Музыка в фильме является одной из основополагающих его частей: именно она задает тон повествованию на экране и создает нужную атмосферу. Большая часть музыки остается в фильмах, но есть шедевры, перешагнувшие через экран и ставшие классикой. В этой книге собраны интервью с самыми известными голливудскими кинокомпозиторами, имена которых знает каждый киноман. Ханс Циммер, Александр Десплат, Говард Скор, Брайан Тайлер, Том Холкенборг – все они раскроют секреты своего мастерства, расскажут о том, где найти вдохновение и на каком этапе производства фильма они подключаются к процессу. Благодаря этому вы узнаете о том, как писалась музыка к самым известным фильмам в истории – «Король Лев», «Гарри Поттер», «Властелин колец», «Перл Харбор», «История игрушек», «Безумный Макс» и многим другим. Отличный подарок для меломанов и любителей кино!
v 1.0 – создание FB2 – (nvcvet)
Когда мне было четыре года, мои родители показали мне первую серию телесериала «Бэтмен». Эмблема летучей мыши озарила экран, пока мой папа переключал каналы на нашем новом телевизоре в гостиной. Я был загипнотизирован. Мои родители быстро поняли, что к чему. Они записывали эпизоды на наш видеомагнитофон, чтобы я мог смотреть их снова и снова.
Эмблема вырисовывалась на всех моих каракулях. Я попросил костюм Бэтмена на свой день рождения (моя бабушка побаловала меня самодельным свитером в форме летучей мыши). Если кто спрашивал – моими любимыми цветами были черный, серый и желтый. Но больше всего я обожал главную тему. «На-на-на-на. На-на-на! Бэтмен!» – пел я, когда бежал по коридору, готовый бороться со злом, слыша в голове звуки оркестра, который обычно использовался в сериале для каждого удара и пинка Бэтмена. В 2008 я стоял в очереди со своими родителями, чтобы увидеть «Черного рыцаря», и моя любовь возобновилась. Когда прошли мурашки после просмотра фильма, я понял, что музыка Ханса Циммера живая; она сама была персонажем фильма. Из-за нее по нашим телам бегут мурашки. Каким образом музыка к кинофильму имеет такой сверхъестественный эффект?
Я захотел изучить этот вопрос, и в 2014 году с накоплением в несколько тысяч долларов я ушел с работы в телевизионных новостях, чтобы снять фильм об этих малоизвестных музыкальных гениях, их экспериментах и творчестве. За этим последовали месяцы интервью с современными Моцартами, которые катапультировали нас в форму искусства, никогда ранее не исследовавшуюся так глубоко, и в жанр музыки, который не ценили по достоинству, хотя он способен волновать толпы людей, живущих в разных культурах и говорящих на разных языках.
Я надеюсь, эти интервью затронут и вдохновят вас точно так же, как это было с нами.
День независимости: Возрождение (2016), Шерлок (2010–2016), Квант милосердия (2008), Типа крутые легавые (2007), Казино «Рояль» (2006), Степфордские жены (2004), Умри, но не сейчас (2002), Образцовый самец (2001), И целого мира мало (1999), Годзилла (1998), Завтра не умрет никогда (1997), День независимости (1996), Звездные врата (1994)
Премия «Грэмми» за лучшую композицию для кино или телевидения – День независимости
Номинация на BAFTA, награда имени Энтони Асквита за лучшую музыку к фильму – Казино «Рояль»
Номинация на «Грэмми» за лучшую песню, написанную для кино и телевидения – You know my name, Казино «Рояль»
Я думаю, поиск совершенства является бесплодным, потому что все время ты только и делаешь, что пытаешься сделать невозможное. Я могу говорить только за себя. Когда садишься что-то писать, мысли по поводу того, каким великолепным будет твое творение, очень редко совпадают с тем, что ты получаешь в итоге.
Тебе необходимо быть самокритичным. Тебе приходится искать ошибки. И я думаю, большинство композиторов, как и писателей, вероятно, справедливо сомневаются относительно того, что они делают, если они честны сами с собой. Опять же, я не могу говорить за других, но, когда вы показываете проделанную работу людям, не похоже ли это на угождение вашим родителям?
Знаете, режиссер приобретает что-то отеческое. И вам не хочется расстраивать его, вы желаете убедиться, что он счастлив, что он получил то, что хотел, а фильм в какой-то мере получает то, что хочет сам фильм.
Фильм – это такое кроткое существо, оно как бы нависает над всеми. А режиссер – укротитель львов. Он тот парень, который просит это существо попытаться, он надеется, что, когда он щелкнет кнутом, это существо будет стоять на месте и не решит уйти и заняться чем-то другим. И, развивая эту метафору, я думаю, что мы все – часть этого цирка. И мне кажется, что, если вы начинаете верить в то, что вы сможете достичь чего-то наподобие нирваны, это конец.
После выхода фильма у вас появляется шанс пересмотреть то, что вы сделали, и понять, было это хорошо или нет. Я не знаю ни одного человека, который после премьер не думал бы о том, что мог бы сделать все немного по-другому или лучше. Частью работы, к счастью, является то, что, когда ты переходишь в новый проект, каждый раз стараешься быть все лучше и лучше, и у тебя это получается. Я думаю, если ты начнешь стараться достичь совершенства, то не факт, что когда-нибудь сможешь сказать, что у тебя это получилось.
Знаем ли мы? Нет. Мы делаем предположения, основываясь на нашей собственной любви к жанру. Я думаю, что когда ты вовлечен в производство киносериала, который выходит постоянно, в некоторой степени ты должен знать, чего желает аудитория. В известной мере я ставлю себя на позицию зрителя, того, кто был бы большим фанатом Бонда еще до того, как у меня появилась возможность писать музыку к этим фильмам. Я всегда знал, что мне хотелось услышать и в какой момент фильма. Так что, когда я смотрю фильм в первый раз, и мы выбираем, где в ход вступит музыка, и что нужно сделать, я всегда в какой-то мере действую так, как будто я нахожусь в зрительном зале. И тогда я чувствую, что нам что-то нужно в конкретном месте: где-то нам нужно добавить главную тему или что-то более активное, а где-то что-то спокойное и нежное. И я подхожу к этому со стороны зрителя, я смотрю фильм так, как смотрел бы его любой другой человек. Но я не думаю, что можно сказать, чего хочет зритель или чего он не хочет, пока не покажешь ему фильм и не почувствуешь, как он реагирует на то, что происходит на экране.
Тестовый кинопоказ нужен, нравится вам это или нет. Я думаю, что некоторые фильмы определенно выиграли от предварительного показа зрителям, потому что с помощью него можно получить представление о том, что происходит. Возможно, некоторые элементы немного невразумительны, возможно, нужно вырезать некоторый отрезки, а некоторые расширить, что-то стоит сделать быстрее. Вы понимаете, о чем идет речь. То же происходит, если вы делаете комедийное шоу. Если вам кажется, что вы написали отличную шутку, но никто над ней не смеется, возможно вам стоит ее переосмыслить.
Я писал музыку для пяти фильмов. Каково быть частью этого? Я до сих пор чувствую, что я часть этого.
Тебе приходится быть в контакте с продюсерами, особенно с Барбарой [Брокколи] и Майклом [Дж. Уилсоном] – двумя самыми замечательными продюсерами, с которыми мне приходилось работать – я думаю, мы с ними друзья. И они заботятся о тебе с таким большим вниманием. Неважно, работаешь ли ты над фильмом или нет: ты всегда окружен вниманием. И это по-настоящему редкая вещь. Лично я считаю, что это большая честь и привилегия, когда тебя зовут поработать над фильмом, особенно если это происходит пять раз, а после ты все равно поддерживаешь отношения, неважно, происходит что-то или нет. Идет ли речь о выступлениях на публике или отмечании юбилеев, ты по-прежнему в деле, тебя до сих пор просят о всякой всячине.
Это то, что навсегда остается частью твоей жизни. Ты навсегда останешься парнем, который делал фильм о Бонде. И эта правда касается всех: актеров, продюсеров, режиссеров, это всегда будет выделяться в вашем резюме.
Но особенно это актуально для саундтрека, потому что Джон Барри изначально создал прекрасную музыку. В какой-то мере мы по-прежнему копаемся в той же самой песочнице. И никто не будет способен сделать музыку к фильму о Бонде так, чтобы ее не сравнивали с музыкой Джона Барри.
Но и любого актера так же будут сравнивать с Шоном Коннери.
Мне кажется, когда тебе 8 лет, ты понятия не имеешь что такое франшиза. Я просто смотрел фильм, и он по-настоящему сорвал мне крышу. Мне было 8 лет, и я жил в Лутоне. Моя спальня выходила на завод и автостоянку.
Я смотрел «Живешь только дважды». Он начинается с Шона Коннери, который играет Джеймса Бонда. После ночи любви его застреливают, затем его тело сбрасывают в океан и гигантский космический корабль проглатывает маленький корабль и спускается в вулкан.
А потом песня You Only Live Twice и тема Джеймса Бонда, и шаттл в космосе, и в течение 10 минут у тебя есть все самое гениальное, что есть в Джеймсе Бонде, сокращенное до этих 10 минут.
И я подумал: «Ого, такие места существуют». Я об этом не знал. Я думал, что весь мир заключается в фабричной автостоянке и школе. Это все, что я видел. У меня не было журналов о путешествиях. У меня не было Интернета. Неоткуда было узнать о том, как выглядит мир. Так что каким-то образом Бонд познакомил нас с разными культурами и разными местами.
Вот и все. Было что-то большее в ощущении музыки, и это ощущение соединялось с фактом, что этот персонаж может делать все, что он хочет, когда он этого хочет и без всяких последствий. И если ты 8-летний мальчишка, ты хочешь жить именно такой жизнью, не так ли? Делать все, что ты хочешь, и не вляпываться в неприятности?
И чтобы потом тебя одобрительно хлопали по спине за это.
Главная идея удержания заглавной темы бондианы в «Казино «Рояль» состоит в том, что заглавная тема не просто так заглавная тема. Она говорит, что перед вами Джеймс Бонд. Если нам нужно поверить в то, что Дениэл Крейг – это Джеймс Бонд в «Казино «Рояль» еще до того, как он стал самим собой, будет странно, если эта музыка заиграет в течение фильма. Тогда вы не признаете того, что в повествовании есть какое-то развитие. Я думаю, что это был разумный подход. Может быть, он и не был направлен на удовлетворение зрителя. Когда вы смотрите фильм про Бонда, одна из вещей, которую вы ожидаете услышать, – это главная тема.
Но это был перезапуск, так что нам пришлось вернуться в точку отсчета, нам надо было поверить, что он убил Драйдена и получил свой первый статус «00». Это зарождающийся Джеймс Бонд, и он еще не стал тем Бондом, которого мы знаем, ожидаем или хотим, чтобы он был. И я думаю, что главная тема никаким образом не сделала фильм лучше, но Sony очень волновались за нее: они понимали, что, если музыка не прозвучит нигде, зрители не будут воспринимать этот фильм как часть франшизы.
Так что я просмотрел все от начала до конца, и мы подумали, что нужно посадить семена главной темы, ДНК этой темы по всему фильму в те моменты, которые этого заслуживают: когда фильм показывает нам, зрителям, что-то, что мы узнаем как нечто особенное, относящееся к Джеймсу Бонду.
Когда он в первый раз выигрывает «Астон Мартин» в карты. Когда он впервые надевает смокинг в ванной комнате. Когда он смотрит в зеркало и видит себя, а мы видим его. Когда он летит на свое первое место локации на гидроплане. Все эти вещи как бы сеяли семена того, чем является главная тема «Джеймса Бонда».
Также песня You Know My Name по-своему высеивает ДНК главной темы. Что-то вроде блуждающего баса. В какой-то момент вы подходите к концу фильма, и он впервые говорит слова: «Меня зовут Бонд, Джеймс Бонд», и вы видите черный экран, в этот момент врывается главная тема. Вам кажется, что весь кинотеатр воодушевляется. Вы с облегчением чувствуете, что он на месте. Вы уже как будто видели все это, и эти вещи росли, росли, росли, росли и в конце вы знаете, что он просто несет эту винтовку, и что на нем есть костюм, и что он просто смотрит на этого парня и говорит те самые слова, а потом появляется темный экран, и все содрогается. Это было потрясающе. Это и было главной причиной удерживания главной темы. Это очень интересно, когда вы удерживаете эту тему, потому что в «Умри, но не сейчас» у нас было чертовски много главной темы. Это был 40-й юбилей, там было до невозможности много того, в чем прослеживалась связь с вещами, которые случились перед сценой в комнате Кью, которого играл Джон Клиз, вплоть до фильма, где была Роза Клебб с лезвиями в ботинках. «Из России с любовью» – чемоданчик с ножом внутри. Все, что там могло понравиться, отсылало к предыдущим фильмам. А Дениэл, очевидно, сильно отличался. Мы подумали, что просто сократим тему, так как мы начинали историю сначала.
Для меня альтовая флейта, басовая флейта и арфа. Я бы хотел вернуться к «Шаровой молнии», правда, к подводным сценам в «Шаровой молнии». Я помню как смотрел его в первый раз в кинотеатре, и я чувствовал, как он выдыхает пузырьки из своего дыхательного клапана. И этот оранжевый гидрокостюм, и вся сцена с подводной дракой в «Шаровой молнии». Мне всегда нравился такой темный ритм. Он мне кажется очень человечным. Он кажется каким-то внутренним – чем-то вроде музыкального пульса, музыкального сердцебиения. Буквального сердцебиения. Это не просто ритм. Для меня это было похоже на эхо из работ Джона Барри. Я не так часто использовал этот прием, раз или два, но в Night at the Opera в «Кванте милосердия» это было очевидно.
Такая раскручивающаяся музыкальная фраза говорит мне «Бонд». И она говорит «Бонд», потому что Джон сделал ее «Бондом». Точно так же он заставил партии духовых и трубы в разных комбинациях кричать «Бонд». Так что это всегда воспринимается как живое, ритмичное, человечное, пульсирующее сердцебиение. Но оно очень музыкальное, оно дает почувствовать, что это мир Бонда, и мы знаем, что туда можно безопасно войти.
Я думаю, что стиль Джона для бондианы был очень тесно связан с его любовью к джазу и Стэну Кентону, и звучанию биг-бенда. Сама главная тема и аранжировки, которые он к ней писал, звучали невероятно, несмотря на то, что у него в наличии был совсем небольшой состав.
У него было мало музыкантов, и все равно это звучало как биг-бенд. И это было так круто. Главным в биг-бенде было то, что он крутой и он качал. И вся бибоповая партия в теме Бонда показывает, что этот парень может все. И это голос, который Джон вручил персонажу. Без сомнения, это достигло своего пика в исполнении Шона. Вы просто соединяете эти две вещи вместе, и это уже не остановить. Так что я думаю, изначальная идея использования джаза – это изысканные 60-е, они добавили гладкие, стильные, качающие, дьявольские аранжировки в тему Бонда. И если двигаться к «Из России с любовью», он развил это в, возможно, более симфоническую версию того же самого, и я не уверен, что к тому моменту уже было что-то подобное. Так что такая комбинация сделала что-то по-настоящему уникальное. И его выбор инструментом был очень особенным.
Следует учитывать тот факт, что эту музыку бесконечно пародируют. Факт того, что ни в одном фильме про шпионов и секретные службы вы не сможете не услышать отсылку к бондиане. Я говорю и о последних годах, «Шпион» с Мелиссой Маккарти или «Кингсмен». Они все связаны, они все снимают шляпу перед музыкой Джона к бондиане. Это примерно то же самое, что сделал Морриконе со спагетти-вестернами, я так думаю. Это новый жанр музыки.
Я встретил Джона в Air Studios в Лондоне, нас познакомил Джордж Мартин. Я думаю, он был польщен тем, что я трачу кучу времени своей жизни на работу над материалом, почти полностью вышедшим из-под его руки, и готовлю эту работу для нового зрителя, другой аудитории.
Да, мы сошлись прямо с самого начала. Но я полностью уверен, что он не подходил к Барбаре и не говорил: «Вам нужно работать с Дэвидом». Я уверен, что такого не было. Я знаю, что ходят такие слухи.
Он очень хвалил то, что я делал. Он был очень добр ко мне. И я, конечно, знаю, что он поддерживал постоянный контакт с Барбарой. Они близко дружили семьями. Может быть там что-то и было, но вы знаете, мы просто встретились, поговорили, он послушал мою музыку, и ему это понравилось.
Возможно, большее на что я мог тогда надеяться, это чтобы он не говорил не брать меня.
Я думаю, что в Джоне Уильямсе есть своеобразная саркастическая британская черта. И мне кажется, что он, похоже, всегда был настоящим йоркширцом. А к этому прилагается некоторый багаж. Это похоже на старое клише: он говорит обо всем так, как он это видит. За все время, пока его знаю, он ни капельки не изменился.
Он вообще не терпел дураков. И если он чем-то думал, то говорил это прямо. Он делал такую музыку, которую хотел, и работал в таких фильмах, в которых хотел. И делал он это так, как сам хотел. И это не менялось.
Я думаю дело в точке зрения. Очень сложно это точно определить. Очень сложно на самом деле разобраться в чем разница и сказать, чем отличаются британские сессионные музыканты и сессионные музыканты в Америке. Все они технически блестящие. Но есть небольшая характерная разница в стиле исполнения между британским оркестром и американским. И это не значит, что один лучше другого. Но есть абсолютно точное ощущение, что разница есть. И я не совсем уверен, что это конкретно: культурная вещь, вопрос воспитания или тот факт, что у нас в Англии в принципе более музыкальная культура. Возможно, Америка – вообще культура кинематографа, если говорить о самых влиятельных культурных моментах, которые каждая страна внесла в общую копилку. Я не думаю, что сказать, что все эти вещи, вероятно, правдивы – большое открытие. Возможно, по этой же причине в американских фильмах часто парни из Англии являются плохими парнями. Почему так? Да много почему.
Честно говоря, я беру их отовсюду. Думаю, большинство композиторов скажут то же самое. Если у вас появилась какая-то мысль, это значит у вас просто появилась мысль. Иногда она приходит после недельного сидения за фортепиано, вымучивания ее и работой над ней. Иногда она приходит, когда вы просыпаетесь, а у вас что-то крутится в голове.
Иногда это случается в душе или во время прогулки, или за рулем. Я думаю большинство композиторов готовы получать вдохновение, когда они находятся в рабочем режиме. Когда я занимаюсь музыкой, я совершенно не могу делать практичные вещи. Идея заниматься обычными, нормальными вещами становится совершенно бесперспективной. Ты кладешь свои вещи в холодильник в конце дня. И делаешь разные странные вещи, потому что ты вообще не думаешь, что происходит с твоим физическим состоянием. Все только в голове. Ты существуешь только в этом. Но если на вас начинают давить те дела, которые вам нужно делать по практическим причинам, вдохновение начинает вторгаться в ваше подсознание. И даже если тебе кажется, что ты не думаешь об этом, ты все равно думаешь об этом.
Я был в Лос-Анджелесе. Я снимал квартиру и работал в отеле. В номере отеля я хранил все свое оборудование и снимал квартиру вниз по улице от отеля, чтобы можно было по крайней мере на два часа вечером отстраняться от своей работы.
Мне приснилось, что я был в L. A. Guitar Center, там я покупал разные программы и синтезаторы, когда вышел молодой парень и сказал: «У меня есть этот новый классный синтезатор, и в нем стоит демо с музыкой, похожей на вторжение инопланетян».
А я ответил: «Господи, это отлично, потому что я пытаюсь придумать что-то для вторжения инопланетян».
Я сказал: «Нажимай кнопку». И заиграла эта музыка.
Я продолжил: «Это очень даже неплохо». И проснулся. Я встал и на маленькую кассету напел, что было во сне. У нас были кассетные аппараты, и я ее напел. Было примерно 6 утра. Я снова погрузился в сон, снова проснулся в половине 8, прослушал запись и подумал: «Блин, это неплохо».
Я убедился, что не слышал этого у кого-то другого, и подумал, окей, попробуем эту мелодию в фильме. И я попробовал и начал ее использовать. Беззастенчиво.
Ну, я не знаю. На ней стоит мое имя. Но чувствую ли я себя ответственным за нее? Нет.
Но тогда я не уверен, был ли я по-настоящему ответственен за все, что я делал, потому встает вопрос о том, как ты пишешь музыку и что такое вообще музыка? Существует множество экзистенциальных вопросов о том, что есть музыка. Написанная, она всего лишь набор команд, так ведь? Это ведь не музыка? Потому что она просто написана строчками на бумаге. Это не музыка.
Если ее сыграли хорошо, то значит у вас есть отдельные исполнители, которые следуют инструкциям, прописанным на бумаге, и они что-то делают со своими инструментами так, что получается звук. Это музыка? Партия одного исполнителя – это музыка? Или комбинация всех партий – это музыка? Является ли музыка тем, что появляется, когда ее играют, или она просто висит в воздухе? Это ряд философских вопросов о музыке.
Это странно, потому что моя работа заключается в написании инструкций для людей, их нужно проиграть в определенном порядке, чтобы создать нужный шум, который каким-то образом вплетается в историю, которую рассказывает кто-то другой. И это помогает вам, зрителям, понять, что же происходит там, на экране. Странная работа, не так ли?
Да, такое со мной было. Нужно было написать музыку для фильма Роджера Мичелла с Харрисоном Фордом в главной роли. Фильм назывался «Доброе утро». И мне нужна была нежная музыка для истории зарождающейся любви, которая была в фильме. И я начал пробовать обычные для себя вещи. Ты всегда берешь то, что тебе знакомо, потому что где-то в глубине сердца ты надеешься, что первое, что ты должен сделать – это быть великолепным, и не нужно по-настоящему тяжело трудиться для этого.
Тогда я думал, что я просто сыграю что-нибудь, и это будет хорошо. А потом так не происходит, и ты думаешь: «Бог мой, мне придется хорошенько поработать». Потом ты пробуешь еще что-то, потом еще, а потом проходит неделя, а у тебя по-прежнему ничего нет. У тебя не получается ничего сделать. Так что я буквально начал действовать так, как будто ничего не получается. Я просто положил пальцы на клавиши. И только в этом небольшом промежутке клавиш, куда упали мои пальцы, я играл каждую ноту отдельно, и это начало походить на начало музыки. Потом в течение 10 минут вся мелодия практически написала себя сама. Я имею в виду, это совсем не сложная музыка, не поймите меня неправильно. Но иногда это нужно услышать в нужное время. Такое вдохновение приходит очень редко. Я имею в виду, что мы уделяем особое внимание таким случаям, когда говорим о своей работе, но честно, это происходит крайне редко. По большей части это похоже на откалывание фрагментов от куска мрамора, пока ты не обнаружишь правильную форму внутри него.
Но да, такого рода вещи не часто случаются. Но я всегда очень благодарен, когда такое происходит. Но иногда музыка – продукт твоих полуторанедельных размышлений только о ней. Даже если ты не сидишь за фортепиано или не держишь в руках гитару или что угодно. Ты ничего не делаешь на самом деле. Например, если я смотрю телевизор, на самом деле я его не смотрю. Как будто да, но на самом деле нет. Ты крутишь в голове одно и то же по кругу.
В тот момент, когда твои пальцы ложатся на клавиши, ты вытаскиваешь все, что ты надумал во всех возможных комбинациях и что-то отбрасываешь. Ты думаешь о концепции. Ты думаешь об инструментах. Ты думаешь о тоне. Ты думаешь о цвете.
Когда ты действительно садишься за тяжелое, требующее усилий написание саундтрека к фильму, за разработку музыкальной концепции фильма, ты всегда думаешь о том, какой будет эта музыка. Она будет тематической? Мы ведь должны писать музыкальные темы. А может надо обратить внимание на тоны? Нам ведь нужно сконструировать звук. Работа начинается с того момента, как меня просят написать музыку к фильму, и длится до того момента, когда мы заканчиваем сведение. Самая сложная задача – соотнести музыку с тем, что тебе дают. Но как только кто-то произносит: «Хочешь этим заняться?» в моей голове создается ячейка, которая начинает работать над тем, какой будет эта музыка. И написание музыки является конечной целью этого путешествия, этого невообразимого множества процессов обработки информации за довольно большой промежуток времени. Но если вы будете смотреть на меня со стороны, вам покажется, что я просто сижу и ничего не делаю.
Но то же самое произойдет, если вы снимете на пленку того, кто пишет книгу, так ведь? Или пишет стихи или пьесу. В конечном счете, речь здесь идет только о мышлении. А потом что-то из своих размышлений вы заносите на бумагу. Все это – мыслительные процессы, креативные мысли, выбор их направления, формирование мыслей, их остановка прежде, чем они станут чем-то размытым, и превращение их в конкретные вещи.
Аватар (2009), Титаник (2007), Странные дни (1995), Правдивая ложь (1994), Терминатор 2: Судный день (1991), Бездна (1989), Чужие (1986), Рэмбо: Первая кровь 2 (1985), Терминатор (1984)
Самый кассовый фильм за историю кинематографа по версии Box Office Mojo – Аватар
Второй самый кассовый фильм за историю кинематографа по версии Box Office Mojo – Титаник
Премия «Оскар» за лучший фильм – Титаник
Премия «Оскар» за лучшую режиссуру – Титаник
«Золотой глобус» в номинации «Лучший фильм (драма)» – Аватар
«Золотой глобус» в номинации «Лучший фильм (драма)» – Титаник
«Золотой глобус» в номинации «Лучший режиссер» – Аватар
«Золотой глобус» в номинации «Лучший режиссер» – Титаник
Когда я создаю фильм мне приходится невероятно доверять композитору. Я хочу видеть, в чем заключаются их идеи. У меня могут возникать собственные идеи, в том числе в процессе монтажа. Я мог взять музыку из самых обычных источников – знаете, временную музыку. А у некоторых композиторов что-то вроде отношений любви/ненависти с временной музыкой, и я уверен, что вы услышите об этом от любого композитора, с которым поговорите. С одной стороны, это стенография, то есть передача музыкальной идеи. С другой стороны, это ставит людей в рамки.
И я думаю, композиторы, как и создатели фильмов, должны оставаться непредвзятыми. Пусть они покажут свою лучшую игру. Это очень чувствительная область. Думаю, люди могут оскорбить вас. Я стараюсь взаимодействовать через музыкальные примеры, но также через диалог с композитором, который начинается очень рано. Что за идеи? Что мы пытаемся сказать? Что мы пытаемся сказать в эмоциональном плане? В каком направлении нам двигаться? Где музыка может сделать вещи, которые я делаю как писатель, когда пытаюсь связать друг с другом разные сцены на протяжении всего фильма? Где музыка может напомнить мне, что я работаю с теми же идеями тех же эмоций?
Я думаю, что именно здесь музыка, написанная специально для фильма, побеждает временную музыку. Временную музыку можно взять из любой записи, сделанной когда-либо. Композитор не может соревноваться с этим. Но вместе с тем, когда ты смешиваешь музыку из 10 разных фильмов, ты теряешь тематическое единство – чувство единой ткани звукового поля. И здесь композитор всегда побеждает.
Я думаю, это важно для создателя фильма – всегда давать композитору время, необходимое для разговора, изучения просмотра монтажных кусков, разговоров о музыкальных идеях, тестирования музыки в сценах. Я стараюсь начинать работать с композитором настолько заранее, насколько возможно.
Джеймс Хорнер обычно начинал придумывать темы задолго до того, как начинался монтаж. Просто сочинял мелодии, находил звук, старался разработать музыкальный разговорник, если позволите так выразиться.
Как режиссер, вы должны быть мультизадачны, и эта мультизадачность становится еще более «мульти», когда вы переходите к стадии пост-продакшна, вы работаете над спецэффектами и монтируете, занимаетесь всеми мелочами, чтобы закончить фильм. Но вам нужно поторапливаться. Это очень важная вещь.
Музыка управляет эмоциями в фильме. Она является движущей силой. Она создает чувство напряжения или красоты, или меланхолию, если это необходимо для сцены и если вам нужно какое-то чувство в конкретной точке.
Это абсолютно критично. Вся остальная работа над фильмом может стать ничем, если вы не подберете правильную музыку.
Я думаю, мелодия важна потому, что она заставляет срабатывать эмоции. Как только ты начинаешь ассоциировать какие-либо мелодии с чем-то, что ты видел раньше в фильме, когда эта мелодия возвращается, она может усилить то, что вы видели, или она может сыграть на контрасте с этим. Такая мелодия может ассоциироваться с персонажем. Вы слышите эту мелодию после смерти персонажа и внезапно чувствуете эмоциональный отклик. Он исходит из той части разума, которая даже не полностью осознается. Но она работает на вас.
Обычно на споттинге вы сидите вместе с композитором и обсуждаете сцены, иногда без музыки, иногда с плеером, и вы можете ненадолго включить временную музыку, просто для того чтобы показать, что у вас на уме.
Потому что я могу извиваться между сотен слов, пытаясь объяснить какую-нибудь музыкальную идею, или просто достать плеер. И это действительно зависит от аппетита композитора и его способности искусственно изолировать себя от других музыкальных идей и уметь интерпретировать их по-другому. Таким образом, вы должны выработать правила непосредственно с композитором. Я чувствую, что споттинг – это не первый шаг. Я думаю, что первый шаг, в частности, с Джеймсом, – посмотреть некоторые кадры. Не обязательно смонтированные кадры, просто текущий съемочный материал.
И я думаю, что Джеймс погрузился в 35 часов сырого съемочного материала «Титаника», чтобы посмотреть, как выглядит фильм, визуальная ткань фильма, чтобы почувствовать время и пространство, а также персонажей и посмотреть, что это за люди. И после этого я поручил ему написать несколько мелодий, несколько тем. Я сказал: «Даже не начинай с музыки для отдельных сцен. Начни с музыкальных тем».
«Куда мы собираемся двигаться в плане тем? Если ты найдешь звучание тем, у нас будет великий саундтрек до того, как ты напишешь хотя бы одну ноту к картине».
И он сделал это. Он ушел. (Джеймс Хорнер разбился на самолете незадолго до того, как у него собирались взять интервью. Поэтому вместо него говорит Джеймс Кэмерон.) Он мог смотреть съемочный материал. Он был из тех, кто окунался в монтажную работу над фильмом.
Пока я монтировал «Титаник» – мы даже успели смонтировать большую часть фильма – он сел за пианино и написал музыку, и сыграл ее для меня. Сольно, на пианино. И это были три главные темы фильма. Я заплакал от всех трех. Он играл первую, а я думал: «Господи, это получится фантастическая история». Сыграл еще одну, и я сказал: «У тебя есть место для этих двух тем?» Он сказал: «Да, еще одна на подходе».
У меня была сильная эмоциональная реакция. А он сидел за пианино, один. Не было оркестра. Он просто играл. И это научило меня ценить силу мелодии. И я думаю, одна из них была в миноре, поэтому в ней было больше чувства тоски, или потери. И они – фантастические. И с того момента я знал, что мы поиграем с этими темами в фильме, но с этого момента мы уже выиграли битву. Хотя мы даже еще не провели споттинг.
Так что все произошло заранее. Теперь мы добрались до того, что у нас есть видимость смонтированной картины. И мы сидим, и мы прогоняем ее, и мы видим, что это работает. И на «Титанике», в частности, у меня было много вариантов от Enya, и Джеймс в конечном итоге начал называть ее «сукой» (смех), что дает вам хорошее представление о том, как композиторы относятся к временной музыке. Но я всегда старался ткнуть его в это носом, говоря: «Хорошо, смотри, здесь нет скрипок. Это фортепиано и голос».
Я был ужасно обеспокоен типом саундтреков классического периода, с большим количеством быстрых и пышных скрипок. Они всегда напоминали мне одинаковую ситуацию, когда композиторы чувствовали, что они становятся классиками. И Джеймс свободно признал, что именно такой период он обычно и переживал, когда работал над большой драмой или большой сагой, – типичные проблемы. Это было его решением для других фильмов, над которыми он работал.
Я бросил ему вызов, поручив попытаться мыслить без большой группы струнных смычковых инструментов. Конечно, я позволил немного низких струнных и тому подобное, но я не хотел, чтобы основная мелодия была передана струнами, потому что я хотел чего- то необычного.
И он вернулся с кельтским звуком, потому что корабль был построен в Ирландии и отправлялся из Англии, и так далее. И музыка получилась богатая, но слишком горько-сладкая для этого. Она очень эмоциональная. Она была сыграна на органе Aeolian. И вот, он вернулся с этими звуками, и он нашел великолепную вокалистку, написал мелодию, которая пелась фактически без слов.
И я думаю, что саундтрек сделала таким уникальным и мощным, каким он получился, именно его очень мудрая музыкальная интерпретация грубого вызова, который я ему бросил.
Цель споттинга – вступить в диалог с композитором, который вы, вероятнее всего, отложите. (Смеется.) Это действительно то место, где резина встречается с дорогой между режиссером и композитором.
В некотором смысле это передача эстафеты. «Хорошо, я сделал свою работу, сделал свой проект. Я придумал фильм, снял его, мы сделали нашу красивую картинку, мы сделали весь наш великолепный монтаж. Теперь настала твоя очередь». И, как правило, композитор приходит довольно поздно – на следующий день после того, как картина смонтирована.
И только тогда режиссер проходит с ним через фильм и пытается передать, что у него в голове.
С другой стороны, композиторы не приходят как чистый лист. Они прочитали сценарий, они, возможно, видели рабочий материал. Они, может быть, даже частично видели смонтированный материал. Это возможность для них предложить целый спектр идей как разрешить драматические проблемы. Где вмешаться, где остаться в стороне.
Знаете, иногда самое умное, что может сделать композитор, это сказать: «Я убью сцену музыкой. Я просто останусь в стороне», или «Давай остановимся на очень-очень низкой черте, почти никакой, чтобы музыка была своего рода глубокой подзвучкой». Что-то вроде того. И это то место, где диалог, коммуникация образуются между режиссером и композитором.
Большинство режиссеров очень визуальны. Они могут быть очень сильно сфокусированы на актерах, поэтому они понимают эмоции сцены. Но я скажу, что большинство режиссеров не знает, как конвертировать эмоции в музыку. И большинство из них даже не знают, как разговаривать о музыке.
Поэтому композиторам часто приходится выступать в качестве терапевтов и выслушивать всю эту белиберду, которую несут режиссеры, и улавливать суть. А затем отстраняться и пытаться превратить это в что-то свежее, что мир еще не слышал до этого, – что-то новое, не производное, и при этом то, что поддержит и усилит режиссерское видение фильма.
Ну, Джеймс был амбициозен с самого начала. Когда я впервые встретил его, он только написал музыку для фильма Роджера Кормана, а я работал в команде Кормана в то время, когда снимался фильм под названием «Битва за пределами звезд».
Продюсером «Гуманоидов из глубины» – я познакомился с ней на «Битве за пределами звезд» – была Гэйл Херд, к которой я пошел, чтобы сделать «Терминатора», «Чужих» и «Бездну». И я знаю Джеймса с тех времен, когда он написал саундтрек к «Битве за пределами звезд». И позже, когда мы снимали «Чужих», кто-то сказал: «Почему бы нам не позвать Джеймса, чтобы он сделал это?» Потому что он действительно заработал себе имя к тому моменту.
И я подумал: «Ок, что я знаю о Джеймсе?» Я сталкивался с ним в коридорах у Кормана, когда он выпускал чуть ли не свой первый саундтрек. Технически это был второй раз, когда он написал музыку для кино, для «Битвы за пределами звезд». У Кормана в фильме был большой пышный оркестровый саундтрек. Это было неслыханно. Каким-то образом он умудрился собрать немного денег и превратить это в великолепную музыку. Так что он был довольно амбициозным в плане музыки с самого начала. И у него было классическое образование, он действительно знал, как писать для оркестра, чего большая часть молодых композиторов не умеет.
Он согласился взяться за это, и оказалось, что у него был настоящий талант в дирижировании. У него были хорошие отношения с оркестрами. Он оправдал свою цену.
Когда я работал в окопах «Битвы за пределами звезд», мы были очень амбициозны по визуальной части. У нас было совсем немного денег, и мы взрывали предметы и делали очень сложные визуальные эффекты. И когда мы наконец увидели фильм, все чувствовали, что он выглядит намного дороже, чем он действительно стоит.
Фактически, как только саундтрек наложили на фильм, Роджер Корман подошел ко мне и спросил: «Джим, как думаешь, что мы можем сказать про стоимость этого фильма?» И я ответил: «Ну, я не знаю, Роджер». Мы знали, что он стоил меньше двух миллионов долларов, и я сказал: «Я думаю, ты можешь сказать пять или шесть миллионов долларов». И он сказал: «Правда?» (Смеется.) Это все касается восприятия. Я не думаю, что он когда-нибудь до этого снимал фильм, который стоил бы больше миллиона долларов.
Но амбициозность музыки действительно позволяла это допустить. Это, в самом деле, что-то вроде собаки, но определенно амбициозной собаки. Он продолжил и сделал «Звездный путь 2: Гнев Хана». Я думаю, что в следующем фильме он действительно ворвался на сцену с большим оркестровым саундтреком, который был очень, очень запоминающимся. Он показал себя и после этого: очень много работал над целой кучей разных фильмов, показывая, что у него много возможностей и разнообразных идей, что тоже важно.
К сожалению, я уже проходил через подобные вещи, и практически всегда первое, что вы слышите, оказывается тем, чем оно является, если не случилось какое-то чудо. И когда я услышал об этом, я знал, что он много занимался высшим пилотажем, и его самолет упал. У меня в голове не было никаких иллюзий. Я сразу воспринял это как: «О, мы потеряли Джеймса». А затем я начал вспоминать, как мы в последний раз общались, как проводили время вместе. Вот что происходило в моем мозгу.
Моя последняя встреча с Джеймсом была потрясающей. Из меня не вышел лучший в мире друг, и я никогда не мог должным образом вести себя в дружбе и в отношениях, но за месяц до этого возникла возможность слетать в Англию, чтобы посетить концерт, посвященный «Титанику», где большой оркестр играл всю музыку из фильма от самого начала до самого конца прямо во время показа фильма в «Роял Альберт Холле».
И Джеймс должен был быть там и дирижировать. И я подумал, что это великолепная возможность для меня – дать ему что-то в благодарность, выразить свое почтение, прийти туда не за одобрением для себя. Я был счастлив от мысли прокрасться туда и выбраться оттуда, чтобы никто кроме него даже не знал, что я там. Я хотел, чтобы он знал, что я поддерживаю его, и я хотел посмотреть, как он кланяется за такую великую музыку, которую все еще любят спустя 18 лет.
И это было великолепно, потому что это все было о нем и его музыке. Он вытащил меня и Джона Ландау на сцену, чтобы мы кланялись вместе с ним, что было очень великодушно с его стороны. Я чувствовал, что полтора десятка лет назад, даже чуть раньше, мы создали что-то на века. Мы чувствовали своего рода теплоту дружбы и, знаете, что-то вроде совместного художественного достижения. И мы собирались создать следующую вещь.
Забавно, что можно послушать некоторые из его музыкальных сопровождений, таких как «Дом из песка и тумана», и они будут звучать совершенно отлично от других, например, «Там, где река становится черной», или большого количества динамичных саундтреков для научной фантастики. «Аполлон-13» с его напряжением.
Я думаю, разнообразие – очень важная часть всего этого, и что движущая сила кроется в высоких духовых, таких безумных высоких музыкальных фигур, сыгранных на духовых, от которых сердце бьется чаще. Большие сильные струнные – низкие, средние и высокие. Он в самом деле знал, как раскрыть всю мощь оркестра.
Он всегда старался накладывать или переплетать свой крупный оркестровый материал с сильной перкуссией, другими музыкальными идеями, другими музыкальными традициями. Знаете, я никогда не анализировал это. Я думаю, что вся его музыка такая разная, но при этом всегда понятно, что у руля находится Хорнер.
Это просто хороший звук, и он крайне эмоционален. Он очень эмоциональный композитор. Он не слишком привязан к интеллектуальной идее. Он работает с чувствами, подталкивает сцену эмоционально, и я думаю, в этом его сила. Он знает, как заставить вас плакать без открытой манипуляции вами.
Потому что я не думаю, что манипуляция работает. Я не думаю, что можно сказать людям: «Заплачьте». Мне кажется, вы предлагаете им возможность поплакать, если они почувствовали, что фильм подошел к этому моменту, или они ощутили ликование, или потерю, или что угодно еще. Музыка не может заставить вас чувствовать, но она безусловно может усилить ваши чувства.
Я не знаю, как исключить его влияние на музыку для фильмов из его влияния на кино в целом. Я думаю, Джеймс написал музыкальное оформление более чем к 100 фильмам за последние 30 лет. Начиная от самых низкобюджетных фильмов, до – в моем случае (смеется) – самых высокобюджетных. К счастью, есть еще кассовые сборы, благодаря им я все еще в бизнесе, а не безработный, и вы не берете у меня интервью в очереди за бесплатным супом.
Нет, думаю, тут речь идет о наследии человека, вошедшего в список из тех двух или трех композиторов во всем мире, которые оказали влияние на музыку в кино и заставили нас всех осознать, насколько важна музыка, насколько важной частью фильма является рука композитора.
Когда мы монтировали «Титаник», Джеймс присылал музыку такой, какая она была, потому что все, что он должен был сделать – это наиграть на синтезаторе то, что он собирался сделать с оркестром.
И поэтому я привык принимать новые идеи. Я сидел на монтаже однажды, и пришел диск, на котором была надпись «Набросок». И я подумал: «Окей, это, наверное, для сцены с наброском, правильно?» Я загрузил музыку в Avid и наложил ее на сцену, где Джек рисует Розу. И они не очень хорошо синхронизировались. Я подумал: «О, а может мы урезали сцену, или что-то еще, и он работал над старой монтажной версией?»
И я просто подвигал ее по эпизоду, пока не нашел место, где бы она хорошо синхронизировалась со сценой. И там что-то вроде нисходящего пианино. Я наложил его на момент, когда Леонардо поднимает глаза и смотрит прямо в камеру. Крайне важный момент зрительного контакта между ними, когда он рисует ее. А потом все совпало просто идеально, музыка подчеркивала каждое движение его руки, все было фантастически. Соло на пианино. Очень простая фортепианная мелодия.
Я был так взволнован этим. Я позвонил ему и сказал: «Она так хорошо подходит к этой сцене!» Он сказал: «О чем ты говоришь?» «Ну, – сказал я, – ты прислал этот набросок, и я наложил его на сцену с наброском, и это сработало фантастически». Он сказал: «О, нет, это просто набросок. Просто фортепианный набросок мелодии. Мы можем поставить его куда угодно». И я сказал: «Но он чудесно работает с этой сценой!» И он спросил: «Правда?» Я сказал: «Да, тащи свою задницу сюда!»
Он жил недалеко от меня. А я монтировал у себя дома, поэтому он пришел. Он сказал: «О, это очень хорошо, окей, ладно, я понял», – и он уже думал о том, какого пианиста нанять, чтобы сыграть это. Он сказал: «Хорошо, я сыграю это с оркестром». Я ответил: «Нет, только пианино, только пианино! Это фантастика. Это как раз то, что нужно для этой сцены». Он сказал: «Ну ладно, я знаю лучшего пианиста в мире. Он из Лондона».
Я сказал: «Нет, это ты, приятель, это ты. Мы используем эту версию. Ты не понимаешь. Ты уже сделал это! Ты можешь двигаться дальше, сцена готова». Он сказал: «Но это же просто бренчание!» Я ответил: «Именно! Ты делаешь набросок. И герой тоже не пишет картину. Делает набросок». И он сказал: «Угу!»
Он ненавидел это. Он ненавидел это, потому что он очень сильно принижал себя в плане игры. И я сказал: «Но это фантастически!» Поэтому, когда вы в следующий раз пойдете смотреть фильм, знайте, это Джеймс играет в сцене с наброском. И, вероятно, это единственный раз, когда в фильме играет музыка, сыгранная лично им.
Не знаю почему, наверное, потому, что он не любит играть. Он всегда думает, что может найти лучшего парня в мире, который сделает это.
Извините, я постоянно говорю о нем в настоящем времени, это потому что для нас он всегда будет в настоящем времени, потому что его музыка всегда будет с нами.
Джеймс позвонил мне и спросил: «Ты в порядке?» А я монтировал фильм. Мы думали, что обречены. Все смеялись над нами и подкалывали, что мы так далеко вышли за бюджет, график и все остальное. И я ответил: «Нет, нет, нет, я не в хорошем настроении, и я никогда больше не буду в хорошем настроении до конца моих дней, так в чем заключается твой вопрос? В чем твой сраный вопрос?» И он сказал: «Твое настроение должно улучшиться из-за этого». Я сказал: «Этого никогда не случится», и он ответил: «Ну, окей».
Он хотел проиграть кое-что для меня, и мы приехали в мой офис. Там находился мой кассетный проигрыватель. Мы приехали туда и слушали эту запись вдвоем. И я услышал узнаваемую кельтскую мелодию в начале, и затем вступил оркестр, но по-другому, скорее поп-оркестровка.
Я подумал: «Ну ладно, это песня». И я услышал голос, который начал петь. Он написал для меня песню! И я слушал песню, слушал стихи, и, вау, это действительно очень хорошая песня. И, вау, стихи затрагивают практически все темы, которые есть в фильме. Песня вызвала у меня сильный эмоциональный отклик. К концу песни я осознал, что она, должно быть, очень важна, потому что до этого, когда мы обсуждали возможность включить песню, я забраковал эту идею.
Я аргументировал это так: «Ты бы не захотел услышать песню в конце «Списка Шиндлера», так ведь? Это серьезный фильм, один из самых серьезных моих замыслов». И он как бы пропустил это мимо ушей. И я подумал о силе песни в «Телохранителе», песни Уитни Хьюстон I Will Always Love You.
Я думаю, сила этой песни в духе времени, в том, чтобы всегда напоминать об этом фильме. Я думаю, что вполне возможно это так. Легко может быть, что это так. И я сказал: «Окей, давай засунем ее в конец титров». И он ответил: «Ты узнал певицу?» А я не узнал. Я знать не знал никаких поп-исполнителей. Он сказал: «Ну, это Селин Дион», потому что он уже записал с ней демо. И это уже она пела в этой записи. Я сказал: «Она известная, да?»
В «Аватаре» перед нами встала совершенно другая проблема, потому что действие происходило на другой планете и в другой культуре. Мы провели долгое время, создавая язык На’ви, чтобы всегда напоминать, что они – это не мы. Это был не просто какой-то дешевый научно-фантастический фильм, который просто создавал небольшой блеск на поверхности культурных различий. Мы сильно углубились в культуру На’ви. И поэтому я спросил Джеймса, что мы можем придумать, что включить в музыкальное оформление, чтобы это звучало чуждо и исконно одновременно.
Поэтому он сделал… Господи, это заняло месяцы! Он работал с музыкальным этнографом, и первое, что он сделал, это компиляция целой кучи разных звуков. Там было болгарское горловое пение и множество вокальных стилей со всего мира, а также различные странные народные инструменты: деревянные дудки, струнные – вещи, о которых большинство людей никогда не слышало раньше. Затем они добавили различные ритмы, различную перкуссию и соединили все это вместе.
Потом мы сели и послушали все это, и мы согласились, что некоторые звуки были действительно уникальными и странными. И он уже мог наложить эту музыку, или включить ее в фильм, но, вероятно, требовалась оркестровая подзвучка и усиление, чтобы задать величие и эмоциональность. Некоторые звуки были настолько чужими, что они не вызывали никаких эмоций кроме инопланетности, странности или чуждости.
Этот урок научил его создавать уникальный звук с чувством, как из другого мира, но в то же время придерживаться пути, на котором музыка будет вызывать эмоциональную реакцию у большинства людей.
И я думаю, что в результате получилось великолепное музыкальное оформление. Одно из его лучших, потому что в нем содержится лучшая оркестровая мощь и энергия вместе со странными голосами и некоторыми пассажами, которые полностью сыграны голосом.
Если вы хотите знать, насколько важно музыкальное оформление в фильме, попробуйте посмотреть его с отключенным звуком. Он сразу же потеряет столько энергии, столько эмоциональной силы! Я имею в виду, что музыкальное оформление – это сердечный ритм фильма. И это буквально. Музыка может быть ритмом, она может быть вещью, которая раскручивает фильм и заставляет вас чувствовать что-то вроде: «О Господи, эти герои в опасности!» Вы мчитесь на полной скорости. Или музыка может быть медленной, она может быть эмоциональным сердцем фильма.
Вы ассоциируете ее с персонажами. Иногда музыка засасывает вас прямо в глаза героев – в их разум и в то, что они чувствуют в данный момент. Соедините это с прекрасной игрой и получите эмоциональный отклик. Так что музыкальное оформление – это душа и сердце фильма.
Цветы лиловые полей (1986), Виз (1979), Корни (1977), Побег (1972), Пленки Андерсена (1971), Брат Джон (1971), Доллары (1970), Приезжие (1970), Джон и Мэри (1969), Ради любви к плющу (1969), Отстранение (1969), Ограбление по-итальянски (1969), Хладнокровно (1968), Дело самоубийцы (1966), Ростовщик (1964)
28 Грэмми, 79 номинаций
Аранжировщик Фрэнка Синатры
Режиссер звукозаписи “Off the Wall” “Thriller” “Bad” Майкла Джексона
7 номинаций на «Оскар»
Премия «Эмми» за музыкальные композиции к сериалу «Корни»
Я был поглощен идеей записи музыки для кинофильмов примерно с 12 лет. Я ходил в кино – в кино за 11 центов – я прогуливал школу. И спустя некоторое время я знал всю музыку из фильмов 20 th Century Fox, на которую так или иначе повлиял Альфред Ньюман, а также всю музыку Виктора Янга в Paramount.
После Альфред Ньюман стал моим наставником, когда я уже стал известным, а Станли Уилсон стал моим наставником в RKO Pictures. У них был свой стиль. Они влияли на съемки. Они были большими фигурами на съемках. Альфред Ньюман был покруче кинозвезд.
Когда я только начал работать в кино, там были исключительно композиторы из Восточной Европы с трехсложными фамилиями.
Там не было ни одного темнокожего. А в Universal ни одного темнокожего даже на кухне не было. Было тяжело. Это 60-е? Да ладно вам.
То же самое было в Вегасе с Синатрой. Ему удалось там остановить расизм, но это было тяжело. Я думал, что после выхода «Ростовщика» мне будет проще. Бесполезно. Я ждал год, и меня позвали в «Ростовщика», но вообще первым моим фильмом была шведская картина «Мальчик на дереве». Я не знал, какой будет музыка к этому фильму. Но я пришел, одетый в свой итальянский костюм, мне навстречу вышел удивленный продюсер. Он очень удивился, когда увидел меня. Он вернулся в свой кабинет и сказал Джо Гарсии: «Я не знал, что Куинси Джонс негр». (Смеется.) Гарсия ответил: «Черт подери, он учился у Нади Буланже. Ты думаешь он у нас за спиной будет писать блюзовые соло?» И через некоторое время Грегори Пек говорил, что это была неплохая идея. (Смеется.) Но это было очень неприятно, не могу даже передать.
Когда я впервые дирижировал академическим оркестром, было то же самое. У меня было 17 темнокожих в оркестре. Мы никогда ничего подобного раньше не делали. И нам говорили: «А кто твой флейтист?» Я отвечал: «Хьюберт Лоусон». «Я никогда о нем не слышал». Я говорил: «Он тоже о тебе никогда не слышал. Он лучший флейтист в мире. Проваливай отсюда».
Но нам пришлось пройти через все это дерьмо. Это было ужасно.
Да, так и есть. Мы устраивали небольшие сессии с композиторами, чтобы получить навыки от Натана Скотта. Он отец Тома Скотта и делал музыку для «Лесси». Он показывал нам 2,5-минутный клип, где Лесси бежит по пустырю в дневное время. И все 30 из нас находили там и комедийное, и зловещее, и пасторальное, и романтичное.
Мы называем это эмоциональным лосьоном, потому что из этого можно сделать все, что ты хочешь почувствовать.
Ты видишь девушку, идущую по темному коридору в «Улице вязов» или в «Пятнице, 13-е», такие безумные вещи. Мы называем это «аккорд: «Вот дерьмо», он диссонирует, потому что вся музыка в фильмах строится на диссонансах и консонансах, и тебе нужно это в первую очередь синхронизировать. И вот тут вступают законы. И тут ты должен точно знать, что делаешь. И все синхронизируется. Потому что, когда ты сосредотачиваешься на чьем-то внутреннем мире, а потом показываешь 300 человек разом, ты не можешь использовать одну и ту же музыку. Тут должна быть другая музыка.
Этот процесс невероятный. Но мне это нравится. Запись музыки к фильмам – это очень весело.
Разница? Вам нужно угодить картине. Вам нужно быть лояльным к картине и в первую очередь собрать все законы озвучивания. Потому что эти законы не могут обмануть. Это рамки, и они сохраняют все в одинаковом состоянии. Вам нужно, чтобы музыка к фильму казалась естественной, но при этом она должна отвечать всем запросам. Это язык. Это действительно похоже на язык, и зрители привыкли к этому. Раньше музыка для кино была репрезентативной, все, что ты видел, ты слышал. Звук поднимающихся шагов. Романтичные поцелуи. Глаза делают то же самое, что делают уши. Мы пошли другим путем под влиянием Феллини.
У Феллини как будто Каллиопа играет на карнавале. И все счастье происходит прямо здесь, и в кустах, в этой веренице, а там кого-то убивают с Каллиопой на заднем фоне. И это толкает зрителя прямо в фильм. И так и есть. Мы не были сторонниками репрезентативной музыки, так что то, что ты видишь, не равно тому, что ты слышишь.
У меня было два баса, играющих убийц, и действительно низкие виолончели. Ричарду Бруксу пришлось обойти все 65 работающих кинотеатров, чтобы убедиться, что их оборудование может воспроизводить очень низкие звуки. У меня в музыке были реально очень низкие звуки, и на плохом оборудовании их просто не было бы слышно. Эволюция шла от магнитной до оптической записи, и на этом все кончилось.
И именно поэтому я пишу для фильмов. В 1971 году пришел Adobe, и все стало совсем по-другому. «Звездные войны» перевернули все вверх дном. Но это была чудесная эволюция.
Ну, я хотел бы, чтобы у меня был опыт ошибок. Нам нужно совершать ошибки. Так мы учимся. Просто совершай много ошибок. Я все это прошел.
Ну так сказала Надя Буланже. Потому что при тотальной свободе у тебя ничего не выйдет. Ты будешь играть в любом ключе и любом темпе? Это не сработает. Есть границы. Но ведь их весело исследовать. Меня не пугает ни один тип музыки.
Это было в 60-е. Я ушел с поста руководителя, первого чернокожего руководителя Mercury Records. Они предложили мне пожизненный пост, но я сказал: «Нет, я не хочу вставать в 8 утра и завязывать чертов галстук. Я хочу писать музыку для кино». И я ушел. И мой друг разозлился на меня. Он сказал: «Почему ты уходишь с такой работы?» Я ответил: «Это не то, что я хочу делать».
Она для всего важна. В ней есть ритм, в ней есть гармония и в ней есть мелодия. Мелодия – это голос Бога. Это точно. Есть всего 12 нот, но это голос Бога. И каждый, кто работает с музыкой, должен узнать, как сделать эти 12 нот своими при помощи элементов ритма, гармонии и мелодии. А мелодия облачена в стихи.
Ну она затрагивает все чувства в тебе, и ты это не контролируешь. Ты просто не можешь справиться с чувствами. В такой мелодии есть ряд аккордов в ритмической структуре. Трудно объяснить. Но, когда она выстреливает, ты это чувствуешь. Это происходит, и ты счастлив. Ты становишься таким счастливым, каким никогда не был в жизни. Как будто ты открываешь неизведанную дорогу куда-то, и она не заканчивается. И каждый раз, когда ты неделю или около того пишешь аранжировки и прочее, это сначала происходит в твоей голове, сначала ты ее слышишь, записываешь на бумагу, потом ты идешь в студию, ищешь людей, которые смогут ее исполнить, – и она становится по-настоящему особенной.
И она так же хороша, как вы думали, или даже лучше. Никогда не бывает хуже. И когда вы поднимаете руку, дирижируя, и слышите звук, это самое великолепное ощущение в жизни. Это лучшее чувство в мире. И ты слышишь, как к тебе возвращаются все мечты, что у тебя были. И ты интерпретируешь их либо верно, либо неверно. Это сложная задача.
Вот как все было. Я вообще забыл о записи музыки к фильму, потому что я 11 месяцев уговаривал Стивена Спилберга взяться за картину. Он в тот момент снимал «Искусственный интеллект», а я занимался «Триллером». И мне потребовалось 11 месяцев, чтобы уговорить его.
Я порекомендовал Вупи Голдберг, она тогда работала на улицах в Сан-Франциско. Кто-то рассказал мне о ней. А Стивен в то время подвозил меня каждый день на работу и рассказывал мне все, что он узнал от Джона Форда о цвете. Он рассказывал, откуда режиссеры впервые черпают чувство цвета. Работа со Стивеном очень сильно развивала меня. Разумный парень.
У меня синестезия. И мне это нравится, ты просто извлекаешь цвета из нот и все такое.
Да, си-бемоль фиолетовая и дальше в этом духе. Ты меняешь это, когда захочешь. Но все это – мыслительный процесс. Музыка – это безумие. На самом деле. Она не должна быть логичной, ведь так? Законы в ней логичные, но в интерпретациях и создании забудь об этом.
Да, композитором можно родиться. У такого человека должно быть много навыков, касающихся таланта. Не знаю, как это объяснить. Здесь нужна интуиция и определенный уровень креативности, который ее сопровождает.
В конце концов, как говорила Надя, музыка не может быть чем-то большим или чем-то меньшим, чем ты сам как человек. В этом суть. Именно в этом дело: в вашем подходе к жизни. Я не перестаю удивляться этому. (Смеется.) И все, что происходит в музыке – это просто безумие.
Александр Деспла – один из таких парней. Я люблю его. И он сказал, что на него повлияло многое из моего творчества. Но он удивительный парень. Удивительный.
Он работал примерно над 408 фильмами, и у него был дом от Фрэнка Ллойда Райта (известный американский архитектор) на бульваре Сансет, и мы приходили к нему домой, где его сыновья, Томас Ньюман и Дэвид Ньюман, играли в боулинг его оскарами. Он их использовал как кегли для боулинга. У него было 8 оскаров, и они в них шары катали. (Смеется.) Они тоже стали хорошими композиторами.
Он научил меня верить в «мерцание» – интуицию. Поверь в это, когда у тебя дедлайн, и у тебя всегда оно появится.
У каждого композитора есть звуки. Грубые или романтичные. Мой любимый звук за всю историю моей работы получался всего лишь несколько раз. Это два флюгельгорна, три альтовых флейты, басовая флейта, четыре тромбона, четыре валторны и туба. Получается мягкая музыка без вибрато. Такая музыка заставляет мою душу улыбаться.
Но существует множество наборов инструментов, в которые ты просто влюбляешься. Я помню Синатру, когда я впервые начал работать с ним, мне было 29 лет. Он сказал: «Первые 8 тактов в The Best Is Yet to Come немного плотные. Ты можешь это исправить?» Я ответил: «Без проблем».
Я поменял все саксофоны и альтовые флейты, настроил трубы. Пять минут. Фрэнк сказал: «Черт!»
Оркестровка – это как наркомания. Я люблю оркестровки.
А Равель, например. Равель был виртуозным оркестровщиком. Все его оркестровки были пиком виртуозности. От маленьких флейт до контрабасовых кларнетов. Живя во Франции, я получил возможность поэкспериментировать с такими инструментами, потому что в Штатах я мог писать только для труб, тогда темнокожим не разрешали писать для струнных. В Америке черт знает что творилось. Сейчас вроде как все наладилось, но это печально. Почему нельзя было играть на струнных?
Они постоянно меняются, и это чувствуется интуитивно. Это интуиция. Но в фильмах нужно принять столько решений. Вы садитесь с режиссером в студии, слушаете музыку и приходите к общему направлению. Но это прекрасно. Это удивительное путешествие. А особенно с режиссером, который зовет тебя до того, как он отснял ленту. Я знаком только с двумя такими ребятами – Ричард Брукс и Сидни Люмет. Они меня позвали до съемок. В «Хладнокровно» я даже предложил Скотта Уилсона, я предложил его и сказал, что он отлично подходит на эту роль. А Капоте [Трумэн] сказал: «Ричард, я просто не понимаю, почему ты позвал негра писать музыку для кино, в котором нет ни одного темнокожего». Ричард ответил: «Да пошел ты. Он будет писать музыку».
Никаких пределов. Ни единого. Нет. Я имею в виду и цвет, и звук. Что я только не использовал. Мы использовали первые синтезаторы в записи музыки к кино. Это было в «Железной стороне». Никто не слышал до этого о синтезаторах.
Это как другой мир. Если архитектура – это застывшая музыка, то музыка должна быть жидкой архитектурой, и так и есть. Духовые из латуни, деревянные духовые, струнные, перкуссия. И ты это пишешь. Это похоже на архитектуру эмоций. Действительно похоже. И я уверен, что Равель, Стравинский, Корсаков – все думали об этом точно так же. Я абсолютно согласен, потому что вы сталкиваетесь с абсолютно акустической ситуацией. У меня есть звукорежиссеры, которые реально знают, как сделать так, чтобы фортепиано заставило вашу душу улыбаться, когда они извлекают реальные звуки. А потом они находят второй слой, который похож на объемный звук. Я, правда, не знаю, как описать это. Но я точно знаю, что, когда вы это слышите, вы таете.
Университет монстров (2013), История игрушек 3 (2010), Принцесса и лягушка (2009), Тачки (2006), Фаворит (2003), Корпорация монстров (2001), Знакомство с родителями (2000), История игрушек 2 (1999), Плезантвиль (1998), Приключения Флика (1998), Джеймс и гигантский персик (1996), История игрушек (1995), Мэверик (1994), Авалон (1990), Родители (1989), Три амиго (1986), Самородок (1984), Рэгтайм (1981)
Две премии «Оскар» за лучшую песню к фильму 20 номинаций на «Оскар»
6 номинаций на «Золотой глобус»
Три премии «Эмми»
Шесть премий «Грэмми»
В 2013 году избран в Зал славы рок-н-ролла Зал славы авторов песен
Я думаю, музыка в фильме может усилить эмоции. Это то, что она делает лучше всего. Иногда она может помочь вам рассказать историю, но обычно она помогает вам не на рассудочном уровне. Это что-то интуитивное. Она может сделать захватывающую сцену более захватывающей, романтическую более романтической. Я думаю, лучше всего она работает в сфере эмоций.
Я упоминал «Историю игрушек 2» как мою лучшую работу. Я уже не уверен, что это так. В «Истории игрушек 2» была возможность использовать множество разных видов музыки. Там были разные жанры. Я не очень люблю слово «жанр», но я не могу придумать слова лучше. Иногда это было ковбойским фильмом; иногда это было настоящим боевиком – повсюду бегали люди. Там было немного романтики. Это была анимация, это была комедия. Там была некоторая опасность и даже немного шпионской темы. Так что там было все. И это была по-настоящему интересная работа.
Иногда говорят: «Я думаю, тебе покажется это интересным или смелым», но обычно это означает лишь, что это трудно. Но «История игрушек 2» была интересной работой. Я не знаю, является ли это моей лучшей работой, потому что иногда ты делаешь хорошую картину еще более хорошей. Ты можешь сделать картину даже более шикарной, чем она есть. В этом смысле, я думаю, Джерри Голдсмит был очень хорош. Например, в фильме «Основной инстинкт». Я часто использую этот пример. Она была писательницей. Не было ничего такого необычного, что могло бы обозначить, что она писательница, но тема, которую он написал для ее дома, такая извилистая змееподобная музыка, я думаю, это был саксофон – я не уверен. Неважно, что это было, музыка придала что-то такое крутое, характерное для Сан-Франциско, что показывало, что она может быть писательницей.
Ты не вовлечен в разные социальные штуки, пока ты этого не захочешь. Вечеринки после завершения съемок, появления на публике, выступление на ток-шоу и все такое. Гламур всего этого для тебя неочевиден. Ты не сильно вовлечен в это.
Да, это так. Ты просто это делаешь. Их имена стоят на картине. Музыка не так важна, как слова, которые они произносят. Она даже не настолько же важна, как то, что они захотят показать. Ты всегда в подчинении. Музыка подчинена тому, что происходит на экране.
Но ты можешь увлечься тем, что ты делаешь. Чаще это случалось в старые времена, когда ты мог больше влиять на основную линию повествования. Сейчас музыка стала более фоновой, так что случается это не так часто. Но иногда композиторы настолько увлекаются тем, что они делают, что они меньше внимания уделяют тому, что происходит на экране.
Я имею в виду, вы можете написать 10-ю симфонию Бетховена, но если она не подойдет, вы, конечно, не сможете ее использовать.
Великие композиторы, творившие в 20-м веке, писали музыку не для кино. Она другая. Она заставляет тебя ладить со своим эго за дверью. Заставляет тебя иметь чутье фильма и экстра-музыкальные соображения. Какое-то драматическое чутье.
Дюк Эллингтон был источником музыки.
Дюк Эллингтон начал делать мистическую танцевальную музыку в 30-е годы, когда начинало появляться кино со звуком. Это были 30-е. Это было не во время пика популярности Бейба Рута, но в конце его карьеры, в 1933 или 1934 году.
Мы используем музыку Дюка Эллингтона в качестве ресурса для нашей музыки довольно часто, потому что, мне кажется, эта лучшая музыка, которая была написана тогда. Но вот эти мистические мотивы, черт возьми! Я пытаюсь понять, что вдохновило его на это.
Она интересует меня с исторической точки зрения. В эпоху до Первой Мировой войны в мире по-прежнему чувствовалась какая-то невинность, когда можно было поверить, что все хорошо, и после Первой мировой войны это ощущение немного сохранилось. Все становилось лучше и лучше, и еще одна война могла бы не произойти. И никто не подозревал, что назревает война такого колоссального масштаба.
Но меня всегда интересовала эта эпоха с исторической точки зрения, и я думаю, в некоторых моих композициях она присутствует. Очень редко в поп-музыке появляется кто-то с такой позицией. Мне кажется, я получал некоторые из моих первых заказов именно поэтому. В аранжировках, которыми я интересовался, было это слышно.
Небольшая война между российским и японскими флотами в 1905 году также вызывает у меня интерес. Все это мне нравится.
Я работал над некоторым числом фильмов, и они все тяготили к одному амплуа, понимаете.
Факт в том, что последние 20 лет я сделал 8 или 9 анимационных картин и меньше обычных картин. Это амплуа. Если ты можешь сделать анимационную картину, ты можешь почти все, потому что в них есть все. Их делать сложнее всего. У меня было несколько предложений в неанимированных фильмах, но не так много. Мультфильмы Pixar хороши, но я лучше сделаю музыку для фильма с Мерил Стрип. Что-то с актрисой, которая находится в подвешенном состоянии примерно полчаса фильма, где я могу просто выжимать одну длинную, целую ноту. И просто отдыхать.
Не там, где Вуди бегает туда-сюда или жук охотится за кузнечиком. Там слишком много нот. Было бы проще, если бы у Вуди и Базза была любовная сцена или что-то в этом роде. Но такого не случится, я думаю.
Я привык брать работу, основываясь на том, насколько важна будет музыка; в анимационных фильмах она совершенно точно важна. Я взялся за «Мэверик» потому что это вестерн, и я думал, что у меня не будет больше такого шанса. В «Самородке» музыка была важна. И имею в виду, ее действительно стоило учитывать, когда он бегал между базами. Даже в «Истории игрушек» музыка должна была проходить через весь фильм до самого конца, когда ребенок сдает игрушки.
Так что я буду браться за работу в зависимости от того, важна она или нет, потому что у меня есть другая рабочая линия, по которой люди знают меня лучше. В фильмах я никогда не сделаю чего-то более выдающегося, чем я сделал в записях песен.
Да, так и будет. Это правда. Это будет что-то вроде I Love L. A., в зависимости от того, где и как я умру. Поп-музыка – наиболее распространенная форма искусства. Люди не воспринимают музыку из фильмов так серьезно, ведь это не главное в кино. Музыка там важна для меня, но она, по большему счету, не так важна по сравнению с монтажом, режиссированием или игрой актеров. И, возможно, она не так важна сейчас, по сравнению с тем, что было раньше.
Важность музыки в кино снизилась, я считаю. Мне кажется, она была более важна в 50-е, 40-е, 30-е и даже в 60-е. И ее важность снижается, потому что сейчас музыку могут делать не музыканты. Режиссер, работая со своим монтажером, может включить временную музыку и скопировать ее, оставляя немного свободы для музыкантов, делающих свою работу. Я думаю, люди, с которыми вы общаетесь в своих интервью, имеют большую свободу, чем другие. Но очень часто технологии позволяют композиторам делать самостоятельную разметку того, где должна быть музыка, и что в ней должно содержаться.
И это становится похоже на звуковые эффекты. Монтажер захочет, чтобы музыка сопровождала какое-то не очень важное действие.
И в кино должно быть такое. На самом деле, куда больше, чем иногда присутствует.
Например, вы смотрите фильмы 40-х, романтическую картину, вы смотрите, как люди встают с кресла. Кэри Грант или еще кто-то, и это происходит на сильной доле.
Мой кузен (Томас Ньюман) делал такие вещи, и я делаю, когда могу. Многие это делают. Вы просто наполняете сцену своим ритмом, и актер получит грацию, которой он не имеет.
Вы смотрите на это без музыки, и они просто встают со стула. А потом вы смотрите это с музыкой, и актер становится более внушительным или получает то, чем вы хотите его наделить. У него появляется какая-то особая черта.
Генрих II встает с кресла, он просто встает, но, вы знаете, парни с английского BBC чем-нибудь его наделят. И это тонкая вещь – это сильная доля – и музыка должна там быть. Это имеет какое-то значение. А сейчас такого делают немного. Такие вещи уходят. Не такие уж и большие вещи, но, я думаю, и не маленькие.
Да, я так думаю. Молодые ребята по-прежнему учатся правильным вещам в школе. Я вижу, как ребята заканчивают Университет Южной Калифорнии, в основном, их учат правильным вещам, но у них нет времени воспользоваться этими знаниями. В музыкальных оформлениях, которые они написали, много музыки создано за небольшой промежуток времени. И они не делают такие картины, в которых имеет значение как люди встают с кресла.
Они по-другому работают над драками. Они решают, что не хотят, чтобы «Бам!» и кто-то сразу оказывался побежденным. Поэтому они просто сбавляют темп. Если вы внимательно посмотрите на боевую сцену в следующем фильме, который увидите, то заметите, что в драке все будут возбуждены. За исключением фильмов про Борна, в котором «Бум, бум, бум» и все закончилось. Им не хватает времени на музыку, если показывать драку реалистично. Не хватает времени, чтобы герои ударили друг друга во все места. Но в фильмах, которые они делают, драка затягивается. И из-за этого все тормозится. Дерутся два супергероя, и мне кажется, их драка тормозится.
Ну и что, вместо 923 миллионов долларов они получат 922, ну и что? Я думаю для них это немного.
Вы знаете, я никогда об этом не думал. Pixar с самого начала дали мне понять, что их персонажи взрослые, и у них взрослые эмоции, и они хотят, чтобы их воспринимали всерьез. Как бы то ни было, их нельзя воспринимать легко, их эмоции и чувства. Так что ты относишься к ним так, как будто они взрослые.
Но я никогда не думал о том, что их лица ничего не выражают, потому что на самом они выражают. Когда они печальны, они выглядят печальными. Но так и должно быть. Я делал музыку для «Джеймса и гигантского персика». Конечно, иногда, если у кого-то голова похожа на картошку, думаю, много вам эта голова не скажет. Но в этом может быть какая-то правда. Вам и не нужно много говорить зрителям. Зрители, они все понимают. Вам не нужно ничего им телеграфировать. Зрители очень сообразительны относительно того, что происходит. Вам никогда не следует преуменьшать их ум.
Я не совсем уверен в том, что сейчас скажу, но это чертовски интересная мысль. Мне кажется трудно в анимации, по большей части, то, что анимированный персонаж ведет себя мультипликационно. И вам придется что-то с этим сделать, и иногда тяжело получить идею из тем, которые у вас уже есть.
Да, думаю это сложнее, потому что там больше звуков.
Иногда мелодия песни влияет на музыкальное оформление, в анимации герои оживляют песню.
В «Истории игрушек 2» песня Джесси Somebody Loves Me рассказывает ее историю. «Когда меня любили, все было прекрасно». А потом ее владелица, маленькая девочка, теряет к ней интерес и избавляется от нее.
История вдохновила песню, и она должна была там быть. Вообще всегда получается по-разному.
Каждый раз, когда у тебя есть хотя бы какой-то материал, это немного пугает. Кроме тех случаев, когда он вас точно никуда не приведет. Ты всегда о чем-то волнуешься. Иногда я хотел бы, чтобы я чаще вспоминал, что песня в любом случае сделает для меня доброе дело. Но я всегда думаю, где я буду ее использовать?
У меня такое было в песне из «Родителей». Мне кажется, «Родители» была одной из лучших моих работ, потому что она была о том, о чем почему-то раньше не было фильмов: о том, как быть родителем. Это огромный труд, который лежит на плечах большинства людей. Неважно, какова их работа, неважно, насколько она важна, хирурги ли они или астронавты, неважно – быть родителем невероятно важная работа, и она крайне сложна, я думаю. Рон Ховард и его команда хорошо справились с изображением этого труда.
Всей моей семье понравилась картина, и все хотели иметь родителей как в фильме. Но я написал для него песню, и она не казалась мне хорошей. Я хотел, чтобы музыка была только инструментальной, но Рон Ховард захотел, чтобы там был текст. Так что это его заслуга, что там есть эта песня, и она была очень популярна как в фильме, так и вне его. И я очень ему благодарен. Оглядываясь назад, я понимаю, что он был прав. А я думал, что она не подходит.
Кукла-ковбой и его владелец Энди – большие друзья. Они хотят подчеркнуть особенность своей дружбы, и тут вступает You’ve Got a Friend in Me. Так я ее написал. В ней была улыбка Мэри Стинберген. Ее улыбка просто великолепна, я считаю. Я ее часто видел, и она меня радовала. И я думаю, что писал это с ее улыбкой в мыслях. Она замужем и все такое, так что надежды не было. (Смеется.) Я не могу вспомнить, когда написал ее, была ли она написана отдельно или появилась позже в процессе работы.
Ну, мне посчастливилось видеть большие куски «Грозового перевала» без музыки. И он многое сделал для этой картины. Это удивительно. Я не объективен. Если бы он был в чем-то виновен и находился на скамье подсудимых, меня не было бы среди присяжных. Он мой дядя. Я любил его. Но мне кажется, он был лучшим кинокомпозитором. У него для этого была техника. Он был великим дирижером, что помогало. Музыканты играли его композиции невообразимо прекрасно, он мог писать мелодии, которые глубоко трогали. Его работы действительно помогают эмоциональному посылу фильма.
Протест, который испытывают люди по отношению к музыке в фильмах, заключается в том, что она диктует, что им чувствовать. И этот протест относится и к его музыке, потому что ее эмоциональное воздействие очень сильно. Но что делает камера? Ты так же выбираешь, с какого ракурса ты будешь снимать, ты так же выбираешь, что скажут твои персонажи. Это все инструменты воздействия. Я не вижу большой разницы. Музыка – это, конечно, искусственно созданная сущность, которую помещают в фильм.
Мне кажется, он был лучшим. К нему близки Нино Рота и Джон Уильямс. Эти три парня лучшие, так я всегда думал. Два моих кузена, Том Ньюман и Дэвид Ньюман, тоже хороши. Я не говорю, что эти три Ньюмана лучшие. Джерри Голдсмит феноменален. Если поспрашиваете музыкантов, они могут сказать, что он лучший из лучших. Это замечательный талант, который проявился на свет.
Но Альфред был величайшим композитором и также разносторонним. Вспомним «Все о Еве». Его музыка к вестернам была великолепной. «Как был завоеван Запад» и «Невада Смит» были потрясающими.
Я помню, как увидел его в общенациональном журнале, я не помню, сколько мне было лет, но помню, что он жаловался на Джорджа Стивенса, который работал над «Величайшей из когда-либо рассказанных историй». Он работал над фильмом год. Никто так долго не работал над музыкой, и Джордж Стивенс хотел, чтобы он использовал «Аллилуйя» Генделя в хоровом исполнении в сцене распятия Христа. А Ал сказал, что это неправильно, и неправильно это по нескольким причинам. Я не помню, что конкретно он сказал. Но это было неправильно, я думаю. С точки зрения сюжета и с точки зрения истории.
Но Стивенс настоял на своем, и Time Magazine назвал оскорбительным использование «Аллилуйя» Генделя. Они назвали это «Аллилуйя» Альфреда Ньюмана. Только один раз я видел, что его музыку упоминают в большом журнале.
Со мной случилась такая же история, когда я делал музыку для «Плезантвиля» Гэри Росса. Сначала фильм цветной, потом, когда они попадают в телевизор, он становится черно-белым. Они попадают в черно-белые 50-е, и там все постепенно становится цветным. Росс в этой картине настаивал на крещендо (плавное увеличение силы звука) в сцене, когда художник смотрит на картину «Звездная ночь».
Я не стал этого делать, но выяснилось, что он включил крещендо в окончательную версию, и в Newsweek или еще где-то я прочитал, что мне не стоит так сильно возбуждаться, когда я вижу картины Ван Гога.
То есть вы получаете славу за вещи, которых не делали, и берете на себя вину также за то, чего не делали.
Альфред, Лайонел и Эмиль были братьями. Лайонел 45 лет возглавлял музыкальный департамент в 20 th Century Fox. Он получил пару «Оскаров». Мне помнится, он работал над «Доктором Дулиттлом» и «Хэллоу, Долли!». Он учил Мерилин Монро петь. Они были друзьями. Эмиль работал над картинами с Соней Хени и Дэнни Хеем – он был очень хорошим дирижером. Номера Дэнни Кея были сложными. Альфред получил девять «Оскаров», но я не уверен. Он был изумительным кинокомпозитором, как я уже говорил. Том Ньюман и Дэвид Ньюман были его сыновьями и оба стали великолепными кинокомпозиторами современности. Его дочь Мария Ньюман – чудесный музыкант и композитор. Я его племянник, а мой сын Амос – музыкальный агент в WME. И кто знает, кто там еще? Это как плохая версия семьи Баха. Но вот так мы и живем.
Нет, я так не думаю. Мы не контролируем все. Вот если бы мы стояли во главе студий или что-то в этом духе, но это не так. Для этого нужно занимать более властную позицию.
Мой сын Эрик продюсер, и у него больше силы, чем было когда- либо у кого-то из нас, но только потому, что он продюсер, а работа дает больше власти, чем что-либо другое. У Альфреда была власть, потому что он управлял музыкальным департаментом, и Лайонел занимался тем же. Но я не думаю, что Том, Дэвид или я имеем большую власть над вещами.
Но я думаю, что в нашей семье есть какой-то генетический талант к музыке. Если вообще есть что-то такое.
Я люблю все, что Нино Рота делал для Феллини, и другую его итальянскую музыку. Есть еще его американские вещи, которые я не упоминаю. Еще есть Морриконе, он стоит рядом. Он сделал «Однажды в Америке», все эти «Однажды» для Леоне и «Миссию». Он сделал «Неприкасаемых». Странная музыка, но чертовски хорошая. Морриконе играл со своей итальянской командой во многих фильмах, и он просто великолепен. Он много написал для фильмов Феллини. Тяжело рассказывать об этом, потому что я не понимаю итальянского. Ну, совсем немного. Иногда мне кажется, что он мог заставить хорошую картину казаться великолепной. Я считаю, он был очень близок к совершенству. Я никогда не слышал, чтобы он сделал что-то плохое. Ни разу.
Мне интересно, что Голдсмит думает о нем. Вы должны узнать и рассказать мне. Джерри Голдсмит, Джон Уильямс – эти парни, я думаю, они реально совершенны. Джонни Уильямс невероятный композитор. Невероятный. Он был пианистом. Я прослушал всю его музыку, когда он делал «Затерянных в космосе». Я работал на Fox с термофаксом, я копировал музыку, иногда я копировал музыку от звукорежиссеров. Я всех этих парней видел там. Это было здорово.
Возможно, это «Как зелена была моя долина» или «Песня Бернадетт». «Песня Бернадетт» – мое любимое музыкальное оформление, которое написал не я. Его написал Альфред. У него есть целая куча великолепных записей. Например, «Пинки».
Это будет что-то из Альфреда Ньюмана, без сомнения. Первая восьмерка списка моей любимой музыки будет занята им. Вот как сильно он мне нравится. Потом будут работы Голдсмита, например, «Магия», которую я обожаю.
Это потрясающее чувство выполненного долга. Эта аудитория отличается от той, которую я хотел получить. Там есть даже совсем маленькие дети. Я видел пятилетнего баловника, который хотел услышать You Got A Friend. Этот ребенок встал у самого края сцены и начал кричать об этом. Я хотел даже шлепнуть его. Но это очень приятно. Песня Джесси When Somebody Loves Me, я не думал, что толпа 5-летних малышей будет сидеть спокойно во время этой песни, но они просто слушали все это время. Люди из Pixar знали, что дети будут слушать. Они были правы.
Это невероятный опыт. Это дети, но ведь их родители указывают им на мою музыку. Эти дети воспитывались на моей музыке.
Сила воли (2016), Бесси (2015), Герцогиня (2008), Оливер Твист (2005), Маньчжурский кандидат (2004), Улыбка Моны Лизы (2003), Легенда Багера Ванса (2000), Шоколад (2000), Правила виноделов (1999), Эмма (1996), Сирены (1994), Клуб радости и удачи (1993), Женщина в черном (1989), Маленькая принцесса (1986)
Премия «Оскар» за лучшую музыку к фильму – Эмма
Первая женщина-композитор, получившая «Оскар»
Три номинации на «Оскар»
Премия «Эмми» за лучшую музыкальную композицию – Бесси
Я думаю, что искусство написания музыки к фильмам полностью касается интуиции, это своего рода врожденное знание ответа на вопрос, что запрашивает та или иная сцена. И каждый композитор подойдет к этому немного по-разному. Это нельзя измерить или проанализировать.
Для меня речь идет об ощущениях и обладании инстинктом. Когда я пишу, то знаю, когда я еще не уловила то, что пыталась уловить. И это делает меня счастливой со структурной точки зрения так же, как и с той точки зрения, что мое произведение сделает для фильма. И мне кажется, эта интуиция – вещь, которую я больше всего использую при работе над фильмом. Так что, когда я берусь за любой кинопроект, от 10 дней до 3 недель (в зависимости от того, сколько времени есть) я вхожу в кино. И я должна по-настоящему погрузиться в кино, чтобы запустить этот процесс. Потому что, как и в любом другом проекте, пока он полностью не станет частью тебя, ты ничего не сможешь внести в него. Идеи не начинают фонтанировать.
И есть кое-что, что происходит со мной в каждом фильме, над которым я работаю. В какой-то мере, я как будто стучу в дверь в ожидании, пока я не пойму фильм и не услышу музыку. Музыку я буду слышать с первого дня, но я не буду с ней на одной волне, пока не переступлю порог – пока я на самом деле не вступлю в фильм. И я перестаю точно осознавать, что я делаю. Все становится по-настоящему интуитивным. Так что процесс заключается в том, чтобы погрузиться в фильм, смотреть его снова и снова и узнавать разные его части. Я начинаю сначала и иду по своему пути до самого конца. Так более естественно.
Одна из вещей, которой я научилась за годы работы, что лучше отложить решение каких-то вопросов до утра. Очень часто у меня появляется идея в конце дня, и я думаю: «Окей, вместо того, чтобы крутить это в голове, я отпущу это, запишу и завтра вернусь к этому». И если утром это по-прежнему откликается во мне, я думаю: «Да, это может получится хорошо. Это, может быть, чего-то стоит». Самое сложное – решение о том, чему дать ход, а чему нет. Опять же, ты доверяешь в этом случае своей интуиции. Иногда ты понимаешь, что это не то.
Другой интересной вещью относительно музыки является то, что я могу проработать над темой в течение очень долгого времени, точно так же, как любой другой художник – идет ли речь о книге или о скульпторе, работающим над скульптурой. И во время работы ты думаешь: «Почему? Почему не получается?» И внезапно ты приходишь к ужасному заключению, что это просто не то, что нужно. Это совсем не то, и тебе приходится начинать снова и быть готовым к тому, что придется выбросить все наработки, пока часы тикают, и у тебя остается все меньше и меньше времени. Но это часть процесса.
Мне кажется музыка должна работать на фильм. И главное – это фильм, в который ты помещаешь музыку, поэтому музыка не должна быть больше сцены. Она не должна стоять на пути у диалога. Она там для поддержки, ее нельзя делать слишком громкой. Во время сведения звука я часто говорю: «Вообще вам стоит убавить звук в музыке. Так будет лучше». Потому что иногда, в зависимости от того, какая это музыка, вы пишите отрывок композиции, которую следует играть невероятно тонко, она является всего лишь небольшим намеком на что-то. Она становится почти подсознательной.
Я думаю, в фильмах может использоваться слишком много музыки, и она может быть слишком перегруженной, и это, совершенно точно, отвлекает меня от фильма. Мне нравится, когда она играет роль фона. И даже в конце, когда ты работаешь с главной мелодической темой фильма, она может получить настоящую силу, если вы следуете этой мелодической идее с самого начала фильма.
Вообще-то, это первое, чему я научилась, когда только начинала. Гобой находится в очень похожем регистре, и у него такой туманный, неясный звук. И нехорошо, когда гобой играет мелодию в то же время, когда кто-то говорит. Возможно, это будет звучать нормально, если инструменты будут настроены по-настоящему высоко, выше, чем человеческие голоса – если они будут литься чуть выше. Тогда да. Но в среднем регистре это не самый лучший инструмент.
Для меня очень важно, я бы сказала, не «переборщить» в сцене. Например, в фильме происходит что-то трагичное, а у вас такая же трагичная музыка. Это как бы одно и то же. Более интересно сделать что-то такое, если вы можете, в чем будет капля надежды или какая-то сладкая грусть, просто что-то, что не повторяет то, что на экране. И в этом для меня заключается магия написания музыки к фильму. Способность сделать что-то другое делает этот процесс интересным. Кино позволяет тебе сделать что-то отличное от того, что происходит на экране. Слегка. Конечно, музыка должна при этом подходить фильму.
Я могу писать одну музыку, когда я делаю историческую драму в Англии, но другую, когда я работаю над тем, что снималось в Китае. Я думаю, в какой-то момент у меня появляется ясное представление о тех инструментах, которые я буду использовать. Я не буду использовать гитару. Я не буду использовать никаких электронных инструментов. Сейчас мне кажется, я, вероятно, более открыта к использованию разных инструментов, чем раньше. Я работала над множеством исторических фильмов. Я думаю, для такой работы правил больше не придумаешь. Я годами создавала для себя правила, и сейчас я не заинтересована в том, чтобы разрушать их.
В исторических фильмах я не заинтересована в том, чтобы написать музыкальное оформление с исторической точностью, если только этого не хочет режиссер. Например, в кадрах к историям Джейн Остин, где один из персонажей играет на пианино, стоит быть точным. Но что касается музыкального оформления, в нем больше свободы. Зачастую, в музыке, за которую я берусь, я считаюсь с эпохой. В ней будет что-то, что заставит вас чувствовать, что музыка соотносится с показанной эпохой. Вероятно, я буду использовать классические инструменты и буду счастлива ввести фагот, как я это сделала в «Эмме». Там я его много использовала в сольных мелодиях, потому что он передает ощущение эпохи. Но если фильм сделан современно, нужно будет подумать. И это то, чем вы занимаетесь в качестве композитора. Вы смотрите на все аспекты того, как был сделан фильм, а потом вы стараетесь привести вашу работу в соответствие с этим, потому что музыку всегда добавляют в конце. Так что вы приводите музыку в соответствие с режиссерским подходом, дизайном и всем остальным в фильме.
Когда мне было 15, на последние два года школы я пошла в мужскую школу, в ней было всего 8 или 10 девочек. И я пошла туда, потому что там был фантастический музыкальный департамент. И именно там я начала сочинять очень много музыки.
Это был действительно интересный опыт, я не знаю, помог ли он мне в перспективе, но я думаю, он помог мне не волноваться насчет моего пола и чувствовать себя комфортно в сфере, в которой традиционно очень много мужчин, а не женщин. И так происходит и сейчас.
Об этом я, честно говоря, никогда не задумывалась. Я представляла себя композитором, который пишет музыку для фильмов, не композитором-женщиной, у которого другой уровень чувствительности. Я считаю, что этот опыт по-настоящему помог мне.
Может быть, это правда, что у меня другой уровень чувствительности, потому что я женщина. Но это не значит, что мужчина не может написать музыку, которая будет превосходно подходить к очень женскому вопросу. И наоборот, я могу написать что-то, в чем гораздо больше мужской энергии. И очень интересно смешивать это, мне кажется. Это интересный вопрос. Я думаю, если вы наденете на глаза человеку повязку и сыграете музыку, вряд ли этот человек сможет сказать, написал ли ее мужчина или женщина. Это невозможно.
Я знаю, что в профессию приходит все больше женщин. Вообще больше композиторов приходит. Становится больше курсов и программ обучения. И кажется, все больше композиторов хочет работать в этой сфере. Я думаю и надеюсь, что это лишь вопрос времени, и женщины будут больше представлены в этой сфере, потому что на это требуется время. И поэтому я хочу подбодрить женщин к некой борьбе и прохождению через препятствия, потому что нас слишком мало. И я правда не понимаю почему.
Нет. У меня всегда была свобода делать то, что я хочу, и если была хоть малейшая возможность думать, что меня смогут тормозить, такая работа меня не интересовала. Меня интересует только работа. И мне кажется, мне сопутствовала удача. Так что я счастлива тем, что у меня было и что у меня есть.
Я очень тщательно отношусь к тому, чтобы не слушать музыку, когда пишу, потому что я хорошо впитываю. Мы похожи на губки, поэтому нам надо быть осторожными. И я не хочу попасть под влияние, когда я глубоко погружена в работу.
Лично для меня любимые композиторы – это Бах и Равель, по большей части я слушаю классическую музыку. Вот что я люблю. Я люблю Форе. Я люблю Шуберта. Я люблю Мессиана. Я также люблю музыку 20th Century. Так что это сложно. Если говорить о киномузыке, я никогда этому не училась. И я никогда не уподоблялась определенному композитору. Я думаю, что нашла свой собственный голос через мои собственные вещи, и, может быть, эта музыка более классическая, чем предназначенная для фильмов.
Я думаю, возможность изучать музыку из кино в школах, что доступно сейчас, но чего не было, когда я училась. Может быть, было одно-два места, но это точно не были специально созданные курсы. Мне кажется, это здорово. Я думаю, это в каком-то смысле повысило качество музыки в кино.
Единственное, о чем я беспокоюсь, что композиторы начнут больше брать из уже существующей музыки, вместо того, чтобы черпать музыку из своей собственной головы, что является самым сложным процессом. Я надеюсь, что современные композиторы по-прежнему пользуются своей головой. Но хорошо, что учиться стало проще. И музыка от этого только обогащается.
Все изменилось в возможности любого человека стать кинокомпозитором. Технологии помогают вам в этом без всякой школы, университета и колледжа, в которых я училась музыке и где я научилась записывать ее на бумаге. И, если честно, я принимаю все эти технологии. Я думаю они все хороши, и мне кажется, каждый по-своему делает свое дело, а у меня свое видение. Я люблю сидеть с карандашом в руке и физически вписывать мою музыку в нотный стан. И я также работаю с электронными приборами. Я работаю с программами. Но что касается процесса написания музыки, я люблю, когда она выходит из моей головы и из моих акустических инструментов, например, из моего пианино. Оно для меня очень хороший инструмент для написания музыки. Даже за ним, я думаю, другие люди работают по-разному. Все это создано для эффективности, и все это по-настоящему ценно. И неважно какими путями ты прокладываешь собственную дорогу к самовыражению в работе над фильмом. Вопрос в том, в чем суть всего этого.
У каждого своя история того, как он ворвался в индустрию. И, может быть, раньше это было сложнее, тогда не было всей той информации, которая есть сейчас. И я чувствую, что мне несказанно повезло, когда я попала в профессию в 22 года. От Дэвида Путтнама через Аллена Паркера, потом я писала музыку для фильмов на Channel 4, это были небольшие художественные фильмы, которые мало показывали по телевидению. Сейчас я чувствую, что мое путешествие было неординарным, и из-за этого мне трудно помогать людям и давать советы. Ко мне приходит множество людей, чтобы спросить: «Как вы это делаете? Что вы делаете?» И вообще единственный совет, который я могу дать кому-либо, – это сложно, и мне пришлось очень долго ждать, прежде чем я получила постоянную работу. Но я была непреклонна. И эта непреклонность довела меня до конца, потому что я никогда не сдавалась. Я знала, что это то, что мне нужно делать.
В центре внимания (2015), Хоббит. Трилогия (2012–2014), Хранитель времени (2011), Сумерки. Сага. Затмение (2010), Отступники (2006), Авиатор (2004), Властелин Колец. Трилогия (2001–2003), Банды Нью-Йорка (2002), Автокатастрофа (2006), Семь (2005), Эд Вуд (1994), Филадельфия (1993), Миссис Даутфайр (1993), Обед нагишом (1991), Молчание ягнят (1991), Большой (1988), Муха (1986)
Два «Оскара» за лучшее музыкальное оформление к фильмам – Властелин колец: Братство Кольца, Властелин колец: Возвращение короля
«Оскар» за лучшую песню к фильму – Властелин колец: Возвращение короля
Три «Золотых глобуса»
Четыре «Грэмми»
Если музыка к фильму сделана как должна, она переносит зрителей в мир фильма. Тогда музыка работает вместе с другими элементами фильма: сценарием, операторской работой, монтажом, игрой актеров, декорациями, режиссурой. Тогда она работает лучше всего – когда целое важнее частей.
Для композитора музыка настолько же визуальное искусство (нотация), как и аудиальное.
Я делаю не намного больше, чем можно сделать за один день. Мне нравится концентрироваться на том, что я могу выполнять каждый день, поэтому я придерживаюсь очень строгого расписания, когда пишу музыку. Я всегда стараюсь работать с маленькими кусочками и при этом держать общую большую картину в голове. Работая над «Властелином колец» Толкина, очень сложно охватить всю пьесу за короткий период. Нужны долгие годы, чтобы написать ее. Работая дисциплинированно каждый день, вы подпитываете всю пьесу, и она растет.
Да. Я держал под рукой книги все время, потому что в действительности я писал музыку по работам Толкина как последовательную историю. Несмотря на то, что передо мной были визуальный образы – фильм и фантастические иллюстрации работ Толкиена, – вся наша работа, как создателей этого фильма, сводилась к тому, чтобы говорить с экрана словами Толкина, от всего сердца и с глубокими чувствами. Имея под рукой книгу Толкиена, я мог перечитывать те отрывки, над которыми я работал. Это давало мне ясное понимание его мира.
Если вы взгляните на мои концертные пьесы, то увидите, что контрапункт более детализирован от такта к такту, в то время как в музыке для фильмов намного больше пространства в гармонии и в оркестровке. И я думаю, это часть процесса создания фильма – работа с диалогами, боевыми сценами и звуковыми эффектами – это более открытый тип композиции. Я могу противопоставить это концерту классической музыки, где все полностью находится под вашим контролем. В фильме намного больше совместной работы. Приходится иметь дело с множеством различных аспектов производства фильма.
Музыка также очень линейный процесс для меня. На стадии сочинения я не думаю о тембре или оркестровке, или о том, как это будет выглядеть на сцене. Это приходит немного позже, когда я удовлетворен композицией, что значит, что я доволен использованием темы, или лейтмотива, который я использовал в данной секции, или как контрапункт относится к сцене фильма. Потом я начинаю придумывать оркестровку. Я спрашиваю себя, как сыграть эту пьесу? Как она должна звучать? Какие части оркестра необходимы, чтобы передать это? И затем снова оркестровка написана чернилами на бумаге. И я даю ее музыкантам и дирижирую. Это другая стадия создания музыки. И потом, когда я заинтересован в записи, я смотрю на акустику, физические свойства помещения, думаю о расположении микрофонов и так далее.
Работа с симфонической музыкой, с оркестровой музыкой – это действительно процесс. Музыка для кино – это форма искусства, заключающаяся в записанном выступлении.
То, что получится после – это запись пьесы, которая войдет в фильм. Теперь, когда есть запись, можно приступить к монтажу, микшированию, мастерингу – более технической части процесса. Теперь можно оторваться от карандаша и бумаги, реалий 19 века, к технологиям 21 века. Это мост через пропасть между этими периодами – пара сотен лет создания музыки.
Я всегда начинаю со слов. Я люблю читать. Поэтому, если я работаю над адаптацией новеллы, как в случае с «Властелином Колец» или «Хоббитом», или с Дэвидом Кроненбергом, который сделал несколько адаптаций («Автокатастрофа», «Обед нагишом» и так далее), я всегда возвращаюсь к первоисточнику. И когда я удовлетворен этим, я приступаю к исследованию того, что заставило автора написать это произведение. К каким эффектам привела эта работа? С чем-то вроде «Обеда нагишом», это был очень сильный эффект, произведение очень повлияло на писательство и литературу, и на то, чем литература может быть. Книга Уильяма Берроуза была опубликована в поздние 50-е и также повлияла на музыку. Я смотрю на то, какой эффект это литературное произведение оказало на культуру, и пытаюсь привнести это в работу.
Когда я удовлетворен исследованием и чтением, я откладываю книги в сторону и ухожу на прогулку. Потом я погружаюсь в сон и пытаюсь проникнуть в подсознание. Что эта тема значит для меня? Что я должен сказать об этом? И я пытаюсь поставить себя в позицию, в которой я могу относиться к этому на очень интуитивном или подтекстуальном уровне. И я люблю эту стадию. Это очень мечтательный период, когда я просто поглощаю произведение и думаю, что оно значит, думаю о конкретных сценах. Обычно я не смотрю фильм в этот момент. Возможно, я посмотрел фильм один раз на этой стадии. Я хочу чувствовать, что чувствуют зрители.
А затем я приступаю к написанию музыки. Делаю наброски карандашом. И они не всегда линейны. Я работаю над сценами, которые мне больше всего запомнились в фильме, и стараюсь вытащить эти сцены из своего сознания. Обычно на этой стадии я не много работаю с фильмом, но я работаю над темами и лейтмотивами. Я стараюсь создать стержень работы, который будет сопровождать историю, рассказанную фильме, или то, что я запомнил из фильма. Иногда это может быть пьеса длиной 20–30 минут, и для себя я пытаюсь объединить все аспекты композиции этой сюиты вне фильма. Когда я доволен тем материалом, который собрал, я пытаюсь поместить сочиненные произведения в фильм. Это также основывается на встречах с режиссером на споттинг-сессиях – как музыка будет использоваться в фильме.
Представьте, что вы думаете о фильмах – вы входите в комнату, меркнет свет и спускается тьма. И затем начинают появляться образы. Разве это не похоже на состояние сна? Вы заходите в комнату. Становится темно. Вы закрываете глаза, и начинают появляться образы. Вы в состоянии сна.
О чем я говорю в действительности – это о способе пропускания через себя, как глубже прочувствовать идею. Это то, почему я смотрю фильм только один раз – только для того, чтобы получить о нем представление. Я не хочу смотреть его снова и снова. Я просто хочу получить из него вдохновляющую картину, так же как вы, из любого великого фильма. Вы выходите из кинотеатра, ярко помня отдельные части фильма. Может быть, в вашем воображении они намного ярче, чем это на самом деле было на экране. Это намного глубже.
Музыку записывают по всему миру. И что мне нравится делать, так это пытаться сопоставить процесс записи с предметом, поэтому я делаю это с определенными оркестрами, определенными акустическими пространствами. В случае с «Авиатором» я использовал оркестр в Бельгии, в здании старого кинотеатра, чтобы поймать звук кино ранних 30-х годов в Голливуде. И делал это и с другими фильмами, например с «Эд Вудом». «Обед нагишом» – это хороший пример, когда студия и оркестр подходили друг другу для записи. Поэтому, я не могу сказать, что есть большая разница между Лос-Анджелесом и Лондоном. Вы можете посмотреть на другие места, где записывается музыка, в разных частях света, и все они будут хороши по-своему. По этим причинам я записывался в разных странах.
В Лос-Анджелесе есть замечательные оркестры, так же как и в Лондоне. В Лос-Анджелесе оркестры специализируются на записи музыки для кино. А в Лондоне есть такие оркестры, как Лондонский филармонический, с которым я записывался много раз. Этим оркестром обычно пользуются, как оперным. Они играют в оркестровой яме Глайндборнского оперного сезона. У них замечательный маэстро Владимир Юровский. У вас в распоряжении мгновенно оказывается весь тот репертуар, который они исполняли в оперных театрах или концертных залах в Лондоне, Европе и во всем мире.
И я думаю, что это должно влиять на тему фильма. Один хороший пример того, как это происходит – фильм «Большой», над которым я работал в середине 80-х. Я действительно хотел получить голливудский звук. Это был первый раз, когда я записывался в Лос-Анджелесе, и я пришел в студию к Альфреду Ньюману в Fox, там все еще стояло его большое фортепиано, прямо в студии, и экран, и подиум для оркестра, как в прошлом, и мы использовали проекцию фильма. И то, что я тогда искал на самом деле – опыт. Я хотел именно тот звук. Не идеальный для любого фильма, но идеальный для одного единственного. Это то, как я пытался привести в соответствие звук записи и предмет изучения. Повторю, это зависит от того, чего вы хотите добиться. Не вся музыка для кино оркестровая и использует акустику и физику для записи, даже микрофоны.
Музыку для фильма «После работы» я записал в 80-е для Мартина Скорсезе. Я не использовал никаких микрофонов. Она была полностью электронной. «Авиатор» – полностью симфоническое музыкальное оформление. Я пытался поймать звук конкретного периода. Поэтому я думаю, что с акустикой помещения, электроникой, звукозаписывающими студиями, с которыми я работал, со звукорежиссерами, с которыми я работал, я старался просто поймать звук фильма. И туда входит очень многое. Какие музыканты подходят? Какой оркестр? Как ты собираешься создавать музыкальное оформление? Какая звукозаписывающая студия? Какой звукорежиссер подходит для твоей работы?
Книга Толкина «Властелин колец» очень запутанная. Толкину понадобилось 14 лет, чтобы написать ее. И это считается одним из самых полных миров фэнтези, который когда-либо создавался. Поэтому, чтобы написать музыку к такому фильму, нужно создать зеркальное отражение его работы.
В музыке используются темы и лейтмотивы, все благодаря работе Вагнера, который в 19 веке показал нам, как можно использовать музыку, чтобы описывать персонажей, места, культуры и объекты. И это помогает вам следить за историей. Когда Арагорн держит определенный меч в фильме, и вы слышите определенный мотив, вы можете связать его с культурой эльфов. Вы понимаете, каков ресурс этого меча. Это помогает вам понять взаимоотношения в истории.
Это то, как музыка использовалась в тех фильмах. Эта техника не всегда используется в других историях. И вовсе не эту технику использовал я сам, когда работал с Дэвидом Кроненбергом. Мы ходили по лезвию в фильмах Кроненберга. Музыка нужна была, чтобы окунуть зрителей в это. И вы можете сами решить, как вам относиться к этим персонажам, местам и вещам. Но техника Вагнера может очень хорошо послужить для ясности повествования. И она очень интенсивно использовалась в музыкальном оформлении к Толкину. И я уверен, что она помогла стать фильму доступнее для широкой аудитории. Люди, которые не читали книгу, не понимают историю: «Кто все эти люди на экране?» Они могут смотреть фильм и наслаждаться им просто на уровне чистой фантазии, мифа и развлечения, но там есть внутренняя логика.
В тот момент мой шестой десяток подходил к середине, и я работал в кино 20–25 лет. Я работал примерно над 60–70 фильмами. У меня в самом деле была точка зрения, был опыт работы. Я могу добавить, что с несколькими очень хорошими кинематографистами.
Я думаю, что когда этот проект пришел ко мне, я просто был готов к нему. Я был готов сочинить музыку, оркестровать, дирижировать и продюсировать ее. Я создал ее для Лондонского филармонического оркестра – оркестра, с которым я работал много лет, начиная с «Мухи». Поэтому к тому времени у меня уже было 15–16 лет опыта записи именно с этим оркестром. И музыка была написана и оркестрована для них. Проект пришел как раз в тот подходящий период, когда я мог создать такую большую симфоническую работу.
Мне нравятся его произведения, и мне очень интересно, каким он был по своей природе. Многое из того, о чем писал Толкин, основано на любви к природе. Я живу в очень красивом лесу, который я люблю, и я считаю, что связь с природой и всем, что было зеленым и хорошим, резонирует со мной. Я думаю, что у меня действительно была сильная связь с работами Толкина.
Когда бы я не возвращался к Средиземью, оно всегда было интересно мне. Я никогда на самом деле не уставал от него. Это была тяжелая и сложная работа, но я не устал от нее на ментальном уровне. У меня всегда было чувство, что я могу сказать больше. И в конце «Возвращения короля», когда было написано, я не знаю, 10 или 11 часов музыки, и она записывалась больше четырех лет, я все еще чувствовал, что у меня есть еще. Думаю, им пришлось оттаскивать меня от этого. Им пришлось выкинуть меня (смеется), чтобы я больше не писал музыку для этого фильма. А я настолько дисциплинировался, чтобы сочинять каждый день, что было трудно просто положить карандаш и остановиться.
Я не так уж много оставил в стороне. То, что я делал – это переписывал и подгонял под новый монтаж. Это не новые пьесы. Это ранее написанные пьесы, приспособленные под новые варианты монтажа сцен.
Я не возвращаюсь назад, чтобы посмотреть на работы и попытаться представить какими бы они могли быть. Я принимаю их такими, какие они есть. Были вещи, которые я сочинял, и я помню, временами я писал их, думая: «Да, это оно», – глубоко в ночи. Или: «Я уверен, что нужно будет переработать это», – и я не выпускал их.
В определенный момент я просто принял это. Так оно и было. И я думаю, как художник, в определенной точке ты должен научиться принимать свои идеи и свою работу и просто говорить: это было создано в тот-то день или в тот-то вечер, а это было сыграно в такой-то день на студии. Так оно в действительности и происходит. А дальше продолжай и напиши еще одну пьесу. Принятие и продолжение.
Интерстеллар (2014), 12 лет рабства (2013), Человек из стали (2013), Темный рыцарь: Возрождение легенды (2012), Пираты Карибского моря (2003–2011), Начало (2010), Шерлок Холмс (2009), Темный рыцарь (2008), Бэтмен: Начало (2005), Последний самурай (2003), Перл Харбор (2001), Гладиатор (2000), Тонкая красная линия (1998), Скала (1996), Багровый прилив (1995), Король-лев (1994), Шофер мисс Дэйзи (1989), Человек дождя (1988)
Премия «Оскар» за лучшую музыку – Король лев
Два «Золотых глобуса»
Четыре «Грэмми»
Основатель студии Remote Control Productions
Годами, до совсем недавнего времени я думал, что моя работа заключалась в том, чтобы обслуживать фильм. Обслуживать фильм, поддерживать фильм, поддерживать историю, поддерживать персонажей. Рассуждая обо всем этом, я не думал о моей собственной работе, но я думал о том, чтобы быть фанатом музыки для фильма, великой музыки, которая может возвысить фильм. Я думал, что в этом мое предназначение. Ты должен стараться возвысить все, что там есть: историю, игру актеров, операторскую работу и видение режиссера. И я думаю, часть того, что мы делали – это играли свою роль в рассказывании истории – той части истории, которую невозможно изящно рассказать картинками или словами.
Наша работа заключалась в том, чтобы вовлечь зрителей в эмоциональный опыт. Не говорить им, что они должны чувствовать, а сказать, что есть возможность почувствовать что-то.
Много лет назад я прочитал цитату Кита Джаррета, когда он только начинал свой путь музыканта. Все говорили, что ему нужно найти свой голос, а он отвечал, что это чушь. «Я родился с голосом. Я родился с голосом, а теперь мне нужно выяснить, для каких историй из всего множества я могу его применять». Я перефразировал его, но, надеюсь, он меня простит. Я просто подумал, что это совершенно верно. Я стараюсь максимально расширять свой кругозор и люблю работать с кинематографистами, которые также интересуются саморазвитием. Если вы вспомните фильмы, над которыми я работал с Ридли Скоттом, то увидите, что «Гладиатор» звучит совершенно иначе, чем «Тельма и Луиза», которая звучит совершенно иначе, чем «Великолепная афера», которая звучит совершенно иначе, чем «Черный дождь», который звучит совершенно иначе, чем, – не могу вспомнить, что еще я сделал вместе с ним, – скажем, «Ганнибал». Так вот, он сам выбирал все эти темы и все эти музыкальные стили.
И это то, чем ты хочешь заниматься. Или это то, чем я хочу заниматься. И в то же время, я думаю, что есть другие композиторы, которые считают смыслом своей жизни оттачивание своего голоса, совершенствование в своем стиле, в то время как я, как ребенок в магазине конфет: «Да, отсыпьте мне немного «Шофера мисс Дэйзи» и немного «Темного рыцаря», – и каким-то образом все это имеет для меня смысл.
Да, конечно, это одна из тех легкомысленных вещей, которые говорит Циммер. Конечно, она имеет все общее с музыкой. Но я вам скажу, с чем она действительно имеет все общее – это с рассказыванием истории.
Когда я только начал работать в этом городе, я подружился с Пенни Маршалл, и Пенни придерживалась того же распорядка дня, что и я. Она была в хорошем состоянии в 15: 00, и она звонила мне по телефону в 15: 00, и мы бесконечно болтали. И я использовал эти разговоры, в основном, спрашивая: «Пенни, объясни мне, как работает кинопроизводство?» И она говорила: «Это правда просто. Придерживайся истории. Держись своего главного героя, защищай своего главного героя». Другими словами, защищай свою историю. Не позволяй ему говорить что-то глупое. Не позволяй ему носить смешную дурацкую прическу. Просто защищай его, и ты защитишь историю.
Другими словами, почему «Шофер мисс Дэйзи» не звучит, как «Темный рыцарь»? Это очевидно, я нахожусь в истории. Но в то же время, да, у меня есть музыкальные амбиции, и я обладаю музыкальной эстетикой, в этом и заключается игра. «Как мне пойти и сыграть как можно больше своих крутых нот, которые я хочу, и при этом пытаться возвысить фильм?»
Скажем, я знаю, что у Генри Джекмана есть потрясающая композиция, блестящая композиция, отложенная в долгий ящик. Он играл ее мне. Но фильм для этой композиции не сняли. Так что это просто великолепное музыкальное произведение, которое есть у Генри. Также, как Джон Пауэлл рассказал мне однажды, он написал очень-очень хорошую тему. И она просто не работала в фильме. Это было великолепное музыкальное произведение, и он отложил его в долгий ящик. И потом, когда он разговаривал со мной, он рассказал, что пошел на фильм, и в фильме был другой композитор, но была его тема. Я спросил: «Тебя разорвало на части?» А он ответил: «Нет. Это хорошее музыкальное произведение. Рано или поздно кто-то бы написал его».
Я думаю, оно длилось даже меньше двух недель. Но, знаете, я пытаюсь показать миру, что у меня все-таки есть какое-то образование.
Фактическая часть образования была важной, потому что, на самом деле, она проходила, когда я был ребенком, делавшим все неправильно. У нас в доме было пианино, и я просто набросился на него. Мне нравилось издавать на нем шум. И мать спросила меня однажды, когда мне было пять или шесть, хочу ли я позаниматься с учителем по фортепиано? И я подумал, что он учит тебя, как передавать все, что у тебя возникает в голове в твои пальцы. А это, на самом деле, не то, что делает учитель по фортепиано. Учитель по фортепиано заставляет тебя практиковать гаммы и учить музыку других людей.
И, конечно, я постоянно восставал против этого. Но за эти две недели я выучил достаточно, чтобы знать аккорды. Я научился выражать то, что есть во мне. И это другая часть того, что, возможно, не было формальным образованием. Но я вырос в доме очень богатом в музыкальном плане. И я слушал музыку, предполагаю, с того дня, как появился на свет. Мама впервые взяла меня на оперу, когда мне было два с половиной. Я слушал концерты классической музыки каждую неделю. Это так же, как учить язык. У меня был смешной акцент, что-то среднее между немецким и английским, с небольшими американскими вставками. И я думаю, что музыка учится точно также. В очень раннем возрасте. Вы получаете слух для нее, и вы учитесь слушать, и вы обретаете эти акценты.
Мой акцент в моей музыке, без сомнения, немецкий, и, может быть, вы можете просто списать это на формальное образование, но это не значит, что я не знаю, как должен звучать оркестр. Я знаю, как он работает. Плюс ко всему, я не испытываю гордости от того, что стою перед всеми. Я сделал все заранее, со скрипачами, трубачами, и я говорю: «Мы можем просто сесть, и вы мне просто объясните, что может ваш инструмент». Это потрясающе, когда есть возможность получить доступ к музыкантам, заводить с ними такой разговор и учиться у них. И мне очень повезло, что я нахожусь в таком положении, позволяющем позвонить практически кому угодно.
В воскресенье я работал с Лан Ланом и просто наблюдал, как его пальцы летают по клавишам, и я подумал: «О, это интересно. Тут что- то есть, тут есть возможности». Поэтому, вместо того, чтобы говорить, что у меня нет образования, я осмысливаю, что происходит, и получаю образование каждый день. Это не формализованный, структурированный подход. Это то, что мне нужно, чтобы в любой момент решить любую проблему.
Я не знаю, является ли это высокомерием, но думаю, что музыкальное оформление должно быть способно устоять на ногах. Например, прошлой ночью мы с Бобом Бадеми (Боб Бадеми – это легендарный музыкальный редактор) пытались найти кое-что на YouTube и застряли на концерте Эннио Морриконе, который он дал в амфитеатре Вероны. Мы так и не нашли то, что искали, просто потому, что мы смотрели Эннио. И каждая следующая композиция могла стоять на ногах.
Джон Уильямс. Музыка, которую мы любим, это то, что может стоять ногах. В то же время есть то, о чем я его никогда не спрашивал, но если у вас, ребята, будет возможность, я бы хотел задать ему этот вопрос. В темах Джона Уильямса всегда есть бравурная часть. Первые 8, 16, 32 такта. Великолепная тема для фильма «Индиана Джонс: В поисках утраченного ковчега». Но потом начинается часть «Б». И она уже менее известная, но она такая красивая, мастерская. И мне всегда казалось, что он написал ее для себя. Но я думаю, что музыка в кино должна уметь устоять на ногах. Она должна выйти за пределы.
Я приведу вам очень простой пример чего-то такого. Что-то на грани с тем, что делал Фаррелл Уильямс в «Гадком Я 2». Я помню, как он писал «Happy». На первый взгляд, самая простая песня в мире. Ему потребовалось много времени, чтобы написать ее. Потребовалось много времени и рука мастера, чтобы создать ее. Но эта песня смогла выйти за пределы той формы, для которой она была написана. И для меня это лучшее определение того, что может сделать великая музыка. Музыка из «Огненных колесниц» (Chariots of Fire) вышла за пределы и стала культовой за гранью фильма. Это происходит не очень часто, но нужно обязательно попытаться так сделать.
Я могу привести также плохой пример: реально простой духовой «Брамс» в «Начале». Сейчас, когда мы с Крисом [Ноланом] вставили его, он стал элементом истории. Целиком и полностью элементом истории. Эта музыка была прописана в сценарии. И тогда эта музыка вошла в трейлер и начала повсеместно распространяться. Люди использовали ее как музыкальные элементы для переходов. Идея, в которой музыка рассказывает историю, была потеряна. Музыка стала просто звуковым эффектом. Поэтому ее смысл исказился, и поэтому произошло своего рода злоупотребление ею.
Или «Челюсти», если еще подумать об этом. Все говорят: «У-у-у, «Челюсти», там всего две ноты». Это не так. Это потрясающее оркестровое симфоническое произведение, которое просто срабатывает на этих двух нотах. И вся музыка Джона может стоять на этих двух ногах.
Смотрите. Возможно, потому что я немец, а возможно, потому что у меня нет формального образования, но я всегда интересовался психологией этого явления. И мне нравятся игры, в которые тебе приходится играть, когда имеешь дело с музыкой. Хороший пример – «Гладиатор». Сценарий назывался «Гладиатор: в бою». Я помню как подумал: «Мы можем сделать больше, чем это». Отчасти это выходит из «я расскажу тебе историю целиком. Я вернусь назад».
Ридли Скотт звонит мне в 9 утра. А я бесполезен в 9 утра. И он знает это.
Это не мое время, поэтому я слаб и уязвим. А он такой: «Эй, не хочешь сделать фильм «Гладиатор»?» А я начал смеяться, представляя себе «мужчин в юбках». А он сказал что-то вроде: «Это не такой фильм про гладиаторов», заставил меня сесть, и это превратилось в разговор, который затянулся больше, чем на час. Когда мы закончили говорить, жена меня спросила: «О чем вы разговаривали?» И я ответил: «А, мы собираемся снять фильм про гладиатора». А она такая: «Ох вы, мальчишки».
И я осознал, что это ловушка. Мы собираемся сделать «Ох вы, мальчишки» фильм про гладиатора, и я поставил перед собой цель (потому что я знал, каким художником является Ридли Скотт и каким поэтом) – выяснить, что дает ему право быть поэтом, потому что я знал, что он вкладывал в фильмы все свое поэтическое мастерство. И первое, что смущало в его поэтическом мастерстве, поскольку, как следствие, его фильм получался слишком длинным, это то, что можно было показать на эти поэтические выкрутасы и сказать: «Это не двигает историю».
Пьетро Скалия, Ридли и я – это происходило в монтажной. Мы сидели в монтажной «Гладиатора». У нас была идея – у фильма должен быть женский голос. Он должен быть поэтичным. Мы пришли на следующий день, и в фильме появилась рука на пшеничном поле. И этот кадр длился минуту. А если бы это было прописано в сценарии, из этого не сделали бы и кадра. Зачем нужна рука на пшеничном поле? Единственное, из-за чего работает этот кадр – это из-за музыки, из-за голоса Лизы Джеррард. Но этот кадр дает право всему оставшемуся фильму быть чуть более поэтичным и чуть более откровенным.
Является ли это сообщением для подсознания? Я думаю, что да, в самом лучшем смысле. И в то же время, может быть, это мое самовыражение, но я могу представить Джона Уильямса на моем месте, или Дэнни Эльфмана. Когда работаешь над фильмом с командой и режиссером, вы постоянно подкалываете друг друга и шутите. Поэтому иногда подсознательное сообщение – это просто наша шутка.
Глобально идея заключается в том, чтобы взять зрителей в путешествие, которого они не ожидают – на ошибках учишься больше, чем на удачах, давайте признаем это. Много лет назад я работал с Джимом Бруксом. Мы пытались сделать музыкальное оформление, и Prince написал песни. У нас было все. Мы устроили предпоказ картины и, Господи, зрители возненавидели ее, когда заиграла песня. И только потом я осознал то, до чего мы раньше не додумались. Мы не пригласили их в этот мир и не сказали: «Тут все будет странным и другим» и тому подобное. И зрители пришли с определенными ожиданиями. И, конечно, самое худшее, что ты можешь сделать как кинематографист – это спросить зрителей, что они хотели бы увидеть. Отвечать – не их работа. Это наша работа – брать и создавать что-то, что они не могут себе вообразить, но их нужно пригласить туда. И после музыкального оформления для Джима и выяснения того, в чем была ошибка, следующей вещью, над которой я работал, стал «Король-лев».
От него ожидали того же, что и от «Красавицы и Чудовища». Эти мультфильмы имели много общего с Бродвейскими мюзиклами, сказки про принцесс. И вдруг мы сделали этот странный мультик про Африку. И я подумал, а что если в самом начале я вставлю голос моего друга Lebo M – я имею в виду этот напев. Это как сказать: «Ты больше не в Канзасе. Это будет отличаться, но это будет интересно. Так что, добро пожаловать в это путешествие».
Поэтому я всегда пытаюсь захватить эти несколько первых мгновений. Я пытаюсь поставить музыку, когда появляется название фильма. Дайте мне немного неподвижности, чтобы я мог вставить музыку. В «Шерлоке Холмсе» вы слышите цимбалы и скрипки, и вы знаете, что это будет нормальный фильм про Шерлока Холмса.
В «Бэтмене» вы слышите хлопанье крыльев летучей мыши. То есть, просто крохотные культовые вещи, которые говорят зрителям, что они должны ждать неожиданного.
Все приходит из разговора. Все приходит из разговора с режиссером, который также может включать в себя встречу с оператором, встречу с актерами, выезд на съемочную площадку, все что угодно. Все, что заставит вас понять, в какой тональности должна звучать эта вещь. Я пришел в музыку из немного другой истории, чем остальные композиторы. Я начинал как программист синтезаторов. Моя особенность заключается в том, что я очень сильно заинтересован в звуковом мире вещей. В этом ключе мне иногда кажется, что все, что я делаю, очень похоже на готовку. Это как ходить по магазину и говорить: «О, посмотрите, морковь свежая, и, смотрите, тут есть несколько великолепных картофелин», и так далее. А потом я стою на кухне и чищу картофель, режу морковь и лук, и я знаю, что гости придут к 8 часам. И я, как правило, просто бросаю все это в кастрюлю. И, поскольку все было свежим, оно, к счастью, создало вкуснейшее блюдо для наших гостей. И я не рассматриваю это как нечто большее или меньшее.
Замечательно, когда кто-то составляет тебе компанию на кухне. Это могут быть другие музыканты, или это может быть режиссер. Вы, в каком-то смысле, ходите по тонкому льду, потому что вы не пытаетесь передать видение режиссера. Вы пытаетесь выйти за пределы режиссерского видения и пытаетесь создать то, что он не мог себе вообразить, потому что в противном случае он бы мог сделать это сам. И для этого нужно время. Нужно время, чтобы узнать друг друга. Нужно время, чтобы почувствовать себя комфортно друг с другом, чтобы можно было свободно отталкивать или притягивать к себе друг друга.
Я очень раним, когда нужно играть музыкальное произведение кому-нибудь. Сейчас мы можем весело болтать часами, я чувствую себя комфортно, потому что я прячусь за словами. Вам, на самом деле, никогда не удастся понять какой я. Но я думаю, что когда я играю музыкальное произведение, я полностью выражаю себя. И это действительно пугающие мгновения.
Часть подготовки, часть эксперимента заключается в том, чтобы просто находиться в одной комнате. Я люблю, когда режиссер рядом. Когда я по-настоящему чувствую себя комфортно, я могу писать музыку в присутствии режиссера. Рон Говард может быть блестящим примером, или Крис Нолан. Я на уровне инстинктов знаю, что они здесь, чтобы поддержать меня, потому что, если я достигну успеха, их работа будет сделана.
Они привносят анархию и безумие, и почти каждое их предложение начинается с «Это, возможно, самая худшая идея из всех, что ты слышал». Но это раскрывает возможности этих приключений. Это дает возможности для экспериментов.
Вообще-то, я говорю о Роне Говарде. Помню, как он прохаживался по этой комнате. Останавливался у двери и говорил: «Ганс, просто помни, не закрывай дверь лаборатории слишком рано. Сохраняй дух экспериментирования живым». Будь моя воля, то, например, для «Интерстеллара» я бы провел года два просто экспериментируя, создавая разные звуки, пробуя разные вещи.
И потом наступают последние 10 минут, в которые все нужно закончить, но я уже знаю язык. Я знаю, какой словарный запас я хочу использовать, и у меня есть мысленный конструкт всего музыкального оформления. Я могу не знать нот, но в любой точке фильма я смогу ответить на ваши вопросы, почему я делаю те или иные вещи. Вам может не нравится то, что я делаю, но у меня есть интеллектуальная основа для этого. Это фраза Джона Пауэлла: «Эта вещь еще не побывала под моими пальцами». Однажды он сказал мне: «С фильмом дела обстоят так, что тебе просто нужно положить его под свои пальцы». И он прав. Когда я работал над «Интерстелларом», я мог играть только «Интерстеллар». Если бы вы попросили меня сыграть «Гладиатора», я бы не понял, что вы имеете в виду. Просто однажды это случается. Я оказываюсь в этой зоне, в этом стиле. Но, чтобы попасть туда, нужно много времени.
Ну, держитесь, это была сюита Джокера. Она, в первую очередь, охватывала этого персонажа, идею анархии и бесстрашия. Я думаю, что этот персонаж – это не только Хит и его игра. Прежде всего это самый честный персонаж в фильме. Он всегда говорит, что думает. И я просто подумал, что идея анархии была очень интересной. И я настроился на этот бесконечный путь экспериментов, потому что слышал что-то в своей голове, но не знал, как точно воспроизвести это. И Крис продолжал заходить ко мне, и мы продолжали разговаривать об этом. Ему нужно было уезжать в Гонконг, чтобы закончить съемки фильма. И я сказал: «Смотри, у меня есть все эти эксперименты». Вообще-то, там было около 10 тысяч записей чистого хаоса. Честно говоря, я был сильно удивлен, что, прослушав это, он выжил и остался в здравом рассудке. Мы купили iPod, залили все это туда, и по пути из Лос-Анджелеса в Гонконг, и из Гонконга в Лондон он слушал все это. И я не знаю, как он выжил. Но после этого он знал, что где-то среди записей живет его персонаж. И тогда начался совместный процесс. И у Криса, буквально, такая хорошая память, что он говорил: «В записи № 870 есть кое-что действительно интересное». И я отвечал: «А что там, в записи № 870?» Я включал ее и говорил: «Да!» Потому что я работал инстинктивно. Я просто создавал музыку.
То, как я работаю, очень похоже на ведение дневника. Я просто каждый день сажусь и двигаюсь вперед. Я вообще не слушаю, что сделал вчера. Очень редко. И я не меняю это. Я пишу эти сюиты, это мой способ попасть в фильм и мой способ описать фильм, и обычно весь материал состоит из этого.
Но иногда, в самом начале, тема – это не совсем тема. И тема не находит меня, пока я не сделаю вариант № 10 000, или что-то вроде того, или две недели, или три недели, или сколько угодно времени, которое я нахожусь в процессе. Просто постоянно работать, двигаться вперед, пытаться забраться в фильм – вот в чем заключается процесс моей работы.
Ну, тут мы снова возвращаемся к идее, что мне нужно иметь интеллектуальную структуру. Часть моей работы заключается в том, чтобы поддержать создателя фильма. Неотъемлемая структурная проблема оригинальной истории заключается в том, что зрители думают, что они пришли на фильм про Бэтмена, а Бэтмен не появляется до середины фильма.
Поэтому я подумал, а что если в начале у нас будет что-то узнаваемое, что как бы обещает зрителям это. И это, буквально, работает так, что, когда мы приближаемся к встрече с Бэтменом, вы слышите этот звук, и она что-то вроде: «О, да, я сдержал обещание. Крис Нолан сдержал обещание. Это правда фильм про Бэтмена, ребята».
Поэтому я стараюсь работать на многих уровнях. Смотрите, на подсознательном уровне он был свидетелем того, что его родителей застрелили, и он чувствовал вину. Я очень много играл с этой идеей, и мне все было предельно ясно по этому поводу. На записи есть мальчик из хора, который берет определенную ноту. И я электронно заморозил эту ноту, в фильме она длится четыре минуты. Она именно подсознательная, эта нота. Этот голос.
И я закончил эту ноту в «Темном рыцаре: Возрождение легенды». Нота тем или иным способом справилась с поставленной целью. Я не знал, собираемся ли мы снимать три фильма про Бэтмена, но так произошло. Идея заключалась в том, что мысленный конструкт из первого фильма помог подвести все к концу.
Ну, на самом деле, это мой друг Мэл Уэссон. Мы с Мэлом знаем друг друга, по-моему, с возраста, когда мне было 18, а ему 16, или вроде того. Мы знакомы долгое, долгое время, и Мэл великолепно играет на синтезаторе. Он жил в Лондоне, Джеймс Ньютон Ховард и я часто там бывали.
В этом нет большого секрета. Это просто хорошее использование синтезатора. И я очень четко описал, что я хочу от него получить. Когда композитор погружается в мир саунд-дизайна, это очень опасно. Люди, занимающиеся саунд-дизайном, обычно удивленно приподнимают брови, потому что невозможно сделать эту работу так хорошо, как они. А я помню, как Ричард Кинг сказал: «Да, это работает». И поэтому было не важно, понравится ли это Крису. Мне нужно было, чтобы специалисты по звуковым эффектам сказали: «О, да!»
Позвольте описать идею секретности с другой стороны, с той, с которой я смотрю на нее. Это не секрет. Это приватность. И на это есть много причин.
Первая, и самая очевидная, если бы мы все вам рассказали заранее, если бы мы все показали вам в трейлере, то интрига исчезла бы. Вы пойдете смотреть фильм и все, что вы будете делать – это ждать кадров из трейлера, ведь мы уже рассказали историю. И я не думаю, что фильмы надо делать так. Я думаю, что нужно поддерживать определенный уровень ожиданий. Но для меня лучший пример – это «Темный рыцарь». Все знали, что мы снимаем фильм про Бэтмена, но никто не ожидал, что мы сделаем фильм про Бэтмена таким. Я думаю, что Джокер удивил всех.
Я помню как читал в Интернете и в газетах, и везде о том, какую ужасную ошибку совершил Крис Нолан, что взял Хита Леджера. Им представлялось невозможным, чтобы Хит все сделал правильно, – потому что они зрители, им не хватает воображения. И это не критика. Это просто наша работа – иметь видение, и это наша работа – удержать все это в секрете.
Еще одна сторона вопроса о том, что новое может появиться только тогда, когда нам позволено ошибаться не на публике. Что если ты ошибешься перед всем миром? Нужно играть осторожно. Представьте, если бы я взял какие-нибудь записи из тех 10 тысяч визгов, ужасных звуковых экспериментов для Джокера, и пришел к кому-нибудь из исполнительных продюсеров Warner Bros. и сказал: «Окей, большой фильм на лето. Окей, вот вам главная тема для вашего главного антагониста», – без контекста, не закончив ее. Да меня бы поджарили в самом начале.
И вот здесь начинается игра между режиссером и композитором. В этот момент мы становимся по одну сторону баррикад и просто делаем фильм. И когда мы закончим делать фильм, мы позволим вам его увидеть, мы позволим вам услышать, чем мы занимались. Нет смысла отвечать на вопросы заранее, потому что все это имеет смысл только когда мы закончили.
Идея пригласить Лизу Джеррард вызвала действительно много вопросов – не от Ридли Скотта, а со студии. Зачем вам женский голос в фильме про гладиаторов? Мы заключили соглашение, что мне позволят закончить его и показать зрителям. Если бы кому-то в фокус-группе, или еще где-то, задали вопрос, и они бы на него ответили, я первым бы ушел из проекта. Но, когда ты сидишь среди зрителей, ты знаешь, что работает, а что нет. Ты чувствуешь это. «Ой, кажется я перешел черту» или «Они не принимают этого. Они не принимают эту безумную идею».
У меня так было на «Шерлоке Холмсе»: соло на скрипке. Там есть большая сцена со взрывами, и я вставил туда соло на скрипке. У нас был предпоказ в кинотеатре Phoenix в Лондоне. Я не помню имен, но кто-то довольно высокопоставленный сидел передо мной в самолете и говорил: «Ты разрушаешь фильм. Просто убери это оттуда. Ты разрушаешь фильм». Казалось бы, это была короткая поездка в Phoenix, но на самом деле это было длинное путешествие.
В общем, мы сидели на предпоказе, и я сидел около… не имею ни малейшего понятия, кем она была, – просто один из зрителей, женщина. И мы добрались до этого момента, она повернулась ко мне и сказала: «Это замечательно». И моей реакцией было: «Скажи ему, скажи ему!» Это другое. Когда ты выставляешь это напоказ перед зрителями, это совсем другое дело.
Одна из идей «Начала» – идея, что мы можем разделить сон с кем-то еще. Вы одиноки во сне, и тут оказываетесь с кем-то еще. Это то же самое, что происходит в кино. Вот почему я люблю его. Я все еще люблю кино именно за это.
Я не изобретаю. Я не изобретаю метод для каждого фильма. Знаете, это типичное высокомерие Ханса Циммера. Что-то, что я, возможно, когда-то торжественно сказал, но на самом деле не имел этого в виду. Но я стараюсь выяснить, какой метод работы подходит именно для этого фильма. «12 лет рабства», низкий бюджет, но каким-то образом стало возможно, что четыре музыканта со Стивом МакКуином собрались в одной комнате и что-то вроде… смастерили музыку. «Интерстеллар» – я заперся от всех на несколько месяцев в своей квартире в Лондоне. Я просто не выходил оттуда. Я как будто очутился один на космическом корабле посреди Вселенной, и там был только я. Только я один. Никому другому не было позволено появляться там. «Гонка» – есть группа, это рок-н-ролл и все. «Падение Черного ястреба» – яркий пример: у нас было очень мало времени, потому что они сдвинули дату премьеры, и я подумал: «Давайте просто набьемся все вместе в одну комнату, как рейнджеры, как эти парни». О боже, я был таким сварливым! Я был генералом, и я был диктатором. Я был ужасен. И с того дня я все еще молю всех о прощении. Но каждый раз, когда я чувствовал, что они теряют концентрацию, я просил одного из настоящих рейнджеров спуститься и просто посидеть среди музыкантов и рассказать им, каким на самом деле было сражение в Могадишо. Так что, это можно назвать методом сочинения музыки. Моей жене всегда нравится, когда я работаю над романтическими комедиями, потому что я становлюсь намного более приятным человеком. Когда мы закончили «Гладиатора», и Ридли показывал его для нас, она сидела рядом со мной, и я думал: «Это довольно круто, это работает. Это очень хороший фильм». И вдруг неожиданно: «Бам!» Она пнула меня, и я спросил: «За что?» А она ответила: «Теперь я понимаю, почему ты был таким ублюдком последние 6 месяцев». И она была абсолютно права, потому что я как бы щеголял своим высокомерием и, вероятно, излагал мысли странными предложениями, и был таким грубым, и все такое. А на самом деле я не такой.
Так что, да. Ты живешь в мире фильма. Ты невольно примеряешь на себя этих персонажей. Мои разговоры с Тони Скоттом, когда мы работали над «Багровым приловом», были похожи на разговоры персонажей в фильме.
Я играю на компьютере. Я очень хорош в игре на компьютере, потому что я очень рано осознал, что все эти инструменты – это технологии. Они просто являются технологиями разных эпох. Когда я был подростком, я начал играться с компьютером и выяснил, что это полноценный музыкальный инструмент. Это полноценный инструмент писания. Неужели журналисты или писатели думают, что они не креативны только потому, что работают в Word? Это какой-то дурацкий анахронизм – думать, что музыка не может быть хорошей, если не сыграна на скрипке. Или, если это пианино – если ты не виртуоз игры на фортепиано. Поверьте мне, мы начали нашу беседу с моего формального образования. Продолжая отвечать на этот вопрос, в том, чем я занимался, нет места формальному образованию. Потому что я занимался компьютерами, писал музыку на компьютере, этого не существовало нигде, кроме как в авангардной музыке.
Но поверьте, я практиковался в том, чтобы хорошо владеть компьютером, и он стал моим музыкальным инструментом. Есть несколько человек, потрясающие исполнители, которые практикуются на своих инструментах по 8 часов каждый день. И до сегодняшнего дня я все еще пытаюсь объяснить им: «Нет, нет, теперь это находится под вашими пальцами. Теперь пойдите и разберитесь, как работает компьютер». Потому что он имеет право играть в оркестре. И это великолепный инструмент для написания музыки.
Господи, держитесь! В моей голове возникает так много вещей, когда мы говорим об оркестрах и о музыкантах в общем. Одна из этих вещей – и я не устаю повторять это снова и снова, так что это уже чрезмерно, но я повторю это еще раз – мы, композиторы в Голливуде, или где-то еще, – последние люди на земле, которые ежедневно имеют дело с оркестрами, но именно мы отвечаем за то, чтобы оркестры не исчезли. Без нас содержать оркестр – это очень дорогое хобби. И я думаю, что это может создать раскол в человеческой культуре намного больший, чем просто безработные музыканты. Я думаю, это будет огромной потерей для человечества.
Кое что происходит, когда ты оказываешься в одном помещении с музыкантами, и они начинают играть. В какой-то момент они начинают углубляться, когда они знают, что через свои инструменты они рассказывают историю, и они делают это с такой страстью! Это та причина, по которой режиссеры продолжают звонить нам – потому что мы можем сделать то, чего они не могут сделать камерой, чего они не могут сделать с помощью диалога.
И я, правда, очень много думал об этом во время работы над «Интерстелларом», потому что я тогда сыграл всю музыку сам, на синтезаторе, весь фильм. И все говорили: «Ну все ребята, вы сделали свою работу». И мы с Крисом боролись, пытаясь объяснить людям, что нет, нет, в голове мы слышим это по-другому. Мы не можем никак доказать этого, но мы просто должны это сделать, даже если ради этого придется не спать сутками, и мы устанем, и нужно будет проделать действительно большую работу, и это будет стоить кучу денег. Но мы должны работать с живыми музыкантами. Они станут последними актерами, которые примут участие в фильме. И они так же важны, как те актеры, которые играют в фильме. Это еще одна великая вещь, которая происходит, еще одна великолепная игра, которая, будем надеяться, будет продолжаться и делать вещи такими, какими мы хотим, чтобы они были.
У меня был интересный разговор во время ланча номинантов на премию «Оскар». Ланч номинантов – это такая ситуация, в которой мы должны встретиться друг с другом, и каждый, кто находится в помещении – победитель и все тому подобное, правильно? Что, конечно, абсолютнейшая неправда. Поэтому я начал спрашивать людей, которых я знал на этом ланче, а я знал большинство из них: «Что вы чувствуете в связи со своей номинацией?» И каждый из них отвечал: «Я мошенник. Я чувствую себя мошенником. Меня здесь быть не должно». Мы все это чувствуем. В нас во всех есть это мошенничество, которое ведет нас. Когда ты пытаешься создать что-то новое, ты не знаешь, получилось ли у тебя, пока ты не сделал этого, и это не оказалось в распоряжении зрителей, которые приняли это или отвергли. Потому что, это, правда, очень личное. Это – возможность коммуницировать на том уровне, на котором я не могу сделать это с помощью слов. Да, великий писатель может сделать это с помощью слов. Но это не то, чем я занимаюсь. Это похоже на то, как будто я стою на краю обрыва и говорю: «Окей, я закрываю глаза, и я позволю себе упасть. И, надеюсь, ты поймаешь меня».
И в то же время, когда Клаудио Аббадо, великий дирижер, умер, я очнулся среди ночи и вспомнил: «О, Клаудио Аббадо сегодня умер». Я зашел на YouTube и выбрал первый попавшийся концерт. Он играл симфонию Чайковского. Не самое мое любимое произведение, но не важно. И я просто смотрел, как он изо всех сил дирижировал этим оркестром, отдавался оркестру и чувствовал эмоции музыкантов, и общался со зрителями, и он сам катался на американских горках эмоций, когда создавал это произведение, в основном, когда они готовились. И я досмотрел его до конца. Это невообразимый концерт. Я выбрал очень хороший. Но, что я хочу сказать, я досмотрел до конца, и зрителям понадобилось около 10 секунд, чтобы прийти в себя, потому что они поняли, что стали частью чего-то глубоко личного и, в то же время, разговаривающего со всеми ними. Они 10 секунд молчали и только после этого начали аплодировать. И они просто сошли с ума. И все, что я подумал тогда, это что он прожил хорошую жизнь. Я осознал, что для музыканта важно иметь возможность на постоянной основе проходить через эти американские горки эмоций с другими музыкантами, со зрителями, со слушателями, бороться и сражаться, используя ноты в качестве оружия. Возвращаться к страху, потому что это именно страх – страх сыграть что-то, страх выразить себя. Они будут добры ко мне, к ребенку, который посылает миру этот маленький кусочек музыки? Или они просто убьют меня?
Ты делаешь это, потому что ты должен жить этой жизнью, да, ты разбиваешься об стену, и временами люди злы и отвратительны, и они забывают. Самое странное в этом, когда читаешь рецензии или когда читаешь о себе, это читать о персонаже, которого я не знаю, потому что они не знают меня. Предположения, которые они делают о том, почему, как и зачем я пишу музыку, почему я делаю что-то. Но это совсем не так. Все что я делаю – глубоко личное. Оно исходит из совершенно личного взгляда на жизнь. Так что, да, у меня должна быть толстая кожа. Меня не должны ранить язвительные комментарии на Facebook или рецензии. Я не говорю, что я себя не критикую, ведь я учусь чему-то из этого. Но я не говорю, что это не ранит меня на глубоко личном уровне.
(Смеется.) Тут ловушка. Каждый проект начинается совершенно одинаково, когда кто-то заходит в комнату и говорит: «У меня есть идея проекта. Будет весело». И он рассказывает тебе эту идею, и ты рисуешь ее у себя в голове, и ты возбужден, и ты польщен, что они решили обратиться к тебе. «У-у-у, я», – знаете, – «Я конечно же отправлюсь в это путешествие». И это урок, который я никогда не выучу. Ты говоришь: «Да, пожалуйста, да», – правильно? И потом они уходят из комнаты, и у тебя есть время подумать о том, на что ты согласился. «Я вообще не представляю, как сделать это! О, мой Бог!» И потом, первые несколько недель ты просто сидишь, и у тебя нет ничего. Перед тобой просто чистый лист. И вот, по прошествии этого времени, ты думаешь, а может мне стоит позвонить им и сказать: «Эй, я думаю, вам лучше позвонить Джону Уильямсу. Я вообще не представляю как сделать это». И начинается паника. И я становлюсь сварливым. И люди даже не ходят мимо этой комнаты. Потому что они знают, я покусаю их за щиколотки или что-нибудь еще. И это полная паника. Потому что писать музыку – это не то, чему ты можешь научиться раз и навсегда. Механика не важна. Чистый лист есть чистый лист. И то, что ты научился заполнять его в прошлый раз, не значит, что ты сможешь заполнить его сейчас. К тому же, я совершенно не представляю, откуда приходит музыка. Всегда есть страх, что кто-то перекроет кран. Эта параноидальная мысль вместе с другими крутится в моей голове днями и ночами.
И потом, думаю, до настоящего времени мне везло. Мне везло, что решение само как-то показывало себя в определенный момент. Но я сделал достаточно шагов, чтобы взглянуть на себя, понаблюдать за собой. Мне просто пришлось пройти через пытки, и тут нет короткого пути. Все как есть. Ты борешься, и ты сомневаешься в себе, и на твоих плечах лежит большой вес. Чем больше денег стоит фильм, тем больший вес на твоих плечах. И они делают так, чтобы ты знал об этом.
Студия случайно намекает, что все держится на тебе, и тебе лучше… ну вы знаете, что угодно. И это не вдохновляет. Это пугает. Вот таков мой процесс. Я соблазняюсь идеей, я соблазняюсь тем, какой она может быть. А потом я сижу здесь и не знаю, что мне делать. Мне каждый раз приходится заново учиться делать это. Я не говорю, что я совершаю прорыв в чем-то, или что я нахожу совершенно новые способы говорить на старом языке. Это является новым в тот момент только для меня. И это новое очень далеко и далеко спрятано, и вы должны просто подкрасться к нему, потому что нужно добраться до этого странного состояния. Нужно оказаться в этой зоне, и нужно научиться тому, какой эта зона будет. Та зона, в которой вы были в прошлый раз, не подходит, и это нельзя рационализировать. Я пытаюсь рационализировать это сейчас, но этого не происходит. Это тайна, и это пугает.
Я не знаю. Если бы я знал, каким должно быть будущее музыки в кино, я бы сделал его. Я думаю, это вопрос, на который невозможно ответить. Вот что я вам скажу. Они должны быть восхищены им, потому что оно раскрывается. Оно впускает в себя новые таланты. Оно позволяет получить голоса таких композиторов, которые 20 лет назад не могли получить доступ к большому кино или к маленьким фильмам, или к фильмам, которые коммуницируют со зрителем. Я думаю, что нас ждет еще много экспериментов.
Сейчас намного больше свободы и приглашенных артистов, которые никогда и не думали писать музыку для кино, и для меня это очень волнующе.
Ну, я уже говорил это. Я делаю это всю жизнь – всю мою жизнь в кино. Каждый день, когда я просыпаюсь, я проверяю себя. «Хочу ли я ехать в студию сегодня и писать музыку?» И я говорю это своим режиссерам – они все это знают – в тот день, когда я отойду от дел, я скажу «Ну, вот так», – им лучше будет пойти и найти кого-нибудь другого.
Я люблю, я люблю, я люблю то, что я делаю. Я люблю то, что я делаю, даже когда я сижу, охваченный паранойей, страхом и неврозами, и рву на себе волосы. Я бы и сейчас не променял это ни на что другое.
У меня нет выходных. Однажды я провел эксперимент. Я сказал тут всем: «Окей, это Рождество. Все, мы заткнемся с, я не знаю, 20 декабря до 6 января. Мы заставим все это место заткнуться». А потом настало Рождество, я был дома, распаковывал подарки. Но просто ради веселья, я нажал на кнопку быстрого дозвона и вдруг, о чудо, целая тонна людей там работала над музыкой, а я их спрашиваю: «Почему вы не дома, и почему вы не празднуете Рождество? Что случилось?» И ты понимаешь, что они одержимы страстью. Они любят то, что делают. Им лучше быть там. И мне лучше быть там.
Дух экспериментирования – это когда мне скучно. Мне легко становится скучно. Так что бедные люди, работающие со мной. Даже когда мы выяснили, как добиться действительно хорошего звука и так далее, я могу разорвать все это на куски и выдернуть все коммутационные кабеля, и мне нужно пойти и заново придумать, как будет звучать оркестр. Все должно измениться, потому что я не могу сидеть спокойно. В конце концов, я должен попробовать что-то новое. Однажды эта скука убьет меня. Интересен вопрос, а не ответ. Ответ утомителен. Мне нравится процесс. Я люблю процесс. Я наблюдаю за собой. Я люблю делать работу, и когда мы подходим к концу, и у нас премьера, для меня это что-то вроде веселых поминок. Все закончилось, и ты будешь скучать по людям, с которыми работал. Ты будешь скучать по работе. И есть еще один момент, который ты должен пережить, когда идешь, чтобы спрятаться в зрительном зале и смотреть фильм с настоящими зрителями. И это те, для кого я работаю. Я работаю для людей, которые тяжело трудятся, чтобы заработать денег и купить билет в кино. И я хочу делать свою работу для них хорошо, потому что я знаю, что мир – это жесткое место, и я несу ответственность за то, чтобы делать лучшее, на что я способен.
И единственный способ сделать самое лучшее – это встряхнуть их. Нам нужно пойти и встряхнуть их. Мы должны пойти и изобрести заново. Мы должны пойти и попытаться сделать это. Иногда у меня получается, иногда – нет, но я стараюсь изо всех сил. И это то, что заставляет меня двигаться. Возможность создать что-то новое. Я не всегда попадаю в яблочко, но я пытаюсь.
Я думаю, все так делают – слушают что-то из 20-летней давности и говорят: «О чем же я тогда думал?» или «О чем я тогда не думал?». Но в то же время, они тебе как дети. На них нельзя злиться на полном серьезе. Ты учишься, ты пробуешь, и ты становишься лучше. Проблема в том, что ты до конца не знаешь, что такое «лучше». И единственное, в чем, надеюсь, вы становитесь лучше, это в общении или в экспериментировании, а также в том, чтобы вовремя прекращать экспериментировать.
Но да, конечно, я слушаю грехи моей молодости и говорю: «Да». Некоторые из них, конечно, смущают. Но это часть меня. Нужно с этим жить. Мы старались изо всех сил тогда. И стараюсь изо всех сил и сейчас. Это не так уж плохо. Я не убил никого.
Я сделал что-то около 120 или 130 фильмов, или около того. И я всегда сдавал музыку с чувством: «О, было бы еще совсем немного времени, совсем чуть-чуть, и могло бы быть еще лучше».
Впервые у меня не было этого чувства на «Интерстелларе». Мы просто работали совсем по-другому. Без вопросов «как» и «почему». Одна из вещей, которую мы делали – каждую пятницу мы смотрели весь фильм со всей музыкой, и мы просто подправляли или сочиняли несколько вещей. И наступил момент, когда неделю назад мы должны были закончить, и Крис сказал: «Хэй, у тебя есть какие-нибудь идеи? Ты хотел бы изменить что-нибудь?» И впервые в жизни я ответил: «Нет, я думаю, что я поставил все точки над «i». И впервые в жизни я почувствовал, что закончил что-то. И я сразу перешел на какой-то новый этап, который на самом деле не был новым, вообще-то я не перешел прямо на следующий этап. Вообще-то я дал себе немного времени. Но это было интересное чувство, «нет, это все, что я хотел сказать по этой теме». Но я не думаю, что собираюсь снова в спешке работать над фильмом про космос. Я стараюсь выбирать темы так, чтобы они были настолько разнообразны и настолько далеки друг от друга, насколько это возможно.
Я имею в виду, что «Шофер мисс Дэйзи» и «Черный дождь» были написаны в один месяц. Но оттого, что они были написаны в одно и то же время, не думаю, что между ними есть что-то общее.
Каково его монументальное влияние на индустрию в кино? Элегантность. Это первое слово, которое приходит мне в голову. Я думаю, что его музыка настолько невероятно элегантна, настолько красива и настолько оригинальна, но оригинальная не обязательно хорошая. Оригинальность может не очень хорошо подходить под повествование, но ему блестяще удавалось совмещать в себе все. Не поймите меня неправильно, но в тот год, когда я получил «Оскара» за «Короля-льва», был номинирован «Побег из Шоушенка». Это монументальное произведение искусства, «Шоушенк». Я не чувствовал себя плохо. Я не чувствовал вину, но в глубине сердца я знал, что он заслужил его.
Я не хочу говорить о его монументальном наследии. Я могу только сказать о том, что он значит для меня. Я думаю, что кроме Эннио Морриконе меня создал Джон Уильямс, в первую очередь, показав, что музыка в кино может быть качественной и разной, и такой же великой, как музыка классических композиторов, на которых я вырос. Для меня, правда, это не «Звездные войны» и не «Индиана Джонс». Это «Близкие контакты». И это не те ноты, которые мы все знаем. Вся музыка оттуда, это одна из самых великих симфонических поэм 20 века. И он постоянно выходит за рамки. Мы принимаем его мастерство за должное, а оно такое невероятное и превосходящее что угодно. Но это такой вид рассказывания истории, который в то же время никогда не отступает от качества музыки. Ему удалось сделать невозможное. Он служит кино и превозносит его, и в то же время никогда не предает свою собственную эстетику и свой собственный стиль.
Даже не представляю. Я думаю, неверно называть это «эпохой Ханса Циммера». Музыка все время развивается. Музыка в кино все время развивается. Это происходит постоянно. Фильмы постоянно развиваются. Почему это не может быть эпохой Джона Пауэлла? Почему это не может быть эпохой Александра Деспла? Я не знаю, что это значит, имел ли он в виду Ханса Циммера в «Шофере мисс Дэйзи» или в «Лучше не бывает»? Он имел в виду Ханса Циммера в «Пиратах»? Он имел в виду Ханса Циммера в «Падении Черного ястреба»? Я повсюду.
Я думаю, есть намного больше открытий. Джон Гринвуд. Для меня то, что он делает, просто потрясающе. Я скажу вам вот что. Я думаю, что сейчас настала эпоха, когда композиторы в кино – это не просто парни, которые приходят в конце. Мы не просто те, кто латает дыры. И это похоже на Джона Уильямса и Джерри Голдсмита, и Элмера Бернштейна больше, чем на кого-либо еще. Мы стали в своем роде популярной музыкой нашего времени. Сейчас дается столько концертов музыки из кино. Тут у меня «Пираты», там у меня «Гладиатор». Наша музыка вышла за пределы той ограниченной среды, для которой была написана. И в то же время, мы делаем так, что люди возвращаются в концертные залы. Это великое дело. Мы привыкли, что музыку в фильмах описывают как фоновую. Я думаю, что такие люди как Джорджо Мородер сделали так, что эта музыка перестала быть фоновой довольно давно.
Мы теперь шумная толпа, и я знаю, что Джерри Голдсмит сказал, что если он написал это, он хочет быть услышанным. Это как «Играй это громко. Играй это гордо. Играй это как положено». Но идею «А что ты делаешь?», «О, а я пишу фоновую музыку», я думаю, нам удалось преодолеть. И это не мы, композиторы, сделали это. Это сделало новое поколение тех, кто создает кино. Это режиссеры.
Эй, мне не один раз приходилось бороться в студии дубляжа «Интерстеллара». Огромная дивизия «О, мой Бог, музыка слишком громкая, она заглушает диалог» или «Я был правда тронут этим фильмом». Мне нравятся крайности, с которыми мы покончили.
Но я ни на секунду не забывал, кто сделал это. Писатель-режиссер, человек, который написал слова, решил, как он хочет преподнести музыку и свои слова. Он увидел в этом баланс. И да, мы устроили рок-н-ролл.
Несносные леди (2016), «Старый» новый год (2011), День святого Валентина (2010), Модная мамочка (2004), Как стать принцессой (2001), Сбежавшая невеста (1999), Другая сестра (1999), Фрэнки и Джонни (1991), Красотка (1990), На пляже (1988), За бортом (1987), Счастливые дни (1974–1984), Лаверна и Ширли (1976–1983), Морк и Минди (1978–1982), Странная парочка (1970–1975), Эй, хозяин! (1966), Шоу Дика ван Дайка (1961)
Четыре номинации «Эмми»
Одна номинация BAFTA
Лавровая премия за сценарные достижения на телевидении от Гильдии сценаристов США
Звезда на голливудской Аллее Славы
Избранный в Зал славы телевидения
Я думаю, она очень важна тем, что покрывает все ошибки, которые ты совершил множество раз. Ты используешь ее, чтобы сделать что-то лучше. Я часто использую музыкальную группу U2. Они стоят денег, но, когда U2 исполняет музыку, когда вы их слышите, вам кажется, что вот-вот случится что-то важное. И множество раз, когда ваша картина кажется скучной, вам хочется убедиться, что зритель думает, что должно случиться что-то важное. У меня есть картины, в которых действительно происходит что-то важное! Я люблю U2 за это. Фильмы «За бортом» и «Сбежавшая невеста» открываются музыкой U2. Так что музыка является важной частью кинопроизводства.
Ты стараешься найти людей, с которыми сможешь работать. И противоборство возникает скорее со студией, чем с композиторами.
Я работаю со множеством композиторов. Два моих любимых – Джеймс Ньютон Ховард, с которым мы работали над «Красоткой» и «Сбежавшей невестой», и Джон Дебни, с которым я сделал целую кучу фильмов. Около пяти, мне кажется. Он сделал музыку к пяти моим последним фильмам. Потому ли это, что он креативный художник? Да. Потому ли, что он хороший парень? Да. Но в основном это потому, что он рядом со мной. Он живет в трех домах от моего офиса, и всегда приятно, когда кто-то важный живет по соседству.
Мне посчастливилось найти хорошего композитора поблизости. Он может создавать много часов музыки, чем делает меня счастливым, и иногда он делает и студию счастливой. Я люблю Джона, потому что он быстрый, он может переписать что-то. Многие композиторы говорят: «Я так сделал, и все». Но он может переписать, он не из тех, кто сидит за пианино и насвистывает мелодию, он предлагает ее.
Я говорю: «Я хочу такой-то звук», он ходит взад-вперед: «Подожди, подожди». Он идет в конец комнаты, находит гитару и вспоминает старое индийское музыкальное произведение, которое Рави Шанкар сочинил в Индии, он играет его: «Тебе нравится этот звук? Хорошо». Так что он достаточно гибок и достаточно талантлив, и он всегда к вашим услугам.
Мы с ним большие фанаты «Лейкерс», я знаю, что это не имеет отношения к делу, но это дает нам возможность встретиться во время игры. Мы можем поговорить о музыке в перерыве. Вот и он! Ключ к отношениям между композитором и режиссером – встреча во время игры.
Я достаточно рано понял, что я разговариваю очень много. Я из Бронкса, Нью Йорк. Вы догадались? Я не из Алабамы. Так что я много говорил, и я помню как работал с чудесным композитором Патриком Дойлом, я сказал: «Вот здесь я хочу немного этого арфового дерьма, которое будет звучать фоном». И он ответил: «Подожди секунду, я хочу это записать, «Арфовое дерьмо», я никогда ничего подобного не записывал». Так что я научился разговаривать немного более элегантно с композиторами. Я больше такого не говорил. Когда я слушаю музыку, я ее действительно слушаю: первое – я говорю, что может сделать сцену важной, а что стоит выбросить. Второе – я делаю эту музыку симпатичной и мелодичной. И третье – я всегда выбираю музыку, которая заставляет меня плакать. Я не так много плачу, так что, когда я слышу такую музыку, я запомню, что вижу на экране.
Помню я снимал фильм с Бетт Мидлер, он назывался «На пляже». Она позвонила мне в 8 часов вечера и сказала: «Я тут с Марком Шайманом музыку играю, приезжай». Я не хотел ехать, время 8, а у меня трое детей. Но я поехал, немного раздраженный, и они сыграли. Она говорила: «Может эту», а Марк Шайман сказал: «Давай эту», и он сыграл Wind Beneath My Wings. Я сидел там, в 8 часов вечера, злой, я вообще не хотел там быть, нас там было только трое, и я заплакал. Я сказал, это может сработать, и должен отметить, что песня Wind Beneath My Wings стала действительно важной в «На пляже», эта песня помогла сделать фильм.
Я работал над фильмом «Фрэнки и Джонни» с Аль Пачино и Мишель Пфайфер. Я попросил Марвина Хэмлиша, пусть земля ему будет пухом, написать музыку. В студии сказали: «Давайте не будем брать много этого Марвина Хэмлиша с этими скрипками. Это любовная история. Но это повар в фастфуде и официантка, нам не нужны красивые скрипки». Я ответил: «Что вы имеете в виду? Когда влюбляются богатые люди, они слышат скрипки, а бедные люди слышат аккордеон? Вы о чем вообще говорите? Все влюбленные слышат скрипки». Так что у нас были скрипки во «Фрэнки и Джонни». Если вы смотрели этот фильм, там есть момент, когда Фрэнки и Джонни в первый раз целуются. В такой ситуации нужно использовать все, что вы можете, это конкурентный бизнес. Так что мы не только включили все скрипки Майкла, но, когда они целуются, парень открывает заднюю дверь грузовика, и вы видите красивые цветы. Так что у нас перед глазами цветы, мы слышим музыку. На Ала и Мишель приятно смотреть, и они целуются, и все это складывается в одну картину. Музыка очень сильно помогла этому фильму.
Обычно споттинг мы проводим без посторонних. Я не хочу вас шокировать, но многие композиторы не работают в одиночку. У них всегда есть парень по имени Мюррей или девушка по имени Дэниз или Марта, или кто-то еще, кто работает вместе с ними. У Джона Дебни есть замечательный парень Джефф Карсон, он также вносит предложения. Так что обычно мы втроем проводим эту сессию, только потом приходят продюсеры. Это весело – обсуждать, что добавить сюда и что должно быть там. У него есть идеи, у меня есть идеи, и мы движемся.
Я думаю, всегда хочется попробовать что-то отличающееся, и самое проблематичное – использовать какие-то странные вещи, например, в «Фрэнки и Джонни» мы использовали греческую музыку. Мы использовали греческую фольклорную музыку, герои были на вечеринке, где ее играли. И вот что случилось: когда вы используете такую музыку, вам говорят: «Мы не можем найти права, мы не можем получить разрешения», иногда мы все равно берем эту музыку; но, как только вы вставляете музыку в фильм, внезапно появляется разрешение на ее использование, которое никто не мог найти до этого, и оно стоит вам огромных денег. Мне не один раз приходилось вырезать музыку из фильма, потому что появлялись владельцы прав и требовали слишком много денег. Так что вам приходится бороться с такими вещами, но обычно вы ищете собственные произведения композиторов.
Почему Джон Дебни хорош – у меня в фильме была Тейлор Свифт, у нее успешная карьера, и мы захотели, чтобы она исполнила для нас песню. Некоторые композиторы сказали бы: «Мне не нравится, когда вы берете популярные песни». А я люблю поп-музыку. Поэтому в «Дне святого Валентина» Тейлор Свифт спела несколько песен. Хочется, чтобы композиторы всегда хорошо воспринимали ваши решения, которые можно использовать и в музыкальном оформлении.
Композиторы поздно приходят в процесс, потому что они – последняя возможность поправить что-либо. Когда вы сомневаетесь, где лежат ваши проблемы, иногда единственное средство, которое вам остается – это музыка. Я прихожу на запись музыкального оформления, на нее приходят 100 музыкантов, это большой оркестр, сотня человек. И это крайне трогательно. Моя жена, например, приходит только на запись музыкального оформления. Только туда она и приходит. Иногда она приходит на съемки, но запись музыки она не пропускает никогда, ни в одном из моих фильмов. Она приходит туда, потому что это наиболее эмоционально наполненная часть создания фильма. Поэтому приходить на запись музыкального оформления – это очень захватывающе. 100 человек играют музыку – это довольно сильно. Это не так как делать запись с квартетом. Начинается все с того, что играют все 100 музыкантов, постепенно их число уменьшается до четырех, потому что тех, кто сыграл свою партию, отпускают. Потом они играют небольшие партии, но все это описать очень сложно. Они никогда такого не делали – смотрите, я придумал новый способ заработка – им следует организовать тур с такой вот сессией, потому что это куда как более особенная вещь, чем просто сказать: «Смотрите, так проходят съемки». Это очень сильно с эмоциональной точки зрения.
В чем ценность близких отношений с композитором?
Я не то чтобы стою за длительные партнерские отношения. Я хотел бы попробовать такое, но я был сильно расстроен, когда узнал, что существует не так много женщин-композиторов. В картину «Другая сестра» я захотел пригласить женщину, но их довольно немного. Но должна же быть хотя бы одна, и я позвал Рэйчел Портман, которая, кстати, очень хороша. Она согласилась, и для меня было большим удовольствием работать с ней. Вообще мне нравится работать с разными людьми. В «Дорогом Боженьке» я работал с парнем по имени Джимми Данн, он никогда не писал музыку для фильмов. Он принимал участие в одном из моих ТВ-сериалов. Он согласился, а мне было интересно попробовать. Музыку к моему первому фильму «Молодость, больница, любовь» делал известный композитор Морис Жарр, работать с ним было великолепно, хотя я еще не очень понимал, что делать. Он многое объяснил мне, у него был сильный французский акцент, так что я не понимал половины того, что он говорил, но мы сдружились и отлично справлялись с музыкой и ритмами.
Мне всегда хочется больше барабанов, потому что я был барабанщиком. Это моя фишка. Приятно развивать дело, когда ты не о чем не беспокоишься и тебе не нужно объяснять, кто ты такой, что тебе нравится. Но мне кажется, именно поэтому свои последние картины я делал в спешке. Все становилось все быстрее и быстрее – сначала пять-шесть месяцев, потом какие-то три месяца.
Так что лучше всего, когда у тебя есть кто-то, с кем ты можешь спокойно пообщаться. С Джоном Дебни можно легко пообщаться о баскетбольной команде «Лейкерс» и о музыке в фильме.
Я не знаю почему, ведь если посмотреть на оркестры на записи музыкального оформления, в них много женщин. И я не знаю, почему им не дают писать музыку. Я отвлекусь на минутку – моя сестра Пенни была одной из первых режиссеров, доходы от фильмов которых превысили отметку 100 миллионов долларов. До Пенни ни одна женщина-режиссер не заработала 100 миллионов. И ей сказали: «Нам не кажется, что женщины-режиссеры хороши, потому что их сознание не соотносится с идеями, которые обращаются к массовой аудитории». Вот что услышала моя сестра, и она сказала: «Я вам покажу». Она сняла два фильма. Она сняла «Большой» с Томом Хэнксом, который принес более 100 миллионов долларов, и кино под названием «Их собственная лига», который до сих пор приносит доход. Она была первой. И я не знаю, кто станет первой женщиной-композитором, многого достигшей, но мы прогрессируем.
Вам нужно понять, что самой большой проблемой являются «они». Мы с Джоном отлично справляемся, потом приходят «они», всегда «они». Я хочу снимать кино, верно? И я хочу, чтобы в этом кино была музыка. Студия хочет записать альбом с этой музыкой. Это два разных дела. Так что комбинация двух этих целей часто все запутывает. Вам нужен композитор, и вам нужно взаимодействовать со студией. Я ведь просто рассказываю историю. Например, мы работали над «Сбежавшей невестой» с Джеймсом Ньютоном Ховардом, с ним же я работал над «Красоткой», он писал музыку для моих фильмов с Джулией Робертс. Мне хотелось в самом начале музыку U2, когда она скачет на лошади, и кажется, что должно случиться что-то важное. Люди, которые отвечают за музыку и платят за нее деньги в студии, не хотели вставлять эту песню в начало. Они хотели другую группу, я не буду упоминать какую. Они послали мне запись и сказали – попробуй это. Я попробовал и ответил, что нет. Мне нравится U2. И они снова мне отправили ту же запись, я открестился от нее. Они снова ее послали, и сделали то, что происходит крайне редко, они переделали открывающую сцену в фильме так, чтобы она подходила под музыку, которую они мне отправили. И тут мне снесло крышу. Иногда хорошо быть рожденным в Бронксе. Они отправили мне этот замечательный диск с музыкой, я его взял… Все это правда.
Итак, мы взяли этот диск и положили его в микроволновку и сожгли его, он весь скукожился. Запись была сломана, и я положил этот диск в красивый конверт и красивую коробку и отправил его обратно, сказав при этом: «Вы снова и снова шлете мне этот диск, хотя у меня есть уже подходящая песня. Я знаю, что это дорого, так что если вы не хотите платить за нее, дайте мне песню, которая звучит так же, а не эту группу, которую вы проталкиваете». Я добавил: «Извините, я немного психанул», но что я еще мог сказать? Они больше мне ничего не посылали, потом я слышал, что руководитель студии взял этот испорченный диск, который я сломал микроволновкой, засунул его в рамочку и повесил. И он висел у него на стене, напоминая о том, что не стоит бесить режиссеров и композиторов, потому что они могут натворить дел.
Фрэнсис Коппола давным-давно сказал мне, а он умный: «В кино нет никаких отговорок». Если что-то плохо, то нет никаких отговорок. Так он и сказал, если тебе кажется, что тебе нужно сделать это, заплати за это сам. Так что я предложил самому заплатить за песню U2 в «Сбежавшей невесте». Я был абсолютно уверен, что это правильное решение. Так что бой ведется не только между режиссером и композитором, это всегда часть фактора «они». То есть другие парни разговаривают с тобой о том, как работать с композитором. Моя сестра работала с Хансом Циммером, он великолепен, и они отлично вместе работали, потому что это нормально, а бизнес этот ненормальный.
Пенни часто нанимает композиторов, которые любят ту же еду, которую любит она. Потому что когда ты делаешь кино, вы много едите вместе во время монтажа, так что первое, что она спрашивает у композитора: «Что вы любите есть на ужин?» Это другой подход к созданию кино, но вам хочется поладить с композитором, но иногда у вас это не получается в личном плане. Иногда я работаю с композиторами, и я, скажем так, не обедаю. И некоторые в этом случае поступают очень хорошо. Очень важный навык для композиторов – узнать, что ест твой босс, какую еду он любит, потому что тогда вы сможете вместе проводить время, и будет проще сдружиться. Я немного привередлив в еде, так что у вас не всегда получится проделать что-то подобное со мной, но с Джоном я часто обедаю. У него всегда с собой снэки. Я люблю Джона Дебни, у него всегда есть снэки, когда мы работаем.
По-разному. Мы знаем со школы, что должно быть начало и должен быть конец. Иногда в середине вы можете что-нибудь забацать, но у вас должна быть открывающая тема и закрывающая. И я люблю театр, мы ставим пьесы, у меня есть свой театр. Я люблю громкие финалы и всегда стараюсь сделать его с музыкой, а иногда вам нужен настолько громкий финал, что вы даже его вообразить себе не можете. Самый громкий финал из когда-либо мне нужных был в «Красотке». И я сказал, мы не будем сочинять песню, которая сделает такой большой финал, мы возьмем оперу. Опера больше, чем жизнь, и эта картина больше, чем жизнь, поэтому финальная сцена «Красотки» заканчивается оперной музыкой. Это было лучшее, что я мог придумать. Иногда музыку для концовки делал Джон Дебни, и у нас были запоминающиеся песни. Мне кажется, что такие парни, как Джон Дебни, понимают, что иногда в конце должна быть песня. И он пишет замечательные песни. Он написал прекрасную песню When You Smile, и мы включили ее в «День святого Валентина». Но, например, в фильме «Старый» новый год» финальную любовную песню написал парень, который никогда до этого ничего не писал. Парень из Цинциннати послал мне эту штуку. Эту песню я включил во временную музыку, и она отлично подошла, и студии она понравилась. О нем никто никогда не слышал? Отлично, купим ее задешево. Вот так они думают. Но это была очень хорошая песня Whattya Say, в первый раз его песня прозвучала в фильме. Его звали Джакоб Сейлор, хороший парень. Так что ты никогда не знаешь наверняка, это не точная наука. Но, мне кажется, если у тебя круто, если такой композитор, как Джон Дебни, который знает, как использовать популярную музыку, песни из публичного доступа, народные песни других стран – у каждой страны есть свои собственные песни, – его универсальность в знании того, что музыку можно достать откуда угодно, и он использует не только музыку, написанную им самим. Этот бизнес очень конкурентен, хорошо, когда у тебя есть такой парень, и ты с ним очень ладишь.
Ну этому предшествует множество мыслительных процессов, и обычно мы с Джоном разговариваем, думаем: «Может быть, здесь песня будет лучше», или нет. И мы обсуждаем это, потом играем что-нибудь, а потом мы делаем то, что многие не делают, я не хочу вас шокировать, но мы приглашаем женщину. Очень часто я работаю с женщинами-продюсерами. Во многих сессиях принимаем участие я, Джон и Джефф, и мы приглашаем женщину, например, моего продюсера Хезер Холл, которая работает со мной уже много лет. Мы хотим получить мнение от женщины и от мужчины, это составляет часть нашего решения.
Иногда мы решаем, что нам нужна песня в одном месте фильма, а иногда не нужна. И замечательно в таких гибких людях, как Джон Дебни, то, что если вы включаете песню в фильм, и она не подходит, вы просто ее убираете. Иногда вы позволяете ошибке проскочить в фильме, и песня входит, но она так же просто уходит. Я рассказывал вам, как выиграл одну битву и достал для повара и официантки скрипки, но я проиграл битву в фильме «Ничего общего» с Томом Хэнксом и Джеки Глисоном. У меня была замечательная песня. Иногда ты выбираешь не новую песню, а старую, которая подходит, это была песня группы Air Supply The Power of Love. Я вставил ее во временную запись, и она так прекрасно звучала в одной из лучших сцен фильма, где Том Хэнкс со своей новой девушкой сталкивается со своей бывшей девушкой, у которой тоже новый парень. Я написал эту сцену, но в ней было что-то не то. И, в конце концов, я понял, что мы не должны слышать, о чем они говорят, просто должна играть музыка. О таких вещах я всегда говорю с композитором. В сцене много диалога, но мы не слышим ни единого слова, мы слышим только музыку. И Power of Love была великолепна здесь. Но они не смогли достать на нее денег, и мы написали другую песню, она не была столь хороша. Это по-прежнему замечательная сцена, но с Air Supply она стала бы самой сильной сценой, которую я только снимал в своей режиссерской карьере, и я проиграл эту битву. Но все равно, я много выиграл – я получил урок.
Он командный игрок. Он любит «Лейкерс». Человек, который любит спорт, знает, что работать в команде важнее, чем быть индивидуалистом. В спорте есть Коби Брайант – у тебя иногда должна быть звезда, которая делает многое. Джулия Робертс делала это несколько раз. Я думаю, командный игрок – это хорошее выражение для обозначения композитора, потому что он приходит почти в последний момент и не может сказать: «Вам нужно переделать вот это». Все закончено, фильм вот-вот выйдет. Я делал много вещей для телевидения, там написание музыки происходит еще быстрее. Я всегда пытаюсь вовлечь новых людей. Первый ТВ-сериал, над которым я работал, был «Эй, хозяин!» Композитором в этом шоу был человек, который не писал музыку до этого момента. Он был отличным парнем. Его звали Куинси Джонс. Он сказал мне, что хочет писать музыку. Он был дирижером оркестра Фрэнка Синатры в Лас Вегасе, мы стали друзьями, и он написал песню для «Эй, хозяин!», она была очень хорошей. Он отлично потрудился. Не я помог ему с карьерой, но я очень горжусь тем, что его первым шагом на телевидении была работа на меня. И он продолжил, и он гений, так что вам не всегда нужно отвечать на вопрос, кто здесь гений, вы можете сказать, давайте его найдем. И эти люди вокруг. Я очень вдохновлен этой историей. Мы хотели сниматься в фильмах вместе. Нам обоим нравится сниматься. Так мы расслабляемся. Я хотел, чтобы он у меня сыграл. Его талант был слишком велик. Он абсолютно точно прекрасный композитор. Я думаю Майкл Джексон помог Куинси Джонсу с карьерой больше, чем я, но я помог ему со стартом.
Все люди разные. Некоторые композиторы сходят с ума, некоторые очень спокойны. Мне нравится Джон, потому что он спокойный. Перед каждой музыкальной сессией я прихожу поздороваться с исполнителями. Я разговариваю с ними о музыке. Я пожизненный член Американской федерации музыкантов, отделения 802 и 47, так что я навсегда в федерации. Я, может быть, не лучший барабанщик, которого вы слышали, но я играл, и это позволило мне попасть в мою сферу деятельности. Когда я оказываюсь в сложном положении, музыка может мне помочь, как она это сделала, когда я был барабанщиком.
Я не думаю, что Джон изматывается. Я видел его измотанным на баскетбольной игре, он рвал на себе волосы, но я никогда не видел, чтобы он рвал на себе волосы на записи музыки. И он перфекционист, и если вы попадаете в этот бизнес, у меня есть выражение: «Либо передай часть полномочий, либо ты умрешь». Ты не можешь сделать все сам, ведь ты должен попытаться сделать по максимуму. Так что у Джона есть люди, работающие с техникой, люди, которые являются экспертами в вопросах звука, и те, кто играет на скрипках, трубах, барабанах. Барабанщиков всегда прячут за другими звуками, так что вы не слышите барабана. Он не доминирует.
Я могу сказать, что чем меньше измотан композитор, тем он лучше, потому что у вас есть таймер обратного отсчета. Когда вы делаете музыку, когда у вас 100 музыкантов, все это стоит денег, так что вы не хотите задерживать музыкантов. Вы снижаете их число до 80, потом до 70, и на пятый день у вас остается квартет.
Мне кажется, Джон очень организован, и ему это не надоедает. Сначала он немного изучает обстановку, и его не ошеломляет безумное «они сказали сделать так». Иногда актер играет каким-то определенным образом, иногда актеры перебарщивают и вам хочется, чтобы музыка смягчила их игру, а иногда в актерах не хватает энергии, и хочется, чтобы музыка нарастала. Так что он адаптируется к тому, что ему нужно придумать, ведь он приходит одним из последних.
Иногда да. Я думаю, все песни Роберта Лопеза сделают это, он гений, я бы умер ради работы с ним. Песня из «Холодного сердца» переживет саму Антарктику, если все пойдет так же, как сейчас. Мне кажется, что многие песни делают это, они переживают и переживают фильмы. Я думаю, не правы те пуристы, которые говорят: «Песни в фильмах должны быть исключительно новыми», нет, иногда для истории, которую ты рассказываешь, старая песня подходит лучше.
И ты используешь известную песню, иногда это раздражает, это морока просто сыграть Happy Birthday в кино. После тяжелой борьбы тебе приходится играть For He’s A Jolly Good Fellow. Она не такая хорошая, как Happy Birthday, и иногда вам требуется включить Happy Birthday. Я надеюсь, Джон Дебни напишет новую песню для дней рождения, и нам не придется использовать Happy Birthday и платить такие деньги. Правами на песню владеют какие-то две дамочки из Джерси.
Есть большая разница между записью музыкального оформления для комедий и драмы. Лучшей музыкой для комедий является Вивальди «Четыре сезона». В 1984 году композицию назвали самой скучной в мире. «Четыре сезона» стоит включать только в комедийные сцены, в ней нет флейт и высоких инструментов, которые являются врагами комедии, потому что у них те же октавы, что и у голосов актеров, и это может разрушить шутку. Мне нравятся виолончели и альты, потому что в комедии вам не стоит путаться под ногами у юмора, но нужно подчеркнуть его. Прежде чем звать композитора писать музыку для комедии, я сначала смотрю, над какими фильмами он уже работал, чтобы точно услышать, как он работает над этим жанром. В зависимости от комедии вам нужно что-то подчеркнуть. В комедиях много переходов. В них композитор должен не только написать музыку для сцены, очень часто приходится брать ту же самую музыку и переносить ее в следующую сцену. Мы называем это переходной музыкой. Гораздо чаще она встречается в комедиях, а не в драмах.
Иногда музыку приходится обрывать. Вы ее играете, и тут внезапно она заканчивается. Тишина обладает большой силой. Остановка в музыке – сильный эффект для драм.
По телевизору выходил фильм «Огненные колесницы», открывающая сцена в нем не сопровождается музыкой, и все заснули. Это было ужасно! По-настоящему скучно. Внезапно, они пустили фоном главную тему, и что-то пошло. Это хороший пример чего? Если у вас нет музыки, у вас проблемы. Сейчас вы можете использовать любую музыку. Раньше использовали оркестры, сейчас это может быть регги, хип-хоп, то или другое, можно использовать совершенно разные звуки, разные инструменты, разные вещи, которые вызывают разные настроения. Музыка здесь – это не: «Я пошел послушаю музыку». Музыка в кино для того, чтобы создать настроение, что вовлекает вас в фильм и трогает ваши эмоции. Вы пытаетесь повлиять на зрителя через диалог или картинку, но зачастую лучший способ пробудить эмоции – музыка.
Я думаю все формы искусства важны. Нет сомнений, что без хорошего сценария не будет хорошего фильма, так что вам нужно начать именно с него. Но многие вещи улучшают сценарий после того, как вы уже начали. Музыка спасла многие картины и многие мои моменты, когда я не совсем понимал, что я хочу от той или иной сцены, или я снял ее неправильно, или актеры сделали что-то не то. Музыка все исправит. Когда я пишу сценарий, я слышу музыку. Я пишу киносценарии, я писал для телевидения. Музыка для телевидения немного другая. Чарли Фокс и Норман Джимбел работали над большей частью моих ТВ-проектов. На телевидении главной является заглавная песня, она более важна, чем музыка в сериале. Песню из «Счастливых дней» помнят все, все могут ее напеть. Там так, а в кино музыка должна соответствовать сцене. Иногда музыка не совсем подходит. Сейчас все больше и больше супергероев и спецэффектов и всего такого, там нет диалогов, поэтому приходится использовать музыку.
«Интерестеллар» без музыки был бы просто фильмом, в котором Энн Хэтэуэй кривляется в космическом корабле. Она мой кумир, я ее люблю, но то же самое было в «Как стать принцессой», музыка в таких картинах должна взывать к молодым людям, мы не должны просто говорить: «Ну, мы сделаем музыку для того-то и того-то».
Что понравится слушать маленьким детям? Какие чувства эта музыка должна передавать? Музыка имеет возрастные группы, ваш композитор должен это понимать – и обычно хорошие композиторы сразу говорят, что вы собираетесь делать с вашими зрителями, кого вы пытаетесь получить в качестве зрителя. Они пишут музыку согласно ответам на эти вопросы и не заходят слишком далеко, но это нужно постоянно иметь в виду.
Есть бесконечное множество способов использовать разные типы музыки. Не обязательно использовать один тип. Инструменты дают ощущения, а каждый инструмент отличается от другого. В музыке самое увлекательное то, что есть множество вариантов, нет никаких правил, по которым ты должен ее делать. И мне кажется, больше и больше режиссеров выбирают музыку, которую раньше никто не использовал, как например в «Греке Зорбе» и других подобных фильмах. Они используют музыку, которую большая часть Америки никогда не слышала, и это очень впечатляет.
Я думаю, что все больше и больше молодых людей открыты для разной музыки, и у каждого парня, которого вы видите, играет что- то в наушниках. Все больше и больше молодых людей проникнуты музыкой, и музыка, которую вы включаете в фильм, должна к чему-то призывать.
У меня есть внучка, которая любит группу Garbage. Никогда до этого не слышал об этой группе, но она хорошая. Я слушал их музыку, она мне понравилась. Так что, возможно, в следующем фильме, только потому что ей это нравится, я использую эту группу.
Кто знает? Если хочешь быть в курсе, что происходит в мире музыки, спроси у подростка. Они помогут тебе не хуже великого композитора.
Я писал сценарий для фильма «Кузнечик», это было в 60-е. Там снималась Жаклин Биссет. Мы пытались написать вступительную сцену и застряли на ней, и мы просто говорили: «Какую музыку мы слышим?» Я услышал мягкую музыку для путешествий.
Так мы и написали: девушка уезжает из дома, это дало нам идею, что она прощается, но с ней никто не говорит. Она уезжает, когда все спят, и музыка подсказала нам, как написать это, а Джим Уэбб, один из моих кумиров в написании музыки к фильмам, написал песню. Он гений.
Он может написать песню, которая скажет больше, чем 18 страниц написанного мною диалога. Часть переделывания «Красотки» в бродвейский мюзикл состояла в работе над диалогами. Дж. Ф. Лоутон писал сценарий «Красотки», и мы вместе с ним писали книгу. В книге и в фильме было очень много диалогов, которые нам надо было превратить в стихи и положить на музыку. Могли мы или нет, нам надо было это сделать. Мы поняли, что публике проще понять что-то в сопровождении музыки. Зачастую в кино так сделать нельзя, но в мюзикле актеры поют, что равно диалогу. Они говорят в мюзиклах то же самое, но реплики они не могут проговорить, они поют их. И поэтому они переходят в другое измерение. Мне кажется, это интересно. Я думаю, это более инстинктивное чувство, и этот же факт помогает зрителю во время просмотра кино, если конечно он не глухой. Это помогает понять, что происходит со зрителями, когда вы им показываете кино. Большую часть комедий тестируют перед выходом. Мой партнер Джерри Белл говорил: «Если хотя бы четыре человека уловят шутку, этого более чем достаточно». Сразу слышно, если зрители начинают суетиться. Ты слышишь, если зрителям что-то не нравится.
Это по-настоящему инстинктивное чувство, и если ты создатель фильма, то, что волнует тебя и волнует композитора, должно волновать и зрителей. Я думаю, что музыку следует использовать во всех видах искусства, в пьесах, в кино, в телевидении, да в чем угодно. Вам следует использовать музыку.
Дж. Ф. Лоутон написал сценарий к «Красотке», сейчас мы с ним делаем бродвейский мюзикл. Мы пишем книгу, я не буду режиссером, мы собираемся позвать большого бродвейского режиссера. Мне кажется, пытаясь из диалогов, которые были в фильме, сделать мюзикл, мы делаем нечто большее. Мы делаем диалоги в форме мюзикла, потому что зрители лучше воспринимают, если это будет пропето.
Так как я, в основном, работаю с комедией, думаю, что это 30-е и 40-е. Все европейские композиторы, которые вынуждены были покинуть родину из-за войны, попали в Голливуд. Они писали для всех кинокартин, для комиков, для Бастера Китона. Там был Арнольд Шенберг. Так что, мне кажется, это была эпоха, когда этим композиторам пришлось адаптироваться. Запись музыки для кино не была их работой. Но они адаптировались, и у них это получалось так хорошо, что у нас есть великолепная музыка для кино тех дней. Я не помню имен всех этих людей, но я помню всю ту музыку, которую они писали для комедий и драм. Франк Капра не был бы таким замечательным без музыки.
Если честно, я считаю, что музыка для «Красотки» – это не музыкальное оформление, а комбинация песен, и Крис Монтана, музыкальный супервайзер, сыграл в этом большую роль. Это музыкальное сопровождение мне кажется одним из лучших. Оно подходит, оно помогает фильму, и мы закончили оперой, потому что были в растерянности, но это сработало. И все подумали, что я разбираюсь в опере, а я говорил: «Нет, не разбираюсь!» Но мне возражали: «Ты же использовал ее», а я отвечал: «Ну да». Но я должен отметить, что оперу я использовал целенаправленно. И это другая замечательная вещь относительно использования музыки. Когда вы используете ее правильно, это волнует зрителя. Я снял много любовных историй. «Любовный напиток» – одна из величайших опер о любви. Доницетти написал ее, исполнение этих песен на сцене – это нечто, это так красиво… Так что сила музыки состоит во множестве разных вещей, и она никогда не иссякнет.
Кажется, я кое-что упустил. Я хочу сказать еще кое-что о Джоне Дебни. Мы уже много о нем говорили. Он очень талантлив и является одним из немногих композиторов, которые делали музыку для чего-то вроде «Страстей Христовых», где рассказывают все об Иисусе, он также писал музыку для фильма моего сына о еврейской бар-мицве, который назывался «Не уступить Штейнам». Мы не евреи, мы итальянцы. Но и Джон не еврей, что не мешает ему перемещаться между фильмом о бар-мицве и «Страстями Христовыми» и обратно к бар-мицве, я бы сказал, что это и называется разносторонностью. Таким я вижу Джона Дебни.
Искусство не похоже на укладку кирпичей, когда ты кладешь кирпич и орешь на строителей: «Поторопись, давай быстрее». Я работал на железной дороге три дня. Я чуть не умер от работы с киркой. На меня орали: «Быстрее!» Мы прокладывали железнодорожное полотно в Бронксе, когда я учился в старшей школе. Но в искусстве человек сам должен что-то придумывать. Никто не придет и не скажет: «Ну придумай что-нибудь за несколько месяцев». Искусство сочинять музыку к дедлайну, мне кажется, является одним из самых сложных заданий. Я знаю, я писал в сжатые сроки. Это очень тяжело, потому что ты один. Даже если у тебя есть партнер, ты по-прежнему один. Когда ты режиссер, у тебя есть множество людей. Так что сидеть за пианино и подбирать музыку – очень тяжело.
Сейчас у меня есть такая точка зрения, она пришла от Хемингуэя, потому что он мой кумир. Он всегда говорил, что лучшие идеи приходят из надломов. Они не приходят, когда ты сидишь и говоришь: «Мне кажется, сейчас я начну творить».
Вы садитесь, оцениваете ситуацию, вы ничего не получаете. Вы уходите: «Поеду отвезу детей в школу». Вы отвозите детей школу. На пути домой, вам в голову приходит идея. У мен, я как у творческого человека, идеи рождаются и уходят. Я никогда не знаю, где это произойдет. Так что я восхищаюсь композиторами, которые могут спокойно сидеть и что-то придумывать. Очень много раз я задавал такой вопрос композиторам: «У вас есть что-то, что вы написали еще в старшей школе?» И иногда у них и такое есть. Бывают даже такие песни, которые тяжелее всего писать, песни о расставании, когда любовь заканчивается, или о том, как я ее люблю – когда любовь начинается.
Эти партии всегда самые сложные, и композиторам время от времени приходится с ними работать. Очень мало успешных композиторов работали только над одним фильмом. Многие режиссеры сняли только один фильм, но композиторы, если они хоть сколько- нибудь хороши, они делают больше и больше.
Сейчас у нас есть новый мир, который называется «Интернет», он бросает новый вызов композиторам. Меня часто спрашивают в Интернете, кто создал сериалы? Сейчас люди любят сериалы, которые идут 6-11 минут. Приходится писать музыку для такого короткого промежутка времени, это новая сфера. Я думаю, что эмоциональная составляющая музыки хорошо просматривается в Интернете, потому что появляются все новые звезды. Никто никогда не слышал об этих людях. Внезапно, они начинают быть повсюду, их смотрят тысячи и миллионы человек, они поют песни или пишут какую-то музыку.
Просто миллион человек говорят: «О, это хорошо». Я думаю, сейчас музыка имеет куда больший размах. Она вообще во всем.
Мне нравится Ханс Циммер, он пишет классную музыку. Я бы хотел больше сотрудничать с Морисом Жарром, но он работал в основном во Франции и уже умер. Я бы, возможно, еще поработал с Рейчел Портман, мне нравится ее музыка. Я хожу в школу, где помогаю молодым людям. Я не такой уж молодой, сейчас у меня седые волосы, но, когда я начинал, они не были седыми. Так что сейчас мне нравится помогать новым композиторам, и Джон тоже в этом преуспел. Он приводит новых людей.
Как я уже говорил, я люблю песни, которые заставляют меня плакать, например Wind Beneath My Wings и песни Селин, как там ее, Дион.
Все становится бродвейским мюзиклом. И песня Джеймса Ньютона Ховарда, которую он только что написал без слов под любовную сцену, скоро обретет текст, мы его пишем, затем она появится в мюзикле, так что у музыки есть способ быть вечной. Поэтому я считаю важным, чтобы в фильме была правильная музыка.
Ходячие мертвецы (2010–2016), Кловерфилд, 10 (2016), Кукла (2016), Чужестранка (2014–2016), Агенты «Щ.И.Т.» (2013–2016), Черные паруса (2014–2016), Демоны Да Винчи (2013–2015), Константин (2014–2015), Вызов (2013–2015), Эврика (20072012), Живая мишень (2010), Каприка (2009–2010), Терминатор: Битва за будущее (2008–2009), Звездный крейсер «Галактика» (2004–2009)
Премия «Эмми» за лучшую музыкальную тему для вступительных титров – Демоны Да Винчи
Четыре номинации на «Эмми»
Композитор года на телевидении, Американское общество композиторов, авторов и издателей, 2016
World Soundtrack Awards
Бизнес киномузыки, мне кажется, является ошибочным термином, потому что это прежде всего искусство. Ты рассказываешь истории. Ты работаешь с людьми. Конечно, в этом есть доля бизнеса. Но я всегда делал только то, что хочу, и находил проекты, которые мне нравились. В определенный момент мне начали платить за это. И это было прекрасно.
Но глупо приходить в эту сферу как в бизнес. Есть гораздо более простые способы зарабатывать деньги. Если это важнейший фактор – вам следует разбираться в бизнесе, если вы хотите содержать себя и построить карьеру, которая будет что-то значит и сможет оплачивать ваши счета. Я никогда не принимал ни единого решения только по финансовым причинам. И пока это играет мне на руку.
Вам действительно понадобятся навыки общения. В конце концов, вы всегда доходите до определенной точки, когда у вас есть команда, которая помогает вам с разными деловыми вопросами. Я не вникаю в детали контрактов и авторских прав. У меня от них глаза на лоб лезут. Но я должен иметь достаточно сноровки, чтобы дойти до точки, когда я могу вовлечь людей, которые помогут мне с этим. Я рассчитывал бюджет и делал подобные вещи на самой ранней стадии моей карьеры. Я могу сказать, что самые разумные шаги в вашем бизнесе вы сможете сделать только будучи умным с социальной и политической точки зрения. Нужно понимать как следует входить в комнату, чтобы дать каждому почувствовать мою значимость, дать всем почувствовать, что они сделали верное решение, наняв меня, либо, что для них правильным решением будет нанять меня. Эти вещи относятся к политическим и социальным навыкам, но они крайне важны в любом бизнесе. Если вы просто самоуверенно заходите, если вы заставляете людей вокруг чувствовать, что вы заслуживаете эту работу, это, в конечном счете, будет плохим бизнес-решением, потому что вас наймут, неважно, хорошо или плохо ваше творчество.
В какой-то момент я достиг той точки моей карьеры, когда я активно начал над этим задумываться. Думаю, мне повезло, потому что я начал с того, что был художником-идеалистом. Моим наставником был Элмер Бернстайн, и мне посчастливилось быть в тени кого-то столь великого. Я перенял очень многое из того, как он общался с людьми и как вел себя с ними. Но в какой-то момент я осознал следующее: чтобы развить мою карьеру, мне стоит начать задумываться над моими собственными социальными связями, как профессиональными, так и личными, точно так же, как я должен был начать думать о своем развитии. Это была область, в которой я должен был стать немного лучше, чтобы двигать мою карьеру дальше.
Находиться в студии, дирижировать оркестром, слышать музыку, над которой я долгое время работал, – это что-то вроде адреналинового взрыва, который заставляет меня проходить через все этапы этого процесса. Это та часть процесса, которую, как мне кажется, я люблю больше всего. Это вытаскивает меня из моей студии, это выводит меня из зоны комфорта. Мне приходится общаться с людьми. Я смотрю на реакцию, надеюсь, что счастливую, продюсеров и создателей фильма. Я могу подправить все те мелкие детали, которые я представлял, когда писал музыку. Я провожу большую часть времени в своей студии, так что иметь возможность вырваться из этой среды и попасть в студию звукозаписи – это тот уровень, ради которого я выстраивал свою жизнь так, чтобы заниматься этим настолько часто, насколько возможно.
Я всегда сам дирижирую, когда оркестр исполняет мои работы. Смотрите, я вырос, поклоняясь Джерри Голдсмиту, Элмеру Бернстайну, Джону Уильямсу, и я очень тесно работал с Элмером. Познакомился я с ним, когда учился в старшей школе. И он сказал мне, навыки, которые нужны тебе, вот они: ты должен дотягивать до того, чтобы быть на коне. Дирижирование, оркестровка, теория, контрапункт. Я не учился всем этим вещам в старшей школе, когда я с ним познакомился. Так что я ввел себе в привычку всегда дирижировать своей музыкой к фильмам. Это стало жизненно важной частью моего самовыражения и позволило мне работать в сжатые сроки. Я умею общаться с музыкантами. И у меня есть опыт общения с создателями фильмом внутри кабинки для прослушивания, но я обнаружил, что всем, с кем я работал, всем создателям фильмов больше нравится, когда я нахожусь в студии с музыкантами. Когда я нахожусь в комнате вместе с музыкантами, я общаюсь с продюсерами и режиссерами по микрофону обратной связи. Я говорю: «Что вы думаете, ребята?» Я вовлекаю их в общение. Я думаю, продюсеры и режиссеры видят уровень общения с музыкантами, и это помогает моему взаимодействию с создателями кино, потому что они понимают, что сперва должны поговорить со мной. Они наняли меня для всего этого действа, но сейчас я рядом со всеми этими людьми. Я думаю, это помогает им осознать все величие этого процесса, помогает понять, что мы не в зоопарк пришли посмотреть на выставку за стеклом. Это очень важная часть процесса, я общаюсь с музыкантами, чтобы быть способным проникнуться их видением фильма или их пониманием, как вдохнуть в него жизнь.
Но у меня также есть прекрасная команда. Я очень тесно взаимодействую с звукорежиссерами, оркестровщиками, ассистентами. Все в кабине для прослушивания, когда они находятся с создателями фильмов, понимают, что им нужно делать в социальном плане, чтобы режиссеры чувствовали себя комфортно, эти люди из моей команды дают им почувствовать себя вовлеченными.
Любая незначительная вещь, которую я могу сделать, чтобы помочь создателям картины чувствовать себя комфортно. Я стараюсь убедиться, что им комфортно, потому что это часть процесса, участником которого я непосредственно не являюсь, так как нахожусь по другую сторону стекла. Дирижирование для меня – первостепенный способ самовыражения перед музыкантами, помимо того, что написано в их нотах. На пюпитрах у них ноты, динамика, может быть, немного интерпретации. Но все эмоции выходят из контекста, великого контекста того, о чем та или иная сцена. О чем эта музыка? Какой стиль у этой музыки?
Я могу проводить долгие беседы. Я могу показать им сцену. Мы можем ее обсудить. Либо я могу задействовать мое тело и лицо, чтобы показать выражение, с которым играет актер, чтобы очень быстро передать настроение. Я использую спину, лицо, дыхание, руки. И это говорит им о том, как должна звучать музыка, так что, если они начинают играть верно, они сразу понимают, чего я хочу.
Это невероятная символика. И важным моментом, почему я люблю находиться вместе с музыкантами, является тот факт, что это исключает множество диалогов. Это вырезает целую кучу диалогов из процесса, потому что я слышу, что происходит, я дирижирую и делаю небольшие пометки. Но я могу в режиме реального времени вносить коррективы моими руками и выражением лица. После я могу немедленно сделать целую кучу быстрых правок, быстрее, чем продюсеры или оркестровщики, или звукорежиссеры – прежде чем кто-нибудь хоть слово скажет, я вношу множество корректировок. Давайте начнем сначала, и я объясняю оркестру. Это позволяет мне работать очень быстро.
Время в студии – это то, что я люблю использовать очень эффективно. Я никогда не прихожу туда неподготовленным. Я точно знаю, какие сцены в какое время я буду записывать. Каждый час распланирован вплоть до минуты. Мои музыканты часто шутят, что следят за секундной стрелкой, и, когда наступает время перерыва, я каким-то образом всегда к этому моменту завершаю сцену. Но мне нравится быть подготовленным, и, когда я дирижирую, у меня все под контролем. Это экономит время. И мне кажется, музыканты учитывают это, потому что, когда мы начинаем новую сцену, только я знаю, что там будет. Так что я могу использовать язык моего тела, чтобы очень быстро и много коммуницировать. И я отлично справляюсь. И я не думаю, что я могу быть по ту сторону стекла.
Продюсеры и режиссеры часто говорят мне, что мои сессии не похожи ни на одну из тех, на которых они присутствовали. Они говорят: «Сколько дней они уже репетируют?» А я отвечаю: «Да они никогда этого не видели». И они восклицают: «Что? Что?» И я: «Ну, я написал это два дня назад. Вы уже слышали это два дня назад». Как бы говорю: «Как они могли это репетировать? Вы знаете, я только что это написал». Музыканты, играющие с листа, студийные музыканты, по-настоящему невероятны. Требуется определенный уровень опыта, чтобы делать такое. Не все хорошие музыканты, играющие на классических концертах, могут сразу стать хорошими студийными музыкантами. Здесь нужна техника, чтобы уметь читать ноты с листа, чтобы стать единым монолитным оркестром, где все читают с листа. Я также стараюсь играть с одним и тем же оркестром как можно чаще. Мне очень повезло работать по большей части с одними и теми же музыкантами стони раз за последние 10 лет. На самом деле меня передергивает при подсчете. 300? 400 раз я играл с ними? Есть связь между мною и музыкантами. А также между самими музыкантами: когда они приходят ко мне на сессию, у них уже есть опыт всех предыдущих сессий. У них есть беспредельный опыт чтения с листа, они знакомы друг с другом, и возникает ощущение, что они уже сыгранный оркестр. И это моя музыка, и даже если она написана к новому проекту, оркестр знает, какие у меня вкусы. Они знают, в каком стиле я обычно пишу. И очень ценю это. Это опять же дает мне возможность быстро делать мою работу. Потому что я не изобретаю велосипеда с новой командой каждый раз.
Оркестровые музыканты и солисты привносят в мою музыку такую степень мастерства, которую нельзя недооценивать. Иногда, когда я исследую что-то новое, я зову музыканта. Для написания музыки для «Чужестранки» я привел человека, который играл на волынке. На самом деле я начал исследовать волынки задолго до «Чужестранки», это плохой пример, потому что я уже все знал о волынках.
Например, когда я делаю что-то, в чем требуется древнее еврейское песнопение. Это новая вещь для меня, так что я зову певца и говорю: «Научи меня всему, что знаешь». И прежде чем писать музыку, я встречаюсь с музыкантами, иногда я даже провожу записи, чтобы сделать себе интенсивный курс обучения.
Так что на ранних стадиях музыканты сильно влияют на меня. Когда я работаю с каким-то редким музыкантом, играющим на этническом инструменте, с которым я пока не знаком, я подзываю этого человека и говорю: «Ты можешь сыграть эту ноту? А вот эту? Я хочу сделать вот это. Это получится? В каком ключе лучше играть?» Я хочу убедиться, что все, что я пишу, звучит естественно.
С другой стороны, иногда тебя удивляет оркестр. Иногда ты, дирижируя и слыша что-то в первый раз, внезапно знакомишься с каким-то совершенно новым способом выражения мелодии или новым способом остинато (многократное повторение мелодической фразы, ритмической фигуры или гармонического оборота), что- то странное начинает происходить в студии. И это меня вдохновляет. Иногда, когда мы начинаем что-то играть, получается не то, что было прописано в нотах. Но так как мы группа, мы начинаем все вместе отклоняться, и мне это нравится. Давайте так и делать. Давайте пойдем еще дальше. Это действительно забавная часть процесса.
Именно поэтому я люблю работать с живыми оркестрами и с музыкантами, потому что я могу добавить слой, который выходит за пределы того, что я сам могу привнести в музыку.
Я не люблю проводить время за пианино, корректируя наработки. Это просто эскиз. Я стараюсь сделать все максимально хорошо. А потом мы работаем с музыкантами и делаем эту музыку лучше. И это делает меня лучше как музыканта. Потом у меня появляются новые идеи, и на следующей неделе я возвращаюсь, и мы их пробуем сыграть. Мы узнаем, как это звучит.
Этот процесс улучшил меня как оркестрового композитора и музыканта, я понял больше, чем если бы я сидел и читал об этом в книге и зубрил теорию.
Набросок оркестровой музыки и музыки для кино и телевидения – это крайне личная вещь. Для остальных это значит совсем другое. Я всегда вспоминаю фантастическую сцену из «Амадея», когда Сальери смотрит в рукопись и говорит: «Нет, нет, нет, мне не это нужно. Мне нужны его зарисовки». И жена Моцарта отвечает: «Это они и есть». Тот спрашивает: «Это что, в таком виде рождается у него в голове? Это черновик?» И она отвечает: «да». Я не такой. Но я всегда думаю об этом. Я люблю этот кадр.
Мои черновики проработаны очень детально. Возможно, я делал бы все быстрее, если бы мог быстро делать наброски или играть их на пианино. Но обычно я сначала смотрю сцену, потом мне приходит в голову фортепианная музыка или струнная, или еще какая-нибудь. И я что-то очень быстро пишу. Даже если я добавлю барабаны или что-то в этом духе, мне пока не хочется об этом думать. Я стараюсь записывать очень быстро, пока нахожусь в эмоциональном состоянии, подобному детскому. Я стараюсь не погрязать в деталях, потому что, как только я начинаю писать, возникают вопросы: «Здесь так должно быть, а может быть лучше так?» Из-за этого я могу потерять эмоцию сцены. Так что я работаю очень быстро.
Когда я с этим заканчиваю, я трачу часы, иногда и дни на то, чтобы пройтись по наброску и восстановить все детали. В том, что касается оркестровок, я очень конкретен. Я думаю, что научился этому, работая с Элмером Бернстайном. Я занимался оркестровкой многих его черновиков, которые он написал.
Он работал так: у него было четыре нотных стана, и он все их исписывал. Сперва, посмотрев на них, вам казалось, что это партия пианино. Но потом, внимательно присмотревшись, вы понимали, что там есть все. Все.
И я понял, что этот способ работает и для меня. Я все делаю самостоятельно. И мои черновики звучат очень хорошо. Они звучат достаточно похоже на то, что будет в финале. Мне никто никогда не говорил: «Вот это? Почему мы должны это записывать?» Обычно говорят: «Ты прекрасно пишешь наброски». Делать наброски – это балансировать между тем, чтобы оставаться в созерцательном состоянии и иметь творческое вдохновение, потом я продумываю в деталях как эту идею можно воплотить в жизнь. Для меня это двухэтапный процесс.
В «Амадее» показано, что Моцарт творил в один этап. У других людей свой собственный способ. Вы знаете, мне кажется, у каждого человека есть свой персональный способ подхода к творчеству. Я склонен упорядочивать наброски, которые я после записываю. Я склонен не сразу вписывать идеи в нотный стан для скорости. Повторюсь, записывание нот замедляет меня. Вот ТАК вот работает мой процесс.
Когда я начинал, то почти все делал сам. Моя карьера начиналась с операций, осуществляемых двумя людьми. Это были я и мой сопродюсер-звукорежиссер Стив Каплан. Стив сводил, записывал, занимался всеми техническими вопросами. Я писал музыку, оркестровки, копировал их и распечатывал на моем маленьком чернильном принтере. Перед сессией я не спал всю ночь, собирая все листы вместе. Я приходил в студию звукозаписи Warner Brother с нотами для целого оркестра, и я сам выставлял их на пюпитры. Так все и происходило.
Мне тогда казалось, что я полностью понимаю свои перспективы. Моей первой работой был «Звездный крейсер «Галактика». В какой-то момент я осознал, что у меня есть около недели, чтобы написать музыку к эпизоду «Крейсера». И я потратил два дня из этой недели – а это много – на оркестровку и распечатывание и скрепление разных партий. За год я сделал 20 эпизодов. На копирование я потратил около месяца своей жизни или того больше. И тогда я подумал: «Ну хорошо, я попрошу помощи». Я очень волновался, что не смогу объяснить свою точку зрения. Я понял, что следует позвать оркестровщиков, которым я доверяю. Я работаю с очень небольшим количеством оркестровщиков, которые могут разобраться в моих записях. Я понял, что они невероятно меня разгружают. Мне пришлось пересмотреть то, как я записываю музыку, расставлять метки, мне пришлось вставлять слова, то, без чего я мог обойтись, и что я мог понять, когда сам делал оркестровки. Это прибавило еще 2 секунды в мой процесс, так как во время написания мне пришлось добавлять метки. Метки вроде: «Измените направление смычка», чтобы струны звучали так, как мне хочется. Ну, я могу написать это за две секунды, или я могу потратить два дня на самостоятельную оркестровку. С тех пор я понял, что процесс делегирования не самых важных вещей был ядром моего успеха. Все, во что не нужно вовлекать самый личный процесс творчества, должен делать не я. Я понял, что это довольно легкомысленно баловаться двумя днями оркестровки, хотя мне это и нравится, потому что эти два дня я могу потратить на написание, обдумывание более хороших, более стоящих идей. И я смог получить фильм, хотя до этого работал над сериалами.
Я очень рад, что принял эти решения тогда, потому что это сильно разгрузило меня, и я смог брать больше проектов.
Я также понял, что даже хорошие оркестровщики не могут вынимать идеи из моего мозга. Сначала все прописывается. Конечно, у них есть и свои идеи, и они что-то предлагают. Иногда бывает, что я просто говорю: «Я хочу здесь абсолютно безумную партию деревянных духовых. Я хочу, чтобы они просто сошли с ума». И я буду пробовать, как это будет звучать. А оркестровщик скажет что-то вроде: «О Боже! Это большая работа». Сейчас я могу просто сказать: «Здесь деревянные духовые сходят с ума. Вы знаете. Вы знаете, что мне нравится». И это фантастика.
Такие вещи очень трудоемки, но они являются невероятно важными маленькими деталями, которые я не воспринимаю как ядро моей музыки. Прекрасно давать такие поручения команде, которой ты доверяешь. И это позволяет мне работать быстрее. Это позволяет мне писать более хорошую музыку. Эта эффективность позволяет мне лучше удовлетворять нужды моих клиентов. Потому что очевидно, что моим клиентам все равно, будут ли себя вести деревянные духовые тем или иным образом. Им нужны мое внимание, энергия и творческий энтузиазм.
Я не могу сказать клиенту: «Нет, я не могу с вами встретиться, потому что я пишу партии для деревянных духовых». А раньше я так делал. Правда, раньше я мог сказать клиенту: «Мы проведем споттинг, а потом вы меня больше не увидите. Потому что, чтобы сделать такой объем работы, я не буду спать неделю, просто, чтобы вы понимали. Но в конце это будет звучать великолепно». Так вести себя очень глупо. Неважно, будет ли это звучать великолепно, если они не чувствуют себя вовлеченными.
Это растянутый процесс оркестровки, копирования, корректуры, скрепления листов, создания семплов, их записи и другое. Это те вещи, на которые я могу повлиять, и мне нужно быть уверенным, что моя команда знает мои вкусы. Я направляю своих людей, но я не могу тратить свое время на выполнение всей этой работы, потому что, если я буду этим заниматься, у нас вообще не будет никакой работы.
Обычно, когда я начинаю работать над проектом, я стараюсь как можно больше общаться с моими клиентами. Я хочу узнать их поближе на социальном уровне. Я хочу понять, откуда они пришли, и почему они работают именно над этим проектом. Этот проект – предмет их страсти? Как долго они работали над ним? Мне хочется задавать вопросы, которые помогут мне понять, что этот проект значит для них.
Потом я провожу споттинг вместе с ними, мы садимся и разговариваем о деталях, касающихся музыки. И опять же, это не первый раз, когда я их вижу. Я хочу, чтобы к тому времени, как мы приступили к споттингу, все чувствовали себя комфортно рядом со мной. Я хочу, чтобы чувствовалась связь между мной и создателями фильма.
Это то, что я делаю в первую очередь. Я общаюсь с ними как с создателями фильма. Я хочу, чтобы они почувствовали, что они тоже вовлечены в процесс, и я не человек, который специализируется на вещах, в которых чувствует дискомфорт. Потому что они не говорят на моем языке. Но я с ними не для того, чтобы презентовать музыку. Я здесь не для того, чтобы просто сказать: «Я здесь, чтобы писать музыку для вашего фильма, просто дайте мне делать мою работу». Я здесь как часть их команды, и просто так вышло, что я в этом специалист.
Когда мы проводим споттинг, я пытаюсь получить представление о том, в каких местах они не уверены. О чем они беспокоятся. Что в их фильме не работает. Зачастую они с большим удовольствием говорят о вещах, которые у них получились, что замечательно.
Но ты очень аккуратно задаешь им вопросы и стараешься понять вещи, о которых они не хотят говорить. Ты стараешься вникнуть в подтекст того, что на самом деле происходит. Некоторые создатели фильмов очень открыты для таких разговоров. Некоторые немного более закрытые, что нормально. Чем больше времени ты проводишь с ними, тем больше нужных ответов ты получаешь. После того, как это все сделано – я уже десятки раз пересмотрел фильм и провел с ними споттинг – я иду в свою студию, там я выключаю свой телефон и стараюсь быть настолько творческим, насколько я могу, и стараюсь, чтобы никто меня не беспокоил, и пытаюсь попасть в ощущение детства, в котором я могу фантазировать.
Кстати, это моя любимая часть процесса, потому что она самая чистая и простая. И если я уже поработал дома, прежде чем провести споттинг, я знаю, что буду делать. Если создатель фильма дал мне достаточно информации и я уже провел мои личные исследования, шестеренки процесса начинают очень быстро вращаться. Иногда я прихожу в студию, и все происходит крайне быстро. И уже после этого: «Свистать всех наверх!»
В этот момент я обычно сплю не так много. Все в моей команде начинают мало спать, потому что мы вступаем в этап, который я называю продакшн. Продакшн, как продакшн в кино. Вы отталкиваетесь от сценария. Сценарий этот сложный, но он позволяет небольшой группе людей соединить свои творческие идеи вместе. И, когда вы приступаете к продакшну, в работу вступают все.
Продакшн для меня означает, что я делаю демо-версию для создателей фильма. Либо они сами приходят к нам, либо я посылаю им записи. Я разговариваю с ними. Я получаю ответ. Я переписываю музыку. Мы бронируем помещение. Это сложный процесс, когда мы уже точно знаем время записи, и я уже написал музыку, мы знаем, сколько минут она будет длиться. Но насколько велик оркестр? Нужны ли нам музыканты, играющие на редких инструментах? Нужны ли они нам для записи демо? Надо ли нам, чтобы они пришли раньше, чтобы создатели фильма услышали эти инструменты вживую, когда они будут прослушивать мои наброски?
Если я чувствую, что это поможет процессу согласования, если я работаю с людьми, которые могут начать волноваться, услышав странную синтезаторную гитару, тогда я лучше покажу им настоящую гитару. Не стоит ставить их в неловкую ситуацию, если музыкант с реальной гитарой может предотвратить это. Когда музыка утверждена, мы переходим в другую стадию продакшна – оркестровку и копирование партий. Стадия музыкальной подготовки. Мои оркестровщики берут мои MIDI-черновики с детальными маркерами. Они переводят мои компьютерные ноты и мои вербальные замечания в музыку. В музыку, которую мы потом ставим на пюпитры.
Они делают музыку, на которую я смотрю. Они записывают музыку, которую я читаю. Те, кто копирует, распространяют индивидуальные партии, так что у скрипачей есть только партия скрипки, у флейтистов только партия флейты, и у всего оркестра есть заметки о моих идеях. И это самая точная репрезентация моих идей, которую мы можем иметь, на нотных станах столько музыкальных деталей, сколько туда можно впихнуть.
Потом мы переходим к записи, мы все знаем, когда забронированы помещения под наши сессии. Мы приглашаем создателей фильма, продюсеров, если они хотят прийти. В основном хотят. Обычно мы проводим не просто несколько дней записи, а несколько дней одновременных записей. Я дирижирую оркестром, пока мои продюсеры едут в студию поменьше и записывают там перкуссию, этнические деревянные духовые, гитары, вокал. Я не могу присутствовать на всех сессиях, их слишком много. Невозможно присутствовать везде, иначе вся работа займет недели три. Потом я послушаю эти записи в MP3 на своем телефоне во время 10-минутного перерыва в записи оркестра, если это вообще потребуется. Я имею в виду, что здорово иметь команду, которую я сам построил, потому что, когда музыканты едут записывать перкуссию или этнические инструменты, то уже знают, чего я хочу и продюсеры знают, чего я хочу, все проходит великолепно. Это очень эффективный способ записывать целую кучу разных исполнителей за короткий промежуток времени. Потом это сводится. Мой звукорежиссер сведения собирает все записи. Записи оркестров, мои партии на синтезаторе, которых до смешного много. И он заливает все эти индивидуальные WAVE-файлы в ProTools и сводит их. Потом он присылает мне эти композиции, и я решаю, реализовано ли в этом музыкальное видение мое и то, которое, как я думаю, ожидает услышать мой клиент.
Во время сведения мы создаем отдельную дорожку для каждого инструмента. Мы отделяем партии струнных от партии духовых.
Перкуссия, соло, гитары – все по отдельности. Ударные перкуссионные инструменты, небольшая перкуссия, высокая перкуссия, перкуссия на синтезаторе. Бывает и больше. Я это делаю, потому что предполагаю, что мои клиенты захотят иметь возможность что-то изменить. И они должны этого хотеть, потому что иногда, после того как они все это слышат в первый раз со звуковыми эффектами, когда уже сведены и отредактированы все диалоги в фильме, уже записан дубляж, добавлена большая часть визуальных эффектов, у них появляются комментарии к музыке. И очень часто на этом этапе они слышат полностью сведенную музыку в первый раз. Так что, если они скажут, что там мало барабанов, то мне это не понравится.
На самом деле происходит следующее. Они такого не говорят. Они говорят что-то вроде: «Эта музыка слишком быстрая. Это слишком быстро». Неопытный композитор, воспринимающий все за чистую монету, подумает: «Мне нужно все переписать. Мне нужно убавить скорость и перезаписать оркестр. О Боже! Разве это возможно?» На самом деле это лишь значит, что хай-хэт звучит слишком громко. Вы знали?
И ты просто отвечаешь: «Ок. Я согласен, я понимаю, что по сравнению с диалогом это кажется слишком быстрым. Почему бы нам просто не убрать это? У нас есть отдельная запись хай-хэта». Они слышат, что получилось и: «О, да, так намного лучше». Если бы эти звуки невозможно было бы отделить, я бы не смог так сделать. Я был на студии для дублирования за последние 10 лет раз 400, работая над телевизионными проектами и кино. И у меня только однажды была запись, которую приходилось полностью переписывать. Это было в самые первые месяцы моей карьеры. С тех пор у меня никогда не было такой проблемы, которую нельзя было бы решить умным редактированием и вырезанием партий с помощью той гибкости, которую дает сведение отдельных частей.
Я провожу споттинг. Я узнаю, чего хотят продюсеры. Я иду в свою студию и пишу. После этого я получаю одобрение и перехожу в стадию продакшна с моей командой. Делается оркестровка. Она копируется. Готовятся сессии. Готовятся все записи в ProTools. Я встречаюсь с оркестром в запланированные даты. Я дирижирую. Обычно все сессии проходят в одно и то же время, записываются все солисты, перкуссионисты, гитаристы и вокалисты. Все записи со всех студий вместе отправляются на сведение. Мои звукорежиссеры готовят записи к сведению, после чего они отправляются на студию дублирования.
Все это происходит очень быстро, ведь иногда у меня очень сжатые сроки работы.
Пару раз я ехал по городу и видел рекламу проекта, за который я еще даже не брался. Я не написал ни одной ноты, а плакат говорит, что фильм выйдет 24 сентября. Это ужасно!
Но по большей части это просто забавное напоминание. Я иду пообедать с другом или еду по городу и чувствую что-то вроде: «Я прекрасно знаю, чем я сейчас должен заниматься».
Часто видеть такие плакаты, развешенные по городу, прикольно. Потому что это напоминает мне о том, что скоро люди это увидят, и они на себе испытают то, чем я занимаюсь. Я замечал, что есть какое-то физическое удовольствие от осознания того, что, если я напишу эту музыку и она будет хорошей, миллионы людей услышат это. Немногие люди в истории, которые пишут музыку, имели такую возможность.
Так что это захватывающе, когда ты видишь плакаты, и все становится реальным. Это очень меня волнует. Люди это услышат. Мы почти достигли точки, когда все станет реальностью.
Иногда, особенно, когда я работаю над сериалом для кабельного телевидения премиум-класса, я заканчиваю свою работу до того, как хоть кто-нибудь узнает, что этот сериал вообще существует.
Иногда происходит противоположное, когда я уже закончил работу над проектом, и только три-четыре месяца спустя его анонсируют, и ты видишь первые плакаты, и люди говорят: «Чувак, ты слышал об этом шоу «Черные паруса»? Это про пиратов. Оно классное». А я такой: «Да, оно будет классным. Я не только работал над ним, но и уже его закончил. И я просто ждал, когда люди узнают о нем».
Так что не знаю, что лучше. Это и так, и так работает.
«Черные паруса» были по-настоящему необычным опытом для меня. Я уже работал с исполнительным продюсером Джоном Стайнбергом, мы делали очень традиционное музыкальное оформление. Это было что-то в духе Джерри Голдсмита и Джона Уильямса, такая традиционная приключенческая музыка для сериала, который назывался «Живая мишень».
Он был таким, каким все его ожидали увидеть. Следующим проектом были «Черные паруса». И он хотел что-то очень странное и необычное. Он сам не знал, чего хотел. Ему просто было нужно, чтобы это было странным и непохожим на то, что вы ожидаете от пиратской музыки.
У нас на телевидении были практически неограниченные ресурсы. Если бы мы захотели огромный оркестр и хор, это не составило бы проблемы, но мы не захотели. Мы много времени провели в разговорах. Я провел много времени с Джоном, пытаясь понять, каким должен быть этот звук. Какой звук у пиратов? И мы пришли к выводу, что классическая эпоха Голливуда – особенно Корнгольда – наложила штамп на то, как должны звучать музыкальные оформления фильмов о пиратах, как должны звучат лихие приключения, и мы немедленно отказались от этого. Мы не хотели использовать ничего похожего на это. И не только из-за того, что мы хотели отойти от штампа.
«Черные паруса» – очень суровая, взрослая, темная драма. Это не «Пираты Карибского моря». Это «Дэдвуд» в открытом море.
И что-либо даже мало-мальски приключенческое разрушило бы картину. В то же время что-то вроде фанфар и любая напыщенная музыка, как в «Звездном крейсере «Галактика», тоже бы разрушило сериал, потому что это не его язык.
Так что я задал себе некоторые границы, потому что без них было никак. Мы с Джоном начали обсуждать инструменты той эпохи, инструменты, которые были достаточно маленькими, чтобы уместиться на корабле. Так мы и принялись за работу.
Я начал с колесной лиры, на которой мне уже доводилось играть. Но оказалось, что возможностей поиграть на ней не так уж много. Дальше были и рамочный барабан, и кости животных, которыми можно было играть как кастаньетами и фидель (старинный смычковый инструмент, предшественник виолы и скрипки), хотя в итоге мы использовали альт, потому что он более мрачный и скрипучий. У меня был струнный квартет для создания более эмоциональных пассажей. У него было самое традиционное голливудское звучание из всего, что у нас было. И несколько гитар. И все это было таким скрипучим, маленьким и диким. Все звучало как импровизированная запись, но это было не так. В нотах все было очень детально расписано, чтобы убедиться в том, что я покрываю все, что есть в картине.
И первое, что я сделал – написал главную тему, которую я немного усилил электрогитарой и ударной установкой. И получилось что- то вроде странной, матросской музыки с тяжелым металлом. Я писал и думало том, что это настолько дико, что Джон ее возненавидит.
Но ему понравилось. И звук лиры стал определяющим в сериале. Я написал партии для колесной лиры, в первый раз я писал партию для чего-то, кроме пианино. Так что я переосмыслил свое мастерство с мелодической, тембральной, текстурной точки зрения. И музыка к «Черным парусам», мне кажется, самая странная и классная вещь, которую я когда-либо сделал.
Это было странно и очень далеко от моей зоны комфорта, при том, что это было чрезвычайно специфично. Но вы знаете, я пытался быть исторически точным. Я провел много исследований музыки 18 века, народной музыки, которую пели матросы. Я начал не с изучения не матросской, а популярной музыки и музыки для богослужений, которые впитали в себя песни моряков.
И это сработало. Я думаю, сериал выиграл от такой вычурной музыки, потому что он экстравагантен. И я знаю, зрителям понравилась музыка. И телевизионной академии понравилась. Но все это было продуктом моего выхода из зоны комфорта и очень тесной работы с Джоном Стайнбергом, я чувствовал, что могу доверять ему настолько, что не напугаю его, если сделаю что-то по-настоящему странное. И он мне мог доверять в такой степени, чтобы знать, что я не испорчу его сериал, так как мы пытались сделать что-то такое, чего раньше еще никто не делал.
День патриота (2016), Спасти планету (2016), Исчезнувшая (2015), Девушка с татуировкой дракона (2010), Социальная сеть (2010), Книга Илая (2010) (только Росс)
Премия «Оскар» за лучшую музыку – Социальная сеть
Премия «Золотой глобус» за лучшую музыку – Социальная сеть
Три номинации на «Золотой глобус»
Премия «Грэмми» за лучший альбом, являющийся саундтреком к фильму, телевидению или другому визуальному представлению – Девушка с татуировкой дракона
Коллаборация: NINE INCH NAILS
Росс: Мне кажется, она может заставить публику почувствовать все, что угодно. Я думаю, музыке в фильме подвластно кардинально изменить ощущения от него. Я не говорю, что она может сделать плохой фильм хорошим, но она может сделать хороший фильм великолепным.
Росс: Да, это что-то, что мы делаем вместе. И это что-то, во что каждый из нас абсолютно точно верит. Точно так же, как и альбом, для меня фильм – это ряд сцен. Но подходить к фильму как к ряду сцен для меня не значит писать совершенно новую музыку, создавать мир, уникальный для этой истории. Мне кажется, музыка должна быть естественной. И она должна казаться естественной по отношению к той или иной сцене. И, когда ты слышишь музыку вне фильма, то должен подумать: «О, это музыка из такого-то фильма». Потому что в это вкладывается много усилий. Я думаю, каждая история неповторима, и она расскажет тебе все, что нужно.
Обычно мы начинаем со сценария. Мы читаем сценарий и думаем в звуковом ключе и ключе этой истории о том, каким словом можно все это назвать. Такой подход хорошо служит для создания общей мелодии, которая может меняться вместе с историей, и она, конечно же, должна соответствовать картине. В то же самое время она может постоять сама за себя, мелодия живет в своем собственном пространстве. Нам невероятно везло, потому что режиссеры всегда хотели, чтобы музыка была персонажем фильма. И вы должны быть способны двигаться по такому маршруту.
Резнор: Я могу подробно рассказать об этом. Изначально мы писали песни и делали аранжировки не для фильмов, а для наших собственных проектов. И я понимаю, что начинаю процесс написания песни с создания своего сценария. Какое сообщение я пытаюсь передать? Потом я работаю с аранжировками – я не сижу и не бренчу на гитаре, а начинаю с написания музыки, саундскейпа (шумовое оформление – прим. пер.), с представления о том, как я буду приспособлять это к эмоциональной поддержке сообщения, которое пытаюсь передать своими стихами, и чувств, которые я пытаюсь пробудить.
Таким образом, когда наши с Аттикусом пути переплелись много лет назад, мы оба пришли из такой сферы саунд-дизайна, где звук, место, музыка, акустический орнамент музыки были необыкновенно важны, важны также, как лирика или мелодия, или еще что-то. Потому что в конце концов это дойдет до слушателя, и мы хотим эмоциональной реакции. Мы хотим поддержать все, что мы хотим сказать, правильной музыкой. И бряцание на акустической гитаре сильно отличается от лирики, наложенной на какую-то инопланетную музыку.
Если мы хотим пробудить чувство счастья или ужаса, или тревоги, то берем инструменты, которые мы используем в течение многих лет для того, чтобы поддержать нарратив.
Когда Дэвид Финчер пришел и сказал, что хочет, чтобы мы сделали музыкальное оформление для «Социальной сети», я был заинтригован, так как не знал, смогу ли это сделать. Я был возбужден, это был вызов. Я ничего такого раньше не делал и не изучал этот вид искусства. Я не изучал процедуры и методологию того, как люди пишут музыкальные оформления, но я смотрел миллионы фильмов. Я люблю смотреть кино. Я всегда знал, когда мне нравится музыка в кино, а когда нет, но я никогда не работал в таком формате.
Мы не стали проходить интенсивный курс обучения, чтобы понять, как композиторы в кино делают это, мы обратились к нашей интуиции и сказали: «А что если мы просто обратимся к навыкам, которые у нас есть», навыкам, которые я только что описал. Просто «теперь нарратив исходит не от меня, теперь нарратив исходит от листа бумаги, а видеоряд, за который обычно отвечаем мы, дает Дэвид». И мы поняли, что это не так уж и сложно, и этот переход был достаточно естественным. Нас очень поддерживал Дэвид, он вдохновлял нас на то, чтобы ломать стереотипы. Это было по-другому, в том смысле, что теперь мне не надо было сосредотачиваться на том, что я должен поместить в середину сцены. Там уже был актер. Мы должны были находиться в стороне, это похоже на то, как в песнях я веду себя с музыкой, ставя на первое место лирику или то, на что я хочу обратить внимание. Но этот процесс прошел достаточно естественно.
Дэвид хотел чего-то, что не казалось обычным, нам разрешалось поворачивать туда, куда нам хотелось. Как упомянул Аттикус, изначально мы тратили много времени на создание нашего собственного мира, языка звуков и наших вкусов в терминах определенных инструментов или тех вещей, которые мы использовали, чтобы создать определенные чувства.
Когда нам представили проект, мы потратили кучу времени на впитывание информации о том, что это такое. Мы вместе с Дэвидом слушали, сидели и пытались вобрать в себя то, как он себе представляет свой фильм, его форму и его ощущение нужного звука. А потом мы принимали решения: «Окей. Какой путь лучше для исполнения всего этого? Это будет пасторально и традиционно? Или это будет чем-то неживым и синтетическим? Или все в комбинации? Это ощущается более механическим? Или акустическим? Или это ощущается роботическим и синтетическим? Что это, это вызывает диссонанс? Это приятно? Должно ли это вызывать тревогу? Какие инструменты у нас есть, чтобы вместить все это без всяких отклонений, без сомнений? Что верно, а что нет? Какие инструменты правильные для выполнения этой работы?»
И так как мы пришли из сферы записи музыки, перед нами стояла задача сделать собрание композиций, которое могло состоять из пяти тем, обработанных и повторяемых, а могло состоять из 500 тем, повторяемых и обработанных, однородных. Я не говорю о том, что они должны были звучать одинаково, но им нужно было соотноситься друг с другом и звучать так, как будто над ними много работали. Такой же критерий у нас и при написании альбома мы хотим, чтобы казалось, что песни из этого альбома братья, двоюродные братья, понимаете. Они приходят из очень своеобразной среды. И следующий альбом, хотелось бы надеяться, не похож на объедки от предыдущего, что его идеи не звучат как его перефразированные идеи, и что звучит он так, как будто мы находимся в другой стране, как будто мы в других декорациях.
Так что когда мы вступаем в новый проект, мы тратим намного больше времени, потому что мы начинаем думать: «Какова структура звука? Он подходит для этого?» И мы задаем себе вопросы о том, как музыка может поддержать события, потому что нашей единственной задачей является перемещение слушателя или зрителя в театре в мир рассказываемой истории. И мы здесь, чтобы сделать все возможное для того, чтобы научиться управлять этим. Это захватывает.
Когда меня спрашивают о роли музыки в кино, конечно, логически я понимаю, что, когда ты смотришь фильм, то, что ты слышишь фоном, влияет на тебя. Но когда мы впервые оказались в роли композиторов и начали читать сценарий, мы думали со страхом: «Как мы с этим справимся?» Потому что до этого момента мы видели сцены немного стерильными, их ничего не поддерживало. И вот тут начинает происходит действо. Ты вдруг понимаешь, какой обладаешь силой, насколько сильно ты влияешь на формирование впечатления, пытаясь использовать какие-то новые вещи, и ты видишь, насколько радикально меняется весь фильм и отдельная сцена.
Это настоящее открытие, великолепный опыт, полученный не понаслышке, – не просто знать, что ты будешь делать это, но видеть, как это происходит, и видеть силу, который мы обладаем, так как мы можем управлять человеческими чувствами. И как это все сходится вместе.
Росс: И я хочу добавить только одну вещь, которая относится к вашему первому вопросу. Это то, о чем уже упоминал Трент. В «Социальной сети», например, было общее представление о нужной музыке. В сценарии, в первой сцене должна была звучать песня Элвиса Костелло. Я люблю Элвиса Костелло. Это была жизнерадостная песня в духе: «Мы в кампусе колледжа», что-то вроде того. Но когда мы написали Hand Covers Bruise, разговор шел об изменении накала страсти в фильме и эмоционального отклика аудитории – это было что-то совершенно другое. Я имею в виду, что это не фильм Джона Хьюза. Мне нравится этот режиссер, но «Социальная сеть» – это другой тип кино.
Резнор: Я могу сказать, что эта музыка не была слишком продумана. Мы делали это и не были уверены, что это приживется в таком важном месте. Мне хотелось чего-то стоического, но не без изъяна. Немного смелое, но при этом меланхолическое, как будто музыка дает понять, что персонаж знает о своих слабых местах. Чтобы это не звучало слишком претенциозно.
Но простота созданного нами беспорядочного гудения, которое все больше диссонирует с развитием, казалась нам очень классной, и мы хотели использовать это где-то. Мы просто перетасовывали звуки, пытаясь создать вещи, которые не казались интуитивными. Как только вы видели фильм хотя бы одну секунду, музыка радикально изменяла восприятие фильма. И это происходило в такой важный момент, в самом начале фильма, когда вы еще не поняли, о чем будет фильм. Вы слышите очень быстрый спор, диалог, написанный Аароном Соркином, слышите эти странные, беспорядочные и грустные, не торжественные звуки, и после этого весь фильм становится другим. Я думаю, он начинает ощущаться как намного более значимый фильм, не как тусовочная жизнь в колледже, а такое впечатление вполне можно было получить от неправильной музыки в начале. Когда Дэвид Финчер нас позвал: «Эй, я хочу, чтобы вы мне музыку написали», О, да! «Это фильм о Facebook». Я был в затруднении, я не мог думать о чем-то, что звучит не так сексуально как то, что я обычно делаю. Я скорее бы справился с романтической комедией, что ли. А потом я прочел сценарий и понял, что это очень интригующая история.
Росс: И если ты упоминал об этом в присутствии других людей, они говорили: «Над чем ты работаешь?» «О, я работаю над фильмом про Facebook». Вы бы их видели (закатывает глаза).
Резнор: Я думаю, единственным моим реальным навыком является то, что я честен, и что я эмоционально привязываю эту честность к своей работе. Я свернул мою карьеру в Nine Inch Nails, потому что были затяжные периоды, когда я не делал никаких записей, неважно по каким причинам я этого не делал, эти причины менялись со временем, я просто не чувствовал, что мне есть что сказать. Или я не мог навести порядок в своей голове, чтобы смочь передать свои идеи из головы вам в уши. И когда Дэвид в первый раз предложил поработать над «Социальной сетью», я как раз заканчивал тур, который длился уже два с половиной года. Я дал себе обещание взять перерыв на какое-то время и не влезать в новую наполненную стрессом, изматывающую работу. Я женился. Много чего произошло. Неплохое время, просто время, когда идея взяться за какую-то новую работу казалась мне связанной со стрессом и пугала меня, потому что ничего такого я никогда раньше не делал.
И я не хотел чему-то переучиваться, хотя, конечно, очень уважал Дэвида, но я не хотел провалиться со словами: «Дай мне подумать, как сделать это для тебя». И быть парнем, который бы все затормозил. Я решил попрактиковать искусство защиты своих границ и сказал: «Со всем уважением, но я должен отказаться, потому что это не тот момент, когда я могу на чем-то сфокусироваться. Я ничего не имею против сценария или тебя лично. Я польщен, но я не думаю, что могу это сделать прямо сейчас. И не хочу с такими вот чувствами вступать в этот проект, понимаешь…»
Я поспал с этим несколько ночей, а я тот тип человека, у которого в какой-то момент начинает зудеть. Когда я набрался смелости позвонить ему спустя несколько месяцев, то сказал: «Эй, ты знаешь, я хочу снова повториться, что проблема была не в качестве материала и не в тебе, не в том, что ты делаешь. Я просто не был готов к этому. А теперь я готов к сотрудничеству, сомневаюсь, что ты этого захочешь, но позвони мне в следующий раз». И он ответил: «Нет, мы до сих пор ждем тебя. Так что приходи». Я позвонил Аттикусу и позже в этот же день мы уже погрузились в процесс.
Резнор: Мы были очень честны. Аттикус уже делал подобную работу, так что я полагался на его понимание процесса. Я даже не знал, что такое студия для дублирования, я даже не знал, что это значит. Я мог сказать: «Что это, черт подери?» Но я не мог показать себя полным идиотом. При этом мы были очень честны с Дэвидом в том, что мы не такие, это не восьмой фильм, который мы делаем за год, и что мы находимся в потоке и точно знаем, что мы делаем. А он такой: «Слушай. Я вас прикрою. Я хочу создать нечто такое, в чем вы можете добиться успеха. Если у вас есть вопросы, или вам нужна помощь, у нас здесь отличная команда». И у него действительно отличная команда. Я думаю, все великие отношения начинаются, заканчиваются и выживают благодаря уважению и общению. И в этих отношениях было также много творчества, это были лучшие отношения, которые у меня когда-либо были. Он собрал команду из монтажеров, саунд-дизайнеров и всех-всех, и со всеми у нас были открытые и сотруднические отношения, и именно поэтому его фильмы становятся настолько хорошими. Там не было ничего покровительственного: «Мы работаем над музыкой, а ты делаешь вот это». Там было что-то вроде: «Эй, а что ты думаешь насчет вот этого? Как думаешь, если мы это засунем вот сюда? Ты думаешь, мы здесь все должны вверх дном перевернуть? Я не уверен, но давай попробуем». И часто мы оказывались в ситуации, где нужно было очень много сотрудничать, что для меня является совершенно новым концептом.
Росс: И это очень маленькая команда. Тут есть еще одна вещь. Мне кажется, что мы все друзья. Без преувеличений мы – это Дэвид, Кирк и Рен. И мы постоянно общаемся.
Резнор: И мы наслаждались роскошью тяжелого труда, которую предоставил нам Дэвид, обеспечив нас всем необходимым в студии, нам даже не надо было там всех людей знать. Мы вчетвером раскидывали идеи вокруг себя. А Дэвид был рыцарем с мечем, сражающимся за то, чтобы убедиться, что нам разрешают делать то, что он считает наилучшим. Мы никогда не чувствовали себя не в своей тарелке из-за фраз типа: «Тестирование показало, что будет лучше, если…» Мы никогда ничего подобного не слышали. Меня пугало нечто другое.
Первое – я вообще не представлял как исполнить задумку. Второе – фильм основан на диалогах, где люди разговаривают в комнатах. Это не битвы драконов и не космические серийные убийцы. Это просто болтающие парни. У меня было не так много мыслей по поводу того, какова роль музыки. Немного текстуры там и здесь? Потому что ты по большей части не должен вмешиваться в поток диалогов, которых очень много в фильме. И мы пытались получить у Дэвида ключи к тому, чего он хочет. «Ты хочешь чего-то оркестрового? Ты хочешь чего-то, что растворится в фоне? Ты хочешь чего-то вроде темы из «Звездных войн», переложенную на этот фильм?» Нам удалось выяснить следующее из его слов: «Я хочу, чтобы это звучало более электронно. Я хочу, чтобы у этой музыки была своя личность.
Не бойтесь пробовать. Не волнуйтесь, если вы переборщите». В процессе мы были вдохновлены на то, чтобы идти дальше первоначального консервативного взгляда на вещи. В самом начале наш подход заключался в этом: «Давайте не налажаем. Может быть, попробуем сделать так?» Я говорю за себя.
После я понял, что размышлял слишком ограниченно, а Дэвид был тем, кто толкал нас, говоря: «Что если вы дадите больше цвета музыке вне реплик?» И мы научились придавать музыке разные оттенки, и мы нашли границы того, что работает, и узнали, каков Дэвид в работе. И в звуковом плане мы нашли решение. Это была наша интерпретация происходящего. Мы не думали: «Окей, какая музыка должна была играть в ту эпоху?» Мы смотрели в общем, мне тогда только исполнилось 50, так что для меня компьютерные технологии и возраст обучения в колледже ассоциировались с серединой 80-х. Мы испытывали возбуждение от мысли о том, как мы можем использовать все эти машины. И эти ощущения прошлого были немного синти-поповыми.
Это перешло в музыку с арпеджио (ноты в аккорде звучат не одновременно, а следуют одна за другой), аналоговыми и цифровыми синтезаторами. Там было немного сэмплов. Это не было похоже на звуковую среду, скажем, «Девушки с татуировкой дракона», где мы фокусировались на ледяном, холодном, цифровом, более субъективном звуковом окружении. Здесь речь шла больше о таких вещах: «Каков звук у хорошей идеи? Когда у тебя появляется хорошая идея?» А у меня были такие вопросы: «Как я могу это записать, или какой я могу написать код, чтобы это уловить?» Мы не слишком сильно все продумывали. Потом появилась пара вещей, в них был звук чиптюна, это было ретро, но без указания на определенное время. Но мне кажется, у многих людей моего возраста это вызывало ностальгические чувства, которые не казались неподходящими.
Росс: Для меня это звучит как компьютерная микросхема. Для меня там есть отсылки, но я не ощущаю это как музыку из 80-х или еще откуда-то. Вы понимаете, что я имею в виду? У нас была идея, как уже сказал Трент, арпеджио, или идея движения музыки в истории. Но в то же время, в ней необычайная глубина, глубина персонажа и его одиночества. Это совершенно точно музыка в трех измерениях.
Резнор: Так же было с «Исчезнувшей». Мы начали с того, что попытались понять, какой фильм хочет сделать Дэвид. И он описал нам это так: «Я хочу, чтобы это было забавно, так, как когда ты смеешься, но не уверен, что должен, и ты чувствуешь себя странно, например, ты в театре, и, может быть, тебе не стоит над этим смеяться». И сначала я не понял, что он имеет в виду. Я прочитал сценарий и книгу. И когда я начал одну за другой видеть сцены, я понял, я получил представление о том, что это абсурдно и мрачно, но вместе с тем тут требуется капля юмора, потому что там как-то все неловко. И это ситуация очень абсурдна. Дэвид предложил такую идею: «А что если мы сделаем музыку, которая пытается заставить тебя чувствовать себя хорошо, которую можно услышать в кабинете доктора или в магазине, или в спа, но не типичную для этого фильма». И мы все были на массаже или в месте вроде того, где играет такая музыка, и если в нее вслушаться хотя бы на секунду, начинаешь думать, что вряд ли на создание такого куска дерьма было потрачено больше пяти минут.
Нужно было создать что-то такое безликое. Нужно было поэкспериментировать с некоторыми темами, чтобы создавалось впечатление, что мы хотим манипулировать зрителем, вроде: «Посмотрите, как тут все нормально, но это только видимость». Эта музыка должна была отражать видимость отношений персонажей к друг другу и к внешнему миру. И это была интересная отправная точка, до которой мы сами бы не додумались, если бы Дэвид не сказал: «Попробуйте что-нибудь». Он не говорил: «Сделайте вот это», но: «Попробуйте что-нибудь, что вызовет ощущение приторной фальши». И ряд экспериментов, которые мы провели, привели нас на путь создания чего-то классного. Музыкальное оформление не было целиком завязано на этом, но были моменты, где эта тема отлично срабатывала. Это было чудесным примером того, как нас завело туда, куда мы бы сами никогда не зашли. И мне кажется, Дэвид был вдохновлен результатом, который был лучше, чем он предполагал, это было лучше, чем его первоначальная идея, было посажено зерно, из которого выросло что-то очень интересное, чего он не ожидал.
Росс: Это известная история, но Дэвид был у мануального терапевта в Нью-Йорке и слышал какую-то супердерьмовую запись, которую он нам послал как идею для создания видимости, что все нормально. И было забавно, когда мы ее получили. Но я думаю, что эта музыка была очень успешной, эта музыка начинается очень фальшиво, и, если вы прислушаетесь к ней, то услышите, как она снова возникает уже в других воплощениях, и она сгущается, как и сама история, и становится все более диссонирующей и наводящей ужас. Я был горд тем, как она начиналась с одного, а закончилась чем-то совершенно другим.
Резнор: Вот как мы обычно работаем, если вам интересно, из чего мы исходим. Вот ситуация, с которой я не знал, как работать. Дана 12-секундная сцена, в ней кто-то идет по коридору с ножом, этот человек выходит из-за угла. Я правда не понимаю, как видеть этот маленький кусочек как композитор. Так что мы создаем от четырех до семи минут упражнений и композиций, которые развивают эту тему. Для этого парня мы создадим музыку, которая будет развиваться, возможно, это будет повторяющаяся фраза, и она не будет звучать не к месту, она не будет звучать как одна из песен Nine Inch Nails, выпущенных на Ghost Records. Она будет развиваться и меняться, она будет идти от неуверенности до наползающего ужаса, до полноценного кошмара, до отголосков. Она будет идти от «Я не знаю, как мне поступить» до «Пусть будет так, как это возможно». До тишины. И мы смонтируем это так, что будет обследована любая вариация, которая имеет значение в цветовой палитре.
А потом мы возьмем фрагмент этого, вставим в картину и отправим Кирку и Дэвиду. Но мы также отправим им другие пять с половиной минут музыки, чтобы они посмотрели, потому что мы им доверяем. Если они захотят чего-то более сумрачного, можно пойти в таком направлении. Если они захотят версию без напряженности, такой момент есть чуть раньше в записи. Если им это понравится, но они захотят убрать мелодичность, возможно, такой момент будет позже в треке. Они могут полностью сосредоточиться на том месте, который они считают лучшим.
А потом это вернется к нам. Иногда с изменениями, иногда без, и мы начнем анализировать это и досконально обрабатывать музыку специально под эту сцену, все вместе. У нас остается очень много музыки, потому что мы пишем такой трек для каждого небольшого фрагмента фильма. Но бонус всего этого заключается в том, что в конце процесса, когда фильм закончен, и все мы чувствуем себя великолепно по этому поводу, у нас есть огромное количество материала.
Следующее наше сотрудничество и наше следующее творческое предприятие будет заключаться в создании альбома, саундтрека для слушателей. И вместо того, чтобы ломать себе голову: «Что мы будем делать с этим 12-секундным отрывком, как мы сделаем его чем-то, что будет иметь значение для слушателя, что станет не просто набором звуков», мы будем использовать всю эту кучу музыки для альбома. И мы попробуем сделать из этого что-то, что можно слушать как отдельную работу. Заниматься этим весело.
По большей части такие вещи остаются без внимания. Но мы очень гордимся такими своими альбомами, потому что мы стремимся сделать из этого что-то, что вы сможете послушать как отдельную великолепную работу. Это отражает фильм, но это не просто музыка, играющая в фильме, в ней нет больше диалогов, и вся она собрана в один альбом.
Росс: Это новый процесс, который начинается после выхода фильма. Самым сумасшедшим из таких наших проектов был саундтрек из пяти записей к «Социальной сети». Мы думали: «Ну у нас уже есть почти законченный альбом. Мы сделаем микс из пяти треков за два-три дня». Пять недель спустя…
Резнор: Его послушали каких-нибудь там три человека. Такого формата вообще не существует. Но мы это сделали, и это имело значение.
Росс: Для «Девушки с татуировкой дракона» мы такого не делали.
Росс: Есть много фильмов, которые меня ошеломили, понимаете? Это что-то невообразимое. Это такие фильмы, которые я никогда не смог бы сделать. Я не могу передать словами, что я чувствую. Но когда я слушаю музыку к ним, то чувствую иногда, как уже говорил Трент, как будто некоторые вещи используются повторно. И иногда я удивляюсь, неужели это записи из фонотеки. Я говорю это не чтобы кого-то обидеть. Но я думаю, что наша позиция всегда заключалась в том, что качество превыше количества. Я конечно понимаю, что вы хотите срубить денег. Вы делаете столько фильмов, сколько вы можете. Я не знаю, сколько великолепных идей к вам приходит за год. Я имею в виду, что не каждый фильм требует, чтобы музыка в нем имела свой собственный характер. Есть ряд фильмов, смотря которые я думал: «Вау. Здесь была отличная возможность для того, чтобы музыка сыграла значимую роль. И это могло бы сделать фильм намного лучше». А музыка, которую они взяли, нанесла урон фильму.
Резнор: Когда мы начинаем проект, беремся за фильм, где будет песня, музыка, мы начинаем не с долгих раздумий, а с того, что убеждаемся в правильности выбранного нами пути, потому что у нас есть сразу несколько опций. И зачастую изначальное стратегическое решение – одно из самых важных. Так что мы сперва думаем об общем подходе. Какие инструменты, нам кажется, мы хотим использовать? Как по нашему мнению должны звучать разные вещи в фильме?
В стартовой точке мы в чем-то соглашаемся. А потом обычно я сижу за инструментами, а Аттикус записывает, сначала это импровизация, а потом мы что-то нащупываем. И мы достаточно долго работаем вместе, чтобы иметь особый язык для понимания, что мы наткнулись на что-то. Он делает заметки о том, какие партии кажутся хорошими. Потом мы берем аранжировки из наших голов для десяти инструментов, бывает и всего для парочки инструментов. Я оставляю его одного, а он делает аранжировки. Мне кажется полезным то, что я не нахожусь там в этот момент, потому что, когда я возвращаюсь в студию несколько часов спустя, все для меня звучит свежо. И для него хорошо, что он остается и аранжирует, потому что я уже это играл, и теперь это также кажется ему свежим. Может быть, у меня такая короткая память, но, когда я возвращаюсь, все звучит, как будто я никогда раньше этого не слышал, а может быть, это становится лучше, чем когда я сам играл. Потом начинается коллективное обсуждение вдоль и поперек, мы пытаемся понять, что еще нужно. Это верно, это классно? Это неверно? Давай еще что-нибудь попробуем. И такой процесс может пройти несколько раз, а может и сотню раз, мы просто улучшаем то, что получилось. Вот так это в общем работает. Это очень хорошо, когда мы увеличиваем наши силы до максимума и дополняем друг друга, потому что я, например, плох в аранжировках.
Росс: Хотя в «Исчезнувшей» и было много традиционных тем, для меня это было самой экспериментальной работой. Частично из-за того, что на множестве инструментов, которые мы использовали, было практически невозможно играть. Многие электронные инструменты были самодельными. Интересным было то, что мы делали музыку в определенной тональности и ритме, но у нас вообще не было MIDI или чего-то подобного. Так что звук фактически буквально выходил из пульта, который мы по-разному настраивали. Мы устраивали что-то вроде перфомансов. Но это отличалось от, скажем, гитарного исполнения из-за самой специфики инструмента. Мне казалось, что это какой-то коллаж звуков, я чувствовал, что музыка рождается совершенно необычным путем.
Резнор: Было весело заниматься всем этим. Вначале у нас было очень много идей в качестве отправных точек. Расслабляющая, фальшивая, лицемерная музыка была одним из путей, по которому мы решили идти. Другим путем было показать, что что-то идет не так. Как нам это соединить? На что похож этот звук? Как можно было передать ощущение, что все пока еще движется, но это по своему существу ошибочно, и что все будет становится хуже и хуже, пока не разрушится? Это привело нас к нескольким решениям, которые мы обычно не используем и Дэвид предложил записывать музыку вживую, без всяких последующих настроек и подкручиваний. Как только мы решили идти таким путем, все вышло из-под контроля. И даже если бы фильм не вышел, мы бы взяли эту музыку и создали бы альбом, потому что мы никогда так себя не чувствовали. Это здорово – знать, что то, над чем ты работаешь, создается ради очень важной цели, и эта музыка делает фильм максимально крутым и служит во благо картине. В то же время, это необыкновенно вдохновляет тебя как архитектора звука. Это также эмоционально захватывает, вы говорите себе: «Мы никогда раньше ничего такого не делали, но мы в правильной колее». И ты не можешь дождаться следующего рабочего дня. Мы никогда не чувствовали, что просто делаем музыку к кино. Мы делаем музыку, которая нас волнует. Так уж случилось, что эта музыка будет в фильме, который также нас волнует, и все это важно для людей, которые делают этот фильм. Это лучше всего на свете.
Росс: Это веселье. Искусство – это удовлетворение. Это весело – чувствовать, что мы можем сделать настолько хорошо, насколько это в наших силах.
Резнор: Я лично люблю ходить в кинотеатры и смотреть фильмы. Я думаю, это частично потому, что таким образом я могу на мгновение перестать быть собой и освободиться, отключить мысли, которые постоянно кручу в своей голове. И я могу раствориться в истории и повествовании, потеряться на минуту. Я смотрю на это глазами человека, который пишет музыку для того, чтобы жить.
Раньше мы искали время, чтобы включить виниловую пластинку, сесть в своих наушниках, вслушаться в лирику и раствориться в песне. Сейчас доступность музыки изменилась, и у всех есть доступ ко всему, и теперь музыка – это то, что ты слушаешь через два тоненьких дерьмовых динамика со своего компьютера, пока занимаешься чем-то еще. Ценность и важность музыки изменились. Часто для некоторых людей, я не говорю, что для всех, но для некоторых, музыка стала лишь фоном.
Когда мы работали над «Исчезнувшей» до меня дошло, что одно из немногих мест, где люди могут направить все свое внимание на что-то в течение часа или двух, – это кинотеатр. И в течение этого времени у нас есть их внимание, даже несмотря на то, что это внимание лишь часть того, что они уделяют всему фильму. То, что кино – это формат, в котором музыка может процветать, по-прежнему остается интересной мыслью, над которой стоит подумать в нашем безумном мире, в котором информация избыточна. И я не сдаюсь ни на одной из арен, где может происходить то же самое.
Иногда мне в голову приходит мысль, что все идет из опыта и из того, что мне не все равно. Я мотивирован совершенством и стремлюсь делать свою работу на все сто процентов. И это имеет значение. Я многое почерпнул у Аттикуса. То, что имеет значение, делает тебя счастливым. И я понял, что делает счастливым меня, когда мы расслабляемся в конце дня и говорим: «Это лучшее, что мы могли сделать». И если вам это нравится, прекрасно. Если нет, ну что ж. Но это никогда не будет «достаточно хорошо» или «приемлемо». Это будет чертовски великолепно.
Мумия (2017), Форсаж 8 (2017), Могучие рейнджеры (2017), Гавайи 5.0 (2011–2016), Скорпион (2014–2016), Мстители: Эра Альтрона (2015), Сонная Лощина (20132015), Форсаж 7 (2015), Черепашки-ниндзя (2014), Тор 2: Царство тьмы (2013), Иллюзия обмана (2013), Железный человек 3 (2013), Форсаж 5 (2011), Неудержимые (2010), Форсаж 4 (2009), Рэмбо IV (2008), Тройной форсаж: Токийский Дрифт (2006), Константин: Повелитель тьмы (2005)
Номинация на «Эмми» за лучшую музыкальную тему для вступительных титров – Сонная лощина
Номинация на «Эмми» за лучшую музыку – Последний шанс
Две номинации на BAFTA
Моя любовь к музыке в кино уходит далеко в прошлое, во времена, которые я даже не помню. Я полюбил этот вид музыки, когда впервые увидел фильм. С тех пор, как кинематограф распространился по всему миру, оба этих явления как-то соединились и это обрело самый высокий смысл. Музыка – это одна из тех вещей, которые мы все понимаем. Если инопланетная цивилизация заявится ко мне и попросит описать, что я чувствую слыша звук, я не смогу это сделать. Я не смогу, и никто не сможет.
Каким-то образом вселенная научила наши нейроны посылать сигналы, сообщающие: «это делает тебя счастливым» или «это делает тебя грустным», или «это заставляет тебя чувствовать напряжение», или «это заставляет тебя смеяться». Каким-то образом это проходит через все культуры, все границы, сквозь время и память, так что это реально крутая штука.
Поскольку у меня плохо с языками, мне нравится идея уметь говорить на одном языке, который каждый может довольно круто понимать. И чтобы создавать музыку, которая бы преодолевала культурные различия, нужна любовь. Мне нравится, что я могу показать людям, что для музыки, которую я пишу, нет преград. Это одна из тех вещей, за которые я люблю то, что делаю.
Барабаны были моим первым инструментом. Это вышло случайно. У нас была ударная установка. Это не вполне нормально, когда ударная установка стоит дома, но я думаю, что отец правильно сделал, установив ее, потому что он считал, что это круто. Они думали, что это для моей старшей сестры. Я был очень молод. Мне было где-то около четырех, отец включил на стереосистеме Led Zeppelin и подыгрывал им на барабанах. Бах! И вдруг барабаны начали притягивать меня к себе. Я начал учиться, пытаясь подбирать записи. Сейчас я иногда включаю барабаны в музыку для кино, но я не часто. Ударная установка – это что-то очень особенное, и она подходит только к определенным фильмам, но я всегда пытаюсь запрятать ее там, просто потому, что этот инструмент позволил мне начать работать в сфере музыки в кино. Процесс написания музыки к фильму не связан с каким-то определенным инструментом.
Супергеройские темы намного более разнообразны, чем, как мне кажется, люди себе представляют. Даже во вселенных DC и Marvel. Ты всегда должен делать шаг назад, и я был реально напуган, когда впервые получил несколько фильмов. Я думал: «Как мне сделать так, чтобы музыка менялась? Как получить вибрацию, необходимую для супергеройской музыки?» Они отчетливо прорисовали каждого героя, поэтому они сильно отличаются. Даже диалог, то как они говорят, их характеры. Я начал с «Железного человека». Тони Старк – язвительный, обаятельный, умный, миллионер, плэйбой, с механическим костюмом. Он человек, который действительно изобрел что-то. Поэтому его тема должна нести в себе это чувство. Он очень человечный. Тор в каком-то смысле является его полной противоположностью. Он полубог, он может делать все, что ему вздумается. Он член королевской семьи. Поэтому тут есть все: от «синего воротничка», который стал супергероем благодаря своим изобретениям, до полубога, которому было суждено стать властителем Вселенной. Когда ты пишешь музыку для них двоих, в ней нет никаких общих вибраций, кроме ощущения триумфа.
Музыка не пишется сама по себе. Ничего не пишется само по себе. Но у меня есть чувство, что я иду, ориентируясь по карте. И эта карта – герой. Каждый раз, когда я берусь за франшизу, или за фильм, в предыдущей части которого уже была написана музыка, я счастлив, что могу идти по следам моих героев, самый главный из которых Джерри Голдсмит. Так что, когда подошла очередь «Рэмбо» и мне позвонил Слай (Сталлоне), он хотел, чтобы в фильме была моя музыка. В то же время ему нравилась музыка из оригинального фильма. Он спрашивал меня: «Как мы сделаем это? Мы вставим туда оба саундтрека?» Точнее, вопрос звучал так: «Брайан, мы будем использовать оригинальную музыку?» И я ответил: «Конечно! Мы должны включить оригинальную тему Джерри Голдсмита и создать что-то новое на ее основе». И я всегда иду по этому пути. Потому что нужна преемственность. Когда я работал над «Мстителями», мне было важно взаимодействовать с музыкой Алана Сильвестри к первым «Мстителям». Я люблю Алана, но в то же время я думаю, что преемственность дает мне использовать свою собственную тему из «Железного человека 3». Конечно, в случае с Рэмбо мы говорим о серии, которую бы продолжил Джерри Голдсмит, если бы он не ушел. И это тяжкая ноша – идти по его следам. Я чувствую почтение и уважение к тому, что он создал. Хочется, чтобы эта музыкальная ДНК продолжила жить.
Это как раз то, к чему я испытываю сильные чувства. Многие из режиссеров сами музыканты или имеют музыкальный бэкграунд. Джосс Уидон, например. Он сам композитор. Но в целом, режиссеры говорят с помощью фильмов. Они не говорят с помощью музыки; это совершенно другой язык. Я вырос, испытывая любовь к фильмам и тому, как они сделаны. Я очень заинтересован в процессе создания фильма. Как они работают с цветами, временем, монтаж, объективы, освещение и все прочее. Я бы сам снимал фильмы, короткометражки, почему бы и нет?
Я, к сожалению, не смог реализовать свою любовь к этому и научиться раскладывать все на кадры и все из этого выходящее. Когда я начал работать с режиссерами, я внезапно обнаружил, что использую свои знания не только в области музыки. Фраза «Тут лучше наложить кларнет, играющий в одну тридцать вторую» не очень-то помогает в деле. Ничего из этой тарабарщины. Это не имеет никакого смысла для большинства режиссеров, это абсолютно неконструктивно и никуда не приведет. Если вы действительно хотите достигнуть взаимопонимания с режиссером, вы должны быть в состоянии сказать: «Окей, я заметил, что тут ты используешь следящую съемку, и ты делаешь наезд, может быть сделаем так, чтобы музыка нарастала? Или сделаем что-то, что усиливает кадр?» А они отвечают что-то типа: «А, точно, это как раз то, чего я хочу». Они принимают это, потому что ты говоришь на их языке.
И это, я думаю, очень важно, особенно для начинающих композиторов – не достаточно просто научиться музыкальному ремеслу. Нужно также научиться ремеслу кинопроизводства. Я не знаю, является ли это преимуществом, но это наделяет вас общим языком, на котором проще коммуницировать. Это реально помогает, особенно с режиссерами, являющимися новичками в этом процессе, и музыка сильно пугает их. Не могу вам точно сказать, какое количество раз я слышал от режиссера фразу: «Окей, Брайан, я могу снять этот фильм, я могу написать сценарий, я могу написать диалоги, но я не могу даже представить с чего начать работу над музыкой». Факт в том, что для них это большая тайна, и разговор на их языке заставляет их чувствовать себя комфортнее. Например, я могу спросить: «Чего ты хочешь добиться в этой сцене? Что из того, что ты хотел показать, но не смог? Может быть, актер не совсем правильно играл, и мы сможем показать с помощью музыки, какие эмоции он должен испытывать?» Это то, что нужно режиссерам фильмов.
Кажется, в начале карьеры я был настолько уверен в себе, что перегибал палку. Я стал маньяком контроля, потому что я и только я знал, как нужно делать фильмы.
В начале работы в кино я получал что-то типа доллара за фильм, и я делал все сам. Я писал музыку, я играл на всех инструментах, я сводил, я записывал, я был музыкальным редактором и звукорежиссером, я делал мастеринг, я работал, когда вся остальная работа над фильмом была завершена. И так было много фильмов подряд. И когда я перешел на более крупные фильмы, то начал понимать, как работает система киностудий. Но я не хотел менять свои методы, потому что они приносили результат. Я не знал никаких музыкальных редакторов. Я не знал, тронет ли кто-то мою музыку. Я не хотел, чтобы кто-то другой обрабатывал мою музыку. «Что, если кто-то будет миксовать мою музыку? Нет, не трогай, что ты делаешь?» Я был абсолютным тираном. И довольно долго я держался за вещи, за которые не нужно было держаться. Настолько, что, буквально, есть фильмы, где в титрах указаны выдуманные люди, потому что меня бы смутило, если бы там было написано: «звуковое оформление Брайан Тайлер, музыкальный редактор Брайан Тайлер, композитор Брайан Тайлер». Это было глупо.
Теперь, благодаря тому, что время является непрерывной линией, идущей в одном направлении, я перестал так делать. Я работаю над все большим и большим количеством фильмов, они сами становятся больше и больше, а значит сильнее. И мне пришлось, к моему ужасу, научиться делегировать.
И теперь, со временем, я понял, что могу положиться на нескольких людей, которым я доверяю. Оркестровка – эта такая вещь, с которой я бы никому не пожелал работать. Или сведение, или другая часть этого процесса. Сейчас у меня есть отличная команда, с которой мне очень комфортно. Но если вы спросите их, комфортно ли мне заниматься этим процессом, они, скорее всего, ответят, что нет. Потому что они были свидетелями и того, как я сделал работу над парой фильмов от начала до конца. Я сделал все полностью и сам все свел. Но в течение всего процесса были люди, которые помогали мне, подбирали нужные записи, дубли, делали свою работу, и они знали, что я в лепешку разобьюсь, но сведу всю музыку самостоятельно. Из-за этого некоторые называют меня трудоголиком.
Есть еще кое-что. На других фильмах я могу знать, что мой друг хочет попробовать поработать в этой сфере. И я могу сказать: «Эй, мужик, хочешь я посажу тебя за сведение, или поработаешь музыкальным редактором, или кем-нибудь еще?» И они отвечают: «Да! Да! Это замечательно, это прекрасно!» А я говорю: «Окей». Они никогда не видели, как делается фильм, но им нужно как-то начать. Это напоминает мне мои ранние дни. Надеюсь, что я никого не втянул в неприятности.
Я был настолько маньяком контроля, что сейчас во мне от одного до двух десятых процента от «абсолютного маньяка контроля». Я делал все сам, в основном, в своих ранних фильмах. И странно, что они собираются переиздавать мою музыку к ранним фильмам. Мне сообщили об этом буквально на прошлой неделе. Два из них. Так что мне пришлось достать свои старые записи и прослушать их снова. Я думал, что буду в ужасе, но оказалось, что нет. Вообще-то, в них что-то есть. Иногда даже хочется, чтобы часть этого парня из прошлого вернулась. В этом что-то есть. Я делал такие вещи, которые в музыкальном ключе смогли удивить меня сейчас. Я думаю так: «Я тогда не знал этого закона музыки, который применяю сейчас. Почему бы мне не нарушить его снова?»
Поэтому в каком-то смысл, довольно забавно возвращаться назад слушать, свои старые записи, потому что в них можно обнаружить что-то. Мне также многое в них не нравится. Но это неотъемлемая часть всего процесса. Это странно, но я бы ничего не поменял в своей истории. Потому что все эти странные и необычные способы, которыми я работал, сделали меня тем, кем я являюсь сейчас, и во всем этом есть свой причудливый смысл.
Не думаю, что студии и режиссер смотрят на композитора как на кого-то, кого нужно загнать в рамки, за исключением некоторых встреч с руководством студии или с продюсерами. Но это точно не про Marvel, потому что там работают креативные люди, все, кто там работает. На других студиях меня ограничивали разговорами о том, что им нужно что-то другое, и потом, когда ты все сделал, они спрашивают: «Почему ты не сделал точно так же, как во временной музыке?» Это и есть рамки, в которые они хотят тебя вогнать. И я всегда был устойчив к этим рамкам и к временной музыке. И даже сейчас, когда музыка для большинства фильмов, над которыми я работаю, является временной, сделанной из моей собственной музыки, что мне определенно не нравится. Потому что я знаю каждую написанную мной ноту, и я не хочу повторять их. И я не переслушиваю ее, пока не окажусь в кинозале.
Я думаю, что, когда в музыке ты делаешь что-то неправильно, это может быть самой крутой штукой. Если бы все было гармонично и идеально, мир музыки был бы ужасен. Это было бы как пропустить через автотюн (электронный эффект выравнивания голоса под определенную ноту) Этту Джеймс (исполнительница в стиле соул).
Он бы забрал из ее голоса весь соул. И, будем честны, поэтому оркестры и звучат так прекрасно. Потому что у вас много-много людей, пытающихся сыграть одну и ту же ноту, но никто из них не может. Каждый не попадает на микронную долю процента, что и дает этот эффект. Или хор. В нем поют люди. И если бы все пели идеально, это бы звучало так, как будто это поет один человек, они бы именно так пели вместе. Это было бы противоположностью общего: «много человек прекрасно делают что-то одно». Вся красота музыки строится на микроошибках. Пение мимо ноты, мимо ритма, игра не перкуссии, не совпадающая с битом, замедление темпа или вибрато на пианино. Технически все это ошибки.
Это неидеально. Так же и с правилами оркестровки или гармонии, или структуры, которым нас учили в музыкальной школе. Если следовать им всем, то можно оказаться в одном лагере со всеми, кто был до нас. И в нашей музыке не будет ничего нового и оригинального. Я думаю, что это находится на самом краю пропасти – те моменты, когда музыка становится живой и оригинальной.
На самом деле, здесь все и зародилось. С того момента, как я понял, что могу создавать собственные пьесы. Потому что до этого я собирался давать уроки на пианино и работать в этой сфере – я любил это. Но это было частью процесса развития мастерства – начать делать другие вещи. Я начал играть вариации на уже написанные произведения, а потом из меня неожиданно начали выходить музыкальные идеи, которые вынашивались во мне. И чем больше я в это углублялся, тем больше мне хотелось, чтобы другие люди это услышали. Кроме моей семьи, кроме моих друзей. Это такой рост. Это был как раз один из таких внутренних конфликтов, с которыми, как я думаю, сталкиваются все композиторы. Можете ли вы писать музыку только для себя одного? Вы пишете ее, чтобы она нравилась вам одному. Вы хотите написать что-то, чем вы могли бы наслаждаться как музыкой. Но по каким-то причинам есть острая необходимость в том, чтобы кто-то услышал это. Я чувствовал, что моя музыка была напрасной, если люди не слышали ее. Это и вывело меня на улицу и к необходимости давать концерты, и к тому, что у меня появилась возможность писать музыку для кого-то еще.
Когда ты пишешь музыку, ты, на самом деле, об этом не думаешь, но есть большая вероятность, что она будет использоваться где-то еще. Моя музыка пошла по другим направлениям многими интересными и крутыми путями. Я написал эту долгую продолжительную мелодию для логотипа Universal Pictures, которую я переделал, переработав Джерри Голдсмита, я думаю, на их столетие. Это та музыка, которую вы слышите, когда видите глобус и все такое. И я сделал то же самое для логотипа Marvel. Я написал музыку к их логотипу. И обе этих композиции нашли свое место в тематических парках. Сейчас у них есть длинные версии, но я также обнаружил, что люди пишут мне в твиттере или присылают письма с текстом: «Эй, я в Индиане пошел в театр. Пока мы рассаживались, они играли тему Marvel».
В тематическом парке Universal Studios Florida моя музыка играет перед началом шоу. Это просто интересно. Я обнаружил это позже. Конечно, в трейлерах музыку переделывают. Обычно я об этом не знаю, пока не прихожу в кинотеатр, и там не покажут трейлер, и я думаю: «Вау, эта музыка кажется знакомой». И тогда я понимаю, что это моя музыка из другого фильма.
Несомненно, веселее всего на концертах. Я люблю дирижировать на концертах и выбираться послушать эту музыку со зрителями. И это является сильным эмоциональным всплеском для меня на протяжении многих лет – бесконечно наблюдать, как оркестры и хоры исполняют мою музыку по всему миру, а меня даже там нет. Они присылают мне видео или коллаж, на котором тинейджер в своей комнате, экран поделен на 9 частей, и в каждой он играет на разном инструменте, играет музыку, которую я написал.
Так много путей, по которым пошла моя музыка, и мне весело за этим наблюдать. Они все безумные и лестные, и такие, которые я даже не мог себе представить – люди делают каверы на мою музыку.
Этого много, и становится все больше и больше, когда мы работаем над фильмами, которые держатся в секрете. Особенно, если они относятся к серии.
Если вы делаете что-то, основанное на комиксах, как «Черепашки-ниндзя» или «Железный человек», или «Мстители», или что-угодно, уже старое и давно известное, у этого есть фанаты, и сейчас уже очень умные фанаты, которые умеют взламывать через Интернет, получать доступ к электронной почте и чему бы то ни было. Поэтому приходится быть очень осторожными.
Помню, как я читал сценарий «Железного человека 3». Я был очень обрадован как фанат, и мне было интересно, что же произойдет с железным человеком. Поэтому я приехал туда, но я знал, что мне нужно прочитать сценарий, чтобы понять, что там происходит, потому что мне нужно было встретиться с людьми из Marvel и с режиссером и предоставить им запись того, какой, по моему представлению, музыка должна быть.
В общем, я приехал прочитать сценарий, и это происходило в запертой комнате. Там не было вооруженной охраны, но все было практично – меня заперли в комнате, не разрешили брать с собой телефон. В этой комнате не было ничего. Ты просто сидишь и читаешь сценарий.
Выяснилось, что все знали, когда я вошел в эту комнату, я потом поговорил с продюсерами. И теперь, каждый раз, когда я открываю сценарий, я думаю: «Окей, теперь, когда я буду говорить с ними, они будут точно знать, когда я вошел в эту комнату. Если я не прочту сценарий достаточно быстро, они подумают, что я тормоз. А я просто немного медлительный».
И поэтому я думаю: «Лучше прочту его быстро, но если я прочту его слишком быстро, пропущу ли я что-то важное? И тогда я пойму сценарий неправильно?» И когда я буду говорить об этом, могу ляпнуть что-нибудь вроде: «Да, вы знаете, когда Железный человек дерется с Годзиллой, разве это не восхитительный момент?» Ну или что-то в этом роде.
Так что это гонка, которая меня просто раздражает, и я думаю о том, чтобы пропустить пару страниц и сконцентрироваться на конкретных местах. Но все равно все получается.
Один из моих уникальных навыков – это скорочтение. Я, вообще, могу просмотреть целиком книгу. Я развил это в магистратуре, думаю, из-за того, что все время прокрастинировал и ничего не успевал. И поэтому я теперь могу читать действительно быстро. Но я думаю, что нервозность этого окончательно меня доканает. То есть, это было интересно, но я рад, что окончательно не покончил с этим на той встрече.
Охрана за спиной. Помню, как я работал над фильмом «На крючке» со Стивеном Спилбергом и его компанией. У него все очень засекречено. Конечно, когда они посылают мне фильм, так же как Marvel и все остальные, на каждом кадре прямо посреди картинки проставлено мое имя. Просто на тот случай, если что-то утечет, и тогда они смогут сказать: «Эй, Брайан Тайлер».
И по всему сценарию тоже мое имя. Уровень безопасности очень повысился с тех пор, как фильмы начали утекать.
Я работал над фильмом «Неудержимые 3», который был слит прямо перед релизом, и это очень сильно ударило по кассам. Так что теперь мы кладем жесткие диски в сейф, который открывается по отпечатку пальца. Мы делаем это ночью, или когда не работаем с ними. Такие вещи, о которых еще нельзя было подумать несколько лет назад. Камеры, приборы ночного видения, идентификация, отпечатки пальцев на студии и все такое. И все, чтобы убедиться, что фильм пройдет в кинотеатрах до того, как станет доступен в Интернете.
На каждом экземпляре фильма, который был слит, стоит что-то вроде невидимого водяного знака, и очень легко отследить, как он попал в Интернет, и они хорошо научились это делать. Я думаю, они могут дойти до крайности в этом вопросе.
И это был не я. Поэтому я до сих пор жив. (Смеется).
Аисты (2016), Хороший динозавр (2015), Жизнь Пи (2012), 500 дней лета (2012), Человек, который изменил все (2011), Хлоя (2009), Добро пожаловать в Лэйквью (2008), Маленькая мисс Счастье (2006), Капоте (2005), Ярмарка тщеславия (2004), Халк (2003), Арарат (2002), История Антуана Фишера (2002), Сердца в Атлантиде (2001), Чужой билет (2000), Прерванная жизнь (1999), Святые из Бундока (1999)
Премия «Оскар» за лучшую музыку – Жизнь Пи
Премия «Золотой глобус» за лучшую музыку – Жизнь Пи
Премия «Эмми» за лучшую композицию в минисериале
Очень люблю Америку – но немного по-другому – это страна эмигрантов. Но там намного меньше преобладает культура. И тут определенно есть своя культура. Я думаю, что тот, кто приезжает в Америку, становится американцем, а тот, кто приезжает в Канаду, становится канадцем. Но это страна, которая, по сравнению с Америкой, была основана на компромиссе между французами и англичанами. И отсюда вытекает канадский дух – противоположный мятежности – этот дух компромисса и дух работы на материнскую страну живет по сей день.
Это заложено в культуре. Это просто более открытый подход – смотреть на мир другими глазами и получать опыт разными способами. Это отлично подходит композитору и особенно мне. Думаю, это одна из причин, по которой я интересуюсь музыкой со всего мира. Так много всего интересного можно услышать. Знаете, когда я был ребенком, я легко разбирался в разных культурах, разных языках и разных видах музыки. Я этим очень интересовался и с самого начала хотел играть музыку для фильмов.
Это интересный момент, и тут есть тонкая разница. Здесь, в Лос-Анджелесе, живут сказочные армяне-американцы, поэтому можно и не ехать в Армению, чтобы найти хорошего игрока на дудуке или на гитаре, или на кеманче. Их тут полно. Но есть кое-что для человека, пишущего музыку, в том, чтобы оказаться в том месте, откуда пришла музыка. Понимаете, я думаю, что имеет значение не только особенный музыкальный язык, но и взаимоотношения, которые у музыки сложились с культурой, с людьми, с почвой, откуда она, буквально, вытекает.
Я думаю, это открывает другую глубокую перспективу – способ смотреть и понимать музыку, что помогает лучше работать с этими музыкантами и с этими звуками.
Да, и Арарат стал одним из действительно интересных проектов. Фактически, он пришелся на сотую годовщину армянского геноцида, поэтому мы дали концерт с Симфоническим оркестром Торонто, на котором сыграли сюиту из этого фильма. Позже я много думал об этом и о том, какое невероятное путешествие получилось. Мы записывались в каменной церкви четвертого века, в которой не было электричества и тепла. Мы там были зимой, и мы буквально записывали этот хор при свечах. И у меня был ящик с батареями для ноутбука.
Более реалистично быть уже не могло. Мы забрались в самое сердце. Невероятная романтика. И такой опыт действительно сильно вдохновляет.
По большей части это прокрастинация, попытка отсрочить по-настоящему тяжелую часть работы, которая заключается в том, чтобы сидеть и нарезать музыку. (Смеется.) Что угодно хорошо для прокрастинации. Но вы тратите столько времени, сколько можете потратить на предысторию. Как композитор фильма, вы – часть команды, которая рассказывает историю. Так что вы должны помогать всем остальным рассказывать историю, обладать всеми аспектами знания, не только фактами, но также знанием эмоций и духовным знанием того, о чем вы рассказываете. И чем больше вы знаете предыстории, тем большим знанием вы обладаете, вот в чем дело. И когда вы что-то пишете, в этом должно просачиваться знание того, о чем вы рассказываете. И это очень помогает доносить что-то с помощью музыки.
Это отличный вопрос. Это как раз тот анализ и концептуализация, которыми ты занимаешься, когда пишешь музыкальное оформление. Ты стираешь весь мел с доски и говоришь: «Так, это игра Америки». Эта игра фанатично историческая, и весь фильм про историю и традицию. Так что да, включить туда направленный против традиций инструмент было бы шагом против духа этой истории. Так ты и смотришь на написание музыки к фильму. Нужно смотреть на историю, которая рассказывается в фильме, и на ее суть.
Точно так же, это разновидность черного и белого. Я прочитал «Хладнокровное убийство», разумеется, в рамках моего исследования. И его стиль такой чистый, такой экспрессивный, и сделано это таким лаконичным способом. Это стало для меня отправной точкой.
Я понял, как музыка должна работать. И, к тому же, почему там должен быть инструмент, который сам Капоте не слушал? Каким-то образом это показалось неправильным. И поверьте мне, я пытался. Мы попробовали кое-что. Ко всеобщему веселью. Но я пытался, я пытался. У меня в голове было еще несколько концепций, которые я даже не стану вам рассказывать. Но да, я пытался: «Эй, что если мы сделаем так?» И мы смотрели на это и говорили: «Это ужасно». И знаете, путь к этому лежит из истории. В какой-то момент мы отбросили эту идею и пришли к другой, которая была проста, чиста, элегантна, лаконична – прямо как то, что он писал. Поэтому мы остановились на струнных и пианино, как на черном и белом цветах, которыми все написано.
Именно. Написание музыки – это, во многом, выкидывание бесполезных нот, и я всегда, может быть все всегда, переписываю. Писать – легко. А вот отбрасывать все то, что должно быть отброшено, – это тяжело. Вот это – концепция, мы наконец-то выяснили, какой она должна быть. Это и есть конечная цель всего писания. Но мы провели несколько дней буквально перемещая одну ноту по четырем строчкам, а потом мы пришли на следующий день и сказали: «Нет». Это был тонкий фильм. Такой уж кинематографист Беннетт. То же самое и в «Человеке, который изменил все». Это просто очень точное, чистое кино. И музыка должна находиться на том же уровне. И это правда потрясающе. Если передвинуть фразу на несколько кадров, она уже не работает. Возвращаешь ее назад и бам! Магия. Это безумная химия между картиной и музыкой, которую я делал долгое время, но до сих пор едва ли понимаю. (Смеется.)
Это был очень сложный процесс в этом фильме выяснить, как он должен звучать. И снова, пришлось очень много писать. И иногда неделю или две казалось, что все хорошо, но я вдруг понимал: «Я не чувствую, что это правильно». Песня («Колыбельная Пи») по иронии судьбы сочинилась легко. Вступительные кадры богатые и чистые. Эта песня была самой легкой частью работы над музыкой. И к тому же это было весело. Я не могу сказать того же об оставшейся части музыки. (Смеется.) Это была борьба. Нужно было находиться в балансе. Он мальчик. У него есть молодость и оптимизм, и он находится в этом невероятно опасном и трудном месте. Нужно было найти баланс между этими двумя вещами и рассказать историю без большого количества диалогов на экране. И музыка должна помогать нам следовать по его эмоциональной кривой, не перегибая ее, что всегда тяжело. Всегда проще перегнуть.
Это было потрясающее путешествие. Съемочная группа и Энг. Месяц за месяцем, это было очень откровенно. Казалось, мы все провалим. Мы откидывались на спинку кресла и смотрели фильм, слушая музыкальные заготовки, и они не работали. Я четко помню, как однажды поздно вечером неожиданно на одном из просмотров мы почувствовали это. В первый раз это ощущалось как «Вау, это как Пи, это берег! Он наконец-то появился из-за горизонта, и мы можем его видеть. Нужно просто преодолеть эти последние несколько ярдов песка».
Это было трудное путешествие. Любой фильм, в котором вы изобретаете новый язык, как «Жизнь Пи», – это оригинальная история и оригинальный способ рассказывать историю. Так что это опасные съемки. И Энг упивается такой опасностью. Это мучительная работа, особенно, когда перед тобой такая ответственность. Но удовлетворение от того, что твоя тяжелая работа привела к успеху – это действительно что-то.
Не обязательно. Это самый подходящий ответ. Она может быть лучшей. Но вы просите родителя выбрать, кто из детей самый любимый. Сложно сказать. И с музыкой так же сложно, потому что для меня мой опыт тесно связан с музыкой. Я смотрю фильм и совершенно не представляю, как он выглядит со стороны, пока не пройдет несколько лет. Мне нужно не видеть его год или больше, и потом я переключаю каналы и «О, «Человек, который изменил все». И потом я смотрю его часто. Тогда я обычно чувствую себя намного лучше, чем в момент, когда я только закончил работу над фильмом. Когда ты только завершил проект, ты реально волнуешься о всех тех местах, в которых ты мог допустить ошибку, обо всех местах, где не смог достигнуть той планки, которую перед собой поставил. Ты становишься в своем роде слепым в тех местах, где у тебя все получилось, и местах, которые, знаете, хорошо бы доделать. И это те вещи, которые настигнут вас два года спустя. Так было всегда. Но при этом ваше эмоциональное путешествие сквозь фильм обернуто в то, как вы его воспринимаете. Поэтому мне действительно сложно сказать. Есть вещи, которые хороши с музыкальной точки зрения, если взглянуть на них со стороны. Но опять же, в каком контексте они находятся? Потому что в контексте концерта у меня есть несколько произведений, написанных для фильмов, которые хороши сами по себе как музыкальные произведения. А в фильме это хорошо? Я не знаю. Сложно ответить.
Мы часто сближаемся, и тогда мы смотрим на это и думаем, что было бы здорово поработать вместе по тем или иным причинам.
И тут есть с чем работать. Знаете, Джеф – гитарист, и он играет на всех видах щипковых струнных инструментов. А я играю на клавишах. Вот так. Мы решаем, какие инструменты можно привнести. К тому же, у нас совершенно разный набор навыков. Разные сильные и слабые стороны. Есть проекты, где Джеф был действительно полезен, и для нас было замечательно работать вместе. Иногда мы решали, что будет так, иногда продюсер или режиссер, кто-то вроде Терри Гильяма, который уже работал с нами двумя раньше. Он работал с нами как с командой. Ему так нравилось. Так что, каждый раз по-разному.
Я думаю, немного и то, и другое. Думаю, это хорошая штука. Когда мы работаем вместе, появляется ощущение соревнования, и это хорошо для фильма. «Ты написал довольно хорошую партию. Я собираюсь надорвать свою задницу и превзойти твой уровень». И я думаю, что каждый из нас по-настоящему восхищается работой другого. И поскольку мы такие разные, он может сделать то, чего я не могу, и, думаю, что это оборачивается следующим: когда он поднимает уровень, то и я пытаюсь поднять уровень. Так что это хорошо для общего уровня качества. Это соревнование. Мы критикуем друг друга, причем аргументированно. Мы оба работали с другими людьми. Это то, чем мы постоянно занимаемся. Поэтому работать друг с другом – это не что-то новое и трудное.
Мы травим байки о разных причудливых и смешных вещах, которые случаются в этом бизнесе. Я думаю, это еще одна сторона веселья. Написание музыки к фильму может проходить в полной изоляции. Без сомнения, настоящая работа происходит между тобой и твоими ушами, в комнате с дэдлайном. Так что в реальности это не такое уж и веселье. Но наличие кого-то, с кем ты можешь разделить это путешествие, определенно делает дорогу более веселой. Я могу смеяться над теми вещами, над которыми плакал бы, работая один. Так что это ситуация, в которой каждый выигрывает.
Я даже не знаю, сколько раз мы работали вместе. Это восходит к временам, когда мы были пацанами и вместе играли в группах. Мы играем музыку вместе всю нашу жизнь. Так что сложно сказать, когда это началось. Я привел Джефа в кино, когда сам только начинал. Я позвал его в проект сыграть на гитаре, а потом сказал: «О, а ты не хочешь попробовать эту партию?» И он тут же выдал нечто потрясающее. Это было «Вау! Ты это умеешь, давай еще поработаем вместе».
И потом он получил сериал на очень ранней стадии и переехал в Калифорнию. Я все еще жил в Торонто, так что мы были в разных городах, и у него была своя карьера. Но мы продолжали работать вместе, где-то раз в несколько лет или около того. Таков был ритм. Каждые пару лет мы вместе работали над проектом.
Я очень любопытен. Мне нравится учиться. Мне кажется очень крутым, что музыка – это что-то, что понимает каждый человек на Земле, возможно, на протяжении 10 тысяч лет. И есть разные способы достижения этого. Я работал с флейтистом, коренным американцем, над фильмом «Ледяной ветер» Энга Ли. Я написал мелодию и сказал: «Сыграй это». И он не сыграл ее одинаково и двух раз. И я осознал, как он совершенно по-другому смотрит на музыку. Вместо нот и тональности было: «Это звучит как волк. Это голос волка. А это голос орла. Ты хочешь орла? Ты хочешь орла, которому больно?» И это было: «Вау! Мне сносит крышу». Я никогда не смотрел на музыку таким образом. И все же я полюбил эти моменты, когда мы делаем одно и то же, но смотрим на это с разных сторон. В этом есть что- то магическое и очень выразительное. С этим можно сделать много всего, с другой точкой зрения.
Поэтому музыка в кино может стать отличным направлением для тех, кто интересуется всеми жанрами мировой музыки. Это так. Когда я впервые начал заниматься этим, в этой деятельности было определенно намного меньше общего, чем сейчас. Сейчас это то, что все делают – работают с народной музыкой для кино и телевидения. Я думаю, что во многих случаях в этой музыке отсутствует глубокомыслие и концептуальность. Иногда это просто «Ну, у меня просто есть библиотека сэмплов на компьютере, в которой есть все инструменты мира, и этот звучит круто». Но это делается без понимания того, что это за голос, и тому подобное.
Так иногда бывает, но на самом деле это стало своеобразным языком написания музыки для медиа, что замечательно. Чудесно, что за последние 20 лет это произошло. И я думаю, что это делает мир более интересным и лучшим местом, где мы научились слушать друг друга и принимать другие точки зрения.
Лига Справедливости (2017), Темная башня (2017), Спектральный анализ (2016), Бэтмен против Супермена: На заре справедливости (2016), Дэдпул (2016), Преисподняя (2016), Черная месса (2015), На гребне волны (2015), Безумный Макс: Дорога ярости (2015), Всю ночь в бегах (2015), Убей своих друзей (2015), Дивергент (2014), Новый Человек-паук. Высокое напряжение (2014), 300 спартанцев: Расцвет империи (2014), Паранойя (2013)
JUNKIE XL (6 студийных альбомов)
Ты можешь говорить все, что хочешь о своей музыке, но на самом деле написание музыкальной композиции имеет куда большее значение. Музыка – это такой универсальный язык, который исходит прямо из сердца и души каждого. Поэтому она говорит сама за себя. Особенно на встречах, когда ты в первый раз играешь музыку перед режиссером. Для меня, по крайней мере, это самая важная часть процесса. Потому что в этот момент вы можете убедить его в полной концепции темы или хотя бы в том, что вы собираетесь делать в музыкальном плане. Речь идет об аранжировке, оркестровке и так далее. Это очень важный момент. Обычно к первой встрече с режиссером у меня уже готов большой музыкальный отрывок, когда мы начинаем работать над новым фильмом. Все дело в том, что никакого смысла не будет, если я просто буду разговаривать с режиссером. Происходит все примерно так: «Почему бы вам не устроиться поудобней в вашем кресле, а я включу музыку, и она сама все скажет».
Я люблю этот псевдоним, но со временем я начал чувствовать, что он слишком навалился на меня. Я начал ощущать его как слишком узкий пиджак, в котором уже не так комфортно. Много лет я ощущал его как превосходно сделанный костюм, а потом он превратился в узкий пиджак. В музыке для фильмов я по-прежнему могу исследовать все те области музыки, которые я исследовал и раньше, но я не могу больше использовать мою карьеру Junkie XL.
Почему музыка в кино – это наивысшая форма искусства? Есть история на 2,5 часа, и ты должен подчеркнуть самое лучшее в этой истории своей музыкой, ты должен усилить эмоции, основываясь на том, что ты видишь на экране, и том, что режиссер находит интересным. Это делает такую музыку для меня высшей формой искусства, потому что это требует от тебя большего, чем просто быть крутым музыкантом. В мире столько классных людей, которые делают абсолютно фантастическую музыку. Но это не значит, что они прекрасные композиторы в кино, потому что, мне кажется, это другая форма, высшая форма искусства. Тебе требуется гораздо больше, чем просто быть музыкантом.
Это чудесно. Когда Ханс впервые позвал меня поработать над «Человеком из стали», я был сильно взволнован, потому что это один из фильмов, которые больше, чем жизнь, больше, чем то, чем мы являемся. Есть такие же музыкальные темы. Это не только «Супермен», это также «Бегущий по лезвию», «Чужой», «Золушка». Все эти фильмы будут переделывать снова и снова, снова и снова. Так что единственное, что ты можешь сделать – это вложить всю свою энергию и время в это и сделать что-то свое, потому что будут и другие композиторы, которые сделают это снова. Мне кажется неуместной самонадеянностью говорить: «Я собираюсь охарактеризовать этого героя на ближайшие 500 лет». Это чепуха. Музыка может быть и определит его на ближайшие два года, но потом придет кто-то еще и сделает что-то другое. Я думаю, в этом есть своя красота. Но в супергероях – особенно в супергероях – каждый из нас видит что-то от себя. Так что неважно, как проинтерпретирует образ режиссер, и какую интерпретацию даст композитор, всегда найдется группа людей, которая полюбит это, и будет несколько людей, которые придут в ужас. И такое случалось со всеми фильмами про Бэтмена и про Супермэна, и про Человека-паука. Были люди, которые это любили, и люди, которые это ненавидели. И иногда группа, которая любит, очень велика, а иногда и противоположная группа велика. Все очень интересно с этими супергероями.
Абсолютно никакого давления. На карту поставлено многое, но этим многим также занимаются и эти парни (съемочная группа). Они смотрят на задумку, и с самыми лучшими намерениями они прикладывают столько усилий, сколько могут, в то время, которое они находят подходящим для появление этого персонажа. И в этом смысле я делаю то же самое.
Мне кажется, что от остальных парней, с которыми работал Ханс, меня отличало то, что у меня уже была состоявшаяся музыкальная карьера, мои хиты известны по всему миру, я работал с такими людьми как Мадонна, Coldplay, Бритни Спирс, Chuck D. Список людей, с которыми я работал, крайне велик. Так что когда Ханс в первый раз спросил, не хочу ли я пойти работать в его компанию Remote Control, я ответил нет. «Извините, мне сейчас это неинтересно». И Ханс в своей дружелюбной немецкой манере такой: «Мне уже нравится этот парень». Вы знаете почему? Потому что я сказал нет. Я не думаю, у него в жизни было много людей, которые говорили ему: «Нет, я этого делать не буду». И мы с Хансом начали общаться. Он позвонил ни с того ни с сего и сказал: «Мне много людей уже сказали, что я должен с тобой поговорить, но я вообще не имею представления, кто ты». И мы встретились и поговорили, и я тут же был очарован его личностью.
Очень приятно находиться с ним рядом и работать. Потом я начал шаг за шагом делать совсем небольшие вещи для него.
Я сделал ремикс музыки из «Начала». Потом мы сделали что-то подобное для «Шерлока Холмса». Потом мы вместе работали над «Мегамозгом», фильмом DreamWorks. Я немного сделал для него. Потом для «Мадагаскара 3» я сделал уже больше, это было сложнее. После был «Темный рыцарь». Потом был «Человек из стали», для этого фильма я сделал уже много. Помимо этого я работал над фильмом «300 спартанцев: Расцвет империи». Потом я работал над «Дивергентом», а потом «Безумный Макс: Дорога ярости», потом «Всю ночь в бегах», а сейчас я работаю над «На гребне волны» и «Бэтмен против Супермена». Так что моя карьера пошла вверх реально очень быстро.
Когда я переехал в Лос-Анджелес в 2003 году, я хотел попасть в кино, и это было моей целью. И у меня была уже музыкальная карьера, она началась в конце 80-х и продолжалась до 2002–2003. Я переехал сюда, и я знал, что хочу стать кинокомпозитором, но я не был готов. И я знал, что у меня есть музыкальный бэкграунд, и я знал, что у меня есть технические навыки, но у меня не было навыков управления и навыков курирования. Что требуется для написания музыки для фильмов? Чисто на техническом уровне – с кем вы будете работать, кто вам нужен в проект, как вы будете управлять вашими ассистентами, потому что я хочу, чтобы вы понимали, делать кино без ассистентов очень сложно, потому что всегда очень много работы, которую нужно сделать, особенно в самом конце проекта.
Я был знаком с Гарри Грегсон-Уильямсом, я был его ассистентом года полтора-два в разных проектах. Потом я начал писать музыку для авторских фильмов в Европе, и некоторые из них имели успех, и там я начал считаться композитором. А потом я поговорил с Хансом. Это было очень долгое становление, и сейчас многие вещи, которые я делал раньше, мне понадобились.
Я начал с должности звукорежиссера, потом я занимался продюсированием и сведением, потом я стал мультиинструменталистом и начал работать с компьютерами, над которыми я имел полный контроль, затем над синтезаторами, и все так и продолжалось. Так что все эти инструменты и все группы и музыканты, с которыми я работал, очень мне пригодились в создании музыки для фильмов. Работает это так: «Нам нужно кое-что. Я знаю, как это работает. Я за день это сделаю».
Один такой момент – когда в самый первый раз идешь на студию, ты что-то делаешь и понимаешь, что у тебя получается. Ты такой: «О, у меня получается». И это так круто. Другой момент – когда музыку только что свели, и ты слышишь микс в первый раз, и у тебя бегут мурашки от того, как все получилось. Например, когда на записи играют струнные, и они играют то, что ты написал, ты это понимаешь, и у тебя снова начинают бежать мурашки.
Еще один момент – это когда ты приходишь на премьеру фильма, и звук чудесен, и ты видишь финальный результат, и это блаженство. В моей карьере музыканта было нечто похожее – когда я доделывал песню и впервые выступал с ней перед публикой, и ей это нравилось. Это такое блаженство, как будто завтра уже не наступит. Есть сходство между созданием музыки к фильму и моими живыми выступлениями. Самый страшный момент – это когда ты играешь музыкальное произведение в первый раз кому-то еще, публике либо перед менеджером из звукозаписывающей компании, который пришел в студию, чтобы послушать две-три песни, которые ты записал, либо перед режиссером, который пришел к тебе в первый раз, либо перед кем-то из студии, кто говорит: «Ты можешь отправить мне несколько композиций, потому что мы хотим узнать, на что ты способен». Это очень, очень важный момент, ты должен успокоиться, как и все остальные делают это во время работы. Тебе могут позвонить, а ты ответишь: «О, я так вовлечен в процесс, я так вдохновлен, я знаю, что делать, и это будет великолепно». На другой линии ответят: «О, приятно это слышать». И ты повесишь трубку и подумаешь: «Да что я делаю? Что мне надо сделать?»
Потом ты можешь реально начать нервничать, и это очень болезненный период, и когда ты играешь свои наработки в первый раз, ты вкладываешь всю свою душу. Ты чувствуешь, что готов. За годы работы я научился одной вещи. В самом начале, если кто-то говорил: «Нет. Это не то, чего мы хотим», мой мир рушился. Теперь, когда я берусь за работу, например, как во «Всю ночь в бегах», я делаю запись на 50–52 минуты. И когда я передаю ее режиссеру, я тут же забываю о ней. Поэтому, если он говорит: «Мне это не нравится», это нормально. Я сделаю что-то другое. Но очень сложно в жизни дойти до той точки, когда вы на самом деле сможете так делать. Для этого требуется много практики, но у меня это было так много раз, что я приноровился.
Мне неважно, что это за музыка. Но если я ее делаю, она должна у меня самого вызывать мурашки. Я говорю это не для того, чтобы показаться высокомерным, но если у меня не перехватывает дыхания от того, насколько это великолепная музыка, я не могу ожидать от зрителей такого же чувства. Тогда становится очевидным, что эта музыка не из моего сердца и души, это созданная для определенных целей музыка, которая звучит хорошо, она похожа на что-то еще, и из-за нее вряд ли у кого-то перехватит дыхание. Люди скажут: «Это звучит прикольно», но так это и останется. Но если ты написал трек, который продиктовала тебе сама жизнь, может быть, среди семи с половиной миллиардов человек на планете будет хотя бы один человек, который почувствует то же, что и ты.
Обычно мне нравится разговаривать с определенными людьми о чем этот фильм, например, с музыкальным редактором, режиссером или еще кем-нибудь со студии. Возможно, я прочитаю сценарий, потом я ненадолго оставляю все это, и мой ум начинает задавать вопросы. Все понимают этот процесс, даже если они не работают кинокомпозиторами. Когда ты читаешь книгу, и там говорится: «Там был большой темный лес, и прекрасная женщина вышла из этого леса», все рисуют в голове лес. Красивая женщина в представлении каждого будет разной. Точно так же дело обстоит и с музыкой. Так что я читаю сценарий, и у меня в голове складываются музыкальные идеи, и вы можете попросить 15 других композиторов прочитать этот сценарий. У них у всех появятся разные идеи относительно музыки.
Интересным является то, что, когда вы посмотрите фильм и начнете работать над идеей, ваша фантазия войдет в более узкий диапазон, потому что в этот момент сам фильм начнет диктовать вам музыкальные идеи. Поэтому большая часть моих идей приходит после общения с людьми и прочтения сценария. Потом я смотрю фильм и говорю: «Эта идея не сработает, и эта тоже». Давайте представим, что я только что посмотрел семиминутную сцену. Теперь воспринять эти семь минут как нечто свежее, если вы сделали это сразу после прочтения сценария, будет очень сложно. Поэтому я пишу много музыки заранее, так я могу удивить себя идеями, которые у меня уже есть.
Я знаю, что есть композиторы, которые начинают с самого начала фильма и работают до самого конца. Я очень восхищен такими людьми, но я так вообще не могу, потому что в течение процесса у меня появляются новые идеи. Я возвращаюсь в начало и исправляю его, и то же самое с серединой и с концом и так далее. В таком ключе важно разделить две главные группы композиторов. Я во второй группе. Первая группа – это олдскульные парни, которых я так сильно обожаю за все те вещи, которые они сделали и продолжают делать. Под олдскулом я не имею в виду старых парней, я говорю о способе написания музыки. Некоторые из них используют только карандаш и бумагу. Некоторые просто садятся за пианино, чуть позже делают оркестровки либо работают с оркестровщиками. В этом сценарии мы говорим только о нотах, гармониях и как это аранжируется для оркестра, и как это оркеструется, и какие спецэффекты для этого используются. Это первая группа композиторов. Я вижу себя во второй группе. Тут очень много всего происходит в одно и то же время, оркестр играет роль только в финальном результате, и это не определяющая роль. Вообще, во всех фильмах, что я делал, был оркестр.
Посмотрим на «Безумного Макса» – я потратил почти семь месяцев на создание музыки, я пробовал то, пробовал это. Разные типы барабанов, гитар, разные типы обработки, я по-разному соединял это. Я постоянно работал над сведением. Я думал о том, как я буду использовать окружающие звуки? Как я буду использовать главный мотив? Обычно традиционные композиторы не связываются с такими вопросами, потому что пытаются сберечь время. Когда я работаю над фильмом, я записываю все эти недоделанные демо-версии, они появляются только из прочтения сценария и разговоров с режиссером. Или может быть после лишь одного просмотра фильма, о котором я пытаюсь на это мгновение забыть.
Я люблю расставлять в фильме маркеры. Это очень важно, я должен это закрепить. Потом я должен проложить на этом месте границу. Я пытаюсь сперва сосредоточиться на этом куске, потом я пытаюсь расставить субмаркеры. Я говорю себе: «Какое напряжение мне нужно построить между этими маркерами, и как я могу перейти к следующему этапу?» Потом первая граница, которую я проложил, уходит чуть назад, и я такой: «Окей, сейчас этот этап, потом перейду к следующему». И я перехожу ко второму маркеру и делаю то же самое, потом проигрываю все снова до конца второго маркера.
Этим я занимаюсь много, постоянно проигрывая весь фильм туда-обратно со всеми своими демо, вставленными в фильм, так я получаю представление о том, как соотносится с кино моя музыка.
Жена смотрителя зоопарка (2017), Марсианин (2015), Великий уравнитель (2014), Вспомнить все (2012), Город воров (2010), Опасные пассажиры поезда 123 (2009), Люди Икс: Начало. Росомаха (2009), Роковое число 23 (2007), Дежа вю (2006), Хроники Нарнии: Лев, колдунья и волшебный шкаф (2005), Царство небесное (2005), Гнев (2004), Телефонная будка (2002), Шрек (2001), Побег из курятника (2000), Враг государства (1998)
Номинация на «Золотой глобус» за лучшую музыку к фильму – Хроники Нарнии: Лев, колдунья и волшебный шкаф
Номинация на «Грэмми» за лучший альбом, являющийся саундтреком к фильму – Хроники Нарнии: Лев, колдунья и волшебный шкаф
Рассказать, кто я такой? Черт подери! (Смеется.) Я начал учиться музыке с самого раннего возраста, мне было 5 или 6 лет. Я пошел учиться в очень странную маленькую школу в Кембридже в Англии, которая была основана Генрихом VIII для 16 мальчиков, учившихся там музыке и певших во весь голос. Она продолжает существовать, и я пошел туда учиться.
Какое-то время я там проучился. Это было в конце 60-х – начале 70-х. Так что я умел читать по нотам лучше, чем на английском.
Я уже научился играть на нескольких инструментах, но главным моим инструментом был голос. У меня было реально хорошее музыкальное образование. Меня часто спрашивают молодые кинокомпозиторы и люди, которые решили пойти по этому пути: «Что мне следует сделать?» И мой ответ всегда одинаков – получить хорошее, глубокое музыкальное образование. Мне кажется, некоторые люди думают, что они могут войти в киноиндустрию при помощи новых технологий. Да, конечно, ты можешь научиться делать шумы, взвизгивания и писк. Но иметь глубокое понимание музыки и ее силы и быть способным применить это понимание для создания музыки к фильму лучше всех могут только люди, имеющие хорошее образование.
Я имею в виду, если вы хотите стать электриком, то сперва следует узнать об электричестве, прежде чем вы начнете что-то подключать к розетке. Здесь то же самое. Так что мне очень повезло, что у меня есть такое образование, но я не знал, что стану кинокомпозитором. Когда я был маленьким мальчиком, то даже не знал, что музыка в кино существует и я не собирался идти по этому пути. Так что я учился музыке в той школе, потом перешел в музыкальную школу в Лондоне, а после принялся за преподавание музыки. И это было немного необычно. Я не пошел в колледж, где обучаются преподаватели, и не учился на преподавателя.
Я решил быть преподавателем, не учась этому. Мне хотелось чего-то большего, чем изучать ситуации, которые могут произойти в классе. Я поехал учить музыке в Египет. В Александрию – тогда там было довольно сложно. Но там было очень красиво, и это было замечательным местом для того, чтобы учиться преподавать. На протяжении моего преподавательского опыта с музыкой я писал некоторые вещи, писал музыку для детей, чтобы они пели, играли, устраивали театральные представления. Я не был уверен, хочу ли я обязательно быть актером или музыкантом в тот момент.
Я знал, где моя сильная сторона – это точно был не актерский талант. У меня было несколько актерских работ, тогда я понял, что сидеть в автобусе, ожидая, когда наступит мой черед пройтись туда и обратно, это не мое. Я решил стать преподавателем, и спустя некоторое время я понял, что хочу направить свою музыку несколько в другое русло. Я не был точно уверен, что это конкретно будет, и мне несказанно повезло, что меня познакомили с невероятным композитором в Англии, его звали Ричард Харви. Я позвонил ему, кто-то дал мне его номер, и сказал: «Послушайте, мы можем встретиться?» А он ответил: «Секундочку повесите. Вы играете в крикет?» И я такой: «Да». «Ты ешь карри?» и я ответил да. Он сказал: «Отлично. Ты в моей команде по крикету. Ты можешь прийти в воскресенье? Мы будем играть с другой музыкальной командой». Выяснилось, что у него студия в очень крутой части Лондона, в которой мне разрешили пожить. На самом деле, мне было даже страшно туда прийти. Настолько эта студия была великолепна. Он делал в то время много ТВ-проектов реально высокого уровня и несколько кинопроектов, и я от него невероятно много узнал. Я зависал в его студии в Челси и постигал азы. В то время я был парнем, который делает чай и ухаживает за людьми.
Внезапно появилось указание вынести все из одной студии. Я сказал: «Что вы имеете в виду? Даже диваны?» «Да, все». «Вы же не имеете в виду микшерный пульт?» «Да, все. Мы хотим, чтобы эта комната была абсолютно пустой». Сейчас это студия звукозаписи. Почему кто-то хочет, чтобы она была пустой?
«Тут немец какой-то приехал из Лос-Анджелеса. Он хочет это помещение. Он везет с собой все свое оборудование. Поверь мне, у него очень много оборудования. Вынеси весь хлам из этой комнаты». Так мы и сделали, и, конечно, это был Ханс Циммер. Он привез все свое оборудование. Он только закончил работу над «Королем Львом» и собирался начать работу над «Багровым приливом», он попросил меня поработать с хором для этого фильма, потому что он знал, что я пел в хоре, когда был ребенком, и кое-что понимаю в хоровом пении.
Он назначил мне очень привлекательную русскую переводчицу, отправил меня на Abbey Road Studio 1 и дал мне несколько больших, бородатых, грустных, звучащих по-русски мужчин, он хотел интегрировать в свою музыку для фильма именно такой мужской хор, и это было первое, что я сделал. Мы быстро стали друзьями, Ханс и я.
После этой встречи я сказал себе: «Чувак, ты совершенно точно должен идти по этому пути». И спустя некоторое время он уехал из своей студии в Лондоне, вернулся в Лос-Анджелес, и мне было очень грустно, мне казалось, что возможность обошла меня стороной, и тут зазвонил телефон. Он сказал: «Слушай, Гарри, у меня есть кое-что для тебя, и ты точно захочешь приехать и заняться этим. Выбрось этот дрянной автомобиль, на котором ты ездил. Просто оставь там все так, как есть, бери билет в одну сторону, прилетай в Лос-Анджелес и работай со мной над «Островом сокровищ маппетов». Ты ведь все знаешь о детях, ты преподавал. Я думаю, это твой жанр». И я сидел уже в следующем самолете.
Это было в 1995 году. Сейчас 2015 и мало что изменилось. Я не делал чай для него, но я приехал сюда по прихоти, посмотреть, смогу ли я быть кинокомпозитором, и я был кем-то вроде подмастерья. В те годы Ханс сделал меня своим ассистентом, я заменил композитора Ника Гленни-Смита.
Он был ассистентом Ханса и только расправлял крылья, чтобы делать свои собственные фильмы. Так что образовалась дыра, и я ее заполнил. Я работал с Хансом в течение нескольких лет, писал дополнительные партии. Я был там, чтобы собирать крошки с его стола. Я должен был их ловить и работать над ними. И появлялись все новые и новые возможности, и так я начал свою карьеру.
Главное, чему меня научил Ханс, не имело никакого отношения к музыке. Я мог просто наблюдать за ним, а что может быть более бесценным для подающего надежды композитора, чем находится на встречах с Тони Скоттом, Ридли Скоттом, Джеффри Катценбергом, не быть мальчиком для битья и не оказываться постоянно в трудном положении? Я всегда был в той же комнате, где проходили встречи, я наблюдал и слушал. Я был частью общения. Ханс всегда брал меня с собой. Когда пришло мое время, я смог воспользоваться многим.
Ханс мог продать двухминутную тишину как отрывок музыки для боевика, если ему так нужно было. Если от этого зависела его жизнь. Он довольно хорош в продаже его собственной музыки. И он очень хорошо понимает свою роль в качестве кинокомпозитора. Речь идет о том, что он должен дать фильму, я думаю, что многому научился.
В музыкальном плане мы с ним не сильно пересекаемся. У него свои идеи, у меня – свои, возможно, во мне есть его влияние.
Я возвращаюсь в мыслях в те дни, в конце 90-х, время два часа ночи, я нахожусь на автостоянке за его студией, я переживаю по поводу того, как напишу музыку для небольшого фильма, над которым тогда работал. А он на этой же автостоянке затягивается сигаретой, и у него точно такие же мысли в голове.
Он, может быть, работал тогда над «Гладиатором» или каким-то из таких больших фильмов, но мы чувствовали одинаковую нервотрепку, которая возникает и у очень успешного человека, композитора, получившего «Оскар», это про него, и у композитора, который только начинает свой путь, это про меня. И мы пользовались услугами друг друга. Он очень часто затаскивал меня в свою комнату: «Гарри, послушай это. Послушай эту тему. Мне кажется, это то звучание, которое мне нужно».
И он тоже слушал, когда у меня были предложения. Он точно так же мог войти в мою комнату, я ему доверял, он давал мне какой-то позитивный фидбэк, что-то, за что можно было держаться. «Гарри, мне кажется, тебе стоит это переписать, но вот эта партия хорошая». Понимаете? Мне необязательно было слушать его, но здорово было в самом начале иметь того, на кого я мог равняться.
Мне всегда казалось, что, если бы я был спортсменом, а я всегда хотел им быть, я играл бы в регби, крикет и футбол, или американский футбол, как вам удобнее. Я бы играл в эти виды спорта, потому что они командные. Я бы не стал теннисным игроком или игроком в гольф. Это как будто ты против всего мира. Это какая-то слегка нарциссическая вещь. Это не про меня. Я люблю быть частью команды, а работа композитора по своей природе – уединенная работа. Ханс же показал мне, как можно не быть в изоляции.
На самом деле, одна из самых важных вещей, которой он меня научил в музыкальном плане, заключалась в том, как включить в свою работу режиссера. Тогда я начинал понимать, если я стану композитором достойного полнометражного фильма, как смогу включить режиссера и продюсеров в этот процесс. Это происходит при помощи банков сэмплов, которые могут имитировать звуки оркестра, так что я должен был научиться сэмплированию. Когда я в 1995 приехал в Лос-Анджелес у меня не было компьютера, и я не использовал компьютер для написания музыки. Меня учили пользоваться карандашом и бумагой. Но Ханс делал все совершенно по-другому. У него в жизни был всего один урок фортепиано, и он прошел не то чтобы хорошо. По собственному желанию он использует только белые клавиши, черные как бы запрещены для него. Это не значит, что все его композиции только в ля миноре.
Послушайте музыку из «Тонкой красной линии». Его музыка перемещается во многих тональностях, он нашел способ переносить свои образные мысли из головы в фильм, и этот путь лежал через его машины. Он показал мне, как это происходит, и я впитал 95 % и начал с этим работать.
Если мы будем начинать с самых основ, то вам нужно верить в свой продукт. Со своей стороны я могу сказать только, что в общем я начинаю с пианино, потому что чувствую себя комфортно за этим инструментом. И ничто вроде компьютеров не встает между мной и пианино. Я нахожу что-то – гармоническую фразу, тему, мелодию, которая что-то значит для меня, которая что-то значит для фильма. Я начинаю с этого, и когда я полностью уверен, что у меня есть то, что я хочу, то отталкиваюсь от этих наработок и начинаю прорабатывать музыку. Я начинаю аранжировать то, что было для пианино, для гитары, ударных, волынок, если я того хочу. Число звуков, которое можно сгенерировать из этих образцов, неограниченно, тут-то в дело вступает воображение. Я всегда думал, что, если у меня и был какой-то успех в киномузыке, то только потому, что я мог использовать небольшую ценную тему, которую, возможно, миллион людей могли бы написать точно так же, как и я. Но я брал ее и делал полезной, применимой к фильму, и аранжировал ее так, что она становилась неделимым целым с фильмом. Важно то, какое она отношение имеет к фильму, как она влияет на него, когда начинается, и какова ее скорость. Какая у нее сила и тональность, и какие она эмоции вызывает. Композиторы всегда смотрят на персонажей в фильме и пытаются понять, какой эмоциональный рисунок они пытаются изобразить, и как с музыкальной точки зрения можно это показать.
Да. Нужно быть очень осторожным, когда играешь музыку в первый раз. Зачастую язык тела режиссера расскажет тебе, что происходит. Я помню как играл главную тему из «Шрека», или я думал, что это будет главной темой, в своей студии. Это было еще в студии Ханса.
Точкой джи в моей студии был очень удобный диван, который стоял позади, там я обычно программирую и занимаюсь подобными вещами, и Эндрю Адамсон сидел в добродушной позе и слушал мою музыку.
Он внезапно вскочил прямо обеими ногами на диван. Я такой: «Блин. Ему это не понравилось». Но на самом деле ему очень понравилось. Он просто слегка перевозбудился. Что-то его тронуло. И да, ты можешь многое узнать о ситуации по языку тела человека, не только со своей композиторской точки зрения.
Я очень рано решил, что буду сам дирижировать. Тут нет разницы. Если вы поговорите с Джоном Пауэллом или Хансом Циммером, они вам скажут, что предпочитают находиться в аппаратном помещении, а не дирижировать, потому что через него проходит все. У них больше контроля. На самом деле мы все делаем одно и то же: мы хотим лучшего результата, лучшего исполнения для фильма.
Мой способ достичь этого – быть среди музыкантов. Это помогло мне, когда я работал над своими первыми фильмами «Снежное чувство Смиллы», «Воришки», для этих фильмов я вернулся в Лондон на студию Abbey Road, и, привет! В оркестре было много людей, с которыми я учился в музыкальном колледже.
Мне понравилось быть рядом с ними, и я почувствовал разницу между дирижированием на записи и дирижированием на концертных платформах. На записи, как вы знаете, на них надеты наушники, в которых включен метроном, так что у них есть ритм. Невероятно важно, чтобы дирижер был точным.
Как вы думаете, задает ли дирижер им ритм еще раз? Нет. Я узнал, что моя роль больше заключается в правильном языке тела, в экспрессии и в зрительном контакте. Я думаю, если вы увидите, как я дирижирую в студии, вы подумаете: «Вау, они не будут играть правильно во временном отношении, если их поместить на концертную платформу, потому что вы как режиссер не сможете задать ритм так хорошо». Но и не в этом моя роль. На концертах музыканты надеются на тебя, на то, что ты движением рук задашь им сильные доли, и такой подход им намного более понятен.
Мне не кажется, что это скучная работа. Я изменил свой подход к ней. Два или три года назад я дошел до точки, когда я, вероятно, делал за год слишком много проектов, сейчас я работаю над гораздо меньшим количеством и стараюсь сделать их лучше, у меня дома студия, которой я очень доволен. Так что я полностью изменил свой подход к работе, я счастливчик и очень доволен своей долей. Это образ жизни. Я просыпаюсь утром, и первая моя мысль звучит так: «Какую партию я буду прописывать сегодня? Как я могу продвинуть проект дальше?» Я совсем не ощущаю это как работу, но это работа. Это тяжелый труд, но мне не кажется, что это что-то, чем я не хочу заниматься.
Трансформеры 5: Последний Рыцарь (2017), Глубоководный горизонт (2016), Трансформеры: Эпоха истребления (2014), Уцелевший (2013), Игра Эндера (2013), Кровью и потом: Анаболики (2013), Охотники на гангстеров (2013), Отчаянные домохозяйки (2004–2012), Морской бой (2012), Трансформеры 3: Темная сторона Луны (2011), Кошмар на улице Вязов (2010), Трансформеры: Месть падших (2009), Трансформеры (2007), Остров (2005), Техасская резня бензопилой (2003)
Пять BMI Awards за музыку к фильмам
Три BMI Awards за музыку для телевидения
Немного поправлю вас в том, что специально я не хотел идти работать композитором для кино. Просто так случилось, что мне очень наскучила компьютерная техника. Есть даже день, который я помню как вчера. Мы с друзьями пришли в класс после проекта, большого проекта, над которым нам пришлось работать, и они были так довольны, что сделали это. Они говорили: «Посмотрите на это, посмотрите на это!» А я был печален. Я просто не хотел этим заниматься. Мне было скучно. И в тот день я решил: «Это не для меня». И уже ходил на множество музыкальных курсов помимо моей карьеры в колледже. Потому что я увлекался музыкой. Я играл на кларнете в старшей школе. И я сказал: «Я переключаюсь в основном на музыку». Это не было отдельным решением: «Я ставлю себе целью написать музыку для кино». Это было скорее похоже на: «Что же мне делать теперь? Теперь, когда мне стало невыносимо скучно заниматься тем, чем я думал мне придется заниматься в колледже?» Вот такой была логика.
Честно говоря, я думал, что буду работать в основном инженером звукозаписи из-за моего компьютерного образования. У меня дома была оборудована маленькая студия, и я думал, что так оно и случится. Сочинение музыки для фильмов даже не вырисовывалось тогда. Просто музыка в целом.
Я все время говорю людям, что на самом деле у меня нет работы, потому что я бы этим все равно занимался. Я этим занимался еще до того, как мне начали платить за это. Я в любом случае делал это. У меня были маленькие клавиши. Я сидел дома и просто делал оркестровку для моей музыки и тех скверных звуков, которые у меня выходили. И у меня было вдохновение заниматься этим. И работа пришла как логичное продолжение этого. Мое расписание стало плотным.
Иногда на проекте картина может меняться. Монтаж может измениться в последнюю секунду, и ты просто стараешься держаться. Не хочется, чтобы музыка пострадала от всех этих изменений в монтаже, которые происходят ближе к концу. Иногда это становится немного безумно, и приходится говорить: «Ну ладно, давайте сделаем так, чтобы это дошло до зрителей. И сделаем это настолько хорошо, насколько возможно. И успеем к срокам». Нужно просто придумывать идеи, сочинять музыку и работать с этими режиссерами. Есть действительно потрясающие люди в этом бизнесе – потрясающе креативные. Я каждый день чему-то учусь у этих людей. Поэтому, я бы сказал, что этот процесс на 90 % состоит из игры и на 10 % из «Вот дерьмо, мы должны это сделать».
Это хороший тест, который я провожу на следующий день после того, как закончу. Я обычно заканчиваю писать какой-то отрывок часов в 11–12. Я работаю над ним весь день. Я думаю: «Это безумие, это реально потрясающе, это то, что нужно, это хорошо!» А потом ты смотришь на это на следующий день… Я даже не могу это объяснить психологически. Не знаю, как это работает. Но так много раз я смотрел на свою работу на следующий день и думал: «Парень, это отстой. Что? Как тебе могло прийти в голову, что это чем-то хорошо?» Иногда я просто просыпаюсь на следующий день и гадаю, о чем я вообще думал ночью. Это просто потому, что ты отдаешься этому потоку и думаешь, что это великолепно, и тебе так нравится все, что ты делаешь. И ты теряешь чувство перспективы. Так и есть. Поэтому я ненавижу заканчивать писать что-то прямо в момент, когда собираюсь сыграть это перед режиссером или продюсером, или кем бы то ни было еще. Потому что у меня в запасе нет «Позвольте мне побыть в стороне от своего творения хотя бы час или два часа, а лучше ночь». Я практически всегда хочу что-то изменить. Может быть, это даже маленькая неточность в сведении: тут слишком громко, тут слишком тихо, потому что к концу дня твои уши немного устают. Но иногда тебе «просто больше не нравится» то, что ты написал. И я удаляю и начинаю заново. Это для меня личное, потому что мне нужно, чтобы мне нравилось что-то на протяжении нескольких дней, перед тем, как я буду готов показать это кому-то. Я сам для себя самый большой критик. (Смеется.) Я слушаю это часами каждый день, а когда ты слушаешь что-то много часов подряд, у тебя ухудшается восприятие того, что ты делаешь, креативность, в конце концов. Ты настолько эмоционально погружаешься в эту музыку, что можешь работать даже по выходным. Но влиять на процесс может все, например, как ты подошел к музыке этим днем. Тест следующего дня – это хорошо провести восемь часов вдали от своего произведения, вернуться к нему, открыть его и прослушать от начала до конца. Не думать ни о чем. Просто сыграть его. И если в конце оно мне все еще нравится, тогда я знаю: «Да, я могу продолжить и сыграть это режиссеру». Или я могу довести свою идею до конца. Или расширить произведение. Или изменить что-то в миксе.
Иногда я слушаю музыку, которую написал, и понимаю, что она просто не подходит для этого фильма, и я откладываю ее и могу использовать где-то еще. Это хорошо лично для меня. Не знаю, делают ли так другие композиторы, но я так делаю. Это мой личный тест. Если это что-то стоящее или достойное, или подходит для данного фильма. Потому что мой рабочий процесс органичен настолько, что у меня в голове он вообще отсутствует. У меня есть основная идея о том, что я хочу сделать с музыкальным произведением в течение текущего дня, а дальше все зависит от того, что случится в процессе. Мне нужно отвлечься, потому что получается, что музыка выглядит хорошей, когда я пишу ее, но после того, как я пересплю с ней, я могу увидеть, что она просто неправильная.
Я думаю, что это большая часть работы. Ты должен быть очень внимателен к тому, что работает, а что нет, потому что, если ты скинешь неработающие вещи создателям фильма, они больше не захотят с тобой работать. Поэтому нужно иметь хорошее чувство того, что приемлемо для каждой сцены, и быть способным поддерживать в порядок в себе как в композиторе. Я могу потратить на это три дня, но если то, что я написал не подходит, я просто выброшу это.
Да, бывают фильмы, перегруженные графикой, и почти всегда в первой версии монтажа вообще нет графики. Особенно в «Трансформерах», там нет главных героев, например, Оптимуса Прайма. Когда они снимают сцену, и актеры должны смотреть на Оптимуса и говорить с ним, на съемочной площадке они используют шест. Знаете? А-а, вы не знаете.
25-футовый шест. Стоит парень и держит его. И на вершине шеста – лицо Оптимуса Прайма. Просто напечатанное на куске картона. И актеры, я не знаю, как они не смеются, они просто разговаривают с этим лицом на шесте. Таким образом получаются правильные линии взглядов, и они все смотрят в одно место.
Вот с чем приходится работать. У меня есть люди с шестами, и у меня есть экшн-сцены, которые выглядят как… (Смеется.) Это просто панорамные кадры ни с чем. Время от времени может взорваться машина, и я думаю: «О, тут должно что-то случиться». А затем машина неожиданно сплющивается и я думаю: «Окей, кто-то наступил на машину». И мне постоянно приходится спрашивать какого-нибудь парня типа Майкла Бэя, или я звоню в монтажную и спрашиваю: «Что там происходит?» Потому что я не понимаю. И половину времени они отвечают: «Ты знаешь, мы не уверены, мы тоже не уверены».
Это действительно одна из проблем таких фильмов. До последней минуты. Потому что компьютеры есть компьютеры, и можно менять что-то каждую минуту, что они и делают довольно часто. И даже диалог. Можно изменить движения рта в последнюю минуту. Они говорят: «О, нам больше не нравятся эти реплики. Теперь Оптимус будет говорить что-то совершенно другое». Так что здесь много переменных. И лично я стараюсь избегать основных сцен, которые полностью состоят из графики, просто потому, что знаю, что мне нет смысла работать над ними. Но мне все равно приходится, и я делаю это. После того, как я озвучил другие сцены, режиссер может сказать: «Нам правда нужна эта музыка, чтобы знать, какие чувства будет вызывать эта сцена». И я говорю: «Окей». И я просто работаю впустую, потому что почти каждый раз нужно переделывать музыку под определенную длину. Я имею в виду, что эмоции могут быть правильные, но весь тайминг слетает.
Так что это сложно. С этим сложно работать, потому в музыке важны подача и ритм. И когда неожиданно возникает новый кадр, ты говоришь: «Окей, но она так хорошо накладывалась и попадала в ритм до этого». И теперь мне нужно разбираться как добавить туда две с половиной секунды. И это становится технической проблемой. Чтобы решить ее, нужна математика. Но это часть работы, особенно сейчас. К этому привело большое количество компьютерной графики.
Когда читаешь сценарий, представляешь свою версию фильма у себя в голове. И вероятность того, что эта версия будет совпадать с тем, что снял режиссер, около нуля процентов. Я всегда представляю себе фильм, и я всегда привожу в пример «Остров», потому что это был последний раз, когда сценарий указал мне, в каком направлении двигаться. Сценарии хороши для основной истории, основных точек сюжета. Я знаю, что мне нужна будет тема для главного героя. Я знаю, что мне нужна будет тема для экшн-сцены, какая-нибудь другая тема, любовная тема. Но для тональности и темпа сценарии бесполезны. Потому что в реальности, и так делают большинство режиссеров, когда снимают фильм, сценарий – это что-то вроде отправной точки. Фильмы развиваются из сценариев, по моему опыту. Это больше уже не сценарий, когда они приступили к съемкам. Основные линии остались, основная история тоже здесь. Но я обнаружил, что большинство продюсеров и режиссеров делают следующее. Я звоню и говорю: «Можете выслать мне сценарий?» «Э, знаешь что, давай мы тебе просто покажем. Он тебе не сильно поможет, потому что мы слишком многое изменили с тех пор, как начали работать на съемочной площадке, пока снимали, пока занимались постпродакшном, монтажем. Сценарий тебе не поможет».
Я бы сказал, что сценарий хорош для истории и основных моментов. Но мне нужна тональность, с которой я зайду. Чувство, звучание фильма. Все это приходит от встреч с людьми, выслушивания их идей, просмотра отснятого материала, если есть материал к просмотру. Это то место, где начинается полноценный рабочий процесс.
Все думают, что благодаря Хансу я начал работать в кино. Если бы у Ханса не было Remote Control, я, возможно, не сидел бы здесь. Но, когда я впервые пришел в Remote Control, я на самом деле не знал, чем хотел заниматься. Сочинение музыки для кино не было моей целью. Я просто был таким большим фанатом Ханса, что я думал, что если я собираюсь работать звукорежиссером где-либо, то почему бы не работать в студии Ханса Циммера. Мне нравилось, что они делали. И я начал там стажироваться. И примерно в это же время Гарри переехал из Лондона, может быть, за год до того, как я начал.
И он только что приобрел свое оборудование. Он работал в комнате Ханса. Он только-только приобрел гигантскую груду сэмплеров, компьютеров и прочих вещей, и ему нужен был кто-то, кто поможет все это подключить. И менеджер студии знал, что мне надоело таскать кабеля из хранилища и подносить кофе. Он сказал мне: «Хочешь помочь Гарри?» Потому что Гарри нужна была помощь. Он не мог подключить все это сам. В общем, я помог запустить его студию и познакомился с ним. И в какой-то момент он просто нанял меня. Я провел с ним большую часть той моей жизни, даже несмотря на то, что технически я все еще был стажером на студии. В основном я был с Гарри. И он позволял мне сидеть рядом, когда он писал музыку, и я мог видеть, что он делает. В итоге он просто начал платить мне, я перестал быть стажером. Но я многому научился, смотря на него, не только писать музыку. Я узнал множество технических вещей, просто наблюдая, как он использовал компьютер и различные сэмплы. Я узнал множество технических нюансов, которым не научился в колледже. Потому что мое музыкальное образование было более общим. Я не учился работать с музыкой для кино. Это были просто основы музыкальной композиции. Мы вообще не затрагивали электронную музыку. Всему этому я научился сам в Remote. Просто смотреть, как Гарри работает, было очень круто и информативно, это было своего рода наслаждением. Я мог видеть, что он делал с картиной, и я уделял этому очень пристальное внимание. И возможно тогда я заинтересовался сочинением музыки для фильмов вместо того, чтобы просто работать в области музыки, делая что угодно, например, заливая записи в компьютер. Я думаю, что, возможно, тогда зародился мой интерес к созданию музыки для кино. Я вырос в Лос-Анджелесе, поэтому я был фанатом фильмов с раннего детства. Я всегда высоко ценил кино и музыку в кино. Но я никогда не думал, что буду писать ее.
Гарри ясно дал мне понять, что он не против, если я буду использовать студию, когда его там нет. Это было, я думаю, во время работы над фильмом Тони Скотта, который назывался «Фанат». Он работал над ним с Хансом. И там была одна сцена, и когда он однажды ушел, я сказал: «Можно я попробую?» Не знаю, что точно побудило меня сделать это, но я сказал, что собираюсь просто повозиться с этой сценой. И я написал к ней музыкальное оформление. Не помню, что я сделал. Возможно, это было ужасно.
Но на следующий день я все еще возился с ней. Гарри еще не приехал, и один из работников студии проходил мимо и спросил: «О, это что?» «О, я просто здесь болтаюсь». И я сыграл ему, и он сказал: «Это довольно неплохо». И Гарри тоже высказал свое мнение. Он послушал и сказал: «О, это хорошо». И он показал мне некоторые вещи. И вскоре после этого он попросил меня написать музыку для сцены по-настоящему. Это было не именно для этого фильма, но я думаю, она предназначалась для следующего его проекта. Все началось с маленького отрывка. Потом я продолжил работать, когда он ушел, так что у меня не было никакой жизни. Я работал с ним целый день, а когда он уезжал, я работал всю ночь. А потом я возвращался на свою дневную работу. И было действительно полезно по утрам получать его отзывы на то, что я сделал ночью. Это был великолепный опыт, я многому научился. Основным эмоциям, которые ты должен чувствовать или нет. Это обучение включало в себя много всего.
Я реально ценю наставничество Гарри. И Гарри хорошо отзывался обо мне перед Хансом. Когда я начал больше писать для Гарри, они много разговаривали, и Гарри сказал: «Да, этот парень хорош». И в итоге Ханс начал просить меня писать музыку к сценам для его проектов. Это было как снежный ком. Сейчас все размылось. Я даже с трудом вспоминаю это. Я просто знаю, что мне это очень сильно нравилось. Я так замечательно проводил время и не покидал это здание многие годы. Я просто находился там все время. И, я думаю, это в результате окупилось. Я многому научился, и передо мной открылось множество возможностей просто потому, что я находился рядом с этими людьми. Смотрел, как они общались с самыми высокопоставленными людьми в этом бизнесе. Джерри Брукхаймер (продюсер высокобюджетных фильмов Paramount Pictures – прим. пер.) приходил и садился, и Ханс играл для него музыку к сценам. И выслушивал его замечания. Это крупная составляющая работы. Очевидно, что вы можете целый день сидеть и писать музыку, и считать ее великолепной. Но если создателям фильма она не нравится, то можно сохранить ее для издания собственного CD когда-нибудь. Но вы делаете это, чтобы служить фильму. Вы делаете это не для того, чтобы просто написать музыку. Вы делаете так, чтобы фильм получился настолько хорошим, насколько возможно, или чтобы помочь создателям фильма достичь той цели, которую они перед собой поставили, просто с эмоциональной стороны. Ханс и Гарри были действительно великими учителями.
Ханс воспитал целое поколение молодых восходящих композиторов в Remote Control. Я думаю, что Ханс создал реально крутую среду для композиторов. И я знаю, что мир это знает. У Ханса было здание, наполненное целой кучей композиторов. И это только начало, правда. Это как маленькое сообщество. И сейчас оно расширяется. Ему уже принадлежит почти целый комплекс зданий в Санта-Монике. Но когда я начинал, в него входило всего пара строений. Пишу я, например, музыку для сцены, уже на более позднем этапе карьеры, заходит Ханс и просто говорит: «Привет». Я и спрашиваю: «Что ты думаешь об этом отрывке?» Это большая роскошь – иметь возможность работать над чем-то, и чтобы Ханс Циммер заходил и давал советы: «Это работает», или «Что ты думаешь по поводу этого звука?» Он создал среду людей, помогающих людям. И все это просто потому, что он великодушный парень. Я так думаю.
Я думаю, что он окружен таким количеством людей отчасти потому, что ему нравится видеть, как начинают люди вроде меня, как я начал с Гарри и потом медленно двигался по системе, которую он создал. К точке, когда ты готов сам взяться за фильм. Пока я не поработал с Хансом я не мог взяться за такой фильм, как «Трансформеры». Я бы не знал, что нужно делать, как говорить на языке музыки, как жить под давлением фильма за 200 миллионов долларов. Музыка – его большая часть. Я подхожу к своей работе очень серьезно. И эта работа – намного больше, чем просто написание музыки. Нужно иметь дело с кучей всего, что настолько скучно, что я не буду углубляться. Тут замешано много личностей, людей, особенностей графика, все постоянно меняется. Но личности – это очень важно. Смотреть, как Ханс работает с людьми. Это было тяжело, но спасибо Господу за то, что это было тяжело. Потому что сейчас вы можете дать мне что угодно, я все повидал. И я к этому готов. Меня ничто не будет беспокоить, потому что Ханс действительно – намеренно или нет – помогает вам делать эти шаги и гарантирует, что вы не сойдете с ума по дороге. Это в самом деле учебный опыт. И я думаю, что это гениально, потому что он хочет, чтобы вы становились лучше.
Несносные леди (2016), Книга джунглей (2016), Стив Джобс (2015), День драфта (2014), Хищники (2010), Железный человек 2 (2010), Крутая Джорджия (2007), Цыпленок Цыпа (2005), Город грехов (2005), Страсти Христовы (2004), Эльф (2003), Брюс всемогущий (2003), Дети шпионы (2001), Похождения императора (2000), Инспектор Гаджет (1999), Остров головорезов (1995), Звездный путь: Следующее поколение (1994), Фокус-покус (1993)
Номинация на «Оскар» – Страсти Христовы Три «Эмми»
Семь номинаций на «Эмми»
Музыка для меня была и есть главная форма искусства, которая мне подходит. Она ощущается как мой дом, как то, что наиболее интересует меня.
Когда мне было примерно 6 лет, я начал играть на гитаре, и с тех пор музыка стала частью моей жизни.
Это источник моей жизненной энергии. При ее помощи я себя выражаю. Она – все для меня.
Мне нравилась идея музыки и видеоряда. Я помню, что был очень впечатлен (возможно, я был тогда совсем маленьким) звуком, соединенным с картинкой. Между ними всегда была связь для меня.
Возможно, я осознал это только намного позже. Возможно, когда я начал изучать музыку в подростковом возрасте и во время учебы в колледже, у меня появился вкус в музыке, и я понял, что она может сделать для фильма и телевизионного сериала. Я помню как смотрел «Человек от Д.Я.Д.И.», я был ребенком, мне очень нравился звук. Давайте перенесемся вперед и попадем в «Звездные войны», в 77 год, и услышим в первый раз фанфары Джона Уильямса, и поймем, что, если убавить звук, получится нечто совершенно другое. Примерно в это время я начал понимать, что некоторые фильмы и ТВ-сериалы были бы совершенно другими без такой великой музыки.
Роль музыки может быть разной от момента к моменту. Я приведу вам пример. Иногда музыка должна вести сцену. Да, это правда. За годы моей работы было очень много режиссеров, которые просили меня: «Это сцена не такая эффектная, может быть, ты сможешь что-то с ней сделать?»
В другой раз ее роль не должна быть навязчивой. Если что-то и так работает хорошо, я всегда чувствую, что музыка не должна быть навязчивой, что она должна лишь добавлять эмоциональный оттенок, что она, возможно, не должна вас волновать и не должна толкать вас в определенную эмоцию, но должна дополнять то, что вы видите на экране.
Иногда ты просто обязан быть беззастенчиво великолепным, и иногда ты должен по-настоящему заставить сцену или фразу работать. Я понял, что часто это бывает во входных титрах некоторых фильмов. Иногда входные титры реально определяют, о чем будет фильм.
Зачастую хороший титульный кадр в музыкальном плане может перенести зрителей непосредственно в кино. Так что я думаю, что в разные моменты музыка может сыграть разную роль.
На самом деле работа над фильмом или сериалом для меня всегда является интересным процессом в том плане, что я никогда не уверен в том, какой тип музыки подойдет к данному сериалу, и на протяжении всего процесса возникают сюрпризы.
Иногда ты думаешь, читая сценарий, что музыка должна быть, например, в тональностях Ля, Си или До. Чаще всего все заканчивается тем, что это Ре или даже Ми, или Фа. Иногда все очень туманно, и вещи, которые тебе кажутся совершенно точно подходящими, таковыми на самом деле не являются.
Иногда тебе сознательно хочется сыграть что-то против того, что кажется очевидным. Все постоянно меняется, и это одна из прелестей того, чем я занимаюсь, и я никогда не уверен, куда приведет меня мой путь. Ты надеешься на лучшее, ты надеешься, что музыка будет подходить к фильму, но ты никогда не можешь спланировать, что случиться. По крайней мере, у меня так.
Да, точно. Я приведу вам пример. Я только сделал сериал «Гудини» для History Channel. Мини-сериал с Эдрианом Броуди.
Когда мы начинали работу, у нас было очень много вариантов. Мы могли сделать музыку историческую, очень традиционную. Но в тот момент я почувствовал, что будет интересно попытаться сыграть что-то вне исторического аспекта и выбрать что-то другое – что-то современное и очень агрессивное. Так мы и сделали. И мне кажется, это очень-очень хорошо сработало, потому что музыка играла против того, что вы видели. В том смысле, что обычно вы не слышите очень агрессивных электрогитар и мощных синтезаторов, сопровождающих персонажа из прошлого века. Это была интересная идея, и я думаю, она создала великолепный эффект, сыграв не то, что бы вы могли себе представить.
Мы – композиторы, и мы в подчинении у режиссера и служим тому, чего он или она хочет. И это наша работа, наша важнейшая работа – выбрать тональность того, что они думают в своих головах. За последние 20 лет сильно изменилась наша возможность обсуждать, какой должна быть музыка. Я имею в виду, когда я начинал молодым парнем, у меня был карандаш, бумага и пианино. И у нас не было этой великолепной возможности записать наши наработки, как мы делаем это сейчас. Тогда мы в основном играли тему или пару вещей на пианино, надеясь, что режиссеру понравится такое направление. Было примерно так: «Пока, увидимся через четыре недели в звукозаписывающей студии». И там они слышали музыку в первый раз. Обычно им это нравилось, но бывало и такое: когда они слышали музыку в первый раз, они чувствовали себя неловко, потому что это было не совсем то, чего они хотели.
В наши дни у нас есть возможность показать им довольно точный снимок, хороший черно-белый или полуцветной снимок того, каким будет музыкальное оформление, и это очень полезно. Потому что потом мы сможем поработать в моей комнате, улучшить его, и нам не придется ждать до стадии записи, чтобы вдруг неприятно удивить режиссера.
Они постоянно приходят с такими просьбами. Потому что у семи нянек дитя без глазу. Конечно, режиссер – самый важный начальник, но также будут телесети, кинокомпании, у каждого из которых будет своя идея о том, какой должна быть музыка. И опытный композитор может с этим управиться. Ты должен понимать, как этим управлять. Есть вещи, которые стоит попробовать, даже если ты думаешь, что они не подходят по существу, но нужно это попробовать. Ты надеешься, что, если у тебя получится что-то классное, и люди это увидят, они могут понять что их идеи – это не то.
Но ты всегда должен учитывать их идеи. Это совместные усилия. Фильмы всегда делаются таким путем. Я думаю, актеры и актрисы могут иметь свое собственное ощущение того, как должна играться сцена, но, возможно, они получат предложение от директора или других людей о том, как воспринимать этого персонажа. То же самое и с композитором. Ты действительно должен хорошо уметь общаться с позитивным настроем с людьми, и ты должен стараться сохранить все свои идеи, попытаться доказать их. И если они не подходят, вы это поймете и попытаетесь уладить. Но ты постоянно должен пробовать разные вещи.
Бывает очень много сумасшедших вещей, которые ты должен соединить в музыке. Ты должен поразмыслить над ними, ты должен спросить себя: «Как я это сделаю?»
Вероятно, одна из самых сложных вещей, над которой я когда-либо работал, – это «Страсти Христовы». Было сложно обдумать, какую музыку следует включить в эту историю и в некоторые сцены, которые тяжело смотреть. Это всегда именно процесс, с этой точки зрения.
Ты всегда пытаешься найти ту самую музыку. Я всегда жду момента в каждом фильме, когда я начинаю чувствовать, что нашел ключ к разгадке. Без исключений для меня работает следующее: я понимаю, что я на правильном пути в создании музыки, если не устаю от того, что я написал, через несколько дней, я заново это пересматриваю и думаю: «Мм, может быть здесь что-то и есть». Таков мой процесс.
Вторая часть этого уравнения – это когда я в первый раз приглашаю режиссера, и я играю ему парочку своих идей. Всегда в этот момент ты знаешь, на правильном ты пути или нет. И, кстати, иногда не все идет гладко. Иногда ты совсем не попадаешь. Но ты быстро это понимаешь, и это часть процесса. И поэтому для меня это ценно.
Как только ты получаешь какой-то фидбэк, ты знаешь, как тебе не стоит делать, и выбираешь другой путь. И со временем ты находишь верное направление и открываешь для себя, какой становится твоя музыка.
Это очень опасная и важная тема, с которой приходится иметь дело композиторам. Я приведу вам пример: снова метафора актера/ актрисы. Момент, когда режиссер говорит актеру: «Ты переигрываешь. Давай чуть сбавим обороты». То же самое и с композитором.
Иногда нам кажется, что мы только что написали самое красивое музыкальное произведение всех времен. И иногда, когда ты сидишь с режиссером и с креативной командой, ты понимаешь: «Это слишком. Эта музыка слишком о многом говорит. Она превосходит сцену». И ты понимаешь это, находясь в одной комнате с режиссером. Иногда стоит быть более осторожным, потому что, если ты слишком сильно влюбишься в свою музыку, ты начнешь думать, что твоя музыка постоянно должна стоять на громкости 10, а диалог на громкости 1. Таким образом это просто не работает. Есть время, когда у музыки есть свои моменты, и намного больше времени, когда у нее их нет.
Я один из тех людей, которые реагируют на музыку, когда она слишком громкая. И много раз я приходил в студии дублирования, где все кусочки музыки собирают вместе для фильма, и если мне кажется, что музыка немного громкая здесь и там, я это говорю. Это моя своеобразная мантра. Я лучше ошибусь в своей проницательности, чем допущу избыток музыки.
В настоящий момент я дирижирую, в первую очередь потому, что мне это нравится. Для меня это кульминация процесса. Сидеть за клавишами 12, 18 или 14 часов в день – это не идеал моего времяпрепровождения. (Смеется.) Моя идея хорошего времяпрепровождения – это сделать режиссера счастливым, я чувствую себя великолепно, если провел встречу, и режиссеру понравилось направление моей музыки. Это первое. Второе – находиться перед оркестром. Находиться перед живыми музыкантами. Он может быть один, их может быть 90. Как по мне, тут происходит окончательное создание, потому что ничего не происходит, пока музыканты не возьмут в руки ноты, которые ты написал, и не вдохнут в них жизнь, все остальное ничто. До этого момента твоя музыка – просто то, что ты сделал на своих клавишах, кому какое дело? (Смеется.) Я живу для того, чтобы в мои наработки вдохнули жизнь.
Ну, они все об этом просят. Новая реальность Голливуда в наши дни состоит в том, что каждая студия и каждая продакшн-компания проходит через периоды сокращения затрат. Композиторы тоже это чувствуют, и нам приходится переосмысливать многое для того, чтобы понять, как мы будем дальше делать свое дело.
Всегда присутствует элемент: «Можем ли мы сделать это более экономически эффективно?» Всегда есть способы сделать что-то более эффективно с экономической точки зрения. Но наша работа значительно усложняется, если, скажем, режиссер хочет большой оркестр и оркестровое звучание. Если бюджет не рассчитан на это, становится очень сложно, и мы стараемся что-то придумать. Может быть, мы используем меньший ансамбль, поработаем над его звучанием и постараемся сделать его похожим на большой оркестр. В наши дни возникают трудности, и вопросы о том, можем ли мы сделать это более дешево, возникают перманентно. Мне это не слишком нравится, и я надеюсь, что по крайней мере в моей карьере и в моей работе мне никогда не придется соглашаться с идеей вообще не приглашать живых музыкантов на запись музыки к фильму, потому что с этим будет реально тяжело справиться.
Моя жизнь, источник моего существования основан на том, что великолепные музыканты приходят в одиночку или группами, чтобы творить музыку. Иногда ты выигрываешь битву и можешь делать что-то творческое, что, как ты чувствуешь, подходит этому фильму, иногда тебе приходиться с чем-то мириться. Это зависит от ситуации.
Мне кажется, лучше. Настоящих музыкантов по-прежнему нельзя ничем заменить. Все наши библиотеки семплов становятся все более утонченными, и это хорошо.
Мы используем наши инструменты, пытаясь представить музыку так хорошо, как только можем. Но никак нельзя заменить хорошего музыканта на струнных инструментах, хорошего гитариста, хорошего духовика, хорошего флейтиста.
Сейчас я делаю записи на синтезаторе, которые звучат очень современно, и это тоже очень здорово. Если бы у меня был выбор, могу ли я сделать музыкальное оформление с большим оркестром, то конечно я выберу настоящих музыкантов. Я хочу продолжать бороться за это.
Это замечательное чувство. Я надеюсь, что те композиторы, которые никогда не делали этого, попробуют. Потому что для меня нет ничего более первоочередного, чем стоять на подиуме и задавать ритм музыкальному произведению, на создание которого ты потратил очень много времени, и слышать его в первый раз. Это, мне кажется, похоже на то, как ты видишь рождение твоего ребенка. Радость, эмоции от того, что это происходит.
Я кое над чем работал недавно, мне нужно было ехать в Лондон, и это не проблема, потому что я люблю Лондон, мне надо было там работать, работать с великолепными музыкантами. И опять то же чувство от того, что слышишь свою музыку в первый раз, как ее играют действительно профессиональные музыканты, неважно, в Лос-Анджелесе или в Лондоне. Это вселяет в тебя энергию. Страшно, когда музыка звучит не так, как ты ее задумывал, и приходится вносить изменения. Но правда в том, что наилучшим образом я исполняю музыку, когда я на подиуме.
Это похоже на ситуацию, когда художник делает наброски, а потом приходит кто-то еще и вносит цвет. Ты можешь получить, а можешь и не получить то, что ты хочешь. Но если я на подиуме, я получу такую музыку, какой она является, потому что в своей голове я знаю, какой она должна быть, еще до того, как они начнут играть.
В первый прогон, например, я сразу же знаю, что хочу изменить, что хочу сделать, где хочу изменить громкость, а где поменять некоторые ноты. Для меня это невероятно важная часть моей работы.
Правда, что инструменты в оркестре – это оттенки. Гобои – прекрасный пример. Гобои всегда ассоциируются с любовной темой или с очень грустной темой. Режиссеры много раз спрашивали меня: «Что это за инструмент?» Это гобой или это кларнет. И они говорят: «Мне это не нравится, он слишком грустный».
Фаготы – своего рода комедианты в оркестре, особенно это работает в анимации. Этот тот смешной звук, который вы слышите очень низким. Разный оттенок может получаться из разных вещей в разных обстоятельствах.
Очень весело думать об инструментах и об эмоциях, которые они вызывают. Я упомянул о гобоях, они грустные. Виолончель встревоженная и страстная. Скрипка может звучать легкомысленно в гипертрофированных любовных сценах. Тромбоны – балагуры. Они всегда прислушиваются к шуткам и рассказывают анекдоты. А потом они играют что-то вроде «Имперского марша». Они сделаны из мяса и плоти.
Валторны – герои оркестра. Почти все большие темы, и даже любовные, вероятно, были сыграны на валторнах. Арфа – это магия, это магическое зелье, который обращает вещи во время музыкальных переходов. Это очень полезный инструмент, потому что он на многое способен. Другими моими любимчиками являются саксофоны. Это джаз и секс, но они тоже могут быть легкомысленными.
Флейты – это птицы оркестра. Они могут дать тебе почувствовать себя воздушным, как птица, летающая в небесах. Это флейта. Поэтому у каждого инструмента своя изюминка.
Литавры – это такие классические барабаны. У некоторых инструментов есть проблемы с тем, чтобы представлять то, чем они не являются. Это как у людей. Ты тот, кто ты есть. Ты не можешь взять флейту и изменить ее звук на компьютере так, чтобы она перестала быть флейтой. Она не станет тромбоном.
Макс (2015), Забойный реванш (2013), Ведьмина гора (2009), Сокровище нации: Книга тайн (2007), Змеиный полет (2006), Тренер Картер (2005), Изгоняющий дьявола: Начало (2004), Сокровище нации (2004), Плохие парни 2 (2003), Вспоминая Титанов (2000), Угнать за 60 секунд (2000), Глубокое синее море (1999), Враг государства (1998), Армагеддон (1998), Воздушная тюрьма (1997)
Коллаборация: YES (4 студийных альбома)
Номинация на «Грэмми» за лучшее музыкальное видео
Три премии ASCAP Awards Шесть премий BMI Awards
Что касается рок-н-ролла, я начинал не как рок-музыкант. Мой отец был дирижером Симфонического оркестра Йоханнесбурга, я изучал фортепиано и занимался этим много лет. Я начинал у великого человека, главы университета в Йоханнесбурге. Я брал у него частные уроки оркестровки, аранжировки, музыкального анализа, композиции. Когда мне было 12, мне подарили гитару за победу на конкурсе по игре на фортепиано.
Я занимался классической музыкой, а потом начал заниматься роком с весьма ориентированной на классическую музыку группой Yes, это не было похоже на Led Zeppelin. Подготовка выступлений, подготовка хореографии в шоу, создание альбомов, где последовательность треков была очень важна, мне кажется, очень помогли мне в оценке зрелищной ценности фильма. Ты не можешь просто написать фоновую музыку и так ее и оставить, она должна дополнять фильм. Я думаю, этот опыт подготовки выступлений по-настоящему помогал мне усиливать игру актеров.
Самая важная вещь для меня в создании музыкального оформления – это тема. В этом смысле процесс очень похож на написание песен, если у тебя есть тема, которую люди помнят, которую они напевают. Если кто-то ходит и напевает мелодию, и ты спрашиваешь у него, что это за мелодия, а он отвечает: «Я не знаю», это значит, что ему бессознательно нравится тема, и он ассоциирует ее с разными персонажами. Я думаю, тема – по-настоящему очень важная вещь. Конечно, стиль кино, его жанр и то, какие инструменты ты используешь, – важные и существенные вещи, но я по-прежнему считаю, что главная тема – это самая важная вещь, я думаю, опыт написания песен помогает мне.
При написании поп-музыки ты очень быстро должен получить представление о том, что ты внушаешь. В кино у тебя больше времени на то, чтобы развиваться, и если ты не даешь себе времени на развитие, то можешь просто загнать себя в угол, и на середине фильма ты будешь опустошен. Я думаю, очень важно с самого начала попробовать или предположить, какой будет главная тема фильма. Мне не кажется, что тебе нужно много времени, прежде чем ты начнешь заниматься тематическими элементами кино. И говоря о разнице между сочинительством лирики для песни и написанием чего-то для фильма разница заключается только в инструментах.
Иногда бывает довольно сложно, если я сначала пишу музыку, а потом добавляю туда стихи. И напротив, если я пишу песню, в которой сначала есть текст, проще потом написать музыку к стихам. Мне сложнее написать стихи на музыку, чем музыку на стихи, которые имеют смысл. Написание музыки к фильму не обременяет тебя лирикой. Несмотря на то, что я люблю лирику, я могу сконцентрироваться на сущности музыки.
Я всегда находил странным, я не хочу называть имен, когда некоторые парни не имеют понятия о том, как делать оркестровки, и отдают на разработку их оркестровщикам. И огромная часть того, каким становится музыкальное оформление, ложится на плечи оркестровщика. Если вы оглянетесь на великих композиторов, вам захочется им сказать: «О, мне нравятся ваши оркестровки». Это часть общего. Когда я пишу музыку, я пишу темы и оркестровки – это очень важная часть процесса. Я помню, как однажды оркестровку на мою музыку делал кто-то другой, валторну переложили на трубу, потому что партия была слишком высокой. Но она не была такой уж высокой для талантливого музыканта, она была нормальной. И я помню, что эту партию отдали трубачу, но я сказал: «Нет, я хочу, чтобы это играли на валторне. Я хочу, чтобы музыкант напрягся. Поэтому это должно быть сыграно на валторне».
Я думаю, молодые люди должны дать себе шанс послушать классическую музыку, наверное, это должен быть короткий плей-лист самых крутых вещей, потому что если вы прослушаете 100 симфоний подряд, вам станет очень скучно.
Мой сын, который сейчас играет в группе Grouplove, делает по-настоящему хорошие вещи. Много лет назад к нему пришел его друг и сказал: «Я послушал эту группу, The Beatles. Они звучат прямо как Electric Light Orchestra». Это случилось только потому, что каждая нота, написанная Джеффом Линном, вдохновлена The Beatles, и никак по-другому. И многое из музыки Джона Уильямса и других людей, их великие мелодии, были вдохновлены великими композиторами прошлого.
Для детей, которые не слышали много оркестровой музыки, музыка Джона к «Звездным войнам» или еще к чему-нибудь кажется крутой. «Это очень классно, это так великолепно», – говорят они. Но ничего нового не было сделано. Все это сделали раньше.
Одна из первых вещей, которую сказал мне мой профессор, была: «Ты должен помнить, в оркестре нет педали». Там есть только оттенки, это одна из самых ранних вещей, которые он мне говорил. В оркестровой палитре есть очень много всего, чего нет в роке или джазе. Если вы играете великолепную увертюру с оркестром, появляется настолько много цветов, настолько много путей, по которым можно пройтись, свет и тень, которых просто нет в современных рок-группах или в танцевальной музыке, или в чем угодно подобном.
Мне хочется использовать слово «изящность», потому что способность использовать светотень в оркестре очень велика и очень редка. Намного реже вы слышите что-то подобное в мире рок-н- ролла. Оркестр может делать что-то такое сильное, а потом показать что-то очень тонкое. У вас есть гобои с очень тонкой мелодией, и они нужны просто для того, чтобы их укрывала вся остальная музыка.
Если мы говорим об анимации, иногда требуются годы, чтобы сделать музыку. Но если это просто обычный фильм: кто-то приходит к вам во время постпродакшна, или даже если вас нанимают заранее, вы вовлекаетесь в действие примерно во время постпродакшна. Обычно у вас есть от 6-10 до 12 недель. И все становится все хуже и хуже, потому что, как только кто-то устанавливает прецедент: «О, как здорово, он сделал это за шесть недель», следующий парень, который тебя нанимает, говорит: «Ну, на написание этой музыки у вас есть шесть недель», а новый человек дает уже пять недель, и очень скоро вам дают очень мало времени. Или меньше, чем раньше.
Я думаю, восемь недель – разумное количество времени для того, чтобы завершить фильм. Больше – лучше, у меня были проекты, когда им не нравилось то, что я делал, и они хотели изменить музыку, и у меня было еще две или три недели, чтобы сделать это. И я знаю, что у некоторых композиторов и того меньше времени на это. Я думаю, неважно, сколько ты усилий тратишь на музыку, ты не сможешь вложить столько же времени, энергии и интереса, как если у тебя будет 10 недель.
Первая неделя – всегда ужасная, потому что обычно я просто смотрю фильм, я в него не вникаю, просто проигрываю, я начинаю писать темы. Потом, если я натыкаюсь на тему и чувствую: «О это сюда подходит», я просто делаю набросок, потом другой набросок, и все это будет лишь продуктом просмотра этого фильма. Потом я начинаю развивать эти темы, останется только одна или две из этих тем, которые мне подойдут. И это всегда немного страшно, потому что мне уже надо начинать делать музыку, но я не хочу начинать делать это, пока у меня не будет темы.
Обычно я стараюсь написать все возможные темы, стараюсь написать их так, чтобы они были связаны друг с другом и звучали вместе, я их собираю в одну композицию и играю это длинное пяти- или восьмиминутное музыкальное произведение режиссеру. Потому что, если он это услышит, и ему понравятся некоторые темы, когда вы добавите эту музыку в картину, сомнения исчезнут. Мне это нравится, но иногда, когда это сборное произведение занимает у меня слишком много времени, я вступаю на опасную территорию, в которой я себе оставляю только пять или четыре недели на все остальное.
Для меня это кошмар. Суметь написать все темы. Как только этот этап закончен, тебе остается за оставшееся время доделать всю музыку. Потом фильм будут урезать, это тоже не стоит забывать, а потом, спустя некоторое время, приходит режиссер и говорит: «Мне нравится эта тема, но может быть она этому герою не подходит. Может быть нам стоит перенести эту тему на другого персонажа, а для этого написать другую». А это не паззлы, вы не можете так сделать. Нужно все переделывать.
Есть очень много вещей, которые вызывают отклонения от графика.
В некоторых фильмах у вас очень мало времени, но есть поддержка или бюджет. Хорошо, когда есть хороший бюджет.
У меня еще не было такого фильма, а я сделал около четырех десятков фильмов, на премьере которого я бы не подумал: «Мне хочется сделать это еще раз». Думаю, идея в том, что, если бы у меня было неограниченное время, я бы никогда не закончил. Дедлайны – это очень хорошо для меня. Мне они нужны, они помогают мне заканчивать работу, потому что каждый день – это новый день, и каждый день тебе нужно работать над этим. У тебя нет выходных. На самом деле, как только я берусь за фильм, выходных для меня не существует.
Мне нравится начинать с прочтения сценария и представлять, как выглядят все эти люди, потом я могу посмотреть черновой монтаж. И мне действительно нравится делать это перед споттингом. Так что к тому моменту, как я иду на споттинг, у меня уже есть некоторые идеи насчет темы. Но так происходит далеко не всегда. Иногда вы резервируете зал для просмотра фильма, а на следующий день у вас споттинг, так сложнее. Мне нравится смотреть фильм до споттинг-сессии, так я могу что-то предложить на споттинге.
Споттинг для меня очень важен, потому что он дает мне понимание того, на что режиссер обращает внимание и чего он хочет. Когда мы смотрим фильм на споттинге, режиссер включает временную музыку, так что я понимаю, чего он хочет. Как только мы начинаем споттинг, я очень редко слушаю временную музыку. Моя цель – дойти до момента, когда режиссер перестанет думать о своей временной музыке. «О, ты принес что-то, что повлияет на фильм больше, чем временная музыка». Это важно для меня.
В 50-е, скажем, музыкальное оформление могло длится 20 или 30 минут. Я вспоминаю «Психо», там было очень мало музыки. Но музыка, которая там была, была чрезвычайно важна, и она реально работала. Сейчас кажется, что есть желание впихнуть столько музыки, сколько возможно. Если кино длится полтора часа или час сорок, я делаю запись с 90 минутами музыки для фильма. Им в конечном счете нужно немного больше. Я бы сказал, что делаю по крайней мере час музыки для полнометражного фильма. И если ты делаешь час музыки, то на самом деле это час сорок, включая все вещи, которые выбрасываешь. В боевиках обычно нужно больше музыки, чем в романтических комедиях, потому что боевик постоянно нужно сопровождать. А это довольно сложно сделать, потому что часть времени в боевиках ты борешься со спецэффектами.
В картине, которую ты видишь сначала, нет спецэффектов, и ты просто смотришь картину с диалогами и думаешь: «О, это действительно захватывает». Ты начинаешь писать музыку к картине с диалогами и понимаешь, что ты не оставил места. Тогда ты сбавляешь обороты и пишешь все немного по-другому. Так что очень важно постоянно держать в голове спецэффекты. Потому что спецэффекты, к которым ты пишешь музыку, это не финальная версия. Это просто рабочая версия спецэффектов, но ты все равно получаешь представление о том, что будет в финальной версии, и сколько времени они займут в фильме.
Музыка к «Вспоминая титанов» – это одна из записей, которой я был очень доволен, что случается не так часто. Но вышел фильм, и он был успешным, и из-за этого кино меня позвали сделать тему для NBA, и я это сделал, она играет 15 последних лет или около того. Звучит она совсем не так, как в «Вспоминая Титанов», но меня позвали, потому что им понравилась тема оттуда.
Я никогда в жизни не забуду тот момент, когда Обама произносил речь при вступлении на должность президента, которая, мне помнится, была произнесена в Денвере на большом стадионе. Я смотрел это. И зазвонил телефон, это был Джоэл Макнили, мой друг и великолепный композитор, и он сказал: «Я на съезде партии, и «Вспоминая Титанов» играет громче, чем концерт Kiss». Взрывались фейерверки, и это был подходящий момент. И я понял, что это сильно. Я подумал, что это было написано именно для этого. Это было очень приятно. «Титаны» также использовались на последних семи или восьми олимпиадах. На последней олимпиаде играла музыка к «Титанам».
Это интересно – видеть, как эта музыка используется для чего-то совершенно другого. В спорте, а в случае с Обамой в политике. Это совершенно другой способ использования музыки по сравнению с тем, как я делал это в «Титанах», но это сработало, думаю, потому, что эта музыка очень зажигательная. Я написал очень зажигательную музыку, и она работает.
Джоэл спросил у меня: «Ты счастлив благодаря этому?» А я ответил: «Ну, меня не спрашивают, по поводу чего я не счастлив, но я очень рад, что ее включили во время речи Обамы, а не во время речи другого парня».
Нет! Нет, вам за это не платят. Меня не спрашивали, и я не думаю, что мне должны за это платить. Это забавно, я написал тему специально под этот фильм. Я никогда не думал, что ее можно использовать еще где-то, а потом я услышал ее во время речи Обамы, и она так хорошо сработала. У меня комок в горле застрял. Это было замечательно. Это мог бы быть кто-то другой, но я люблю присваивать это достижение себе. Да, это все я, ничего нельзя с этим поделать. (Смеется.)
Золушка (2015), Джек Райан: Теория хаоса (2013), Храбрая сердцем (2012), Тор (2011), Восстание планеты обезьян (2011), Эрагон (2006), Гарри Поттер и Кубок огня (2005), Моя ужасная няня (2005), Госфорд-парк (2001), Дневник Бриджит Джонс (2001), Большие надежды (1998), Гамлет (1996), Разум и чувства (1995), Маленькая принцесса (1995), Франкенштейн Мэри Шелли (1994), Путь Карлито (1993), Умереть заново (1991)
Номинация на «Оскар» за лучшую оригинальную музыку – Гамлет
Номинация на «Оскар» за лучшую оригинальную музыку – Разум и чувства
Две номинации на «Золотой глобус»
Lifetime Achievement Award
Это выражение, которое Вагнер использовал, чтобы описать свою жизнь и мир оперы. Потому что он это чувствовал. И я считаю, что это относится и к кино. Для меня очевидно, что все элементы фильма составляют единое целое. Каждое направление работы важно для другого. Звук, музыкальное оформление, костюмы, грим, освещение. Это выражение значит: «тотальное искусство».
Оно об искусстве, всех видах искусства, которые используются в фильме. Я мыслю возвышенно, с точки зрения гармоний, которые я использую, и того, как я сочиняю музыку к фильму. Я очень сильно концентрируюсь на основной сюжетной линии и героях.
Это было очень давно. Я сейчас делаю странную вещь ради веселья, но да, я перестал быть актером почти 30 лет назад. Но моя работа актером, несомненно, повлияла на то, как я пишу музыку. Потому что, когда я смотрю на актерскую игру, я вижу внутреннюю слабость в этой игре. Где режиссер или актер не смогли достичь того, что было необходимо, музыка, при определенных обстоятельствах, может помочь привнести отсутствующие элементы. Так что, это, конечно, формирует мою работу, без сомнения.
Конечная цель – создать сильную тему для героя. Для главного героя в таком фильме, как «Тор». И это тема, которую я написал, была основана на музыке стран, откуда пришли викинги, из скандинавского мира, который стал как бы прародиной Тора, низвергнутого с Асгарда на Землю, так родилась тема. И в ней есть элемент героизма и пафоса. В ней есть что-то родное. Это как фольклорная мелодия. Эта тема по большей части исполнена хором. Но, если ее сыграть на гитаре или на настоящем народном инструменте, она обретет по-настоящему народное звучание. Но в ней есть элемент силы, также как пафоса и сердца. И это то, что у героя есть в изобилии.
В «Золушке» так же, я полагаю. Один из героев – это принц. Высокостоящая персона, которая вызывает чувство пространства и воздуха, и тестостерона благодаря своим молодости и веселью. И эти вещи ты ищешь. Опять же, исходящие из корней героя. Это путешествие в характер героя. Куда движется герой? На что он или она похожи? Почему они такие? Какие самые сильные черты у такого персонажа, как Тор? В чем его внутренний конфликт? Элемент отца. Связь с его отцом. У них обоих огромное эго. Возможно, отношения отца с сыном портятся из-за власти. Один хочет власти, но другой мудрее. Другой моложе, он более импульсивен. Все эти элементы смешиваются в голове до того, как ты засядешь за написание темы.
Диалог царит над всем. Вы должны услышать, что они говорят. (Смеется.) Вы должны знать, о чем этот фильм, и какова основная сюжетная линия. Поэтому важно писать музыку вокруг диалогов и для диалогов. И это интересно в случае с музыкой и диалогом. Если в фильме есть закадровый голос, вы ставите музыку под голос. Вы не ставите под диалог музыку для боевой сцены. Вы играете то, что слышите. И для композиторов всегда непросто сделать это, потому что закадровый голос передает информацию. Он задает тон фильму. Либо его вставляют по очень веским причинам, чтобы заткнуть слабости фильма или из-за отсутствия ясности в истории. Или, как в случае с Золушкой, это просто милая очаровательная традиция, когда в эпизодах Хелена Бонем Картер говорит: «И вот, Золушка оказалась одна и бла бла бла…» Эти маленькие вставки делают комфортным просмотр для совсем молодой аудитории, а также отдают дань традиции. И поэтому неизбежно приходится подстраиваться под закадровый голос.
Работа композитора заключается в том, чтобы вплетаться в повествование и выплетаться из него. И я горжусь тем, что умею делать это – даже в разгаре экшн-сцены заставлять оркестр утихнуть ради кусочка важной информации, а затем снова грянуть. Кроме того, это делает музыку интересной. Люди спрашивают: «Ты чувствуешь себя связанным из-за диалогов?» Нет, они делают процесс интереснее. Приходится быть намного более изобретательным. Ты не можешь просто постоянно резать, резать, резать.
К счастью, я все еще остаюсь во многом циничным человеком, становясь старше. Циничный – не значит мудрый. Я говорю это временами. Но я интересуюсь тем, как устроен мир. Но я все еще не потерял умение радоваться, когда слушаю хорошую музыку и когда пишу ее. И я испытываю великое удовлетворение, когда слышу, как люди играют музыку, и это большая привилегия, когда люди играют твою музыку.
Я работаю с группой молодых студентов в Шотландии над новой программой, которую мы хотим там поставить, и все идет хорошо. Они играют мою музыку для немого фильма. Они играют ее вживую под изображение. Она из моего родного графства в Шотландии. Неважно, насколько старше я становлюсь, я все еще не потерял чувство радости от прослушивания и написания музыки. И для меня честь, что есть люди, которые играют мою музыку. Я никогда не воспринимал это как должное. Это всегда невероятное удовольствие. Это всегда очень волнительно.
Меня будоражило смотреть, как молодые люди пишут музыку. И ты даешь инструкции, и направляешь их, и вдруг, неожиданно, они делают скачок на 30 %, на 40 % вперед. Я имею в виду, что работал с этими детьми больше года, и разница между тем, что было год назад и сегодняшним днем невероятная. И я надеюсь, что эта программа продолжится, потому что впервые в школьной практике дети играют под фильм.
Кино – это массовое явление, и сейчас это большая штука для всех в мире. И я хочу быть частью этой программы и видеть, как дети наслаждаются музыкой и драмой, и тем, что музыка делает для них и для меня.
Помню, что во время моей болезни жена ставила мне музыкальную пьесу. Это была пьеса Моцарта. И я страдал от… думаю, это называется клиническая депрессия, усугубленная химиотерапией, к тому моменту я попал в очень темное место. И когда я слышу, как люди говорят о депрессии, я думаю: «Надеюсь, что это не была такая депрессия, какую пережил я». Потому что мой мозг был чернее, чем лак на пианино. И когда я слышал ту музыку, она была для меня как звуковые осколки, падающие передо мной, хрупкие и бессмысленные.
И в какой-то момент моя жена поняла, что это только усугубляет мое отчаяние, потому что я думал: «О Господи, у меня больше нет ресурсов, я больше ничего не могу рационализировать. Рациональность ушла из моей психики, осталось только шелуха». Рациональности нет, и она не может сказать: «Эй, это просто депрессия, результат химического воздействия. Тебе станет лучше и ты начнешь воспринимать музыку как раньше». Такие мысли даже не приходили в голову. Я просто был там, где был, и все.
И они давали мне антидепрессанты, от которых я отказывался из-за своего кальвинистического воспитания. (Смеется.) Каким-то образом я обошелся без них. Они такие: «Что ты принимаешь?» «Химиотерапию и это, и это». «Тогда тебе лучше принимать антидепрессанты». И потом я, конечно, осознал, что стоило послушаться их совета. А потом чудесным образом уже через несколько недель я снова смог слушать музыку. Это было довольно эмоционально. Это оказало влияние на всю оставшуюся жизнь.
Но что удивительно, когда это случилось, я работал над мультфильмом (речь идет о мультфильме «Волшебный меч: В поисках Камелота» – прим. пер.). Работу над ним остановили и картину не меняли. А это самое лучшее, что может быть в жизни кинокомпозитора – когда уже ничего не меняют в картине. Не нужно разбираться с непредсказуемыми изменениями, которые в наши дни стали обыденностью. Директор Warner Brothers дал мне дополнительный месяц, поэтому я дал себе три недели.
В один прекрасный день я сел и начал выводить каракули. Мой музыкальный редактор прислал мне бумаги с инструкциями для актеров. Я забрал их в свою палату. Я начал писать музыку так, как раньше, написал около 30 секунд и подумал: «Ну, это не плохо». Я выглядел как Том Хэнкс из «Филадельфии».
Мой брат наспех установил видеомагнитофон и телевизор на холодильнике в моей палате. В те дни у нас были пульт и кассеты. Они проигрывались с помощью небольшого устройства. Он смастерил мне это устройство, и оно помогало мне писать. Это было частью моего ежедневного рабочего процесса. Я сам его чистил, потому что у меня была нейтропения – у меня не было иммунитета, поэтому я стал очень нервным из-за стерильности в моей палате. Поэтому я возложил на себя обязанность убираться. Уборка палаты с утра была частью процесса. Но я до сих пор не знаю, как писал музыку. Я не представляю. Однажды пришел профессор, и мы долго разговаривали. Врачи давали мне очень много свободы, я мог делать, что хотел, чтобы пройти через это. Таковы были правила в этой больнице. Другие больницы более строгие.
Но они спокойно относились к подобным вещам, если из-за них я чувствовал себя лучше. Врач спросил меня: «Как ты сделал это? Потому что я никогда не видел, чтобы кто-то занимался какой-либо интеллектуальной деятельностью во время этого ужасного процесса». И я ответил, что не знаю. «Мы были поражены тем, как ты сделал это, потому что лично я, – а он был ведущим специалистом в исследовании лейкемии, – однажды провалялся с болезнью два дня, и я был не в себе. Я не мог даже читать желтую газетенку». И я сказал: «Я хотел бы ответить вам, но я не знаю».
Глядя в прошлое, я понимаю, что это может повлиять на музыку, которую пишет композитор. Но в то же время есть часть мозга композитора, которая целиком и полностью отделена от остальной реальности. Это очень странно, и я тому – живое доказательство. Та музыка – самая качественное из всего, что я написал. В ней есть все те детали, которые мне нравится включать в музыкальное оформление. С точки зрения работы, процесса, мастерства, эта ситуация совершенно ни на что не повлияла.
Такова жизнь композитора. Не думаю, что можно сказать, что Моцарт чувствовал это, а Гайдн чувствовал то. Нет. Даже если вокруг падают бомбы, композитор может писать. Я обнаружил, что есть часть мозга, которая уникальным образом отделена от всего остального. Это не значит, что все остальное просто отключается. Это необъяснимо.
Я думаю, что это одна из составляющих частей композитора, и, может быть, даже писателя.
Я постоянно думаю музыкой. Это проклятие, или благословение. Она никогда не заканчивается. Я могу писать музыку, когда вокруг стоит вой сирен, когда я с семьей еду на праздники во Францию. В былые дни вокруг меня могли бегать дети, играть в мяч, швырять вещи, кричать друг на друга, но как только кто-то начинает стучать – «Не делайте этого!»
Но, с точки зрения создания произведения искусства, когда я читаю, слушаю произведения, я думаю: «Это не правда. Моцарт не чувствовал это. Бетховен не чувствовал это. Стравинский не чувствовал это». Они просто смогли это сделать. Стравинский мог писать музыку в самолете. Он любил путешествовать, чтобы скрываться от налогов. Он писал музыку в самолете. Он мог писать. Я имею в виду, что шум, который издают дети, исчезает. Я не слышу его. Я из большой семьи, у меня 12 братьев и сестер, поэтому я привык к шуму. Но в мгновения, когда появляется стук или ритм, на это реагирует та часть тела, которая связана с ритмом и звуком, и с сочетанием всех этих вещей. Это становится настоящей проблемой.
Если кто-то стучит – не делайте этого! Они могли кидать мяч через мою голову. Я не слышу этого. Я читал о состоянии, когда мозг работает на альфа-волнах. Мы погружаемся в это состояние, чтобы писать. И я точно в этом уверен, потому что люди медитируют и ищут это альфа-состояние, потому что всякое бывает. И твоя жизнь меняется, когда ты достигаешь этого состояния. Это то, зачем буддисты медитируют. Я верю в это. Я думаю, что это очень мощно, мощная штука.
Радостный шум (2012), Девушки мечты (2006) (аранжировщик), Лапочка (2003), Марси Икс (2003), Спеши любить (2002), Свадебный переполох (2001), Сталь (1997), Жена священника (1996) (саундтрек)
Коллаборация: TAKE 6 (2 студийных альбома)
Пять «Грэмми»
10 номинаций на «Грэмми»
Dove Award
10 номинация на премию Dove
Продюсер саундтрека, самый продаваемый госпел-альбом за все времена – Жена священника, Уитни Хьюстон
Музыка фильма переносит зрителя в путешествие, или, по крайней мере, она поддерживает путешествие, в которое режиссер вовлекает зрителя.
Когда все в порядке, музыка помогает зрителю отправиться в путешествие, в которое режиссер хочет направить зрителя. Музыка должна быть интересной, при этом она должна быть ненавязчивой. И она может заставить тебя чувствовать то, что ты не смог бы почувствовать, не будь ее там.
Я думаю, это в человеческой натуре, мы все реагируем на музыку по-своему. Люди относятся к ней как к универсальному языку. Частично, конечно, это зависит от того, что на нас воздействовало, и какую музыку мы слушали, когда взрослели. Что-то вроде того.
Но большинство людей так или иначе реагируют на музыку. Поэтому, мне кажется, музыка так важна для фильма, потому что она реально может помочь зрителю почувствовать, что режиссер хочет, чтобы он почувствовал. Это звучит как манипуляция, и в определенном смысле так и есть. Но я думаю, это важная часть произведения искусства – помочь слушателю или зрителю почувствовать что-то в этой картине и продолжить путешествие, и иметь эмоциональный опыт, и быть втянутым в эту историю. Я люблю этот процесс. Я как автор песен, так и музыкальный продюсер. И это очень разные процессы, почти до подкорок. Я не имею в виду, что одна деятельность сосредоточена в правом полушарии, а другая – в левом, но эти процессы различаются. И оба этих процесса я нахожу приятными. Первый – это краткосрочный процесс. Фильм – долгосрочный, обычно несколько недель.
Есть большое отличие для музыки, которую ты пишешь просто потому, что ты хочешь ее слышать, музыки, которая не привязана к картине. Когда музыка привязана к картине, она характеризует разных персонажей и сама на самом деле может стать персонажем. И мне действительно нравится весь процесс. Люди спрашивают у меня: «Что вы предпочитаете? Вам больше нравится музыка к кино? Вам больше нравится продюсирование?» Мне на самом деле нравится и то, и то, и я не могу себе представить, что буду заниматься одним и исключу другое. Я не могу себе представить, что не буду работать над кино. Это тяжелая работа. Но это очень весело.
Ну, у вас есть сцена в фильме. Конечно, в фильме у вас их будет много. Но, чтобы ответить на ваш вопрос, возьму одну сцену. Вы смотрите эту сцену, и вы пытаетесь поразмыслить над музыкой, которая поддержит сцену, которая поможет рассказать историю, поможет поддержать историю и дополнить ее ненавязчивым путем.
Смотря с чем вы имеете дело. Вступает математика, потому что, возможно, есть что-то, что происходит в один момент, а потом что-то, что происходит именно спустя 11 секунд или 44 секунды спустя. Ты должен составить определенный план. И в зависимости от стиля, от вкуса режиссера и вашего собственного, вы должны понять как в музыкальном плане подчеркнуть события, чего нельзя сделать просто при помощи метронома. Совершенно неожиданно происходит что-то там и здесь, и вы должны математически понять как подчеркнуть эти моменты музыкально. Вот как туда вовлечена математика. Конечно, сейчас есть компьютеры, которые нам помогают. В прежние времена все делалось вручную и при помощи вычислений. Компьютеры помогают, но мы по-прежнему должны продумывать наилучший подход к таким моментам.
Я не стану говорить, что это пугает, это скорее радует. У вас есть своего рода чистая палитра, чтобы использовать шаблоны. И у вас есть картинки. Когда я вижу картинки – я слышу музыку.
Это может быть не та музыка, но я ее слышу. Это в самом начале. Часть процесса заключается в определении того, что как мне кажется может сработать. Потом совместная работа с режиссером, я показываю ему какие-то вещи, получаю фидбэк, пытаюсь понять, что ему или ей нравится.
Первые несколько отрывков музыки – это исследовательский период, когда ты просто задаешь тональность. Особенно если раньше я не работал с этим режиссером. Я просто узнаю, что ему или ей нравится. Спустя некоторое время ты осваиваешься в стиле фильма и можешь от этого отталкиваться. Ты начинаешь с нуля, и суть в том, чтобы представить, какой это стиль, какова тональность, каково направление. И что мы должны сделать, чтобы наилучшим образом поддержать картину.
Это небо и земля. В зависимости от типа фильма иногда я читаю сценарий заранее. Так мы формируем свою собственную картину, это как прочесть книгу или новеллу, ты формируешь картину в своей голове. Но пока вы не видите видеоряда, вы не знаете наверняка, что у режиссера в голове.
Часто то, что я вижу, сильно отличается от того, как я это себе представлял. Это на самом деле очень интересный феномен. Ты читаешь слова и видишь картинки, но когда ты видишь чью-то иную интерпретацию этих слов, то получается, что иногда она похожа на твою, а иногда отличается. Это очень увлекательное наблюдение. Когда режиссер говорит, что ему нравится твоя работа, только тогда ты знаешь точно, что ты прав. Потому что я думаю, что может существовать множество подходов к той или иной сцене, говорим ли мы о песне или о музыке. У нас у всех есть опыт. Когда я говорю «мы», я имею в виду композиторов, или людей, которые изучают кинематограф, у нас у всех есть опыт знакомства с фильмом и попытки использовать разные музыкальные композиции в картине.
И иногда все эти композиции уместны, но все они имеют разный эффект. Они могут и не подходить. И нет только одного верного или одного неверного пути для создания чего-либо. Существует множество подходов, и это вопрос понимания, чего хочет этот режиссер.
Важно уметь плыть по течению. Все меняется, режиссеры могут изменить свое мнение. Я думаю, что также важно уметь отступиться от своей собственной работы. Мы все любим то, что мы делаем, но ты можешь написать что-то, и ты должен сделать шаг назад и сказать: «Темп должен быть ярче, быстрее». Или может быть, ты написал музыку, а там слишком много перкуссии. Я думаю, ты должен быть готовым посмотреть на свою собственную работу и не быть настолько сильно привязанным к ней, что тебе будет тяжело воспринимать критику, ты должен постоянно улучшать и исправлять ее. Не важно откуда идет критика, от режиссера или от тебя самого, важно уметь ее воспринять. Также важно уметь поддерживать хорошие отношения с людьми и плыть по течению, потому что все вокруг становится беспокойным. А тебе нужно быть собранным и продолжать усердно трудиться.
Джейсон Борн (2016), Пэн: Путешествие в Нетландию (2015), Как приручить дракона 2 (2014), Рио (2011), Как приручить дракона (2010), Вольт (2008), Кунг-фу Панда (2008), Делай ноги (2006), Роботы (2005), Превосходство Борна (2004), Ограбление по-итальянски (2003), Идентификация Борна (2002), Шрек (2001), Побег из курятника (2000), Дорога на Эльдорадо (2000), Муравей Антц (1998), Без лица (1997)
Номинация на «Оскар» за лучшую музыку – Как приручить дракона
Премия «Грэмми» за лучшую музыку для фильма – Делай ноги
Три номинации на BAFTA
Шесть номинаций World Soundtrack Awards
Композитор года
Манипуляцию эмоциями. Это открыла Лени Рифеншталь в «Триумфе воли». К концу фильма вы также подходите к концу этой гигантской череды произведений Вагнера. Думаю, это «Парсифаль», и к концу фильма ты просто совершенно за этих нацистов. Ничто другое не могло бы сделать это. Очевидно, что образность, кинематографичность и красота кадров играют в этом большую роль. Слова совершенно ничего не значат. Все остальное сделано с помощью музыки. То есть, в музыке содержится возможность манипулировать людьми по-настоящему. Это абсолютное орудие пропаганды.
Я говорю это к тому, что мы можем увидеть наивысшее достижение в том, чего можно добиться с помощью музыки.
Некоторые образцы великой музыки были созданы для фильмов великими композиторами. Однако, если мы продолжим слушать только музыку из кино, куда это приведет нас? Я все время стараюсь вдохновлять людей на прослушивание другой музыки. А музыка из кино становится все уже и уже, и уже. И она становится все более и более временной, направленной под определенным градусом. И композиторы, которые попадают в эту сферу и пишут эту музыку, следуют этим временным тенденциям настолько четко, что попадают в узкую точку, в которой вряд ли появится что-то новое. И когда ты слышишь что-то интересное, оно приходит совершенно с другой стороны.
Оно приходит от людей, которые работают совершенно по-другому. Когда композитор был нанят, чтобы написать музыку, но он не видел фильм, или режиссеру понравился чей-то альбом, и он попросил этого музыканта написать музыку, не показав ему вообще ничего, а потом смонтировал фильм под музыку – тут и начинается что-то другое.
Но потом это становится новым стандартом, и все начинают слушать это и использовать это в качестве примера или временной музыки, и это становится все более и более узким.
Я стараюсь вдохновлять людей, чтобы они пробовали и искали – перед нами целый мир музыки. Тысячелетия музыки. Очевидно, есть 600 лет западной музыки плюс все остальное. У нас есть сотня лет невероятной поп-музыки, американской поп-музыки. Есть так много разных вещей, которые мы могли бы слушать. Почему мы слушаем музыку из кино?
Это то, зачем я делаю это. Единственная реальная причина, по которой я начал заниматься этим – получить шанс создать музыку. Это было единственным, что меня интересовало с 7 лет, когда я услышал концерт для скрипки Мендельсона.
Впоследствии я потратил много времени, пытаясь сыграть концерт для скрипки Мендельсона, и я понял, что играть это реально тяжело. Поэтому я перешел к более простой составляющей этого – к написанию музыки. И самое простое – это писать музыку для фильмов, потому что иногда это может быть полным дерьмом, но они предоставляют тебе этих великих музыкантов, чтобы они сыграли это. И они снимают для тебя лучшую студию. И они платят тебе за это! Это замечательно! Я имею в виду, что слабость этой музыки заключается в том, что ее нужно подогнать под фильм.
Я музыкальный дислексик и умственно отсталый, и это помимо того, что у меня отключены эмоции. Поэтому мне нужен компьютер, просто чтобы помнить все то, что я не могу запомнить. Это как постоянный напарник, блокнот для записей. Это бумага, но это просто моя версия бумаги. Или моя версия способности запоминать то, что я только что сыграл. Или моя версия способности хотя бы правильно построить аккорд.
Я могу вернуться назад и исправить все, что я не смог сделать своими пальцами и своим мозгом. Я использую компьютер в роли поддерживающего устройства.
Идеи, что все это может вытечь из единого порыва, просто не существует в моем мире.
Все можно свести, замиксовать. Кто-то может сыграть все на инструменте, если он правильно выгнут, высушен при правильной температуре и имеет форму правильного конуса или какую-то другую. Так что, да, в каком-то смысле музыка из кино – это самая худшая музыка из всего, что было написано, которую играет Лондонский симфонический оркестр – не важно, каков инструмент, важна идея.
Очень много дерьмовой музыки сделано на компьютере, так что очевидно, что сейчас у каждого человека есть возможность написать что-нибудь на компьютере. Это одна из вещей, за которые я люблю компьютеры. Они позволяют мне тихо, в одиночестве, в моей комнате снова и снова, и снова совершать ошибки и работать с этими ошибками, пробовать новое, исправлять и находить какое-то интересные вещи.
Если бы мне пришлось делать все это на бумаге, напрямую с оркестром, я думаю, что допустил бы огромное количество ошибок. Не думаю, что кто-то бы нанял меня.
Компьютер стал очень важной вещью, и это экономически оправдано. В этом есть аспект креативности, но в основном это экономика. Он просто позволяет нам не… Ну вы понимаете. Если бы у меня был выбор, я бы, очевидно, писал музыку на компьютере и не стал бы показывать все режиссерам. Может быть, я хочу отнести ее в оркестр, чтобы он сыграл ее для режиссера. Но очевидно, что мы не можем себе этого позволить, поэтому мы пробуем и играем ее как есть.
Компьютер содержит в себе две идеи. Это написание музыки, которая может звучать отвратительно для всех вокруг, но, если она помогает передать то, что я слышу в своей голове, и помогает мне донести до оркестра, как она должна звучать, то это замечательно. Но, к сожалению, мне приходится проигрывать ее для людей, потому что они хотят знать, как она звучит, до того, как мы потратим кучу денег на оркестр. Очевидно, это касается оркестровой музыки. Большая часть того, что я сделал – комбинация из музыки, созданной на компьютере и записанной вживую, сделанная в том же ключе, что и обычная рок-н-ролл и поп-музыка. Но затем она просто замиксована с оркестром, потому что оркестр делает так, что все звучит дорого.
У меня был рабочий электронный вариант музыки, но в нем не было кинематографичности. Так что я думаю, Даг чувствовал, что чего-то не хватает, возможно, не знал, как это сформулировать: «Как бы нам сделать, чтобы это звучало чуть более кинематографично?»
И мы преднамеренно отошли от оркестра, потому что он уже пробовал это, и я знал, что у него это не работало. И прямо в последнюю минуту мы решили сделать разворот на 180 градусов, вернуться назад и воззвать к языку кино. В то же время, я пытался добавить духовые и думал, что нужно сделать так, а ему ничего из этого не нравилось. Он не хотел, чтобы фильм звучал как Бонд.
Он хотел что-то новое для такого же героя. И в каждом аспекте фильма он искал способ рассказать такую же историю по-другому. Настолько, что позволил мне зайти так далеко, что я записал музыку без струнных и потом в последнюю минуту просто добавил этот маленький соединительный мост к тому, что мы ожидаем от фильма – кинематографичный звук. Думаю, это и есть то, что я сделал.
Ханс в «Темном рыцаре» очевидно размыл границу между симфоническим звучанием и электронным. И нельзя до конца понять, где заканчивается одно и начинается другое. В Борне я, если честно, отошел от того, за что я люблю Ханса, что и привело меня к тому, кто я есть. И я пытался понять как выбраться из его тени. Потому что его голос настолько силен в Голливуде, что связь с его организацией была невообразимой и дала мне все, но, в то же время, ограничила меня в некоторых аспектах. Музыка к Борну была противодействием. Это было попыткой сделать все то, что никто бы никогда не сделал в нормальной ситуации, если бы было нужно писать музыкальное оформление к такому виду фильмов.
Все, что должно было звучать нормально, мы сделали фоновой музыкой. Все, что звучало большим, я сделал маленьким. Это был буквально поворот на 180 градусов во всем, и в каком-то смысле, это все упростило.
И то, что из этого возникло, основывалось на моем интересе к минимализму. Это соединилось с тем, что я слушал в то время: Bjork и Massive Attack. Я соединил это вместе и получилось то, что я пытался сделать с музыкой к этому фильму. И потом это всех немного поменяло, и они начали смотреть в эту сторону, и все это развилось в другие вещи.
Опять же, электронная музыка в фильме – это экономия. У нас нет денег на большое музыкальное оформление. Это было обговорено на ранней стадии. Если говорить о «Запретной планете», то она звучит безумно из-за электронной музыки. Но это очень хорошо помогает истории. Во многих случаях эта экономия превращается в креатив, а креатив часто не так важен, как экономия.
Но часто большие шаги вперед делаются благодаря выбору креативности, так что электронная музыка в фильме значит, что продюсеры не могут себе позволить оркестр, или мы не хотим, чтобы звучал оркестр. Это делается преднамеренно. Или в фильме может звучать немного оркестра, но мы сделаем его звучание более хип-хоповым.
Таким образом, нужно пройти по скользкой дорожке между тем, что все ожидают, но отличным от этого, и при этом дешевым.
Проблема была в том, что фильм находился на грани. Для них это был очень важный фильм. Все пошло не так хорошо, как они думали. Это был действительно решающий фильм. Это был действительно необычный фильм. Это такая ситуация, когда все сходят с ума, и никто не уверен, правильно он сейчас делает или нет. Я думаю, нам с Гарри пришлось искать повсюду, и нам нужно было удостовериться, что мы обшарили каждый закуток. Это делало работу трудной. Фильм работал. Фильм работал и без музыки.
Знаете, это хороший фильм. Великолепный сценарий, великолепная актерская игра и великолепная анимация. И уникальное расположение элементов повествования во времени. Что-то вроде слома волшебной сказки. Нужно было только сделать так, чтобы эта сказка зашла.
У них было несколько действительно интересных музыкальных решений, которые они уже придумали, от The Eels до Hallelujah. Они были расположены очень аккуратно, и все уже очень хорошо работало. И музыкальное оформление должно было быть чем-то вроде: «Просто не профукайте это». И это все, что нужно было сделать. Нужно было просто не привлекать к себе внимание. Правильно поддержать эмоции, не пережать, не быть слишком ванильным, не быть слишком ярким. Нужно было просто встать на идеальное место в проекте. Это всегда трудно, в самом деле. Особенно когда все нервничают.
Кое-что из величайшей музыки, написанной за всю историю музыки, вышло из под пера Карла Сталлинга. У него был потрясающий мозг, который всосал всю ту фантастическую музыку, которую он знал с детства и придал ей комедийную форму. Я люблю смешную музыку. Я люблю музыку, которая смешная. И есть не так уж много людей, которые могут сделать это, а Карл Сталлинг делал это естественно и непринужденно. Это было блистательно – можно было смотреть мультик только с музыкой, и он был смешным. И тогда можно было полностью отключиться от реального изображения, и в музыке все еще оставалось невероятное остроумие, а также невероятная яркость, жизнь, эмоция – независимо от того, была ли она преднамеренно чрезмерной.
Это была невероятная отсылка к миллионам образцов классической музыки, к поп-мелодиям и к вещам, которые мы не ценим, когда смотрим это сейчас, в эту музыку включено много лирических гэгов. Карл Сталлинг делал это постоянно. Он цитировал песни и цитировал слова песен, но инструментально, в то время, пока все происходило. И если вы ознакомитесь с исследованиями, которые провели некоторые люди, вы увидите, что существует множество комментариев к этой музыке. И это может выглядеть как интеллектуальное тщеславие, но я считаю, что это наивысшее достижение – одно из наивысших достижений в музыке для кино.
Ну, тут опасно подмигивать, и я надеюсь, что я не проморгал слишком много. Очень важно иногда смягчать эффект от различных вещей, особенно в анимации, где сцена может быть сделана слишком интенсивной, и музыка может сделать ее еще интенсивнее или сохранить ее захватывающий дух, если хорошо поработать с ритмом. Если просто-напросто использовать ударную установку – это такая вещь, которую все принимают. Если ритм задает цикличность, зрителю не придется ждать подвоха. Другими словами, ударный грув на фоне оркестра. Оркестр может звучать как Штокхаузен (Карлхайнц Штокхаузен – немецкий композитор-авангардист, пытавшийся отойти от тонального мышления – прим. пер.), но если в нем есть барабанный грув, он полностью останавливает Штокхаузена, останавливает свойственный его музыке отчаянный страх. Ударная установка позволяет сочетать любую музыку с чем-то известным и, что более важно, цикличным.
Цикличность барабанной партии дает всем понять, что они движутся по очень тривиальному пути. Вот почему можно получить намного более мощный эффект от музыкального оформления, где нет грува, и оно написано в безумном музыкальном размере. Джерри Голдсмит был в этом мастером. И это только одна из штук, которые он делал. Он держал вас на нежном крючке, не показывая, откуда придет следующий удар. Или он давал вам почувствовать, что появляется ритм, а затем выдергивал этот ковер из-под ваших ног. Поэтому способность смягчить эффект от драматической музыки ритмом – один из приемов поддержания баланса, который можно использовать в анимационных и других фильмах.
Чтобы понять как поступать, нужно понимать, кто твой зритель. Ты не будешь понимать, кто он, пока не ответишь на вопрос: «Эта историа более драматична или менее драматична, чем хочет зритель?» И если ответ есть, то я могу прибавить или убавить драматичности.
Я никогда не делал настоящий фильм ужасов. Я работал недолго над одним, еще до того, как попал в Голливуд. Я уверен, что люди были бы реально напуганы. В этой музыке была темная сторона того, что люди могут в себе обнаружить.
Это был очень интригующий и безумный опыт работы в кино с парочкой французских братьев. Они использовали стоп-кадр, это было очень весело, и я очень расстроился, когда все закончилось. Но в большинстве фильмов ужасов меня не привлекает идея. Я просто не вижу, что в моем сердце может родиться правильная музыка для них. Поэтому, думаю, что я бы, вероятно, слишком сильно использовал фактор Сталлинга для них.
Я большой поклонник великих композиторов, которые пишут музыку для кино. Я не большой поклонник дерьмовых композиторов, пишущих, в общем, хорошую, подходящую музыку для фильмов.
Можете говорить что угодно, но Джон Карпентер изменил музыку в кино, создав очень ограниченный музыкальный язык, который восхитительно работал в его фильмах. И мне очень нравятся его фильмы. И я не сомневаюсь, что он и есть тот парень, который написал музыку для своих фильмов, и 90 % композиторов, которые с ним работали, должны были все время переписывать музыку для него, возможно поэтому он сдавался и делал все сам. Перегнуть палку очень просто, потому что ты чувствуешь, что должен что-то сделать, потому что ты композитор.
Лучшая музыка для кино была сделана людьми, которые, возможно, осознали, что они уже хорошие композиторы, и они решили успокоиться, и им не нужно слишком сильно напирать. Им не нужно ничего никому доказывать. Они, в своем роде, отступили назад, и все встало на свои места. Это не значит, что они не стараются. Они просто не пытаются проявиться с музыкальной точки зрения. Они оказывают фильму поддержку намного лучше, чем они делали это раньше, на протяжении своей карьеры, когда они были не такими зрелыми. Думаю, что сейчас я говорю о себе.
Мы все – толпа шлюх, и нам нужны деньги. И то, о чем вы говорите, зависит от того, насколько это допустимо в определенный момент твоей карьеры. Я вам честно скажу, большинство композиторов в определенный момент сделали бы фильм, призывающий вступать в ИГИЛ, если бы им предложили. А потом они бы получили немного денег и подумали бы: «Мне не нужно делать это сейчас, потому что это не то. Что подумают люди?» Ты можешь сделать такой выбор, если в определенный момент у тебя есть деньги. Но когда я закончил колледж, я выпустился и начал писать музыку для рекламы, этическая сторона которой стояла под вопросом. Ее моральное предназначение в этом мире. Опять же, это манипулирование людьми, чтобы они покупали те или иные вещи. Тут нечем гордиться.
Но я думал: «Я не буду писать музыку для рекламы сигарет, я не буду писать музыку для атомной энергетики, я не буду писать музыку для военных». Потому что я уверен, что нельзя продавать эти вещи кому-либо. Это плохо для нас в целом. «Просто старайся избегать этого, и все будет хорошо».
Но я помню, как в Англии я писал музыку для рекламы приватизации воды, что в то время казалось мне безумно плохой инициативой консервативной партии. И я до сих пор так считаю – нельзя приватизировать природные ресурсы.
Но я сделал это. Мне нужна была халтура, и я сделал это. И это получилось круто. Поэтому я не могу тут рассуждать с точки зрения принципов высокой морали. Но потом, когда я попал в Голливуд, я пытался выбирать проекты, которые по крайней мере не были вредными.
Это не значит, что я был хорош в фильмах, которые поднимают настроение или меняют взгляд людей на вещи, и в важных исторических фильмах. Я просто приблизился к тому, что, работая в сфере развлечений, могу помочь направить людей туда, где они насладятся повествованием, что здорово. Поэтому я старался держаться подальше от очевидно запредельных фильмов, и по мере того, как я становлюсь старше и получаю больше денег, мне не нужно делать то, что я не хочу делать, а именно фильмы, в которых постоянно дерутся. Мне не нравятся герои-воины. Я предпочитаю героев, которые своей головой додумываются как решить проблему вместо того, чтобы с оружием пробиваться к выходу из проблемы. Даже в интересных фильмах и сериалах моментально появляется кто-то, кого пытают, чтобы добыть информацию, необходимую для спасения людей. И вы можете задать себе вопрос о корреляции поведения общества и пропаганды, что возвращает нас к Лени Рифеншталь. Пропаганда, которой мы, как композиторы, можем помочь манипулировать людьми.
У нас в руках есть власть, и я думаю, что это важно. Я обязательно стараюсь говорить об этом с другими композиторами и пытаюсь убедить их не делать некоторые вещи, для которых они, по моему мнению, слишком хороши. Меня беспокоит также, что они могут оказаться слишком хороши в манипулировании людьми, в том смысле, что они рассказывают истории, которые не принесут нам ничего хорошего.
Возможно, хорошо, что я не называю имен, но мы с Хансом всегда говорим на подобные темы. Думаю, ему нравится, что я занимаю более радикальную позицию по поводу некоторых фильмов, и некоторые из фильмов, которые он сделал, невероятно важны. Я помог ему в «Тонкой красной линии». Это фильм о войне, и я думаю, что он говорит нам нечто важное о войне. Но другие фильмы, я чувствую, он помогал сделать более аппетитными. И это определенно не то.
Фильм «Снайпер» (2014) оказался очень успешным в прокате, это значит, что зрители хотят разговаривать на сложные темы, но они хотят, чтобы это выглядело аппетитно и просто и сочеталось с их картиной мира.
Не могу сказать, что я такой маяк праведности, но с тех пор, как я поработал в рекламе, я пытаюсь разобраться в себе.
Я познакомился с Хансом, когда был в Вене, по-моему, было около трех часов ночи. И это было возле борделя, он оттуда выходил. Он только что закончил свою смену, а я собирался начать мою. (Смеется.)
Нет, я познакомился с Хансом, когда помогал ему с Рождественским концертом, который он организовывал. Там он должен был записать целое музыкальное оформление к чему-то рождественскому, и он пригласил туда разных людей, я там был на подмоге. Там был парень, который больше использовал карандаш и бумагу, но Ханс хотел исправить дело при помощи компьютера.
Я пришел, и, мне кажется, Ханс увидел, что я интересуюсь компьютерами, и что я готов работать в Рождество буквально весь рождественский день. У меня не было Рождества. И, может быть, у меня есть чувство юмора, ему это понравилось, и потом я изредка его видел, когда он вернулся в Лондон.
Я все это время был в Лондоне, и он сказал: «Ты должен заглянуть ко мне». В то время я не чувствовал себя готовым, я работал тогда над оперой, которую писал с моим другом, мы писали оперу, которую должны были исполнить в Германии, и мы ее заканчивали. И когда я довел дело до конца, а идея снова вернуться к созданию музыки для рекламы мне не нравилась, я подумал: «Может быть мне стоит принять предложение».
Потом я переехал и снял место на год в Венис-бич в Лос-Анджелесе, и я подумал: «Мне нужен перерыв, я работал над рекламой 10 лет», нет, не так долго, на самом деле около 8 лет.
Я думал, что я просто посмотрю, что произойдет. Но, как только Ханс узнал, что я там, он тут же втянул меня. Первое, что я сделал – это помог ему с аранжировкой песен для «Принца Египта». Так я познакомился с DreamWorks.
Он должен был делать аранжировки. Они хотели, чтобы он этим занялся, но он просто-напросто указал на меня и сказал: «Он может это сделать. А если нет, я помогу ему исправить его работу». Он как бы дал им гарантии. За неделю я написал массу мелодий, тем и попробовал примерить их к некоторым сценам из фильма. И они любезно предположили, что их написал Ханс, но он ответил, что нет. Это было весело. И они наняли меня, и я не оплошал, все было нормально.
Мы столкнулись не по своей воле, но он очень хорошо пишет музыку. Позвать нас работать над «Муравьем Антцем» была идея Джеффри Катценберга. Он работал с нами обоими над «Принцем Египта», и он сказал: «Почему бы нам этого не попробовать?»
Я думаю, Ханс был против. Но Джеффри сказал: «Давайте попробуем». Гарри и я на самом деле не знали друг друга, мы сели вместе и начали думать: «Мы придем, напишем мелодии и посмотрим, что из этого получится». И он написал одну, и я подумал: «Дерьмо, это прекрасно, а мне-то что делать?»
После мы вернулись в наши комнаты и попытались написать что-то лучше, чем у другого, потому что мы, конечно, друзья, но на этом этапе моей карьеры появилась зависть, что кто-то может очень хорошо писать музыку, и я подумал: «Я должен сделать лучше. Лучше всех». Я думаю, это нас толкало. Может быть, Джеффри заранее знал об этом. Это все похоже на «Голодные игры», но с этого момента между нами установились очень хорошие отношения. После нескольких фильмов мы оба поняли, что трудность заключается в том, что если мы не будем осторожны, мы сформируем пару, и тогда у нас никогда не будет отдельных карьер.
Даже несмотря на это мне нравится, как он пишет, и мне кажется, у Гарри есть такая чудесная и странная любовь к моим выкрутасам. Хоть он и жалуется постоянно на партии, которые я пишу для духовых, но мне кажется, ему это все равно нравится. Смысл заключается в том, что мы всегда были слишком разными. Мы никогда не думали о совместной карьере.
Гарри был хорош в написании музыки. Я думаю, между нами определенно был тот огонь, который заставлял нас стараться, мы писали мелодии отдельно друг от друга, а вместе мы их слушали и смотрели на наши мелодии как бы с обратной стороны. Иногда мы говорили, что мелодия побывала на плохой встрече – другими словами, Гарри показал набросок, а Джеффри сказал, что это кусок дерьма: «Почему вы это делаете?» А потом: «Ну, дай мне еще попробовать, и я переверну все с ног на голову и посмотрю, смогу ли я сделать что-то другое, это поможет». И то же самое с Гарри. Он много работал с разными партиями, и многие мелодии из «Антца» были созданы благодаря странному соединению метаний между нами. И как только мы брались за работу, мы имели успех.
Мы делили между собой мелодии и развивали их. К какой бы теме не относилась та или иная мелодия, мы развивали ее сквозь данную тему и пробовали свои наброски, и если мы делали это уже три раза, и эта мелодия по-прежнему не подходила, один из нас говорил: «Ок, я больше не могу этим заниматься». И мы менялись местами. И когда у нас было 80 минут музыки для «Антца» и 80 минут музыки для «Побега из курятника», это было великолепно. Но на 38 минут в «Шреке» было немного неловко брать нас обоих. Хотя мы потратили как минимум в два раза больше времени на работу над этим фильмом.
Тайная жизнь домашних животных (2016), Флоренс Фостер Дженкинс (2016), Девушка из Дании (2015), Игра в имитацию (2014), Отель «Гранд Будапешт» (2014), Филомена (2013), Операция «Арго» (2012), Нулевая видимость 30 (2012), Королевство полной луны (2012), Король говорит! (2010), Гарри Поттер и Дары Смерти (2010), Бесподобный мистер Фокс (2009), Загадочная история Бенджамина Баттона (2008), Разрисованная вуаль (2006), Королева (2006), Сириана (2005)
Премия «Оскар» за лучшую музыку к фильму – Отель «Гранд Будапешт»
Премия «Золотой глобус» за лучшую музыку к фильму – Разрисованная вуаль
Восемь номинаций на «Оскар»
Восемь номинаций на «Золотой глобус»
Две премии «Грэмми» за лучший альбом, являющийся саундтреком к фильму, телешоу или другому визуальному представлению
Мне кажется, магия музыки заключается в том, какие эмоции и чувства она у вас вызывает. Она не на виду, она может действовать глубоко, больше на физическом уровне. Она может рассказывать о прошлом или будущем героя – это более эмоциональное содержание. Это движение, которое проходит от «А» до «Я», направляет тебя.
И это поток, но у музыки есть движение вправо и влево. Я всегда находил магическим соотношение этих трех элементов, когда начинал работать с фильмами. Я всегда чувствую все, что происходит, и стараюсь тщательно отобразить это в музыке, у которой должны быть своя сила и свое содержание, и это для меня вызов, с которым я сталкиваюсь каждый день.
Я бы не сидел сегодня здесь, если бы не слушал выдающуюся музыку, и я должен сказать, что возможность покупать альбомы с музыкой к фильмам, которые я уже смотрел или смотрел немного позже, обеспечивала преемственность моей страсти.
Конечно же, когда я начинал писать музыку для кино, я надеялся, что смогу писать хорошую музыку, которая сможет быть единственной в своем роде. Если честно, в течение долгих-долгих лет я очень стеснялся, и мне потребовалось время, чтобы начать говорить, что я композитор. Раньше я говорил, что я музыкант.
Моя фамилия начинается на «Д», как и у многих композиторов, которыми я восхищаюсь – Дютийе, Дудамель, Дебюсси. И мне было тяжело представить, что однажды я запишу диск, который будет стоять на той же полке с этими композиторами.
Конечно, иметь возможность слушать музыку вне фильма – это очень важно, я думаю, это не всегда получается, но я стараюсь.
Я ничем не отличаюсь от актера или от декоратора. Я прихожу в фильм со своей историей и со своим бэкграундом, и фантазиями, которые у меня есть по поводу сюжета фильма. Если режиссер меня зовет, значит он хочет какой-то новый элемент, который дополнит его работу. Именно поэтому он выбирает этого актера, эту актрису, этого художника-постановщика или этого композитора. На это есть причина – он думает, что паззлы хорошо сложатся. У всех великих режиссеров, с которыми я работал, есть разум, и они понимают, что, чтобы иметь хорошего компаньона, ты должен дать ему свободу.
Музыка для меня имеет три измерения. Конечно, когда вы слушаете музыкальное сопровождение фильма, это имеет два измерения, но когда я думаю о музыке в кино, как я говорил раньше, передо мной лежит целый мир. У вас есть глубина резкости, когда вы используете камеру. Актеры идут из глубины комнаты, в которой они играют, в ее переднюю часть. Ты как будто находишься в театре. Есть измерение, которое ты только ощущаешь, и музыка относится именно к нему. Ты можешь это подчеркнуть. И чем больше я пишу музыки, тем больше я хочу стать частью этого объекта и быть внутри этого объекта, попасть в трехмерный мир фильма без 3D-очков. Это не цель, просто музыка может создать так много всего, что ты можешь расширить экран просто медленно введя целый оркестр в то место, где до этого играло всего лишь несколько музыкантов.
Внезапно экран расширяется. Экран также можно расширить, пойдя другим путем – глубиной резкости, позицией инструментов в студии, в которой вы записываете. Так что есть трехмерный мир, которым я как будто одержим.
Да, на это я потратил очень много времени. Это тоже одна из моих одержимостей, поскольку я пишу музыку для кинокартин, у меня всегда перед глазами эти картины. Я пытаюсь снова и снова написать музыку, а потом возникают вибрации – это и есть ощущение этих трех измерений. Иногда ты пишешь музыку, ты слушаешь свои наброски, слушаешь их вместе с картиной, и ты чувствуешь, что они плоские. В них нет ничего. Ты не привнес ничего нового к тому, что уже есть на экране. В этом нет никакой магии.
После множества попыток я наконец нахожу что-то, и я внезапно начинаю чувствовать движение внутри себя, что и есть музыка, которая становится частью того, о чем говорится в фильме, частью энергии кино, его души, его дыхания, частью того, как фильм развивается во времени, и именно это я называю вибрацией – когда я могу почувствовать музыку прямо перед своим лицом.
Вы знаете, это похоже на то, когда два инструмента созвучны или нет. Когда они не созвучны, вибрация, гармония выстраивается неверно и звук не такой чистый. Я ищу именно чистоту звучания.
Я бы не стал использовать слово манипулировать, я бы сказал покровительствует. Потому что это главная идея. Опять же, великие режиссеры доверяют зрителям и считают, что они достаточно умны, чтобы понять задумку, и они предчувствуют что-то и начинают что-то чувствовать в нужный момент без подталкивания. И я стараюсь следовать по тому же пути, но, если мы говорим о кино, есть разные типы фильмов. Существует множество типов кино для кинотеатров. Если вы пишете для очень задушевного и реалистичного типа кино, музыка должна быть другого калибра, нежели чем если вы пишете для фэнтези. Я бы сказал, что тут нельзя обобщать. Все фильмы очень разные, и нет никаких правил, которым ты должен следовать. На самом деле ты вообще не должен следовать никаким правилам, потому что правды не существует.
Я всегда выстраивал процесс так, чтобы самому делать демо. Так что все мои наработки сделаны только мной в моей студии, там никого кроме меня нет, это очень маленькая студия. В моей студии никого нет, и я никого туда не зову. Я один пишу музыку, и появляется страсть, и все мои демо очень ценны, детально проработаны, что позволяет мне передать их кому-нибудь в Париже или здесь и любой команде, с которой я работаю. Но я очень внимательно за всем слежу. Я регулярно проверяю их, и я убеждаюсь, что то, что получается, сходится с тем, что у меня в голове.
Заниматься оркестровкой на физическом уровне – это то, чего мне сейчас очень сильно не хватает. В перерывах в работе над фильмами я записываю музыку нотами, например, для струнного квинтета, который я люблю, это позволяет мне вернуться к моему карандашу и ластику, и это момент великого удовольствия для меня.
Джонни Д. (2009), Через Вселенную (2007), S.W.A.T.: Спецназ города ангелов (2003), Фрида (2002), Хороший вор (2002), Последняя фантазия: Духи внутри (2001), Сновидения (1999), Тит (1999), Сфера (1998), Бэтмен и Робин (1997), Мальчик-мясник (1997), Время убивать (1996), Майкл Коллинз (1996), Схватка (1995), Бэтмен навсегда (1995), Интервью с вампиром (1994), Кобб (1994), Разрушитель (1993)
Премия «Оскар» за лучшую музыку к фильму – Фрида
Премия «Золотой глобус» за лучшую музыку к фильму – Фрида
Четыре номинации на «Оскар»
Три номинации на «Золотой глобус»
Номинация на «Эмми»
Три номинации на «Грэмми»
Самая сложная работа, которая когда-либо у меня была, заключалась в аранжировке песен к фильму «Через Вселенную», потому что там было 33 песни. И я был ответственен, по крайней мере, за 20 из них, или 25, что-то вроде того.
Я думал о Beatles не как о рок-группе. Я думал о композиторах – Джордже, Джоне и Поле – как о ком-то вроде Джорджа Гершвина.
Передо мной стояла задача трансформации определенной группы или рок-н-рольной музыки в драматическую. И изменение тональности для добавления уровня тесситуры (расположение звуков по высоте по отношению к диапазону голоса – прим. пер.) для певцов и так далее – это была большая, сложная задача. Мне было страшно вступать в такое предприятие, но в конце я почувствовал удовлетворение.
Мне очень тяжело наслаждаться тем, результата чего я не вижу сразу, когда я пишу это. Я понимаю, какая должна быть громкость, но ты не можешь знать о всех звуковых эффектах, которые требуются для боевиков.
Иногда все, что я делаю, выходит прекрасно, по-настоящему прекрасно. Иногда я говорю: «Зачем я прошел через все эти трудности, сочиняя и работая над оркестровками, корректировками, модуляциями и аранжировками, ведь я не могу это все услышать, потому что в фильме происходит автомобильная авария». Вы знаете, мне нравятся автомобильные аварии, но в таких случаях я не могу воспринимать, что происходит. Я понимаю, что нужно убавить звук. Я понимаю, что от музыки приходится избавляться полностью. Но я трепетал над созданием чего-то, что перекрыл огромный блок звуковых эффектов. Но в это и есть моя задача, мне кажется.
Это хронологический процесс. Я сужаю и сужаю мои обсуждения с режиссером, пока у меня не будет чего-то, что, хотелось бы надеяться, видит режиссер или что раскрывает его или ее видение. Потому что работа с ластиком или кнопкой удаления, процесс избавления от дополнительной информации, очень мне помогают. Всю дополнительную работу я свожу к основным параметрам того, чем я собираюсь заниматься, чем собирается заниматься режиссер. Тут довольно часто в ход вступает ластик.
Рефлексия против подсознательного. Это относилось к «Интервью с вампиром», потому что у меня было примерно три недели на то, чтобы написать 2,5 часа музыки. Поэтому у меня не было времени на размышления. Это был своего рода инстинктивный процесс. «Давай! Давай! Давай!» Я полагался на свое подсознание, на свое мастерство и свой опыт в других фильмах. Я не мог останавливаться, я должен был это делать. Что бы там ни было, фильм выйдет 27 июня.
Самое страшное – увидеть свое имя, например, на постере к фильму «Бэтмен навсегда» или другим фильмам, вроде «Интервью с вампиром», который висит в нью-йоркской подземке, а я только на половине пути к завершению, и я вижу свое имя на постере и говорю «Боже!» Мне еще многое предстоит сделать за две с половиной недели.
На больших студиях на вас оказывается большое давление.
И оно становится свирепым здесь, в Лос-Анджелесе.
10 лет моей профессиональной карьеры я оркестровал только свою собственную музыку. А потом я начал работать и продолжаю работать с чудесным оркестровщиком, который начинал как мой ассистент.
Он прекрасно подходил для работы со мной в киносреде. Он очень одаренный музыкант, особенно в кино, где речь идет о времени и точном графике. Тебе невероятно нужен кто-то, кто станет твоим вторым сердцем, если так можно сказать. Или ты просто умрешь. (Смеется.)
Ну разница определенно есть. Балет и опера в противоположность фильму. Три ситуации. В балете, например, ты работаешь с плотью и кровью. И если хореограф хочет соло для двоих на, скажем, Х минут, ты должен сделать встроенные паузы, чтобы у танцоров была возможность отдохнуть. Другими словами, ты можешь написать 20-минутное адажио (медленный музыкальный темп – прим. пер.) и ожидать, что танцоры сохранят свой дуэт. В опере ты сам выбираешь время, основанное также на плоти и крови, а именно, сколько певец сможет петь.
Это характерно для податливости времени. Ты можешь изменять время в том смысле, что 20-минутная последовательность кадров кино может показаться 10-минутной, если в нее добавить что- то, что втянет тебя, какую-то нить, которая внезапно привлечет тебя, и спустя 20 минут ты говоришь: «Что случилось? Мне показалось, что прошло 10 минут».
В то же самое время ты можешь миллисекунду заставить казаться тремя минутами. И все, кто попадал в автомобильную аварию или падал откуда-нибудь, говорят, что все кажется замедленным, даже если длится всего секунду или половину секунды. Это ощущения. Не хочу никого пугать. Но давайте возьмем поцелуй, например. У композитора может быть дар сделать этот поцелуй более значительным, более значительным во временном отношении, он будет казаться дольше.
Конг: Остров черепа (2017), Рождение нации (2016), Первый мститель: Противостояние (2016), Человек в высоком замке (2015), Пиксели (2015), Kingsman: Секретная служба (2014), Интервью (2014), Город героев (2014), Первый мститель: Другая война (2014), Турбо (2013), Капитан Филлипс (2013), Ральф (2012), Люди Икс: Первый класс (2011), Медвежонок Винни и его друзья (2011), Пипец (2010), Монстры против пришельцев (2009)
Номинация на BAFTA – Капитан Филлипс
Четыре премии ASCAP Awards
Четыре номинации на International Film Music Critics Award
Номинация на премию World Soundtrack Awards Nominations
Есть один невербальный способ понять это. Это получить опыт просмотра фильма без музыки, а такой возможности лишены почти все, кто смотрит этот фильм. (Смеется.) Обычно это происходит на семинарах по созданию музыки к фильмам и всяких таких мероприятиях. Если бы у вас была возможность посмотреть «Империя наносит ответный удар» без музыки, вы бы очень быстро поняли, какую она играет роль.
Вы можете невероятно углубить персонажей и саму историю, и если режиссер позволит вам, вы можете изменить структуру, нарративную структуру фильма.
Мне часто кажется, что лучшим обучением созданию киномузыки является не школы кино или композиторские курсы, или обучение оркестровкам, или методологические уроки. Это на самом деле анализ английской литературы. (Смеется.)
Я, конечно, преувеличиваю. Если вы не умеете писать музыку, то, когда вы захотите записать даже самые лучшие идеи на свете, они окажутся просто мусором. Они не будут ничего значить. Но если вы посмотрите фильм, например, двухчасовой фильм, и реально поймете эволюцию того, что происходит, и развитие персонажей и истории, тогда вам откроется самая важная вещь, которая состоит в ответе на вопрос, почему вы пишете именно эту музыку.
Это и есть главное различие. Если вы концертный композитор или участвуете в группе, вы пишите музыку, потому что она крутая, и людям нравится ваша музыка, так? Если вы продюсер, и у вас есть выбор. С одной стороны Стравинский, один из величайших концертных композиторов из когда-либо живших, который, вероятно, просто проигнорирует фильм и напишет невероятную музыку, которая станет концертной музыкой мирового класса, но потенциально навредит фильму. С другой стороны у вас будет достаточно посредственный композитор, у которого есть феноменальное ощущение картины и того, как можно помочь этому фильму, но его музыка не будет величайшей из всех написанных композиций. Будучи продюсером, вы совершенно точно выберете второго, а не первого.
С первым у вас будет чудесная концертная музыка, которую вы никак не сможете использовать.
Картина всегда перед тобой. И это совсем не проблема. Это никакая не борьба. На самом деле, половину рабочего времени я чувствую, что как только я начинаю принимать участие в фильме, этот фильм сам начинает меня просить что-то сделать. Я знаю, это звучит немножко хиппово.
Если вы работаете с режиссером, и у вас есть темы, которые люди могут одобрить, и есть общее направление, вы начинаете писать отрывки, просто внимательно просматривая картину, а потом вы осознаете сцену в ее отношении ко всему фильму в целом, половина подсказок лежит в этом процессе.
Иногда вы заходите в тупик, и тут лучше всего продолжить работу и поэкспериментировать, насколько далеко вы можете зайти. Иногда очень ценно сделать что-то и понять, что это не работает во всех отношениях.
Иногда фильмы очень неоднозначны, в них есть противоречия, и существуют разные способы добиться своего. И вам может показаться, что вы точно знаете, что должно произойти дальше, но у режиссера может быть совершенно особенный взгляд на вещи, и, возможно, он захочет вплести что-то асинхронное в картину. Или что-то контринтуитивное или ироничное, так что тут всегда играет роль интерпретация.
Но если убрать исключения, как только я налаживаю гармонию с повествованием, режиссером и картиной, я чувствую, как сцена как будто сама говорит мне, что делать.
На хорошую игру, жестикуляцию людей, особенно на движение их глаз, и на работу камеры. Предположим, вы находитесь на споттинг-сессии и, если люди неверно расставили акценты в фильме, и ты чувствуешь, что в каком-то месте должна быть музыка, и там ее нет, она просто начинает проситься туда. Ты как будто настраиваешь фокус на какой-то момент и говоришь: «Музыка! Где она?» Но в самом начале часть создания музыки к фильму – это сфера, в которой ты как будто ходишь кругами и пробуешь разные вещи, что определенно стоит делать.
Я довольно настороженный. Когда ты разошелся, то все, что ты делаешь – это только одна версия. Я, конечно, не говорю, что должна пролиться кровь, а то ты не сможешь работать. (Смеется.) Но у тебя всегда должны быть как бы родовые муки, если ты пытаешься сотворить что-то очень интересное.
Но это не должно быть твоей первой и основной мыслью, когда ты начинаешь. Мне всегда кажется немного подозрительным, когда первое, о чем ты думаешь, это что ты должен постоянно тяжело работать.
На самом деле это достаточно забавно, но что касается тем, часто самая первая – самая лучшая. Я говорю первая, потому что много работаю с темами, хотя это утверждение может немного ввести в заблуждение. Очень часто я совсем немного работаю над темами, а потом показываю свою работу режиссеру. Я говорю: «Вот это пойдет сюда», или «Вот что я думаю о главной теме» для «Пикселей», «Города героев».
Зачастую это работает. Но потом всегда встает вопрос того, как это аранжировать, оркестровать, и как это будет функционировать в фильме.
Вы прекрасно чувствуете, когда вы начинаете бороться с творческим давлением ненужных мыслей о том, что вы делаете с картиной. Вы чувствуете это почти физически.
Когда вы не на высоте, вы можете это почувствовать, потому что вы пишете музыку, и картина перестает быть вашим другом. Это ощущение, оно не застывшее. И когда вы все делаете правильно, у вас появляется более гармоничное чувство. Ты всегда надеешься, что это чувство придет весьма быстро. Если нет, ты должен подумать о написании совершенно другой музыки.
Я немного шизофреник, потому что начал с самого роскошного музыкального образования, которое только можно себе представить. Маленьким мальчиком я пел в своей елизаветинской горжетке в хоре в Соборе Святого Павла. Я помню как пел на богослужении в память о погибших на Фолклендских островах (война на Фолклендских островах между Аргентиной и Великобританией в 1982 году – прим. пер.), и в середине «Глории» (скорее всего речь идет об арии из оперы Франческо Чилеа «Глория» – прим. пер.), или чего-то такого, я повернул голову влево и буквально в одном ряду увидел Королеву Англии, герцога Эдинбургского, принцессу Диану и принца Чарльза, Рональда Рейгана, Михаила Горбачева и Маргарет Тэтчер, все они сидели в первом ряду в 30 футах от меня. Я занимался классической музыкой и все такое, но подростковое бунтарство заставило меня купить простенький компьютер и 8-битный семплер. Вся эта рейв-культура ворвалась в Лондон, и я просто наплевал на все мое классическое образование и пять лет куролесил к досаде моих родителей. На самом деле тогда я совсем не понимал двойственность моего поведения: я до четырех ночи слушал драм-н-бэйс и музыку на рейвах, а потом начал работать с поп-музыкой и такими ребятами, как Тревор Хорн, эта двойственность была большой привилегией. Я не понимал тогда, что все это – бесценное образование для музыки в кино, не потому, что это имеет значение. Это вообще не имеет значения. Я не думаю, что Джон Уильямс просыпается по утрам и думает: «О, блин, я полный неудачник. Я не знаю как создать даб-степ». Это просто не важно. И даже в наше время, если вы только оркестровый композитор, отлично! Какая разница?
Существует огромное количество по-настоящему прекрасной оркестровой музыки. А если вы разбираетесь только в электронной музыке и вообще не знаете как сделать что-то, хотя бы отдаленно похожее на Штрауса, на это тоже все равно.
Я просто очень благодарен, что случайно получил очень хорошее классическое образование. И то, что я стал буйным, отрастил длинные волосы и начал делать совершенно другую музыку. Музыкальные правила, которые я считал неоспоримыми, просто испарились. Я помню как услышал это впервые. Я сказал: «Нет, нет, нет. Ты не можешь начинать с До минор, а потом играть Фа минор, Си-бемоль минор и Ми-бемоль минор. Ты должен сыграть До-минор, Фа-минор, Си-бемоль мажор и Фа минор». Такой аккорд кто-то только что семплировал, и это раздражало мое ухо, когда я в первый раз такое услышал, потому что в тот момент я писал эссе о хоралах Баха.
А потом я начал клубиться и полюбил это. Это звучит классно.
На самом деле, было чрезвычайно полезным для меня вовлечься в музыку, которую пишут диджеи и люди, которым насрать, – простите мне мой французский – которым совершенно безразличны законы музыки. Мы, музыканты, должны были быть осторожны с гармонией. Им было все равно на гармонию. Они делают семплы из отрывков, которые кажутся им крутыми, и крутят их и так и сяк, и делают вещи, вообще противоречащие правилам, они могут просто развлекаться, вы понимаете, о чем я? И это более интуитивный подход к музыке. Также ты больше погружаешься в электронный продакшн и режиссирование звука, ты совершенно по-другому начинаешь смотреть на музыку, этот подход более подсознательный, он касается того, как звучат крутые вещи, а не: «Хм, как мы будем развивать главную тему в секции модуляции?»
Раньше я не верил в свои силы, несмотря на прекрасную возможность работать с такими людьми, как Тревор Хорн. Я работал с Силом (Seal), который творил на стыке классического и поп-продакшна, с ним я узнал многое об интересных аранжировках и многом другом. В конце концов, это три минуты и 30 секунд внутри видения и эстетической составляющей мысли известного артиста. И ты не можешь просто предложить: «Эй, а почему бы нам не взять немного церковной музыки 16 века?» Это будет просто скучно, и вы потеряете фанатов. Со своими знаниями электронной музыки я всегда мог предложить: «Классно будет же здесь использовать это или это?» Бла-бла-бла.
В киномузыке прекрасно то, что ты знаешь, для чего она существует. Потому что в музыке в кино: «О, эта история помещена во Францию 16 века, и нам нужно что-то такое». Или «О, смотри, это про 2014 год, про политический заговор». Суть предметов, про которые можно рассказать историю, настолько разнообразна, что любой небольшой музыкальный опыт или знание могут быть действительно ценны.
Возможно, эта сфера куда более разнообразна, чем любая другая сфера музыки. Если ты оркестровый музыкант, ты, вероятно, будешь играть оркестровую музыку. Если ты занимаешься классической музыкой, она вряд ли будет такой уж разнообразной. Если ты играешь в музыкальной группе, ты, вероятно, будешь играть свою музыку. Мне кажется, в музыке к кино ты можешь погрузиться в любую сферу из вышеперечисленных или во все сразу, тогда как другая работа с музыкой обязательно должна быть ограничена. И это мне кажется прекрасным.
Сейчас я не так много жалуюсь. Раньше я постоянно был недоволен тем, что музыка может ограничивать. Но в музыке в кино я вообще этого не чувствую.
Бен-Гур (2016), Отмель (2016), Ганмен (2015), Местный (2014), Посвященный (2014), Сквозь снег (2013), Росомаха: Бессмертный (2013), Война миров Z (2013), Телекинез (2013), V (2009–2011), Нечто (2011), Повелитель бури (2008), Поезд на Юму (2007), Омен (2006), Я, робот (2004), Хеллбой: Герой из пекла (2004), Терминатор 3: Восстание машин (2003), Блэйд 2 (2002), Обитель зла (2002), Дракула 2000 (2000), Крик (1996)
Номинация на «Оскар» за лучшую музыку к фильму – Повелитель бури
Номинация на «Оскар» за лучшую музыку к фильму – Поезд на Юму
Номинация на «Эмми» за лучшую музыкальную композицию к минисериалу – Дэвид и Лиза
У меня было классическое образование. Меня учили писать концертную музыку, но я был немного разочарован, получая только академическое образование, когда меня обучали в университетской среде. Какой части образования мне не хватало? Человеческого аспекта. Общения с людьми. У новой музыки очень маленькая аудитория. Кажется, что ты работаешь в вакууме.
Когда я пришел в это профессию, я знал о музыке в кино немного. Была музыка, которая мне нравилась и все такое, но я не рассматривал это как работу. Но после того, как я немного узнал об этом, оказалось, что в Университете Южной Калифорнии есть программа, которую ведет Джерри Голдсмит, все начало меняться. Я начал работать на Криса Янга. Это была моя первая работа. И я увидел, что можно быть новатором и делать в кино то, о чем ты даже не мог бы подумать в концертном мире.
Первый фильм, над которым я работал, вы вряд ли когда-нибудь видели. Он назывался «Матч смерти». (Смеется.) У меня не было студии в то время, и я учился работать с карандашом и бумагой, так что я вообще не знал как использовать компьютер и вообще-то до сих пор не знаю, но тогда все было намного хуже. Мне с этим помог Кристоф Бек. У него была студия и какое-то оборудование.
Мне понравился сам процесс. К тому времени мне действительно нравилось, что я мог писать музыку. Меня очень интересовало в оркестровом плане, что я мог раздвигать рамки исполнения, расширять свои методы и экспериментировать с тембрами и интересными оттенками. И одна из вещей, которую я для себя открыл в создании музыки к кино, это возможность много всего делать электронными средствами, и это делается не для выступления, которое нужно репетировать вечер за вечером. Это всего лишь для одного исполнения. Так что ты можешь использовать любые девайсы, лишь бы это сработало, и это мне очень понравилось. Я не уверен, что буду рекомендовать вам бежать и покупать музыку к первому моему фильму. (Смеется.) Я вообще не уверен, что есть такой диск, даже если вы попытаетесь его найти, но мне это понравилось.
Это как бы их эмоциональный партнер на весь фильм, их эмоциональный гид. Так говорили много раз и другие люди, и я, вероятно, так говорил, что музыка не должна к себе притягивать внимания. Ты не должен думать о ней, потому что, если ты будешь это делать, ты отвлечешься от картины. Но я не полностью согласен с этим. Я думаю, хорошее музыкальное оформление способно усилить эмоциональный эффект фильма.
Мне кажется, в худшем случае в музыке в кино часто просят сделать то, чего не хватает в картине. Например, актер неверно сыграл, вы можете это исправить? Я не думаю, что музыка должна быть там, чтобы что-то исправлять. Музыка должна быть там, чтобы подчеркнуть какой-то подтекст или неясное чувство, или какое-то эмоциональное состояние, о котором могут говорить, а могут и не говорить. Она нужна, чтобы сопроводить зрителя на более глубокий уровень понимания и вовлеченности в фильм на подсознательном уровне.
Стилистически, методы, используемые в фильмах ужасов, могут сильно отличаться от того, что вы используете в драмах. Зачастую в хоррорах многое из того, что вы делаете, касается самого действия: вы ведете людей, держа их в состоянии напряженности, вы играете с этой напряженностью, ее реализацией и предчувствиями. И это включает в себя некоторые действия, увеличение напряжения до определенной точки, вы расставляете обманные акценты, заглушаете звук в некоторых местах, чтобы сделать момент еще более напряженным.
В драмах, я думаю, фокус падает не на само действие, а скорее на эмоциональное развитие: вы проникаете внутрь персонажа и так далее. Но в конце вы получаете то же самое, несмотря на разные процессы. Оба эти процесса об одном и том же. Они оба подталкивают зрителей к определенной точке зрения и определенным чувствам.
Мне очень нравятся мелодические темы, возможность развивать их. Я не думаю, что кому-то хочется зацикливаться на проигрывании музыкальных эффектов, потому что они слишком фрагментированы. В таком случае нет возможности развивать идеи. Я думаю, в драмах позволительна некоторая степень развития идей, чего обычно не бывает в других жанрах.
Вам нужно смотреть на картину как на нечто целостное. Они сняли очень напряженный фильм. Изначально он был очень мрачным. На него выделили большой бюджет, и студия совершенно справедливо хотела, чтобы это был летний блокбастер, на который пойдут дети. Если фильм получает рейтинг R, это может уменьшить кассовые сборы, так что они хотели, чтобы фильм получил рейтинг PG-13 (некоторые материалы могут быть неподходящими для детей до 13 лет – прим. пер.).
Когда я начинал работать над фильмом, он сильно отличался от того, что получилось в конце. Я думаю, они пересняли около трети фильма. И я отреагировал на картины, которые я видел, и музыка получилась очень мрачной. Тематически она была очень мрачной, оркестровки были очень напряженными, бескомпромиссными и мрачными. Там было какое-то беспокойство – это же фильм про зомби. Кино должно было вызывать очень напряженные, страшные ощущения. Оно постоянно переходило грань от PG-13 до R. Все влияло на это, и так получилось, что музыка оказалась одним из таких элементов влияния, к которому они оказались очень чувствительными. На самом деле до самого конца этот фильм был странным проектом, потому что относительно него существовали разные мнения. Было несколько людей, которые хотели мрачный, смелый фильм, а другие хотели сделать из этого попкорн-кино. В конце я написал два музыкальных оформления: одно, которое удовлетворило бы почитателей попкорна, а другое для тех, кто был сторонником мрачной, утробной музыки. И я записал их одновременно на разных студиях в Лондоне. И в конце появился гибрид обоих записей. У музыки есть воздействие. Она воздействует на психологический посыл фильма. Если вы совместите такую музыку с другой картинкой, возможно, никакой проблемы не будет. Но от того, как музыка соединилась с картинкой, которая у них была, мрачность только усилилась.
Если вы посмотрите на сцену в ванной из «Психо» без музыки, она покажется не такой уж и страшной. Вы увидите удары ножом, вы поймете, что происходит. Но как только вы включите музыку, она возьмет на себя все впечатление, и вы попадете в голову к этому убийце-психопату и в его одержимость. И это что-то, что нельзя выразить словами и даже показать. Но если вы это почувствуете, все станет куда более глубоким. Вот как это работает.
Вам нравится отталкиваться от фильма или от сценария?
Я очень вдохновляюсь от визуального. Я работал только от сценария, но это очень сбивает меня с толку, потому что, когда я читаю сценарий, я создаю свой собственный фильм в своей голове, неизменно есть куча способов, чтобы отснять его, так ведь? Как актеры интерпретируют его, какие указания дает им режиссер, как это снято, какова скорость кадра, все это имеет очень важное влияние на кино, так что каждый раз, когда я отталкивался от сценария, я был не прав.
Мне говорят: «Давай я дам тебе сценарий, мы будем снимать это год, но почему ты не начинаешь и не делишься своими идеями?» А я думаю: «Хорошо, я начну раньше и подумаю над тем, что делать». Но я всегда пишу такие вещи, которые после просмотра фильма не работают, и на самом деле я оказываюсь в еще более сложной ситуации, потому что, как только у тебя в голове что-то установилось, тяжело это изменить или переключить передачу. Для меня это сложнее, чем начать со свежей головой и сразу пойти по верному пути. С этой точки зрения я лучше увижу что-то и с этим начну работать. Это имеет больше значения для меня.
Я прочту после, если мне покажется, что есть что-то интересное, ведь сценарий – это основа фильма. Вам нужен хороший сценарий. Все начинается с написания. Но делает кино режиссер. И работать, начиная с него, некоторые могут, но я нет.
Музыка, как и многие другие вещи, я уверен – это более универсальная вещь. Это более концептуальная вещь, она многогранна. Все, что ты пишешь, не относится к какому-то одному жанру. Ты работаешь всегда по-разному, и я думаю, в этом и заключается красота этой работы.
Если делать одно и то же, мне кажется, ты можешь потерять вдохновение к своему занятию со временем, потому что ты же не можешь есть стейк каждый вечер. (Смеется.) Конечно, может быть и есть люди, которые хотят сфокусироваться на одной определенной вещи. Вы можете вспомнить художников, которые специализировались на определенном типе живописи. Но опять же, то, что они рисуют, меняется, даже если не меняется их стиль. Возможно, есть и что-то объединяющее в стиль, но вы начинаете создавать собственное видение. Оно должно диктоваться не жанром, а тем, что вами движет.
Я делаю это только из любопытства и ради веселья; изучение того, что можно сделать, и что может сделать музыка, и что музыкально, и как ты можешь взять знакомые вещи и изменить их, это похоже на скульптуру. Для меня это веселье. Я не думаю, что это что-то новое. Все исследования развития гармонии за прошедшие сотни лет, все они об этом. Где еще мы можем взять вдохновение?
Я думаю, в технологиях – это то, что не было доступно людям в прошлом, они реально открыли мир, в котором ты можешь исследовать вещи такими способами, которые не были доступны даже совсем недавно. Этот мир позволяет создавать инструменты, которые делают особенные вещи, в моем последнем фильме «Местный» я использовал только это. Посмотреть и вдохновиться фильмом, а потом создать что-то, что суммирует главную мысль музыки в самом кратком из возможных путей.
Я работал над этим с Баком Сандерсом. Мы потратили уйму времени, размышляя, какой у этого фильма звук, и что нам нужно, чтобы этого достичь.
Причина, по которой я построил эту студию, крылась в том, что арендовать студию для достижения определенных целей стало непомерно дорого. Здесь мы можем делать все, что нам нужно. Да, это важно.
В «Войне миров Z», например, не было ничего хитроумного. В этом фильме зомби передают эпидемию через укус, и всегда было чувство, когда я смотрел ранние картины, прежде чем они изменились, большого акцента на зубы и зубной скрежет и все такое. И я подумал, что будет очень здорово использовать зубы как музыкальный инструмент, как инструмент, задающий ритм в фильме. Подсказал мне эту идею Томми Ли Джонс, он сказал, что у них в Техасе есть дикие свиньи, их называют пекари, они общаются зубами, своими челюстями. Он сказал: «Ты должен это попробовать». Я так и сделал, мы достали несколько черепов пекари и надели на них микрофоны. И с помощью них мы сделали классный ритмичный звук, образованный скрипом клыков, когда челюсти смыкались и размыкались, они ударялись друг о друга и получался вполне полный ритмичный звук. И эта находка стала действительно важной ритмической вещью. Это вдохновило множество ритмов, которые вы слышите в фильме.
В этой же картине меня поразил экстренный радиосигнал. Он начинается с экстренного сигнала и этого высокого звука, который вы слышите, прежде чем передают объявление службы общественной информации. Я подумал, что будет здорово поиграть с этой звучностью и использовать ее как гармоническое начало.
Я имею в виду, что как композитор я всегда ищу, откуда выходят идеи, что является фундаментальным корнем дерева музыки, откуда может произрастать структура фильма. Так что даже если ты работаешь над конкретным отрывком, который после соединится с какой-то сценой, он выходит из какой-то идеи, неотъемлемой и органичной для общей концепции. А потом эта идея дает цельность всей музыке.
В «Трех могилах» был кактус, из которого мы вырвали иглы. Такое приспособление используют коренные индейцы, они извлекают из него звуки. В «Местном», который я только что закончил, мы много работали с эоловыми арфами, которые звучат только тогда, когда дует ветер, тогда же можно получить разную звучность. Мы соорудили эолову арфу из пианино и установили ее на горе, струны фортепиано мы натянули к резервуарам для воды на 175 футов в высоту. Музыка появляется прямо из ветра, потому что, когда дует ветер, они завывают. Соседи подумали, что мы немного сумасшедшие, потому что это было слышно за несколько миль.
Последний человек на земле (2015–2016), Отпуск (2015), Идеальный голос (2015), Обитель лжи (2012–2015), Мачо и ботан 2 (2014), Лего. Фильм (2014), Монстры на каникулах (2012), Облачно, возможно осадки в виде фрикаделек (2009), Сумасшедшие гонки (2005), Водная жизнь Стива Зиссу (2004), Ох уж эти детки! (1991–2004), Семейка Тененбаум (2001), Счастливчик Гилмор (1996), Пи-Ви (1986–1990)
В сотрудничестве с Devo (альбомы Nine Studio), номинация на «Эмми»
Четыре номинации «Эмми» за создание музыки для мини-сериала – «Автострада»
Номинация на «Грэмми»
Семь наград BMI Film Music
В зависимости от того, что это за фильм: если это живая игра, то лишь примерно 40–50 % от фильма. Но если это анимация, то, пожалуй, примерно 75 % или даже больше. Потому что в анимации требуется проделывать много грязной работы.
В анимации, не важно, насколько прекрасно она сделана, невозможно прорисовать, как растет трава на заднем плане, или сделать так, чтобы было видно, как кровь пульсирует в венах, поэтому анимация требует от тебя делать все это. Ты вдыхаешь жизнь в анимацию.
Кстати говоря, я думаю, поэтому люди до сих пор в анимации и используют оркестр. Ты не обязательно слышишь его, но он присутствует как звуковая подложка.
В оркестре играют порядка ста человек, у них у всех бьются сердца. Они только что услышали, как дирижер отсчитал «4–3—2—1», и они начали свои партии. И они играют, и кровь течет по их жилам. Они дышат воздухом, и хоть микрофоны стоят не прямо напротив носа, они повсюду в зале, и люди все живые.
Оркестр – это как живой организм, он способствует оживлению анимации. И пусть даже анимация выполнена идеально, используя последние компьютерные технологии, реальная жизнь все равно более цельна и наполнена.
Живых существ. В звуковой дорожке у тебя есть еще голоса персонажей, озвученных людьми, но оркестр присутствует практически во всех анимационных фильмах. 90-минутный фильм будет содержать 89 минут музыки.
Вы сейчас говорите со мной, художником звука и образа. Когда я начинал еще в школе, я вообще не видел различий в формах искусства. Я просто считал их разными путями для решения одних и тех же задач или возможностью выразить то, что ты хочешь выразить, в более совершенной форме. Поэтому, когда я учился в школе, мне было любопытно узнавать про художников-исполнителей, таких как Энди Уорхол. Я считал его самым крутым парнем в поп-культуре. Потому что он снимал кино, писал картины, он был фотографом, печатал, был модельером, работал с Вельвет Андеграунд, и это все было в 1968 году, или в каком там году вышел их первый альбом. Я считал тот альбом лучшим из всех, что когда-либо были или могут быть сделаны.
И он сотрудничал с ними, даже если он просто пририсовал банан на обложку, все равно казалось, что их связывало большее, а не только это. Также и я нахожусь в том мире, где звук и образ важны друг для друга.
Да, до того, как появились музыкальные клипы, мы делали короткие фильмы, и нам негде их было показывать. Мы посылали их на фестиваль Энн-Арбор. И мы выигрывали призы на фестивалях с ними. Так про нас узнали. Но это не была музыка сама по себе. Это были короткие фильмы, которые мы сложили в компиляции, с которыми мы гастролировали.
И это в некоторой степени не так просто. В музыкальном плане, когда я ходил в колледж, у меня было несколько покровителей. Я был на художественном факультете. Я получал частичную стипендию по изобразительному искусству, и в основном поэтому я выбрал это направление. Но в музыкальном плане, вне школы, я уже экспериментировал с электронными инструментами. И тогда у меня были установки типа «мне не нравится тирания клавишных». Мне не нравилось, что клавишные принуждали подсознательно делать одни и те же избитые решения, было сложно вырваться и сделать что-то другое.
Я искал пути создания музыки не используя клавишные, не выделяя гитару, как это делалось в рок-н-ролле, и не делая барабанные партии, состоящие из рок-н-ролльных паттернов. Я старался писать по-другому. И поэтому я искал, где можно черпать вдохновение. Когда я пошел на музыкальный факультет в колледже, то там мы изучали лишь гаммы и учили теорию, и все в таком духе.
И я подумал, что как раз на это я не хочу быть похожим. Футуристы еще в 20-30х годах говорили, что современного оркестра недостаточно, что в оркестре нет достаточного диапазона звуков для того, чтобы в точности изобразить индустриальную культуру. И я подумал: «Также я чувствую себя сейчас. Я хочу делать минометные взрывы и звуки ракеты Фау-2, и лучевые пистолеты, и гамма-лучи, и водородные бомбы. И я хочу делать жуткие звуки, как в рекламе Pepto Bismol, про то, как тоненький ручеек жидкости течет в желудок, обволакивает желудок и идет в кишечник».
Мне нравилась музыка в лифтах. В то время я искал вдохновения везде, кроме поп-музыки. И я чувствовал, что то, чему меня учили в школе, имело лишь историческую ценность, а я ведь хотел идти дальше.
Так как с Devo я был сильно загружен, то даже работа для ТВ-шоу поначалу заставляла меня понервничать. Потому что мы были в гастролях пять или шесть месяцев в году, и я писал музыку для группы. А потом Джерри и я нагоняли свой график, и мы к тому же еще занимались распространением нашей атрибутики. Мы разрабатывали ее сами, еще до того как другие этим занимались. Я помню, Нейл Янг отчитал нас в 1978-м: «Почему вы ребята продаете сувениры к вашему альбому?» А почему я вам рассказываю эту историю?
А когда Пол сказал: «А не хочешь ли ты написать музыку для этого шоу?», я призадумался, а есть ли у меня на это время.
В понедельник он отправил мне кассету для первого эпизода, и я написал всю музыку во вторник. В среду я все записал, а в четверг отправил запись по почте, потому что в то время не было Интернета для пересылки. Поэтому я отправил по почте. Они получили запись в пятницу, вставили в шоу, и в субботу мы его смотрели.
Это как целый альбом музыки записать. А затем в понедельник начиналось все с начала. Тогда я сказал: «Подпиши меня на эту работу, мне это нравится». Когда я был в группе, меня больше всего раздражали ожидания: в аэропорту или за кулисами после саундчека. Что можно делать пять часов в ожидании начала концерта?
Запись 12-ти песен может занять целый год. А идея о том, что можно написать музыки по объему равному 12-ти песням за неделю, привела меня в восторг, воодушевила, заставила меня решиться: «Вот та работа, которую я хочу!»
Я не думаю, что обязательно появилось больше контроля. В моей конкретной ситуации, и там и там, я не был солирующим артистом, я был с группой, и процесс сочинения музыки был совместным. Это были две команды братьев, большинство из них говорили, что я автор, и не важно, что написано на обложке. Но каждый участник команды помогал мне, и если у Алана появлялась хорошая идея по поводу того, над чем мы работали, или у моего брата Боба – или Джерри, – если он что-то начинал писать, то скорее всего мы заканчивали это вместе.
Я привык к совместной работе, и когда я попал на ТВ и в кино, я осознал: «О, тут тоже все складывается из взаимодействия». Директор мог зайти и сказать: «Ок, вот что я пытаюсь сделать, я работал над этим фильмом уже четыре года. И пора его уже снимать. У моего ведущего актера был понос в течении всей самой важной недели, когда у нас были любовные сцены, это, конечно, совсем ни в какие рамки не идет, и теперь мне надо, чтобы ты мне помог». Или они все заходили ко мне, и видя, что всю неделю лил дождь, говорили: «Нам надо было кое-что снять на солнце, у нас был час, но все равно видны блестки от дождя. Нам надо, чтобы ты дал людям понять, что это светлый солнечный день». И в некоторой степени мне это нравится. Мне нравятся такие абстрактные требования, замечания и запросы подобного рода.
Я также обнаружил, что делать музыку для кино – это наверно самый лучший этап в работе над фильмом, потому как все жуткие работы уже сделаны задолго до того, как тебя посвятили в суть дела. Им требуется сражаться за деньги, разные люди сражаются за свои деньги, и кто получает больше всего – актеры, кинокомпании, продюсеры – все хотят свою часть. А к тому времени, когда дело доходит до тебя, им уже просто надо, чтобы фильм был готов. Поэтому ты являешься чем-то вроде последнего звена. Твоя работа и звуковые спецэффекты – это последнее, что добавляют к фильму. И некоторые режиссеры заходят и выражают свое беспокойство, а некоторые из них целиком вникают в процесс. Им очень нравится работать в сотрудничестве, некоторые из них просто хотят, чтобы все было сделано. Они говорят: «Давай, делай что делаешь».
Этот процесс мне всегда интересен, ведь бывают и провалы, даже когда ты сделал 200 телепрограмм и фильмов. Бывает все не так складывается, и ты уже думаешь: «Как я буду рад, когда это все закончится». И это всегда заканчивается. Поэтому хорошая сторона всего этого в том, что в итоге неудачный период заканчивается и не тянется на всю жизнь. Это не то что сидеть в одном и том же офисе, всю жизнь работая на какого-то придурка.
И потом ты уже говоришь себе: «Вот с этими парнями весело работается. Я буду следить, что они делают, и, как только их фильмы будут готовы, я дам им знать, что я свободен».
Вы устанавливаете неформальное общение. К примеру, вы начинаете работать с новыми людьми, и они вам говорят, что хотят экшн-музыку. Что это вообще значит? Ты даже не знаешь, что это может значить. Или, например, они говорят, что они хотят то, что еще никогда еще не слышали. Что это значит? Или они еще много чего такого говорят, и ты пытаешься выяснить, что они имеют в виду, как они общаются. Смотришь, когда делают черновик фильма, какую музыку они вставляют. Наблюдаешь, как они реагируют на свой же черновик. Они могут сказать: «Это ужасно. Этот музыкальный фрагмент мне не нравится, но это самое близкое к тому, что нам надо». И ты слушаешь их и говоришь себе: «Это не подходит, но я понимаю, почему они используют эту каденцию» или «Я понимаю, почему они используют эти инструменты». Много из подобного ты уже понимаешь после первого кино. А это означает, что теперь ты можешь целиком сконцентрироваться на приятном, работая над новым фильмом.
Стало менее интересно, когда я понял, насколько это легко. Но было время, когда я разрывался между тем, чтобы быть только артистом, или чтобы попасть в звукозаписывающий бизнес. А затем осознал, что чем больший успех у меня в звукозаписывающей индустрии, тем больше компания пытается мной манипулировать.
Во времена, когда мы выпустили два альбома, мы не были на радарах у Warner Bros. Они даже не обращали на нас внимания. Даже на третьем альбоме, до того как вышел Whip it и стал хитом. И только затем они стали появляться в студии, где мы записывались. Мог зайти президент их компании, сесть за микшер и сказать: «Мне доводилось сводить, позвольте я попробую исправить эту песню». А ты такой: «Ну вообще это не то место, где мы хотели бы вас видеть, понимаете?» Они могли оказать на нас давление, сказать: «Хей, делайте что хотите, но на следующем альбоме должен быть новый Whip it. А с нашей стороны мы даже и не думали в таком ключе. Я помню статью Стинга, где он сказал: «Я просыпаюсь утром, и к полудню я уже могу написать хит». И я вот думаю, как можно вообще так думать? В то время было весьма впечатляюще, что кто-то мог так сказать. А теперь я понимаю, как это можно сделать. Вы просто собираете достаточно шаблонов, соединяете их вместе, чуть двигаете, и все, готово. Твоя новая поп-песня.
Не стоит думать в ключе «трудно-легко». Тут надо задействовать совсем другой отдел мозга. Поп-песня и саундтрек – это совсем разные части мозга. В работе над саундтреком к фильму ты можешь двигаться в разных направлениях. Это меня привлекало в шоу Pee Wee, когда я работал с джазовой музыкой и с музыкой для холостяков космической эры, и с космической музыкой научно-фантастической реальности, или безумной музыкой из чересчур тихого кино, и даже с панк-роком и хип-хопом. И мне приходилось все это использовать и мешать друг с другом, а потом еще добавлять электронику и элементы по типу Спайка Джонса (сатирические аранжировки популярных хитов – прим. пер.). Мне безумно нравилось, что для меня не было ограничений. А в поп-музыке… Когда в последний раз вы слышали поп-песню и могли сказать: «Это ни на что не похоже»? Да никогда такого не было! Они всегда звучат как что-то вышедшее месяц назад. Есть, так уж и быть, маленькие отличия, и это все. Поэтому на трудности при работе с музыкой не обращаешь внимания, и вот поэтому работа над музыкой к фильмам мне так интересна. Это как раз то, что больше всего привлекает.
Я думаю, у нее более широкие горизонты. С того времени, когда я начал заниматься озвучкой, она стала разнообразнее. Сейчас у нас намного больший выбор средств, какого не было в 80-е. Это как с электроникой. Электроника прошла через множество ступеней эволюции. Каждые пять лет появляется новый стиль. И ты можешь смешивать эти части с оркестром. Была электронно-оркестровая озвучка для «Лего» (фильм). И это была современная электронная музыка. Я использовал вещи, которые были больше из мира Deadmau5 или Diplo, и звучание подобного рода, но я также использовал и классический оркестр, и греческий хор, состоящий из тридцати человек, и они просто пели на заднем плане.
Мне это нравится – это то, что заставляет меня возвращаться к озвучке фильмов. Поэтому такая работа приносит удовлетворение. И можно выбирать поле для деятельности по нраву.
Ну, если, допустим, я бы дожил до 150 лет, то я бы, наверное, устал. Но я думаю, на протяжении одной обычной человеческой жизни мне будет постоянно попадаться то, что будет поддерживать во мне интерес. Любопытство еще при мне.
Я вижу, что сейчас происходит в мире электронной музыки, и я лишь восклицаю: «Как здорово быть ребенком сейчас, особенно если интересует искусство!» Не важно, визуальное это или звуковое искусство, в особенности звуковое. О таком инструментарии я мечтал, когда был ребенком. Я помню первый альбом Roxy. Есть у них песня, не самая лучшая, типа проходная, на оборотке, под названием Editions of You. Это не популярная их песня. Но я помню себя, я просто слушал их альбом, и тогда как раз я пытался понять как избежать клавишных и гаммы, от которых все уже устали. У Devo был концерт с Sun Ra в 1974, 1975, и я видел, как они вышли и играли на синтезаторе, ударяя по нему как дети, но в данном случае это был сумасшедший взрослый, к тому же он был одет во все свое африканское обмундирование. Это было и устрашающе и волнующе одновременно. И звучало превосходно. И группа была очень хороша. И помню, я подумал: «Вот оно. Просто не надо уважать инструмент. Эту клавиатуру надо просто наказать».
Я помню, когда мы делали Whip it, я первый раз попробовал сделать так же на гастролях. Я установил звук удара кнута на синтезатор и пытался ударить его кнутом так, чтобы он издал этот звук. Но я был недостаточно хорошим порологом или поротелем, или как еще сказать. Получилось не очень. Не удавалось ударить точно в тот момент, когда нужен был звук.
Я пропускал оркестровки через кольцевой модулятор так, что казалось зачем вообще там оркестр. Но у нас уже была запись оркестра, и можно было ее использовать, можно было услышать кольцевой модулятор: начиналось все с органичного живого звучания и доходило до цифрового сухого электронного шума. Эффект был хорош. Мы работали с расстроенными пианино, мы специально расстраивали фоно, а потом студия брала с нас тройную плату за аренду, чтобы настроить его заново, и потом еще они на нас злились. Боже, мы использовали разные игрушки. При работе над фильмом «Королевство полной луны» я писал нечто более эзотерическое, концептуальное. Я использовал полевые барабаны и маршевые малые барабаны, которые смешивал с там-тамами Индии, такие как в старом голливудском кино. Более резиновые там-тамы, не классические. И Уэс Андерсон присылал мне часть фильма, в котором двое детей бегут через лес. И я помню, как я смотрел на это и понимал, насколько странно выглядят эти дети бегущие по лесу без озвучки.
Я подумал, что тут нужен лес, птицы и что-то в этом духе. И у меня есть коллекция из 150 птичьих песен. Я коллекционирую всевозможные звукоизвлекающие инструменты, сирены, все, что издает звук. Но тут я вставил звуки птиц просто для заполнения и начал играть на пианино поверх этого, и я потерял интерес к самому фильму, я начал делать оркестр птичьих песен, я начал писать симфонию для оркестра птиц.
Потом я понял, что невозможно сыграть их правильно, потому как потребуется около 150 человек, сидящих и ждущих своей очереди. Поэтому я пять или шесть лет назад нашел парня, который строил всякие штуки для парков развлечений. Штуки из серии «смотрите, я играю на банджо». Это была ужасная механическая штука, но у нее было отличный механический звук, как будто машина играет на банджо или на гитаре. Да, это не звучало реалистично, но в какой-то степени звучало клево и даже лучше, чем настоящее.
И я сказал ему: «Ну, я пытаюсь заставить всех этих птичек сыграть», на что он мне ответил, что никогда подобное не делал.
Короче, мы сделали около 60 или 70 этих птичьих звуков в одной машине, так что я мог по MIDI играть их на клавиатуре. И я начал писать для этого музыку. И благодаря этому фильму у меня теперь есть этот инструмент, для которого я пишу теперь музыку, и я очень этому рад.