелом. Она лежала спиной ко мне, словно навсегда вышла из комнаты. И не двигалась.

Я, скрываясь за водосточной трубой в самой глубокой тени, задержала дыхание. Что она наделала? В небе повис густой темный туман. Безжалостно дул ветер. Зачем она это сделала? Она что-то забрала у меня, выхватила прямо из моих рук, и теперь я не верну это. Или ее.

То многое, что я не поняла, сформировало вокруг меня занавес, кишащий пылевыми клещами и источающий почти вековой объем секретов. Занавес затянулся, превратившись в подобие неудобного кокона, и я могла скрыться в нем от всего.

Я поднялась. Собиралась спуститься и вернуться в арендуемую комнату, которая почти целый месяц была моей. Собиралась оставить все как есть, оплакать Моне в одиночестве и погрустить, что все пошло именно так, но остановилась. Почувствовала рывок, будто она удерживала на веревочке часть меня. Я вернулась и, ощутив тягу посмотреть на все в последний раз, взглянула вниз.

А там…

На тротуаре в тени высоких кованых ворот с буквами «Кэтрин»…

Дергалась ее нога.

Сначала движение было едва заметным, и я легко могла его не заметить. Но потом набрало силу, поднялось по левой ноге и распространилось до кончиков пальцев правой руки, которые распластались и вцепились в землю. Она перевернулась, на мгновение свернулась калачиком у ворот и села. Затем дернулась вперед и, поднявшись, забалансировала на обеих ногах. Чуть пошаталась. Поднесла руки к голове. Насколько я могла судить со своего места наблюдения, ее кости были целы.

Она это сделала. Действительно сделала.

Люди на улице заахали, стали дергаться, бросились назад, словно это чудо как-то могло на них повлиять. Они вели себя так обыденно. Казалось, никто не знал, что делать. Я догадалась, о чем они все могли думать: она вообще падала с неба? Возможно, им показалось или их обдурили. И меня, наверное, вместе с ними.

Моне ничего не сказала, не объяснила. Стояла в нерешительности по ту сторону ворот в одной туфле и в призрачно-сером.

Я замерла. Выступ был узким, без поручня, сдерживающего ночь, – за выступом лишь пустота, от которой трясутся ноги. От потока воздуха по моим рукам побежали мурашки, точно налетела летняя гроза, но дело было не в погоде.

Видимо, она почувствовала мой взгляд.

Она вскинула подбородок. Поднесла руку козырьком к глазам, чтобы лучше видеть, – и ее взгляд сосредоточился на мне. Некоторые зеваки решили проследить за ним и подняли головы, а я пригнулась и снова выглянула из-за небольшой трубы.

Интересно, что она чувствовала, что знала, что видела со своего места? Переполняли ли сейчас ее мозг разноцветные бабочки, поправляли ли каналы ее сердца импульсы теплого света? Имела ли темнота вкус, развернуло ли столкновение все неправильное в ней? Я знала лишь, что теперь ее жизнь будет другой. Ее больше не было с нами. Так чего она ждала?

В моих ушах раздался пронзительный рокочущий гул.

Стоявшие внизу зеваки смотрели на нее и качали головами.

– Ты в порядке, дорогая? – спросил какой-то парень.

Она его проигнорировала, как проигнорировала бы любого мужчину, назвавшего ее «дорогой».

Она всматривалась в ночь, но городское небо оставалось беззвездным, окна на последних этажах – черными, а я не высовывалась. Сюда ехала «Скорая», но Моне не станет ее ждать.

Она направилась к воротам, и я сначала подумала, она пытается войти в дом, но Моне вернулась с чем-то в руках. Чемодан. Он поджидал ее. Похоже, она заметила табличку такси, потому что пошла в его сторону, и никто не пытался ее остановить. Когда она устроилась на заднем сиденье, перед этим закинув внутрь чемодан, таксист не стал ее выпроваживать. Лишь пожал плечами и сел за руль. Оставшиеся зеваки отступили. Шум сошел на нет. Город снова стал тихим, таким, к какому я привыкла: словно вместо лабиринта из асфальта, бетона и кирпича меня окружал густой переплетающийся лес.

Я наблюдала с крыши. Долгое время мне казалось, ночь снова проглотила Моне, как в момент, когда она шагнула во тьму, но вот такси выехало на проезжую часть, повернуло и, моргнув задними фарами, исчезло.

Месяцем ранее

В тот день, когда я уезжала в Нью-Йорк, летняя жара уже была невыносимой, а небо ярко-белым. Я стояла на обочине дороги со старым чемоданом и свежим синяком. Я не разговаривала с мамой, но, поднимая большой палец, думала только о ней – о последних ее словах, сказанных мне, ее ужасных намерениях сделать со мной что-то, когда она обнаружит мое исчезновение.

Это мама научила меня путешествовать автостопом. Извилистая обочина в волнистой тени ивы была нашим местом, а город – предполагаемым местом назначения. Еще она научила меня тщательно и в несколько слоев скрывать синяки, как без коробка спичек развести в лесу костер и как обижаться.

Всего день назад она попросила меня уйти, а я не могла понять, чему она меня в тот момент учила. Она стояла на пороге моей комнаты, не ступая внутрь. Просто стояла там и сказала, что мне нужно ненадолго уехать, что она уже нашла, где мне остановиться. И даже подготовила для меня чемодан с откидной крышкой. Она не смотрела мне в глаза. Я сидела на кровати, приставленной к стене, и нас разделяла кучка грязного белья, похожая на мох. Мама не подходила ближе, как будто опасалась испачкать обувь.

– Ты должна понять, Бина. Ему кажется, вы, девочки, должны провести время врозь. Они его дочки. Это его дом. Каких действий ты от меня ждешь?

Она говорила о своем муже. Мне уже следовало привыкнуть называть его по имени – прошло восемь лет, – но не нравилось произносить его там, где он мог услышать. Его дочки, две девочки – одна моего возраста, другая на год старше, – хотели бы меня убить.

Маме следовало бы быть немного преданнее, как мне кажется. Выбрать свою плоть и кровь, а не семью, за которую вышла замуж. Но она выгоняла меня. Чемодан был собран. Комнату, которая освободится, они смогут использовать для скрапбукинга, хранения или тренировок.

– Это всего на месяц. – Она посмотрела на стену из старинного подвального шлакоблока – моя комната находилась в подвале и еще до моего переезда была выкрашена в тошнотворный цвет спелой дыни. – Не больше месяца, обещаю тебе. Вернешься сюда к августу. Ты ничего не скажешь?

– Скажу что? Скажу, что не делала этого?

– Если это все, что ты можешь сказать…

Я кивнула. Перевернула подушку.

– Значит, ты невиновна, – сказала она. – И говоришь, что девочки выдумали всю эту историю, чтобы насолить тебе. Снова.

И опозорить меня. И сломить в конце концов.

Я не могла припомнить, что сделала на этот раз, этим летом, а сегодня только последний день июня. Попыталась придумать истории, которые могла озвучить в свою защиту, выставить девочек ужасными или хотя бы чуть ужаснее меня. Нельзя сказать, что я снова разнесла комнату Шарлотты, потому что они заставили меня это сделать, приставив пистолет к голове, чтобы папа купил им новые вещи. Нельзя сказать, что я украла беспечно оставленный Даниэлой ноутбук и продала его, как они намекнули, за наркотики, потому что я защищала его и девочек. Из-за него меня чуть не усыпили хлороформом и не засунули в багажник машины, и все в этом доме должны меня благодарить и проверить на ПТСР 1. Мой мозг перебирал истории, возможные алиби, оправдания, но все они оказывались тонкими, как паутинка, и выдавали мое отчаяние. Я не знаю, что произнесет мой рот, пока не открою его.

Проблема в том, что мама привыкла к моей лжи. Конечно, она помнила, как я пыталась ее убедить, что ее новый муж ей неверен, и в качестве улик кидала в корзину для белья его рубашки со следами помады. Как я разгромила комнаты девчонок, разлив на их одинаковые розовые ковры найденную в гараже краску, а потом изображала саму невинность. Но они не всегда были моей мишенью. Иногда я придумывала истории о себе самой. Когда я сказала, что проглотила таблетки, врачам пришлось сказать, что из моего желудка нечего вымывать. Она, как любая хорошая мать, знала, какая я. И узнавала ложь, потому что сама растила ее в течение семнадцати лет.

Кроме того, я устала. Разве она не понимала, когда я говорила ей правду?

– Я клянусь, – сказала я.

Мама закрыла глаза, оттягивая момент.

Глядя на нее, я могла сказать, как буду выглядеть через двадцать лет. Мы даже смеялись одинаково – нам всегда так говорили. Одинаковые бледные глаза, меняющие цвет в зависимости от цвета неба, или надетой на нас футболки, или цвета стен комнаты, в которой мы находились. Одинаковая розоватая кожа, при малейшем проступке становящаяся еще розовее. Одинаковые волнистые волосы, непокорные и стянутые резинкой. Покончив с актерской карьерой, она перестала красить волосы в разные цвета, и с тех пор они каштановые, как и мои. Одинаковые каштановые волосы. Одинаковые руки. Одинаковые широкие бедра. Одинаковые пухлые губы. И одинаковая улыбка.

В тот момент она не улыбалась. Я не видела этого, но, как только она открыла глаза, клянусь, атмосфера в комнате окрасила радужки ее глаз в заразный зеленый.

– Я разговаривала с твоими сестрами. Они мне все рассказали.

Она называла девочек моими сестрами.

– Рассказали что?

– Что ты сделала. С тем парнем. В школе, на глазах у всех. Удивительно, как тебя не отстранили перед летними каникулами. И это же парень Даниэлы. Как ты могла?

Будто удар в живот. Я уставилась на нее.

Кусочки головоломки никак не складывались. Расплывались, как дымок, и моя мама вдыхала его, в результате чего даже не могла увидеть собственную дочь. Это была я. Я стояла прямо перед ней, а она не видела меня.

– Сабина, – сказала она. – Я устала. Все проблемы только из-за тебя. Каждый раз ты оказываешься причиной чего-то ужасного. И я уж молчу про то, что ты сделала с моей машиной. Как думаешь, как я выгляжу в его глазах?

Снова ее муж. Настал этот момент, когда она практически нарисовала мелом на полу подвала линию, разделившую нас. Она назвала меня полным именем, именем из моего ученического и разрешения на работу, не Биной, как она обычно предпочитала меня называть, не Бин, дурацким именем, каким называла меня в детстве и которое использовала только наедине. Она прочертила линию между нами. И осталась по ту сторону от нее. С ними.

– Считай это перерывом, – сказала она. – Побудешь отдельно от девочек некоторое время. Не ходи сегодня на вечеринку. Не трогай их. Тебе будет хорошо у Алисии и Андреа. Ты их знаешь – познакомилась тогда в церкви, помнишь? Они хорошие и великодушные. Заберут тебя завтра утром до того, как встанут твои сестры. Ты услышала, что я сказала насчет вечеринки?

Церковь – конек ее мужа, не ее. Упомянутые люди – не более чем абстрактные лица. Она знала, что я их не вспомню. У меня остался чемодан – хотя я не понимала почему, но это стало последней каплей. Что бы я ни сказала, она все равно не поверила бы. От такого хотелось кататься в одежде по полу. Расчистить это место и ощутить щекой самый низ подвала, самое холодное место в этом доме. Плитку, а под ней бассейн цемента. Возможно, я бы целый месяц не поднималась.

Но мне надо было попасть на вечеринку в лесу. Очистить мое имя.

Когда она ушла из подвала, в голове сформировался план – лихо закрученный. А еще с ногами. Я представила себе, как найду своих сестер и их друзей в лесу, где они всегда собирались на вечеринки, найду их… и что? Представила поток оскорблений, грубых стычек, обрывков правды. Как они признаются перед всеми и с позором поедут через весь город, чтобы признаться моей маме. Мы такие лгуньи. Мы сделаны из лжи. Мы солгали. Мне не терпелось, чтобы она услышала от них эти слова.

Но этого недостаточно. Ей надо пожалеть о том, что она сделала. Я представила себе, как вернусь домой, чтобы собраться. Увидела, как мои руки ловко и аккуратно собирают всю наличность. Из сумок и ящиков с нижним бельем девочек наберется прилично, но я еще изыму, что смогу, из кошелька ее мужа, спрятанного в заднем кармане его рабочих слаксов, которые висели на спинке стула в спальне. Они профинансируют мою поездку, хоть и не добровольно. Мама придет в шок, а я отправлюсь в путь прежде, чем она куда-то отошлет меня. Знать, когда уйти – этому тоже она меня научила, потому что у нее это получалось паршиво.

Мама любила говорить, что худшая ошибка может привести к лучшему в жизни, что иной раз посмотришь и увидишь: ты нашла счастье в том, что чуть тебя не сломило.

Я предположила, она имела в виду меня и обстоятельства, связанные с моим появлением. Она не говорила, что я влетела в ее окно, словно кинутый кирпич. Не говорила, что, если бы я не родилась или она раньше ушла от моего отца, могла бы быть совершенно другим человеком – гораздо лучшим, более счастливым и реализовавшимся. Я лишь знала, что до рождения меня и свадьбы с ним она собиралась стать актрисой. Надеялась стать одним из ослепительных лиц – с неестественным свечением, серебристым и мягким, с ослепительно белыми зубами – на экране.

После окончания старшей школы она переехала в город в погоне за мечтой – стать знаменитой, быть кем-то. Она рассказывала, что уже подобралась очень близко к своей мечте, но ей пришлось отстраниться. Эта сказка на ночь, в которой на фоне города разворачивались события, привела меня к самым потрясающим фантазиям. Часть этой истории, роскошный кусочек в самом центре, была посвящена лету, когда она рассталась со своим парнем и переехала в пансион, в котором смогла снять комнату. Лету, когда она почти получила желаемое, прижимаясь лицом к стеклу, заглядывая внутрь. А потом новость обо мне, и вот она – напуганная, еще и двадцати нет.

Сказка заканчивается так: она стоит у окна на четвертом этаже пансиона для молодых девушек, где арендует комнату, выходящую на улицу, ее согревает свет миллиона других окон. Ее ноги, ступни полностью, болят после танцев. На этой неделе ее волосы бордового цвета. Они распущены, резинка потерялась, локоны на свободе. Съемка авторского фильма с ее участием закончилась, и этим вечером состоялась вечеринка в честь окончания съемок: они праздновали на сэкономленные деньги из мизерного бюджета. «Не уходи! Не уходи! – говорили они. – Ты все еще наша звезда! Останься». Но она должна была идти. Комендантский час. Исполнительный продюсер вызвал ей такси. Теперь она стоит у окна вся во власти так недавно пережитого, помнит каждый момент, ноги горят.

И тут слышит его.

Он ее нашел. Он на улице. Стучит по воротам, выкрикивает ее настоящее имя, не то, которое вскоре напишут в титрах, а из документов школы в Гудзонской долине в часах и жизнях отсюда. Если бы она осталась на вечеринке, они бы разминулись. Но она здесь, у окна, а он, мой отец, который пока не знал про меня, у ворот.

Здесь сказка обрывалась. Видимо, ее настоящее имя, произнесенное на темной улице города, все испортило и окрасило картинку в черный. Дальше она ничего мне не рассказывала, словно время остановилось, когда она тем июльским вечером почти двадцать лет назад спустилась к нему.

Теперь могла начаться моя история. Я знала лишь, что если хотела что-то поменять, то должна покинуть этот подвал, отправиться туда, где меня не хотели видеть.

Мамина спальня, которую она делила со своим вторым мужем, находилась на первом этаже и выглядывала на подъездную дорожку, не сокрытую ни одним деревом. И мама в темноте слышала, как летучая мышь. Я дождалась, когда она включит фильм, и осторожно подняла чемодан над подвальной лестницей, не опуская его на грохочущее сломанное колесо. Выключила датчик движения от уличных фонарей и выскользнула на улицу через высокую заднюю дверь из стекла. Через нее мне было видно все, что происходило внутри, но оттуда никто не мог ничего разглядеть в разлитой снаружи темноте. Задний двор смотрел на скопление деревьев, и я могла обойти их и добраться до поворота на дороге по периметру по тропе, освещая себе путь позаимствованным из шкафа фонариком. Там, под ивой, я оставила чемодан, спрятав его под ежевичный куст. Вернусь за ним позже. Мама научила меня никогда не убегать без ничего.

Я помнила. Впервые я сбегала в девять – и она была со мной.

Мы вдвоем стояли на обочине, моя одетая в лохмотья разъяренная мама и я, немытая и беспокоящаяся, что нас собьют. Мы держали табличку из истрепанной картонки, на которой аккуратно разноцветными маркерами написали: Подвезите нас в город. Хорошая компания. Милый ребенок. Мама умеет петь. Последнее – преувеличение. Из всех любимых вещей нам удалось спасти из дома только чемодан и ящик из-под молока – пока из своей мастерской не вышел волосатый социопат и не обнаружил, что мы сбежали. Так мы называли моего папу, чтобы не упоминать его имя. Произнесенное, оно будто давало ему силу, а он больше не имел над нами власти. Мы не смогли вынести из дома все, что хотели, а когда вместе отправились копать землю за помидорами черри – в саду на заднем дворе были посажены их ряды, – мама не нашла, что искала. Время вышло. Он мог обнаружить нас в любую минуту. Закончит рисовать – и узнает, что мы сбегаем от него.

Мы собрали вещи и долго шли до двухполосного шоссе, стараясь не попадать в зону видимости от подъездной дорожки. Нашли безопасный поворот. Ива предоставила нам убежище. Я повторяла за мамой: как она вытягивала руку с поднятым большим пальцем и смотрела на дорогу с зазывающим выражением лица, с каким она, словно магнит, притягивала водителей. Мне хотелось помочь, и она сказала, что у меня талант от бога.

Мы планировали пойти прямо к автомагистрали. Нас интересовали ведущие на юг, через Нью-Йорк, трассы. Подошло бы любое транспортное средство при условии, что оно приблизит нас к городу – туда нас направил предсказатель судьбы. Мама возобновила бы свою карьеру и снова ходила бы на прослушивания – начала бы с малого, например со студенческих пьес, короткометражных фильмов, а потом, возможно, наняла бы преподавателя по вокалу и попыталась пройти в Офф-Офф-Бродвей. Ее мечта воскресла. Что касалось меня, я пока ни о чем не мечтала, но планировала найти себе мечту и носить ее перед мамой, чтобы она признала тот же огонь во мне.

Она сказала, я пойду в школу с городскими детьми. Придется заставить себя не стесняться. Возможно, она запишет меня на тхэквондо или кунг-фу, чтобы я могла защищаться, потому что городские улицы – это не тропинки в лесу, и здесь недостаточно свистка выживания. Мы найдем, где остановиться.

А что насчет того дома, в котором ты жила? – спросила я. – Почему не там? Я знала, что он располагался на Манхэттене. В ее историях он вырос за ночь и был выше деревьев. Из красного кирпича и со множеством окон, обнесен воротами и защищал от отцов, огров и других незваных гостей, если только ты сама не откроешь ворота – а я бы не стала этого делать, меня не обдурить. Там принимали всех девушек, ищущих укромное местечко, – вот что она мне сказала. Это место называлось «Кэтрин Хаус», и мне казалось правильным назвать целый дом в честь одной девушки. Я представляла, как он высится где-то на острове и ждет нас с включенным светом и приоткрытой дверью.

Но она сказала – нет. Нет. Мы не могли поехать туда. И уж точно не вместе. Этот дом больше не для нее, и это место не для меня.

Больше она о нем не хотела разговаривать.

Она сказала, вместо этого мы можем пользоваться каучсерфингом, ночевать под открытым небом, если придется, а еще у нее остались друзья тех лет, и она могла бы с ними связться. Мне больше никогда не придется звонить соседям по быстрому набору, когда он в гневе – например, один раз он схватил кочергу и угрожал уничтожить свои картины в гараже, потом маму, потом меня и все свои вещи в порядке значимости. Мы с мамой перевернули эту страницу. И подняли большие пальцы.

Остановившаяся машина изменила все, но не так, как я хотела. Это был минивэн с серебристой рыбой на бампере – первый знак. Мама предупреждала меня об этой рыбе. Сказала, мы можем не понравиться этим людям, они не будут нам доверять – это члены движения Иисуса, – но, если они спросят, евреи ли мы, не надо бояться и скрывать, кто мы такие. Мы должны посмотреть им в глаза и сказать – да. Не важно, что мы не знали, когда по календарю Дни трепета, и не делили тарелки, миски и ложки для мясного и молочного. Для многих мы вполне евреи, даже если для евреев – не вполне.

Я не видела водителя. Сначала заметила лица девочек, прижатые к заднему окну – пухлые губы, вытаращенные глаза. Это были сестры: Шарлотта (старшая, вредная) и Даниэла (младшая, моя ровесница, маленькая копия Шарлотты). Я им сразу не понравилась, и дело совсем не в религии. Их отец сказал маме, что не может прямо сейчас подвезти нас к автомагистрали, так как в пакетах полно продуктов, а его драгоценные девочки очень хотят поужинать. Но если нам надо где-то переночевать, они живут прямо за поворотом, на Блу-Маунтин-роуд и могут выделить нам исправный раскладной диван. Также он упомянул, что его жена умерла.

Через сутки моя мама переехала с раскладного дивана в его кровать. А через неделю наши спальные места стали постоянными, и я уже ездила с сестрами в школу. Во время ужина они произносили то, что называли застольной молитвой, и только потом разрешалось есть. Мама многозначительно смотрела на меня, пока я не закрывала глаза и не принимала их дергающиеся руки. К декабрю мама заявила, что на Рождество мы больше не будем евреями, поэтому можем помочь украшать безвкусную ель из стеклопластика. Мой отец тоже не был евреем, но даже он не просил нас этого делать. На их свадьбу в церкви все женщины надели белое, но мама не знала, что под моим вызывающим зуд белым платьем скрывались надписи на животе, сделанные сестрами. О том, что у меня грязные волосы, я грязная, бездомная и пахну, как дерьмо. Годы шли, и она не знала о многом, что происходило со мной. Не знала, что, заглянув в свое будущее, я не видела ничего блистательного, как было с ней в моем возрасте. Я видела темный туннель, а в его конце – черную дыру. Мама не знала, что, когда в моей руке оказались таблетки из оранжевой бутылочки (на этикетке написано «гидрокодон», срок годности вышел три года назад – она тогда сломала лодыжку, поскольнувшись на подъездной дорожке), я просто рассматривала их форму, насколько они большие и сколько их. Я думала о том, каково это – исчезнуть, и все. Но самое главное, она не знала, что я не забыла про наш план переехать в город. Все эти годы я не отпускала его от себя, пока спала, ела. Я помнила название дома, в котором она жила и на какой улице он находился. Туда могла отправиться любая попавшая в беду девушка. Я помнила, она сказала, что арендованная ею комната была такой же маленькой, как ее гардеробная сейчас, но ведь она принадлежала ей. В комнате лишь одно окно, но ее. Поздно вечером она устраивалась на пожарной лестнице и, болтая ногами в сумеречном воздухе, наблюдала за танцем городских огней. Она думала, что будет частью танцующих огней для того, кто издалека смотрит в ее сторону, на эту часть города.

Через несколько дней после переезда к мужчине, который подобрал нас на обочине, мне удалось застать маму одну. Я не понимала, почему мы не отправлялись в Нью-Йорк; она приставляла к названию слово «город», выделяя это значение. Разговор происходил в хозяйской спальне. На комоде стоял ее любимый лосьон. На тумбочке лежали ее большие серьги инь-ян. Она вместила в ящик из-под молока и чемодан столько пар обуви, сколько могла, и теперь некоторые из них заняли место у входной двери в прихожей, но самая любимые валялись здесь, рядом со шкафом. Ее ботинки на шнуровке. Ботинки с пряжками. Туфли с каблуком и танкеткой, которые она надевала только по особым случаям, с открытым носком и фиолетовые. Почти все ее личные вещи перекочевали в верхний ящик комода.

Я обошла ботинки и забралась к ней на кровать, чтобы обнять подушку. Я задавала ей такие вопросы: «Почему мы все еще здесь? Когда уйдем? Может, завтра? Или послезавтра? Окажемся ли мы в городе к выходным?»

Но она вот что мне сказала:

– Скоро. Бин, но ты разве не помнишь? Разве мы с тобой не голодали?

Она похлопала меня по животу, напомнив мне, как там было пусто, ведь он перестал давать нам деньги на продукты. Здесь, на Блу-Маунтин-роуд, холодильник всегда был полон.

– Разве мы не боялись?

Она сжала мою руку, напоминая мне, как я пряталась за мебелью, когда слышала его крики. Новый ее парень никогда не кричал.

– Иногда приходится идти на отчаянные поступки, – объяснила она. – Например, сбежать практически ни с чем. Помнишь, почему мы остались без машины? Он бросил аккумулятор в пруд.

Я кивнула. Нам пришлось это сделать. Я оставила там почти все свои игрушки и большую часть книжной коллекции, потому что мы остались без машины. Она даже бросила там свое самое драгоценное украшение, потому что сняла опал со своего пальца. (Она носила его только за закрытыми дверьми; однажды разрешила мне его примерить, но кольцо свободно крутилось даже на большом пальце.) Его мы закопали за помидорами черри – чтобы он его не продал, как сказала она. Но в дальнейшем мы не смогли его найти, хотя выкопали прилично.

Мы очень многое оставили в тех стенах, в сервантах и шкафах, на полках, под кроватями, и понадобятся годы, чтобы перечислить все потерянное, потому что мы не могли вернуться туда и потребовать у него эти вещи. После того как мы сбежали, он выехал из дома в Гудзонской долине и переехал в город, чтобы работать художником. Скорее всего, все наши вещи он сжег на костре или выкинул в мусорку, потому что, проезжая мимо, мы увидели, что там проживает новая семья. Проскользнув на территорию, на месте сада мы обнаружили кирпичное патио. Заасфальтированное пространство. Видимо, растения выдрали с корнями. Мы ушли по собственной воле, но возникло ощущение, что все наши вещи проглотила выгребная яма.

Мама продолжила.

– А иногда, чтобы обеспечить себе крышу над головой, приходится делать то, чего не хочется делать.

Я снова кивнула.

– Мечты сбываются не у всех, – тихо произнесла она, держа меня за руку. – Разве обратное было бы справедливо? Понимаешь?

Я понимала.

Время шло, годы, потерянные в этом доме.

Когда мне исполнилось тринадцать, мы выбрались в город, но лишь на экскурсию. Которую омрачало то, что нам запрещалось ходить одним. За нами повсюду таскались ее муж и девочки. Они расписали наш маршрут, забив его самыми туристическими местами, такими как Таймс-Сквер, «Мэйсис» и Эмпайр-стейт-билдинг. Даже не хотели посетить Виллидж. Они купили одинаковые футболки «Я ❤ Нью-Йорк» и кепки FDNY – и наплевали на мамину просьбу найти квартал с обувными магазинами. Они не захотели обедать в уютном французском бистро, или есть фалафель, или индийское карри, или манты в китайском квартале. Они настояли на итальянской еде в «Олив Гарден». Мы с мамой разок сбежали, сказали, что встречаемся со старым другом, и по дороге в центр мама рассказала, чем бы мы занялись, будь только вдвоем… Подружились бы с бездомным котом. Потерялись бы в лабиринте Вест-Виллидж. Прочитали бы нашу судьбу в случайных брызгах уличных граффити. Посмотрели бы фильм, пока под нашими сиденьями гудело бы метро. В качестве еды купили бы на уличной тележке книши, обжаренные во фритюре кармашки с картошкой, приправленной специями, которые во время ее проживания здесь стоили всего доллар, так что она практически все лето только ими и питалась. Она пообещала все это в следующий раз. Поклялась на мизинчиках. В следующий раз.

Вместо старого друга мы отправились к моему отцу. Все прошло плохо. После этого мама больше не планировала еще раз поехать в город только вдвоем. Не хотела позировать для фотографий в темных переулках, наблюдать за людьми, сидя в парке на скамейке, покупать жирную еду, чтобы съесть ее прямо на улице. Она даже не захотела примерить десятки пар ботинок на Восьмой улице. Шли месяцы. Она больше вообще не упоминала про поездку в город.

Он вернулся позже, ждал меня, как сверкающая драгоценность, вырытая из глубокой грязи и теперь оказавшаяся на открытом воздухе, на моей ладони. Город.

Это первое, что пришло ко мне, когда я, выкинутая с вечеринки, выползла из леса. Когда колени сдались, стало слишком тяжело идти и я опустилась на асфальт, прямо на прерывистую разметку. Темнота за веками сравнялась с темнотой на дороге. Я слышала шум в ушах. Прижала руки к глазам, пока не увидела звезды.

Ко мне с грохотом приближался грузовик, квадратный и выше обычной машины.

Я услышала и почувствовала его прежде, чем увидела, – рычащий гул, громыханье под телом. Встала и подняла руки, пытаясь привлечь внимание водителя, но грузовик не замедлился. Проехал мимо так быстро, что чуть не задел меня. Так быстро, что я могла моргнуть и вернуться к тому, с чего начала: ждать, когда кто-то поедет мимо и спасет меня.

Когда я снова открыла глаза, дорога была пустой. Остались лишь звезды в глазах, яркие пятна выжглись на моей сетчатке, словно я смотрела куда нельзя. В голове осталась единственная ясно выраженная мысль.

Город. Он всего в двух с половиной часах отсюда.

Я видела его вдали, как на одной из открыток: его очертания на фоне ночи, снятые откуда-то по другую сторону реки. Весь искрится и сияет, ослепляет и обещает. Я сосредоточила свои мысли на очертаниях. Они становились всё меньше, пока не превратились в окно. Пожарный выход. Единственный блик света.

Мама всегда говорила, что у меня живое воображение.

Я похромала вдоль обочины, временами припадая к деревьям, и перестала чувствовать боль. Я словно уже находилась там, покачивалась на новых ногах в сверкающей ночи, которая знала маму, а теперь узнает и меня.

Я оказалась у чемодана под ивой, когда поднималось солнце. Наступило следующее утро, и я превратилась в свою маму – точнее, в ту, кем она себя показывала, – устроившись на хорошо просматриваемом повороте дороги Блу-Маунтин-роуд, на фоне растворяющихся вдали голубых гор; жуки атаковали уши, а солнце припекало. Чемодан устроился между ног. Ноющий синяк под глазом спрятался под косметикой. Большой палец вверх, вытянуть руку. Сосредоточить здоровый глаз на дороге, которая приведет меня в город. Назад пути не будет. Никакого страха.

Часть меня желала, чтобы она проехала мимо и увидела меня, стоящую на гравии, тающую от жары. И тогда она выйдет из машины, прижмет меня к себе и скажет, что верила мне и всегда будет верить. Что простила меня за все проступки и всегда будет прощать. Что я могу вернуться в дом. Могу распаковать чемодан. Могу остаться.

Но другая часть меня сдерживалась. Эта часть не позволила бы мне опустить руку или перестать ловить попутную машину. Эта часть заняла твердую позицию.

Я была готова обливаться потом и умирать от жажды, только бы остановилась машина. Я поедала взглядом Блу-Маунтин-роуд. Солнце смотрело прямо мне в глаза, и я нацелилась на него, желая увидеть машину, – хотя было больно.

Но машины не останавливались. Проносились мимо, словно я – невидимка или даже опасна. Это занимало больше времени, чем я рассчитывала, чем я планировала.

Здесь уже мало кто путешествовал автостопом, так что, возможно, водители и не знали, что им делать, когда девочка-подросток использовала дорогу в качестве личной автобусной остановки. Путешествия автостопом были забавой в фильмах про убийства, потерялись в 1970-х годах, а теперь, возможно, стали нелегальными в штате Нью-Йорк. Но мне некого было просить меня подвезти, я осталась без машины и даже без прав – их отняли у меня сразу после того, как я разбила мамину «Тойоту». Все мои деньги лежали в кармане. Все надежды были устремлены к водителю, который пожелает мне помочь. Либо так, либо идти пешком.

В том, что ехало ко мне, было сложно узнать машину. Какое-то размытое пятно, вывернувшее на обочину, где стояла я и не могла сфокусироваться на какой-либо его части. А потом оно превратилось в зеленый приближающийся капот, и я увидела за рулем худое лицо девушки, сосредоточившейся на своей цели. Шарлотта ездила на зеленой машине. Она что, не видела меня? Она ускорялась и сбила бы меня наверняка, если бы увидела, особенно после этой ночи. Я отступила в кусты, в тень ивы. Машина ехала мимо, наш дом находился в полумиле отсюда, и в открытых окнах виднелись две головы пассажиров – одна на переднем сиденье, вторая на заднем. Даниэла и ее подруга. Они засмеялись, вероятно, надо мной, обнажая клыки, и меня окатило чем-то холодным и мокрым, когда одна из девочек выплеснула в окно остатки лимонада. Как только это произошло, все закончилось. Машина вошла в поворот и не развернулась. Никто не посмотрел на меня с чемоданом. Всем было плевать. Я стояла посреди дороги и показывала зеленой машине средний палец, когда наконец остановилась другая – серый хетчбэк со странным мужчиной за рулем. Он замедлился, как будто сомневался, но, проехав вперед, остановился через несколько метров и подождал, когда я добегу до него.

Окно со стороны водителя опустилось, и порыв прохладного воздуха сообщил о наличии в машине кондиционера. Но мужчина, повернувшись, словно испытал отвращение при виде меня. Его костяшки напряглись: он сжал руль. Все дело в моей одежде: она намокла от лимонада со льдом. Но он смотрел на мое лицо – внимательно рассматривал его, не произнося ни слова. Я посмотрелась в боковое зеркало. Под моим левым глазом появились пятна неестественного цвета. Губы потрескались. С ухом что-то произошло.

– Тебя подвезти в больницу? – спросил он после долгой паузы.

– Я в порядке. – Он словно до сих пор мне не верил, поэтому я добавила: – Я была у доктора. Правда, все в порядке. Выглядит хуже, чем есть на самом деле. Вы сможете подбросить меня до вокзала? Метро-Север?

Но он все равно сомневался. Я ждала, что он сорвется с места, взвизгнув шинами, или скажет мне отправиться на автобусе. Но он не знал, что восемнадцать лет назад мама поехала на поезде, и я тоже поеду, пусть даже потрачу на это час. Так началась ее история: место у окна, берег реки и счастливый билет в один конец.

– Я встречаюсь на вокзале с мамой.

Это были волшебные слова. Закинув чемодан на заднее сиденье и забравшись на переднее, я не оглянулась на нашу подъездную дорожку и иву, которая когда-то была нашим местом. Я думала, он спросит, куда я направляюсь, – я бы ответила: в Нью-Йорк, – но этого не произошло. Он ничего не спросил. Я волновалась, что дешевое маскирующее средство из аптеки плохо скрывает синяк, поэтому полезла за солнечными очками, которые несколько недель назад вытащила из маминого ящика (она подумала, что потеряла их на йоге), и надела их. После этого мужчина отвернулся от меня, словно я наряду с солнечным светом отгородилась и от всех вопросов. Так поступала моя мама, и я идеально повторила за ней.

Я была известной лгуньей, воровкой, но еще дочкой своей мамы. Если решит меня искать, она будет знать, где меня найти.

– Проснись.

Прозвучал голос над ухом. Полоса белого света.

В поезде ожил динамик.

– Следующая остановка – Центральный вокзал Нью-Йорка, конечная.

Я выпрямилась. Вокруг меня перемещались незнакомцы, и я не знала, кто из них сообщил мне о прибытии. Похоже, заснула у окна: на щеке остался след. Голова пульсировала от боли. Мамины солнечные очки, которые я не снимала всю поездку из-за опухшего темно-красного глаза, криво повисли на носу. Я представила, как она приехала в «Кэтрин Хаус» в таких же очках – с сильной степенью затемнения, этакой броне, скрывающей ее синяки, – но эту пару она купила много лет позже.

Чемодан лежал, нетронутый, на верхней полке. В кармане наличка, адрес вбит в телефон. Я почувствовала, как быстрее забилось сердце, запульсировало в ушах, и этот звук заглушил остальные, пока мы катились по все еще темным путям Центрального вокзала.

Я приехала.

Поезд медленно катил по туннелям, и казалось, мы никогда не доедем до платформы, которой, возможно, и не было, а город существовал лишь в рассказанной мамой или мной истории. Над головой мерцали лампы, к поцарапанным окнам жались тени, как будто желая пробраться внутрь. В проходе столпились пассажиры, направляясь к выходам в обеих сторонах вагона. И я осталась одна посередине, все еще на своем месте. Задержалась у окна.

Мимо проплыла тускло освещенная, расположенная в недрах станции платформа. Ни души. Дальше мрачные участки туннеля, неиспользуемые и перекрытые. Здесь все выглядело масштабно и в то же время удивительно хрупко, словно кости этого города можно сломать одним резким ударом, и об этом никто не должен знать. На мгновение мне показалось, среди этой грязи я увидела всплеск природы, растущее из третьего рельса дикое дерево, чужеродное и напоминающее зелень давно исчезнувшего маминого сада. Но это всего лишь граффити, захватившее укромное пространство. Дерево не было живым. Поезд ускорился, и рисунок превратился в черное пятно.

Наконец мы остановились. Включился свет, осветив станцию метро. Открылись двери, и люди поспешили выйти из вагонов. Я схватила свой чемодан, свои надежды, натянутые нервы, несформированные мечты – и вышла на платформу.

Я бы ни за что не отыскала «Кэтрин Хаус», если бы мама все эти годы не держала на пробковой доске в спальне номер его телефона. Одна из дверей их комнаты на первом этаже выходила на веранду, и они никогда ее не закрывали, поэтому туда без проблем можно было пробраться. Место на комоде она использовала не для хранения драгоценностей или зеркала, а чтобы заглядывать в свое прошлое, вспоминать каждое утро, доставая чистые носки, кем она являлась.

К доске кнопками крепились ее старые глянцевые фотографии, которые скрутились от времени; тогда ее волосы были бордовыми, желтыми или сине-черными. Корешки билетов в кино, на спектакли и концерты ска-исполнителей. Памятные сувениры, такие как засохший четырехлистный клевер в пакетике; открытки с изображением звездных ночей или прудов с лилиями на поверхности; поздравительные открытки; вырезка из «Виллидж Войс» со статьей о показе на фестивале короткометражных фильмов, в которой мелким шрифтом указали ее имя, а она его обвела и пометила звездочкой. В самом низу прикреплены номера служб экстренной помощи, которые всегда должны быть под рукой у каждой мамы: токсикологический контроль, местная больница, кабинет стоматолога. А под всем этим висела помятая от времени визитная карточка, на которой виднелось множество следов от булавок, словно она опасалась, что когда-то придется ей воспользоваться, чтобы сбежать.

Я не успела перед ее приходом просмотреть ящики, но забрала эту карточку. А позже, когда позвонила по номеру телефона с нее, мне ответили после нескольких гудков. Нетерпеливый голос на том конце провода, словно ожидающий этого звонка, сообщил о наличии свободной комнаты. Ее закрепили за мной, но я должна была быстро приехать к ним и заплатить наличными.

Оказалось, «Кэтрин Хаус» не так-то просто найти в городе. Я добралась от вокзала до центра, до Вест-Виллидж. Была уже близко, точнее, должна была оказаться. Но на телефоне светилась серая зона, без названия и не ограниченная улицами. Я не знала, как найти в этой серости нужный дом, не помогли и две таблички с одинаковым названием на углу улицы. На одной – Вэйверли Пл. И на другой тоже. Словно улица делилась на две части себя самой. И вот я стояла и размахивала телефоном в воздухе, когда наткнулась на нее.

Она стояла на тротуаре возле голубого фургона с засохшей грязью на колесах, хотя здесь, куда ни посмотри, на каждой улице сверкал на жаре гладкий асфальт. Фургон был припаркован перед табличкой, предупреждающей о запрете парковки, и девушка оказалась в его тени. Вероятно, именно потому я уперлась прямо в нее.

Из-за столкновения меня понесло на изогнутый знак с острыми краями, который торчал из тротуара. Чемодан повалился на бок и съехал с обочины. Вблизи фургон выглядел еще более старым, на лобовом стекле – куча измятых штрафных талонов, а на грязном колесе – блокиратор, казалось, крайне хлипкий. У девушки были длинные ресницы и короткие волосы, открывающие шею. Кожа немного смуглая, глаза темно-карие с золотистыми вкраплениями – почти что янтарные. Мне так показалось, потому что я только с мгновение смотрела на нее в упор. Она материализовалась на этом отрезке тротуара как будто из ниоткуда. Или обе мы тут появились внезапно.

– Ну, давай, – сказала она, помогая мне с чемоданом. – Скажи это.

Если не считать разбудившего меня в поезде незнакомца, она первой заговорила со мной на Манхэттене.

– Прости… Что мне сказать?

– Все хорошо. Давай. Скажи, что тебе жаль. Что ты меня затоптала.

Я не понимала, серьезно ли она. Она прижимала к себе мой чемодан, и я думала, не решила ли она оставить его себе.

– Мне жаль, – начала я. – Мне кажется, я заблудилась и…

Она подняла руку, чтобы я замолчала.

– Ты не заблудилась. – Затем рассеянно отвернулась. – Ты это слышишь?

Я не понимала, она прислушивалась к чему-то в фургоне или на улице. Город распух от шума. Грохотал и бренчал в ушах, наполнял голову все нарастающим гулом, доходя до задней части черепа. Голова все еще болела, а глаз пульсировал после произошедшего вчера вечером. Надо было, наверное, сходить к врачу.

– Я ничего не слышу, – призналась я.

– Именно, – сказала она. – Здесь так тихо. Слишком тихо. Когда становится так тихо, понимаешь, что сейчас что-то произойдет.

Я неуверенно осмотрелась. Здесь было не так уж и тихо. Она смотрела куда-то вдаль, мимо голубого фургона. Я проследила за ее взглядом, но увидела лишь окруженный деревьями квартал, почти точно такой же на расстоянии от него, мужчину на тротуаре, который потом скрылся в доме, и ускоряющееся такси. А в остальном мы были одни.

– Ничего не происходит, – сказала я. – По крайней мере, я не вижу.

– Ты уверена? – Я не понимала, она подшучивала надо мной или знала город настолько хорошо, что, в отличие от меня, могла почувствовать приближение чего-то. Знала, в отличие от меня, что надо бежать. Я думала лишь о том, что, если она действительно побежит, я тоже так поступлю.

Я пожала плечами.

– Кстати, надо смотреть, куда идешь. Могла попасть под машину.

Она подтолкнула чемодан ко мне, но он не покатился из-за туго затянутых колес. Я подтянула его к себе.

– Спасибо. – Я не знала, что еще сказать, поэтому пошла дальше, волоча чемодан за собой, но потом вспомнила, что не знаю, куда двигаться. Она так и осталась стоять у старого фургона, а солнце, сдвинувшись, подсветило ее силуэт, из-за чего выражение ее лица стало невозможно разглядеть. Я заметила в ее волосах вихор, и он приковал к себе мое внимание. Улыбалась ли она, прислонившись к фургону?

Я вернулась к ней.

– Ты знаешь, где этот дом? – Я вытянула руку с телефоном, не подходя ближе. – Мне кажется, он неверный.

Она сделала шаг в мою сторону.

– Хм, – сказала она.

Я вдруг сообразила спросить:

– Может, ты знаешь, где находится «Кэтрин Хаус»? – Я озвучила адрес. Вероятно, давным-давно, тем летом, моя мама стояла на этом же самом углу, пытаясь найти дорогу. Я чувствовала ее тень, отголосок прошлого. – Знаешь, как до него добраться?

– Возможно.

Я ждала продолжения, но его не было. Вместо этого она в открытую пялилась на меня. Рассматривала мое лицо. Солнце ярко светило и, похоже, делало акцент на каждом дефекте, царапине – и фиолетовом пятне. Оно пробиралось сквозь макияж, делая надетую мной маску еще более заметной.

– Это туда? – спросила я и показала пальцем.

Она притопнула.

– Или туда? – Я показала в другую.

Она почесала нос, все еще не выказывая никаких эмоций.

– Если ты должна куда-то попасть, то сама найдешь это место. Если нет, пройдешь мимо.

Что она имела в виду? Она произнесла это как-то колко, а еще шутливо, словно мы играли в большую и, возможно, жестокую игру.

Я не хотела играть. Хотела найти дом и убедиться в наличии свободной комнаты. Хотела где-то устроиться. Хотела, чтобы позвонила моя мама, – и тогда что? Ответа не было. Ноги болели, чемодан перевернулся и лежал на тротуаре, а на телефоне ни одного пропущенного с кодом 845.

А еще я хотела, чтобы эта девушка знала, куда мне идти, или тоже направлялась туда. Я выдавала желаемое за действительное, но сама поняла, куда мне надо, оглянувшись на квартал. Поняла так же, как мама поняла, когда нам лучше всего сбежать от моего отца. Как я сама поняла сейчас и то, что не стоило ходить на ту вечеринку. Спинным мозгом. Почувствовала, что мне предначертано быть здесь.

«Кэтрин Хаус» находился там, и она это знала. Я пересекла узкую улицу и услышала ее голос.

– Подожди. – Она замолкла. – Ты должна мне сказать… Кто это сделал с твоим лицом?

Я рефлекторно подняла руку, чтобы коснуться ноющих мест, царапин. Воспоминание о вчерашней ночи казалось мне находящимся так далеко, на другом конце света, тяжелым, темным и окруженным хрупкими ветками деревьев.

– Никто, – ответила я.

– Никто не разбивал тебе лицо?

– Наверное, я сделала это сама.

После такого ответа ее глаза загорелись, но не от интереса, от которого люди выглядывают в окна, чтобы посмотреть на покореженные в аварии машины и потом это обсудить. В ее глазах загорелся огонек узнавания, понимания.

– Ты не раскрываешь карты, – сказала она. – Умно. Продолжай в том же духе. Кстати, он там. Пройдешь этот квартал и повернешь налево в следующем. Ты найдешь его. Я уверена.

Я поставила чемодан на колесики, отчего он зашатался, и пошла в ту сторону.

– Удачи, и не попади под автобус, – крикнула она мне вслед.

Я чувствовала на себе ее взгляд – покалывание на своих обнаженных плечах. Я оглянулась, но она не отвернулась и так и смотрела на меня, пока я не пошла дальше.

Вскоре я добралась до нужного квартала. В ярком солнечном свете передо мной вырос пятиэтажный «Кэтрин Хаус» из красного кирпича – все, как описывала мама. Я почувствовала его в своих пальцах, в ступнях. Проснувшиеся с покалыванием звезды собрались в середине груди, вызывая незначительное жжение. Это была уверенность. Кульминационный щелчок самоопределения и судьбы.

Здание отделялось от тротуара черными коваными воротами, блестящие столбы которых устремлялись высоко вверх и оканчивались острыми шипами. Табличка на воротах гласила: Кэтрин Хаус – убежище. Короткая тропинка за воротами вела к крутым широким ступеням. Дом как будто находился очень далеко, но на деле оказалось – близко. Лестница оканчивалась огромной входной дверью, гладкой и без окна. На высоких окнах первого этажа висели темные непрозрачные занавески. Намек на жизнь давало лишь небольшое витражное окно возле двери, но и в него я ничего не могла рассмотреть.

Я подергала засов на воротах. Заперто. В воротах гнездились звонок и небольшой домофон – и никаких имен. Я нажала на звонок и отступила. Тишина. Снова посмотрела на окна и подергала засов. В этот момент огромная входная дверь распахнулась.

Вышла женщина, за ней две девочки – младшие версии нее. Мама и дочки. Девочки выглядели напуганными, младшая глотала слезы, а женщина как будто злилась, на ее лице отражалась усталость. Они спустились по лестнице, держа в руках коробки с одеждой, и прошли в ворота, игнорируя меня. Подошли к припаркованному у обочины внедорожнику и поставили коробки со стороны багажника. Ворота остались открытыми, но я не знала, можно ли войти. И когда мама девочек направилась обратно, наши взгляды встретились. Я поняла – что-то произошло. Внутри этого дома.

– Ты здесь живешь? – спросила она меня.

Я собиралась ответить, что буду жить, но пока не подписала бумаги, не заплатила деньги, да и комнату пока не получила, точнее, ключи, но она не нуждалась в моем ответе. Заметила чемодан.

– Ты въезжаешь, – мрачно произнесла она. – Не надо. Если бы я была твоей мамой, то отправила бы тебя домой. Сейчас же.

Меня напугало выражение ее лица, и я отступила, железные прутья впились в позвоночник.

– Надо было вытащить Лейси отсюда до того… – Она замолкла. Стоящие у машины дочки навострили уши.

– Кого? – тихо спросила я. – Что случилось?

Она не объяснила. Я для нее больше не существовала. Она вошла в ворота и поднялась по ступенькам. На мой звонок так никто и не ответил, поэтому я проскользнула внутрь, пока ворота не заперлись, и пошла за женщиной, таща за собой чемодан.

Девочки – полагаю, сестры Лейси (теперь передо мной сложилась картинка этой семьи) – поставили коробки в машину и с заплаканными лицами побежали вверх по ступенькам, с жуткой решимостью перебирая ногами. Они влегкую меня обогнали, и я в одиночестве добралась до крыльца.

Дверь была открыта, и я вошла в дом.

– Эй?

За моей спиной захлопнулась дверь. Тело защекотало от ощущения, что за мной кто-то наблюдает, но я не видела кто. Женщина и ее дочки, казалось, куда-то пропали в приглушенном свете помещения.

Моим глазам потребовалось время, чтобы привыкнуть к такому освещению. Первым делом я отметила огромную гостиную, окутанную тенью. После знойного дневного света темнота выбивала из колеи. Хрустальная люстра с потолка отбрасывала на стены блики. Широкая извилистая лестница устремлялась вверх и исчезала в темноте верхних этажей. Наверное, именно там скрылись мама и ее дочки. У двери, словно часовой, стояла настолько высокая декоративная ваза, что я легко могла спрятаться в ней. Она, вероятно, стоила больше машины. У меня вдруг разыгралось воображение: я представила, как размахиваюсь бейсбольной битой и разбиваю вазу, уничтожаю то, что стоит дороже меня. Я делала такое прежде. Волна злости испарилась так же быстро, как и накатила, оставив меня на старинном ковре с золотистыми переплетениями. Здесь я буду другой.

Мне все казалось странным образом хорошо знакомым – потому что я это помнила. Мама описывала мне этот ковер – сказала, что ходить по нему – это словно ходить по голове тигра… Хотя прошло уже почти два десятилетия с тех пор, как она ступала по нему. А ковер все так же, как и тогда, укрывал пол.

Слева находилась закрытая дверь, напротив темный коридор, а справа большая открытая гостиная с огромным пианино и обшитой бархатом мебелью – все золотистое. На всех полках стояли хрупкие фигурки, перламутровые ракушки и другие безделушки, будто здесь расположился забытый музей. Дело не в том, что время здесь остановилось – иначе воздух не был бы настолько спертым от жары, а поверхность ковра в пятнах, – а в том, что никто десятилетиями не признавал, что время вышло из этого дома.

– Не трогай, – раздался голос.

Я проходила мимо стола и вела рукой по его поверхности, прикасаясь по ходу к декоративной коробочке из расписного фарфора и стоящему рядом декоративному слоновьему бивню – как я предполагала, ненастоящему. Я отдернула руку, но все еще чувствовала его – этот клык не декорация. Он был не холодным и древним, как окаменелость, а гладким и теплым, как кожа.

Я развернулась и обнаружила устроившуюся в кресле из золотистого бархата, стоявшего перед темным камином, девушку. Еще миг, и моя рука схватила бы и прибрала один из этих предметов. Если бы она не заговорила, я бы уже засунула что-нибудь в свою сумку.

Подлокотники и спинка кресла были высокими и обхватили ее фигуру полукругом. Она скрылась за книгой. Я отметила отсутствие названия на обложке, как на лицевой стороне, так и на корешке. Поверхность книги была мягкой, из золотистой ткани на тон темнее мебели.

– К сувенирам нельзя прикасаться, – произнесла она за книгой.

– Я не знала, прости. Эй, ты не знаешь, с кем мне поговорить насчет комнаты?

После моего вопроса она осторожно опустила книгу, скрывая ее содержание. Ее лицо было бледным, а челка опускалась так низко, что проглатывала брови. Она поднялась с кресла – и оказалась больше, чем я думала. Встав в полный рост, она выглядела внушительно и завидно решительно. Я едва доходила ей до плеч.

– Ты кто?

Она с приглушенным грохотом кинула книгу на кресло, подняв облако пыли.

Я заметила, что она внимательно следила за моими руками, точно раскусила меня. В этой комнате было очень много небольших безобидных вещичек – слишком много. Мне казалось, они даже не заметят отсутствие одной из них.

– Я – Сабина, – представилась я, неловко протянув ей руку. Пустую. – Но можешь называть меня Биной. Меня так все называют.

Она не взяла ее.

– И тебе это нравится?

Я моргнула.

– Я с тобой разговаривала по телефону?

– Я – Гретхен, – сказала она. – И нет. Я здесь живу. Я не отвечаю на звонки. – Она в открытую смотрела на синяк и царапины на моем лице, и я ждала, когда она задаст про них вопрос: из-за них я, вероятно, выглядела ожесточенно или зловеще. Но она продолжила: – Ты заедешь в последнюю комнату?

– Наверное, – я звонила день назад, до вылазки на вечеринку, но новости могли распространиться среди проживающих здесь. Интересно, где остальные, поприветствуют ли они меня, станут ли моими друзьями на всю жизнь и как скоро мы все будем болтать ногами, сидя на пожарной лестнице? Вот ее будут болтаться ниже всех.

– Как ты нас нашла? – спросила она. – Как узнала о комнате?

– Помог Крейглист, – ответила я, не понимая почему.

Но она рассмеялась.

– Отлично придумала. – Черты ее лица смягчились. – Я понимаю, почему ты сюда пришла. – Она постучала черным ногтем по уголку своего глаза – показывая на то место, где у меня был синяк. – Лучше поздно, чем никогда, верно?

Я не понимала, на что она намекала.

– На третьем этаже живет девочка, которую скинули с лестницы, – отметила она, вероятно, для того, чтобы я поняла: у меня все не так уж плохо.

– А что насчет тебя?

– О, меня никто никогда не трогал, – ответила она. Я ей поверила. – От меня просто все время избавлялись. Понимаешь, у мамы теперь близнецы, и мне кажется, я их пугала. Они все время от меня избавлялись, и теперь я здесь.

У меня появилось еще больше вопросов. Я начала их задавать, но она покачала головой.

– Давай остановимся, – сказала она. – Не при нем.

Она показала на гостиную, и там на скамейке, словно она его наколдовала, сидел обхвативший голову руками мужчина. Я чуть не подскочила. Он все это время скрывался в изгибе лестницы, а я и не заметила.

– Мне поговорить насчет комнаты с ним? – спросила я.

– Господи, нет. Его вообще не должно быть внутри. Мы ему сказали, что Лейси здесь нет.

Снова это имя – Лейси. Я складывала кусочки какой-то трагедии, представляя себе нечто мрачное, худшее. Сначала расстроенная мама и сестры, теперь этот мужчина, явно страдающий и ищущий свою дочь.

– Остальные наверху, собирают ее вещи, – сказала Гретхен. – Они не приняли «нет» как ответ.

Я наблюдала за ним, ждала, когда он поднимет голову, но при этом боялась, что придется сказать что-то соответствующее ситуации.

– Не веди себя как стервятница, – сказала Гретхен.

Я подалась к ней. От нее пахло чем-то затхлым, как от страниц старой книги.

– Что случилось с Лейси? Она… умерла или что?

На лице Гретхен долгое время ничего не отражалось, ни один мускул не дернулся.

– Я попросила тебя прекратить эти разговоры, – сказала она. Схватила с кресла книгу, вышла из комнаты и, обогнув мужчину на скамейке, пошла по лестнице наверх.

Она оставила меня наедине с ним, но что я могла сказать? Я не знала его дочь. Не знала, что произошло – может, что-то ужасное и даже в этом доме.

Скоро кто-то должен спуститься, чтобы помочь мне с комнатой, решила я. Сделав полукруг по гостиной, я устроилась на кресле, с которого поднялась Гретхен. Пришлось развлекать себя сувенирами, выставленными на поверхностях вокруг. Некоторые из них стояли близко – на желтеющей круглой кружевной салфетке. Я взяла ближайший предмет, небольшой и устрашающе белый, как гриб.

Моя рука сжала миниатюрный керамический колокольчик – очень уж хотелось знать, какой звук он издает, – и тут по спине пробежали мурашки, хотя в комнате было душно. Мне внезапно захотелось отставить колокольчик.

Я повернула голову. Над камином висела черно-белая фотография в позолоченной рамке. В черном кресле с высокой спинкой сидела темноволосая молодая девушка в черном закрытом платье, ее сложенные руки лежали на коленях. Такую позу принимали сотни лет назад, позируя для картины маслом. Но что-то в ней мне казалось недостаточно убедительным.

Вытянутое лицо, тонкие губы. Ей словно было скучно и слегка грустно. А потом я присмотрелась. Похоже, сначала я рассматривала ее под другим углом, потому что ее восковое серое лицо как будто изменилось. Теперь тонкие губы были сомкнуты. Глаза превратились в два кинжала. Они были невероятно черными, без приветливых вкраплений или зрачков, и пристально смотрели сквозь стекло на меня. Тут из другой комнаты послышался голос.

– Ты была здесь на этой неделе? – спросил мужчина. – Не знаешь, куда она могла уйти?

Я поежилась. Прежде чем повернуться, снова бросила взгляд на фотографию. Рот женщины расслабился, глаза смотрели вниз. Наверное, то выражение лица мне привиделось.

– Я только что приехала сюда, – сообщила я мужчине. Он стоял в центре комнаты под люстрой.

– Она казалась тебе странной? Казалось, что она может сорваться с места, не позвонив, не оставив е-мейл?

– Я только что приехала сюда, – повторила я, подбираясь ближе. – Я ее не знаю.

Но теперь у меня возникли вопросы.

– Конечно, – сказал он, словно мне не верил. Он повернулся к лестнице. – Они сказали мне ждать внизу. Мужчинам нельзя наверх.

Я кивнула.

– Вы – ее отец?

– Да. Моя жена там, наверху. С девочками, сестрами Лейси. Собирают ее вещи.

– Я знаю, слышала.

Мною двигало любопытство. По спине снова побежали мурашки, стало щекотно, будто ко мне прижимался кончик кинжала.

– Они сказали, она сюда не вернется. Сказали, она ушла.

Я подошла ближе.

– В каком смысле ушла?

Он вместо этого сказал:

– Это место казалось безопасным.

Безопасным. Мама говорила, что в «Кэтрин Хаус» чувствовала себя в безопасности. Защищенной. Но, как только открыла ворота и ушла, ее сломил реальный мир.

Припомнились плохие истории о городе, рассказанные мамой. Темные закоулки, пустующие платформы в подземке, подозрительные мужчины. Вечерами, до наступления комендантского часа, мама бродила по улицам в ботинках по колено; ветер играл ее волосами, и она знакомилась с примыкающими кварталами, была готова к новым открытиям. Однажды ее преследовала в Томпкинс-сквер-парке компания парней, и она пряталась в круглосуточном магазинчике, пока им не стало скучно и они не ушли. В другой раз ее чуть не толкнула под поезд расстроенная женщина. Тебя могли убить, говорила я ей, когда она рассказывала мне эти истории, но я не беспокоилась за нее и не осуждала. Я произносила это с благоговением.

Но она находилась в безопасности, заверяла она. Ее возвращения ждал этот дом – на этом ее истории заканчивались, скрывались за запертыми до утра воротами. Вот почему этот дом так притягивал меня – она выстроила в моей голове его высокие крепостные стены.

– Мы не знаем, что случилось, – сказал отец Лейси. – Здесь она должна была получить помощь.

Он выглядел сломленным. Вел себя так – что не укладывалось в моей голове, исходя из опыта общения со своим отцом, – будто его уничтожала одна только мысль о жизни без дочери.

У меня осталось одно ясное воспоминание из раннего детства о моем отце. Он разговаривал с другим взрослым, а я схватила его за штанину, чтобы привлечь внимание. Он посмотрел на меня свысока, и я подняла руки, думая, что он сократит расстояние и поднимет меня. Вероятно, я предполагала, что он усадит меня к себе на плечи, как поступали папы со своими маленькими дочками, потому что я была маленькой и его дочкой. Я почти чувствовала пьянящее чувство высоты, которое пришло бы ко мне, если бы я балансировала на его крепких и сильных плечах. Очень хотела, чтобы он меня поднял. Тянулась к нему. Но папа стоял на месте, где-то в стратосфере комнаты, голова возле потолочного вентилятора, а моя – у его коленей – слишком низко, чтобы он услышал мой голос. Он продолжил разговаривать с этим взрослым, борода скрывала его рот. Я опустила руки. Он не опустил голову.

– Она отлично справлялась, – произнес отец Лейси. При этом он крепко сжал мою руку. – Не понимаю, что произошло.

Я понятия не имела. Он сжимал мою руку сильнее, чем делают это обычно, впивался пальцами, пока, наверное, не почувствовал твердую преграду в виде кости.

– Я тоже не понимаю.

Я вывернула руку и посмотрела на лестницу. Изгиб на самом верху задрожал от теней. Меня никто не ждал? Никто из работников не выйдет сюда, не поприветствует меня, не поможет устроиться в комнате?

– Она была в порядке, – снова произнес он. Обнажил зубы.

Я установила между нами преграду – столик с тремя большими деревянными ножками.

– А может, нет, – услышала я свой ответ.

– Что ты сказала?

– Только… мне кажется… может, нет. Она не была в порядке. И этого, возможно, никто не заметил.

Он склонил голову.

Я сказала что-то плохое – поняла это, как только слова сорвались с губ. Это было начало истории, но я засунула ее обратно, заметив его реакцию. Надо было извиниться, но удаленный наблюдатель внутри меня хотел посмотреть, что он скажет в ответ, что сделает. Он был ее отцом. Когда дома все шло не по плану, когда я разбила мамину машину и солгала об этом, когда почти целую неделю пропускала школу и скрыла это, когда мама «была готова влезть в петлю» – это ее слова на все, что я сделала с ней, слова, заставившие меня поежиться, – я вспоминала отца. Может, мне жить у него, говорила я. Жить с этим человеком? спрашивала она. Тебе? Черт, нет. Когда я сказала, что могу позвонить в галерею – я нашла информацию о ней в Интернете, номер и адрес, на размытом снимке Гугл карт виднелся целый фасад, – она ответила, что мне не стоит этого делать. Когда его отец умер, он взял все деньги и открыл на них это место. Ни цента нам не дал. И не позвонил. И не отправил даже открытку. Разве такой человек захотел бы жить со мной?

Отец Лейси повесил голову. Я не знала, что он сделает: накричит на меня, оттолкнет или схватит еще сильнее.

Я отступила.

– Я же вам сказала, что не знала ее. Приехала сюда только сегодня.

На лестнице послышался шум, мужчина отступил и пересек комнату. Мама Лейси и сестры спускались с чемоданом и несколькими коробками.

– Это последнее, – сказала ее мама. Она казалась спокойной и собранной, но в глазах отражалось нечто тяжелое и замысловатое.

– Давай помогу хотя бы с этим, – сказал мужчина.

– Мы справимся. Разве я не просила подождать в машине?

После этого они вышли на улицу. Без них в комнате стало спокойно.

– Им потребовалось много времени, – произнес сверху пронзительный голос. По лестнице спускалась хрупкая худая женщина. – Они всегда ведут себя так эмоционально. Это утомляет. – Ее лицо озарила улыбка. – Прошу прощения, что тебе пришлось подождать. Теперь можешь войти.

Она кивнула на дверь возле лестницы. До этого она была закрыта, а теперь открылась. Кто это сделал?

– Разве ты пришла сюда не затем, чтобы снять комнату? – спросила она. – Ты же ради этого здесь, верно?

Я кивнула.

– Зови меня мисс Баллантайн, мне так больше нравится.

Я ее никак не называла.

Она была невысокой, но при этом властной и твердо стояла на золотистом ковре. Удивительно, сколько места в комнате она занимала, хотя была даже ниже меня. Обтягивающая блестящая юбка. Сатиновая блузка с оборками. Драгоценности различных форм, металлов и выступов вокруг шеи, на запястьях и пальцах, на мочках ушей и блузке – все это блестело. Ее волосы – золотисто-желтые, схожие цветом с ковром – убраны у шеи в тугой пучок. Ей могло быть сорок или сто лет. Вскоре я узнала, что она – домохозяйка и менеджер дома, но не владелица. «Кэтрин Хаус» управляло доверие, потому что его хозяйка давно умерла.

– Я – Сабина, – сказала я. – В смысле, Бина. Можете называть меня Биной. Моя мама давным-давно снимала здесь комнату, и я знаю, это странно, но подумала…

Она оценивала меня, не двигаясь. Даже не дышала. И не моргая смотрела на меня. Это нервировало. Наконец она сменила позу, переплела пальцы, стукнув кольцами.

Я снова заговорила. Не знала, что делать еще.

– Я, эм… Вы сказали принести наличные?

– Ну что за глупости, – сказала она, и теперь меня нервировала ее широкая улыбка. – Я знаю, кто ты, мисс Тремпер, но другим пока не говорила. Тебе еще надо подписать документы. Здесь мой кабинет. Пойдем.

И когда я заходила внутрь, подгоняемая ею, мне в голову пришла мысль: при разговоре по телефону она заверила меня, что есть свободная комната. Она просила принести наличные. А потом повесила трубку, даже не спросив мое имя.

Я уже объяснила, что хочу мамину, десятую, комнату и после этого словно не могла замолчать.

– Вы помните мою маму? – спросила я мисс Баллантайн. – Тогда ее звали Дон Тремпер. До того, как она вышла замуж. – Мне не нравилось, что мама изменила свое имя, чтобы соответствовать мужчине, с которым была, – это означало, что она больше не соответствовала мне. – Когда она здесь жила, вы работали?

Подробности не помогли. В этом доме многие девочки оставались жить десятилетиями. Многие хотели сниматься в фильмах или стать центром внимания на сцене с красным занавесом. Некоторые из них вернулись к плохим парням и бывшим обидчикам или приходили арендовать комнату со шрамами на руках, вздрагивали, когда к ним прикасались, говорили, им надо где-то остановиться. Этому описанию соответствовала сотня девушек. Если бы мисс Баллантайн помнила, разве не сказала бы?

Вместо этого она подалась вперед и спросила:

– Теперь мы прекратим эти игры?

– Прекратим что?

– Я надеялась, ты позвонишь раньше, но сказала ей, что надо подождать, что этот день настанет. И вот ты здесь.

По мне пробежала волна удивления.

– Звонила моя мама?

Похоже, она давно знала, что вышлет меня, – с момента встречи «Тойоты» с деревом или дольше? С моего пятнадцатилетия, первого худшего года моей жизни, за которым последовали еще два? Я думала, она хотела оставить меня тем знакомым из церкви, но она все это время знала, что я окажусь здесь, как когда-то она. На сердце на секунду потеплело.

Но если это правда, откуда она знала, что я возьму визитную карточку и сама позвоню?

– О, нет, – исправила меня мисс Баллантайн. – Нет, нет. Твоя мама годами с нами не связывалась. Нам нравится, когда с нами держат связь бывшие жильцы. Если могут.

– Значит, она не звонила.

– Нет, – ответила она, – ты звонила.

Внутри меня что-то оборвалось. Я не призналась, что мама не знала о моем местонахождении, что стащила номер телефона, как и деньги из кошельков. Уверена, мама ненавидела меня прямо сейчас, возможно, изучала информацию, как подать отказ от дочери, меняла замки и выдвигала обвинения за кражу в особо крупных размерах (какая сумма считалась уже «особо крупных размеров»?). Я говорила о ней, словно мы близки, два сцепленных мизинца, совпадающие циклы – даже сегодня.

Но мисс Баллантайн не помнила ее. Сюда десятилетиями приходили девушки, затем уходили, ключи от комнат передавались из рук в руки, называлась куча имен. Я хотела, чтобы мама запомнилась, была светящимся лицом в толпе, но на это ничего не указывало.

Я могла даже ошибиться с именем. Мама начала называться Дон, когда переехала в этот дом. Это ее второе имя и сценическое, а теперь обычное там, в большом мире. Я так и видела ее в этой комнате, ее волосы, сменившие за одно лето полдесятка оттенков, ее огромные мечты, ее переполненный обувью чемодан. Теперь я увижу это место сама и пойму ее. Пойму ее так, как не понимала никогда.

Ее фамилия и, соответственно, моя – Тремпер – не была унаследована моей мамой. Она нравилась ей больше, чем фамилия семьи, которая звучала «этнично» для ее будущего в Голливуде, где многие переделывают себя в спокойных вежливых новых людей и притворяются не теми, кем являются. Ее фамилия родом из того же места, откуда и она сама – от названия горы Тремпер в округе Алстер. Она писала ее на всех своих глянцевых фотографиях. Отзывалась на нее на каждом прослушивании. Она поменяла ее законно, в суде. И передала мне при рождении.

Только я собралась задать мисс Баллантайн новый вопрос, как нас прервали. Дверь приоткрылась, и заглянула какая-то девушка. Темные волосы наэлектризовались и образовали ореол вокруг ее головы. Взгляд больших проницательных глаз упал на меня.

– Да, у нас новый жилец, – сказала мисс Баллантайн. – Вы увидитесь с ней позже.

Девушка пялилась на меня. Я почувствовала себя обнаженной, без оболочки.

Мисс Баллантайн махнула рукой, и голова исчезла.

– Я прошу прощения, – сказала она. – Но у меня плохие новости.

Она объяснила, что я не могу взять десятую комнату: занята. Но это же хорошо, что все комнаты заняты, верно? Даже если мне придется заселиться в четырнадцатую?

Я представила себе загадочную Лейси, все ее вещи вынесены и свалены на обочине. Я заезжала в ее комнату? Что там с ней случилось? Не важно. Я сказала, что беру эту комнату. Она не мамина, но близко к той.

Я заметила краем глаза, что мимо приоткрытой двери медленно прошла еще одна девушка. В этот раз блондинка, гладкие волосы на концах завивались. Небольшие поджатые губы. И она тоже ничего не произнесла.

После нее появилась девушка в фиолетовом, затем другая – вспышка рыжих волос и красной помады.

– Не обращай на них внимания, – сказала мисс Баллантайн, настолько усердно стараясь казаться беззаботной, что я задалась вопросом, не заволноваться ли мне. Я сидела спиной к двери, в которую мог войти кто угодно.

Я снова повернулась. Увидела напротив большую гостиную, золотистый бархат на каждом предмете мебели, артефакты из неизвестных мест, покрытые пылью, и портрет серьезной молодой женщины в позолоченной раме. Жильцы больше за мной не наблюдали – разбрелись кто куда. А вот фотография на стене наблюдала.

– Какая-то проблема? – спросила мисс Баллантайн.

Портрет. Его губы двигались, создавая под стеклом небольшое размытие? Рамка теперь криво висела на стене, будто сместилась влево? Стекло перед ее лицом заволокло странным вращающимся туманом?

– Можно, эм… – Я не хотела озвучивать то, что видела. – Можно закрыть дверь?

Мисс Баллантайн поднялась из-за огромного стола. Прошла через комнату – небольшую и переполненную шкафами для хранения документов, но я слышала каждое клацанье и стук ее драгоценностей, а их было много – и закрыла дверь. И только снова вернувшись за стол, сверкая округлыми кольцами, она заговорила о названии.

– Тебя интересует наша Кэтрин. – Когда я не ответила, она пояснила. – Кэтрин де Барра. Тезка этого пансиона и его владелица до своей трагической смерти. И я уверена, мама тебе рассказывала. Эту фотографию сделали, когда Кэтрин едва исполнилось восемнадцать. В тот год она потеряла отца. Никого из ее родственников не осталось в живых. После его смерти она осталась совсем одна. Ты только представь.

Мисс Баллантайн назвала меня любопытной, но я бы использовала не это слово, а – сбитой с толку. Меня беспокоило то, что находилось в той рамке.

Я отыскала пустые слова и произнесла их:

– Красивая фотография.

Мисс Баллантайн позволила тишине воцариться между нами, словно разоблачила меня. Эта фотография была действительно нестандартной – если подойти поближе, размытие становится явным. Это напоминало оптическую иллюзию, только с глазами и тонкими губами. Остальное затуманено. Я заметила это в гостиной.

– Я имею в виду, что девушка на фотографии – Кэтрин, – она красивая.

Мисс Баллантайн прищурилась. Я видела фотографию? Смотрела на нее вообще?

Да, видела и смотрела. Я считала, что гнев красит девушку, пока не направлен на меня.

– Кэтрин известна не своей красотой, – произнесла мисс Баллантайн. Она прошла к шкафу. – Женщину можно ценить и за другое. Я всем нашим девочкам это говорю – ради их блага.

Она достала из ящика стопку бумаг.

– В случае с Кэтрин всех женихов привлекало ее наследство. Ее отец, Чарльз де Барра, до своей смерти очень ее оберегал. Одни говорят, даже слишком. Другие… с нездоровым интересом. – Она пожала плечами, будто сама такого не сказала бы. – Но слух о его смерти очень быстро распространился, и перед домом выстроились женихи. Они приносили подарки. Проводили здесь целые недели, но она никого не выбрала. А потом один инцидент забрал ее жизнь. И оказалось, она оставила дом всем нам. Откуда-то знала, что он нам понадобится.

Инцидент. Я вцепилась в это слово.

Нам. Словно я уже была одной из них.

Мисс Баллантайн с почтением глянула на выцветшие занавески и низкий потолок, прилипшую к углам паутину. Затем посмотрела прямо на меня. Видела злую ненадежную девушку? Поняла, кем я была на самом деле?

Нет. Она всего лишь рассматривала мое лицо. Ее беспокоила только моя наружность. Синяк, опухлости, разбитая губа – из-за них я выглядела отчаявшейся. Казалось, именно это она и искала – только это видела и хотела знать.

– Кэтрин сказала, что ты придешь, – заявила она. Она повысила голос, будто надеялась, что кто-то услышит ее за пределами кабинета.

Я выпрямилась на стуле.

– Долгие годы заботясь об этом доме, – сколько лет? подумала я; молочная пленка на глазах мисс Баллантайн намекала, что очень много, – проживая здесь ради каждой молодой женщины, которая оказывается у этих дверей, я часто думаю, как это трагично. Я рада, что твоя мама отправила тебя сюда, мисс Тремпер. Прошло уже почти двадцать лет с тех пор, как все комнаты были заполнены так, как мы надеялись. Когда Кэтрин сказала, что ты звонила, я почувствовала эту вспышку. И не могла дать ей определение до этого момента. Надежда. Она тоже ее почувствовала, когда вы разговаривали.

Она прикоснулась пальцем с кольцом к черному телефону на столе. Его провод был вставлен в стенку. В голове по очереди возникли следующие мысли:

Она думает, мама специально меня сюда отправила.

Она думает, я разговаривала с мертвой женщиной по телефону.

Поднимайся. Встань с этого стула.

Подойди к двери. Забери чемодан. Уходи.

Но тело не двигалось. Только рот.

– Простите? – сказала я. – Разве я не с вами разговаривала по телефону?

Она покачала головой. Она говорила именно то, о чем я подумала. За скрывающей глаза пленкой – словно по ту сторону тонкой белой занавески – горел свет. Яркий мерцающий свет.

Раздался стук в дверь, и заглянула другая девушка. Я попыталась посмотреть ей в глаза, но она избегала моего взгляда.

– Простите… – Она замешкалась. – Можно узнать у вас насчет льда?

– Да? – сказала мисс Баллантайн.

– Мы тут подумали… он нам понадобится?

Она разговаривала очень официально, и веснушки на щеках потемнели, точно это был какой-то дерзкий вопрос.

Мисс Баллантайн подалась вперед.

– Да, мисс Тедеско, спасибо, что уточнили. Понадобится. Совершенно точно.

Девушка расслабилась.

– Кажется, сегодня у нас будет вечеринка, – произнесла мисс Баллантайн. Она кивнула. Девушка кивнула. Дверь закрылась. Я не встала со стула и не побежала к ней. Ни одним мускулом не двинула. Забавно, что они говорили про лед, тогда как мои руки, обхватившие подлокотники, казались холодными. Того тумана, который я заметила за стеклом портрета, больше не было там. Он оказался у моих ног и тонкой пеленой полз вверх. Казалось, нижнюю часть моего тела засунули в узкую морозилку, а верхняя еще оставалась на свободе.

А потом все пропало. Любая мысль о тумане, холоде, предчувствие, что я должна подойти к двери и уйти. Все это пропало, кроме обычной кружащей по тусклой тесной комнате пыли. Я снова видела свои ноги. Мисс Баллантайн, как и прежде, сидела за столом.

Я прикоснулась к саднящим местам на лице, на голове.

Все это казалось реальностью. Но, возможно, я была слегка не в себе.

– Готова? – спросила мисс Баллантайн, нахмурив брови.

– В каком смысле? Готова к чему?

Она коснулась затылка, основания черепа, левой стороны, где как раз лежала моя рука.

– Ты сказала, у тебя болит голова и тебе требуется минутка. Все прошло?

Моя голова странным образом очистилась. Я кивнула. Этот приступ – что бы это ни было – прошел, да так быстро, что я о нем не помнила.

– Давай продолжим с бумагами, – сказала она.

Бумаги. Вот чем мы занимались. Передо мной на столе лежал листок.

Это был краткосрочный договор аренды – я могла позволить себе оплату только до июля, но впереди целый месяц, чтобы придумать, как оплатить август, – в конце место для вписания инициалов и подписи. Мисс Баллантайн передала мне шариковую ручку, покрытую пылью. Она объяснила, что из-за подготовки к вечеринке придется сократить экскурсию по дому.

– Вечеринка сегодня? – спросила я.

– Да, именно об этом спрашивала мисс Тедеско. Ей дано задание сбегать за льдом в магазин на углу. В такой жаре точно захочется чего-нибудь выпить.

Я снова кивнула. Вспомнила какой-то разговор про лед, и мои руки и ноги снова согрелись, ощущая захватившую комнату летнюю влажность.

– Ты взяла с собой, что можно было бы надеть? – спросила она. – Предпочтение отдается коктейльным платьям.

– Я приглашена? – уточнила я.

Она почти рассмеялась.

– Конечно. У тебя найдется подходящее платье?

Все зависело от того, что лежало в моем чемодане. Когда я была в душе, до моего побега на вечеринку, мама пришла в мою комнату. Это она паковала чемодан и оставила его на краю кровати, закрытый на молнию и помеченный моим именем поверх зачеркнутого ее имени. Она попыталась починить с помощью скотча сломанное колесо, но ей это не удалось. Вероятно, она думала, что помогает мне. И не понимала, что вела себя жестоко.

Мое лицо все еще саднило после прошлой вечеринки, на которой я напилась, как свинья, и хотела лишь добраться до корней деревьев и похоронить себя в теплой черной земле.

– В восемь часов, – сказала мисс Баллантайн. – Попроси девочек одолжить тебе какую-нибудь одежду.

Мы продолжили разбираться с арендой. Я передала наличные за один месяц – больше, чем я могла себе позволить. И старалась не думать, что после покупки билета на поезд и проезда на метро у меня осталось $94,59 и ни работы, ни перспектив.

– Еще кое-что перед выдачей ключей, – произнесла мисс Баллантайн и придвинула ко мне листок. – Клятва.

И она говорила серьезно. Листок бумаги начинался с даты и слов «Я клянусь, что я, – здесь я должна была вписать свое имя, – проживая в «Кэтрин Хаус», убежище для молодых девушек, открывшем для меня двери, обещаю сама открыться ему и клянусь сегодня следовать следующим правилам…» Далее шел список. Тихий час с десяти до пяти. Завтрак в промежуток между семью часами и половиной девятого. Общий холодильник для продуктов стоял в заднем коридоре, но духовкой или плитой пользоваться нельзя. На неделе комендантский час в десять часов, на выходных – в полночь. Другие правила включали в себя запрет курения, незаконных веществ любого вида, хождения на каблуках по паркетному полу (потому что каблуки оставляли царапины; я не стала комментировать каблуки самой мисс Баллантайн), никаких животных, плиток в комнатах, свечей любого вида, ладана, ничего, что горит или может стать причиной пожара.

Ближе к концу мисс Баллантайн сделала паузу на одном правиле. Запрещалось нахождение мужчин выше первого этажа, и она хотела удостовериться, что я никого не пропущу. Ни мужчин, ни парней – никого. Даже просто друзей. Ни братьев, ни других родственников, настоящих или так называемых. Никаких пап или дядей. Лестница и все, что выше, всегда было зоной без мужчин. Я проставила свои инициалы напротив этого правила, и она сделала паузу, словно хотела посмотреть, что я на это скажу.

Это правило было просто древним. И скучным, и перенесенным из другого времени. Но я и так никого не хотела впускать в свою комнату, не важно, какого пола. И если бы в какой-то момент кого-то пригласила, кто бы пришел?

– Хорошо, – сказала я.

– Обычно именно здесь я получаю яростные возражения.

Похоже, моя мама чувствовала себя в безопасности, зная, что наверх нельзя пройти человеку, от которого она сбежала. Я же бежала от чего-то другого. Я увидела нависшее надо мной кольцо из лиц девочек, мерцание костра в лесу, приближающийся удар. А потом потеряла картинку. Это не важно – они не могли знать, что я здесь.

– У меня нет возражений, – ответила я.

Последний пункт клятвы был напечатан жирным шрифтом и подчеркнут. Мисс Баллантайн перед прочтением уделила время рассказу о том, что до этого возбудило мое любопытство. Пансион был основан после трагической смерти Кэтрин в результате инцидента; она ушла слишком рано, вскоре после своего отца. Именно так она и сказала – «инцидента», слово с ноткой загадочности. В завещании Кэтрин передала дом другим молодым девушкам, оказавшимся в беде, которые нуждались в безопасном месте, чтобы укрыться от жестокого, грубого мира за воротами. Пока она жива – мисс Баллантайн постучала себя по костистой груди, – она сделает все, чтобы следовали желаниям Кэтрин. Кэтрин хотела бы, чтобы ее дом стал убежищем в этом опасном, грязном городе. А убежище – это крепость. Крепость надежно защищена секретами.

Последний пункт клятвы был таким:

Я, наверное, целый час пролежала на кровати, подумывая написать маме сообщение, но так и не решилась на это. Даже не потянулась за телефоном, чтобы проверить, не пыталась ли она со мной связаться. Голова пульсировала от слабой боли, оставшейся после вчерашнего, хотя я не помнила, кроссовкой по ней ударили или чем-то другим. Возможно, пивной бутылкой. Зеленое стекло. Я нажала на место ушиба и попыталась помассировать, но не помогло. Закрыла глаза и не стала их открывать. Я лежала на боку по диагонали кровати, чтобы чувствовать легкий ветерок из окна. Он приглаживал мои волосы, словно рука. Так раньше делала мама, когда я была маленькой. Фоном пятью этажами ниже завыла сирена, загудели машины, закричал какой-то ненормальный – возможно, не на кого-то конкретно, а просто так. Городской шум, совершенно чуждый моим ушам, – но именно таким я всегда его себе и представляла.

Лежа здесь, на кровати, и прислушиваясь к тому, что происходило снаружи и в общей комнате, когда мои новые соседки разошлись по своим номерам и начали готовиться к вечеринке, я почувствовала какой-то запах. Сначала еле заметный, вызвавший щекотание в горле. А потом накатила волна, он стал сильнее. Отчетливо сладкий приторный аромат.

Это не сигаретный дымок. Я втянула его и успокоилась. Определенно травка. Я начала принюхиваться, думая, где может быть его источник. Казалось, он поднимался с пола, проникал из нижней комнаты в трещины между половицами.

Я прижалась к полу, совершенно не возражая против запаха, вообще не возражая. Услышала, как кто-то напевает. Девушка. Я прижалась ухом к полу, а второе закрыла, чтобы разобрать мелодию.

В правилах ясно было написано, что курить запрещено. А за курение травки девушку уж точно выгонят – если кто-нибудь донесет.

Я прижималась ухом к полу, и запах дразнил мои ноздри. Я чихнула. Прямо в половицы.

Она замолчала.

Я лежала неподвижно, чувствуя под собой движение, какой-то шелест, царапающий звук, а потом наступила тишина. Казалось, кто-то прижался ухом к тому же самому месту, где находилось мое, – но снизу, к потолку. Разве кто-то мог забраться к нему? Поставить для этого стол на комод? Я понятия не имела, однако ощущала эту близость. Сквозь половицы к моему лицу проникло тепло, и стало так жарко, что я убрала щеку.

Кем бы ни была моя соседка, она нарушала правила. Делала, что хотела, и только то, что хотела, и мне стало интересно, каково это – жить такой жизнью, так ли это превосходно.

И тут я услышала это.

Нечто похожее на стук костяшек по дереву, и исходил он от небольшой белой двери за кроватью.

Я подползла к ней и прижалась ухом. Уверена, что слышала три быстрых стука по дереву с той стороны, но теперь воцарилась тишина.

Я подалась вперед и заглянула в замочную скважину. Только темнота. Я прислушалась, сосредоточилась изо всех сил и… ничего.

Отстраняясь от скважины и решив, что я все это выдумала, я услышала по ту сторону – из темной зоны в стене – звук, который мог издать только человек.

Кто-то чихнул. Там кто-то был.

Я вскочила, схватила матрас и откинула его. То же самое сделала с пружинным блоком, отделанный оборками чехол которого накрыл меня с головой, как белая простынь, если бы я играла в привидение. Затем прыгнула к ручке и повернула ее. Дверь заскрипела, и у меня не хватило места, чтобы открыть ее полностью, но этого оказалось достаточно, чтобы проверить, стоит ли за ней кто.

Никого и ничего. Лишь тени.

Похоже, это усадка дома. Или дышала вентиляция. Или в стенах играла пустота.

Но подождите. Что скрывала эта дверь? Шкаф? Ненужный и очень-очень темный шкаф? Я попыталась открыть дверь шире, но мешался пружинный блок, поэтому я протиснулась в темноту.

За невысокой белой дверью было темно, пока я не обнаружила свисающую с потолка веревку. Я потянула за нее, и, щелк, ярко вспыхнула лампочка, позволив мне рассмотреть стены – из красного кирпича – и узкое пространство, где места хватило бы максимум человек для двух, стоящих плечом к плечу. А потом заметила лестницу.

Это лестничный колодец, а не шкаф.

Я посмотрела в темноту, в которой исчезали ступеньки. Если бы я дома обнаружила спрятанную лестницу, которая ведет в кромешную темноту и меня бы ничто не вынуждало поступить иначе, я бы разумно выбежала прочь, закрыла дверь, запечатала ее и никогда не открывала. Но сегодня только первый день новой жизни, а я уже воспринимала все по-другому, ощущала незнакомую мне энергию, нарастающий гудящий заряд.

Ступеньки видны были до потолка моей комнаты, а затем исчезали в темном углу. Придется туда подняться.

Я постепенно, нащупывая босыми ногами прохладные деревянные ступени, добралась до верхнего изгиба; свисающая с лампы веревка с постукиванием качалась. Пролет оказался узким, и следующий снова с изгибом уходил вверх. Наверное, вел на чердак. Я не понимала, зачем шла дальше, почему мне было так важно в этом убедиться.

Я нащупала стены из кирпича. Чувствовала себя словно внутри печной трубы.

Наверху второго пролета я ожидала увидеть дверь – иначе куда тогда вела лестница? – и вот передо мной в стене появляются очертания дверного проема. Но вместо двери в нем стена из кирпича, не дающая попасть на другую сторону. Кирпичи выложены кривовато, как будто это делали в спешке, испытывая страх и применяя силу. Каждая трещина была заделана раствором.

Я прижалась ухом к холодной стене, но кирпичи были прочными, плотными – не пропускали ни звука.

Я прижала руки к кирпичам и начала искать какое-нибудь углубление, трещину или скол, в который я могла бы заглянуть. Опустившись на колени, я обнаружила отверстие, черное и зияющее, и решила в него посмотреть. Внутри оказалось совсем темно, тихо и… призывающе.

Я просунула туда палец, проверяя, отверстие ли это, и он прошел до самой костяшки, но отверстие оказалось еще глубже.

Я отдернула руку.

Когда я снова заглянула в него, клянусь, я увидела там танец теней – переливы темного и очень темного. А затем картинка стала четкой. В этой темноте я увидела девушку, но далеко, намного дальше, чем казалось возможным, будто я смотрела в телескоп, наведенный вдаль. Она шла по лесной дороге спиной ко мне. Меня что-то потянуло, что-то знакомое, и я повалилась вперед.

Время за ве´ками отскочило назад, к прошлой ночи.

Я двигаюсь по дороге, огибаю ту самую иву у поворота – по старому шоссе без фонарей и нормальной обочины. Пешком, потому что прав у меня больше нет, как и машины. Мама просила меня не ходить, но я все равно стремлюсь туда – на вечеринку.

На улице свежо. На мне та же одежда, что была днем, и я сжимаю в руках небольшой фонарик, свисающий с брелока для ключей. Во мне бурлит целеустремленность. Злость никуда не делась, не прокисла и не сморщилась. Я рисую перед собой вдалеке две цели, и они ведут меня.

Летом вечеринки всегда проводятся на свежем воздухе, ночное небо принимает крики, земля и мох намокают от пролитого на них дешевого ликера и пива. Здесь нет видимых стен или границ, дверей, чтобы кто-то не мог войти.

Я знаю, где проходит вечеринка в лесу – подальше от дороги, чтобы любопытные взрослые не всполошились и не прикрыли ее. Стоя на окраине и наблюдая за собравшейся у костра компанией, я ощущаю рывок за лодыжку, словно что-то глубоко в земле хочет удержать меня на месте. Но это лишь корень дерева, и я освобождаю ногу и иду на шум, к огню.

Мне здесь не место, но так темно, что можно смешаться с толпой, достать из холодильника пиво и устроиться на камне подальше от костра. Я ищу их. На лицах бликует свет, рисуя зловещие брови и крючковатые носы, рты из-за тени обретают форму злобных ухмылок. Бутылка в моих руках такая же зеленая, как полог деревьев днем. Я подношу ее ко рту, отклоняюсь назад. Следующее, что я помню, – бутылка пуста, и я иду за другой. Все начинает пошатываться. Или это я? Я пришла устроить очную ставку с сестрами, но потеряла бутылку, а холодильник очень далеко от меня. Я слышу свое имя. Меня зовет какой-то знакомый парень из школы. Слышу, как громко разговаривают девчонки у костра, но не со мной, и помимо этого вой какого-то животного, раздающийся вдали. Я думаю о том, что меня растерзает волк и я проживу всю зиму в его коже, а значит, никогда отсюда не выберусь.

Слышите – меня зовет какой-то парень.

– Кто здесь?

Мое тело отправляется на поиски. Подальше от костра, от холодильника с пивом и неприветливых по отношению ко мне людей.

Что-то не так. Меня заманили на темную опушку, и здесь нет никакого парня.

Дальше события развиваются быстро. Возможно, алкоголь перевернул все с ног на голову, возможно, были сказаны слова, прозвучали предупреждения и угрозы, но первое, что я осознаю, – это удар зеленой кроссовкой с белыми шнурками, которые светятся в темноте, словно зубы. А затем другой обувью различных цветов и принадлежащей множеству ног.

Я слышу, как вскрикиваю, встаю, но не знаю, что мне делать. Девчонки размахивают бесконечным количеством рук. Даже деревья присоединились. Я не могу с ними бороться, не могу их удерживать. Среди них – две, с которыми я выросла, заехав в их дом в девятилетнем возрасте. Старшая сводная сестра – на год старше, на голову выше меня – неутомима и сильна, хорошо ориентируется в темноте. Другая использует ногти. Их друзья им помогают. Над ними и за их спинами покачиваются редкие березы. Атака длится несколько минут. Всю ночь. На секунду мир погружается в темноту, но я моргаю и прихожу в себя.

Отправляйся домой. Ты здесь не нужна, произносит кто-то, стоя надо мной. Кто-то поливает меня теплым пивом, а потом откидывает бутылку, не думая, куда она упадет. Пиво затекает в ухо и скапливается в голове, отчего мои мысли плывут.

Когда я поднимаю глаза, девчонки держат в руках поднятые с земли и сорванные с деревьев палки, показывая тем самым, что меня ждет, если я не свалю. Поднимаю руки и уползаю. А потом бегу.

Я чувствую их за своей спиной, меня преследуют. В темноте происходят какие-то перемещения. В воздухе раздается вой, гонится за мной.

К тому моменту, как я добираюсь до просвета в лесу и замечаю дорогу, за спиной у меня уже тихо.

Я жду, подготовилась. Теперь у меня тоже есть палка. Я размахиваю ей в воздухе, не понимая, куда целиться.

Никого нет.

Никого даже не видно. Деревья покачиваются в ответ, но я теперь одна. Сквозь кустарники доносится шум вечеринки – находящейся в неведении и продолжающейся без моего присутствия, как и должно быть. Она проходит далеко, отдельно от меня.

Я не могу перевести дыхание, каждая часть моего тела кажется горячей, боль струится по мне, проглатывая меня волнами. Перед глазами все плывет. Один представляет собой отверстие с булавочную головку, пропускающее приглушенный свет. Второй все видит размыто. Лодыжка сдается, и я сажусь так, чтобы видеть дорогу.

– Я здесь, – кричу я в лес, будто меня до сих пор кто-то может преследовать. – Куда вы делись? Я здесь.

Проснись. Снова это слово у моего уха, напоминающее легкое касание руки. Я очнулась с болью, точно кто-то дернул меня за волосы.

Я отключилась, так что пришлось пару раз моргнуть, чтобы узнать окружающие меня стены (три белых, одна кирпичная), окно, стол и стул, зеркало, комод, упакованный мамой чемодан, запертую дверь.

Дверь за кроватью закрыта, матрас и пружинный блок перед ней. Я находилась не на лестнице, в темноте, а лежала на спине в своей комнатке. Перед глазами все как в тумане, как будто я только что научилась видеть и пока не знаю, как это делать.

Я подождала, когда сердце успокоится. Когда очистится сознание. Вздохнула.

Лежа на полу и понимая, что, возможно, не смогу сегодня спуститься и придется пропустить вечеринку – тем более мне нечего надеть, – я услышала через окно своей комнаты голос.

Голос девушки.

– Ты новенькая. У меня для тебя кое-что есть.

Послышалось какое-то движение.

– Эй? – сказала я, но она не ответила, не сказала, кто она такая.

Перевернувшись, я увидела свисающее с подоконника платье, половина спускалась на пожарную лестницу, половина лежала на подушке. Оно приходило в движение на ветру и слегка блестело. Черное платье с переливающимися оттенками темно-синего. Коктейльное, в этом я была уверена, хотя прежде не совсем понимала, что это означает. На обхватившей одну из лямок записке отсутствовало мое имя, однако плохим почерком было выведено:

Тем вечером я пыталась забыть события прошедшего дня и думала лишь о том, что может случиться сейчас, сегодня. Я просунула голову в черно-синее платье, и оно обхватило мое тело до пола. Его ткань оказалась прохладной, снаружи скользкой от блеска, а внутри – мягкой как бархат. Молния слегка царапала кожу бедра.

Высоко на стене висело зеркало. Будь я выше, я увидела бы в нем и шею с плечами, но при моем росте оно обрезало подбородок. Отражение показало мне гнездо волнистых волос, слипшихся от пота, фиолетовый глаз, покрытую корочками раненую губу и две красных, как помидоры, щеки. Когда я встала на стул, чтобы посмотреться в полный рост, зеркало отрубило мне голову и остановилось у коленей. Я стала только телом. Я могла быть кем угодно, даже Моне, загадочной соседкой снизу, о которой шепчутся остальные, щедро делящейся содержимым своего шкафа.

Платье собиралось у моих ног. Я спустилась. Может, платье и длинное, для высокого человека, но, если удастся следить за подолом и не упасть, когда буду шагать, возможно, смешаюсь с толпой внизу.

Через несколько минут, собрав волосы, умыв и накрасив лицо, я направилась вниз. Спускаясь, я слышала разговоры внизу. Слова и смех поднимались по лестнице. Похоже, здесь собрались все девочки, живущие в доме.

Я застыла на пролете второго этажа, спряталась за углом. Последняя моя вечеринка оказалась ночным кошмаром, ошибкой. Я представила себе, как все жительницы «Кэтрин Хаус» атакуют меня, их бешеные лица окружают меня, окружают. Когда я убегаю, они преследуют меня – вниз по лестнице, и за входной дверью, размахивая палками, выкидывают за ворота на улицу и вопят, словно они не люди. Даже в воздухе пахло, точно это происходило снова, кислым пивом и потом, чем-то теплым, как будто мой рот полон земли.

Я не могла сбежать. Я принесла это с собой. Если закрыть глаза, я все это увижу, будто это никогда не прекращалось и ночь не заканчивалась.

Я развернулась, чтобы уйти. Хотелось закрыться в своей маленькой комнате.

Я поднялась на ступеньку, как кое-что привлекло мое внимание.

На мгновение мне показались знакомыми девочки на ближайшем портрете, висевшем в центре снимков 1920-х годов. Я не рассматривала фотографии этого десятилетия. Смотрела лишь более поздние, которые могли показать мне мою маму.

А теперь взгляд выхватил определенные лица. Клянусь, что видела прежде некоторые из них. У одной на лице были темные, отчетливо видимые веснушки, словно кто-то пролил чернила на ее лицо. Я наклонилась, чтобы получше рассмотреть ее.

В то же самое время по лестнице взбежала девушка и чуть в меня не врезалась. В темной одежде, с темными волосами и бледным лицом под косой челкой. Я ее знала. Гретхен, ее я встретила здесь первой.

Ее грудь вздымалась, и к ней снова была прижата книга в золотистом переплете.

– Ты опаздываешь, – возмущенно воскликнула она. – Заставила меня подниматься сюда за тобой.

– Ты шла за мной?

– Анджали не захотела. И мисс Би отправила меня. Кстати, ты чего так долго? Почти девять.

И тут она заметила мое платье, лямка которого сползала с плеча, и черты ее лица заострились.

– Я одевалась, – сообщила я. По правде, я проспала большую часть дня и начало вечера. Я не ела и не могла вспомнить, когда в последний раз у меня во рту оказывалась нормальная пища. А еще эта дверь в стене. Лестница. Заложенный кирпичом проход – куда и к чему? Платье от всего меня отвлекло, а Гретхен отвлекла меня от портретов на стене.

– Идем уже, – сказала Гретхен. Взяла меня за руку и потащила вниз по лестнице. – Если бы не ты, этой вечеринки не было бы. Ты – почетный гость.

– Правда? – с тревогой спросила я. Она еле слышно пробормотала последние слова, словно не хотела их произносить.

– Не притворяйся, что тебе не нравится.

– Зачем ты несешь на вечеринку книгу? – спросила я. Она еще более необщительная, чем я, раз собиралась сидеть в углу и читать.

– Я уже читала ее одиннадцать раз. Знаю почти каждое слово, – ответила она оборонительно, будто заранее считала, что я не пойму. Когда мы спустились с лестницы, она отпустила мою руку и направилась к кушетке, на ходу объявляя всем: – Я ее нашла. Она не выпрыгнула в окно. Просто потратила целую вечность, чтобы одеться.

Никто не ответил.

Все разговаривали, откуда-то доносилась тихая музыка. Я вошла в гостиную и ступила на ковер, и в этот момент у меня засосало под ложечкой. Вечеринка оказалась тише, чем я ожидала, но по-прежнему пугала – в комнате находились около десятка девушек. Они все обратили на меня внимание, а некоторые улыбнулись, но потом вернулись к разговорам. Никто не подошел. Ко мне не бросилась мисс Баллантайн. Я стояла и исходила неловкостью. Прошли минуты. Я не понимала, как стала почетным гостем.

Окинув комнату взглядом, я заметила Анджали. Она стояла в светло-желтом платье, струящемся по спине, улыбалась и, оживленно размахивая руками, разговаривала с девушками. Цвет кожи на ее запястьях был немного другим – после моего захвата красный потемнел, – и я надеялась, что никто этого не заметил. Я увидела Лейси в белом платье с высоким воротом и без рукавов – на ее руках выделялись мышцы, – но она не посмотрела на меня. Даже она улыбалась, но я находилась слишком далеко, чтобы отметить на ее лице еще какие-то эмоции.

Я могла бы засыпать их комплиментами, похвалив платья, присоединиться к разговорам, могла бы, но оставалась на месте.

Вся гостиная была обставлена мебелью прошлого века из золотистого бархата и с декоративными ножками, такая же присутствовала на висящих на лестнице снимках и подходила под пару стулу, в котором я сидела, когда пришла. От мебели и золотистой округлой обивки исходил легкий аромат освежителя ткани с приторной гарденией и помимо этого плесени. На диване из золотистого бархата, низком и глубоком, как лодка, помещались четыре девушки. Они мне кивнули, но не встали. Я нашла местечко у стены и завозилась с лямками, которые продолжали падать с плеч. Здесь оказалось прохладнее. В комнате не было кондиционера, и по спине тек ручеек пота. Потолочный вентилятор яростно наворачивал круги, обдавая всех потоками теплого воздуха.

Мисс Баллантайн заметила меня и натянуто улыбнулась, но не подошла ко мне. Если бы эта вечеринка проводилась в честь моего появления в этом доме, разве мисс Баллантайн не постучала бы по бокалу и не объявила бы мое имя? Или что-то вроде этого? А она лишь пристально смотрела на меня. А некоторые девочки едва заметно косились. Я снова поправила лямку.

Вокруг открытого пианино собралась еще группа девушек – они стояли спиной ко мне и перешептывались. А потом их кольцо разомкнулось – шепот прекратился, – и одна голова выделилась среди остальных.

Я знала эту девушку.

И что она вешала мне лапшу на уши.

Она знала, что я пыталась найти этот дом, и легко могла направить меня в нужную сторону, но она вместо этого игралась. Все это время она жила здесь, в «Кэтрин Хаус». Теперь девушка с угла Вэйверли и Вэйверли приоделась для вечеринки, накрасила губы темной помадой, ресницы тушью, отчего они казались острыми. В черной блузке с глубоким вырезом, в брюках вместо юбки. Все это выглядело логично. Но вот ее волосы…

Когда мы разговаривали на улице, они были короткими, в этом я уверена. Теперь же стали по плечи и приобрели лавандовый оттенок – заметно изменились. Это она?

Сначала она меня не признала. Играла с прядкой волос у уха: оттягивала ее назад, отчего блестящие лавандовые приоткрывали ее настоящие темные волосы. Она их высвободила, чтобы я заметила, и снова убрала. В голове закрутились мысли. Прорвались наружу.

Это была та же девушка. Только теперь в парике, и она почему-то хотела, чтобы я это знала. Никому даже не надо было представлять ее мне – это Моне.

Она демонстративно осмотрела меня с головы до ног, оценивая платье, чтобы я признала, дала ей знать.

– Спасибо, – проговорила я губами. – За платье.

Я не знала, как спросить ее, откуда она могла знать про платье. Ей сказала мисс Баллантайн? Она сама догадалась?

Она пожала плечами, как бы говоря: «Пустяки».

Мы до сих пор находились по разные стороны комнаты, в которой слышались разговоры и звон бокалов. Нас разделяли девушки, мебель и пианино, но казалось, будто она стояла у стены рядом со мной, и я говорила ей это на ухо.

Я отвела взгляд и неспешно двинулась к одному из столов – темных, с поверхностью, обработанной маслом, и высотой по бедро. На кружевных салфетках стояли различные предметы. Сувениры. Артефакты. Я провела пальцами по сделанному из серебра трехстворчатому трюмо с посеребренной щеткой, зеркалом, двумя заколками в форме веера и небольшой серебряной расческой. Зубчики расчески оказались острее, чем я ожидала. Я как раз указательным пальцем ковыряла один, как меня прервали.

В поле моего зрения появилось лицо светловолосой девушки. Сразу после ее белоснежной улыбки я отметила сияющие волосы, которые, казалось, были повсюду. Она держала в руках небольшую стеклянную тарелку с виноградом и порезанным кубиками сыром и пихала ее мне в лицо. Очевидно, эта еда предназначалась мне.

– Возьми, пока не уронила, – попросила она. – Моне сказала, я должна отдать тебе это в качестве извинений за произошедшее днем. Что она сделала?

Я держала тарелку в руке, но ничего не ела. С винограда стекал конденсат; под ним уже собралась лужица. Я не могла заставить себя положить в рот хотя бы одну ягодку.

Я вспомнила сказанное Моне на улице, за несколько часов до этого: чтобы я не раскрывала карты и продолжала в том же духе.

– Не могу сказать, – ответила я. – Это только между нами.

Мне нравилось, как это прозвучало. В этот момент я дала начало секрету.

Блондинка несколько раз моргнула. Я поставила ее в тупик.

– Кстати, я – Бина, – сказала я. – Заехала сегодня.

– Как будто мы этого не знаем. Я Харпер с третьего этажа.

– Я с пятого, – добавила я, гадая, имел ли в этом доме значение этаж, на котором располагалась твоя комната, выведет ли он что-то из-под моего контроля.

– Да, мы знаем, – сказала Харпер.

Значит, они знали мое имя и комнату, но они ничего не знали обо мне. Мой макияж был обновлен, хотя я переживала, что мог потечь из-за жары. Я могла сказать, что со мной произошло что угодно: автомобильная авария или падение со скейтборда, ограбление, как я озвучила Анджали, даже обычная неуклюжесть – например, не вписалась в дверь.

Но Харпер ничего не сказала. Возможно, из вежливости.

– Сколько ты уже здесь живешь? – спросила я ее.

– Какое-то время, – неопределенно ответила она и перевела взгляд на диванную подушку с золотистыми кисточками.

Я хотела узнать, что привело ее сюда – если попала в беду, то в какую? От чего-то пряталась – или от кого? Она не казалась чем-либо обеспокоенной и рассказала все сама.

– Из-за отчима, – выдала она, почти безэмоционально глядя на меня. – Он пытался меня убить, поэтому я попыталась убить его. В общем-то и все.

– Что? – поразилась я.

Она закинула в рот ягоду, прожевала и проглотила ее, затем еще одну.

– Тебе было интересно, откуда я в «Кэтрин Хаус», верно? Это грустная история, бла-бла-бла, он сказал, она сказала и все такое. Кто знает, что случилось? Это произошло давным-давно.

Ей на вид столько же, сколько мне, но ведет она себя так, будто это случилось много лет назад.

– Но здесь я в безопасности. Мы все. – Она замолкла, и в ее глазах отразилась вспышка понимания. – Даже ты.

Теперь я гадала, сколько она знала обо мне. Похоже, эта комната кишела секретами, но я могла сосредоточиться только на своем.

Мимо проплыла мисс Баллантайн, и лицо Харпер снова стало безучастным, пустым, как доска, с которой все стерли.

– Классное платье, – громко заявила Харпер. – Такое блестящее. Где взяла?

Тело предало меня. Не успела в голову прийти осознанная мысль, как голова в поисках нее повернулась в сторону пианино. Моне разговаривала с девушкой, стоя к нам спиной, линия ее длинной шеи вызывала во мне любопытство. Парик казался еще одной игрой, возможно, в которую она играла ради меня. Какие у нее секреты? Какая история?

– Эй? – сказала Харпер. – Твое платье? Откуда оно?

– Купила, – ответила я. – В магазине.

– Точно, – сказала она. – Я слышала о них. О магазинах.

Я поняла – она знала, кому принадлежит это платье, узнала его, просто испытывала меня. А я провалилась.

Я заметила проходящую мимо нас Лейси.

– Эй, – позвала я ее. – Подожди.

Она продолжила идти к закускам, но я потянулась к ее руке. Она была такой холодной.

– Я из четырнадцатой комнаты, – сказала я, как только она остановилась.

– Я знаю, – ответила она. – Видела тебя наверху, помнишь?

– Ты когда-нибудь… – начала я. Харпер внимательно слушала, наблюдала за моим ртом. Я подалась к Лейси. – Что с этой дверью? – наконец спросила я, не зная, как передать словами ощущения, которые я испытала, когда добралась до верха лестницы, встретилась руками с кирпичом, глазами – с темнотой и непролазным отверстием. Это вообще было на самом деле?

– Какой дверью? – спросила она громче, чем мне хотелось бы.

– Дверью в стене. Которая за кроватью.

Прошло не так много часов, но грусть покинула глаза Лейси – однако в них осталась тень, нечто невыразимое. В глазах Харпер я видела такую же тень. И у Гретхен. Даже у Анджали. Неужели все девушки, даже когда улыбались, носили в себе что-то тяжелое, о чем не расскажут?

– Ах, эта, – сказала Лейси. – Это всего лишь кладовка. Я нашла там старый пылесос и кучу вешалок.

Она произнесла это с невозмутимым лицом. И, похоже, не врала. Но все же.

– Знаешь, что, Бина? – вмешалась Харпер. – Мы тут все гадали, откуда ты узнала о «Кэтрин Хаус». О нем же не дают никаких реклам. Нужно покопаться в поисках информации о нем либо ты должна знать того, кто о нем знает. Ты появилась будто из ниоткуда. Как ты нашла нас?

– Я знаю того, кто знает. Моя мама. Она жила здесь очень давно, восемнадцать лет назад. В десятой комнате. Я хотела эту же комнату, но мисс Баллантайн сказала…

Из-за нервов я разболталась, но быстро замолкла, потому что они обе удивлены. Меня предупреждали, что нельзя раскрывать карты, а я тут рассказала о маме.

– Восемнадцать лет? – спросила Харпер. – Это так… точно.

Я пожала плечами. Именно столько.

Харпер посмотрела на Лейси.

– Восемнадцать лет, – повторила она, подчеркнув эти слова.

– Интересно, – сказала Лейси. Из-за этого признания она впервые по-настоящему обратила на меня внимание. Заметила мой синяк, потускневший до лавандового, разбитую губу, закрашенную в попытке скрыть порез, сгрызенные на пальцах кутикулы, облупившийся несколько недель назад лак, сандалии, не подходившие для этого платья с таким длинным подолом, что я снова на него наступила. Она заметила.

Их беспокоило, что здесь жила моя мама? На нас поглядывали другие девушки. Одна, с россыпью веснушек на лице – мисс Баллантайн назвала ее мисс Тедеско, – в открытую смотрела на меня. На мгновение мне показалось, это она изображена на фотографии 1920-х годов на стене. Но нет. Она спрашивала про лед. Вот кем она была.

Моне единственная в этой комнате не обращала внимания на то, что я делала. Стояла перед камином и смотрела на фотографию Кэтрин де Барра, мрачной тезки этого дома.

Их взгляды вызвали у меня отчаянное желание почесать бедро. Кожу щекотала дорогая серебристая античная расческа, которую я схватила со стола и просунула в боковую молнию платья, ее зубчики цеплялись за трусы прямо возле талии. Один особенно. И теперь я только это и чувствовала, только об этом и могла думать. Мне пришлось это сделать. Я не могла ждать. Пришлось.

Я сдалась и медленными движениями, стараясь вести себя обыденно, почесалась. Харпер и Лейси как будто не заметили, как и девушка с веснушками, но кое-кто повернулся, кое-кто перестал рассматривать портрет на стене, застал меня за почесыванием и усмехнулся.

В качестве отвлекающего маневра я потянулась к ближайшему предмету на столе, точно хотела им полюбоваться. Мне было плевать, что попалось под руку – веер с фиолетовыми цветами, изящно расписанный, поверхность маслянистая и гладкая.

Как только на него опустилась моя рука, рядом оказалась Гретхен. Она выхватила у меня веер и положила его обратно на желтеющую кружевную салфетку.

– Знаю, здесь градусов сто, но я просила тебя с ними не играть, – сказала она. – Это все принадлежало Кэтрин. Это подарки от ее парней и сувениры от папы, из его поездок по миру. Они были здесь, когда она умерла, они до сих пор здесь, и мы не должны с ними баловаться.

Она стояла на страже между мной и столом.

– Прости, – сказала я. – Я забыла.

Зуд прекратился. Спрятанная за поясом расческа теперь просто колола кожу – восхитительное ощущение.

Гретхен пригладила салфетку и собралась отойти, как я ее спросила:

– Откуда ты все это знаешь? Кто тебе рассказал?

– Кэтрин, – ответила она. Я тут же подумала о мисс Баллантайн и телефонном звонке.

Но Гретхен не имела в виду ничего странного. Она подняла книгу – даже сейчас она держала ее в руках, припрятав за спину. Ее золотая обложка была сшита из шелковисто-блестящей ткани. Многие уголки страниц загнуты.

– Кэтрин записала все подарки, что ей дарили, – отметила она.

– Серьезно? – спросила я. – В этой книге?

Она кивнула, на щеках выскочили красные пятна.

– Кэтрин де Барра, – повторила я, спиной ощущая ее фотографию. – Это ее книга? Откуда она у тебя? Можно глянуть?

– Ни в коем случае, – ответила Гретхен. – Это ее личный дневник. Но если тебе интересно, откуда этот веер, то из имперской Японии. Его привез ее отсутствовавший четыре месяца отец. Он вернулся с ним домой в декабре 1917 года. – Она закрыла глаза, словно выискивала в памяти точную дату – не сказать, что я хотела ее услышать. – Тринадцатого. В четверг. Она думала, он бросил ее умирать в этом доме, одну. Она ждала у этого окна, наблюдала за воротами.

Она показала на фойе, на витражное окно возле входной двери, перед которым поместилась бы девочка, выглядывающая в осколок голубого стекла или зеленого, золотого, красного – в зависимости от роста.

– Что ты знаешь о ее смерти? – вопрос вырвался прежде, чем я поняла, что хочу его задать.

– Кэтрин? – вмешалась Харпер, уголки ее рта дрогнули.

– Мисс Баллантайн упоминала что-то про «инцидент»?

Гретхен покачала головой. Она знала и не собиралась рассказывать.

– Мы же можем об этом говорить, разве не так? – спросила я. – Вы знаете, что случилось?

Харпер округлила глаза. Сидящая на диване девушка подскочила.

– А ты не знаешь? – спросила Харпер. Сделала паузу. – Ты знаешь про крышу? Твоя мама… в смысле, она, наверное, тебе рассказывала.

Лейси кивнула.

– Если ее мама действительно жила здесь восемнадцать лет назад, то знала бы.

По моей спине поползли мурашки. Я кивнула. Она рассказывала. Я действительно знала. Просто таким образом проверяла. Конечно же, я знала.

Я не сдержалась и посмотрела на портрет. Моне подошла к нам. Она была высокой, выше меня, поэтому, оказавшись у каминной полки, она возвышалась над ней на целую голову и плечи и находилась на уровне ног Кэтрин.

Моне стояла достаточно близко, так что могла бы прикоснуться к стеклу. Мне хотелось спросить, изменилась ли Кэтрин на этой фотографии с тех пор, как она начала на нее смотреть. Растягивался ли в этот момент, прямо у нее на глазах, ее рот в зловещей улыбке. Хотелось понять, видела ли это только я.

Но Моне не казалась удивленной или напуганной. И тогда я поняла. Она не видела, как двигалась фотография. Только я.

Все это время я старалась избегать этого, но теперь должна была увидеть.

Губы Кэтрин вытянулись в строгую линию, как линейка. Она не улыбалась. Возможно, улыбки никогда и не было. Сцепленные руки лежали на коленях. Я понимала, что надо забыть о ней.

Но все равно пришла в движение. Можно было и не шевелить ногами – меня словно тянули за веревку. Катили на тележке. Не успела я понять, как, но уже оказалась у полки, оттолкнула Моне и заняла место по центру. Подняла голову. Кэтрин больше не хмурилась. Ее глаза казались глубокими черными безднами, совершенно безмятежными. Рот расслабился и приоткрылся, показывая зубы. Никакого тумана – все чисто. На ее слегка сером лице появилась новая неоспоримая улыбка, безжалостный луч света, падающий точно на меня.

Мои уши перестали слышать.

Я видела саму Кэтрин де Барра. Фотография внутри рамки пошла рябью, слегка размылась, когда она сменила позу на стуле. Она оказалась ближе к рамке, ближе к стеклу. Села так, чтобы я могла получше ее рассмотреть. Увидеть, что было на ее руке.

Из-под пальца проглядывал темный предмет и так ослепительно мерцал, что мне показалось, я могу дотянуться сквозь стекло и время и снять его.

На фотографии на ее палец надет черный опал, тот самый. Вот откуда восемнадцать лет назад взяла его мама – из этого дома.

Черные опалы красивы, но некоторые мифы гласят, они символизируют жестокость, могут быть даже проклятыми. Они настолько же блестящие и милые, насколько злые и дурные. Я все прочитала о них и нисколько не верила словам об их плохих сердцах. Люди были безграмотны, боялись. Я держала в руках один, прикасалась к нему, даже один раз примерила и знала, что он хороший. А еще я читала, что нет похожих двух таких опалов, как и отпечатков пальцев. Перед тем как закопать, мама достала его из ящика, где он лежал среди самых ее уродливых трусов. Она развернула голубую косынку, надела его при мне на безымянный палец к обручальному кольцу и сказала, что сегодня она жива благодаря ему – что не нужно об этом забывать.

Я не забывала. Запечатлела это в памяти. Иногда, даже после нашего отъезда, опал снился мне.

Поэтому я узнала бы его где угодно. Я поднесла палец к стеклу, и Кэтрин де Барра, находившаяся по ту сторону, потянулась ко мне. Ее глаза вспыхнули и словно окрасились в тысячи разных цветов. Чернота ее радужек – всего лишь уловка, внутри было все.

На мое плечо опустилась рука. Я оторвала взгляд от портрета и повернулась, в ушах настойчиво звенело.

Ко мне сзади подошла мисс Баллантайн. Выражение ее лица изменилось, смягчилось, щеки налились румянцем.

Все смотрели – но больше на Кэтрин, чем на меня. Я пробудила что-то внутри картины, и все в комнате это заметили. Возможно, заметили кружащие в черноте ее глаз цвета и почувствовали, как их сердца бьются спешно и верно.

– Мы надеялись, правда, девочки? Мы все надеялись, – сказала мисс Баллантайн. Она сжала мое плечо и не отпускала. – Добро пожаловать.

Ее лицо озарила настоящая улыбка, словно она мучительно долго ее сдерживала. Обнажив желтые зубы, она даже не подумала о том, что я их могла разглядеть.

Я доказала, на что способна. Показала, что мое место – в этом доме, как и моя мама почти два десятилетия назад. Мисс Баллантайн увидела меня в новом свете. Как и все.

– Теперь здесь все, кто нам нужен, – объявила мисс Баллантайн другим девушкам, подошедшим ближе и окружившим меня плотным кольцом. – Именно ее мы ждали. Она здесь.

Время стало вязким. Медленно перетекало вперед. Как патока. Было шампанское и вино, хотя многие из нас несовершеннолетние. Мисс Баллантайн закрыла на это глаза. Громкий смех, танцы, разлитые шампанское и вино, раздавленные кубики бесконечных запасов льда. Я познакомилась с другими девочками, с каждой, хотя имен было слишком много, и я не помнила, кого уже знала и чьи истории появления в комнатах выслушала. Одни убежали, других выгнали. Кто-то прятался от ошибок, которым оказалось слишком тяжело противостоять. Никто не мог сказать, сколько именно недель здесь находился, сколько месяцев. Лишь что прошло много времени. Через какое-то время лица, цвета волос и двигающиеся рты для меня слились. Казалось, некоторые из девочек приоделись для другого случая, словно проводилась костюмированная вечеринка, а нас не предупредили. Были и такие, кто надел рваные платья, точно других у них и не было. Я все это замечала, но ничто из этого не имело значения. Они все хотели, чтобы я была здесь. Никто не выгонял меня из дома за то, что я вломилась на их праздник, – никто.

Был такой момент, когда создалось впечатление, что в гостиной собирались новые девушки – больше четырнадцати, они занимали пустые стулья и оставшиеся местечки на диванах, а когда больше некуда было сесть, девушки стали сбиваться вокруг пианино, выстраиваться у стеллажа, на который подавались напитки, занимать любое свободное место. Позади всей толпы мне даже привиделась молодая версия моей мамы, настолько низкая, что казалась стиснута двумя плечами, но это всего лишь прикрепленное к стене зеркало в золотой раме, быстрая вспышка моего собственного отражения. Я казалась себе такой счастливой, такой живой.

Я, наверное, должна была понимать, чего от меня хотели, почему меня приветствовали с таким энтузиазмом, какой круг я закрывала, будучи последней. Полагалось, я это знала, потому что мама должна была мне рассказать.

Поэтому я притворялась, будто знаю. Решила, рано или поздно все прояснится.

Когда вынесли свечи и вечеринка переехала в сад, я последовала за толпой, не понимая, что происходит, но желая проглотить свои вопросы. Мисс Баллантайн вывела процессию за дверь, спустилась по лестнице, вышла за высокие ворота на тротуар, а потом завернула в другие ворота сбоку от дома, где было темно и странно пахло – как дома. Этот частный сад был закрыт от соседей и туристов. Здесь, под открытым небом, сказала она, мы принесем дань уважения.

Это скорее напоминало нечто отрепетированное, а не спонтанный выход. Когда мы прошли на огороженную воротами территорию и в темноте встали кругом, я начала что-то подозревать.

Я единственная не знала, что мы окажемся здесь. Моя свеча мерцала. Из-за этого мерцания лица девушек казались мне серьезными, сосредоточившимися, но не озадаченными и неуверенными.

Я отвлеклась на то, чтобы уберечь от пламени растрепавшиеся волосы. В темноте я не могла рассмотреть сад, понять его размеры, увидеть, что в нем посажено, есть ли деревья и насколько они высокие. Я ощущала запах растений, чувствовала, как меня окружает их неприятный удушливый жар. Вместо асфальта под сандалиями оказалась мягкая упругая земля. Небольшие точки света от наших свечей покачивались и порхали в ночном воздухе, точно мотыльки.

Мисс Баллантайн хлопнула в ладоши, и все притихли. Драгоценности на ее пальцах сверкали, когда на них попадал свет пламени свечи.

– Теперь, когда мы все здесь, – произнесла она, и я почувствовала, как она кивнула в мою сторону, хотя едва заметила это движение, – и когда она пробудилась и слушает, мы попытаемся вызвать Кэтрин, понять, чего она от нас хочет, как мы можем ей помочь и позволит ли она уйти тем из нас, кто этого хочет.

Рядом со мной кто-то забормотал, эти слова вызвали шквал шиков.

Мисс Баллантайн снова хлопнула, и девушки перестали шептаться.

– Сначала приношения.

Я держалась позади, а девушки по очереди подходили к темному месту в центре нашего круга. Казалось, они оставляли на каменном возвышении какие-то предметы, шепотом произносили слова и благодарили. Я не могла разобрать слов и вроде заметила блестящую монетку, сувенирное желтое такси, конфетное ожерелье и брелок-открывашку для бутылок.

Вскоре настала моя очередь, но никто меня не предупредил и не подготовил к такому.

– Что мне делать? – шепотом спросила я у стоящей рядом девушки. Это была Гретхен, которая лишь толкнула меня вперед. Мисс Баллантайн тоже поторопила меня жестом, и я встала в центре в окружении остальных. Нашла камень и положила на него руку, прикасаясь к подношениям.

Подавшись вперед, я заметила в земле рядом с камнем темную дыру. Но не чувствовала и не видела дна. Свет от свечи был слишком тусклым.

У меня не было карманов или сумки. При мне оказалась лишь расческа, которую я украла в гостиной – и, возможно, не стоит ее доставать, возможно, днем я пожалею об этом, но ничего другого не оставалось.

– Простите, что взяла ее, – прошептала я в темное пространство у своих ног, будто Кэтрин меня слышала и могла понять.

Последовала тишина, а за ней какое-то бормотание, но никто не выразил неодобрения. Я ступила обратно в кольцо свечей, расческа больше не щекотала талию. Я чувствовала себя пустой.

– А теперь послушаем, – объявила мисс Баллантайн. Она закрыла глаза, и на ее веках затанцевало пламя. Оно затанцевало на веках у всех, кроме меня, так как я не закрывала глаза. И тут я заметила напротив еще одни открытые глаза – Моне.

Другие прислушивались. Жильцы и мисс Баллантайн прислушивались, а мы с Моне делали вид, но нечего было расшифровывать, нечего переводить, нечего слушать. Тишина окутала сад, словно по ту сторону ворот не было никакого города.

Через некоторое время мисс Баллантайн вздохнула, значит, время прислушивания закончилось. Ее тень казалась омраченной, более тонкой и более сгорбленной, чем прежде. Она ждала, что перед всеми нами заговорит призрак? Выступит для нас?

– Я прошу прощения, – сказала она. В голосе сквозило разочарование. Теперь пламя ее свечи держалось от меня подальше – словно старалось вообще не прикасаться.

Бормотание. Бурчание. Несколько тихих жалоб. И вот мою руку сжимает другая – не знаю чья, – словно меня надо было успокоить.

– Спасибо, – сказала всем нам мисс Баллантайн. – Спасибо, что попытались. Прошло точно восемнадцать лет, здесь появилась мисс Тремпер, и я подумала… Но ошиблась. – Она замешкалась и продолжила тише. – Она покажется нам в другой раз.

Она задула свечку. Девушка с веснушками – она стояла сбоку от меня, а я и не заметила – повторила за ней, выдохнув с силой.

Восемнадцать лет, сказала мисс Баллантайн. Тем летом моя мама жила здесь и, вероятно, точно так же стояла в кругу со свечой и прислушивалась к мертвой. Этим она тоже не подумала со мной поделиться.

Круг разошелся. Магия, будоражившая нас в гостиной, побуждавшая пить и танцевать, вне дома сошла на нет. Я больше не была особенной. Мисс Баллантайн направилась к воротам. Девушки последовали за ней, и в саду остались всего несколько человек. Что должно было произойти? Почему мне казалось, будто я всех подвела?

– Нам идти в дом? – спросила одна из девушек. – Почти полночь.

– И все? Все закончилось? – сказала другая. – Мисс Би?

– Она ушла, – впервые заговорила я.

Сад раскинулся между зданиями, а прямо над ним – ночное небо. Очертания крыш на мгновение стали неровными, как горы, и это было мне знакомо, это я знала. Я могла закрыть глаза и мысленно перенестись туда, откуда начала свой путь, но не хотела этого. Отказывалась.

– Какой вообще в тебе смысл? – прокричала из темноты какая-то девушка. – Я думала, ты пришла не просто так. Думала, с тобой что-то изменится. Но ничего не изменилось.

Лицо ее казалось мне смутно знакомым, но я не помнила имени.

– Что ты имеешь в виду? – спросила я. – Если тебе здесь не нравится, почему не уйдешь жить в другое место?

– Что ты сейчас сказала?

Она встала передо мной. Злилась, кипела от гнева, словно произошедшее со свечами стало последней каплей.

Вмешалась Моне. Она вдруг оказалась передо мной и как будто меня загородила.

– У нее явно нет того, что нам нужно. Она не может нам помочь. Отстань от нее.

Девушка подняла руки, показывая, что сдается, и они обе – Моне и та, которая так расстроилась, – ушли.

Ушли еще несколько девушек. Я стояла у приношений, возле черной дыры, которая, казалось, уходила настолько глубоко, что ничего невозможно было рассмотреть. Моне не вернулась. Я слышала перешептывания оставшихся девушек, но никто не подошел ко мне. От выпитых напитков (сколько их было? мой мозг стер все подробности) хотелось за что-то ухватиться, и я вытянула руку. Она приземлилась на жесткий край камня.

Ладонь начала сжиматься. Внутри появилось нарастающее тепло. Я оставила расческу – все видели, как я ее положила в дыру, хотя могли не догадаться, откуда я ее взяла, – но не она оказалась в моей хватке. Сначала я даже не поняла, что это, только почувствовала тяжесть. Я взяла что-то другое, и это меня успокоило.

Это нечто напоминало небольшой продолговатый камень. Сначала обычный и холодный. Обод врезался в кожу. И чем дольше я не открывала ладонь, тем теплее становился камень. Он искрился и шипел. Внутри его что-то гремело и крутилось. Разомкнув пальцы и заглянув внутрь, я тут же все поняла и одновременно подумала, что это невозможно. Я сжала кулак, чтобы скрыть его. Попыталась в этом разобраться. Черное опаловое кольцо было закопано в землю в северной части штата – глубоко; я сама все видела восемь лет назад. Видела, как мама рыла ямку. Затем как участок между рядами с помидорами заасфальтировали и прикрыли кирпичами, превратив в террасу. Как оно исчезло. Пропало навсегда. Мы его так и не заполучили обратно.

Но вот оно здесь. В моей руке.

И, как только я его сжала, раздался крик.

Харпер кричала и показывала на небо.

– Посмотри наверх, – услышала я Гретхен. – Поверить не могу, посмотри.

Я вынырнула из темной части сада и вышла на открытый, без деревьев, участок. Задрала голову к небу, сменявшему черное на серое. Мои глаза уловили свет, и я проследила за ним, туда все и показывали. И там была она.

В пяти этажах над садом находилось то, что никто из нас не смог бы назвать. Я видела это и не могла списать на шампанское, вино или все еще пульсирующую точку на затылке, из-за которой кружилась голова и пришлось опереться на стоящую рядом девушку.

Не знаю, каким я представляла себе появление призрака. Кэтрин не воскресла с фотографии, не походила на молодую женщину, которая позировала на стуле с высокой спинкой. Она скорее напоминала свет, чем девушку. И светилась почти голубым. Ее очертания – казалось, у нее были очертания – были трехмерными, но сквозь нее на заднем плане виднелись городские огни.

Она находилась на краю крыши. Колыхалась там невероятно долго. Мы все видели ее там – те немногие, кто остался.

А потом она исчезла, испарилась в небе, будто выключили свет.

В этот момент я что-то почувствовала. Наша небольшая компания практически не двигалась. Просто ждала. Крыша – наша и на других зданиях вокруг – была пуста, но мы стояли неподвижно, пока не убедились, что все закончилось. И только потом позволили себе какие-то движения – моргнуть, задышать.

– Вы это видели? – спросила Харпер. Она держала Гретхен за руку. Остальные сбились в кучку и смотрели наверх.

Я кивнула. Я видела.

– Именно оттуда она и спрыгнула, – произнес кто-то. – Все точно как в историях.

– Она не прыгала, – заговорила появившаяся из ниоткуда Лейси. – Она упала. Это была случайность.

– Она знает, что мы здесь, – сказала Гретхен. – Она пробудилась. Мы что-то сделали… сегодня что-то произошло… и это ее разбудило.

Она внимательно и с тоской смотрела на крышу. Но я знала, что там ничего нет.

Я боялась надеть кольцо на палец, поэтому не открывала кулак. Но все равно его чувствовала. Опал в моей руке успокоился и стал холодным.

Лейси теперь стояла рядом со мной, ее дыхание касалось моего плеча, а белое платье сверкало.

– Это сделала ты, не так ли? – спросила она и отыскала в темноте мои глаза.

Я даже не стала открывать рот.

Я смотрела на пустой край крыши. Сегодня моя первая ночь, и я никому об этом не расскажу. Вне этого места мне никто не поверит; мы все пронесем этот секрет сквозь нашу жизнь плюс девяносто девять лет, пока не поделимся им с нашими дочками или – не то чтобы они это заслужили – мамами.

Среди этой компании я заметила Моне. Она сняла парик и сейчас была со своей обычной прической, ее только портил вихор.

– Почти полночь! – прокричал кто-то, и все засуетились. Быстро задули оставшиеся свечи. Спешно пошли из сада к воротам дома и крыльцу.

– Идем, – кто-то сказал мне, и я последовала за всеми.

– Кто-нибудь, заприте сад, – попросила другая девушка. Я не увидела, кто остался его запереть, но на мгновение задержалась у ворот, выглядывая за них. Мне почти хотелось пройти по тротуару и посмотреть, куда он меня приведет, направиться на запад или на восток, в южную часть или северную, позволить себе следовать за сменяющимися знаками проходящей мимо толпы или слабого летнего ветерка. Мама рассказывала об этом в своих историях.

Но я не могла. Уже почти настала полночь. Я должна была войти.

И только когда я вернулась в дом, меня внезапно пробило. Дурнота накатила точно волна. Сквозь нее я с трудом услышала, как часы пробили двенадцать раз. Я чувствовала себя непонятно, нестабильно, и дело было не в обтягивающем платье. В животе, казалось, были американские горки, идущие к голове. Мне нужен стакан воды.

Стоило ли мне остаться на севере, где безопасно среди деревьев, безопаснее, чем я думала, потому что, кроме того места, ничего не знала?

Я не знала, как оказалась в своей комнате. Похоже, мне помогли подняться, так как смутно помню, что на кого-то опиралась, и последний пролет меня тащили, почти что несли на себе. В какой-то момент я опустошала содержимое желудка в фарфоровый унитаз, и кто-то – наверное, Анджали – поддерживал мои волосы, давал мне попить теплой воды из пластмассовой чашки и вытирал ее, когда она стекала по подбородку. Я даже не понимала, когда так напилась, но было похоже на то. Я дрожала. А потом стало тепло, меня накрыли чем-то мягким. Кажется, я звала маму, но она находилась очень далеко. Веки изнутри расцветали, как черный камень, непостижимым количеством звезд.

Клянусь, опал был в моей руке, глубоко впивался в ладонь. И только оказавшись в кровати, в какой-то момент ночью я поняла, что его больше нет.

Меня разбудил шум, доносящийся из открытого окна. Я все еще лежала на кровати. Казалось, что прошло несколько дней, но настало лишь следующее утро. Солнце взбиралось по небу, сияя по краям оранжевым. Голова гудела, свет мешал сориентироваться в пространстве, но больше всего мешал шум из окна. Это был человек. Не успела я понять, как этот человек забрался с пожарной лестницы в мою комнату.

Она подтолкнула меня.

– Двигайся.

На кровати мы вдвоем не помещались, поэтому в итоге я оказалась на небольшом коврике на полу и смотрела, как она устраивается на моей подушке.

– Откуда ты… Что ты… – Слова во рту походили на кашу. Либо застревали, либо полностью терялись.

Мой мозг внутри меня чиркнул спичкой, но быстро задул ее. Я с мгновение почти ничего не могла вспомнить.

А потом в голове всплыло ее имя. Это Моне, соседка снизу, из комнаты прямо под моей. Я находилась в «Кэтрин Хаус», не дома. Я все вспомнила.

На ней вчерашняя темная одежда, но блузка смялась и испачкалась, а брюки закатаны до колен. Ступни грязные, ноги в полосах засохшей грязи. На голове не парик, ее обычные волосы. Из-за игры света она казалась ненастоящей, практически полупрозрачной.

Но Моне на самом деле находилась здесь.

Я пыталась ей сказать, что она ошиблась комнатой, но не получилось. Она свернулась на моей простыне и подготовилась ко сну. Прижала мою подушку к лицу.

– Моне, – сказала я, подтолкнув ее. – Тебе нельзя здесь оставаться.

В голове у меня пульсировало. Мне самой очень надо было закрыть глаза и лечь.

– Эй, – сказала я.

Я потянула ее за руку, за ногу, за другую. Ее конечности стали тяжелыми. Она закрыла глаза, потеки туши на ее щеках были похожи на изысканных бабочек. Рот с размазанной помадой приоткрылся, и на мою подушку стекла, сверкая, капелька слюны.

– Мне кажется, ты ошиблась, – продолжила я. – Ты в чужой комнате.

Никакого ответа. Когда я снова ее подтолкнула, она просто вздохнула.

Уже почти официально наступило утро – это подсказывало восходящее и сверкающее между зданиями солнце, – а мою кровать заняла странная девушка. Естественно, все остальные в доме спали и не могли бы мне помочь.

Я недолго посидела в ограниченном пространстве, решая, то ли разместиться на одном из пыльных вычурных кресел в общей комнате, то ли признать, что проснулась, и раньше всех принять душ.

Я отправилась в ванную, не спеша сбрызнула лицо водой, почистила зубы и вернулась, но она так и лежала на моей кровати.

А потом я заметила, что она свернулась в изголовье кровати, оставив пустой нижнюю половину матраса – будто специально.

Я заняла нижний край – небольшую зону между ее телом и стеной – и громко произнесла:

– Хорошо… А теперь я вернусь ко сну.

Думала, это ее разбудит, но не получилось. Она не шевельнулась.

Когда она на несколько сантиметров вытянула ногу, один из пальцев коснулся моей руки. Я приоткрыла глаз, проверила, тут ли она – все еще тут. Она тоже открыла глаз и проверила меня.

И мы обе одновременно закрыли глаза, застигнутые врасплох.

Когда я проснулась во второй раз за это утро, солнце освещало мое лицо, а кровать оказалась пуста.

Но я все равно чувствовала, что кто-то есть в комнате, и повернулась на бок. Она стояла возле кровати. Я хорошенько прикрылась, на случай если она смотрела. А она смотрела.

– Привет, – произнесла она. – Доброе утро.

Она посмотрела на мои голые ноги, а потом окинула меня взглядом до самого верха, и я вспомнила, что на мне надето. Я так и не сняла платье, и теперь оно помялось и повредилось: лямка завязалась узлом, а подол разорвался спереди. Я начала извиняться, но она перебила меня:

– Оно хорошо на тебе смотрелось. Чуть длинновато, но цвет идеально подошел. Оно мне не нужно. Зачем оно мне теперь? Оставь себе.

– Спасибо, – сказала я. – Но что ты здесь делаешь? И не могла воспользоваться дверью?

Я показала на дверь, ведущую в общую комнату, а не на ту, о которой не хотела думать – прямо за кроватью.

– Я проходила мимо и решила заглянуть, – сказала она, имея в виду открытое окно, выходящее на пожарную лестницу с черными прутьями. Я подумала, она шутит, но не стала переспрашивать. Она произнесла это так, словно я не понимала самого простого – что Земля не плоская, что камни не едят, – и не хотела бы мне это объяснять. Затем она развернулась и продолжила делать то, чем занималась, пока я спала: копаться в выложенных мною на стол вещах. Телефон (без единого оповещения). Брелок с двумя ключами. Кошелек (с наличкой и бесполезной банковской картой, никаких кредиток – она в этом убедилась).

– Ммм, – нерешительно начала я. У меня не было слов. Я села. Не могла стоять, потому что в такой маленькой комнате она занимала все пространство. – Ты уходишь?

– Не думала, что так пройдет наш первый настоящий разговор, Бина, – сказала она. – Думала, к этому моменту мы оставим все в прошлом.

Меня это успокоило. На вечеринке мы не общались, но между нами была связь. Я не могла этого отрицать.

Она все еще просматривала мои вещи. Проверила ящик комода. Карманы штанов. Мою обувь изнутри. Она возвышалась надо мной, стоя грязными ногами на полу, а руками роясь в ящиках комода, куда я положила собранную мамой одежду. Порылась в ней, а потом удовлетворенно закрыла последний ящик. Остался лишь чемодан.

Она заговорила, стоя спиной ко мне.

– Знаешь, меня назвали не в честь художника. Мужчины.

– Правда?

– А в честь моей двоюродной бабушки, седьмая вода на киселе. Хочешь послушать про нее немного? Она была революционеркой. Отказалась от любого комфорта, чтобы бороться за людей без права голоса, страдающих, слабых. Последнее, что слышала о ней моя семья – она выучила испанский и присоединилась в джунглях к вооруженной левацкой группировке, борющейся во благо народа. Любовников у нее было много, и она присылала нам в конвертах пряди их волос с сухими листьями и цветочными лепестками. Она никогда не подписывалась, но мы, естественно, знали, что это от нее. Она погибла в великом сражении, и они вынесли ее тело к реке и, украсив цветами, отправили вплавь к цивилизации, чтобы кто-нибудь ее нашел и выслал домой.

Она произнесла все это и замолчала, ожидая моей реакции.

– Что она сделала? – спросила я, стараясь сложить пазл в голове. Меня ее история впечатлила. Я всегда понимала, что передо мной великий лгун, даже ощущала во рту этот привкус. И подозревала, ей нравилось что-то запускать в воздух, чтобы понять – звучит правдиво или упадет на землю и умрет. Я восхищалась ее талантом, потому что не могла отделить зерна от плевел.

– Откуда ты? – спросила я.

– Ты спрашиваешь, кто я по национальности?

Мне так не казалось, но я покраснела из-за того, что она указала мне на это. Я знала, что была похожа на еврейку – всегда знала, ведь при мне говорили определенные вещи, но потом часто добавляли: «О, это всего лишь шутка, ты же понимаешь, что мы имели в виду?» Но было грубо с моей стороны интересоваться этим. Она права. Когда дело касалось ее, я становилась грубой и любопытной.

– Некоторые члены моей семьи из Ирана, некоторые – из Франции, Италии, с Кубы и все такое. К тому же у меня три кузины из Австралии. Но ответ на твой вопрос – Колорадо. Там, откуда я родом, горы выше, чем ты можешь представить, и у нас на задних дворах бродят дикие лошади. Воздух там такой разреженный, что не все могут им дышать. Но это всего лишь адрес. А на самом деле я отовсюду. Я – часть целого мира. Я – будущее, потому что однажды все будут походить на меня.

Во время разговора ее вихор дергался, глаза блестели, а руки жестикулировали. Я не могла отвести взгляда – по крайней мере не хотела.

Я начинала подозревать, она абсолютно все это выдумала. Великолепно.

– А что насчет тебя? – спросила она. – Откуда ты?

Я замешкалась и приготовилась к тому, что может за этим последовать. Но когда открыла рот, не произнесла ничего достойного.

– Из Гудзонской долины, – просто сказала я. – Из небольшого городка. Ты его не знаешь.

– Зачем ты мне об этом говоришь? – огрызнулась она. В ее голосе слышалось разочарование, даже презрение. – В любом случае именно так я получила свое имя. А ты свое как?

Проблема в том, что я не могла смотреть ей в глаза и врать.

– Его дала мне мама. Нашла его в книге детских имен. Сабина. Ей нравилось, как оно звучало. Вот и все.

Она глубоко вздохнула, словно знала, на что я способна и что сейчас сдулась на глазах у мастера.

– Тебе правда надо придумать истории получше, – сказала она.

Она порылась в моем чемодане – он был пуст, каждый карман и откидная крышка. И теперь стояла у шкафа, рассматривая какие-то предметы и коллекцию пустых вешалок. Я не скрывала чего-то интересного или страшного, по крайней мере там, где она могла бы найти.

– Ты вчера вернулась со всеми? – спросила я.

– А ты меня за собой не видела?

– Нет.

– Не видела, как я проскользнула после тебя и закрыла ворота?

Я попыталась вспомнить.

– Я не помню. Прошлым вечером я плохо себя чувствовала. Так ты оставалась снаружи? Всю ночь? Куда пошла?

– Ты этого не слышала, – сказала она.

Она стояла с самым непроницаемым выражением лица, и я не могла понять ее эмоции. Напоминала маску на палочке, из картона и двух прорезей для глаз, за которой она скрывала настоящее лицо.

– Можешь не говорить.

Я сама могла сложить два и два. Ее выдавали грязные ноги – похоже, она провела ночь в саду. Она шутила по поводу того, что шла прямо за мной и пропустила комендантский час?

Я заметила, что она припала к стене, словно, перерыв все мои вещи, устала и теперь нуждалась в отдыхе. Ее дыхание стало затрудненным, хотя воздух в комнате был нормальный. Возможно, именно поэтому она не уходила.

– Это твое первое утро, поэтому я тебе кое-что расскажу, – сказала она. – Если будешь спать долго, пропустишь хороший завтрак. Останутся лишь хлопья и хлеб. Они уносят тостер и прекращают подавать яйца. Но ты, конечно, можешь не торопиться, если хочешь хлопья и сухой тост.

Сама она и шага не сделала в сторону двери.

Я свесила с кровати ноги, и ей пришлось отодвинуться к двери. Но она опять же не потрудилась ее открыть. Чего-то хотела от меня? И не против ли я того, если она останется?

– У тебя еще час, – сообщила она. – Я говорю тебе про завтра.

– О.

– Но опять же, кто знает, будешь ли ты завтра здесь.

– Что ты имеешь в виду? Я только что сюда пришла. И арендовала комнату на целый месяц.

– Так ты останешься?

– Я останусь.

– Хотя это ты пробудила Кэтрин? И не знаешь, чего она от тебя хочет?

Она пыталась меня напугать. Пыталась избавиться от меня с того самого момента, как мы столкнулись на улице и мой чемодан опрокинулся.

– А чего она от меня хочет? – спросила я. Все произошедшее после того, как я вчера подошла к ее портрету и прижала палец к стеклу, предстало в ином свете. Я с трудом могла восстановить это в памяти.

Во рту пересохло, стало суше, чем было. В горле появилось ощущение песка – точно насыпали тонкий слой земли.

– Я прикалываюсь над тобой, Бина. Знаю, что ты не уйдешь. Просто хотела узнать, знала ли ты.

Я заметила, что она выжата как лимон, ее светло-коричневая кожа стала почти холодной, будто она всю ночь пила средство для удаления засора и слегка отравилась восходом солнца. Похмелье, как и у меня.

– Я подписала договор аренды, – по глупости произнесла я.

– И клятву, – грустно добавила она. – Мы все внесли в нее свои имена.

Но она не следовала правилам. Я уже знала парочку, которые она нарушила.

Она подалась вперед и сменила тему.

– У меня для тебя кое-что есть… Хочешь?

– Конечно, – озадаченно ответила я.

– Вот зачем я сюда пришла. Чтобы отдать тебе это. Это твое. Только где я это оставила? Ох, точно. Там.

Я взглянула на пожарную лестницу. Не верила, что она именно поэтому в три или четыре утра забралась в мое окно, или сколько там было времени, но мне стало любопытно.

– Что, боишься туда вылезти, да? – спросила она.

Даже дома, где утесы встречались с ночью, а друзья – до того, как я их потеряла – любили дотягиваться пальцами ног до воздуха в устье ущелья, я держалась на твердой земле. Даже тогда отделялась от них, и когда мне понадобилась помощь, никого уже не осталось.

– Я не особо люблю высоту.

– Буду знать. Не волнуйся, не заставлю тебя спускаться по лестнице. Ты найдешь это на подоконнике. Снаружи. Просто высунь руку, чтобы это взять.

Я высунула руку и ощупала выступ. Все это время я не сводила с нее глаз, будто таким образом она удерживала меня от падения.

А когда я нашла это и втянула руку в комнату, даже она, казалось, удивилась.

– Ее могло сдуть ветром, и она тогда потерялась бы навеки, – сказала она. – Не думаю, что Кэтрин это понравилось бы.

Я не понимала, шутила ли она так.

На ладони лежала серебряная расческа с одного из столов в гостиной. Та расческа, которую я оставила в саду в качестве приношения. Она каким-то образом узнала, что я не хотела ее отдавать.

Чувство, возникающее в момент, когда берешь то, что тебе не принадлежит, и делаешь своим, восхитительно. Я ощущала холод расчески на своей талии, пока она не нагрелась до температуры моего тела. Но думала, что потеряла ее навечно. Как опал.

Я напряглась – больше не хотела расческу.

– Что такое? – спросила она. – Я думала, ты хотела ее вернуть. Хотя вообще не должна была ее брать.

– Спасибо.

Она лежала в моих руках, и острые зубчики и гладкая блестящая поверхность напомнили мне, почему я ее взяла, но этого оказалось недостаточно.

– Помнишь клятву?

– Ты знаешь, что я помню. Только что сказала, мы все ее подписали.

– Тогда помнишь, что там втиснуто между комендантским часом и плитками. Никакого воровства. Воровство является поводом для выселения. Но я думаю, это означает воровство у других девочек, потому что кому из нас нужны эти древние грязные чашки снизу? Но тебе все равно стоит быть осторожней.

Она знала, как и я, что будет следующий раз. Что это привычка, а я только начала.

– Да ты вроде сама не следуешь правилам.

Я изобразила глубокую затяжку от косяка и отмахнулась от дыма.

– Туше.

Она отстранилась от стены. Для той, которая забралась сюда по пожарной лестнице, усилие было слишком заметным. Она направилась к двери.

– Подожди. Не уходи пока. Я хотела тебя спросить…

– Спросить что? Все, что не смогла спросить вчера?

Я кивнула.

– Все, что даже не знаешь, спрашивать ли?

По рукам побежали мурашки, хотя утро уже было жарким.

– Иногда человек не может сказать тебе того, что ты уже знаешь, – отметила она. – Иногда ты должна сама это увидеть. И тогда поверишь.

Похоже, она имела в виду фигуру на крыше, то очертание в голубом свете. Вспышку, которая исчезла. Сама мысль об этом должна меня пугать, должно появиться желание убежать отсюда. Но я скорее сгорала от любопытства, чем боялась.

– Почему мисс Баллантайн хочет, чтобы пробудилась Кэтрин де Барра?

Она засмеялась. Мне понравился ее смех.

– Если бы ты спала сотню лет, разве тебе не хотелось бы, чтобы кто-то тебя уже разбудил? Мне кажется, ты бы очень проголодалась.

Она произнесла это очень безразлично.

Я пожала плечами. Глупый ответ на неверный вопрос.

– Как она умерла? Я слышала какие-то истории…

– Если тебе это так интересно, спроси Гретхен. Она спит с дневником, который нашла. Меня поражает, что она пока не съела страницы из него, чтобы больше никто ничего не прочитал. Но хочешь знать, что я слышала?

Я кивнула.

– Хочешь знать, что тогда говорили люди? Что писали в газетах?

По спине поползли мурашки. Позади меня в стене находилась дверь – я вдруг осознала это, а потом могла думать лишь о ней, о том, что я была прямо у странной лишней двери.

– Все начинается с ужасного парня…

– Правда?

– Безусловно, – ответила она, словно иначе история не могла начаться. Именно так начиналась мамина история, отчего я вся обратилась во внимание. – Он хотел получить ее и все, что принадлежало ей. Поэтому решил прийти сюда и проклясть ее. Тогда бы она делала все, что он говорил. Верно? Он знал, как ей нравились подарки, что она собирала предметы, которые привозил ей папа со всех концов света. В каждой ее комнате собирались коллекции, на каждой полке и каждом столе, что-то даже стояло на подоконниках. Поэтому он должен был принести ей нечто совершенно другое. Даже особенное.

Она до сих пор выглядела бледной, но ее глаза светились. Возможно, она все это придумывала. Возможно. Мне было все равно.

– Черный опал, – сказала она. Я застыла. – Очень редкий. Но парень был таким болваном, верил во все, что ему рассказали, – что он нечистый, проклят носившей его графиней из Праги, когда кто-то снял его со скрюченного пальца ее холодного трупа. Но он не знал, что этот опал приносил настоящую удачу. Он спас эту графиню, помог ей сбежать в новые земли, подальше от него. Она прожила долгую и счастливую жизнь. Болван подарил его Кэтрин, желая захомутать ее, но не получилось. Она его не хотела, ее нельзя было купить. Она оставила его внизу и приказала не следовать за ней. Но он сделал это. Начал ее преследовать. Она пробежала пять пролетов до крыши и…

Она засвистела, словно порыв ветра. Сложила руку в форме птицы, которая полетела.

– Это невозможно, – сказала я. – Отсюда никак не выбраться на крышу, разве не так?

– Да. – Моне склонила голову. – Никак. Но я еще даже не добралась до этой странности.

– Серьезно?

Она улыбнулась.

– Так вот, она упала, или спрыгнула, или он, возможно, ее столкнул – никто не знает наверняка, и это долгое время оставалось под огромным знаком вопроса. Но еще больший вопрос – что случилось с ее телом.

Она ждала моей реакции или что я догадаюсь.

– Его не нашли. Говорят, она переступила через край крыши – и исчезла в воздухе.

Я фыркнула. Эта реакция была быстрой, точно нервный смешок, но Моне не моргнула.

– Значит, она не упала? – спросила я.

Она качнула головой.

– И никто не знает, что с ней произошло, – продолжила я. – Умерла она или сбежала?

Это всего лишь история. История, которая заканчивалась там, где ее закончила она. В воздухе. В ночи. От ее взгляда я чувствовала себя на опознании подозреваемых, а она находилась по ту сторону одностороннего зеркала и пыталась понять, я ли совершила преступление.

– Я решаю, доверять ли тебе, – сказала она. – Доверять?

– Можешь мне доверять.

– Могу? Я едва тебя знаю.

– Можешь, – подтвердила я.

– Тогда скажи, зачем ты появилась здесь – как гром среди ясного неба. Скажи мне правду.

Я не понимала, почему так нуждалась в ее доверии. Все это время я хотела, чтобы она освободила мою кровать, вернула мне подушку и вышла из комнаты, а как только она собралась уйти, я захотела, чтобы она осталась еще на несколько минут.

– Назвать настоящую причину? – спросила я. – Правду?

Она ждала.

– Из-за ссоры. – Даже разговор об этом давался мне тяжело. – С мамой.

– Но она тебя не била? – Она обвела свой глаз. – Потому что тогда надо звонить в службу опеки.

– Я не ребенок, мне почти восемнадцать.

Она услышала это и усмехнулась. Официально пансион не сдавал комнаты несовершеннолетним.

– В смысле, мне восемнадцать.

– Точно, именно так, – сказала она. – Продолжай.

– Ссора произошла после. Я все равно собиралась уйти, когда мама меня выгнала. Услышала про меня сплетни и даже не поинтересовалась, правда ли это.

– Она что, выгнала тебя на улицу?

– Нет, хотела, чтобы я остановилась у каких-то ее подруг. На месяц.

Все это звучало как-то неубедительно. Моя причина быть здесь могла полететь с пятого этажа вместе со мной, прямо в сточную канаву.

– Так ты сказала ей правду? – спросила она.

Я покачала головой. Хотела, чтобы она сама поняла, как должна понимать мама.

Моне припала к кирпичной стене. Она могла сказать многое, но молчала, и я была ей за это благодарна.

– Ты знаешь, каково это, – сказала я. Пожала плечами и посмотрела на свой телефон с темным экраном. Не позвонить ли маме?

– Дело в том, что не знаю. Что ты имеешь в виду. У меня даже мамы нет.

– О господи, мне так жаль.

Она на это намекала, а я упустила? Разве она не говорила о маме, папе, двоюродной бабушке и кузинах, о целой семье?

Она потянулась и размяла шею, словно спала в неудобной позе. Выглядела она очень уставшей.

– Она сбежала. В последний раз я ее видела лет в восемь или девять. Посреди ночи поступил срочный международный звонок, и она запрыгнула в вертолет. Я стояла у окна, и она помахала мне. Затем улетела в облака. Она направлялась на запад, к Тихому океану. С тех пор я ее не видела.

Я не знала, что ответить.

– Я думаю, она из ЦРУ. И может наблюдать за мной из окна напротив, пока мы тут разговариваем.

Эта ложь слетела с ее губ, как про вертолет, и я молча приняла ее из доброты к ней.

– Черт, ты поверишь всему, что я скажу. Возможно, она живет в Огайо или где-то в Айдахо, ездит на «Тойоте», работает с недвижимостью, по средам занимается йогой.

– Правда? – тихо спросила я. Моя мама ездила на «Тойоте». Работала в агентстве недвижимости офис-менеджером. И занималась йогой по понедельникам, четвергам и, если хотелось, иногда по воскресеньям, днем.

Моне покачала головой.

Я сменила тему так же проворно, как проскочила на запрещающий сигнал светофора на маминой «Тойоте», когда выпила, и настолько быстро свернула, что врезалась в многовековой огромный дуб. Дуб не сдался, а вот машина всмятку. Но я не собиралась рассказывать эту историю Моне.

– Спасибо за расческу. И спасибо, что никому не рассказала о том, что я ее взяла.

– Я бы никогда этого не сделала, – призналась она. – И я решила. Прямо сейчас. Я буду тебе доверять. Сохраню твой секрет, если ты сделаешь то же самое для меня.

Она мне доверяла. Я посмотрела ей в глаза.

– Конечно, – вероятно, слишком быстро ответила я. Но сказала правду.

– Дай мне посмотреть на него.

– Посмотреть на что?

– Оно у тебя. Я практически чувствую его запах в этой комнате, но нигде не могу найти. Я просто хочу посмотреть на него, убедиться. Где ты прячешь кольцо Кэтрин?

Я моргнула, она тоже, между нами пронеслось понимание. Я не думала о нем в таком ключе – что оно принадлежало Кэтрин – или о том, что его носят на руке, потому что сама так еще не делала.

И она ошибалась. Я сжимала его в руке в начале ночи, а потом рука опустела. Я его потеряла, как потеряла маму.

– Вот значит, как? – Она повернулась к общей комнате. – Не забудь, скоро начнется завтрак. Приходи пораньше. А мне надо отоспаться.

Она не оглянулась и в этот раз вышла нормально, через дверь.

В проживание в «Кэтрин Хаус» входило одноразовое питание. Чтобы оказаться в столовой, надо было пройти несколько коридоров, коротких и резко поворачивающих, с тупиком и резко обрывающихся, с облупленным линолеумом на полах. Я следовала выданным вчера инструкциям: пройти в тамбур кухни и записать на листе, лежащем на стойке у двери, свой заказ на яйца или омлет. Никто не видел, что писала я, поэтому я оставила свое имя, Бина, и свои предпочтения – яичница, 2 яйца.

Я подождала, чтобы пожелать доброго утра или лично поблагодарить за приготовление яичницы для меня кого-нибудь, но на кухне лишь виднелась пустая чугунная сковорода на холодной плите и на разделочной доске – наполовину полная упаковка яиц.

– Эй? – крикнула я.

Никто не вышел, поэтому я толкнула двери в примыкающую столовую.

Здесь линолеум заканчивался, и во владение полом вступал скрипучий паркет. Мой первый шаг внутрь объявил обо мне пронзительным визгом. Я попала на особо скрипучую точку. При этом поднялись четыре головы. Гретхен, Харпер и две другие девушки сидели в самом конце за длинным столом, и мой приход прервал их общение. Поверхность стола между ними и мной казалась необъятной. Я развернулась, отчего пол снова застонал, и поискала чего-нибудь попить. Они вернулись к разговору, словно меня здесь не было.

Не такого я ожидала после вчерашнего вечера и того, свидетелями чего мы стали. Мне казалось, я помнила на своем плече руку Харпер, шепот Гретхен мне на ухо, девочек, имена которых я не уловила, – все эти моменты убедили меня, что утром мы будем друзьями. А теперь меня задело, что они меня не поприветствовали. Мне было обидно.

На двух небольших столиках у двери выставили холодную еду: йогурт, хлопья, фрукты, немного выпечки. Рядом со стопкой хлеба стоял тостер и лежала специальная палочка на случай, если тост застрянет в нем. На подсобном столике стояли запотевшие кувшины с соком и водой, а возле них были выставлены рядами стаканы.

Я опустила хлеб в тостер и налила апельсиновый сок в ярко-зеленый стакан. Заняла место в конце стола как можно дальше от остальных.

Их голоса звучали приглушенно, но потолок в столовой был высоким, и до меня доносились кое-какие звуки.

– Как она выглядела? Ты уверена, что это она? – услышала я вопросы одной девушки, имени которой не могла вспомнить. Услышала попытку Гретхен описать голубое свечение на крыше. Гретхен, несомненно, знала: с нами пыталась общаться хозяйка этого дома, если не во плоти, то в какой-то другой форме.

Коснувшийся моей спины холодный ветерок заставил меня вздрогнуть, и я чуть не уронила стакан. Чья-то загадочная рука спешно поставила передо мной тарелку. На ней красовалась пышная яичница с украшением в виде цветка и изящной фигуркой из дольки лимона – самый элегантный завтрак, какой я когда-либо видела.

Похоже, я слишком долго смотрела на тарелку, потому что, когда повернулась поблагодарить, подавший еду испарился. Какие они быстрые. Дверь на кухню даже не покачивалась.

Я зачерпнула яичницу и подняла руку с вилкой, но она застыла в сантиметре ото рта, когда я уловила какое-то движение.

Яичница на вилке вертелась.

Вся еда на моей тарелке задвигалась и поползла. Желток сочился. То, что принесли мне с кухни, было еще живым, непригодным для употребления, словно кто-то пытался надо мной приколоться или накормить меня ядом.

Я уронила вилку и оттолкнула тарелку к середине большого стола. Она сбила солонку – тяжелую, бронзовую, – и девочки с любопытством взглянули на меня, когда она перевернулась и рассыпалась.

Я ждала, когда кто-нибудь из них закричит, заметив нечто шевелящееся на тарелке, но ничего не произошло. Казалось, никто и не видел, что я сделала.

– Ты не будешь есть? – спросила Харпер.

– Завтрак – самый важный прием пищи за весь день, – оповестила с улыбкой девушка, будто цитируя рекламу из 50-х. Ее стриженые светлые волосы напоминали шлем, кончики загибались вверх. Похоже, она целый час провозилась с феном, чтобы они выглядели таким образом.

Девушки впились в меня взглядами, как ряды черно-белых глаз на стенах лестницы. На самом деле было сложно найти отличие. Затылок начал пульсировать.

– Можешь взять, если хочешь, – сказала я Харпер. – Любой из вас может взять.

Мне стало очень жарко. Я вспомнила про тост и пошла его достать. Он был холодным и твердым, но неживым, как пенопласт. Я бросила его на свою тарелку – тут не поможет ни масло, ни желе.

Когда я снова посмотрела на яичницу, с ней все было нормально. Ничего не двигалось, и украшение в виде цветка было ярко-фиолетовым. Харпер улыбнулась мне, как и девушка с пышными волосами. Гретхен сидела с каменным лицом. Четвертая девушка озадаченно нахмурилась.

– Она в порядке? Не ест.

– Наверное, у нее похмелье.

– Она должна позавтракать.

– Ой, смотри, она позеленела.

– Что ты сказала? – услышала я. Они вчетвером наблюдали за мной. Это сказала не Гретхен. Она показывала на меня вилкой.

– Не говорила, – ответила я. – Я ничего не говорила.

– Ты – Бекка, да? – спросила одна из девушек.

– Нет, нет, ее зовут Бина, – поправила ее Гретхен. – Помнишь?

– До ее появления такого не было, – констатировала другая.

– Это правда, – сказала Харпер и склонила голову. – Никто из нас не видел Кэтрин, пока не появилась ты.

Я не могла понять, что творится в их головах. Чувствовала, что они меня обвиняли, думали, что произошедшее в кромешной темноте, над нашими головами и в наших сердцах, животах, головах организовала я. Я не могла понять, настолько ли это ужасно, что заслуживает наказания, или им понравилось и они приняли меня.

– Тебе надо пойти сегодня с нами, – предложила Харпер. – Посмотрим, вернется ли Кэтрин, и…

Гретхен хлопнула ее по руке.

– Рано, – сказала она. – Не здесь.

Харпер покраснела и опустила взгляд.

Но я потеряла опал, если он вообще был у меня. Моя память, когда я попыталась к ней обратиться, забралась в небольшую черную дыру. После ухода Моне я безуспешно поискала опал по всей комнате. Его нигде не было. И то, что произошло вчера в вечерней темноте, что я видела и заставила увидеть всех остальных, было связано с камнем, который я держала в руке, в чем я была уверена точно так же, как в том, что он закопан под террасой в сотне километров отсюда.

Гретхен скрестила руки, всем своим видом демонстрируя угрозу.

– Ты ничего не будешь есть? – спросила она.

Не успела я ответить или хотя бы откусить тост, как вбежала Анджали, сопровождаемая шумом – доски на полу снова завизжали.

– Я проспала! – объявила она. – Поверить не могу, что упустила шанс поесть яиц. – Она насыпала себе немного хлопьев и повернулась к столу. – Привет, Ана София! Привет, Гретхен! Привет, Мюриэл! Привет, Харпер! – Смена ее настроения ошеломляла. А потом она увидела меня. – Бина, – произнесла она сдержаннее. – Привет.

Анджали могла сесть где угодно за этим огромным столом, но, положив себе завтрак, заняла место напротив меня, наши локти почти соприкасались. Я была этому рада, хотя не понимала, почему она выбрала этот стул.

– Эй, ты будешь это есть?

Я покачала головой, и она подтянула к себе мою тарелку с нетронутой едой.

– Замечательно, – сказала она. – Итак… – Настал неловкий момент, кусочек грейпфрута повис на кончике ее вилки. – Как себя чувствуешь? Лучше?

Казалось, она была вынуждена говорить оживленно, словно за нами кто-то наблюдал. На самом деле так и было.

Я тихо ответила:

– Лучше, наверное.

Похоже, это она вчера обо мне позаботилась. Я даже была в этом уверена. И она нанесла на мою губу свежий слой бацитрацина.

– Это хорошо. Ты, видимо, перепила, да?

Я не могла вспомнить, но это так на меня не похоже.

– В любом случае рада, что ты в порядке.

Ее глаза – мерцание в них – сообщили мне, что она хотела сказать мне что-то еще, но не стала. Возможно, увидела выходящую на рассвете из моей комнаты Моне и осторожничала. Возможно, до сих пор обижалась из-за того, что я не разрешила ей открыть маленькую дверь. Я посмотрела на отметины на ее запястьях. Теперь они были фиолетовыми. Не совсем как цветок на тарелке, а скорее как мой синяк. Я почувствовала себя монстром – знакомое ощущение.

Анджали приступила к еде, тогда как остальные как раз доели.

Я решила что-нибудь сказать.

– Мне жаль того, что случилось вчера в моей комнате… Знаешь, когда ты ушла, я открыла эту дверь…

– Нет, нет, стой, – отрывисто произнесла она. – Прекрати говорить.

– Что?

Она смотрела на девушек, которые собирали тарелки.

Как только мы остались одни, она опустила руку.

– Я ничего не хочу об этом знать, – сообщила она. – Пожалуйста, не рассказывай мне. Я не оставалась в саду, но слышала про случившееся. Это снова произойдет, и я не хочу стать частью этого.

– Что ты слышала? Что происходит? Они сказали, что до прошлого вечера никто не видел Кэтрин.

– Почему ты не расскажешь мне, кто твоя мама? Это произошло восемнадцать лет назад, когда она была здесь. Вот что я слышала.

В дверь вошли какие-то девушки – тоже опоздали. Я заметила, что Моне с ними не было. Она так настаивала, чтобы я успела на завтрак, а сама не появилась. Вместо этого ей надо было поспать, будто она всю ночь танцевала в хаосе города, который я до сих пор не посмотрела.

Пока остальные толпились у столика с продуктами и наливали себе сок, Анджали подалась вперед.

– Слушай, – прошипела она. – Я забрала его у тебя на хранение, но не хочу держать в своей комнате. Даже не знаю, как он попал к тебе в руки, но нельзя ронять его на лестнице – мог найти кто угодно. Даже Моне.

Мое лицо, наверное, посерело. Я видела это в ее глазах, словно она прокомментировала это. Она говорила про опал. Он на самом деле был – не приснился мне.

– Твоя дверь была заперта, но я оставила его снаружи.

Я была так рада, что едва могла говорить.

– Спасибо, – сказала я. – Мне пора.

Я встала и со скрипом отодвинула стул. Ничего не съела, но и не была голодна. Я выбежала сквозь двери в тамбур, примыкающий к кухне. Мои имя и заказ вычеркнули на листке, сверху стояли грязные тарелки и зеленые стаканы. Кухня до сих пор была пустой. В раковине бежала вода, но рядом с ней никто не стоял.

Как и обещала Анджали, у двери меня кое-что поджидало. Обернутое в футболку, спрятанное внутри. Кольцо с опалом было холодным, поверхность гладкая, оправа тонкая и серебристая. Может, я и уронила его вчера где-то на лестнице, но камень не раскрошился, не сломался. Оно выглядело идеально, как и на молодой руке моей мамы.

С ним я нашла и записку без подписи, написанную изящным почерком.

Они хотели, чтобы тем вечером я присоединилась к ним в саду, но что-то меня удерживало. Возможно, давила надежда, с какой они все смотрели на меня, но я заверила себя, что это лишь желание увидеть город, понять, что я могу найти на орбите этого дома.

Я выскользнула в ворота «Кэтрин Хаус» и пошла. Потерялась в лабиринте Вест-Виллидж, а потом нашла дорогу на восток, ведущую к сети городских улиц. Проходили часы, и я решила провести на улице столько времени, сколько смогу вынести. Звезд на небе не было, но огни зданий мерцали. И на улице происходило столько всего, что я почти не смотрела наверх.

Я останавливалась у окон ресторанов, не желая тратить оставшиеся деньги и сидеть за столом в одиночестве. Примерила около десятка пар обуви на Восьмой улице. Мой размер, шестерка с половиной, совпадал с маминым, но я не могла позволить себе покупку хотя бы одной пары. Я отыскала магазин подержанных книг и филиал публичной библиотеки. Один раз мне показалось, что в узком переулке я увидела Моне, стоящую с поднятым баллончиком краски у красочного граффити, но моргнула и поняла, что это было лишь какое-то движение у кирпичной стены. В другой раз мне показалось, я видела ее у уличной тележки. Но у повернувшейся девушки оказалось другое лицо, и она ела крендель.

Голова болела все в том же месте, и к наступлению глубокой ночи я натерла мозоли, ступни жгло. Слабая лодыжка сдалась, когда я наступила на мощеный участок улицы, и я, сидя на обочине и потирая лодыжку, пока мимо проносился ручеек ног в черной обуви, поражалась, как она не подвернулась раньше. Никто не наклонился проверить, в порядке ли я.

Приближалась полночь. Посмотрев на другую сторону улицы, где мощеная дорога встречалась с асфальтом – вроде там находился «Сохо», – я снова ее увидела. В этот раз ее волосы были ярче, бордового цвета в тени, кроваво-красные под светом уличных ламп. Она исчезла в туннеле метро прежде, чем я смогла встать и последовать за ней.

Я не знала, куда она направлялась, но приближался комендантский час. В моей груди неистово колотилось сердце, сообщавшее, что осталось всего несколько минут до возвращения в «Кэтрин Хаус», а впереди еще много кварталов. Меня тянуло туда магнитом, и я не могла ему противостоять.

Если не доберусь, придется устраиваться на улице, как некоторые люди, раскладывающие коробки под строительными тентами? (Среди них девушка моего возраста; ей некуда было пойти, под ее глазами пролегли темные круги, а рядом стоял поломанный чемодан. Я оставила в ее пластиковом стаканчике доллар, а она накричала на меня за то, что я испортила ей кофе.)

Я почти впала в панику, когда наконец оказалась в нужном квартале, у черных кованых ворот, окружающих «Кэтрин Хаус» и небольшой заасфальтированный двор. Возле него, за другими воротами, расположился сад, но у меня не оставалось времени, чтобы заглянуть в него. Ни секунды не медля, я забежала на территорию, взобралась по лестнице на крыльцо и вошла во входную дверь.

По другую сторону, оказавшись в безопасности фойе, мне пришлось отдышаться, держась рукой за вешалку, чтобы устоять на ногах и выпрямиться.

Выглянув на улицу, я увидела на воротах цепь, хотя никто из работников не покидал дом, чтобы об этом позаботиться. На лестнице дома я заметила Анджали, но она вела себя так, словно не оставляла ту записку, сейчас уже путешествующую по канализационным трубам. И я задалась вопросом, а не выдумала ли я те слова и ее желание сбежать. Каких действий она от меня ждала? Разве она не могла уйти отсюда, раз хотела?

Другие девушки стучались ко мне в дверь, чтобы рассказать о Кэтрин, но я их игнорировала. Избегала смотреть на ее фотографию. А когда приложила ухо к полу, комната подо мной напоминала тишиной гробницу. Я успела до комендантского часа – насколько понимала, остальные девушки тоже, кроме одной. Моне.

В следующий раз я увидела ее спускающейся с четвертого этажа в два часа дня, и со взъерошенными волосами и сонными глазами она снова выглядела заболевшей. Был момент, когда она закашлялась и кто-то предложил ей найденный в подушках дивана из золотистого бархата пыльный леденец.

– Где ты была? – прошипела ей Харпер в извилистом коридоре между гостиной и кухней.

Моне показала, что ее рот на замке, но она запирала только свой. Никто из нас не знал, где она проводила долгие ночные часы и почему.

Так, день за днем, прошла первая моя неделя в этом доме. У меня не было денег на фильмы или магазины, и приходилось экономить при покупке таких вещей, как вентилятор в комнату. Я соврала в своем резюме и написала, что окончила старшую школу, но не дождалась ни одного звонка от магазинов. Поездки в метро каждый день разорили бы меня. Поэтому оставалось ходить пешком – от 10-й до 110-й, с востока на запад, вверх по острову и вниз.

По ночам, когда у меня кружилась голова от еще одного дня на ногах, а экран телефона оставался темным из-за отсутствия звонков, я прислушивалась к комнате под моей, прижав ухо к полу. Меня тянуло так делать. Я понимала, что любопытничать не стоит, но должна была знать, насколько она близко ко мне.

Я слышала, как спустя долгое время после комендантского часа и когда все спали, она забиралась по пожарной лестнице. Несколько раз я замечала ее голые ноги, когда она болталась снаружи и проходила мимо моего окна куда-то наверх – подозреваю, на крышу. Она не останавливалась по пути, не оставляла подарка или записки на моем подоконнике. В первый вечер она защитила меня в саду, но с тех пор полностью меня игнорировала. Словно ждала, что я снова каким-то образом привлеку ее внимание.

Находясь в своей комнате, она долгое время молчала, а потом разговаривала сама с собой – я никак не могла уловить, что она шепчет. Она слушала грустные песни, смутно знакомые мне, как старые обиды. Не ходила на завтрак, поэтому я тоже перестала. Наверное, ей снились сны, но я никогда не слышала, чтобы она кричала, тогда как сама просыпалась от крика. Интересно, пугало ли ее хоть что-то, например темные пыльные комнаты этого дома и молодая девушка с черными меняющимися глазами, которая, по словам девочек, с тех пор больше не показывалась?

Маленькая дверь в моей стене, которую я заперла и заблокировала?

Сад, которого я избегала, не спрашивая себя почему?

Когда я спала, мне снились воспоминания и всегда тот кошмар о доме.

Прошла первая неделя, мама так и не позвонила, и меня проняло любопытство. Я проверяла телефон, ждала череду сообщений, в которых она хотела убедиться, что я нормально добралась до дома знакомых из церкви, и потом, когда бы я не вышла на связь, сообщения стали бы тревожными, серьезными, без смайликов, с вопросами, где я, что произошло и почему я не появилась. В комнате связь ловила плохо, кирпичные стены были слишком толстыми, но на улице я увидела бы ее попытки связаться со мной. За все дни ни одного пропущенного.

Субботним утром, пока не передумала, я нашла ее имя в «Избранных» и набрала. На линии раздалось слабое шипение, а потом пронзительный гудок, но сигнал тут же пропал. Я попыталась позвонить еще раз, стоя возле окна, почти наполовину высунувшись наружу, хотя от одного только вида земли сквозь пролеты пожарной лестницы у меня кружилась голова. Звонок сорвался.

Хороший сигнал удалось поймать, только когда я вышла из дома. Я остановилась через улицу от здания, чтобы никто из девочек не услышал. Казалось, скучать по мамам здесь – табу.

Она тут же ответила.

– Бина? Это ты? Я за рулем. Не слышу тебя. Бина?

Она назвала меня Биной, не Сабиной – продолжала повторять мое имя, словно удивилась моему звонку, – и я решила посчитать это хорошим знаком. Я смягчилась и потеряла бдительность.

– Это я, – ответила я. Эти два слова повисли в воздухе. Не то чтобы я ожидала, что она услышит их сквозь ветер в ушах и статичный рев в микрофон телефона. Похоже, она ехала по шоссе с открытыми окнами. Ей нравилось так делать. Я представила, как она наслаждалась тем, что ветер угрожал сорвать все слои ее кожи, волос и мышц, пока не останутся лишь кости, и она станет свободна.

Во мне зародилось возбуждающее чувство власти. Вот, значит, каково посвятить жизнь только себе, и я стала свидетелем того, как мама только начала это делать. Но потерпела неудачу. А со мной этого не случится. Я хотела разделить это с ней – разве она не хочет этого для меня? Будет ли она мной гордиться?

Я окинула взглядом улицу – свой новый дом. Квартал состоял из узких многоквартирных домов и особняков, некоторые скрывались за воротами, но ни один не выше пяти этажей. Оттенки вокруг были самые разные – коричневые, желтовато-коричневые, красные, красно-коричневые и снова коричневые. Здесь на тротуаре росли деревья, на одном конце улицы расположился магазин с зеленым навесом, на другом – паб с красной дверью, ярко-голубой почтовый ящик, люди выгуливали своих ухоженных собак.

Живописный вид, как декорации к фильму, который оказался именно таким, каким мне в детстве описывала мама. Его могли взять из ее историй и сделать настоящим. Я хотела ей рассказать, но она почти меня не слышала.

Я все это время продолжала спрашивать в телефон:

– Мам?

Она, можно сказать, перекрикивала ветер.

– Я в машине. Не слышу тебя. Что-то случилось? Что случилось? Что ты сделала?

Она разговаривала по гарнитуре, легко могла поднять окна и поговорить – но не хотела.

– Я не в доме твоих знакомых, – выпалила я. – Не поехала к ним.

– Ты что? Я тебя не слышу…

Это вырвалось. И разрасталось под моими ногами. Где я находилась, что я как минимум месяц не вернусь домой, что она, возможно, могла бы выслать мне денег. Я находилась в городе, где мы должны были жить последние восемь лет, и, возможно, никогда больше не вернусь.

Теперь я почувствовала власть.

– Я должна встретиться с девочками, но я съезжаю на обочину, – сообщила она. После остановки машины, когда ветер не заглушал ее, она стала говорить намного яснее. – Пожалуйста, скажи, что ты не у своего отца.

Она не использовала одну из наших кличек, назвала его как можно грубее – отцом, с ударением на «своего».

– Ты там, – сказала она. – Это так?

Ее голос прозвучал так слабо, что у меня сжалось сердце – даже не сжалось, а сплющилось. Я многое хотела сказать, но накатило болезненное воспоминание о последнем дне, когда она принесла мне свой старый чемодан, одно колесо которого так истерлось, что вихляло, и сообщила, что выгоняет меня. Оно было сильнее. Громче. Я даже не смогла вспомнить, зачем хотела с ней поговорить.

– Я тебя не слышу, – сказала я и повесила трубку.

Я перешла улицу и направилась к крыльцу. Дул ветерок, и здесь было прохладнее, чем в доме, он прикасался к рукам, скользил по волосам и поднимал их с влажной горячей шеи. Коснулся моего лица, синяки и царапины на котором все еще казались чувствительными и свежими. Может, воздух и солнце помогут мне их залечить, чтобы я перестала выглядеть жертвой и меня не спрашивали, что со мной сделали. Я на секунду закрыла глаза, чтобы собраться с мыслями, как вдруг услышала зов и совершенно забыла о маме.

Громкий скрип звучал настойчиво. Резко. Прокатился по моему телу, с болью проник в голову. Я должна была это прекратить.

Звук доносился из-за дома, с территории между зданием и соседним особняком. Там находился приватный сад, где мы собрались в мой первый вечер здесь, которого я избегала всю неделю и еще не видела при свете дня.

В центре него расположилась калитка с блестящим золотистым замком, но ключ мне не понадобился, потому что она была открыта и периодически покачивалась на ветру.

Я ухватилась за нее, чтобы остановить скрип, и тут это случилось.

Вместо того чтобы ее закрыть, как планировала, я прошла туда.

В этот момент по мне словно что-то прокатилось. Спокойствие омыло мое тело. Калитка захлопнулась за моей спиной, и скрип прекратился. Я пошла дальше. В темноте территория казалась намного больше, но на самом деле шириной была с узкое здание. Повсюду благоухали растущие из земли живые организмы, летала мошкара, слышался шелест при движении, лесная тишина, но она все равно была маленькой и огороженной.

Я приложила ладонь к грубой коре дерева. Оно казалось слишком старым, чтобы расти здесь, посреди бетонного города, между кирпичными зданиями. Ствол был высоким и сучковатым, с наростами, а нависшие ветви обеспечивали прохладные участки с тенью. Посмотрев наверх, я увидела лишь три ветки и полог над садом. Неба было не разглядеть с этой точки.

Это место так напоминало мне о доме, что хотелось сесть на землю и прикоснуться к траве. О доме до того, как я все испортила.

Пытаясь понять, в какую сторону идти, я чуть не споткнулась о деревянный указатель, спрятавшийся под непокорным плющом. Изображенная на самом указателе стрела показывала на заднюю часть сада, которую от входа сложно было разглядеть. Указатель гласил:

Стрела вела туда.

Я не удивилась. Об этом не говорили напрямую, но оно предполагалось. Не зря же мы все пришли сюда в мой первый вечер, чтобы принести дань уважения Кэтрин.

Сквозь зеленые заросли была протоптана тропинка, и я прошла по ней до конца – до кирпичной стены, принадлежащей, похоже, другому зданию. Здесь невысокий кованый железный забор огораживал небольшой участок земли. Я поняла все еще до того, как увидела на сером монументе имя Кэтрин де Барра. Повсюду росли сорняки, хватающие и царапающие ноги, но основание памятника было расчищенным и ухоженным. Его окружала утоптанная земля: места хватило бы для небольшой компании скорбящих.

На самом памятнике лежали различные предметы, повидавшие виды и ржавые, окислившиеся, но некоторые казались новехонькими, недавно принесенными. Они попали сюда всего неделю назад. Конфетное ожерелье истерзали белки и, возможно, крысы (думать о них мне было неприятно), но миниатюрное желтое такси осталось нетронутым. Здесь также лежал потускневший золотой браслет. Серебристая кнопка. Лунный камень. Небольшой черный керамический кот. Все приношения Кэтрин от девушек, живущих в ее доме.

У невысокого забора стояла каменная скамейка, предназначенная для одного посетителя. Я села на нее и увидела, что у ног рос небольшой куст с помидорами. Помидоры в городском саду, прямо возле могилы. Похоже, их кто-то посадил в качестве очередного приношения.

Странно, но меня потянуло к ним прикоснуться. Это были помидоры черри, полностью созревшие и идеально красные, небольшие, пухленькие и готовые для сбора – такие когда-то выращивала моя мама. Я вспомнила их вкус. Терпкие, но при этом сладкие.

Я сорвала один и положила в центр ладони. Только я собралась поднять его ко рту и впиться в него зубами, как услышала новый звук.

Не скрип калитки и не шелест низко висящих листьев на ветру. Кое-что другое.

Я была не одна.

Звук был дребезжащим и не природным. Звонок телефона, и доносился он не откуда-то издалека, из выходящего сюда окна или с улицы. А близко. Звук раздался с другой стороны могилы, где в тени пряталась высокая трава.

Похоже, услышав его, я раздавила помидор – почувствовала в руке мякоть и семена. Я отбросила его и обошла забор. Там, на сорняках, лежало что-то зеленое – слишком зеленое. Пластмассовое, глянцевое и с почти неоновым отражением. Я наклонилась ближе и заметила рисунок, напоминающий кожу рептилии. Сумочка из искусственной крокодиловой кожи.

Она повисла на невысоком заборчике, окружавшем могилу, и я потянула ее. К ней прилипла грязь, которую я стряхнула. Крокодиловая кожа – скользкая и холодная, отчего сводило желудок – распахнулась, показав оставшееся на месте содержимое сумки. Кошелек и документ без права вождения на имя Лейси Ронды Гарнетт с депрессивной фотографией и ее данными: рост – сто семьдесят сантиметров. Восемнадцать лет. Из Коннектикута.

Моя рука снова оказалась в сумочке. Проскользнула внутрь отдельно от меня, как настырная змея. В кошельке лежало почти $200 двадцатками. Пальцы закололо от желания засунуть наличные в карман, но я сдержалась. Решила принести сумочку в дом и оставить в почтовом ящике Лейси. В итоге она ее найдет. Единственный вопрос – все ли деньги ей так нужны.

Но телефон продолжал звонить. Лежал на дне сумочки и моргал, принимая входящий вызов. Заблокированный номер. Это могла быть Лейси, хотела знать, попала ли сумочка и все ее содержимое в добрые руки.

Я замешкалась, но потом ответила.

– Алло?

Ни слова в ответ. Только затрудненное дыхание.

– Лейси, если это ты, я нашла твою сумочку. Это Бина – помнишь, с пятого этажа? Я нашла твою сумочку и…

– Помолчи, – произнес кто-то на другом конце провода. Я услышала легкое дуновение ветра, как если бы звонивший находился не в дороге, а на крыше высокого здания. Никто мне этого не говорил, я сама ясно увидела. Колени подкосились.

Голос звучал скрипуче и слабо. Это была не Лейси.

– Кто это?

Что-то мне подсказывало, я не хотела знать ответ.

На другом конце провода проигнорировали этот вопрос. Возможно, она думала, я уже поняла.

– Алло? – сказала я. – Кто это?

– Ты так похожа на свою маму.

Я подняла глаза. Выше и выше, вдоль кирпичного пространства стены здания, пока не остановилась взглядом на крыше. Днем там преобладали оранжевый и желтый цвета. Которые при попадании на них лучей солнца превращались в белые. Белые, пока я ничего не могла рассмотреть – ни здоровым глазом, ни подбитым. Белые, как простынь, под которой лежит мертвое тело.

Я откинула телефон.

В этот момент я потеряла равновесие, посмотрела вниз и увидела это. Прядь волос на земле за статуей, длинная и темно-каштановая. Заплетенная.

Моя рука потянулась к ней. Коса была тяжелой, потому что к чему-то была прикреплена. К шее.

В тени за могилой лежало тело. Девушки с длинными волосами, как и у Лейси. Это была она. На земле, в грязи, собственной персоной. Ее глаза были закрыты. Она лежала на спине, руки обмякли по бокам. Рядом валялся пузырек с лекарством. Оранжевый, с белой крышкой. Ярлык измазан грязью, поэтому название сложно прочитать.

Я пошла к ней, споткнулась о решетку и чуть не упала наполовину на нее, наполовину на захороненную Кэтрин де Барра.

Когда я к ней прикоснулась, веки Лейси затрепетали, руки дернулись, и я услышала бульканье в ее горле. Она была жива, и я должна была ей помочь.

После этого все происходило очень быстро.

В какой-то момент я выбралась из сада. Похоже на то. Не уверена, звала на помощь кого-то из прохожих или набрала, стоя на тротуаре, 911, потому что снова не могла поймать сигнал и найти выкинутый телефон Лейси. Когда подъехала «Скорая», я стояла у сада и махала руками, а она находилась внутри. И я не понимала, почему не осталась там с ней.

Выскочили два медика. Засверкали огни. Кто-то оттолкнул меня в сторону.

– Сад, – произнесла я, дико размахивая руками. – Там внутри девушка. Думаю, она приняла таблетки, но она жива, жива.

Медик спросила мое имя, и я назвала его. Попыталась отдать сумочку, которую почему-то до сих пор держала в руках, но она отказалась. Спросила, где живет Лейси, и я показала на «Кэтрин Хаус». А потом рассказала, что я живу в ее комнате, а она переехала. Я не понимала, что говорила, поэтому замолчала. Медик уточнила, в порядке ли я и что со мной произошло, и этот вопрос сбил меня с толку, пока я не поняла ее ошибку.

– Тебя кто-то обидел? – спросила она, имея в виду синяки на моем лице. – Хочешь выдвинуть обвинения?

– Нет, нет, – ответила я. Это дело старое, решенное, я уже ходила к доктору (я соврала). Просто выглядит хуже, чем на самом деле. Дело не во мне, а в девушке в саду. Там девушка.

Она сказала мне, что я раскраснелась и должна сесть и ждать.

Она прошла в ворота вслед за коллегой, зовя Лейси, словно она похоронена под лавиной и должна была знать – ее ищут, про нее не забыли, она не будет одна, никогда.

Я сидела на обочине. Почувствовала что-то на своем лице и поняла, что заплакала. Мне не нравилась мысль, что Лейси там совсем одна, под деревом, и все это время никто ей не помогал и даже не пытался ее найти.

Рядом со мной появилась мисс Баллантайн, ее худая тень покачивалась. Она вышла из дома и всматривалась в открытые ворота сада. Даже не пошла внутрь. Больше из сотрудников дома никто не вышел. Я до сих пор никого из них не видела. Никого, кто убирался, готовил или помогал мисс Баллантайн, когда она выполняла обязанности домовладелицы и управляющей домом.

За «Скорой» подъехала полиция, и теперь в саду находились два полицейских – один следил за воротами. Стало ясно, что нам туда пройти нельзя.

– Кто вызвал полицию? – ровным голосом спросила мисс Баллантайн. Казалось, солнце светило ей прямо в глаза, и она подняла руку, чтобы загородить свое лицо. Но вместо этого попала по моему.

– Я позвонила 911, – ответила я. – Она еще жива. Не могу в это поверить, но мне кажется, она еще жива.

Она посмотрела на меня. Пришлось прищуриться, и даже тогда мне не удалось рассмотреть выражение ее лица.

– Почему ты сидишь на улице, как попрошайка? – спросила она. – Встань на ноги. Поднимайся.

Она потянула меня вверх.

Я держала в руках сумочку Лейси – зеленая искусственная кожа холодила пальцы – и хотела избавиться от нее. Когда я попыталась передать ее мисс Баллантайн, она содрогнулась и отмахнулась от нее, будто я предложила ей отрезанный палец. Оставлю потом в ящике Лейси. Она заберет ее позже – я на это надеялась.

За воротами было тихо, но эта тишина казалась не умиротворяющей, а дразнящей. Хотелось заглянуть внутрь, но при этом я не хотела видеть, как умирает Лейси. Вместо этого я представила: ее щеки теряют цвет, в глазах виден лишь белок…

– Как это произошло? – спросила меня мисс Баллантайн. – Как ты могла?

Я не понимала. Я нашла Лейси, пока не стало слишком поздно. Сделала хорошее дело. Я уже могла представить ее семью – маму, папу и двух сестер, – которые подъезжают к тротуару и выбегают, чтобы обнять ее. После такого она поедет с ними домой. Они ей нужны. Там ей место.

Что я такого сделала, чтобы так разозлить мисс Баллантайн?

– Не стоило звонить, – тихо произнесла она слишком близко к моему уху.

Полицейская машина все сказала. Я поняла – была причина, по которой мисс Баллантайн не хотела участия органов. Возможно, дело в саду, где все собирались по вечерам. Возможно, город не должен был что-то там найти, потому что если найдут, то отберут у нас навечно.

И это я забила тревогу и указала путь.

Минуту спустя вышли два медика. Никто не держал тело. Никто не сопровождал девушку.

Я сделала шаг вперед, хотя в груди поселилась паника.

– Что случилось?

– Там никого нет, – сказал мне один из медиков.

– Что вы имеете в виду?

Я устремилась к воротам сада, но они перегородили мне путь.

– Девушки нет, – повторили мне в лицо. Прохожие замедлялись на улице – их внимание притягивала «Скорая», – но не пытались заглянуть в сад: они смотрели на меня. Все смотрели на меня. Я притягивала их внимание.

Через улицу я заметила старушку с серым котом в руках. Орущее животное дергалось в ее хватке, бодалось головой о ее подбородок, но женщина держалась на толстых обнаженных ногах в тапочках и рассматривала меня, чуть приоткрыв рот.

Поговорили о том, что я трачу время медиков и сделала ложный вызов, и я не знала, возникнут ли у меня из-за этого проблемы. Полицейские обратились к мисс Баллантайн. Они увидели кое-что в саду и хотели бы обсудить это с владельцем дома – не могла бы она пройти с ними?

Она вошла, высоко подняв голову. А мне снова запретили последовать за ней.

– Мисс, – обратилась ко мне медик, приблизившись лицом к моему. – Вам больно? Нужна медицинская помощь?

Я покачала головой. Это Лейси нужна медицинская помощь. Это она наглоталась таблеток. Им, наверное, надо промыть ей желудок, который, насколько я слышала, ужасно болит в таком случае. И она, вероятно, захочет, чтобы кто-то сопроводил ее в больницу. Где Лейси? Я прижала руку к затылку, чтобы успокоить пульсацию.

– Вы упали? Возможно, это сотрясение мозга стало причиной дезориентации. Почему бы вам…

Когда медик протянула руку, словно хотела меня коснуться, я еле успела. Как можно быстрее отпрянула, и создалось ощущение, словно они снова меня преследовали, целой кучей. Они в любой момент поймают меня и собьют с ног. Если поскользнусь, споткнусь и ударюсь лицом об асфальт, будет ли это по ощущениям отличаться от падения на листья, ветки, сосновые иголки, корни деревьев и землю, как той ночью в лесу?

Я стояла на тротуаре в нескольких кварталах от дома. Стояла долго и гладила лодыжку. Обойдя квартал и увидев, что «Скорая» и полиция уехали, что толпа разбрелась и никто не следит за мной, я поняла, что можно возвращаться домой. Они обо мне забыли.

К тому моменту, как я подошла к крыльцу дома, день уже клонился к вечеру, и я почувствовала на своих плечах что-то мокрое и теплое, словно меня отыскал дождь. Упало еще несколько капель, в этот раз на макушку.

Моне сидела на пожарной лестнице, болтая ногами.

Она держала в руках бутылку и лила воду на мою голову. Наши комнаты располагались в передней части дома, и она спустилась на несколько пролетов и села в самом низу пожарной лестницы, всего в одном этаже от крыльца.

Она казалась такой спокойной. Похоже, до нее еще не дошел слух о Лейси.

Я вытерла волосы и посмотрела на ее голые ноги. Сегодня она надела полуночно-синий парик со стрижкой под пажа. Я начинала думать, она посетила магазин для Хеллоуина и купила себе на распродаже целую коллекцию.

Она снова подняла бутылку, и я пригнулась, прикрыв голову.

– Да я прикалываюсь над тобой, – сказала она. – Не будь такой серьезной.

Мне было не смешно.

– Эй, – сказала я. – Ты же сегодня не видела Лейси?

– Забавно, что ты спросила… Видела.

– Она в порядке? Мне казалось, я видела – я думала, с ней что-то произошло. Похоже, я ошиблась.

– Ты не ошиблась.

Разве? Я подняла зеленую сумочку, висевшую на моем плече. В каком-то смысле это доказательство.

– У меня ее сумочка.

– Я понимаю. Слушай, ты не ошиблась. Лейси в своей комнате, приходит в себя. Не стоило ей снова пытаться отсюда уйти. Мисс Баллантайн проведет с ней разговор.

Приходит в себя. Пытаться уйти. В своей комнате. Как она вернулась внутрь незаметно для медиков, полиции и даже меня, ведь мы стояли на тротуаре? Насколько я знала, из сада один выход.

Моне прижала палец к губам, чтобы я молчала.

– Ты не понимаешь? – спросила она. – Не стоило звонить 911. Не при ситуациях, что происходят здесь с нами. Мы сами должны об этом позаботиться.

– Мне нужно проверить Лейси.

Я начала подниматься.

– Уверена? – спросила Моне. – Может, тебе нужно беспокоиться за себя?

Казалось, она что-то знала обо мне и не говорила. Я почувствовала это с нашей первой встречи.

Я продолжила подниматься, но не успела открыть дверь, как она снова крикнула:

– Как твоя сегодняшняя прогулка? Снова бродила вокруг «Сохо»?

Она знала мои привычки. Знала, где я была.

Она пристально смотрела на меня, будто я должна понимать, что на меня что-то несется, будто она выкрикивала указания, как уйти от едущего грузовика.

А потом она поднялась на четвертый этаж и забралась в комнату под моей.

Я не знала, где теперь жила Лейси, но поднялась на второй этаж и звала ее по имени. Наконец открылась одна из дверей, и выглянула Лейси. Ее лицо было опухшим и помятым после сна. Волосы распущены, без листьев и грязи. Она жива, но словно не была рада меня видеть.

– Привет, – сказала я и положила руку на дверь, которую она не открыла до конца.

– Привет – и что?

Не сказать, что она вела себя грубо – скорее, она осторожничала.

– Мне надо было убедиться, что ты…

Не мертва? Я не могла так сказать.

– Разве ты не видишь, что я еще здесь?

Я подалась вперед, надеясь, что нас никто не подслушивает.

– Мне позвонить твоим родителям?

Она отстранилась, соблюдая дистанцию. В ее глазах не отражалось ни капли доверия.

– Это не будет иметь значения.

Довольствование тем, чего никто как будто больше не хотел, вызывало недоумение. Сколько девушек отсюда надеялись покинуть свои комнаты и этот дом, но чувствовали себя привязанными к этому месту, словно их ноги погружены в цемент и их вынуждают остаться?

Разве Лейси не могла отправиться со своими родителями домой, когда они приехали за ее вещами? У меня были вопросы, но ее глаза подсказали мне, что стоит помолчать. В итоге я просто подняла ее сумочку, чтобы она увидела.

– Тут твоя вещь.

Она просунула руку в приоткрытую дверь и схватила ее. Затем захлопнула дверь прямо перед моим лицом. Я ничего не взяла из ее кошелька – ни цента, хотя могла бы.

На ведущей наверх лестнице показалось знакомое лицо. Темные веснушки, похожие на черные пятна от чернил; хитрые серые глаза. Она без остановки проскользнула мимо, как размытое пятно, проглоченное тенями.

– Эй, – крикнула я ей вслед.

Она ушла, хотя ее ноги не издали ни единого звука на лестнице. Посмотрев на ближайший портрет жильцов – я стояла в середине 1970-х, прямо у 1975 года, – я почти подумала, что увидела эту проигнорировавшую меня девушку. Но разве я не видела при этом ее двойника на фотографии 1920-х годов? Возможно, у меня и правда сотрясение.

Той ночью в своей комнате, пряча библиотечную карточку Лейси – единственное, что вытащила из ее сумочки, – я осмотрела свою медленно растущую коллекцию. Я каждый день прятала за батарею что-то новое. Я достала все предметы, чтобы рассмотреть их и вспомнить, откуда они взялись – место и время. Расческа была первой – я вспомнила, как серебро ловило солнечный свет, блестело. А еще из гостиной ко мне переехал крошечный слон из слоновой кости. Фигурка казалась хрупкой из-за вырезанных в теле хребтов. Керамическая пепельница, сложенный фиолетовый шелковый веер, ладья из покрытой паутиной незаконченной партии в шахматы. Из открытой на третьем этаже комнаты ко мне перешло ожерелье, нитка с маленькими серебряными бусинками. Другими предметами из дома оказались красиво декорированная ложка из сахарницы, стоявшей в столовой, и одна туфля из изобилия обуви, выставленной соседками в общей комнате. Я взяла лишь левую.

Пропажу всего собранного даже не заметят: ожерелье лежало среди других таких же, заколка для волос упала возле раковины, ручка с красными чернилами уютно устроилась среди черных.

Но в самом дальнем углу выемки за батареей, в самой глубине, лежало кое-что другое, особенное. У меня не было с собой маминой косынки, и я вернула Анджали ее футболку, поэтому использовала носок.

Я подумывала его продать – присмотрела ломбард в подвальчике в Ист-Виллидж – и стояла в раздумьях на верхней ступеньке, но пока не была готова спуститься и отдать его.

Мне хотелось узнать у мамы, как она его получила – как вообще оно появилось на фотографии, сделанной сто лет назад, которая висела в рамке над каминной полкой, и оказалось у нее, но не могла ей позвонить. Если верить Моне, чего, конечно, нельзя было делать, но я иногда притворялась, что верю ей, опал принадлежал графине из Праги, которая сбежала ради новой жизни. А больше я и не знала, кто его носил или где он мог храниться.

Мама однажды сказала, что это подарок – но от кого и по какому случаю?

А еще она сказала, он спас ей жизнь.

Я достала опал из укрытия и высвободила из носка. Через мгновение кольцо уже сидело на моем пальце, я выключила свет и забралась на кровать. Я спала, спрятав руку под подушку и положив на нее голову. Опал казался твердой и странно холодной выпуклостью, как кубик льда, который никогда не таял, но меня успокаивал его вес. Пришлось достать его. Чтобы рассмотреть.

Гладкий черный камень на мгновение поймал свет и засверкал, показывая, что он не совсем черный, а состоит из многих цветов, бесчисленных цветов, меняющихся с каждой минутой и переливающихся со всех сторон, как бывает со всеми опалами.

Кто-то из девушек хотел покинуть «Кэтрин Хаус», и я не понимала почему. Когда кольцо находилось на моем пальце, я представить себе не могла, что плохого могло случиться в этих стенах, под этой крышей, со мной.

Пару дней спустя я снова заметила голубой фургон.

Он был припаркован в конце квартала, а до этого, клянусь, за углом возле Вэйверли Плэйс. Кто-то его передвинул, хотя колеса были по-прежнему заблокированы городом, а штрафные талоны развевались на ветру. Теперь он стоял намного ближе к «Кэтрин Хаус». Я видела его с главного крыльца.

Я вышла за ворота и подобралась поближе. Из-за смятых листовок, проржавевших царапин и вмятин машина казалась здесь совсем не к месту – напоминала отчаявшуюся девушку, кричащую в безразличную толпу, смотрящую в другую сторону. Круглые окна прикрыты шторками, точнее, как выяснилось при ближайшем осмотре, неплотной и запачканной одеждой, прижатой к стеклам, чтобы никто не заглядывал внутрь. Изнутри слышалось бормотание, какой-то спор. Пылкий и ожесточенный, затем приглушенный и сдержанный. Я осторожно припала к боку фургона, стараясь подслушать. На одном колесе отсутствовал колпак, а другое оказалось лысым.

Дверь фургона могла с ревом распахнуться, могло случиться нечто чудовищное, но я осталась и слушала.

Когда я прижалась ухом к заброшенной машине, грязной и липкой, мне показалось, я поднесла к уху морскую раковину. Замолкли обычные земные голоса, и на первый план вышло что-то другое. Изнутри доносился вой ветра, неистово хлещущий воздух, колотящий по стенам и ломающий ветки, словно внутри собрался целый лес. А потом все успокоилось, как будто знало – я слушаю, и я тут же узнала этот звук. Знала именно этот тембр, постепенное нарастание и ослабление звука, эту паузу, хруст листьев под ногами, шорох, шепот. Это был звук дома.

Я оттолкнулась и побежала. Не к пансиону, а от него – даже не понимала куда. На окраину города или в центр, на восток или запад, к ближайшей авеню или от нее. Я за доли секунды оказалась далеко от фургона – некоторые прохожие, вероятно, туристы, видели, как я бегу, и выглядели обеспокоенными, но остальные, конечно, местные и привыкшие заниматься только своими делами, даже глазом не моргнули.

Я замедлилась и перешла на шаг. Мимо проплывали кварталы. В какой-то момент я остановилась. Я не просто так сюда пришла и не хотела пока этого признавать, но все обретало форму. Что-то щелкнуло.

Я знала этот фонарный столб. Желтая витрина на углу пульсировала, сообщая, что мы знакомы, и меня потянуло к ней. Я долгое время стояла под выступающим желтым навесом, скрывающим меня от солнца, пока не увидела тянущиеся вдоль квартала цветы. И я вспомнила.

В свой единственный приезд в город я приходила сюда, на это место. Этот фонарь, навес и мое воспоминание сжали мою руку до детских размеров. Я ощутила в ней призрак маминой руки.

Мне тогда было тринадцать, и эту поездку испортили мамин муж и его дочери. Тогда произошло что-то еще, что привело нас сюда.

Мы отделились от них на час или два. Она не сообщила мне, куда мы идем, но довела до этого угла и остановилась. Здесь было так шумно. Красочно. Энергично. Я хотела запомнить каждый сантиметр, впитать в себя наряды и акценты, вырезать на свежем асфальте свои инициалы, чтобы мы остались здесь навечно, как и остальные. Мы стояли под светом желтого навеса, пока она не взяла себя в руки. Ее пальцы дрожали, поэтому я держалась за них крепче и смотрела на нее, пытаясь понять.

Она выдохнула. И повела меня к следующему кварталу, улице с яркими распустившимися цветами и растениями в горшках. Мы, казалось, бродили целую вечность среди этой зелени, которая иногда обгоняла меня по росту, и меня привело в замешательство, что эта часть города так походила на север штата, словно мы вернулись в наш сад, который пришлось бросить. Но она все объяснила: сказала, это единственный цветочный квартал. И я тогда подумала, что этот город состоит из различных частей, магических островов, разделенных пешеходными переходами. И если кто-то в Нью-Йорке хотел маргаритку, они приходили только на эту улицу и больше никуда.

Теперь я вернулась. Снова оказалась здесь.

Как тогда, так и сейчас вдоль улицы выстроились цветочные магазины и магазины с товарами для садовников. Ничего не изменилось. Я шла, и по обе стороны от меня тянулись ряды корзин с яркими бутонами и высокими изогнутыми папоротниками, базиликом, орегано и другими травами и пряными растениями, испускающими резкий аромат, а вдоль обочины кучковались розы всех вообразимых цветов. Сейчас, когда я стала выше и более уверенной, прогулка по этой улице получилась разительно другой. Я видела все вокруг. Когда квартал закончился, снова показался город, по-новому серый и чарующий. Светофор светил манящей фигурой: можно идти.

Я остановилась прямо у того же места, что много лет назад посещали мы с мамой, когда она заставила себя попросить денег у моего отца. Здесь он работал.

Моему отцу до сих пор принадлежала галерея, которую он открыл после побега моей мамы: получил наследство, когда умер его отец, и полностью его вложил. Мы всегда знали, где находилось это место, хотя приезжали сюда только раз. Я помнила широкое окно, внутри все белое. Помнила некоторые картины на стенах и уродливую коренастую фигуру в центре на полу – скульптуру чего-то, возможно, какого-то животного, существа. Она была комковатой на ощупь, прохладней, чем я ожидала. На моей руке осталась какая-то слизь, словно скульптура выделяла влагу и была живой. Отец тогда за это накричал на меня.

Что касается отца, я забыла, как он выглядит, но узнала бы его. Он был моим отцом. Он узнает меня, а я его.

Я не хотела его разыскивать. За меня это сделали ноги. Они провели меня по коридору из цветов и привели сюда, за этим. Я скажу ему, кто я такая, и попрошу денег. Тогда смогу обедать и ужинать в ресторанах и купить новый шампунь. Мне не придется думать о залоге в виде опала. Он за всю свою жизнь ни разу не прислал мне алименты, и во время той поездки мы ушли отсюда с пустыми руками. Он был должен мне и моей маме, и я ему об этом скажу. Сначала я этого не понимала, но именно поэтому сюда пришла.

Я видела сквозь стекло висящие на стенах огромные картины – длинные ноги и обнаженные животы, розовая кожа и красные лица, – но искусство меня не интересовало. Я почувствовала, что он близко, дрожь маминой руки в своей. Она никогда и ничего не хотела у него просить. И быстрее отправила бы меня отсюда, прежде чем я вошла бы внутрь и попросила хотя бы десять долларов. Меньше всего она хотела, чтобы я приходила сюда. Она потащила бы меня по тротуару в зеленый квартал.

Но я все стояла и стояла. Он находился по ту сторону стекла, я это чувствовала.

– Я иногда не понимаю искусство, – услышала я за своей спиной. – В смысле, почему всегда обнаженные девушки? Мы настолько особенные, им мало деревьев?

Меня выбил из колеи ее низкий голос.

Я повернулась.

Моне стояла на одной ноге на пожарном гидранте. Спрыгнула и, подойдя ближе, погрузила пальцы в волосы. Сегодня светлые. Ее голые руки мерцали на солнечном свету. И любой художник запечатлел бы их, мускулистые и изогнутые, несмываемой блестящей краской. Интересно, каково быть ею?

Я хотела изобразить гнев, что она нашла меня здесь – предъявить ей это, выбить ее из колеи, – потому что она точно шла за мной от самого дома. Ей пришлось бы.

Но мне понравилась эта мысль. Что она следила за мной.

Она подошла к стеклу, и теперь мы смотрели внутрь – бедро к бедру, плечо к плечу.

– Какая твоя любимая? – спросила она.

Они все казались мне размытым пятном. Повсюду соски, животы и вытянутые носки. У всех девушек на картинах темные волнистые волосы, а в них рука. Это легко могла быть одна и та же девушка.

Моне прищурилась. От дыхания на стекле появилось облачко в виде полумесяца, снятого с неба и улегшегося набок.

– Мне нравится вот та огромная посередине, – сказала она. – На ней она хотя бы не выглядит мертвой на этом отвратительном диване в клетку.

Мое внимание привлекло слово «диван», и я начала рассматривать его, а не нарисованную девушку. Отвратительный диван в клетку – коричневый, прорисованный таким образом, что сам напоминал сгорбленное создание, заплесневелое и пушистое, – подстрекнул воспоминания. Подлокотники высокие, подушки продавлены. Возможно, я где-то его видела.

Моне, наверное, подумала, что я специально игнорирую ее вопрос.

– Не будь такой чувствительной, – сказала она. – Тебе же всегда так говорят, верно?

Я кивнула, потому что так и было. Я была наивной, чувствительной, слишком неуверенной в своем теле. Она меня не знала, но знала это.

– Ты меня преследуешь?

Я попыталась улыбнуться.

Она пожала плечами.

– Это ты вызвала копов. Возможно, думала, что знала то, чего не могла знать. Потому что не должна.

После ее слов улица, залитая солнечным светом, как будто на мгновение потемнела. Я услышала свист ветра, словно вернулась в тот сад, стояла на земле у могилы на коленях, куда не мог дотянуться город. Под ногтями земля. Я тут же это заметила и попыталась ее выковырять, но она застряла глубоко.

– Здесь ты столкнешься с тем, что покажется тебе не совсем логичным. Но не пытайся найти этому объяснения, твой мозг слишком маленький для этого. Так что прекрати сопротивляться.

Под ногтями застряла земля, и я представила, как она, мягкая и темная, просачивается в кровь и оскверняет меня.

– Так почему мы здесь? – спросила Моне, обведя рукой пустую галерею. – Хочешь что-то прикупить, чтобы оживить свою крохотную комнату?

Я фыркнула.

– У меня пятьдесят три доллара.

Только я собралась сказать что-то еще, как увидела его. Я увидела его.

Он стоял там, где в прошлый наш визит находилась склизкая скульптура. Его тень была шире, но такой же высокой. Все та же бородка. Я ее помнила, как и кое-что еще. Когда я прикоснулась к скульптуре, он не просто накричал на меня, но и оттолкнул от нее, отчего я упала на пол, бетонный, твердый и холодный. Это встревожило мою маму, и они начали ссориться, после чего нас вскоре вывели из галереи, без денег в руках. А он кричал нам вслед, что она – жадная еврейская шлюха, раз пришла сюда просить денег, когда годами не отвечала на его звонки. Я заткнула уши, пока мы не перешли на другую сторону перекрестка и снова оказались в цветах, подальше от него и в безопасности. Но не это я поняла, когда увидела его там.

Я осознала, что в итоге ничего не хочу от него.

Этому меня научила мама. Как я могла забыть?

Было слишком поздно. Он смотрел в окна прямо на меня.

Моне не обращала внимания на моего отца, хотя он единственный находился в галерее, прямо там. Она смотрела только на картины.

– Сколько ты готова поставить на то, что их написал тот чувак? – спросила она. – Я спорю на двадцать баксов, что это он. Если выиграешь, у тебя будет семьдесят три бакса. Ну же, пойдем внутрь. Посмотрим.

Не стоило мне сюда приходить. Вот о чем я думала. Не стоило идти по улице из цветов и папоротников, зная, куда она меня приведет. Не стоило приходить. Надо прямо сейчас развернуться. Не стоило встречаться с этим человеком. Надо уходить. Мама хотела бы этого.

Моне схватила меня за руку. И направлялась к стеклянной двери. Открыла ее и толкнула меня внутрь, не успела я даже запротестовать.

Галерея представляла собой сжатое помещение на первом этаже. Теперь оно казалось меньше, чем много лет назад. Все стены белые. Потолок тоже. Пол серый и твердый, каким я его и помнила. Наружные трубы тоже выкрашены в белый. Двери белые. Никакой мебели, кроме стола и единственного стула, и те тоже белые.

Моне улыбнулась моему отцу, и он больше не смотрел на меня. Только на нее. Было сложно не смотреть. Его взгляд опустился с лица, чуть задержался ниже, сделав несколько кругов, а потом снова поднялся к глазам.

Если Моне и была против, что какой-то незнакомый псих так ее разглядывает, то никак этого не показала.

Его борода была темной и неухоженной. Руки большими и уродливыми. От него разило сигаретным дымом. Нос большой и с разбухшими венами. Интересно, что нашла в нем мама и, что еще хуже, какие гены передались мне, насколько похожей на него я стану в будущем?

– Не стесняйся. Осмотрись.

Моне понятия не имела, кто он такой.

– Ну, привет, – сказала она. – Привет, привет. Нам стало интересно, вы можете нам немного рассказать про этого художника? Например, как его зовут?

Она подмигнула мне.

На белом столе зазвонил телефон, и отец поднял короткий палец. Я была рада отметить, что руки у нас разные. Он сообщил нам, что сейчас вернется – точнее, Моне. Вел себя так, словно здесь находилась только она. Поспешил к столу и ответил по белому телефону. Он повернулся к нам спиной, поэтому я отвела Моне в дальний конец галереи, где изображенная на картине девушка – похоже, это была единственная тема всех картин – с унылым видом развалилась на отвратительном диване в клетку, раскинув руки и ноги. Либо художнику не хватало навыков изобразить человека, либо она и правда была трупом, а это – блестящая интерпретация; я не могла решить. Похоже, таково искусство.

Я просто взяла и все рассказала.

– Это мой отец, – призналась я Моне. – Не думаю, что он меня узнал.

– Кто? Этот парень?

Я кивнула и жестом попросила говорить тише.

– Этот парень – твой отец, – прошептала она. Я не могла понять, дразнила она меня или нет.

– Это его место, – сказала я. – Это он.

– Я не вижу никакой схожести, – отметила она, тем самым успокоив меня. Она сложила пальцы квадратом, словно изображала рамку для фотографии. И посмотрела сквозь эту рамку на него. – Возможно, одинаковый нос.

Я поморщилась и прикрыла лицо.

– Шучу, честно. Но ты сейчас это серьезно? Я прервала воссоединение семьи?

– Он не знал, что я приду.

– Так что, – спросила она, – когда вы виделись в последний раз?

– Мне было тринадцать. Вечность назад.

– И он тебя не узнал?

Я пожала плечами.

Она улыбнулась.

– И ты пришла сюда, чтобы – что? Претендовать на наследство? Войти в семейный бизнес? Отомстить за давние ошибки?

Я не смогла ответить.

– Каков план? – Ее глаза загорелись. – Чего мы от него хотим? Денег?

Я не ответила, но мы как будто обменивались сигналами, и ей это нравилось. Очень нравилось.

Отец закончил разговаривать по телефону и шел по пустой галерее в нашу сторону.

– Художника, которым вы восхищаетесь, зовут Фредерико, – сообщил он Моне.

Моне сдержала смешок. Он произнес это очень помпезно, выделив последнюю «р».

– Фредерико как? Какая у него фамилия?

Все картины в этой галерее были написаны одним художником. Они напоминали цветную размазню, обнаженный предмет с бесформенным комком темных волос. На многих изображался отвратительный диван. На самом деле диван художнику давался лучше, чем человек.

– Просто Фредерико, – сказал отец. – Он предпочитает только имя. Ему нравится скрывать свою подпись – видишь, вот здесь, в углу у пальцев ее ног? Он – мастер изображения женских форм. «Артфорум» назвал его голосом…

Моне перебила его. Я думала, она рассмеется ему в лицо. Мастер? Голос… чего? Но ее слова меня шокировали.

– Я здесь не для того, чтобы смотреть на картины, папа. Ты меня не знаешь? Я здесь, чтобы увидеть тебя.

Она отступила и раскинула руки, как бы говоря: «Посмотри! Я – твой давно потерянный ребенок, которому ты не потрудился отправить хотя бы одну открытку на день рождения! Обними меня!»

Он скривился, придя в замешательство. Кашлянул, как курильщик, и спросил:

– Что теперь?

– Пап, это я. Твоя дочка Бина. Ты меня не узнаешь?

Она направилась к нему, чтобы обняться – на самом деле собиралась прикоснуться к нему, – а я почувствовала, как превращаюсь в туман в форме человека. Сквозь меня могли пройти, и я растворилась бы. Меня здесь даже не было. Только два человека, и я наблюдала за их воссоединением. Вот, значит, как он поприветствует свою дочь.

Он неловко обнял ее в ответ, но, отстранившись, покачал головой.

– Я не помню, чтобы твои волосы были… такими, – признался он. И все. После стольких лет ему больше нечего мне сказать. Он стоял неподвижно. Под темной бородой не смягчился ни миллиметр его лица.

– И что дальше? – спросила Моне. – Не хочешь сводить меня на обед?

– Сабина? – сказал он. – Бина? Это ты?

Туман стал твердым, как лед. Биной меня называла мама еще до моего рождения. Моне могла продолжать и дальше, но мне это не нужно. Не в этой ситуации.

– Она врет, – встряла я. – Она не Бина.

Он как будто расслабился. А потом его лицо приняло жесткое выражение – и он снова посмотрел на меня.

– Что тебе нужно? – спросил он. – Тебя поколотил твой парень или что?

Я прикоснулась к лицу. Макияж не скрывал его полностью, как бы я ни старалась.

– Налетела на дверь, – ответила я.

Ему это не понравилось. Так всегда говорила моя мама. Он сменил тему.

– Это она тебя отправила? Как она?

Он даже не назвал ее по имени, но я знала, кого он имеет в виду: мою маму.

Передо мной стоял мужчина, от которого мы сбежали, когда мне было девять. Мужчина, который бросался тарелками, практически целым набором, пока посуды почти не осталось. Мужчина, который обзывал ее, делал с ней то, о чем она мне никогда не рассказывала, потому что знала, что меня это ранит, который заставлял ее «налетать на двери» – вот он.

Я уберегу ее, даже сейчас.

– Она в порядке. Отлично со всем справляется.

– Тогда почему ты здесь? – Он не улыбался. Казалось, совсем не радовался нашему воссоединению. – Ты здесь ради денег. Я вижу тебя насквозь, как и ее. Этого же ты хочешь, да? Денег.

В ушах загудел гнев.

– Я здесь на лето, остановилась в «Кэтрин Хаус». И я…

– Я знаю это место. Она там жила. Когда ушла от меня в первый раз.

Я пристально посмотрела на него.

– Они пытались натравить ее на меня. Но не получилось. Она там не задержалась.

Я тоже это знала. Ее рассказы о городе заканчивались так резко, словно тротуар, по которому она шла, и поймать ее мог только он. Она вернулась к нему, этому незнакомцу. И все из-за меня?

– Я единственный приходил к ней в больницу, – продолжил он. – Единственный. Никто из них не пришел. Целый дом девчонок, и никто не показался.

Моне внимательно за ним наблюдала. Теперь перед ней ясно вырисовывался его портрет. Как и передо мной.

– Она лежала в больнице? – Я впервые об этом слышала, а знала почти обо всем, что случилось тем летом, – или я так думала.

– После несчастного случая. – Новые подробности – несчастный случай? – причинили мне острую боль. – И ты можешь обманывать меня, приходить сюда и притворяться моим ребенком. Не думай, что я этого не знаю. – Он сделал паузу. – Только ты похожа на нее. Это правда.

Обычно мне нравилось, когда это признавали, об этом говорили вслух. Мне надо было это услышать, помнить. Ведь если я похожа на нее снаружи, где это и так видно, разве нас не объединяло многое внутри, что знали и чувствовали только мы?

– Ты и правда похожа на мать, – сказал он. – Только попухлее.

Я отступила назад.

– Но это не значит, что я дам тебе денег.

Моне заговорила за меня.

– И это все? Вы несколько лет не видели своего ребенка и скажете только это?

Он отказался говорить дальше и просто стоял на месте, трясясь от гнева. Похожесть этой встречи на предыдущую сжала мое горло.

Моне тут же взяла его за руку. Почему-то держала его за руку, придвинулась к его уху и чем-то делилась, а он кивал, явно успокоившись и даже покорно. Это было жутко.

Потом она повернулась ко мне.

– Давай поговорим с тобой. Наедине.

– Подожди, – сказала я, потому что до сих пор стояла на пороге чего-то важного, и это не было связано с деньгами. Несчастный случай. О котором я не знала. Мамины рассказы крутились вокруг забытых названий улиц и станций метро, клубов, открытых на тот момент, прекративших свое существование групп, о которых я никогда не слышала, фильмов, которые она смотрела в кинотеатрах, теперь заколоченных ставнями, ее приключений в центральном парке, ботинок, купленных на распродаже на улице, где, по ее словам, жила вся обувь, открыток из магазина на Кристофер-стрит, где продавали старинные художественные репродукции и кинокадры – достаточно малопонятных и отвлекающих подробностей, чтобы не сложилась картинка. Кое о чем она умолчала. Я начала подозревать, что она отвлекала меня этими вещами, чтобы оставить при себе наиболее значительную часть своего лета.

Моне потащила меня в другой конец галереи, и вскоре мы оказались у двери. Она перекрыла мне выход рукой.

– Соберись, – сказала она.

Я плакала. Это повторялось. Я смотрела через стекло на улицу, и никто из проходивших мимо не остановился в растерянности, даже не заметил. Мама всегда говорила, что в городе все занимались своими делами. А еще она сказала мне, что только здесь чувствовала себя одинокой.

– Каков план игры? – спросила Моне.

– Игры? Это не игра.

Во время последнего своего визита – в тот день, когда я увидела эту галерею и покинула ее с пустыми руками, – я помнила мамину руку в своих волосах, тепло ее тела, когда она обнимала меня, и чувство безопасности, хотя мы стояли на шумной улице в окружении незнакомцев. Она извинилась за то, что привела меня сюда. Сказала, не стоило так делать. Никакие деньги не стоят того, и мы справимся и без них.

А потом она пообещала мне:

– Тебе больше никогда не придется встречаться с этим мужчиной.

Она не нарушила это обещание. Это сделала я. Сама, в этот самый день.

– Что ты хочешь сделать? – спросила она, понизив голос. – Ему не нравится, что кто-то тянет руки к его кредиткам… Если хочешь, мы могли бы проверить, сколько денег в его кошельке. Кто должен отвлекать?

– Нет, нет, – ответила я, все думая о том несчастном случае. Все думая, откуда он знал о ней то, чего не знала я.

Моне показала на самую большую и уродливую картину на стене, которую объявила своей любимой.

– Иди туда. К ногам этой бедной девушки. Жди там. Я обо всем позабочусь.

Она снова подошла к моему отцу и потянула его прочь. Сказала, ей нужно с ним поговорить.

Я могла бы пойти за ними, но меня кое-что остановило. Картина на стене. Этот диван в клетку. Узор на этом диване. Он задел во мне нужные струны, как знакомое лицо в фильме завладевает твоим разумом, пока не вспомнишь, где ты его уже видела, какую роль уже играл этот актер.

Меня привлекла сама ткань. С узелками и грубая на ощупь. А потом узор и отдельные цвета – болотно-коричневый, тошнотворно-рыжеватый, желтый, как моча. Я прикасалась к нему в реальной жизни.

Этот диван жил в доме моего отца до нашего побега, когда мы практически все оставили в его доме. Он стоял в его студии (гараже), и мне запрещалось на нем сидеть. И вот теперь он запечатлен масляной краской и висит в галерее на Манхэттене, вдали от того гаража, пафосно подписанный Фредерико.

Возможно, отец знал этого художника, но это не объясняло второй момент.

Тема этой картины – девушка.

Ее волосы одинаковы на всех картинах: локоны беспорядочно спускаются ниже подбородка каштановыми волнистыми линиями, словно художник не знал, как с помощью кисти должным образом изобразить волосы. Те же каштановые волнистые линии и лицо занимали каждый холст в этой галерее. Моя рука поднялась к голове, к спутанным и прилизанным из-за влажности в воздухе волосам на затылке, но, если снять резинку, получатся беспорядочно лежащие локоны и, как обычно, непослушные. У меня мамины волосы. Когда она перестала их красить, отросли ее каштановые, грубые, как древесная кора. Как мои.

Волосы – это только начало. У нас одинаковые руки и запястья, практически идентичные. Одинаковые широкие бедра. Большие губы. Он сказал, мы похожи, верно?

На этих картинах моя мама. Она снова была молодой – он изобразил ее с затененными частями тела. Пропорции тела не соблюдались, но я видела мамино лицо с выражением неодобрения на нем. Полное секретов. Она стояла на пороге моей комнаты в подвале и говорила, что меня надо отослать.

Пора уходить. На улице уже потемнело, словно сюда примчалась гроза и захватила весь квартал. Я не слышала шума машин на улице и гула. Сколько мы здесь пробыли?

Через некоторое время появилась Моне и кинула мне кошелек.

– Сколько получается?

Я поймала его. Он был пухлым от карточек и небрежно сложенных денег, и пришлось ловить его обеими руками.

– Что ты с ним сделала?

– Сомневаюсь, что Фред в скором времени сюда выйдет, – сказала она. – Он слегка потрясен, свинья. Когда уходила, он держался за грудь, словно у него не выдержало сердце. Возможно, в конечном итоге его убьет шок.

Она провоцировала меня.

– Что ты с ним сделала? – повторила я.

Она склонила голову.

– Он – Фредерико, – сказала я.

Она кивнула, побуждая меня.

– Это он, – произнесла я громче.

Меня немного тревожило понимание, что все это написал мой отец. Что он обманывал публику, выставляя свои работы под именем другого художника. То, что он многие годы использовал мою маму.

На нижней ступеньке ближайшей ко мне лестницы стояла банка с краской. Жаль, не могу сказать, что ее заметила я, что эта идея пришла в голову мне, потому что Моне направилась к лестнице. Краска, конечно же, была белой.

– Он может выйти в любой момент, – сказала она, но разве она не выгнула брови? Не показала на банку и не сказала: – Хм?

Я отложила кошелек, чтобы освободить руки.

– Давай, – сказала она. – Поторопись, пока не вышел дорогой папочка.

Она была такой спокойной. И в то же время подстрекала меня. Она что-то с ним сделала, и теперь моя очередь.

Краски осталось почти два литра, банка оказалась легкой. Сбоку с невинным видом лежала кисть. Крышка легко открылась, и в нее окунулась кисть, заряженное оружие.

Я со шлепком приступила к делу, выбрав целью самый большой холст на самой большой стене. Меня поглотило. Я действовала по принципу «все или ничего» и хотела уничтожить все, каждый украденный кусочек моей мамы. Хотела стереть ее с этого места.

Разбрызгивая на картины краску, я изменилась. Обрела силу. Стала безжалостной. Наполнилась гневом.

Краска закончилась. Картин больше не осталось, кроме одной на дальней стене. Но с меня достаточно, я оставила свой след, насытилась. Гнев сошел на нет.

Я уронила кисть. Пнула банку с краской. Оставила на сером полу белые отпечатки ног, а потом замерла. Краска в волосах, краска на всех синяках, уродливых рубцах и похожем на мамин рту. Я моргнула и увидела перед собой лишь белое. Мама была так близка ко мне; создавалось ощущение, что она здесь, в этой галерее, и тихо говорит мне на испачканное краской ухо: «Это было прекрасно, Бин».

Но тут ворвалась настоящая темнота, густая, включились уличные фонари, но проходящие по улице люди совершенно не интересовались тем, что происходит внутри. В этом помещении только меня распирало от эмоций.

Я взяла кошелек и долгое время просто держала его. Затем отбросила в лужу краски, где он прилипнет.

– Ты это серьезно? – спросила Моне.

– Серьезно, – ответила я.

Она уважительно кивнула.

Я, не раздумывая, взяла оставшуюся картину – небольшой холст, разместившийся в углу. Белая краска несколькими точками отметилась на нем, но в остальном это было оригинальное творение Фредерико в хорошем состоянии. Я прижала его лицевой стороной к груди и направилась к двери.

Моне последовала за мной.

– Тебя могли арестовать, – сообщила она.

Она говорила изумленно или мне показалось?

– На сколько долларов должен быть нанесен ущерб, чтобы это квалифицировать как тяжкое преступление? – спросила она. – Если это кража искусства, вызывают ФБР? – слышала я за своей спиной. Для нее это все еще игра. Точно никто не мог ее поймать, как бы она ни старалась. Как безрассудно.

Я ощущала это безрассудство и в себе.

Мы вышли за дверь, и никто не крикнул нам вслед. Перешли улицу, а сзади все еще тихо.

А когда зашли за угол, навес соседнего здания обеспечил нас укрытием, где мы могли остановиться, что я и сделала – прислонилась спиной к кирпичной стене и позволила себе успокоиться, просто дыша и на мгновение поставив маму к стене.

Моне наблюдала за мной. Молчала и почти улыбалась.

Я пришла в себя через несколько вдохов и выпрямилась. Снова подняла маму, холст скользил в руках из-за того, что они вспотели.

– Я в порядке. Теперь я в порядке.

– Это точно, – сказала она.

Она посмотрела на краску, оставшуюся на мне, и заметила мою руку.

– Что это на твоем пальце? – спросила она.

Я не могла скрыть руку. Оно предстало во всей красе. Я надела его камнем вниз, но оно, похоже, развернулось.

– Ничего, – ответила я.

– Ничего? – Я видела, как невысказанное промелькнуло на ее лице, и она промолчала. Возможно, решила отложить на потом. Может, этот вечер и ее изменил тоже.

Когда мы пошли к «Кэтрин Хаус», она подтолкнула меня плечом, выразив свою признательность. Ее обнаженная кожа была прохладнее, чем должна бы при этой нависшей жаре. Ее совсем ничего не беспокоило, будто она все знала наперед.

– Что ты с ним сделала? – спросила я. Она поняла, что я имела в виду того мужчину, которого я больше никогда в своей жизни не увижу, которого не назову своим отцом. Он не вышел из комнаты, хотя мы очень шумели. С таким же успехом она могла его убить.

– Я просила тебя перестать сопротивляться, – сказала она. – Предупредила, ты увидишь то, что покажется тебе нелогичным.

Она запускала в моей голове фейерверки, которые взрывались и хлопали, дико подстегивая воображение. Этого было достаточно. Даже больше, чем достаточно.

Я не знала, что хотела, чтобы наши действия привели к определенному результату.

Она приобняла меня, подтолкнув маму. Я не стала сопротивляться. Опал почти мерцал. Моне могла остаться в этой позе, если бы хотела, припав ко мне – мы вдвоем против мира. Невзирая на то что она стояла рядом и наблюдала, как я творю разрушения, а потом сообщила мне, что я могу попасть в неприятности. Она как будто именно этого и хотела, надеялась, что он выйдет и поймает меня. Невзирая на это.

– Ты меня удивила, – призналась она. – Не знала, что ты на такое способна.

Я и сама не знала.

У меня появилось какое-то физическое ощущение, которое я не могла точно определить: понимание, что скоро комендантский час и нам нужно оказаться внутри – всем вместе, в безопасности – до того, как защелкнется замок.

Мы едва успели. Еще несколько минут, и на ворота накинули бы цепь, и никто, ни жильцы, ни даже мисс Баллантайн, которую не задобрить деньгами или сувенирами, не спустился бы, чтобы их открыть. Ворота в сад были заперты, вход преграждала полицейская лента, так что пришлось бы провести ночь на улице, у порога. Могло случиться что угодно.

Как только мы вошли в фойе, Моне остановилась.

– Ты снова хромаешь. Как твоя нога?

В галерее я чувствовала себя непобедимой – и до сих пор, пока она не упомянула об этом. Как только эти слова повисли в воздухе, я почувствовала пульсацию в лодыжке, которую повредила той ночью в лесу, – громкое напоминание. Болело не так сильно, как при свежей травме – совсем немного, слабо.

Но я продолжила идти. Мне о многом не хотелось думать. В этом доме хотелось закрыть на все это глаза.

– Тебе нужно присесть? – спросила Моне. – Давай я возьму.

Она потянулась к маминому портрету, но нечто во мне – грубое, инстинктивное – не захотело ее отдавать. Я прижала его к груди, почти вжала в себя, и она отступила, вскинув руки.

– Ладно, ладно, – сказала она. – Оставь себе.

Когда мы проходили мимо гостиной, которую освещала только одна золотистая лампа, я вдруг почувствовала, что у нас есть свидетели. Я избегала эту комнату. Больше недели даже не смела туда заглядывать, когда проходила мимо. Но сегодня все пошло по-другому. Я задержалась в арке и заглянула внутрь.

Сначала я притворилась.

– Кто здесь? – крикнула я, словно могла увидеть внутри устроившуюся в кресле Гретхен, заснувшую с книгой, которую везде таскала. Или Анджали и Лейси, ведущих тихий разговор на огромном диване возле неяркой лампы.

Но я знала, что в комнате никого нет. Всем в ней завладела пыль, из-за которой невозможно хоть где-то сесть. Скрывающие за собой улицу длинные шторы слегка покачивались по золотистому ковру. Потолочный вентилятор выписывал круги. Тикали старинные часы.

Я приблизилась, прижимая к своей груди мамино лицо. Что-то подсказывало мне, что так надо. Я подошла ближе, и – Моне оказалась права – я осторожно ступала на одну ногу.

Когда я оказалась ближе, портрет над полкой переместился. Кэтрин устроилась у самой рамки, где стекло встречалось с воздухом. Вокруг нее и ее рта собрался белый туман. Вот только это не туман, а ее теплое дыхание, задержавшееся за этим холодным стеклом.

– Ты тоже спускаешься сюда и разговариваешь с ней? – спросила Моне.

Я испугалась, услышав за собой ее голос.

Нет. Ни разу такого не было. Я не могла себя заставить после того первого вечера – в моих руках свеча, на крыше над головами мерцает голубой свет.

– Можешь вообще представить? – сказала Моне. Она стояла сбоку от меня. Черные глаза Кэтрин сосредоточились на ней, как сначала на мне.

– Представить что?

– Каково быть ею, наблюдать за нами из-за стекла каждый день и ночь и не мочь ничего сделать.

Моне убрала за ухо прядь светлых волос, и я уставилась на открывшееся взору крошечное и глубокое отверстие, прокладывающее путь в ее голову. Опал на моем пальце нагрелся.

– Как думаешь, она нас видит? – Я знала ответ на этот вопрос, если позволить себе подумать об этом. А Моне?

– Ты знаешь, что видит. Это был ее дом, и она все еще в нем. А мы заняли его. Закидываем грязные ноги на ее мебель… тянем свои грязные лапы к ее вещам… говорим о ней так, словно ее здесь нет. Вот о чем я иногда думаю. Но порой мне приходит в голову, что она, возможно, не хочет оставаться одна. Никогда. Поэтому следит за этим.

Мы с Моне посмотрели друг другу в глаза. Моя рука нагрелась и прижалась к груди за картиной, сердце колотилось.

– Нам нужно поговорить, – сказала Моне. – Но не здесь.

Она показала на полку. Не перед ней.

Портрет потемнел, за стеклом что-то задрожало. Эта дрожь волной прокатилась по моему телу, как во время землетрясения. Мы ее расстроили.

Появилось чувство, что она знала, о чем хотела со мной поговорить Моне, и намеревалась держать меня в неведении. Меня как будто кто-то толкал назад, в пыль и темноту, на золотистый пол. И пусть я становилась мягче, от дурманящего чувства онемения кружилась голова и часть меня почти хотела погрузиться в это, но другая часть рванула со всех ног и направилась к лестнице.

Я снова пришла в себя, только когда положила руку на перила.

По пути наверх нам никто не попался навстречу – казалось, все в этом доме спрятались за закрытыми дверями, выключив на ночь свет. Но мы не были одни. Хоть мы и покинули гостиную, я все еще ощущала ее взгляд на своей спине. Взгляд снизу, взгляд сверху. Портреты проживающих в «Кэтрин Хаус» девушек очнулись, тогда как настоящие жильцы спали. Девушки стояли за стеклом с серыми лицами и мрачными взглядами. Они смотрели на меня так, как никогда прежде, – словно знали. Не осталось незамеченным то, что я сделала сегодня – к чему Моне подстрекнула меня, – какой вопрос мы затронули, разговаривая внизу. Они опасались меня.

Я ускорилась, хотя лодыжка болела.

Моне молча направилась в свою комнату этажом ниже. Между нами будто было нечто наэлектризованное, оголенный провод. Но все изменилось, как только настал комендантский час и мы вернулись в дом.

– Я думала, ты хочешь поговорить? – крикнула я ей вслед. Она не ответила.

Когда я свернула за угол, направляясь на свой этаж, вниз спускалась Гретхен, ее тень так возвышалась надо мной, что я даже не поняла, кто или что ко мне приближалось.

Что она здесь делала? Ее комната не на пятом этаже.

Увидев меня, она схватила меня за руку и притянула к себе.

– Моне просила не разговаривать с тобой, – сказала она, – но ты же сделаешь это, да? Поможешь Кэтрин?

Я вырвала руку. Она еще болела после той ночи в лесу, и к этой боли добавились острые ногти Гретхен и сильная хватка.

– Помогу в чем?

– Нам нужно ее пробудить. Она пытается нам что-то сказать, и мы не знаем что. Книга ни о чем не говорит.

Что-то в Гретхен было не так, ее глаза блестели настойчивостью. Меня это нервировало.

– Ты была в моей комнате? – спросила я.

– Как я могла быть в твоей комнате? Твоя дверь заперта. Здесь никто не запирает двери, не знаю, зачем ты это делаешь. Что прячешь? Почему ты здесь?

– Что ты имеешь в виду? Мне была нужна комната, – просто ответила я. – Я позвонила, и здесь оказалась свободная.

– Сюда никто не звонит в поисках комнаты.

Но я позвонила. Как будто приехала сюда по мановению волшебной палочки. В мгновение ока. Ради свободной комнаты, в которой я так нуждалась. И все равно это было реально – я могла прикоснуться к стенам, чувствовала под ногами лестницу.

– Что это? – спросила Гретхен.

Я держала в руках холст и не собиралась ей его показывать. Когда она потянула за него, чтобы развернуть, я не отпустила его, словно он привязан ко мне.

– Тебя как будто кто-то ударил по голове, и ты ничего не знаешь, – сказала Гретхен.

– Что, прости?

Она завернула и потопала по лестнице, ничего мне не объяснив.

Я закрыла дверь, заперла ее и положила мамин портрет изображением на кровать. Как так получилось, что, несмотря на это ужасное исполнение, немногим лучше рисования пальцами, я ощущала ее рядом с собой больше, чем прежде? Я ощущала ее внутри холста, а теперь и в доме. Я была уверена, что в этот самый момент она думала обо мне, пока я смотрела на мазки, обозначавшие ее глаза. Мазки серовато-зеленовато-голубые, наложение цветов никак не выделяло один из них, что казалось верным.

Я нашла самый большой предмет одежды – толстовку, которую мама упаковала за меня; возможно, она когда-то принадлежала ей, – и засунула в нее портрет. Затем спрятала его между пружинным блоком и матрасом в той части, где я кладу ноги.

И тут начал звонить мой телефон.

Он валялся где-то в моей сумке, и пришлось в ней порыться, чтобы найти его и увидеть на экране улыбающееся мамино лицо.

Она услышала мои мысли, хотя нас разделяли мосты, автострада и горные дороги? Знала, что нужно в этот момент позвонить мне? Мы настолько связаны, несмотря на истрепавшуюся веревку?

Прием был так себе. Всего одна палочка, но я все равно надеялась услышать ее голос. Но не ожидала получить мертвую тишину – еле слышные и далекие помехи, будто она подняла телефон в воздух, чтобы я услышала шум ветра.

– Мам? – прокричала я в телефон, но бесполезно. Сигнал пропал. Когда я попыталась перезвонить, все время попадала на голосовую почту, не получала ответа. Ее телефон оставался недосягаем, будто она заехала в туннель.

Она не перезвонила.

Я присела на край кровати, сначала не соображая, что сидела на ней, а потом подскочила. Она знала, что надо мне позвонить. Материнская интуиция подсказала. Она понимала, что своим походом в галерею я предала ее. Вот в чем дело – она позвонила сообщить, что все знала.

Когда дело касалось моего отца, мы понимали друг друга, и я лишь раз нарушила это взаимопонимание, четыре года назад. После визита в галерею мама пообещала, что мне больше не придется с ним видеться. Сама она сдержала это обещание. А потом заставила пообещать меня.

Я не должна была говорить мужчине, с которым она спала, или его дочкам, куда мы ходили и кого видели. Должна проглотить эту информацию и спрятать ее там, откуда никто не сможет достать. Я была ее девочкой, и мое место не могла занять ни Шарлотта, ни Даниэла. Она знала, что могла мне доверять. Разве не так?

Я кивнула. Всегда хранила ее секреты. Родилась для этого.

Секрет оставался на месте, пока мы ехали на метро на север города и вошли в музей, чтобы встретиться с ними в назначенном месте. Ей пришлось свериться с картой, чтобы найти его – «Водяные лилии», исполненные циклом и растянувшиеся по всей стене, как огромное неброское пятно. Секрет оставался на месте, пока мы ждали, пока я смотрела с прищуром на картину и видела лишь мазки цвета, острые, шероховатые и умоляющие об исправлении пальцем. Секрет оставался на месте, когда вышел он со своими дочками. Секрет оставался нетронутым все переплетение коридоров музея, поездки вверх и вниз на эскалаторе, выходы и входы в огромные просторные залы с произведениями искусства.

Я думала, что крепко удерживала его, пока спала в поезде, направлявшемся в Поукипзи, к ближайшей от нашего дома остановке. Что я глубоко запрятала его, когда мы вернулись домой, в яркую желтую кухню, украшенную погибшей женщиной.

На ужин подали вегетарианские бургеры и картофельный шарики, и я подчистила всю тарелку. Мною завладел голод, и я не могла перестать есть. Мне надо было набить себя едой, чтобы не вылезло что другое.

Мамин муж дразнил меня, говорил, как я могла быть такой голодной, если мы, мама и я, в центре хорошо отобедали. Я с трудом произнесла:

– Но мы не успели.

И вот вылез этот секрет. Спрыгнул с моего языка, заскользил по столу и упал ему в руки. Я вот так просто выдала секрет.

– Что значит, вы не успели? – спросил он. – Разве вы не встречались с ее старой подругой по актерскому мастерству? Как ее звали, Марина? Разве вы не встречались в центре с Мариной, чтобы пообедать?

Излитая правда на вкус напоминала ложь. У меня свело желудок, а в горло поднялась изжога. Глаза сестер скакали туда-обратно, следя за этим. Но хуже всего было мамино лицо. Оно напоминало серый камень.

– Дон? – спросил он. – О чем она говорит? Вы не встречались с Мариной? Ты ходила к нему?

Я сжала картофельный шарик.

– Ты же знаешь Бину и ее бурную фантазию. – Эти мамины слова загрязнили воздух микроскопическими осколками града. – Думаешь, я выдумала всю эту историю с Мариной, чтобы вместо этого встретиться с ним? Для чего?

Он молчал. Девочки молчали. Между мной и мамой громко бурлила энергия.

– Сабина, зачем ты врешь об этом? – произнесла она странным неестественным голосом. Выделила каждое слово.

Ей ответил мой странный голос.

– Не знаю. Прости.

Мы теперь играли – разыгрывали сценку, как на ее уроках по актерскому мастерству. Этого она хотела от меня? Чтобы я все исправила, притворившись?

– Почему ты пытаешься посеять между нами раздор? Это теперь наша семья. Ты это знаешь. Я бы никогда не соврала. Объяснись.

У меня плохо получалось вести диалог, и я не знала, как объясниться. Я сказала, что мы ходили в галерею к отцу. И теперь не понимала, что сотрет эти слова. Мой мозг запаниковал. Я сделала единственное, что смогла придумать, мое лицо горело, живот крутило, а мама принимала участие в притворстве, доказывая свою состоятельность как актрисы. Я положила голову на стол и закрыла глаза. Сначала темнота за моими веками была абсолютной, как мягкая плотная темная штора.

И сквозь эту темноту я услышала маму.

– Сабина, вставай.

Я ее слышала, но не ответила.

– Я сказала, вставай.

Открыв глаза, я увидела довольных девочек. Шарлотта хлопнула в ладоши и пнула под столом Даниэлу, чтобы она повторила за ней. Мама пылала.

– Дон, – услышала я его тихий голос. – Довольно. Она расстроена. Знает, что не права. Оставь ее.

Он был таким всепрощающим. Неплохим человеком, и мне, возможно, надо было смотреть ему в глаза, когда я разговаривала с ним или иногда называла по имени.

– Вставай, Сабина. Ты поужинала. Теперь иди.

Я не добралась до своей комнаты. Мама прятала в гараже в старом ящике ненужные нам вещи из того дома, и я иногда приходила туда, чтобы устроиться на нем и почувствовать их под собой. Я засовывала внутрь руку, но никогда не доставала вещи, чтобы девочки не увидели. В маленьком гараже пахло сыростью, чем-то похожим на плесень и маслом, скопившимся под минивэном. Здесь было темно, никаких окон. Угол с ящиком напоминал кокон, и я свернулась в нем, стараясь плакать беззвучно.

Наверное, прошло несколько часов, прежде чем она пришла ко мне и извинилась. Ей было очень стыдно. И мне тоже. Мы обе поступили ужасно, друг с другом тоже, и не скоро примем прощение. Она обняла меня в темном углу, и я перестала трястись и успокоилась. Она снова стала самой собой.

– Почему ты столько времени проводишь здесь? – спросила она. – Тут пахнет.

– Зачем мы вообще к нему ходили? – парировала я. – Правда ради денег?

– Он нам должен. И я была готова… попросить.

Я прижалась лицом к ее плечу, роняя слезы на ее футболку.

– И куда бы мы с ними поехали?

На эти деньги она не купила бы машину или новую пару обуви. Они не оказались бы на сберегательном счете, чтобы набежали проценты. Они не для моего будущего фонда для колледжа или нашего отпуска к Ниагарскому водопаду. Она ничего не сказала, но я поняла.

Главным секретом было не то, что мы ходили в его галерею и просили у ее бывшего денег. А то, как она поступила бы с деньгами. В зависимости от того, сколько бы он нам дал, мы могли бы поехать куда угодно или остаться в штате и выбрать любой городок. Город – с тротуарами повсюду, различными направлениями, от реки к реке, от моста к мосту – находился в пределах нашей досягаемости. А теперь снова был для нас потерян.

Она обнимала меня, а я ее. Она умоляла простить ее, и я сказала, что прощу. Гараж наполнился запахом масла вперемешку с бензином.

Меня испугал грохот у окна.

Появилась голова. Снова Моне, которая находилась на пожарной лестнице – прислонилась к черному каркасу между воздухом и кирпичом, чтобы вытянуть ноги. В окно заглядывали лишь ее лицо и один локоть. Тело же как будто повисло над городом.

– Привет, – сказала она как ни в чем не бывало, словно не ушла к себе в комнату, не попрощавшись. А сейчас не появилась тут без приглашения.

– Почему ты не пользуешься лестницей?

– Держи, – сказала она. В ее руке лежала купюра в двадцать долларов. – Мне кажется, ты выиграла пари по Фреди, или я. В любом случае держи. Они твои.

Я не хотела брать у нее деньги, но, когда она положила их на подоконник, не отодвинула их. В воздухе на секунду запахло бензином, и я вспомнила свою маму. У нее был секрет, которым она со мной не поделилась, – насчет несчастного случая, который произошел в этом доме. Если бы она знала, что я здесь, то прибежала бы и показалась у двери. И что бы я тогда сделала? Уехала с ней домой? Притворилась, что меня нет и попросила всех прикрыть, вынудив ее вытащить на улицу ящики со старыми полотенцами и никому не нужными свитерами, чтобы завершить этот спектакль?

Моне смотрела на шкаф. Возможно, думала, я спрятала в него мамин портрет, так как на стене он не висел. Я не понимала, зачем она хотела его видеть, почему не могла допустить, чтобы он принадлежал только мне.

Нас связала ночь. Теперь она знала обо мне то, что я считала не известным никому. В то же время я о ней не знала ничего, по крайней мере того, что точно было правдой.

– Я слышала вас с Гретхен на лестнице, – сказала она.

Я закатила глаза.

– Она настойчива.

Но Моне не улыбалась и не шутила. Меня озадачило ее серьезное выражение лица.

– Твоя мама действительно никогда не рассказывала о несчастном случае, произошедшем с ней?

– Ты о нем знаешь?

Она кивнула, словно знала все без исключения.

– Я иду наверх, – сообщила она. – Пойдем.

Она вздернула подбородок. Я понимала, что она имела в виду крышу, хотя выходить туда запрещено. Замешкалась, и она наклонилась.

– Ты разве не хочешь полюбоваться видом?

Я хотела. Хотела увидеть оттуда очертания города. Хотела точно знать, так ли описывала его мама. Она говорила, он отдавался электрическим импульсом в пальцах ее ног, завладевал ее глазами, прожигал, отчего за закрытыми веками еще несколько часов после, во время сна, она видела танцующий город, словно на стене висел рисунок. Я всегда думала, если бы на этом рисунке не появилась я, она бы навечно прижала к себе эти огни и решила стать одним из них. Она бы осталась.

Я не двинулась.

Что-то мне подсказывало, что Моне имела в виду другой вид. Она имела в виду то, что я неосознанно пробудила, придя сюда, найдя этот опал и будучи дочкой своей мамы. Казалось, только это всех и заботило, но как я могла объяснить, что не хотела знать большего, если только речь идет не о моей маме?

– Она крепкая, – сказала Моне. – Смотри.

Она подпрыгнула, показывая, что лестница выдержала ее вес.

Я покачала головой. Под пожарной лестницей находился лишь воздух. Она как будто бросала вызов гравитации и была очень хрупкой, навешенной на дом, и я не понимала, каким образом она крепится к кирпичу. Я представила себе, как вышла на лестницу и упала.

– Нет? – спросила она.

– Нет, – ответила я.

Моне не стала спорить со мной, заставлять меня или насмехаться над моим страхом. Даже не спросила, уверена ли я, потому что я не была уверена. А ведь она собиралась сказать мне что-то важное, и я упускала возможность это узнать. Она не дала мне шанса – за долю секунды поднялась по лестнице, чтобы увидеть здания до самого конца острова.

Я приготовилась ко сну, смыла с лица всю косметику, высвободив все еще яркие синяки. Разве они не должны уже потускнеть? Разве я не должна выздороветь? Зеркало показывало худшую часть меня, будто я никогда от этого не избавлюсь.

Вернувшись в комнату, я устроилась поближе к окну, где могла почувствовать хотя бы прикосновение воздуха в этой удушающей жаре. Подумала о маме, о том, почему она попала в больницу, когда жила в этом доме, о том, что Моне лишь притворялась, что знает все, чтобы выманить меня на пожарную лестницу.

На крышу не было выхода – лестница в центре дома не поднималась выше моего этажа, и я не знала ни о какой другой лестнице, кроме той, что находилась за моей стеной.

Небольшая дверь была выкрашена в белый, даже ручка. В галерее тоже все было белым. Этот цвет что-то скрывал. Обманывал. Врал.

Лейси сказала, дверь вела в шкаф, но это ложь. В этот раз я взяла телефон с фонариком – он работал даже без сигнала – и за долю секунды поднялась по лестнице. Коридор, как и прежде, был узким и без двери – только поспешно возведенная стена из кирпичей. В этот раз я рассмотрела заполнившую проем кладку – с зазубренными краями и красную.

Я прижала руку к кирпичам. Холодные.

И здесь так тихо. Я нашла отверстие в кирпичах, которое запомнила и в которое могла заглянуть. Это должен быть выход на крышу, и мне, возможно, удастся последить за Моне, но, когда я прижалась к нему глазом, собрав все силы, увидела лишь темноту. Эта темнота не содержала ничего и никого, кроме воспоминаний, запрятанных туда, где их почти никто не мог найти, обнесенные стеной из кирпичей.

Мои глаза открываются.

– Я здесь. – Это я. Это мой голос. Я кричу в лес. – Куда вы делись? Я здесь.

Я кричу это в никуда, потому что они все уже ушли, забили на меня и даже не потрудились выгнать меня из леса к дороге. Горло болит, тело наполняют горячие потоки боли. С ногой что-то не так, а еще с глазом, поэтому я иду, скрючившись, как чемодан со сломанным колесом.

Я слышу ветер среди деревьев и больше ничего.

И тут чувствую, что приближается транспортное средство. Две фары светят ярче взорвавшихся звезд, и я машу. Стойте, пытаюсь я сказать им. Помогите мне. Стойте.

Машина не останавливается.

Мимо с ревом пролетает грузовик, огромный и ярко-голубой, из глушителя выходит дым, колеса скрипят. По всему бамперу расклеены наклейки – их невозможно прочитать, – и что-то скрывают окна, потому не рассмотреть, кто внутри. Я в порядке. Как раз вовремя уклонилась.

Но я в смятении, заблудилась. Похоже, отпрыгнула слишком далеко и теперь не знаю, куда идти. В руке больше нет фонарика, и я не могу вспомнить, когда держала его в последний раз. Начинаю идти, точнее, пытаюсь. Отталкиваю с дороги ветки и ошибаюсь с тропинкой, которая вовсе не тропинка. Иду дальше и хочу добраться до дома, но в темноте непонятно, где выход, а где чаща, где обрывается след и где не проводятся вечеринки. Позади гектары леса, вершины холмов, скалистые берега и густые переплетения деревьев. И овраг.

Вытягиваю перед собой руки, целясь в блуждающие ветки, отмахиваясь от них, словно это поможет мне найти в темноте путь. Дорога где-то здесь. Я скоро буду дома – точнее, должна была бы там оказаться, если бы при каждом шаге не кричала лодыжка. Жаль, я не могу видеть заплывшим глазом. Жаль, что в голове раскаты грома, пытающиеся меня выпотрошить.

Возможно, я хожу кругами. В какой-то момент останавливаюсь, но впереди лишь темнота. Словно земля обрывается и весь мир находится там, внизу, где я его не вижу. Но могу добраться до него, если сделаю первый шаг.

Я очнулась у основания лестницы в шкафу, в голове стучал молоток. Было слишком жарко, поэтому я заползла в комнату. В маленьком пространстве царил беспорядок, кровать перевернута, чтобы можно было открыть дверь, ящики шкафа валяются на полу, и их содержимое разбросано, мамин портрет тоже лежит на полу. Я вернула на место матрас и забралась на кровать, но передо мной окно. Пожарная лестница, на которую я не смогла выбраться. Вид, которым я никогда не полюбуюсь. Все, чего никогда не сделаю, а хотела бы.

Я ухватилась за подоконник, приготовилась, вдохнула и вылезла. Сделала это, пока не передумала. Если бы кто-то наблюдал за мной с тротуара или из какого-то таунхауса, расположенного через улицу, если бы кто-то видел, как я выползаю на животе, пытаясь держаться ногой за оконную раму и не смотреть вниз, но случайно смотрю, после чего у меня кружится голова, а потом закрываю глаза и лежу, ощущая слабость и покалывание в руках, если бы это кто-то видел, то рассмеялся бы. Моне припала бы к стене от смеха. Тряслась бы от него, но не так, как я на этой пожарной лестнице из-за того, что земля так далеко, а надо мной бесконечное ночное небо.

Но все было в точности так, как говорила мама, – ощущение города наверху и вокруг меня, пульсирующего частотами со всех сторон. Это было нечто.

Теплый ветерок задувал в волосы, охлаждая пот на коже. Моне все еще там, наверху, а я здесь, внизу. И я заверила себя, что просижу здесь подольше. В какой-то момент я забыла, что нужно бояться, потому что закрыла глаза.

Похоже, я пролежала так на пожарной лестнице до рассвета, из окна торчала лишь верхняя часть тела. Если она и спускалась, чтобы провести ночь внутри, в кровати, как делают обычные люди, то я этого не почувствовала.

Когда я резко проснулась, снаружи было светло, и я дернулась, подготовившись к падению, которого не последовало. Я находилась в безопасности, меня удерживал крепкий черный каркас. На руке, что вцепилась в него, все еще надето кольцо с опалом – я поддалась сентиментальности и вышла с ним из дома, спала с ним и вынесла его на открытый воздух, где он мог соскользнуть, упасть вниз на пять этажей и найти пристанище у какого-нибудь везучего незнакомца с улицы.

Но везение ли это?

С закрытыми глазами и заложенными ушами я могла притворяться. Могла заверить себя, что все счастливы, как и я. Могла игнорировать отчаяние Гретхен и попытку Лейси уйти. Могла простить записку Анджали. И я изо всех сил старалась. Я так и не добралась до крыши, чтобы выслушать Моне, которая хотела мне что-то рассказать. Гнусно с моей стороны их всех игнорировать, поэтому, возможно, больше всего я врала себе.

Но я все равно чувствовала себя везучей. Что находилась в этом городе. В этом доме. В этой комнате, подальше от всего, что распалось дома на кусочки. Мечта стала реальностью, благие помыслы высвободились из-под груды кирпичей и бетона и зажгли свет. Если это не везение, то как назвать?

Через день Моне оттащила меня в сторону. Сказала, что знает один французский ресторанчик, где мы могли бы пообедать и поговорить.

– Обещаю, что пол там устойчивый, – сказала она, и я не поняла, она так шутила или бросала мне вызов. Ресторан находился не так далеко, в полуподвальном помещении. Мы устроились у окна за шатким столиком.

– Я плачу, – сообщила она. Я согласилась с небольшим чувством стыда, но при этом еще и радости, потому что мы пришли вдвоем.

В этом небольшом ресторане мы оказались единственными посетителями. Официант налил нам водопроводной воды, а затем Моне заказала что-то газированное и лимонное, не забыв про меня. В меню она выбрала то, что выбрал бы ребенок: картошку фри, выпечку и десерт. Мне не хватило смелости сказать ей, что я не очень голодна.

Я пришла с явным намерением задать ей вопросы. Хотела выяснить, что она знает о моей маме. Хотела узнать больше о Кэтрин. Но она сидела напротив меня, и все остальное исчезло, словно на экране не осталось ничего, кроме ее лица. Сегодня ее волосы были цвета радуги. Я уже начала задумываться, не против ли она своих естественных волос, раз все время прячет их, таким образом маскируя себя. Она ловко перевела разговор на меня.

Стало очевидно, что она хотела узнать обо мне все, что можно вместить в разговор за обедом. Начала с моего отца, тут же заскучала и спросила про маму. Делилась ли я с мамой? Были ли у нас такие отношения, о которых мечтают все девочки, когда носишь одежду друг друга и отпиваешь холодный кофе, когда делишься секретами, я с ней, но особенно она со мной? Моне понравилось, что когда-то у нас были такие отношения, но при этом она как будто встревожилась, когда узнала, что после приезда в «Кэтрин Хаус» я почти не общалась с мамой, что, когда я дозвонилась до нее по телефону, она повесила трубку.

– И она никогда не рассказывала тебе, почему отправилась домой, – произнесла она неоспоримо. – Или как? – добавила после.

– То, что она мне рассказала, было ложью, – ответила я.

– И она не знает, что ты сейчас здесь, в этом доме. – Это был не вопрос. Она произнесла это уверенно, и я не могла вспомнить, упоминала ли об этом.

– Я собиралась ей сказать, но она не перезвонила.

Моне втянула лимонную газировку и сосредоточенно погоняла пузырьки по рту. Я расслабилась. Когда я в последний раз кому-то доверяла? Я не помнила. Я делилась с девочками, которых считала подругами, но они отвернулись и рассказали другим. Я делилась тем, что потом исказили, переиначили в другую форму, выкрутили, стерли. Я делилась ложью, которая стала правдой, а когда говорила правду, все думали, я вру. Но так было дома. Здесь же я могла стать другим человеком.

Чем дольше мы сидели в этом пустом, плохо освещенном ресторане, тем больше я говорила. Не о вечеринке. Совсем не о ней. А обо всем другом.

– Больше всего я помню следующее утро и как добиралась сюда, – услышала я свой голос, из меня полилось. Я рассказала, что это мама научила меня ездить автостопом, мы тогда обе стояли на обочине, подняв большие пальцы, и ждали, когда какая-нибудь машина затормозит. Я была ребенком. Рассказала, как противостояла своей маме в подвале нового дома, когда она занималась стиркой, обвинила ее в ничтожности, трусости и жалости, потому что она оставалась замужем за ним и даже не смотрела на дорогу. И только теперь до меня дошло, что плохой оказалась не моя мама и ее оправдания, которая забыла, как ловить попутку и мечтать. А я, я решила, что она должна уйти. Я озвучила это Моне. Рассказала ей многое.

Щеки Моне раскраснелись, пока она поглощала мои слова и еду. Она закидывала в рот все подряд. Смешивала картошку с кусочком грушевого пирожного, шоколадный круассан с сыром и луковым супом. Она слизывала с тарелок крошки. Чавкала. А я все это время говорила. Словно находилась под гипнозом.

Я рассказала ей, что ненавидела отца, хотя едва его знала. Призналась, как было сложно ненавидеть человека, которого не узнала бы на углу улицы. Рассказала ей, что хотела разрушить свадьбу своей мамы, вот только она казалась такой довольной.

Я рассказала ей о своей первой влюбленности в парня в первом классе, как он спрыгнул в бассейн с трамплина с вывернутыми карманами. С каким всплеском погрузился.

Я рассказала ей о своей первой влюбленности в девушку в прошлом году, в десятом классе, когда она стояла на уроке английского перед классом и читала слова песни вместо стихотворения. О словах, которые она произносила.

Я рассказала ей о своем первом воровстве – светящемся в темноте брелоке, который я сжала так сильно, что порезала себе ладонь. Про удовольствие, которое при этом испытала.

Рассказала ей о своих ошибках. Что не хотела мутить с парнем Даниэлы, но это было всего один раз, и не успела я понять, как они снова сошлись. Что не хотела разбивать мамину машину и выпила тогда всего ничего. Что, когда в моей руке оказался бутылек с гидрокодоном, я знала, что это такое. Поискала в Сети. И я правда думала о том, каково это – исчезнуть, и как сделать это попроще. Но потом подумала о других способах исчезновения – о местах в мире, с уличными знаками, станциями метро и комнатами в аренду. Ведь существовали такие, куда могла отправиться девушка, исчезнуть другим образом и при этом продолжить жить.

Многое из того, что говорили обо мне в городе, в школе, было ложью. Но когда во лжи есть хотя бы частичка правды, не важно, насколько крошечная, все может показаться реальным. Рассказанное сестрами маме с целью, чтобы она выгнала меня из дома, было ложью, но она верила в то, что, по ее мнению, знала.

Вот что я рассказала Моне.

Во время моего рассказа она все набивала себе рот. Казалось, с каждой новой главой хотела жевать все больше и больше. Мне казалось, она никогда не утолит свой голод.

К тому моменту, как я закончила и вздохнула, пустых тарелок было не счесть. На столе стояли лишь пустые тарелки, а я очень устала. Я прислонилась к окну и замолчала.

Глаза Моне блестели, щеки полыхали огнем.

Когда я остановилась, она напряглась и стала серьезной.

– А теперь я расскажу тебе историю, – сказала она. Подалась ко мне и уперлась руками в стол.

– Твоя мама спрыгнула с крыши. Вот о каком несчастном случае, произошедшем восемнадцать лет назад, она тебе не рассказала. Она пыталась сбежать, и все думали, у нее не получится. Она разозлила Кэтрин, потому что украла то, что ей не принадлежало. Ушла с этим, забрала с собой, и этот предмет с тех пор больше никто не видел.

Последнее предложение она произнесла с намеком.

Я покачала головой.

– Зачем моей маме… прыгать?

Невысказанным остался вопрос: она знала в тот момент, что беременна мной?

Эта история не походила на предыдущие истории Моне. Никаких диких прикрас, извивающихся рек и падающих с неба вертолетов. История о «Кэтрин Хаус» должна была закончиться на вышедшей на пожарную лестницу маме и поджидающем у ворот отце. Она спустилась, чтобы встретиться с ним, а не полетела по небу. Это грустная история, такой я ее знала, слышала всю свою жизнь. Она забыла про свои мечты и спустилась, чтобы встретиться с ним у ворот. Разве не так?

Моне переключилась.

– Что насчет того предмета, который ты носила? Я слышала, ты говорила, он мамин… Где ты его нашла?

Опал. Да. Она видела, что сейчас его не было на моей руке.

– Когда это я сказала тебе, что он мамин?

Говорила ли я? Я не уверена, что не говорила. Но она так много знала. Слишком много. Даже то, где меня найти, когда я приехала в город и пока не устроилась в доме. Она ждала меня на том перекрестке, расположенном между метро и нашим кварталом, знала, что я остановлюсь в смятении, проходя мимо нее.

Я прикрыла руку без опала, а потом убрала под стол обе руки.

– Возможно, мне рассказала одна из девочек, – ответила она, и я тут же распознала в этом ложь. – Может, Гретхен? Анджали? Это так важно?

– Кто-то довольно давно отдал его моей маме. А она передала мне.

И снова частично правда, приправленная небольшой хитростью, – мой конек.

– Серьезно, – сказала она.

Я оставалась спокойна. Так мне сказала мама, но я больше не знала, чему верить.

Моне жестом попросила официанта принести еще воды и нас рассчитать. Но когда она сделала это, когда опустила руку, я заметила изменение в ее лице. Странное спокойствие стерло блеск ее карих глаз, выровняло выражение лица.

– Я сейчас вернусь, – сказала она. – Если хочешь, доедай это пирожное.

Она ускользнула в заднюю часть ресторана, направилась к уборным. Я выглянула в окно и ждала, пока не поняла, что прошло уже прилично времени.

Я встала. На столе, на небольшом серебристом подносе, лежал неоплаченный счет. Клиенты в ресторане отсутствовали. Он вообще открыт? Я вышла в темный коридор, прошла пустой бар и дверь в пустую кухню и заглянула в уборные. Они, в количестве двух штук для лиц обоего пола, были маленькими, как кладовки, серыми, с подтекающими кранами и пустыми. Когда я вернулась в зал, никого не было, даже официанта.

Моне забрала с собой свою сумку – я мельком заметила, как она висела на ее плече, и заказала столько, что у меня не хватало денег расплатиться.

Я несколько минут простояла возле стола, стараясь унять панику. В окне мелькали ноги, я видела их лишь до коленей. Я взяла свою сумку, задвинула стул и выбежала.

По дороге к дому я заметила, что голубой фургон пропал. Кто-то его убрал, возможно, навсегда, и я обрадовалась этому. Быстро прошла то место, где он стоял, все еще направляясь к дому, но почему-то решила идти в обход и подойти с другой стороны улицы. Живущая через улицу женщина с котами загорала, лежа в железной клетке.

Я присмотрелась. Еще не привыкла к тому, как нужно реагировать на нечто странное на улицах Нью-Йорка – опускать глаза, закрывать сердце, отойти. Я подошла ближе.

Это была не совсем клетка. К ее квартире на первом этаже примыкал двор, огороженный решетками; он выходил на асфальт у двери, ведущей на грязную кухню. На нем вмещались шезлонг и ее коты. А котов у нее было много. Они забирались на прутья, на нее, спали в лучах солнца, проникающих в клетку, выглядывали из-за ее ног. Клетка удерживала котов, чтобы не выбегали на улицу, где их могли раздавить машины, но при этом пропускала солнечный свет. И она могла наблюдать за людьми и следить за соседями. Помню, как видела ее у сада тем утром, когда мне померещилась Лейси.

Мое внимание привлекло объявление на клетке.

Женщина встала со стула и потащилась к стене клетки, выходящей на улицу.

– Ты не видела моего Винни? Никаких ассоциаций? Серые полоски? Большой?

– Я не видела кота, – ответила я.

В ее глазах отразилось недоверие.

– Ты живешь где-то здесь? Уверена, что не видела его?

– Не видела. Я живу вон там…

Я замолчала, и меня окатило волной беспокойства.

Моя рука показывала на здание через улицу. Ворота в сад были открыты, а снаружи стоял большой грузовик с открытым фургоном. Его загораживала группа мужчин. Перед грузовиком припаркована полицейская машина, а рядом с ней стояла явно встревоженная мисс Баллантайн.

– Что там происходит? – спросила я, а когда повернулась к женщине в клетке, она улыбнулась. Ее зубы сверкали, как жемчуг. Протезы.

– Они пошли и сделали это, – сказала она. – Ты там живешь? Знаешь об этом?

Она махнула рукой в сторону пансиона, мисс Баллантайн в это время вцепилась в решетку садовых ворот, где в саду происходил какой-то ажиотаж, где окна дома обволокло темнотой, хотя ночь еще даже не наступила. Я не знала, что там творится, но что там похоронено – кто похоронен, – могла догадаться.

– Им нельзя держать там тело, – произнесла женщина. – Я слышала разговоры. Есть закон о зонировании. – Ее это как будто радовало. Она могла открыть дверь и поговорить со мной лицом к лицу, без решетки между нами, но не сделала этого. – Ты живешь в этом доме с девочками? Ты оттуда?

– Это пансион, – рассеянно произнесла я. – Я арендую в нем комнату.

Я внимательно наблюдала за садом. Казалось – но я не была уверена, – они пронесли внутрь какое-то оборудование для раскопок. Действительно ли существовал закон, по которому они вдруг выроют тело из могилы? И что будет с Кэтрин? Я вздрогнула.

– Простите, но я правда не видела здесь никаких котов, – сказала я, словно прекратив разговор, но все равно стояла на месте и не отправилась на другую сторону улицы. Не могла. Всему виной я.

– Я живу в этой квартире семьдесят лет, – громким голосом произнесла женщина, чтобы я ее не игнорировала. – Семьдесят. До меня квартира принадлежала родителям.

– Это хорошо, – сказала я, не понимая, зачем она мне это рассказывает. Разговаривающая с полицейским мисс Баллантайн заметила меня. Посмотрела на меня, прикрыв от солнечного света глаза. Подняла руку. Время замедлилось, и я была уверена, она вытянет ее и покажет прямо на меня. А потом повернется полицейский и увидит меня.

Но мисс Баллантайн сменила позу и прикрыла меня от него.

Старушка ничего не замечала.

– Ты думаешь, я не помню, – говорила она.

Я отступила на несколько шагов и теперь радовалась присутствию клетки, барьеру.

– Я тебя знаю, – заявила она. – Уже рассказывала тебе о своем Винни. Почему ты притворяешься, что этого не было? Ты сказала, что присмотришь за ним после урока по актерскому мастерству. Я вспомнила. Ты сказала, что присмотришь за котом, но не присмотрела.

– Я такого не говорила.

Старушка приложила все усилия, чтобы подняться, и подошла как можно ближе к решетке. Прижала руку к груди, где висела золотая цепочка с крестиком.

Она коснулась его пальцами, словно хотела успокоить себя. Каким монстром она меня считала из-за того, что я отказывалась разговаривать об ее пропавшем коте? Я не сдержалась и засмеялась.

– Я знала, что это ты, – сказала она. – Такой смех не забудешь.

Мисс Баллантайн исчезла, и полицейский, видимо, тоже собрался уходить. Я дождалась, когда отъедет его машина, и направилась к дому.

– Верни его! – прокричала старушка, и я застыла посреди улицы, где меня легко могли сбить. Медленно развернулась.

– Моего кота, – добавила она. – Я знаю, что он у тебя. Принеси его ко мне.

Я пошла дальше.

Она продолжала кричать мне вслед, но ее голос становился все тише.

Я приблизилась к саду. Меня тянула вперед его тишина, зелень. Когда я толкнула ворота, они застонали, как раненый зверь. Следуя по тропинке до могилы, я увидела, что растения примяты, сломаны многочисленными ногами. Тропинка привела меня прямо к памятнику, но под ним оказалась лишь зияющая дыра. Дыра, в которой был захоронен гроб.

– Что ты здесь делаешь? – спросил какой-то мужчина.

Я наклонилась и подняла фигурку, упавшую с памятника, – миниатюрную Эйфелеву башню.

– Что она делает? Ей нельзя здесь находиться.

Они вывели меня, но я при этом кое-что узнала: на принадлежащий «Кэтрин Хаус» сад пожаловались. Эта земля не подходила для захоронений.

Если бы они разрыли могилу Кэтрин де Барра и подняли гроб с ее скелетом, которому сотня лет, все это имело бы значение и, возможно, навлекло большую беду. Если бы они потревожили ее из-за зонирования и унесли подальше от этого дома. Я могла представить, как квартал окутывает грозовая темнота. Ветви деревьев хлещут на безумном ветру. Тогда женщине с котами, живущей через улицу, понадобился бы ее крестик, чтобы защититься от приближающихся проклятий и желания разрушения.

Я все это могла представить, но не было нужды.

Потому что в этой могиле не было никакого тела. Нам всем сказали, что здесь захоронены останки Кэтрин де Барра. Рассказали всем девушкам этого дома. Но если ее останки и покоились здесь когда-то, то теперь находились в каком-то другом месте. Исчезли.

Когда я вошла в дом, в нем царил хаос. Остальные знали. Некоторые девочки видели все в окна, а мисс Баллантайн делала объявление собравшимся в гостиной. Она объяснила, что позже мы отправимся избавляться от следов непрошеных гостей. Засыплем дыру землей. Вернем на памятник все приношения. Даже если тела нет. Мы будем жить, как прежде, потому что это наш дом и всегда им будет. Кэтрин заслужила это.

Всегда? Это слово словно повисло в воздухе. Остальные зашептались, придвинувшись друг к другу. Никто не разомкнул круг, не предложил мне местечко. Кто-то даже отодвинулся от меня, чтобы я не подслушивала.

Только я собралась проскользнуть наверх, к Моне, как из крайней комнаты вышла Гретхен и направилась ко мне.

– Это все из-за тебя, – заявила она. – Ты вызвала сюда копов.

Она схватила меня за запястье и оказалась сильнее меня. Вот каково это, когда тебя удерживают.

Я начала извиняться, пытаться объясниться, но она не закончила.

– Ты и твоя мать. – Последнее слово она выплюнула: мать. – Это из-за вас двоих. Это она должна была освободить Кэтрин, она была последним жильцом, заняла последнюю комнату. Она пришла в нужное время, мы все ее ждали, а потом она ушла и больше не вернулась. Именно из-за нее никто из нас теперь не может уйти отсюда.

Гретхен сейчас рассказала мне больше, чем кто-либо. Но при этом обвиняла и оскорбляла мою маму. К нам подошла другая девушка – с веснушками, похожими на раны, глаза дергаются. Она сердито уставилась на меня, и мне тут же захотелось, чтобы она отвела взгляд. Она была одета в застиранное платье со старомодными пуговицами до шеи.

Гретхен отпустила мою руку, но не закончила.

– Я ей сказала, что она думает только о себе, но она не слушала. Никогда не слушала. Прямо как и ты.

Она говорила о моей маме.

– Что ты имеешь в виду? – спросила я. – Ты никогда не видела мою маму.

Гретхен фыркнула и покачала головой.

– Линда, – сказала она девушке в застегнутом по горло платье. – Ты веришь этой девушке? Какой от нее толк?

Какая-то ерунда. Вполне возможно, туман покинул пределы портрета и окутал всех в этой комнате. Я испытывала чувство нереальности происходящего.

Но все это время внутри меня проворачивался винт. Освобождалась сдерживаемая запертая часть меня, внутрь проникал лучик света. Что это за место и как я так облажалась?

Я представила, как они валят меня на золотистый ковер. Все девушки набрасываются на меня, роняют на пол, выплевывают имена, неизбежно пинают ногами. В центре мисс Баллантайн, колет своими каблуками.

Я снова направилась к лестнице, и Гретхен крикнула мне вслед.

– Полиция приехала за тобой, а мисс Баллантайн защитила тебя! Она даже не пустила их в твою комнату!

Я шла дальше.

– И еще насчет картинной галереи! – продолжила Гретхен. – Что ты сделала? Что украла?

Я побежала по лестнице, шесть пролетов, три площадки и, свернув на четвертый этаж, заколотила кулаком по двери в десятую комнату. Никто не открыл, ручка не проворачивалась – точно заперто, – но, когда я ее довольно сильно подергала, дверь просто распахнулась.

Я вошла в комнату Моне. Внутри никого, а окно без сетки открыто до самого верха, поэтому видно всю улицу.

Все эти годы я представляла себе комнату, в которой жила мама, и надеялась, что однажды окажусь в ней. Но не думала, что в ней будет так нестерпимо жарко. Что она такая маленькая. Такая темная. Такая ужасная. Что пожарная лестница загораживает весь вид.

Пол скрипел, кровать просто крошечная, и больше ни для чего не оставалось места. У меня точно такая же комната этажом выше, но из-за маминых историй эта казалась другой, особенной.

Моне не было ни в комнате, ни на пожарной лестнице.

В этот раз я сама полезла по лестнице, как поступила бы она. Мы практически не различались, только у нее ноги длиннее. Снаружи я чувствовала себя безрассудной, как если бы напилась, – будто мне нечего терять, кроме того что я и так теряла день за днем другими способами.

Мое окно было широко открыто, вот только я его таким не оставляла. Обычно, выходя на улицу, я лишь слегка его приоткрывала.

Я соскользнула с пожарной лестницы на кровать.

Дверь, ведущая в общую комнату, покачивалась. Я уверена, что запирала ее перед уходом, потому что всегда запираю дверь. Поэтому единственный способ забраться в комнату – через окно.

Я почувствовала, что что-то забрали, но заставила себя не терять надежду. Закрыла дверь, передвинула шкаф, присела на корточки и заглянула за батарею. Порылась рукой. Я нащупала острые предметы и мягкие, вырезанные и сувениры из ракушек, стекла и камня – все из моей коллекции. В какой-то момент я не смогла найти носок, который использовала вместо маминой косынки, рука как будто коснулась воздуха, но потом, не успела я поддаться панике, пальцы наткнулись на запрятанный глубоко опал.

Я убрала руку, испытав облегчение, и рухнула спиной на пол.

По всей комнате остались ее отпечатки. Я знала, что она снова устроила тут обыск, что порылась в моих ящиках, шкафу и обшарила каждую поверхность. Но не нашла его. Мой тайник оказался хорошим.

Но что-то все равно казалось не так. Моя голова пульсировала, будто в ухе поселилось нечто свирепое.

Мой взгляд медленно упал на противоположную стену – теперь она не была пустой.

На ней висел мамин портрет. Моне достала его из-под матраса и повесила на торчавший из стены гвоздь, чтобы я ее видела.

Мы не говорили о том, что произошло во французском ресторане. Ни в тот вечер, ни в следующие дни. Меня немного смущало то, что я рассказала Моне, как разоткровенничалась с ней, стыдилась, что поделилась всеми своими неуклюжими, честными поступками. Мне очень хотелось, чтобы у меня был какой-то темный гараж, где я могла бы спрятаться и отсидеться до тех пор, пока стыд не пройдет.

Я легла спать поближе к окну – так, чтобы немного высовываться наружу, на пожарную лестницу, какой-либо частью тела. Плечом. Прядью волос. Больной лодыжкой. Когда задувал ветерок, здесь было немного прохладнее, и я привыкла к высоте. Я могла представлять себя кем-то другим, но до тех пор, пока не случалось пройти мимо зеркала и не вспомнить, кто я есть. Синяк под глазом и разбитая губа, теперь они явно стали частью меня. Волосы – потные кудряшки. Сегодня серые глаза, завтра зеленые, или, быть может, голубые – под цвет футболки, что я надену. Черты лица напоминают мамины, но больше – мои.

Моя жизнь в городе не превратилась в то, на что я надеялась. Книжный магазинчик на углу отказал мне в работе, которая состояла в том, чтобы расставлять по полкам книги и пробивать покупки, при этом мой мобильный перестал работать, счет ушел в полный ноль. В своей голове, где я могла сколь угодно долго избегать правды, я откидывала прочь мысли о том, что моему житью в «Кэтрин Хаус» вот-вот наступит конец. Деньги кончались. Тридцать первое число надвигалось на меня быстро и неумолимо.

Когда я закрывала глаза ночью, я чувствовала порой, что тону. Постель становилась мягче, податливее, и я скользила все ниже, пока не падала на твердую землю. Иногда я просыпалась от запаха дыма, сухого треска разгорающегося пламени, и тогда я подскакивала на кровати, думая, что нам всем нужно эвакуироваться, но это был всего лишь слабый запах из моих воспоминаний. То пламя походного костра было из другой жизни, то были воспоминания почти другого тела. Однажды я проснулась с листиком, застрявшим в моих волосах, маленьким и по-летнему зеленым, словно из сказки. Его принесло ветром откуда-то с улицы, вот и все.

Если бы я могла, я бы рассказала маме о Моне. «Видела ли ты когда-нибудь такую девушку?» – спросила бы я. По сути, новый цвет волос каждый божий день. У нее полным-полно секретов, но в глазах мерцают целые звездные миры. И еще эти ее истории. Порой Моне рассказывала, что она родом из крохотного городишки далеко на Западе, где небо такое огромное, что можно поверить, что ничего больше на свете не осталось – только оно. В другой раз она рассказывала, что росла, дыша пылью угольных шахт, или что жила на скалистом берегу океана, или что она училась водить машину в городе, где улицы были проложены по коровьим тропам, и это затрудняло движение машин. Сегодня она была одним человеком, а завтра, под другим углом зрения, казалась совсем другой. Моя мать, актриса, хамелеон, была способна ее раскусить. Она сказала бы мне, можно ли ей доверять, была ли Моне или могла ли когда-нибудь стать настоящим другом.

Ближе к концу месяца мы собрались, чтобы сфотографироваться. Мисс Баллантайн велела нам встретиться в общей гостиной с золотым полом, где было немерено украшений из пыльного старого золота и где над всеми нами властвовала таинственная Кэтрин. За несколько минут у зеркал в ванных комнатах царила общая суматоха, каждая из нас освежала помаду и проверяла, не блестит ли нос. Я ощущала себя частью этого, и мое сердце шипело пузырьками, словно шампанское, а щеки порозовели. Харпер помогла мне правильно нанести корректор. Ана София попыталась помочь с прической.

Внизу все сгрудились у камина, пытаясь отыскать свободное местечко. Именно здесь всегда делали общие фотографии девочек из «Кэтрин Хаус». Мне сказали, чтобы я садилась в середину. Пусть Бине дадут стул, велели они. Кто-то сказал Моне, чтобы она встала позади, поскольку она высокая, и она заняла место за мной, прямо под портретом Кэтрин, принужденная фотографироваться стоя. В тот день ее волосы были темно-бордового цвета. Остальные мои соседки сгрудились вокруг, одни ниже, другие выше меня, сжались в кучу как можно плотнее, неотрывно глядя в объектив камеры.

Мисс Баллантайн встала перед нами со старым фотоаппаратом, таким тяжелым, что ей пришлось повесить его на ремень на свою худую шею.

– Пять, четыре, три… – начала она.

Я не могла усидеть спокойно. Что-то меня тревожило, неясное, словно тень.

– Улыбайся, Бина, – прошипел кто-то позади меня – Линда, девчонка с темными брызгами веснушек по всему лицу. Я стою здесь целую вечность, пожаловалась она мне, так долго, что забыла зачем. Мюриэл тоже находилась здесь слишком долго – она вела себя так, словно понятия не имела, какой сейчас там, за воротами, год. Это же пансион, и считается, что он – временное жилище, но при мысли, что я буду вечно находиться на этой фотографии вместе со всеми этими девушками, я почувствовала легкую дурноту, словно эта единственная фотография обрекала меня на жизнь на улице внутри этой клетки с котами.

Время улыбаться. Я растянула губы в улыбке, несмотря на то что моя голова болела от пульсации и в ушах стоял гул. Может быть, тридцати одного дня вполне достаточно, хотя я надеялась остаться на все лето. Я сделала это. Доказала, что могу уйти из дома и жить самостоятельно. Разве этого недостаточно?

Я не знала, с каким выражением лица фотографировалась за моей спиной Моне, но понимала, какое было у меня, когда затвор открылся и нас запечатлели.

Я обнажила зубы и притворилась.

На следующий день я спускалась по лестнице и увидела их у двери.

Двух полицейских, оба мужчины, в форме и с маленькими глазами, в кобурах пистолеты. Они разговаривали с мисс Баллантайн. Мне представилась возможность изменить свою судьбу. Я решила сделать все, чтобы они меня увидели, чтобы поняли, что я несовершеннолетняя и, вероятно, нахожусь в розыске. Тогда бы они подняли тревогу и позвонили домой. Но что-то меня удерживало. Я отступила в тень. Напрягла слух и зрение, чтобы слышать и видеть.

Хрупкое тело мисс Баллантайн загораживало им путь. Она рукой перекрыла дверной проем, светлые волосы ловили свет и отбрасывали его на их лица. Хоть она и худощавая, но ни на сантиметр не сдвинулась. Даже если я хотела, чтобы они меня нашли, она бы их не пропустила.

Я не слышала, о чем они говорили – спрашивали ли про меня, что знали, – но могла представить. Несколько девушек подслушивали за декоративной вазой, ближе к месту действия. Одна из них – Джун (вытянутое безэмоциональное лицо; никогда не рассказывала о доме) – повернулась к лестнице. Показала на меня и кивнула. Да. Из-за тебя.

Послание получено.

Насколько я понимала, офицеры хотели войти, но мисс Баллантайн их не пускала, держала на жаре. Пусть я, беспечная девчонка, привлекла внимание города к саду и, соответственно, к себе, но я была своей и она относилась ко мне лояльно, даже если я сомневалась, что мне это нужно. Кроме того, полицейские были мужчинами, а мисс Баллантайн им не доверяла, носили они форму или нет. Они никогда не попадут в мою комнату и не увидят украденную картину, которая теперь благодаря Моне висела в открытую и без рамки на пустой стене.

Но я все равно силилась их услышать. Поняла, что их, видимо, послал ко мне мой отец. Хотел, чтобы меня арестовали, надели на меня наручники, выдвинули мне обвинение и посадили в тюрьму – тогда бы я проводила вечера на холодной металлической койке. Придется рассказать обо всем маме за один положенный телефонный звонок. Если она ответит.

Мысленно я уже провела десяток лет за решеткой и смогла поднять вес в сто сорок фунтов 2, лежа на скамейке, как услышала громкий ответ мисс Баллантайн, словно она хотела направить эти слова по коридору и вверх по лестнице, где пряталась я.

Мисс Баллантайн сказала, что Сабина Тремпер здесь не проживает. Она ни разу не слышала об этой девушке. И если у них нет ордера на обыск, то им стоит спуститься по лестнице.

Два копа вскоре ушли, потерпев поражение. Висящая высоко люстра звякнула, словно тем самым выразила свой неописуемый восторг.

Как только дверь закрылась, я спустилась и выглянула в окно, наблюдая за ними. Они вышли за ворота, а я скрывалась за тяжелой бархатной шторой, глубоко дышала плесенью и гадала, обернутся ли они.

Если это случится и они меня увидят, позволю ли я им рассмотреть свое лицо? Назову ли свое имя? Как поступлю?

Вдруг за мной показалась мисс Баллантайн и положила на мое плечо ледяную руку. Ее украшения имели приличный вес.

– Беспокоиться не о чем, – сказала она. – Им потребуется несколько дней, чтобы получить ордер на обыск – если вообще получат. А когда они вернутся, я скажу им то же, что и сегодня.

Она усмехнулась.

Я этому поверила. Она соврала бы любому родителю, другу или полиции, чтобы мы оставались в безопасности. Возможно, восемнадцать лет назад мой отец колотил по воротам и звал мою маму. Возможно, мисс Баллантайн сказала ему, что здесь не проживает Дон Тремпер, хотя она пряталась в этот момент за этими же самыми шторами, не стиранными с того дня.

Джун, а также ее соседка и еще одна девушка, занимавшая кушетку, пристально рассматривали меня.

Я увидела, что мисс Баллантайн, закончив с посетителями, направилась вверх по лестнице в свою комнату на втором этаже. Я пошла за ней и вскоре оказалась в коридоре, отделенном от зоны проживания девочек. Стены здесь были отделаны пороскошнее, обклеены обоями и не такие грязные, с разноцветными стенными подсвечниками вместо световых приборов на потолке и элегантной лепниной, гладкой и чистой. Если здесь и проживал кто-то из других девушек, то я ни разу никого не видела. Комната мисс Баллантайн располагалась в конце коридора, дверь была открыта. До окон в количестве четырех штук тянулось похожее на пещеру помещение. Парчовые шторы, темно-сиреневые, до пола, и в центре комнаты кровать с балдахином, на деревянных ножках. Из сада внутрь заглядывал яркий свет.

Температура заметно упала, когда я вошла в открытую дверь – кондиционер.

– Мисс Тремпер, – сказала она.

Не вопрос, но и не команда уйти. Холодный воздух так освежал, что я стояла в пределах его досягаемости, позволяя ему касаться себя.

– Разве ты не слышала? Я сказала, что все хорошо и они, вероятнее всего, не вернутся.

Часть меня хотела извиниться. За визит полицейских, за осквернение могилы, хотя это и не могила вовсе, за неудобства, которые я, как всегда, доставляла. Но меня что-то беспокоило. Что-то щелкало в голове.

– Обычно я не позволяю заходить сюда жильцам, – сказала она. – Возникали проблемы с воровством.

Тот, кому нравилось держать в руках маленький важный кому-то предмет, ощущать в ладони его гладкость, прятать под подушкой и в нишу за батареей, быстро окинув комнату взглядом, сразу же понял бы, где можно отыскать лучшие коллекционные предметы. В этой комнате на трюмо, на поверхности которого стояла шкатулка из золотого атласа.

– Да, – сказала мисс Баллантайн. – Это комната Кэтрин. – Она смущенно провела рукой по браслетам на худых запястьях, по кольцам. Она заметила мой взгляд, переместившийся на кресло-качалку у окна, на голубую атласную подушку. Единственное голубое пятно в этой комнате. – Да, оно тоже. Все это принадлежало ей. Мебель, гобелены, некоторые предметы в сундуке и шкафу… Я все оставила так, как ей хотелось бы. Знаешь, она это ценит. Это все упрощает.

Она жила в комнате погибшей. Сколько мисс Баллантайн лет? Сколько она уже заботилась об этом доме? По рукам пробежал озноб и окутал меня.

– Ты пришла сюда что-то спросить? – поинтересовалась она.

Я сглотнула.

– Я думала о своем договоре аренды…

С ее лица вдруг стерлись все эмоции.

– Я оплатила только по тридцать первое, – напомнила я ей, хотя, возможно, не стоило упоминать об этом, если она не помнила дату окончания моего договора. – Это воскресенье, – добавила я. Мне хотелось себя поколотить, но дело сделано.

– Да, – ответила она. – Воскресенье.

– Дело в том, что на оплату следующего месяца у меня не хватает денег.

Правда; у меня несколько долларов и кое-какая мелочь. Больше ничего, никаких накоплений. Кроме того, если кто-то звонил пригласить меня на работу, они не смогли дозвониться, так как телефон отключен.

– Поэтому, кажется, пора… мне, наверное… поехать домой.

Как сложно было это сказать, но, как только слова повисли в воздухе, громко прозвучали в этой большой комнате, мне стало легче. Я была готова.

Только мисс Баллантайн ничего не ответила. Просто пристально смотрела на меня.

Я начала что-то говорить, но она перебила меня.

– Мисс Тремпер, я должна сообщить: этот разговор совершенно не обязателен. И немного неприятен. – Она повернулась к углу комнаты, где стояло кресло-качалка. И кивнула ему, словно некто сидящий в нем предложил решение. – Мисс Тремпер, даты в договоре лишь формальность. Разве это не озвучивалось?

Я покачала головой.

– Такое происходит постоянно, – сказала она. – Не понимаю, откуда эта путаница.

Я совсем ничего не понимала. Откуда, по ее мнению, я могла достать деньги на следующий месяц? Или она имела в виду, что я могу жить бесплатно? Похоже на то. Несколько дней назад я могла бы спокойно отсюда уйти. Но не теперь.

– А сейчас, если это все… – сказала она, махнув на дверь. Я могла бы уйти. Почти даже ушла, повернулась к двери и все такое, но тут меня охватила дрожь. Вопрос возник из ниоткуда.

– Вы помните несчастный случай, произошедший с мамой?

Она размяла шею, раздался хруст.

– Я ждала, что ты спросишь. Думала, это произойдет гораздо раньше.

– О. Мне казалось, вы мне не расскажете.

Черты ее лица омрачились.

– Если ты пришла обвинить меня в том, почему мы не показались в больнице, почему оставили ее там… Если ты здесь для этого, я хочу тебе сказать – мы чувствовали свою вину, но ничего не могли поделать. Ничем не могли ей помочь.

– Ничего не могли поделать?

– Это произошло после комендантского часа, – сообщила она. – И с такой высоты. – Она сделала паузу. – Как жаль, что она сломала ногу.

Так вот как это было? Так закончилась мамина история в этом городе? От таких новостей хотелось присесть. Ее восхитительная волшебная жизнь в этом городе гасла, не успев разгореться.

– После этого она не вернулась, – сказала мисс Баллантайн. – Из того, что мы слышали, а я верю, что это правда, в больнице она узнала, что беременна тобой.

Расчеты сошлись – если она бросила отца и провела в этом доме два волнующих месяца, то как раз могла быть беременна. Значит, я была здесь вместе с ней.

– Я ждала, что ты спросишь, – сказала мисс Баллантайн. – И принесла это для тебя со склада.

Она подошла к шкафу и вернулась с картонной коробкой, обмотанной скотчем. Она была подписана – имя Дон Тремпер, даты ее проживания здесь.

Похоже, взяв ее в руки, я издала какой-то звук. А ведь изо всех сил старалась сдержаться.

– Вещи твоей мамы. Ее бумаги, сувениры. Она оставила целую коллекцию фотографий, глянцевых. Их десятки.

– Ее портфолио. Для прослушиваний.

Она усмехнулась.

– Твоя мама платила вовремя. Не нарушала комендантский час. До той ночи было лишь несколько незначительных нарушений. Нашей проблемой был ее визг.

– Что?

– Для прослушиваний. Насколько помню, она получила одну роль. Десятки прослушиваний, и одна роль.

Это был черно-белый фильм ужасов. Мама говорила, она кричала в нем так, что потеряла голос. В этой коробке лежал этот опыт и нечто большее. Ее звук. Ее планы. Ее многообещающие мечты. Но при этом коробка не была тяжелой. Столько надежд копилось на складе все эти годы, и они едва имели вес.

В коридоре скрипнул пол, и мы одновременно повернулись, но не увидели никого и ничего. Пустой дверной проем, пустой коридор.

Когда я снова повернулась, выражение лица мисс Баллантайн изменилось. В глазах появился другой огонек.

– Она здесь? – выдохнула она. – Она сейчас с нами в этой комнате?

Ее голос звучал резко и с надеждой, как у маленькой девочки.

Я снова повернулась, но никого не увидела.

Мисс Баллантайн подошла ко мне. Под ее ногами в черных туфлях лежал плюшевый ковер, совсем не потертый.

– Я ни разу не видела ее вне той фотографии, – призналась она. – Ни разу за все эти годы. Но я ее чувствую. Возле себя. Иногда мне кажется, я слышу ее голос, – она постучала пальцем по виску, – вот здесь.

Она стояла прямая как палка и прислушивалась к каждому движению в коридоре, но видела лишь пол и стену перед собой. Из-за яркого света не было ни единой тени.

– Она злится?

Она быстро заморгала. В голосе послышалась нотка страха.

– Я…

– Она связалась с тобой, – заявила мисс Баллантайн. – Пробудилась, когда пришла ты. Это ты. А до этого твоя мама. Пожалуйста, скажи, что ты видишь?

Она поверит всему, что я скажу.

Перебирая бесконечные варианты того, как я могу поступить с предоставленными ею мне полномочиями, я взглянула на противоположную стену.

Тени не были плотными, не казались силуэтами, но в этом скоплении можно было рассмотреть текстуру кожи. Отделанную мехом, словно она, более чем за сотню лет, обросла плесенью.

Внутри меня возникло противное холодное ощущение, говорящее о нашей связи – между мной и тем, что находилось в кресле-качалке.

Я начала отступать, не выпуская ее из виду.

У нас было что-то общее. Я не хотела знать, что именно, не могла себе позволить увидеть. Вот только от нее пахло, как от вчерашней ночи, проведенной в лесу: свежей влажной землей, в которую я уткнулась лицом и не могла подняться. Она прыгнула далеко и, говорят, так и не приземлилась, но могу представить, что она могла найти внизу. Я знала этот вкус. Песок на языке.

Мисс Баллантайн оказалась права, что мы не одни в этой комнате, но перепутала местонахождение. Она стояла у двери на другом конце комнаты, где, по ее мнению, находилась Кэтрин. А кресло-качалка тем временем тихо покачивалась туда-сюда. Сидящая в нем тень поглотила падающий из сада свет.

Мне дома часто говорили: ты очень похожа на свою мать. Кэтрин не сказала мне этого – у нее отсутствовал рот. Но думала об этом. Так было всегда, когда она меня видела. Ее мысли проникали в мое ухо.

– Мне пора, – сообщила я мисс Баллантайн, метнувшись к двери. – Надо отнести коробку в комнату.

Я устремилась прочь подальше от холодного сгустка в комнате. Из обычной встроенной в стену вентиляции дул холодный воздух, но мне казалось, это была Кэтрин.

Я оказалась на лестнице, перед групповым снимком с моей мамой. Поставила все еще запечатанную коробку под ноги и низом кофты тщательно протерла пыльное стекло, но этого было недостаточно, чтобы увидеть ее настоящее выражение лица.

Я почувствовала за своей спиной Моне, но не повернулась к ней.

– Где ты была? – задала она вопрос моей спине.

– Здесь, – ответила я. – Поблизости.

Она застыла на месте. Я очень хорошо ощущала ее присутствие, ее длинные ноги, как она сняла обувь и со скрипом прижала пальцы ног с фиолетовыми ногтями к полу, как ее легкие вбирали кислород, когда она дышала. После увиденного в том кресле ее присутствие почему-то успокаивало и придавало мне уверенности. Таким образом не помогало даже мамино изображение за стеклом.

Наконец я отвела взгляд и повернулась. Сегодня она была рыжеволосой.

– Ты в порядке? – спросила она. Я ответила утвердительно. – Уверена?

Она схватила меня за руку, но я не поняла, зачем, пока она не пожала ее, словно мы – два джентльмена, встретившиеся на давно мощенной улице во время прогулки. Она слишком заискивающе улыбалась. Но на моей руке ничего не оказалось.

– Если ты ищешь его, то его на мне нет, – сказала я.

– Что ты имеешь в виду? Ищу что?

Она знала, о чем речь, и я это понимала, но мы все равно этого не озвучили.

– Ты утаиваешь секреты, – сказала она. Никакого осуждения, всего лишь наблюдение.

– Ты мне сказала так делать в первый день нашего знакомства, – парировала я.

Она кивнула.

– Это да.

Я подумала, что она не испытывала совершенно никакого чувства вины по поводу того, что оставила меня в ресторане с неоплаченным счетом – она даже не подняла эту тему. Она не была со мной настоящей даже после обеда в спрятавшемся под улицей темном тихом местечке с низким потолком, где она сидела с тающей капелькой шоколада от круассана в уголке рта, а я делилась всеми секретами, ничего не получая взамен.

– Я знаю, что ты была в моей комнате, – заявила я. – Не отрицай.

– Когда? Как? Я только сейчас иду наверх.

– Пожарная лестница. Ты забралась ко мне в окно, искала мой тайник, но не нашла его…

Произнеся это вслух – сделав признание, что у меня имелся тайник, внутри моей комнаты, – я замолкла.

Ее глаза оживились, и меня это должно было обеспокоить, только мое внимание привлекло кое-что другое. И по ногам начали подниматься мурашки.

Моне обеспокоенно наморщила лоб. Голос звучал громко.

– Ты действительно в порядке, Бина? У тебя снова приступ? Знаешь, это выглядит не очень сексуально. Мне кажется, тебе надо присесть.

Приступ. Последний раз мне о нем говорила мисс Баллантайн, в мой первый день здесь, когда я сидела в ее пыльном кабинете. И у меня болела голова, но к этой боли я привыкла – она похожа на неприятный гул на заднем плане, который всегда со мной, даже когда сплю.

Дело совсем не в этом.

А в моей маме. Молодой маме, изображенной на групповом портрете. Она изменилась, так же как происходило с портретом внизу. Теперь она пристально смотрела вперед – на меня. Она стояла в верхнем ряду, прямо под рамкой с Кэтрин де Барра. Зажатая среди других девушек, рот открыт, будто хочет сказать что-то важное, руки в отчаянном взмахе зависли в воздухе.

Она что-то кричала в камеру. Махала мне.

Предупреждала меня.

Клянусь, до этого она такого не делала.

Я подошла поближе.

– Мам?

Чем ближе я подходила, тем более размытой становилась фотография. Я сорвала рамку со стены, но ее фигуру затянуло дымкой, появились какие-то точки, превратив фотографию в поле черного, белого и серого.

Моне все пыталась заглянуть через мое плечо. Лестница изгибалась над и под нами, из стен сочились тени, но больше никого поблизости не было. Я уронила рамку на пол – возможно, она разбилась, не знаю, – подняла коробку и рванула наверх. Я услышала, как меня зовет Моне, ее шаги за своей спиной, но забежала в комнату, задвинула засов и села на пол спиной к двери, чтобы она не смогла пройти. Она всегда вызывала у меня любопытство, желание следовать за ней и подслушивать, впитывать все в себя и понимать.

А теперь она преследовала меня.

Через какое-то время она ушла. Оставила меня в покое. Я встала с пола и сказала себе, что пора.

Похоже, мама хотела, чтобы я открыла коробку. В моих руках находилось все, что она должна была сказать, все ответы.

Только сначала я ничего не поняла. В обычной коричневой коробке лежала другая: обувная, в которую поместилась бы пара сапог высотой по колено, только обуви там не оказалось. И фотографий тоже. Вместо них я нашла все то, чем восхищалась всю свою жизнь, предметы, приколотые к доске над маминым комодом. Они каким-то образом оказались здесь.

Я разложила их все на полу комнаты. Фотографии она вряд ли использовала для прослушиваний. Снятые в естественной обстановке, с размытым изображением – настоящая ярмарка цветов. Ее волосы разных оттенков и длины, на лице разные улыбки – милые, скромные, ее смеющейся. Я уже видела эти фотографии, но теперь посмотрела на них в новом свете, стараясь понять. Здесь ее руки лежали на плечах очень знакомых девушек, на следующей она гримасничала с ними на пожарной лестнице, на этой позировала с извивающимся котом в серую полоску.

Я подняла последнюю фотографию и всмотрелась в кота. Белый живот. Белые лапки. Описание соответствовало объявлению старушки.

Еще внутри лежали корешки от билетов в клубы, на фильмы и спектакли. Я знала все истории. В самом низу коробки лежал четырехлистный клевер в пакетике. Я вспомнила, она рассказывала мне, как нашла его в Центральном парке. Она была так удивлена этому, как будто магия отметила ее в этом огромном пространстве зеленой травы. А теперь магия или что похуже перенесла его сюда.

Как только я пыталась найти этому нормальное объяснение, мое тело пробирала та же жуткая дрожь, поднимающаяся от пальцев ног до макушки пронзительная мысль, что не стоит этого делать.

Не надо.

На пожарной лестнице раздался какой-то шум – не от построившей гнездо голубки, не от ветра, а от чего-то более призрачного и нерешительного. Но мне было плевать. Мною овладели эмоции, и я больше не могла смотреть на все эти предметы и пытаться соединить точки. Я оттолкнула шкаф, хотела пробраться к нише и втиснулась между батареей и стеной, чтобы убрать прежнюю Дон туда, где я могла ее избегать. Она пыталась сбежать, как и Кэтрин, и ей удалось. Все это время она вела себя смело и почему-то не хотела, чтобы я оказалась здесь.

Когда я просунула внутрь руку, мне показалось, будто ко мне из верхнего ящика ее шкафа на Блу-Маунтин-роуд тянулась другая.

Я выбралась на улицу уже в темноте, почти ночью. Кабинет мисс Баллантайн был заперт, поэтому я не могла воспользоваться ее телефоном. И не хотела просить телефоны у других девушек.

Я не думала, что будет легко найти телефон-автомат. Но несколько раз повернула и увидела на углу серебристую будку с древним обклеенным листовками липким аппаратом. Подняла трубку и с удивлением услышала гудок. Для монет самая настоящая прорезь, и за местные звонки требовалось заплатить двадцать пять центов – как во время маминого проживания здесь.

Но мой звонок не считался местным. Я на всякий случай засунула все четыре четвертака, нажала на кнопки и услышала гудок.

Мама никогда не отвечала на незнакомые номера, но я подумала, кто-нибудь из домашних ответит на домашний телефон, установленный на желтой кухне. И оказалась права. Мне ответила Даниэла – уж она вряд ли бросит трубку. Мне повезло.

– Дай мне поговорить с моей мамой, – попросила я ее. – Передай ей трубку.

На другом конце линии послышалась суета, когда она поняла, что это я звонила с неизвестного номера, это действительно я. Столько помех.

Когда она, но не мама, снова ответила, ее голос звучал серьезно.

– Как ты вообще звонишь? – спросила она. – Я не понимаю.

– По телефону-автомату.

– О господи, – сказала она. – Шэр, иди сюда. Она говорит, что она – Бина. Звонит из… я даже не знаю откуда. Хочет поговорить с мамой.

– Не давай маме телефон.

– Алло? – сказала я.

Я услышала на заднем плане Шарлотту.

– Если это действительно она, скажи, пусть проваливает.

– Я не могу так сказать.

– Скажи, пусть проваливает и никогда не появляется.

Даниэла вернулась. Замешкалась и произнесла тихим голосом:

– Проваливай, – услышала я ее сквозь помехи. – Навсегда.

И она повесила трубку. У меня закончились четвертаки, но звук в трубке не исчез.

Я потеряла счет времени. На неделе комендантский час наступал раньше, и я должна находиться в своей комнате, а не слоняться по улицам. Надо было…

– Мисс, – произнес кто-то. – Вам нужна помощь?

До этого меня на улице как-то не замечали, не предлагали помощь. Город не должен быть таким. Такого мне мама не рассказывала.

Я протолкнулась мимо них – женщины в черном, еще двух женщин в черном; здесь все носили черное, словно надеялись исчезнуть в ночи. А потом это произошло. Я оказалась одна. Перестала быть самой собой. Стояла у фонаря, покачиваясь. Мне нужно было на что-то опереться. Я с ногами забралась на канализационную решетку. Не могла вспомнить, в какой стороне «Кэтрин Хаус», сколько поворотов я прошла, сколько перекрестков, знаков «Стоп», что делала, куда положила ключи.

– Девушка, мне кого-нибудь вызвать? – Рука с маникюром держала перед моим лицом усыпанный камнями телефон. Мне хотелось схватить его и убежать, вырвать его из рук, как вор, и исчезнуть. Но еще хотелось лечь на асфальт, потому что лодыжка болела, и ноги отказывались работать, а видела я лишь сквозь прикрытый здоровый глаз.

Вокруг меня запахнулась штора темноты, потом раздался звук приближающегося поезда, и все побелело, стало как белая стена в пустой комнате.

Я прорвалась, повалилась назад. Кто-то взял меня за руки, придержал, а потом отпустил, и я съежилась на небольшом клочке асфальта по другую сторону ворот. Передо мной возник «Кэтрин Хаус», городской двор без травы, и я каким-то чудом очутилась внутри его; от улицы меня отделяли громадные железные ворота.

Вокруг меня столпились девушки.

Гретхен. Лейси. Анджали. Кто-то еще.

Слышались их голоса.

– Она пыталась остаться вне территории.

– Она получила урок.

– Оставьте ее. – Надо мной склонилась Анджали, пронзила меня взглядом. – Не надо было этого делать, – сказала она мне.

– Где я? – спросила я.

– Дома, – тихо ответила она. – Там, где твое место.

Когда я оказалась в безопасности за запертыми воротами и вызванный мною переполох утих, девушки потеряли интерес ко мне и устремились к крыльцу. Я не особо располагала вариантами, куда пойти – либо к воротам, чтобы держаться за решетку и ощущать дуновение ветра, либо подняться с ними, зайти за черную дверь и шторы, внутрь. Туда и пойду, но не сейчас.

Потом я заметила, что рядом со мной осталась лишь одна пара ног.

Ногти с фиолетовым лаком.

Одна нога меня аккуратно подтолкнула, а потом колени согнулись, и приблизилось лицо. Сегодня ее волосы были огненными, всех оттенков пламени.

– Я ухожу в субботу ночью, – сообщила она. Замолчала. Вокруг нас кричал город, и мне не позволялось в него вернуться; придется дождаться утра. – Возможно, ты могла бы пойти со мной.

Я попыталась рассмотреть выражение ее лица. Мое зрение обретало четкость, и теперь, когда я оказалась за воротами, оба глаза все видели.

– Как? – спросила я.

Она почесала нос. И в этот момент я увидела его. Опал в простой серебристой оправе. Она носила его сверху, чтобы он испускал танцующий свет на ее руку. Он подходил ей идеально, но внешность не имела значения. А вот намерения имели. Цель.

Тот шелест на пожарной лестнице – это была она. Я беспечно полезла в свой тайник. Не думала, а как только вышла из дома, она нашла и присвоила опал. Небольшая часть меня все еще билась, все еще думала, что связь с мамой важна – и мне нестерпимо хотелось схватить ее за руку, пока она не поняла, что происходит, и стянуть камень с ее руки. Но у меня не осталось сил, а кроме того… оно так идеально смотрелось. Такому человеку, как я, нельзя иметь что-то такое. Я это испорчу.

– Твоя мама знала секрет, – сказала она. – Не знаю, как она все выяснила. Но я попытаюсь. Мой договор аренды заканчивается в воскресенье. А твой?

В понедельник первое августа, начнется месяц, который я не думала проживать в этом доме. А теперь я увидела, что не могу отсюда уйти. Мама пыталась мне это сказать. Другие девушки пытались мне это сказать. И Моне знала все это время.

Я потянулась к ее руке, но чтобы только подняться на ноги и добраться до крыльца.

Возможно, дело в мерцающем на ее пальце опале. Возможно, я действительно впервые поверила в то, что она говорила мне.

– Встретимся около полуночи на крыше, – сказала она. – В воскресенье.

Она начала подниматься к крыльцу, пока я не ответила, не начала задавать вопросов: должно ли все происходить именно на крыше, зачем и как, и ты уверена, что я могу пойти с тобой? Я не спросила ее, но это все равно не имело бы значения. За тот месяц, что я ее знала, Моне Мэтис показала, что предпочитала избегать правды. Если я хотела ей верить, придется соединить точки и самой совместить все элементы.

Я последовала за ней в дом и закрыла дверь.

В субботу ночью, в последнюю ночь июля, я не побоялась лестницы и забралась на крышу. Пришла с пустыми руками, одна и не совсем уверенная, что мне делать. Но я должна была прийти.

Крыша оказалась меньше, чем я ожидала, поверхность липкая и грязная, словно под ногами была клейкая лента от мух. Воздух и все вокруг потеряло яркость, сумрачное тепло местами было золотистым, но в основном серым, а впереди простирался размах света и бесконечные очертания тянущихся вдаль крыш. От квадратных конструкций, расположенных на крышах ближайших зданий, повсюду вокруг нас, сверху и снизу, доносился постоянный гул. Я не стала подходить ближе к краю, чтобы посмотреть вниз – не смогла, – но знала, что на одной стороне находится улица, а на другой – личный сад. Темная расщелина предупредила об узком пространстве между зданиями, и я держалась подальше.

Из-за трубы появилась Моне.

– Ты здесь, – произнесла она как будто удивленно, отчего я почувствовала себя ничтожной. Затем она подбежала и повела меня показать свою личную территорию и персональный вид на город, а в моей груди что-то забухало. Она попросила меня остаться с ней. В тот момент я почти поверила, что она знала способ выбраться отсюда и собиралась мне его показать.

Моне поставила на запачканную смолой поверхность садовый стул, ящик для ног и позаимствованную со стоящей внизу, в гостиной, мебели подушку из золотистого бархата. На низкой перегородке валялся игрушечный бинокль, упаковки от снеков и несколько грязных зеленых стаканов из столовой. Она проводила здесь много времени. На крыше под перегородкой стояла миска с кошачьей едой: сухим кормом.

Для меня стула не оказалось, поэтому мы стояли в ее укрытии и выглядывали наружу. На крышах больше не было никого, и на мгновение мне показалось, будто мы забрели в какую-то заброшенную часть Нью-Йорка и весь город принадлежал только нам.

– Ты это хотела мне показать? – наконец спросила я. Если мы планировали сбежать отсюда, мне стало интересно, прилетит ли для этого вертолет с ее давно исчезнувшей мамой-шпионом за штурвалом и вскинем ли мы руки в хлещущий воздух в знак приветствия. Расскажет ли она мне, что придется пройти по веревке, натянутой между зданиями, или спуститься по садовой стене, используя горное снаряжение и осторожно пробираясь мимо широких окон мисс Баллантайн.

Я надеялась, была открыта для всего, но она пока ничего не рассказала.

– Да, – только и ответила она. – Все всегда спрашивают, куда я хожу по ночам. А куда еще? Ты знаешь, что происходит после комендантского часа.

Я знала – и не знала. Возвращение в дом стало в моей памяти белым пятном. Я находилась на обочине у будки с телефоном, а потом оказалась по нашу сторону ворот. Далее замок закрылся, цепь повешена, и путь обратно отрезан.

– Но что насчет моей первой ночи? Куда ты отправилась?

– Пыталась остаться снаружи, – сказала она. – Но не смогла пройти сад.

Меня накрыло теплым чувством: она чем-то со мной поделилась. Рассказала настоящий секрет.

– Я просто подумала, ты должна услышать это перед моим уходом, – сказала она.

Перед моим уходом. Разве она не призналась только что, что из «Кэтрин Хаус» уйти невозможно?

Она отошла от меня и села на садовый стул, лицом к густонаселенным кварталам центра города, где той ночью среди остальных высоких башен сверкал белым Эмпайр-стейт-билдинг. За ее спиной торчала печная труба, Моне могла облокотиться на нее стулом и не упасть. Шпили и менее романтичные предметы, такие как водяные цистерны, выпуклые узлы электрических проводов, свисающих с окружающих крыш, растворялись в плохом освещении.

Она как будто чего-то ждала – но чего? Меня?

Ночью ее глаза могли быть любого оттенка – слишком темно, чтобы сказать точно. Она пришла без парика, незачем маскироваться ночью. Возможно, моя мама находилась на этой самой крыше, когда произошел несчастный случай, и после этого так и не вернулась. Она никогда не обсуждала произошедшее со мной. И тогда я поняла. Это снова происходило.

– Почти полночь, – сказала она. – Тогда я и должна это сделать. Не смотри на меня так. Я сделаю это.

Она направлялась к дальнему краю здания. Именно там мы видели голубое свечение, которое приняли за Кэтрин де Барра. Она с такой решимостью ступала к нему. У меня подкосились колени, желудок свело.

– Но… – начала я.

Она повернулась и перебила меня.

– Комендантский час – ложь, – заявила она.

Я вспомнила легенду о Кэтрин. Как ее проглотил воздух. Как ее забрала ночь. Но ее не приняла твердая земля. Не встретил тротуар. Ночь так и не отпустила ее тело, словно хотела полностью властвовать над ней. Именно такую историю рассказала мне Моне в мое первое утро в этом доме.

Я покачала головой.

– Я это сделаю, – сказала она. – Идем.

Прозвучало, как обещание. Она наклонилась, чтобы посмотреть вниз, но я не смогла подойти к ней. Перила отсутствовали – лишь узкий выступ. Там, куда она хотела шагнуть, была черная пустота.

Она поднесла руку к глазам и посмотрела вниз. Он все еще был на ней. Конечно, отыскав его в моем тайнике, она так и не сняла его.

Опал устроился на ее пальце. Тусклому освещению на крыше нравилась его глубокая темнота, но теперь я видела кружащие внутри цвета. Красный и золотой, голубой и зеленый – все блуждали внутри черного камня, двигались быстрее, чем прежде. Опал ожил. Стал теплым и вспыхнул. Он показал вселенную над нами и вокруг, галактику из бесчисленных недосягаемых звезд. Он хотел, чтобы она это сделала; твердил, что пора.

Она улыбалась, но очень грустно. Это жалость отразилась на ее лице?

Темнота скрывала выражение ее лица.

– Что первое ты помнишь о городе? – спросила она. – Отвечай быстро. Не задумывайся. Твой первый день, когда ты сюда приехала.

Я хотела сказать, что встреча с ней на перекрестке двух улиц с одинаковыми названиями. Но выбрала кое-что другое и притворилась, что это первым пришло мне в голову.

– Поезд, – ответила я. – Едущий по туннелям.

– Центральный вокзал? – спросила она. – Я тоже это помню.

Я не ожидала такого. Всегда представляла себе, что она приехала издалека – прибыла на самолете, спикировавшем с неба, подъехала к дому на быстром такси или блестящем черном внедорожнике и выставила с заднего сиденья длинные ноги. Способы добраться сюда могли быть и мистическими, туманными по своему происхождению, не имеющими объяснения – например, просто появиться, как яркое пятно в ночном небе. Но она приехала на пригородном поезде. Как и я.

– Надеюсь, мы еще увидимся, Сабина Тремпер из откуда-то, – произнесла она, смягчая удар. – Если сделаешь это, очнешься и выберешься отсюда, там меня и найдешь. У часов сразу после полуночи. Я буду тебя искать.

– О чем ты говоришь? – начала я, но слишком поздно. Я испугалась, и она поняла, какая я. Я испортила что-то еще.

Она отступила.

– Подожди, в какой день? – спросила я. – Когда в полночь? Завтра? На следующей неделе?

Она не ответила на такой обыденный вопрос. И развернулась.

– Подожди, – сказала я. – Что, если у тебя не получится?

Я чувствовала ее за собой, ее дыхание на своей шее, ее мышцы напряжены, готовы. А потом она разбежалась, и я даже не смогла ее остановить. Она как будто полетела.

Была полночь, воздух в небе стал голубым. Это уже происходило, и я была просто наблюдателем. Моя нерешительность обошлась мне дорого. Я слишком долго тянула.

Вероятно, я могла бы рассказать сотню разных историй в зависимости от того, кто слушал, но правда такова: она на мгновение зависла в красивой темноте, и я клянусь, ее глаза были широко распахнуты. Клянусь, этот момент продлился так долго, что я навсегда его запомнила, буду чувствовать его в своем теле, знать в своих костях. Но никогда не расскажу другим девушкам, что произошло, когда она подняла руку.

Мама однажды сделала то же самое, но ее рука была поднята к солнцу, она пыталась остановить попутные машины. Рука Моне была сжата в кулак, и я клянусь, он был нацелен на меня. Вырвался луч света, ослепительный и выжигающий идеальный круг в моей сетчатке. Я пришла в смятение и повалилась назад, прикрыла глаза и услышала, как оно со звоном упало где-то недалеко от меня.

Когда я снова открыла глаза, в небе больше не было девушки. И никакой вспышки яркости. Моне представляла собой клубок ног, света, потрясающих историй и идеальных секретов, а теперь ее здесь не было. Она исчезла.

Ветер унес запах горелого дерева. Где-то на другом конце города завыла сирена. Я поднялась на ноги. Заставила себя идти. Сделала то, чего, насколько я знала, она хотела, потому что больше я ничего не могла сделать. Я подошла к краю и посмотрела на улицу, чтобы отыскать Моне.

Только несколько часов спустя, убедившись, что она пропала, я пошла искать. Искала то, что упало ночью, что она вроде как кинула мне, но на липкой поверхности крыши ничего не валялось, я ничего не смогла найти в этой темноте. Пришлось спускаться по лестнице. Сидеть в своей душной комнате и гадать, всегда ли будет так. Я осознала, что упустила свой шанс. Возможно, я никогда не увижу Моне, никогда не увижу маму.

Ночь была пустой, и я сама ее испортила. Я испортила все. Когда я увидела, что она успешно преодолела ворота, как она поднялась, освещаемая уличными фонарями, когда схватила свой чемодан и уехала на такси, я поняла – понадобится много времени, чтобы это пережить.

Я никогда не встречала лучшего лжеца или девушки, которой так восхищалась бы.

Я надеялась, она развернет такси и приедет за нами, поможет выбраться всем остальным, протаранит эти ворота, снесет их и выпустит нас на улицу, где может случиться нечто ужасное, но это был бы наш выбор, наш риск, наши сбегающие ноги. Я всю ночь на это надеялась, но ничего не произошло.

Моне Мэтис оказалась за воротами. Полагаю, она всегда знала, что эта ночь наступит, а еще то, что сделает это. Может, даже с того дня, как мы встретились.

К утру понедельника она так и не появилась, но мне все еще не верилось, что это произошло. Единственное, в чем я была уверена: я проснулась, а ее уже не было в доме. Ее не было в комнате и на территории «Кэтрин Хаус» или где-то еще. Она ушла без меня, я слишком боялась, чтобы пойти с ней.

Как только ворота открылись, я вышла на улицу, чтобы найти кольцо с опалом. Несмотря на всю эту неразбериху, меня не покидала уверенность, что она пыталась бросить мне его. Ночью я исползала всю крышу в поисках чего-то блестящего, то нашла лишь несколько бутылочных крышек, обертки из фольги и один замызганный шарик – кошачий глаз, который, судя по всему, валялся там с незапамятных времен.

Я прогулялась перед домом прямо в пижаме. Но улицы уже подмели, а мусор подобрали. Я заметила трещину на тротуаре, которой раньше не было. Но больше ничего не указывало на то, что произошло всего несколько часов назад, посреди ночи, на то, что я видела с крыши, и на то что видели незнакомые и случайные прохожие на улице. На один поразительный момент законы вселенной изменились ради «Кэтрин Хаус», а затем все вернулось на круги своя, пока люди пытались понять, что случилось. Я и сама пыталась это сделать. И до сих пор не поняла.

Неподалеку находился тот перекресток, где одна улица Вэйверли раздвоилась или где две улицы соединились. Там я впервые наткнулась на Моне, что могло оказаться простым совпадением. Каждый день тротуары заполняются толпами народа, и вы обязательно столкнетесь с кем-то, кого увидите позже. Вот и все.

Я вернулась в свою комнату и заперла дверь.

И когда солнце поднялось на небо, я все еще сидела там. В моей комнатушке почти не осталось кислорода, но я выходила на пожарную лестницу, чтобы подышать свежим воздухом. А сидела на краешке узкой кровати, лицом к кирпичной стене. Между кроватью и узким столом было такое же микроскопическое пространство, как и в ее комнате, которое позволяло улечься так, что голова почти задевала стену, а пальцы ног указывали на дверь. Тут я провела не один час, слушая ее. Когда я опустилась на знакомое прохладное место на скрипящих половицах, в воздух взметнулось облако пыли. Но даже прижав ухо к полу между кроватью и столом, не услышала ничего, кроме тишины, бездушности и пустоты, которые она оставила. Ее действительно там не было. Я закрыла глаза. А затем расслабилась и тяжело опустилась на пол. Если она решит вернуться, то найдет меня здесь.

Незаметно для меня утро сменилось днем. Я поняла это по тому, что в какой-то момент пол стал горячим, в голове царила пустота, а в душе одиночество.

Когда дверь в комнате подо мной открылась – видимо, Моне ее не запирала, – я испуганно вздрогнула и села. Какие-то девчонки ворвались в ее комнату, чтобы обыскать ее, и теперь толпились там и рылись в вещах. И этот шум доносился даже сквозь половицы.

Нога затекла от долгого лежания на полу, и сейчас в нее словно воткнулось множество иголок. Голова ощущалась так же. Но я все же добралась до лестницы и, спустившись на один этаж, остановилась у дверного проема комнаты номер десять. И тогда увидела несколько девушек: Гретхен рылась на верхней полке в шкафу, Ана София ковырялась в ящиках стола, а Линда заглядывала под кровать Моне.

Они пробыли в комнате не дольше минуты, но успели в ней похозяйничать. Кровать Моне оказалась перевернута, а простыни кучей сброшены на пол. Ящики комода открыты, а вешалки разбросаны по комнате. Но они опоздали и, видимо, уже поняли это. Моне забрала с собой все, что хотела. Остались только те вещи, которые ей больше были не нужны.

На матрасе лежали разноцветные парики. Она оставила их, все до последнего, хотя и смогла опустошить комнату так, что этого никто не заметил. Линда схватила несколько из них (лавандовый, блондинки, ярко-голубой) и ушла.

Гретхен закрыла шкаф.

– Вещи пропали, – сказала она. – Когда она все это провернула? Я ничего не заметила. А ты?

Я покачала головой.

Ана София тоже выскользнула из комнаты, и мы с Гретхен остались наедине. Она возвышалась надо мной, и я уставилась на натянутые сухожилия у нее на горле.

– Она сказала тебе, куда пойдет?

– Нет.

Гретхен тяжело опустилась на кровать и сгорбилась. Когда готы еще не были в моде, ее вызывающая любовь к черному – толстая подводка, словно оправа, вокруг глаз, чернота с головы до пят – ужасала ее семью. Она сказала, что спугнула близнецов. Но теперь скорее казалась призраком. С ее руки свисал забытый Моне лифчик, бледно-розового, самого ужасного из всех, цвета.

– Но как? – пропищала она. – Как она выбралась отсюда?

Впервые мне пришло в голову, что и Гретхен, наверное, иногда хотелось куда-нибудь уехать или переночевать в другом месте. Но не стала спрашивать, как долго она тут живет. И сколько лет близнецам.

– Не знаю, – ответила я.

Я присела на край матраса. Как Моне смогла перепрыгнуть через ворота и оказаться на улице? И сможет ли кто-то из нас повторить это?

– Я никогда не доверяла ей, – сказала Гретхен, и ее голос снова зазвучал уверенно. – И никогда не считала ее одной из нас.

Резко встала, я при этом чуть не упала. А затем пнула стул так, что тот отлетел к стене.

Из-за этого книга с золотым переплетом, которую она всегда носила с собой, выпала из длинных складок юбки. Она заскользила вниз и приземлилась на пол обложкой вверх между нами. Я дотянулась до нее первой, подняла, и та открылась на случайной странице. Я подняла глаза и увидела, что Гретхен смотрит на меня. А затем пролистала еще несколько страниц и заглянула в начало и в конец. Но внутри оказалось пусто. Все страницы оказались пустыми. Гретхен выхватила книгу у меня из рук. И, опустив голову так, чтобы челка закрывала лицо, вышла из комнаты.

Я потянулась и закрыла дверь, чтобы на несколько минут остаться одной. А потом поставила стул и села на него. Если Моне оставила тут что-то важное, то мне не хотелось, чтобы кто-то нашел это.

Девушки, которые жили в этом доме, на самом деле не так хорошо общались с Моне, как я. Бывают моменты, когда ты доверяешь кому-то свою судьбу. Когда ставишь все на кон, когда ты так напуган, что не видишь выхода, или отыскал свой боевой дух, или просто хочешь спасти собственную шкуру.

Я бы поговорила об этом с Моне, если бы смогла отыскать ее.

Пытаясь понять, что же все-таки произошло, я продолжала сидеть, но тут услышала шорох за окном. А затем мелькнул хвост и раздалось мяуканье. За стеклом появилась серая кошка и посмотрела на меня. Когда я потянулась, чтобы взять ее на руки, она зашипела и ударила меня белой когтистой лапой.

– Привет, – сказала я. – Винни, иди сюда. – Она шипела и не приближалась ко мне: может, я и находилась в комнате Моне, но она понимала, что я не ее хозяйка. – Она забыла покормить тебя? – спросила я, и тут же подумала, что миску и корм Моне, наверное, оставила на крыше, тем самым переложив заботу о кошке на мои плечи.

Но это не имело значения – кошка была слишком быстрой для меня, для кого угодно. Одним прыжком она перемахнула на нижний уровень пожарной лестницы, затем на забор, а затем скрылась в узком переулке.

Я залезла обратно, но тут заметила, что Моне привязала к лестнице шарф в горошек, которым когда-то подвязывала свои искусственные волосы. А из-под него выглядывала сложенная открытка пастельных тонов.

С кувшинкой.

– Забавно, – сказала я.

Но никого не было рядом, чтобы согласиться со мной.

Мне потребовалось некоторое время, чтобы расшифровать сообщение на обратной стороне, из-за ужасного почерка Моне. Но спустя несколько минут прищуривания и подбора слов я прочитала:

«Если у тебя его еще нет, то проверь тело».

Она не стала писать, что именно. Я и так это знала.

Открытка смялась в моей руке. Я сразу поняла, что она писала про кольцо с опалом и, судя по нацарапанным словам, всегда хотела вернуть его мне. А под телом она подразумевала пустую могилу Кэтрин де Барра.

Все было настолько ясно, словно Моне прошептала мне это на ухо.

Но кое-что я поняла не сразу.

Когда я смотрела на Моне с крыши, то после того, как она бросила вызов физике и доказала, что у нее есть и другая жизнь, она повернулась и посмотрела на меня. И мне показалось, что она словно ждала чего-то. Словно ждала меня.

Я никогда не задумывалась о том, что чувствовала к ней, потому что это было что-то аморфное, что-то запутанное, не поддающееся определению. Может, мне просто хотелось походить на нее, стать такой же безрассудной и в то же время уверенной в себе.

Мне тут же захотелось присесть. Голова горела. Во рту пересохло, а в крошечной комнате, казалось, не осталось воздуха, но не только от моего замешательства, но и от жары первого дня последнего месяца лета. Рубашка промокла на шее. А дыхание стало тяжелым.

Какое-то время в этой комнате жила мама. До того как я появилась здесь, в этих четырех стенах спала и мечтала девушка, которая впоследствии стала моей матерью. И я осознала, что стала одной из них.

Я вылетела из комнаты и бросилась в общую ванную на четвертом этаже – до нее оказалось ближе, чем до моей наверху. Но для этого пришлось переступать через разбросанные туфли. А еще выталкивать фиолетовые туфли на толстом каблуке, которые зацепились за порог и мешали закрыть двери. Но я все же закрыла их и заперла щеколду.

Одна из соседок Моне тут же забарабанила в дверь.

– Это же не твоя ванная! – закричала она. – Эй! Ты же знаешь, что тебе нельзя туда.

– Мне просто нужно попить, – крикнула я в ответ.

Она забарабанила в дверь, но я не открыла ее. А вместо этого включила кран и склонилась над раковиной, поливая холодной водой руки до локтя, чтобы охладиться.

Мама рассказывала мне, как вживалась в роль перед прослушиванием, перед большой ролью в том маленьком фильме. Она закрывалась в ванной, считая, что чем меньше комната, тем лучше, и становилась перед зеркалом. А затем говорила себе, кто она такая. Она смотрела на свое отражение и кричала на себя, пока не начинала верить в свои слова. И только спустя какое-то время, иногда быстрее, иногда дольше, выходила из ванной, веря, что стала тем персонажем, которого собиралась играть.

– А что, если это не срабатывало, – спрашивала я ее. – Что, если ты не верила себе?

– Тогда бы я все еще находилась там, – отвечала она.

Зеркало показывало мое отражение, на которое я с радостью не смотрела месяц. Казалось, что меня избили несколько часов назад, потому что синяки и царапины выглядели свежими и болезненными.

Девушка в коридоре продолжала барабанить в дверь, отчего та дребезжала в дверном проеме, но из-за засова не открывалась. Вскоре к ней присоединилась еще одна. И им обеим срочно понадобилось в ванную. Я открыла дверь, и они чуть не свалились на меня.

– Предоставляю ее вам, – сказала я.

А затем направилась к лестнице.

Выбравшись на улицу, я пошла к воротам, которые вели в сад. Цепь висела не так туго, видимо, кто-то уже ходил в него после раскопок. Зеленый плющ, пробивающийся сквозь решетку высокого забора, жизнерадостно щетинился, словно кто-то – что-то – все еще был там.

Я повозилась с ключом, а затем откинула полицейскую ленту, позволяя ветру унести ее. Ворота открывались наружу, за ними виднелась пышная зелень. Как только я закрыла их, городская суета стихла.

Я поспешила в дальний угол сада к куче свежей грязи, на которой лежало надгробие, как будто кто-то пытался сделать так, чтобы скрывавшееся под ним там и оставалось. Подношения – монеты, камни, стеклышки, сувениры и безделушки, вырезанные из дерева фигурки и видавшие виды поделки – возвратили туда, где они лежали все это время, пока городские власти не потревожили эту землю. В пушистой траве виднелись растоптанные томаты черри и раздавленные вишенки. Ничего съедобного не осталось.

Могила была пустой, но кто-то постарался создать ощущение, что это не так. Я ходила вокруг нее и пыталась понять, о чем говорила Моне в своей записке. Она припрятала его под какими-то листьями? Или раскопала яму у надгробия и запихнула его глубоко, так что теперь мне понадобится лопата?

Но когда? Я наблюдала за ней с тех пор, как она спрыгнула с крыши, и до того момента, как она села в такси и скрылась вдали. И она не ходила в сад, чтобы спрятать кольцо для меня или чтобы позже забрать его.

Мне вдруг пришла мысль, что на самом деле я не знала ее. Мне лишь казалось, что я смогла уловить то, о чем она думала, разгадала ее диковинные планы и благие намерения. А ведь я не знала ничего существенного о ней. Да я и в себе еще не разобралась.

И именно тогда я заметила его.

На самом надгробии, где я уже точно смотрела, лежало что-то блестящее, переливающееся всеми немыслимыми цветами. Это казалось иллюзией. Опал выпал из оправы – серебряная лента была так изогнута, словно кольцо уронили, а затем наступили на него. Но он выглядел таким же, каким я его запомнила. Только в самом центре появились трещина и небольшой скол. Но в остальном он был цел, поэтому я аккуратно подняла его.

Я сжала его в кулаке, чтобы почувствовать его, а затем раскрыла ладонь и полюбовалась им в свете сада.

Опал переливался темными, но разными цветами, словно не мог определиться. И волшебство было в том, что он был не только черным. Он становился синим, словно сапфир, и красным, словно рубин. И фиолетовым, словно аметист. И оранжевым, как пламя огня. Он будто не понимал, что опасно быть таким многообразным.

Может, прежде чем стать украшением, он просто внезапно появился из-под земли, как нечто потустороннее и зловещее, красивое и жестокое, но прежде всего таинственное, словно живое и безжизненное одновременно. Я до сих пор не знала, как мама заполучила его восемнадцать лет назад. Как-то я спросила ее, откуда он, подарил ли ей его парень и был ли это мой отец, но она сказала: «О нет, что-то такое важное никогда не получишь от парня. Такое можно получить только своими силами».

Она сказала, что он спас ей жизнь. И я считала, что он помог спасти жизнь Моне.

Поэтому Моне и постаралась, чтобы кольцо вернулось ко мне.

Когда я вернулась в дом, то наткнулась на бурное обсуждение. Сначала мне хотелось сбежать, но потом я увидела, что привлекло их внимание. И это оказалась не я. Никто не поздоровался и, скорее всего, даже не заметил, что я выходила на улицу. Никто не спросил, пыталась ли я найти Моне. Ее имя даже не произносили.

Девушки столпились в гостиной, стояли лицом к камину, перешептываясь, вытягивая шеи и толкая друг друга, пытаясь протиснуться вперед. Среди них была и мисс Баллантайн, топтавшаяся у входа, которая могла бы дотянуться до портрета рукой, но в то же время она словно опасалась притронуться к нему и испортить своими отпечатками пальцев.

Я не видела, что привлекло их внимание, но почувствовала, как изменился воздух в комнате. Он словно истончился. И почти не наполнял легкие.

Я покашляла, и Анджали повернулась ко мне. Она стояла позади всех, заламывая руки.

– Я просто хочу домой, – тихо сказала она.

Я обошла Гретхен, настолько высокой, что из-за нее невозможно было что-то разглядеть. И заметила, что по ее лицу катятся слезы.

Рядом с ней дрожали и другие девушки: Лейси, Ана София и многие другие.

За плечом мисс Баллантайн стояла Харпер, сжимая свои тонкие руки.

– Кто это сделал? – сказала она.

А мисс Баллантайн, видимо, потеряла дар речи, раз не поддержала ее. Харпер повернулась к нам, ее взгляд горел от возмущения, а сухожилия на шее изогнулись в причудливые линии.

– Кто. Сделал. Это.

Когда Харпер слегка сместилась, обвиняя нас всем своим видом, я смогла увидеть, что же случилось. Черно-белая фотография все так же висела в рамке на стене, но за стеклом ничего не двигалось.

А кресло пустовало.

Оно всегда было центром снимка – юная Кэтрин де Барра позировала в нем, сложив руки на коленях и глядя в камеру, но ее лицо окружала серебристая дымка. Она постоянно наблюдала и следила. Ее глаза – темные, как полночь, – следовали за нами, откуда бы мы не появились в гостиной и пока мы не выходили из нее.

Но сейчас никто не смотрел. В кресле никого не оказалось.

Это первое, что привлекало внимание. А второе – трещина в стеклянной раме.

Я направилась туда. Протиснулась между девушек. Харпер отступила в сторону, и даже мисс Баллантайн слегка посторонилась, а затем прижала свое костлявое плечо к моему. Я подошла так близко, насколько смогла. Мне нужно было убедиться в этом. Мне хотелось прикоснуться к трещине пальцами, чтобы получше ее прочувствовать. Хотя, по правде говоря, мне следовало обо всем догадаться сразу же, как только я увидела, что произошло с опалом.

Трещина на стекле была той же формы, что и в глубине камня. А скол образовался на том месте, где раньше было лицо. Именно оттуда и расползлась трещина.

Кэтрин де Барра больше не позировала на своей фотографии. Ее там не было, как и ее тени в углах комнат. Она не съеживалась за длинными занавесками. Не растянулась по золотисто-бархатной обивке мебели, мерцая, перед тем как исчезнуть. Она не собиралась и не разлеталась в мелкую пыль. Она, как и Моне, бросила нас на произвол судьбы, повернулась спиной ко всем нам.

– Она ушла, да? – спросила Лейси.

И была права.

Мисс Баллантайн подошла к ближайшему предмету мебели – скамеечке для ног, золотой, но уже не такой роскошной – и опустилась на нее. Когда она спрятала лицо в ладонях, я увидела ее белокурые крашеные волосы с темными отросшими корнями. Ее пальцы казались невероятно костлявыми, а кожа прозрачной.

Она выглядела такой старой. Если она пришла сюда, когда пансион только создавался, то ей должно было быть намного больше века. Что, конечно же, было невозможно.

– Что мы будем делать? – спросила Харпер.

Я стала отступать к краю толпы, всматриваясь в лица девушек и замечая, как быстро они разваливались на части. Мир рушился, и мисс Баллантайн выглядела словно тень самой себя. Неужели Моне сделала это и выпустила Кэтрин? Или в этом есть моя вина, потому что именно я нашла опал? Неужели я испортила еще одну вещь? И все же мои ноги сейчас твердо стояли на золотистом ковре, на котором протерлось множество пятен. Больше, чем мне хотелось бы видеть.

Девушки медленно разбрелись. Кто-то просто отошел в другой угол, кто-то направился к холодильнику, чтобы поискать еды, а кто-то поднялся наверх в свои комнаты. Никто не знал, какой будет жизнь здесь завтра, и никто не заговорил об этом. Все, что мы знали: мы все еще здесь.

Я тоже отправилась в свою комнату, где попыталась отбросить все мысли о Моне. Она хотела, чтобы мы встретились с ней в полночь, но я не знала, как выберусь отсюда, если вообще решусь на это. Из трещины между половицами не доносилось ни звука, зато оттуда пахло пылью и деревом. Пожарная лестница тоже была пуста и тиха.

Что-то осталось без ответа. Это происходило там, у меня над головой, все эти недели. Я ухватилась за матрас и подняла его, подтащила к другой стене. Затем отодвинула комод в сторону. Маленькая дверь в стене никогда не запиралась на ключ и открылась так же легко, как и всегда. Лампочка зажглась. Лестница тихо стонала у меня под ногами, кирпичные стены были такими же узкими, как и раньше, но почему-то это лишь давало чувство безопасности, когда я протискивалась наверх.

А наверху, где сложили кирпичи, чтобы перекрыть выход на крышу, я прижалась щекой к шероховатой поверхности. Там, наверху, было темно, но по другую сторону стены, на крыше, точно должна была быть дверь.

У леса за домом есть определенный запах, который кажется более острым и ярким, чем у деревьев, которые растут в городе. Хвои и коры деревьев, лесного ручья, что тянется через лес, пересекает шоссе и вьется среди поваленных деревьев. Он проникает в кожу, особенно если провести ночь в самой чаще, где кора толще, земля влажная, а тропы запутаны так, что можно кружить часами.

Я снова здесь, в лесу, как в тот вечер. И никуда не уезжала. Темнота клубится у моих ног, а я стою на краю, сомневаясь, стоит ли шагнуть вперед. Но пока я балансирую на краю, все меняется. Ветер подхватывает и путает мои волосы. Боль простреливает колени, и мне хочется за что-то ухватиться, но здесь нет перил. Здесь нет света – нет окон или выступов, на которые можно было бы опереться, нет незнакомцев, которые столпились бы на тротуаре вокруг моего тела.

Позади раздается звук – треск ветки, вой ветра, который больше напоминает крик животного или, что еще хуже, девушки.

Собрав последние силы, я начинаю бежать, а потом происходит это. Я падаю, и кажется, что подо мной нет ничего на несколько километров. Может это и так. Я начинаю барахтаться, но это лишь ускоряет падение.

И звезды мне тоже не помощники. Они проносятся мимо, и я не могу за них ухватиться.

А затем я оказываюсь в самом низу. В ушах звенит. Я держу телефон, и его бледно-голубое свечение в лесу кажется таинственным. Но с экрана на меня смотрит лицо моей матери. Она звонит мне. Звонит и звонит. Я собираюсь с силами и поднимаю трубку, а затем слышу, как она снова и снова выкрикивает мое имя, а позади шумит что-то напоминающее шоссе, по которому проносится ветер.

Когда экран темнеет, я больше ничего не вижу, а просто лежу на дне оврага, а голубое свечение исчезло и не возвращается.

Звук, проникающий в мои уши, пугает меня. Он тяжелый, задыхающийся.

Это я. Это звук моего собственного дыхания. И оно медленное и более рваное, чем ночь.

Тишина окружает меня, заползая глубоко в голову. Она шелестит словно листья, а затем трескается.

Я все еще здесь.

Вспыхивает свет, и я моргаю, чтобы привыкнуть к нему. Мне тепло, хотя не уверена, что могу двигаться.

В поле зрения появляется пара коричневых ботинок. Когда они приближаются, под подошвой хрустят ветки, и в тот момент я осознаю, что это. Это трещат мертвые руки деревьев.

Свет невероятно яркий, а потом он разделяется на множество лучей. И теперь солнце заслоняет лишь лицо. Сапоги остаются на месте, но лицо отворачивается.

– Я нашел ее, – разносится по лесу низкий голос.

Топот ног, хруст веток в кустах, макушки диких сорняков в вышине, словно я вдали от чего-то зеленого. Воздух пронзает свист, словно кто-то таким образом переговаривается друг с другом, и от этого звенит в ушах. Я не могу ни повернуть голову, ни закрыть глаза, ни открыть их, ни пошевелить хоть какой-то частью тела, ни издать какой-либо звук. Просто не могу. Даже если приложу для этого все свои силы. Я просто часть грязи. И еще один свисток – последнее, что я слышу.

– Я нашла ее, – раздался испуганный голос.

Свет падал на меня и кружил рядом. Это настолько шокировало меня, что я подняла руки, чтобы закрыть лицо. Фонарик держала Анджали, пытаясь заставить меня встать и вылезти оттуда.

Каким-то образом я оказалась не наверху, а внизу. Выбравшись из объятий Анджали, я повернулась к лестнице, чтобы взглянуть на нее, скрывающуюся в темноте, но ее не оказалось. Лестницы нет. Маленькая белая дверь в стене была открыта, но вела в чулан. Я сидела в низенькой нише в стене, из которой нельзя было выбраться наверх, или наружу, или куда-то еще.

– Что ты там делала? – спросила Анджали.

Лейси беспокойно топталась в дверях.

– Ты издавала какие-то странные звуки.

– Кричала и выла, – добавила Анджали.

– Мы подумали, что у тебя в комнате животное, – сказала Лейси.

Они долго еще настороженно наблюдали за мной, хотя и помогли закрыть дверь и застелить кровать. А затем поставили комод на место и подняли стул, который упал у стола.

Казалось, они смирились с нашей жизнью здесь, смирились, что придется провести еще одну ночь под этой крышей. А когда я сказала, что не присоединюсь к ним за ужином, потому что у меня нет денег, чтобы заказать еду, они оставили меня одну.

Я не выходила из комнаты до глубокой ночи.

Было достаточно поздно, но в то же время еще слишком рано, поэтому девушки, живущие со мной на этаже, спали. И я могла принимать душ столько, сколько мне хотелось. Когда я провела рукой по запотевшему зеркалу в ванной, чтобы посмотреть на себя, то поняла, что выгляжу по-другому. Что-то изменилось. Зеркало висело так, чтобы в него смотрелся высокий человек, поэтому мне пришлось поднапрячься, чтобы увидеть в нем свое лицо.

Пар от душа улетал в вентиляцию, не затрагивая зеркала. Синяк под глазом постепенно сходил. Фиолетовый, который, казалось, навсегда окрасил мое лицо, стал бледнее. Царапина на губе почти затянулась. И как только я рассмотрела себя, то поняла, что и от пульсирующей в затылке боли, к которой уже привыкла за последний месяц, не осталось и следа. Мои раны заживали. А голова… стала почти ясной.

Когда я вернулась в свою комнату, мне захотелось начать все сначала, примерить на себя роль нового человека. Я осторожно спустилась по лестнице с наволочкой, наполненной вещами, которые появились у меня за последние четыре недели. Я выгребла все, до чего смогла дотянуться, из-за радиатора и если что-то и пропустила, то только потому, что это оказалось слишком глубоко затолкнуто. Я отложила мамины вещи в сторону и забрала остальное, все до последней вещи. И ей оказался портрет мамы, снятый с гвоздика на стене.

У дверей девушек я оставила вещи из своей коллекции, подношения, которые люди, живущие с Кэтрин де Барра, оставляли ей. Серебряные бусы. Читательский билет. Помаду, перочинный ножик, ленту. Вернула каждую ручку. Возможно, я перепутала некоторые предметы, но сделала это не намеренно.

У меня остались только две вещи. И одной из них был опал.

Он стал скользким от пота, потому что я сжимала его в кулаке. И даже чувствовала трещину на нем, которая, казалось, пыталась разделить его на две неравные части, поэтому я едва сдерживалась, чтобы не подковырнуть скол пальцем и не разломить камень.

Я могла бы оставить его себе, или продать его, или сохранить на случай, если встречу кого-то достойного, чтобы отдать ему. Но кольцо никогда не принадлежало мне. И даже маме, хотя она и хранила его все эти годы.

Поэтому я собиралась проститься с ним. И может, именно это желание толкнуло меня вылезти на пожарную лестницу и преподнести его ночи. А когда я разжала кулак, рука задрожала, а тело охватил трепет, словно я выпускала живое существо.

Я сильно подбросила его, и опал взлетел высоко над крышей, преодолел сад и опустился за оградой.

Я следила за ним глазами, таким необычным и ярким, словно падающая звезда. А потом он разбился, развалился и разлетелся на куски в разные стороны. Серое небо стало фиолетовым. А затем перетекло в синий, в зеленый, в розовый и в какие-то запредельные цвета, у которых не было названий. Но в каждом из них виднелась крупица черного. И на мгновение небо над «Кэтрин Хаус» напоминало опал, словно ожило из осколков разбитого камня, которые увеличились и умножились, превратившись во что-то такое красивое и разрушительное, чего мне никогда не доводилось видеть.

А затем я решилась.

Но все же ухватилась за перила, чтобы успокоиться. И заметила на пальцах фиолетовые, синие, черные и зеленые разводы.

А когда взглянула вниз, то увидела, что высокие железные ворота, отделявшие маленький двор от безумного, неконтролируемого города, качались. Они всегда были заперты в этот час, изнутри и снаружи, крепко удерживаемые цепью. Но сейчас слабый ветерок покачивал их из стороны в сторону.

Мне захотелось убедиться в этом. Поэтому я забралась обратно и спустилась по лестнице.

В фойе я посмотрела в высокое окно рядом с входной дверью, расплющив лицо о витражи. Там никого не было.

В этот час улица за нашими воротами больше напоминала заброшенные места из фильмов, вот только камер вокруг не стояло.

Город-призрак.

Я дернула входную дверь. Ворота были открыты. И они все так же покачивались на ветру. Цепь валялась на тротуаре.

Я спустилась с крыльца и на мгновение застыла у ворот.

А затем толкнула их посильнее и прошла сквозь них.

Я не стала запирать ворота перед уходом. Я позволила им раскачиваться на ветру, чтобы скрип разбудил остальных, но потом нажала на звонок, встроенный в ворота. Просто надавила на кнопку пальцем, слушая, как электронный визг разносится по всему дому. И хотя девушки слышали его, никто не поднялся с кровати, чтобы открыть дверь. На нижних этажах он слышался отчетливее, проникая в комнатки и находя их уши, чтобы вырвать их из снов. Мне хотелось вернуться и разбудить Анджали, Лейси, даже Гретхен и остальных, но они и так услышали звонок. Они услышали его, а потом заметят, что ворота раскачиваются.

Остановившись на углу, я оглянулась и увидела, как в одной из комнат зажегся свет. У Лейси. А затем в еще одной, двумя этажами выше. Если бы я постояла подольше, то, уверена, кто-то из них открыл бы дверь, и одна из девушек – я надеялась, что Анджали, – выскользнула бы босиком на улицу, ведомая любопытством.

Но мне нужно было идти. И я могла выбрать любое направление. Отправиться в верхнюю часть города или в центр, в Ист-Сайд или Вест-Сайд, Бликер-стрит или Шестую авеню, или туда, куда приведет меня петляющая улица Вэйверли.

Я планировала добраться до центра города. Мои ноги твердо стояли на земле, и предстояло пересечь множество кварталов, но впервые я почувствовала, что нахожусь на своем месте. И теперь казалось, что шаги невероятно широкие, а руками я могу коснуться неба.

Чуть позже

Оставалось сделать только одно, и это оказалось нелегко. Я стою в темноте у окна и смотрю на маму в доме отчима. На заднем дворе есть датчик движения, но он меня не засечет. Я в безопасности. Даже соседская собака меня не учует. Когда поднимается ветер, я почти парю.

Мама не знает, что я вернулась. Что я стою здесь, у этого самого окна, возле неровной насыпи вокруг деревьев, чтобы посмотреть, как ей живется в этом доме без меня.

Она сегодня одна. У него снова рабочий ужин – я видела, как он шел по подъездной дорожке, поправляя галстук, – а девочки отправились на вечеринку в чьем-то доме на огороженном заднем дворе. Из того, что я услышала, никто не хотел веселиться в лесу после того, как там нашли тело, и сестры считали, что это испортило все лето. Но тем не менее вечеринки все же устраивали, как и вечные споры на тему того, кто будет покупать пиво.

Дом погружается в тишину, словно на него налетело облако. Мама внутри встала и принялась бродить по комнатам.

Я все еще считаю это двухэтажное ранчо, выкрашенное в зеленый, словно мох, цвет и со следами от термитов, его домом, и так будет всегда, независимо от того, сколько она пробудет его женой и сколько проспит с ним в одной кровати. От нее ничего не зависело, начиная от мебели и заканчивая тем, что висело на стенах и какие чашки стояли в шкафу. Единственное место, которое когда-либо принадлежало ей, это крошечная и пыльная комната с узкой кроватью и одним окном, которую мама снимала тем летом, когда жила в городе. Именно это я говорила себе, когда думала, что знаю, чего она хочет.

Я не могу войти в дом, поэтому стою здесь, снаружи, и довольствуюсь тем, что попадает в поле моего зрения. Я провела здесь, наблюдая за ней, уже несколько ночей, и иногда она сидела на кресле-качалке, которое он поставил в коридоре и не разрешал никуда переносить. Она нянчила меня в нем. Мы нашли его на подъездной дорожке рядом с мусорными мешками в день вывоза мусора вскоре после того, как в наш старый дом заехала новая семья. Мама тогда остановила машину, вышла и некоторое время качалась в нем на гравии, а тот хрустел. «Когда-нибудь оно должно стать твоим», – сказала она. Рывком подняв его, она понесла кресло к багажнику, но оно не влезло туда. Поэтому она запихнула его на заднее сиденье, а две ножки торчали из окна. Когда мама принесла его домой, для него не нашлось места в спальне, которую она делила с ним. Как и в гостиной, и в кабинете – оно не сочеталось с мебелью, – поэтому кресло-качалка оказалось в конце коридора, возле высокого окна, из которого виднелись деревья. И с синей подушкой для сиденья.

Но в этот раз кресло-качалка пустовало. И на кухне никого не было.

На плюшевом диване в кабинете лежал лишь пульт.

И только через какое-то время она появляется в своей спальне и направляется к комоду, который прекрасно видно из окна. Она открывает верхний ящик и, как обычно, роется в самой глубине, но ничего не достает. Его там нет, если я правильно поняла, что она там искала. Мама стоит у комода и выглядит так, словно хранила там что-то важное, но оно исчезло и не возвращается, как бы она ни стремилась это найти. И я решила сделать это. Теперь мне предстояло отпустить ее.

Мама вытаскивает руки из комода, и в них ничего нет.

Она смотрит на фотографии, прикрепленные к бюро. Сейчас там так много моих. Когда она смотрит на них, мне интересно, что мама помнит и в чем уверяет себя.

Затем она закрывает ящик. Проходит мимо чемодана, который упаковала для меня той ночью. За все это время она не сдвинула его и на сантиметр. Уверена, в нем вся моя одежда аккуратно свернута в рулончики, а еще там как минимум десять комплектов нижнего белья. Уж она об этом позаботилась.

Мама выходит из спальни и идет по коридору, приближаясь ко мне.

Как мне этого хочется.

Когда она садится в кресло-качалку, то тянет за веревочку, чтобы зажечь свет, и меня охватывает то сладкое ликование, которое я испытываю всегда, стоит ей приблизиться к окнам. Мама босиком, а ее волосы откинуты на спину. Она стоит ко мне спиной, и я могу разглядеть завиток у ее уха.

Она поднимает книгу со столика, куда сама положила ее, но не прикасается к страницам. А потирает руки, словно озябла, хотя еще лето. Я посмотрела на месяц на календаре. Несколько лет она выбирала: Дега, или О’Кифф, или даже Дали, но на этот раз там вновь импрессионисты. Она дрожит, словно ей холодно, словно она забыла, что сейчас лето, что все начинается и заканчивается именно летом. Лето – время для переосмысления и освобождения. Летом, когда энергия переполняет воздух, ночь обладает огромным потенциалом, дороги свободны во все стороны, а небо почти всегда чистое.

Судя по тому, что написано на ее лице, она снова в том настроении. Мама перестала ухаживать за маленьким садиком у подъездной дорожки. И, скорее всего, забросила йогу. Иногда она часами сидит с книгой на коленях и даже не поднимает ее. Всякий раз, когда звонит телефон, она оживает и бросает на него взгляд, а затем словно сдувается еще до того, как отвечает. Словно знает, что человек, которому ей бы хотелось позвонить, никогда не поднимет трубку.

Я хочу, чтобы она поняла.

Хочу хоть как-то общаться с ней, как мы к этому привыкли.

И все, что ей для этого нужно – оглянуться через плечо. Мое дыхание может подсказать, что я здесь, а она моя мама, так что узнает меня. Кто, если не она? Хотелось бы мне, чтобы мои костяшки могли постучать по стеклу, чтобы я могла ударить так сильно, что оно бы разбилось. Но, возможно, это и к лучшему. Мне бы не хотелось ее пугать.

Я часто приходила сюда, но время пришло. Возможно, мне больше не удастся вернуться.

Я не знаю, где оставить его, чтобы ничто не испортило; и мне не во что его завернуть. Незначительные вещи, которыми я когда-то владела, такие как моя толстовка, давно исчезли.

Он такой же ужасный, как мне помнилось. Такой же ужасный, каким я увидела его впервые в галерее отца. Но, возможно, когда кто-то причинил вам боль и что-то украл у вас, а затем сохранил и выставил на продажу, вы не сможете успокоиться, пока снова этим не завладеете. Даже если она и не знала о его существовании, разве ей не хотелось бы заполучить его? Она может изрезать его или облить бензином и поджечь в костровой яме на заднем дворе. Она может закопать его в мусор на свалке или размыть краски до самого холста. Или она может вообще не увидеть себя на портрете.

Но я хочу, чтобы она знала, что может доверять мне даже сейчас, что я сберегу ее сердце.

Ведь знаю, мама пыталась защитить меня.

Я прислоняю портрет к стеклу. Но как только я прикасаюсь к нему – теплому и холодному одновременно, – то чувствую, как покалывает то место, где раньше ощущались пальцы, и мне приходится отступить назад. Я сражаюсь с ветром, чтобы не отлетать далеко.

Она встает. Ее глаза широко раскрыты. Клянусь, она видит меня. И мы переживаем этот мрачный момент вместе, сквозь время и пространство, сквозь стекло.

Мама тянется к двери. И быстро дышит. А я нет.

Но как только она открывает ее, то не смотрит на меня или в мою сторону. Она не здоровается и не приглашает войти. А наклоняется и тянется вперед. Ее рука так похожа с моей – те же пальцы, те же ногти, – по крайней мере так было раньше.

Она находит портрет и поднимает его. Мама знает, что это. Да и как она может не знать? Вот только я не уверена, что она понимает, кто принес его сюда.

Она осматривает задний двор. Прикрывает глаза рукой и вглядывается в темноту.

Я знаю, ей хочется окликнуть меня, но она этого не делает. Мама еще не готова признать это, произнести мое имя.

За домом лишь деревья, но она долго еще разглядывает их, как будто я могла как-то оказаться там и выйти к ней.

Мама крепче сжимает картину в руках и закрывает дверь, запирая ее на ночь. А затем долго возится с лампочкой, стараясь погасить ее, и направляется на кухню. Но и там не задерживается, а идет в гостиную. Она выглядит совершенно неуверенной в себе и не выпускает портрет из рук.

Я могла бы наблюдать за ней сквозь стекло всю оставшуюся ночь, если бы захотела. Могла бы поразмышлять, какие мысли у нее в голове, какие мостики вели от крыши к крыше, пока она не оказалась здесь.

Меня интересовало, о чем она сейчас думает, а еще о чем она думала тогда, стоя на самой вышине «Кэтрин Хаус». Поверила ли она Кэтрин? Знала ли, что опал поможет ей вернуться домой? Ожидала ли она, что в воздухе ее подхватит совершенно другое будущее, способное причинить ей боль, и, впившись ногтями в спину, унесет прочь? Или она упала случайно, по ошибке… и это привело ее к сегодняшнему дню?

Меня всегда будет интересовать это.

Я проторчу у окна дольше, чем следовало бы, вглядываясь в дом, но не отражаясь в стекле. А потом, когда почувствую, что готова, позволю ветру унести меня прочь.

В глаза проникает полоса белого света, а в ухе раздается эхо: «Просыпайтесь».

И это будит меня. Вечерний поезд подъезжает к станции, мигают огни, колеса стучат, а пассажиры на сиденьях вокруг меня оживились и собираются на выход. Никто не объявляет по внутренней связи, что мы прибыли, лишь в окнах появляются платформы, как доказательство того, что до сердца Центрального вокзала совсем недалеко. Тени в туннелях очень четкие. А когда я прижимаюсь к стеклу, они колышутся от внимания к ним. По мере того как поезд приближается к ним, их головы поднимаются, а тела становятся больше, словно я держу самую яркую свечу у этого окна, на этом синем виниловом сиденье. Они должны были осознать, что я пришла.

Поезд доезжает до конечной станции. Возможно, это та же платформа, на которую я вступила тридцать два дня назад или тысячу, я сбилась со счета. Люди толпятся в проходе и бросаются к дверям в обоих концах вагона, мечтая поскорее выбраться наружу. Ночью пассажиров меньше, но они громче. И их ожидание разливается в воздухе.

Девушка, сидящая рядом со мной, не торопится и совсем одна. У нее с собой небольшой чемодан, который она достает с полки, а на щеке розовый отпечаток после сна. Кем бы она ни была, но, спуская чемодан, она наступила на меня и даже не извинилась. А потом и вовсе исчезла.

На платформе столпотворение, мимо носятся люди, от которых приходится отшатываться и уступать дорогу. Я жду, пока они разойдутся, пока кондуктор покинет поезд, а потом прислушиваюсь. Туннель все так же тих и окутан клубами темноты. И никто не следует за мной.

Я направляюсь в главный зал, где находятся кассы, который сотни тысяч людей пересекают каждый день. Там, под высоким сводчатым потолком с головокружительной росписью созвездий, в центре большого помещения находится круглая стойка информации. А на ее вершине расположены четырехликие часы, поблескивающие латунью и золотом. Как будто их могли сделать из чего-то другого.

«Я появлюсь после полуночи, – говорила она. – И буду искать тебя там».

Но еще рано. Сейчас возле стойки толпятся обычные люди. Они задают вопросы, планируют поездки. Они твердо стоят ногами на земле, и ни один из них не похож на ту девушку, с которой я пришла встретиться.

В золотистом воздухе переливаются мельчайшие частицы пыли. Но по углам виднеются сажа и грязь. Тем не менее циферблаты сияют – легенда гласит, что они сделаны из чистого опала, – и говорят мне, что у меня еще есть время. Когда полночь настанет, я наверняка узнаю, скучала ли по ней, но до тех пор не могу усидеть на месте. Поэтому хожу вокруг. У меня больше нет багажа или чего-то еще, что удерживало бы меня, и я могу ускориться, мешая людям, которые дожидаются прибывающего поезда. Иногда они удивленно смотрят мне вслед. Но я – пятно, которое можно заметить лишь краем глаза. И, как только они моргают, движущаяся тень исчезает.

Чтобы было лучше видно, я поднимаюсь на платформу, где сходятся две лестницы. Мне попадаются и другие такие, как я, они скользят мимо с надеждой, возможно, беспочвенной, что мы узнаем друг друга поближе и станем держаться вместе. Подозреваю, что в любой день здесь можно встретить множество подобных нам. Мы другая разновидность пассажиров.

Но я ищу ее среди людей. Вглядываюсь в лица и тела, когда прохожу мимо. Иногда какое-то кажется знакомым, словно в голове воскресает воспоминание с яркими цветами, вкусами и всплесками света, но только на мгновение, потому что я тут же отбрасываю его. Они все совершенно не та девушка, которую я ищу. В какой-то момент замечаю в толпе на нижнем этаже лицо, которое не ожидала увидеть, с поджатыми губами и острым, словно кинжал, взглядом. Но если это та девушка, что освободилась из дома, в котором провела сотню лет и, по слухам, умерла, то все равно здесь не место для встречи со мной. Я твержу себе, что это просто какая-то сердитая молодая женщина, путешествующая по городу. Их, наверное, очень много.

Когда я перевожу взгляд в центр зала, то часы показывают полночь. А затем минутная стрелка движется на одно деление. А затем еще на одно.

Она не придет. Я слишком долго собиралась, и она устала ждать.

Но в этот момент чувствую, как мой взгляд притягивают сияющие циферблаты. На молочном стекле отражается станция.

А затем я вижу ее.

Это, скорее всего, она. Скорее всего.

Ее тень зависла возле стойки, расплывчатая фигура, которую можно заметить лишь краем глаза, как и меня. Мы одинаковые и, возможно, всегда такими были.

Она стоит спиной ко мне, и в какой-то момент я начинаю сомневаться, не спутала ли. Но затем понимаю, что это точно она, это не может быть кто-то другой, просто так же, как и я, она получила второй шанс и начала все с чистого лица. За пределами дома ни один из нас не носит маску.

Сколько ночей она приходила сюда? Она сказала, что будет искать меня, но как долго?

Я спускаюсь с лестницы. Пересекаю зал и приближаюсь к ней. Детали ее внешности не важны. Цвет волос. Туфли. Платье, черное, синее или какое-то еще. Даже когда она стоит спиной ко мне, я замечаю вихор в ее волосах, ее длинные ноги и то, как она наклоняется. Это то, что я буду помнить всегда.

Я тоже сейчас отражаюсь в часах. Но она смотрит на информационное табло, словно может дотянуться и ткнуть в расписание или сломать его, разбив экран ради забавы, чтобы посмотреть, как все засуетятся.

Я притормаживаю. Она стоит у информационной стойки, чтобы спланировать куда-то отправиться? Уедет ли она отсюда по гудзонской линии, или на другом поезде, или отправится на улицу и поймает там такси? Неужели я снова встретилась с ней перед ее отъездом? Я всегда считала, что это может когда-то случиться. Но никогда не думала, что это будет на железнодорожной станции, заполненной незнакомцами и гулом. Столько всего уже произошло: ожидания и сомнения, будет ли она здесь, и темнота между нами, когда деревья возвышались надо мной, сторожа мое тело, а в ушах свистело. Вспышка света так удивила меня, что я вновь очутилась в поезде.

Я не знала о ней совершенно ничего до той ночи в лесу. А теперь она настоящая.

Я похлопала ее по голому плечу. Ее кожа теплая, как дым, и прохладная, словно воздух, но полностью соответствует температуре в помещении. Кажется, она меня не почувствовала.

Я перемещаюсь и оказываюсь в поле ее зрения. Если она перестанет возиться с информационным табло и чуть повернет голову…

– Моне?

Мой голос напоминает треск от того, что долго молчала.

Кажется, словно звук отскакивает от небосвода на потолке и летит туда, где мы стоим. Даже если это всего лишь шепот.

Меня услышали?

Она поворачивается. Стопка расписаний вылетает из контейнера и рассыпается по полу. Но никто из нас не тянется за ними. Я различаю ее глаза среди теней: темно-карие, с янтарными крапинками.

«Моя», – хочется сказать мне.

Неужели спустя столько времени она стоит прямо передо мной, как раз через несколько минут после полуночи, как и обещала. Я не знаю, как давно она упала с неба за воротами и ушла без единой царапины. Но ведь это же она, верно? Я узнаю ее где угодно.

Надеюсь, она тоже узнает меня.

Пока я пыталась достигнуть сердца этой книги и обнаружить ее настоящее лицо, она претерпела ряд изменений. Это было нелегко. Никогда не забуду мудрый вопрос моего редактора, Элис Ховард, заданный мне, когда мы встретились в кафе на Бликер-стрит, чтобы обсудить один из многочисленных черновиков. Без ее помощи я бы не выбралась из этого тумана. Мой агент Майкл Буре снова и снова заверял меня, что в конце туннеля переписывания и проверок есть свет, и всегда напоминал об этом. Без его непоколебимой веры в меня и мудрого руководства я бы ни за что так далеко не продвинулась в своей карьере.

Спасибо всей команде «Алонгин», моему издательству, а особенно: Саре Алперт, Кристен Бьянко, Жаклин Бурке, Джоди Коэн, Кейтлин Хамфри, Крестине Липен, Эшли Мейсон, Майклу Маккензи, Крейгу Попеларсу, Кейтлин Рубинштейн, Трэвису Смиту, Карле Вайс и Лауре Вильямс. Спасибо Кирин Зиглер, Лорен Абрамо, команде «Дистел, Годерич и Бурре» и Дане Спектор из агентства «Парадигм». Благодарю Элизабет Джонсон за отличную редактуру, Дэна Джанека за правку текста, а Сару Дж. Коулман за прекрасное искусство и дизайн обложки.

Спасибо корпорации «Яддо», которая могла узнать свою мебель. Должна признать, семена этой истории были посеяны в моем воображении во время проживания в «Вест Хаус». Значимые отрывки этой книги также были написаны в писательских сообществах «Райтер-Рум», в «Синк-кофе» на Мерсер-стрит, отеле «Мерчант» в Салеме, Массачусетс, и «Хайлайтс Фаундейшн».

Эти люди даровали мне свет, когда я так в нем нуждалась, и я надеюсь, я могу отблагодарить их тем же: Уилл Александр, Элана К. Арнольд, Бри Бартон, Джерри Белло, Либба Брей, Филипп Бригам, Марта Брокенбро, Эми Роуз Капетта, Джесс Капелле, Элисон Черри, Кара Ли Кортрон, Мэри Миранда Круз, Эхо Эггебрехт, Ребекка Фобион, Стефани Фельдштейн, Мелисса Фишер, Стефани Гарбер, Дэвид Макиннис Джилл, Алекс Гризински, Мишель Ходкин, Холли Хьюз, Тревор Ингерсон, Келли Дженсен, Вариан Джонсон, Джин Кей, Марго Найт, Ума Кришнасвами, Стефани Кухнерт, Джастин Ларбалестье, Эйлин Лоуренс, Кристин Х. Ли, Жаки Липтон, Саманта Мабри, Кекла Магун, Кори Маккарти, Диана Майкл, Фебе Норт, Джилана Ордман, Миколь Остоу, Эмили Х. Р. Пэн, Лилиам Ривера, Лаура Руби, Села Сатерстром, Лиз Гартон Скэнлон, Синтия Лейтих Смит, Кристин Стиклс, Эрин Свон, Мэнди Сью, Кортни Саммерс, Линда Урбан, Диана Варгас и Аарон Циммерман. Спасибо семинарам по вечерам вторников. Благодарю кураторов из Вермонтского колледжа изящных искусств, свой факультет, преподавателей программы имени Карла Джерасси и моих любимых писателей, участвующих в ней, особенно тех из вас, кто со мной с самого начала.

Спасибо моей семье, которая всегда помогает: Лорел Роуз и Дэну, Джошу и Кристин, Шони, Марку и в особенности моей невероятной маме, Арлен Сеймур, которая бродила по улицам Нью-Йорка с волосами по пояс и в замшевых сапогах по колено.

В центре писательского шторма и во время моих неудач рядом со мной находилась любовь всей моей жизни, Эрик, который разделил со мной двадцать один год жизни в Нью-Йорке, а все потому, что я отказалась жить в другом месте. Да, возможно, я плакала в тот день, когда мы отдали ключи от нашего домика в Виллидж и попрощались с городом всего через несколько месяцев после написания этой книги, но, когда он рядом, я знаю, что любое место станет нашим домом.