ПО ПУТИ из больницы домой она спросила его, хочет ли он, чтобы она осталась.

— Нет, я буду в порядке, — сказал он.

Позже, тем же вечером, она спросила еще раз.

— Я буду в порядке, — сказал он. — Ты лети домой. Я посмотрю рейсы.

— Ты уверен, Джэми?

— Да, я уверен. Я посмотрю рейсы, — повторил он, глядя на экран ноутбука.

Она стояла у окна, глядя на улицу безрадостным взглядом. Этот вид на виллы Ноттинг-Хилла с голыми деревцами казался ей теперь таким знакомым. Она пробыла здесь, в квартире сына, больше месяца, пока он был в больнице. В январе у него выявили рак простаты и прописали несколько недель лучевой терапии в больнице Святой Марии. После этого врач сказал, что нужно подождать месяц, а потом пройти сканирование, чтобы понять, помогло ли лечение.

— Есть один на завтра, в пятом часу вечера, — сказал он ей. — В Иберию. Из Гатвика в Барахас. Подходит?

Она думала про себя, не отправиться ли в путь поездом и паромом. Но потом сказала себе не глупить. Она понимала, что бояться летать — это глупо. Статистика говорит сама за себя.

— Да, — сказала она, — подходит.

Она снова обернулась и оглядела гостиную. Джэми сидел на диване, склонившись боком над ноутбуком, что-то печатая. Он прожил в этой квартире не одно десятилетие, с двадцати с чем-то лет, всю свою взрослую жизнь. Ей подумалось, что в его нежелании переезжать было что-то невротическое. Сейчас ему было за пятьдесят, и ей это казалось странным. Она по-прежнему воспринимала его как молодого человека.

— Окей, — сказал он, закрывая ноутбук, — с этим разобрались.

И она подумала, как легко в эти дни можно заказать билет на самолет и отправиться в кругосветное путешествие.

ШЕЙХ ПОНЯЛ, ЧТО ЧТО-ТО не так, когда Мухаммед не посмотрел ему в глаза.

— Что такое, Мухаммед? — спросил он его.

Мухаммед ничего не сказал. Он ждал его в зале прибытия с несколькими другими водителями. В терминале было тихо: время было позднее, после полуночи, рейс из Мадрида прибывал одним из последних. Мухаммед взял чемодан, не сказав ни слова. Когда они вышли в теплую ночь, шейх рассказал ему о турбулентности, тряхнувшей его в самолете из Лондона в Мадрид, со смехом упомянув, как он залил всего себя кока-колой и как пытался высушить брюки сушилкой для рук в туалете в мадридском аэропорту. Мухаммед его как будто не слушал. Они остановились перед черным «Лексусом», и тот молча убрал чемодан, а затем открыл дверь перед хозяином.

— Ох, Мухаммед, — сказал шейх, откидываясь на кожаный диван в своем помятом костюме. — Как же я устал.

У него всегда возникало странное ощущение, когда он начинал день в Лондоне или другом подобном месте, а заканчивал здесь, в Дакаре, дома. Номер отеля, где он проснулся тем утром и стоял у окна, глядя на парк с голыми деревьями и людьми в темной одежде, спешившими по влажным асфальтовым дорогам, некоторые с зонтиками, казался ему сном. Было странно думать, что те же самые люди будут ходить по тем же дорогам завтра утром, когда он уже не будет их видеть.

— Бискайский залив, — сказал он, пытаясь поймать взгляд Мухаммеда в зеркальце заднего вида, — печально славится турбулентностью. Ты это знал, Мухаммед?

Не глядя ему в глаза, Мухаммед молча покачал головой.

— Ты этого не знал?

Шейх ждал, чтобы Мухаммед хоть что-то ответил.

Но тот молчал.

Дорожное движение было плотным, и они ехали медленно.

— Ты этого не знал? — снова спросил шейх, и снова Мухаммед ничего не ответил.

Тогда как обычно он был участливым и внимательным слушателем. Эта молчаливая отстраненность была непривычной.

— В чем дело, Мухаммед? — спросил шейх.

Тот сделал вид, что не услышал, и шейх подумал, не грозилась ли опять уйти его жена. Может, ему было неловко говорить об этом.

— Это Марьяма? — спросил шейх, не церемонясь.

— Нет, сэр, — сказал Мухаммед.

— Что тогда?

Пробка рассосалась, и Мухаммед сосредоточился на объезде большой выбоины, чтобы не отвечать.

По дороге шли босиком люди. Они возникали из темноты в тусклом, затененном свете под одним из фонарей, а затем снова исчезали в темноте.

Когда свет упал на машину, Шейх расправил ткань брюк, пытаясь рассмотреть пятно от колы.

Да, вот что такое сильная турбулентность. Она длилась порядка десяти минут, то есть, другими словами, целую вечность. Шейху было страшно. Когда турбулентность, наконец, прекратилась и повисла жутковатая тишина, он встретился взглядом с женщиной, сидевшей рядом. Она была англичанкой, эта женщина, лет семидесяти с чем-то. Все, что он отметил в ней на тот момент, — это ее особую английскую сдержанность, то, как она почти не замечала его.

Он промакивал салфеткой колени, куда пролилась кола.

Ничего не говоря, женщина достала из сумочки бумажные салфетки и протянула ему.

После этого они немного поговорили. Он спросил, зачем она летит в Мадрид, и она сказала, что живет в Испании. Она объяснила, что в Лондоне навещала сына. И добавила, убирая откидной столик, что он нездоров. И по тому, как она это сказала, с озабоченным и несчастным видом, убирая столик, он заподозрил, что это могло быть что-то серьезное.

— Надеюсь, ничего серьезного? — спросил он.

— О, это довольно серьезно, — сказала она, не пытаясь скрытничать.

Он держал влажные салфетки, не зная, что с ними делать.

— Мне жаль это слышать, — сказал он.

Когда она спросила, есть ли у него дети, он ответил, стараясь не выглядеть слишком самодовольным.

— Да, — сказал он. — У меня два сына.

И в итоге показал ей фотографии на телефоне — должно быть, она сама попросила. Он листал их, держа экран так, чтобы ей было видно.

— Это Амаду, — сказал он.

И показал фото старшего сына, в рубашке футбольного клуба «Манчестер-сити», стоявшего за рулем мопеда, который он так любил.

— А это, — сказал он, пролистав несколько снимков, — Дидье. Младший.

Не в силах сдержать отцовскую гордость, он сказал ей, что Амаду надеется поступить в университет во Франции. И женщина сказала:

— Уверена, он туда отлично впишется.

— Иншаллах[3], — пробормотал шейх благочестиво, убирая телефон во внутренний карман пиджака.

Затем он заметил, что женщине, похоже, нехорошо. Она вдруг сильно побледнела, и ее взгляд затуманился. Он спросил ее, в порядке ли она, но она как будто не понимала его. Тогда он пошел и сказал об этом стюардессе, спрашивавшей по громкой связи, есть ли в самолете врач. Врач был, женщина, испанка.

Они снова попали в пробку, и вокруг них сгустился городской смог. В неверном искусственном свете вдоль дороги тянулись пальмы с побеленными снизу стволами.

Он впервые увидел глаза Мухаммеда в зеркальце — они были покрасневшими, как будто он плакал.

— В чем дело, Мухаммед? — спросил шейх. — Скажи мне. Почему ты мне не скажешь?

Мухаммед решительно покачал головой. Шейх вздохнул, давая понять, что он теряет терпение. Ему не нравилась такая скрытность Мухаммеда.

— Деньги? — спросил он. — У тебя проблема с деньгами?

Ответа не последовало.

— Если у тебя проблема с деньгами…

Шейх сказал это тоном, дававшим понять, что он легко мог решить такую проблему, если Мухаммед будет с ним прямодушен.

— Нет, сэр, — сказал Мухаммед.

— Точно?

— Да, сэр.

Дорога снова пришла в движение, и шейх устало помассировал глаза. Несколько часов в Мадриде между рейсами тянулись как будто целую вечность. Некоторое время он рассматривал галстуки в бутике «Сальваторе Феррагамо», подумывая, не купить ли какой-нибудь просто от скуки.

— Ты уверен, что Марьяма не при чем? — спросил он Мухаммеда.

— Нет, сэр.

— Как там Марьяма?

Мухаммед пожал плечами.

— А ребята?

На это Мухаммед ничего не ответил. Казалось, он даже напрягся, и шейх подумал, не случилось ли чего с кем-то из его детей — у Мухаммеда с Марьямой было четверо детей. Марьяме было не больше пятнадцати, когда родился первый из них, и шейх подумал с жалостью, каким юным казался ему теперь этот возраст, теперь, когда у него был сын, Амаду, тех же лет и все еще оставался таким очевидно невинным мальчишкой. Мухаммед, конечно, был старше ее. Ему было… сколько? Лет на десять больше? Примерно так. Ни он, ни она не были слишком образованны. За все эти годы у них бывали трудности. Шейх с женой пытались помогать им. Впрочем, помочь тоже можно не со всем. Чему-то, вероятно, просто не бывать. Чему-то бывать, а чему-то не бывать.

Шейх продолжал выпытывать.

— Так с ними все хорошо? С твоими ребятами?

Мухаммед кивнул едва заметно.

— Эль-Хаджи, — сказал шейх.

Он имел в виду старшего сына Мухаммеда, почти ровесника Амаду. В раннем детстве они играли вместе, дружили. Шейх разрешал это, до какой-то степени.

— С ним все окей? — спросил он.

— Да, сэр, — сказал Мухаммед тихо, почти шепотом.

Шейх оплачивал образование Эль-Хаджи в частной школе. Не в той же самой, в которой учился Амаду — в новом французском лицее в вылизанном современном здании, с теннисными кортами и мандаринским языком, — попроще, местного уровня. Все же это была вполне приличная школа, и Эль-Хаджи, пусть ему вряд ли светил университет во Франции, получит возможность как-то устроиться в жизни. Шейху было приятно, что он может приложить к этому руку, сыграть такую решающую роль в чьей-то жизни, быть человеком, имеющим такую преобразующую силу для семьи Мухаммеда.

— Тогда что тебя тревожит, Мухаммед? — спросил он. — Тебе есть что сказать мне?

Да, Мухаммеду было что сказать ему.

Это вдруг стало очевидно шейху, когда на его вопрос Мухаммед уставился перед собой бесчувственным взглядом.

Шейху ни с того ни с сего ужасно захотелось закурить. Прошло почти десять лет с тех пор, как он бросил — однажды Амаду, которому было пять лет, услышал, что курение убивает, и попросил отца не курить, и шейх, подумав об этом секунду, затушил недокуренную сигарету и дал обещание сыну, что больше не будет курить. Что его тронуло — это простое обстоятельство, что его сын действительно заботился о нем, что он действительно переживал, будет он жить или умрет — в мире было не так много людей, которые действительно настолько заботились о тебе, и он подумал, что раз ему повезло знать нескольких таких людей, тогда он, несомненно, был обязан им не разрушать себя, насколько это было в его силах, несомненно, он был обязан этим людям. С того дня он не выкурил ни единой сигареты. Он гордился своей силой воли. Но время от времени, в моменты стресса, ему все равно ужасно хотелось курить.

— В чем дело, Мухаммед? — спросил он более тихим голосом.

Они приближались к дому. Они ехали по переулкам — улочкам на холме у моря, где смог был менее густым, а деревья крупнее, и асфальт в свете фонарей был усыпан сухой листвой. Перед большинством владений стояли будки с охраной.

Они приближались к дому.

Вот показались высокие металлические ворота.

— Стой, — сказал шейх.

Мухаммед остановил машину перед воротами и сидел без движения, глядя прямо перед собой. Фары освещали часть металлических ворот, выкрашенных белым. На краске были следы ржавчины. Здесь, вблизи океана, где высокий прибой грыз подножие холма, ржавчина была вечной проблемой.

— Тебе есть что сказать мне, Мухаммед, — сказал шейх. — В чем дело?

Повисла тишина. Затем Мухаммед сказал:

— Вам скажет мадам.

Его рука, когда он нажимал на пульт открытия ворот, дрожала.

Шейху стало страшно. Что-то ужасное, теперь он это понял, ожидало его внутри дома.

Ворота раздвинулись со скрежетом, и они въехали.

— В чем дело? — спросил шейх. — Почему нигде не горит свет?

Мухаммеду больше нечего было сказать.

Через несколько секунд шейх вышел из машины и медленно, словно шел на собственную смерть, поднялся по ступеням и вошел в темный дом.

ОН УСЛЫШАЛ, что парень мертв. Это случилось так быстро, что Вернер ничего не понял. Такси внезапно обо что-то ударилось и остановилось, скрипнув тормозами, отчего его резко качнуло на ремне безопасности. Казалось, не случилось ничего слишком серьезного. Таксист выругался по-французски, потянув за ручной тормоз. Очевидно, ему нужно будет выйти — сказать какие-то слова. Вернер подумал, что это не займет много времени. Он надеялся, что ему не придется вставать со своего места на заднем сиденье такси, старинного «Мерседеса», вероятно, начала 1980-х, цвета кафеля в бассейне. Такими были большинство такси в Дакаре.

Он сидел и ждал, пока водитель сделает, что нужно, и они смогут ехать дальше. Он думал о Сабине, женщине во Франкфурте, с которой он как бы встречался. Незаметно для себя они завязали такие условные отношения, которые до недавнего времени, казалось, устраивали его. Однако с некоторых пор он все чаще задумывался, чем она занимается, когда его нет рядом. Такая перемена — от состояния, близкого к безразличию, до его теперешнего состояния, когда он звонил и писал ей все чаще и чаще, просто чтобы убедиться, что она одна, — случилась с ним почти неощутимо в течение пары недель. Он взглянул на наручные часы. Был ранний вечер. Заходящее солнце светило сквозь вереницу пальм с побеленными снизу стволами. Дорога бежала вдоль океана. На широком пляже повсюду играли в футбол на песке.

Вернер заметил, что вблизи такси собралась небольшая толпа и люди что-то кричали. Он выглянул из окна, пытаясь понять, что происходит, но ему было плохо видно, так что он открыл дверцу и встал одной ногой на асфальт. На дороге валялся мопед, покореженный. Однако никто не смотрел на него. Все столпились, насколько мог заметить Вернер, вокруг неподвижно лежавшего на нагретом асфальте молодого человека в голубой футболке. Появился полицейский в форме военного образца, который принялся отстранять толпу и задавать вопросы. Очевидно, больше остальных его интересовал таксист, и Вернер снова взглянул на часы. Если это затянется, ему придется попытаться найти другое такси. За ними образовывалась пробка, медленно продвигавшаяся сбоку. Ветви пальм зашумели под порывом ветра с океана. Вернер услышал, как кто-то сказал «Il est mort»[5], какой-то зевака с краю толпы, который ушел куда-то, ушел своей дорогой.

У Вернера тоже была своя дорога.

Он задумался, что же ему делать.

Это было кошмарно, с одной стороны, беспокоиться о том, что он может опоздать в аэропорт, когда на дороге валялся мертвый мальчишка.

Вернер подумал, что он впервые в жизни видит рядом с собой мертвое тело. Не то чтобы он отчетливо видел его. Он видел только неподвижные конечности, но не видел лица, глаз. На асфальте было темное жидкое пятно — оно казалось слишком темным для крови, но судя по всему, это была именно она.

Солнце висело низко, и через дорогу пролегли длинные тени.

Полицейский напористо задавал вопросы таксисту. Возникли еще несколько полицейских.

Вернер еще раз взглянул на пляж. Он ненавидел пляжи. Вдалеке массой белой взвеси в вечернем воздухе виднелся прилив океана.

Когда ему было пять лет, его родная сестра, Лизль, утонула в море.

Его самые ранние воспоминания в жизни были связаны с тем днем — он помнил, как ходил, охваченный жутким, безумным ужасом, между зонтиков от солнца и шезлонгов, и отец до боли крепко держал его за руку. Горячий песок обжигал ноги, но он был в таком шоке, что молчал об этом, пока отец таскал его за собой едва ли не волоком. Это случилось на одном из маленьких курортных пляжей на морском берегу, на северо-востоке Италии. Этот курорт был популярен среди семейных отдыхающих с маленькими детьми, потому что вода там была такой мягкой и мелкой — можно было отойти от берега на несколько сотен метров, и вода держалась по пояс.

Вернер не мог с точностью сказать, какие картины в его голове были реальными воспоминаниями о том дне, а какие сложились из того, что ему рассказали потом. Вероятно, бо`льшую часть он додумал из того, что ему рассказывали, хотя он не помнил, чтобы хоть кто-то говорил ему об этом, как и вообще почти не помнил таких разговоров.

У него засело в памяти, как они с отцом мечутся по горячему песку, пока кто-то что-то объявляет через громкоговоритель — женский голос, говоривший по-итальянски, разносясь в воздухе металлическим эхом. Он догадывался, что этот голос, вероятно, говорил что-то о том, что пропала Лизль, потому что тогда он, видимо, и сказал отцу: «Надеюсь, Лизль не пропала, потому что я люблю Лизль».

Через несколько лет после этого он услышал, как отец рассказывал кому-то о том, что он сказал это. Конечно же, он не помнил, как он «любил» Лизль, и с трудом представлял, что он понимал под этим словом. Он знал как факт, что был практически неразлучен с ней четыре года своей жизни, и это было странно, поскольку теперь он не мог припомнить ни единой картины из тех лет, ничего из того, что в действительности делала его сестра.

Больше он никогда ее не видел.

Когда они пришли домой, он с удивлением обнаружил, что в их общей комнате пропала ее кроватка.

Но по-настоящему он понял гораздо позднее, что больше никогда не увидит ее.

И также гораздо позднее он понял, что его родители уже никогда не будут прежними.

Другими словами, несколько лет, пока он был ребенком, он считал возможным вернуться к прежней жизни — что Лизль каким-то образом к ним вернется и все будет как раньше. Трудно было сказать, в какой именно момент к нему пришло осознание, что этого никогда не случится, что такое положение вещей будет длиться вечно.

Он снова взглянул на часы. Ему нужно будет найти другое такси. Он вышел на обочину и стал голосовать.

Солнце садилось, и муэдзины заводили свое пение. Каждый раз сперва раздавался статический треск, а потом звучал голос, тянувший долгие, протяжные слоги: «Аллах-акбар».

СЛЕДУЮЩИМ УТРОМ ей нужно было выпроводить пилота прежде, чем уйти самой. Он все еще спал в ее постели.

— Эй, — сказала она. — Эй, мне нужно идти.

Он открыл глаза: голубые. На его большой челюсти пробивалась рыжая щетина. Он огляделся, соображая, где он. По окну шлепали капли последнего дождя этого лета в Сан-Паулу.

— Сколько сейчас времени? — спросил он наконец, подняв голову от подушки.

— Почти одиннадцать, — сказала она. — Мне нужно уходить через десять минут.

Он огляделся более сосредоточенно, пытаясь, кроме прочего, найти свою одежду, и спросил, может ли он принять душ по-быстрому.

— Конечно, — сказала она. — Если хочешь. Но, как я сказала, мне нужно уходить через десять минут.

Прошлым вечером, когда он к ней пришел, он все никак не мог наговориться. В какой-то момент она даже подумала, что, может быть, она нужна ему только для этого. Бывают такие мужчины. Ее покачивало от выпитого «Хайнекена», и она спросила его, какие самолеты он пилотировал.

— «МакДоннел Дуглас МД‑11Ф», — сказал он. — Грузовой.

— Грузовой? — спросила она, делая еще один нетерпеливый глоток.

Они сидели бок о бок на диване.

— Ага.

— И как оно?

Он пожал плечами.

— Несильно отличается от пассажирского, — сказал он.

— А на пассажирских ты тоже летаешь?

— Раньше летал.

Она вдруг испытала ощущение чего-то сюрреального, даже слегка угрожающего от присутствия этого рослого незнакомца в ее квартире.

— Так почему ты перешел? — спросила она.

Он снова пожал плечами. Он сидел на краешке дивана, словно не собирался надолго задерживаться.

— Даже не знаю, — сказал он и добавил: — Платят побольше.

— Побольше? За грузовые рейсы? Чем за пассажирские?

— Ну да, — сказал он, улавливая суть ее вопроса.

Он попытался объяснить:

— Грузоперевозки лучше окупаются.

— Окей.

— А ты чем занимаешься? — спросил он.

Она сказала, что работает журналисткой. Он слабо представлял, что это должно значить, и сказал:

— Так… Чем именно… Ты что-то пишешь или…

— Ну, например, — сказала она, — мне нужно лететь завтра в Торонто, чтобы взять интервью.

— А, — сказал пилот.

Он как будто стал пытаться понять, как это могло влиять на их текущую ситуацию. А потом сказал:

— И у кого ты берешь интервью?

Она сказала, что у Мэрион Маккензи. И не особенно удивилась, когда он сказал, что никогда не слышал о ней.

— Она довольно известная писательница.

— Я не особо много читаю, — признался он.

— Я на нее вроде как равняюсь.

— Тогда, наверно, ты в предвкушении этой встречи.

— Так и есть.

Но кроме того, она нервничала, и ей требовалось что-то, чтобы отвлечься. Так получилось, что этим «что-то» оказался он. Оптимальный из возможных вариантов.

Когда она его поцеловала, главным образом чтобы заполнить затянувшееся молчание, начинавшее вызывать неловкость, он застыл на пару секунд, отдавшись ощущению, а потом стал отвечать на поцелуй.

ОНА ОЧЕНЬ извинялась, но сказала журналистке, молодой женщине, прилетевшей из Бразилии, что ей сейчас же нужно уходить.

— У моей дочери только что начались роды, — объяснила она. — В Сиэтле. Единственный рейс на сегодня вылетает, — она взглянула на свои часы, — точно через два часа. Так что я должна лететь. Извините.

— О, — сказала журналистка. — Что ж…

— Извините, — повторила Мэрион, видя, что журналистка не спешит вставать с дивана.

— Что ж, можно я тогда пришлю вам вопросы по электронке? — спросила журналистка, вставая, наконец, с дивана.

— Конечно, присылайте. Да, конечно. Мне сейчас нужно побросать кое-что в чемодан, — сказала Мэрион и вышла из комнаты.

Когда она отвечала на вопрос о культурной апроприации, зазвонил телефон. И она почувствовала, что нужно ответить на звонок.

Они с журналисткой расстались перед домом, где ждало такси. Мэрион спросила журналистку, не подбросить ли ее, но та ответила, что все в порядке, спасибо.

ОНА ПРОСНУЛАСЬ в тусклой неподвижности салона самолета. Это случалось с ней уже не в первый раз, и каждый раз она все отчетливей ощущала свой сон как странный промежуток своего пребывания в мире. Она проснулась в тусклой неподвижности в салоне самолета. Неподвижности, но не беззвучности. Слышалось гудение двигателей — ровное звучание, подобное большому водопаду неподалеку, — и оно приглушало все другие звуки, так что ей казалось, словно у нее в ушах вата. Была ночь, и основной свет не горел. Вытянувшись на почти горизонтальном кресле, она могла видеть, не поднимая головы, экран соседа. Он смотрел фильм. Беззвучное изображение внушало ей тревогу — какие-то люди кричали друг на друга — и она снова закрыла глаза и подумала о двух последних неделях, проведенных в Сиэтле, с семьей дочери, Вэнди. Они утомили ее, эти две недели, хотя они успели сделать не так уж много. Было несколько коротких вылазок — в Японский сад, на вершину Космической иглы. Были частые походы в торговые центры и супермаркеты. Была забота о детях — забирать их из школы и готовить еду. В Сиэтле у нее получилось забыть ту ситуацию, к которой она теперь возвращалась.

Прошлой осенью она перепугалась из-за здоровья. Это оказалась ложная тревога. Но все равно ее охватил страх. Даже когда доктор сказал, что ей нечего бояться, она очевидно, не могла успокоиться, и он пригласил ее выпить, поскольку его рабочий день подошел к концу.

— У вас такой вид, что вам бы это не помешало, — сказал он.

Они пошли в бар при отеле «Конрад», около клиники. Ей, можно сказать, понравилось. Она не ожидала, что увидит его снова. Но на следующей неделе он пригласил ее на выставку буддийской скульптуры, о которой упоминал в баре, и она, казалось, поддержала его интерес. Получив его СМС, она отметила, как учащенно застучало ее сердце, и поняла, что что-то происходит. Она напомнила себе, что она замужняя шестидесятилетняя женщина и что это абсурд — так волноваться из-за какого-то СМС со ссылкой на сайт выставки. Но она не могла думать об этом иначе как о свидании, пусть никто из них не говорил этого слова на выставке, перед которой она несколько дней не находила себе места, не зная, идти или нет. После этого они встречались еще несколько раз: ходили в кино и на другие выставки, а потом перекусывали или выпивали.

Когда она сказала мужу, что влюбилась в другого мужчину, он уставился на нее, словно был не в состоянии осмыслить услышанное.

— В кого? — спросил он, наконец.

— Это неважно, — сказала она.

— Я не понимаю, — сказал он.

— Я тоже, — сказала она.

После этого они долго сидели молча. Они были женаты почти сорок лет и никогда не сталкивались ни с чем подобным. Кроме того, в воздухе висело невысказанное ощущение, что ей уже поздновато для чего-то такого. А еще чувство опустошенности.

— Я должна была сказать тебе, — сказала она. — Между нами никогда не было секретов.

— Спасибо, — сказал он.

Повисла еще одна долгая опустошающая тишина.

— Так… Так ты его любишь? — спросил он.

— Да, — сказала она без колебаний.

— И что теперь? — спросил он.

— Я не знаю.

— Чего ты хочешь? — спросил он.

— Я не знаю, — снова сказала она.

Хотя это была неправда — она знала, что хочет доктора, о котором только и думала, едва проснувшись утром, до тех пор, пока не засыпала ночью.

Ее муж вздохнул.

Как ни странно, но какое-то время после этого их жизнь как будто продолжала идти прежним образом, несмотря на молчание, притаившееся в глубине.

Она открыла глаза и увидела точечный свет и очертания салона первого класса, с креслами, напоминавшими люльки благодаря своей полузакрытой, полуприватной форме. Она устроилась поудобней. На экране ее соседа продолжался все тот же фильм. На ее экране отображался маршрут следования самолета — они были в пути уже восемь часов, где-то на просторах океана невообразимого размера. Силуэт самолета на экране был таким крупным относительно масштаба карты, словно занимал в длину тысячу километров. Тогда как в действительности он был неразличимой песчинкой над гладью океана, в бескрайней пустоте, окружавшей его со всех сторон.

В феврале доктор попытался убедить ее провести с ним ночь-другую. Он предложил поехать на остров Хайнань, сказал, что знает там приятные места у моря. О том, чтобы переспать с ней, не было сказано ни слова — они все еще почти не прикасались друг к другу, — и все же оба понимали, что это было почти неизбежно. Он был моложе ее больше чем на десять лет и не женат. Когда она сказала ему, что любит его, он чуть обождал и взял ее за руку. Она ему это позволила. Ее рука была горячей и влажной. Тогда он и предложил поехать вместе на Хайнань. Она сказала, что подумает об этом.

В ТУ ПЯТНИЦУ ДОКТОР АБИР Баннерджи ушел из своей клиники пораньше и направился в аэропорт. У него был брат, Абхиджит, и раз в году они выбирались поиграть в гольф, обычно в какое-нибудь недорогое место в Юго-Восточной Азии. На этот раз они выбрали Вьетнам. Из Гонконга перелет был недолгим — чуть больше двух часов, — и до вечера было еще далеко, когда он приземлился в городе, который по-прежнему воспринимал как Сайгон. Он сел в такси на заднее сиденье и смотрел на шумную, энергичную нищету современного Вьетнама. Таксист, разговорчивый парень, хотя почти не говоривший по-английски, пытался втянуть его в разговор, но односложные ответы Абира довольно скоро лишили его энтузиазма, и остаток пути прошел молча. Часть этого времени мысли Абира занимала одна женщина, с которой он встречался. Она была замужем и в итоге решила остаться с мужем. Когда она сказала ему это, за день до того, в баре отеля «Конрад», он попытался отнестись к этому философски. Такова жизнь. Теоретически он одобрял ее решение и был благодарен за то, что они испытали вместе. После этого он час бродил по улицам, пытаясь разобраться в своих чувствах. Он был в каком-то отупении, и ему было сложно понять, что он чувствует. Если он не думал о ней, он в основном думал о деньгах, которые был ему должен брат — несколько месяцев назад он одолжил Абхиджиту пять лакхов[10] рупий, — и тот уже должен был вернуть их ему.

Такси приехало к дому отдыха «Сонг би гольф».

Абир подумал, что это место похоже на шикарный развлекательный центр во Флориде.

Это была идея Абхиджита — провести здесь выходные.

Сам Абхиджит прибыл гораздо позднее. Было почти десять вечера, когда он постучал в дверь номера Абира.

— Это я, — прокричал он. — Ты спишь или что?

На самом деле Абир подумывал о том, чтобы лечь спать. Он лежал на кровати и пытался вникнуть в последний выпуск «Журнала клинической онкологии». Он отложил планшет, открыл дверь и сказал:

— Нет, я не сплю. Привет, Абхиджит.

Они обнялись.

От Абхиджита пахло смесью пота, дыма и лосьона не первой свежести.

— Выпьем? — предложил он. — Ну же, выпьем! Давай выпьем. Только по одной. Мы не можем не выпить.

Абир позволил уговорить себя. Он натянул туфли, и они спустились в бар, располагавшийся на открытой площадке сбоку холла, как бы на веранде, с плетеной мебелью и вентиляторами на потолке.

— Из Индии до Хошимина нет, блядь, прямого рейса, — сказал Абхиджит, встряхивая лед в бокале с «Wild Turkey» и колой. — Можешь в такое поверить?

— Из Гонконга есть, — сказал Абир.

— Да уж, само собой, из Гонконга есть! — выкрикнул Абхиджит, довольный собой. — Из Гонконга можно, блядь, долететь куда-угодно! — и он принялся насмешливо перечислять самые отдаленные места. — В Алма-Ату, Порт-Морсби, Брисбен, Будапешт.

— В Сиэтл, — добавил Абир.

— Сиэтл?

— Да, я знаю кое-кого, она прилетела из Сиэтла несколько дней назад.

— Одна из твоих ходячих коматозниц? — спросил Абхиджит с глумливой усмешкой.

— Нет, — сказал Абир, — не пациентка.

— Повезло ей, — сказал Абхиджит, шумно отпивая из бокала.

— Вообще-то, она была моей пациенткой, — сказал Абдир. — Оказалась ложная тревога, — он почувствовал, что ему хочется говорить о ней, и вместо этого спросил: — Так ты прилетел… через что? Бангкок?

Хотя ему это было совсем не интересно.

Абхиджит кивнул.

— Конечно, да, Бангкок, — сказал он. — Тайские авиалинии. Они окей.

Он снова шумно отпил и промокнул потный лоб салфеткой — ночь была влажной.

— Есть хочешь? — спросил он.

Абир покачал головой.

Они поговорили какое-то время о других возможных маршрутах — через Куалу-Лумпур, Янгон, — и Абир согласился, бесстрастно, что отсутствие прямых авиалиний из главных аэропортов Индии было позором для нации.

— Факт в том, — сказал Абхиджит, — что мы, как и во многих других областях, на двадцать лет отстали от Китая. А ты живешь среди них, предатель!

— Гонконг не Китай.

— Там тебе такого не позволят говорить, — сказал Абхиджит с нажимом.

— Что ж, в Индии ты можешь говорить что угодно, — сказал Абир. — В этом есть свой плюс.

Абхиджит нахмурился.

— Я вообще-то уже не уверен в этом, — он промокнул влажный лоб и спросил: — Так на чем ты прилетел? «Катай»?

— Нет, «Вьет-Джет», — сказал Абир.

Абхиджит ужасно удивился.

— «Вьет-Джет»? Эта дешевка? Почему?

Абир пожал плечами.

— Тут недолго лететь.

Повисло молчание, и он подумал, не собирается ли Абхиджит поднять тему долга. Но Абхиджит подал знак вьетнамцу древнего вида в белом жакете, что он хочет подписать чек за выпивку.

— Я это оплачу, — сказал он, и Абир подумал, не ждет ли он благодарности.

Его раздражало, что Абхиджит объявил во всеуслышанье, что он заплатит за выпивку, возвышаясь над ним в глазах окружающих, тогда как сам был должен ему денег и никак пока не намекнул о своем желании или готовности вернуть их, ни единым словом.

— Я это оплачу, — снова сказал Абхиджит, когда подошел официант, словно Абир мог не расслышать его с первого раза.

Абир только кивнул и отвел взгляд.

— Так, во сколько мы завтра встаем? — спросил Абхиджит, щегольски расписываясь, захлопывая маленький блокнот и отдавая назад официанту. — Во сколько у нас гольф?

ПЕРВЫМ ДЕЛОМ Абхиджит, вернувшись в Дели в понедельник, заглянул к отцу. Он навещал старика каждые несколько дней. Ему было важно, чтобы он делал это. Такси остановилось у дома в Дариаганже. В этом доме прошла часть детства Абхиджита, а теперь он пребывал в ветхом состоянии. Несколько бирюзовых плиток по фасаду выпали, открыв квадраты голого бетона. Разбитое окно было закрыто куском пластмассы. Металлическая входная дверь заметно заржавела. Старик отказывался тратить деньги на ремонт, не говоря о реконструкции. Абхиджит сказал таксисту подождать и, пройдя через душный, спертый воздух, поднялся по трем ступеням, от которых также отваливались плитки, к ржавой двери. У него был свой ключ, так что он вошел самостоятельно. В доме он снял с себя хирургическую маску. По стенам узкой прихожей, освещенной тусклым светом, были развешаны ровными рядами школьные, а может, семейные фотографии. На кухне Анита готовила что-то для старика.

Анита была молодой медсестрой из Кералы. Не отдышавшись после подъема по ступеням, как был, в потном темно-синем «Адидасе», в котором играл в гольф, Абхиджит спросил ее, как его отец. Она сказала, что он в порядке. А затем сказала, что у нее есть просьба к Абхиджиту.

— О, да? — сказал Абхиджит.

Ему было приятно, что к нему обращались с просьбой, и он взглянул на Аниту с улыбкой. Положив руку ей на плечо, он сказал:

— Что такое? Скажи мне.

Она повела плечом, и он убрал руку. Его улыбка несколько поблекла.

— Мне нужно уехать на несколько дней, — сказала она. — Если такое возможно.

— Да? — сказал он. — Зачем?

Она сказала, что сгорел дом ее сестры в Кочи. Она чувствовала, что нужна там.

— Понимаю, — сказал Абхиджит. — Что ж, дай подумать.

Она начала что-то говорить о том, как это важно, чтобы она приехала к сестре как можно скорее.

— Дай подумать, — сказал Абхиджит. — Здесь ты тоже нужна. Есть какая почта?

Она сказала, что есть, и пошла за почтой, а он остался ждать.

Было полдюжины писем, большинство касались денег, так или иначе. Абхиджит помял каждое из них пальцами, словно стараясь что-то нащупать, потом положил одно в карман, а остальные убрал в ящик. Анита стояла рядом.

— Окей, — сказал Абхиджит. — Я загляну к нему сейчас.

АЭРОПОРТ В КОЧИНЕ УГНЕТАЛ Аниту. Все в нем угнетало ее. Прошло почти десять лет с тех пор, как она перебралась в Дели. Ей тогда было девятнадцать, и что-то побудило ее уехать. Она даже не могла отчетливо сказать в то время, что именно это было — она просто ощутила невыразимую потребность выбраться оттуда, — и теперь, как и всякий раз при возвращении, проходя через аэропорт с низким потолком, она испытывала что-то вроде дрожи, словно это место могло предъявить свои права на нее. Она прилетела в среду, после полудня. Солнце мерцало сквозь облака. Обмахиваясь журналом, который она читала в самолете, Анита встала в очередь к тук-тукам перед терминалом.

Дом ее сестры, как оказалось, не сгорел. Снаружи он даже не особенно пострадал. После того что Налини рассказала ей по телефону, она ожидала увидеть дымящиеся головешки. Так что она испытала что-то вроде возмущения, когда выглянула из тук-тука и увидела, что дом, по большому счету, в порядке. Ей была понятна логика Налини — той хотелось, чтобы она к ней приехала, а для этого надо было сгустить краски. Доставая бумажник и вынимая пять рупий, она злилась на сестру и не собиралась этого скрывать.

А потом она увидела ее лицо.

— Что это? — сказала она. — Он не ударил тебя? Скажи, что не ударил. Прошу, скажи, что не ударил.

Они вошли в дом — внутри была единственная комната — и сели на стулья лицом друг к другу, почти касаясь коленями. Стулья были из ярко-рыжего пластика и когда-то стояли в закусочной.

— Что случилось? — спросила Анита. — Скажи мне, что случилось.

У Налини был синяк под левым глазом, и припухлость на щеке смотрелась болезненно уязвимой — казалось, даже сквозняк из-за двери мог причинить ей боль.

— Ничего, — сказала Налини. — Все окей.

— Не ничего. И не окей. Что случилось? Когда он пришел?

— Вчера ночью.

Муж Налини работал в Катаре садовником, у белой женщины, насколько было известно.

— Его самолет прилетел среди ночи, — сказала она.

Налини то и дело посматривала на дверь, словно ожидая прихода мужа. В дверном проеме стояла ее дочь, Сара. Ей было четырнадцать, и у нее над губой пробивались темные усики. Казалось, она не слушает, о чем говорят взрослые.

— И когда он увидел, что дом не весь сгорел, — сказала Налини, — он разозлился.

— Ты сказала ему, что дом весь сгорел?

— Я сказала, что был большой пожар. Ты не видела. Был просто ужас.

— Я тебе верю, милая, — сказала Анита.

Она снова взглянула на следы сажи на потолке и на полу и попыталась представить языки пламени, оставившие эти отметины. Часть мебели тоже обгорела и лежала кучей перед домом. Постельное белье тоже висело на улице, чтобы из него выветрился запах дыма. В комнате мало что осталось. На одной стене была картинка с Иисусом, светлокожим мужчиной с длинными шелковистыми волосами и сердцем, сияющим в центре груди розовым светом. На картинке тоже виднелись влажные следы сажи.

— Был просто ужас, — повторила На-лини.

— Значит, он разозлился? — спросила Анита. — Когда увидел дом.

— Он стал кричать на нас, — сказала Налини. — Была глубокая ночь, а он кричал на нас и разбудил всю улицу.

Анита могла это представить. Муж сестры захламил весь дом. Аните всегда было не по себе рядом с ним. Более того, она считала его способным на убийство и боялась за сестру, когда он приезжал домой, что обычно случалось раз в два года. Она кивнула.

— А перебудив всю улицу и перепугав детей и выбросив мебель на улицу, он просто исчез, — сказала Налини. — Я не знаю, куда он пошел. Была еще глубокая ночь. Не знаю, где он спал.

— Это тогда он ударил тебя? — спросила Анита. — Вчера ночью?

— Нет, — сказала Налини, — сегодня утром.

Анита взглянула на племянницу, все еще стоявшую у двери, и подумала, что ей не стоило слышать все это. Она подумала, что, может быть, попробует потом поговорить с ней наедине. Эта молчаливая девушка внушала ей особенную близость и чем-то напоминала саму Аниту в том возрасте. Она хотела помочь ей. Хотела быть уверенной, что у нее получится найти свое место в жизни. И больше всего она хотела дать ей понять, что это возможно.

— Значит, он вернулся утром? — спросила Анита.

— Да.

— И что случилось?

— Сперва он был окей, — сказала Налини. — Что-то поел, позавтракал с нами. Даже отвел детей в школу. Он никогда не видел ее школу, — она кивнула в сторону дочери. — А потом пришел сюда и стал смотреть на обгоревшую мебель. И опять разозлился, пока смотрел на мебель, и говорил, что это моя вина, что она обгорела. Стал кричать на меня, во сколько ему обошелся билет на самолет, чтобы прилететь сюда. Сказал, лакх рупий.

— Да ну, — тихо сказала Анита. — Как-то слишком.

— Так он сказал.

В доме с сине-зелеными крашеными стенами было прохладно. Пол был цементным, и по нему расходилась мозаика трещин и пятен.

— А я сказала, что хочу, чтобы он вернулся и жил с нами, — сказала Налини, глядя в лицо Аните. — Сказала, что одна не справляюсь, поэтому и случился пожар. А он сказал, что думает, что я нарочно устроила пожар, чтобы заставить его вернуться. Я сказала, что никогда бы на такое не пошла, хотя я хочу, чтобы он вернулся. Я сказала, что хочу, чтобы он вернулся и жил здесь. Я сказала, что хочу этого, чтобы он вернулся и жил здесь. А он стал кричать, чтобы я больше этого не говорила. Но я сказала, что хочу этого. Тогда он меня и ударил.

Анита подождала несколько секунд, глядя на опухшую щеку сестры. Она подумала, что ее муж, наверно, завел любовницу в Катаре, поэтому и не намерен возвращаться. Но она не сказала этого. Она наклонилась к сестре совсем близко, так что их носы почти касались, и сказала:

— Сейчас придумали название для такого: «токсичная маскулинность».

Она сказала эти слова по-английски, и Налини не поняла их, так что Анита попыталась подобрать эквивалент на малаяламском.

— Сейчас это так называют. И с этим нельзя мириться, — сказала она. — Тебе так нельзя. Окей?

Налини надулась.

Анита сжала ее руку, но Налини ей не ответила.

— Окей? — повторила Анита.

Она задумалась, что скажут на это подруги Налини, что они ей посоветуют. Вероятно, что-то вроде: «Мужчины такие, так уж они устроены, скоро он опять уедет, зачем его провоцировать, к чему?» Анита выросла среди таких женщин, и Налини была такой же.

— Так что же мне делать? — спросила она.

— Что ж, — сказала Анита, — я думаю, тебе надо уйти от него.

Она сказала это тихо, почти шепотом, помня о племяннице, по-прежнему стоявшей у двери.

Ей придавало уверенности то обстоятельство, что неделю назад она сама закончила проблемные отношения с одним мужчиной. Хотя Радж, который работал в авиакомпании менеджером отдела ИТ, был явно неспособен на физическое насилие. Возможно, только потому, что ему было что терять, в отличие от мужа ее сестры, и еще потому, что у него имелись другие способы утверждать свою власть над людьми. И все же Анита была не в силах представить, чтобы он ударил ее. Она ничего не рассказывала Налини о своем романе, длившемся пять лет. Она считала, что Налини пришла бы в шок. Оттого, что Радж был на двадцать лет старше ее и женат, а кроме того, он был индуистом — все это потрясло бы сестру. Это был для нее другой мир, который она не понимала. Так что Анита никогда не говорила ей об этом.

Она поерзала на рыжем пластиковом стуле, ожидая от Налини ответа на свои слова: «Я думаю, тебе надо уйти от него».

Со стены на них безучастно смотрел Иисус с шелковистыми волосами в золотистой дымке. Под картинкой была надпись: «Dona Nobis Pacem[15]».

— Я думаю, ты должна это сделать, — сказала Анита. — Он должен как-то ответить за это. Нельзя такое спускать с рук. И это уже не первый раз. Я это поняла.

Было невозможно сказать на данный момент, о чем думала Налини. Она смотрела на свои руки, на сплетенные пальцы. Она была всего на два года старше Аниты, но ее руки выглядели постаревшими на двадцать лет. Казалось, она погрузилась глубоко в свои мысли, и Анита надеялась, что ее слова окажут на сестру какое-то воздействие. Она чувствовала, что должна дать сестре понять важность не мириться со всем подряд как с неизбежностью. Она хотела дать ей понять, как важно прилагать усилия для достижения каких-то положительных изменений в мире. Именно пассивность сестры возмущала ее сильнее всего.

— Ему все равно придется посылать деньги на детей, — сказала она, думая, что это прежде всего заботит сестру. — А если не будет, я буду.

Но даже после этого Налини не подняла на нее взгляд.

А затем они услышали голос ее сына — он играл в песке перед домом — и стал кричать:

— Ашан![16] Ашан!

Они услышали мужской голос, сказавший ему что-то неразборчивое.

Анита — ее пульс подскочил — подумала, а знает ли он вообще о том, что она приехала?

Он возник силуэтом в дверном проеме. Мальчик возбужденно скакал позади него.

— Аммайи[17] Анита приехала! Аммайи Анита приехала! — кричал он, как будто его отец должен был обрадоваться этому не меньше его.

На это было непохоже.

— А ты чего тут делаешь? — спросил он.

И отпихнул дочь, чтобы войти в дом. Анита встала. Ее стул отчетливо скрипнул по полу.

— Как ты посмел ударить мою сестру? — сказала она.

Вошедший тупо пялился на нее и молчал, и она повторила:

— Как ты посмел?

Она подумала, что еще никто не смотрел на нее с большей ненавистью.

Она стала дрожать.

Она почувствовала, что он мог ударить ее. Он внушал угрозу. Это было видно по его потному лицу с густыми усами, и Аните стало страшно.

— Она уйдет от тебя, — сказала она.

И тут же она услышала голос Налини, резко возразивший ей:

— Не уйду.

Вошедший не взглянул на жену, а продолжал пялиться на Аниту. Он постоял так еще несколько секунд — достаточно долго, чтобы Налини успела повторить: «Не уйду». А потом повернулся и вышел из дома, остановившись на секунду, чтобы смачно плюнуть в грязь у крыльца, и пошел дальше, а за ним сын, спрашивая, что случилось.

САМОЛЕТ ПРИЗЕМЛИЛСЯ в Дохе на рассвете. Недолгое время, пока он кружил по аэродрому, небо сохраняло нежно-розовый оттенок, и мир выглядел таким умиротворенным из окошка самолета. Шамгару был знаком этот час. Единственный час за весь день, когда было приятно находиться под открытым небом, а все свои дни он проводил вне дома, склонившись над каким-нибудь растением, и его руки всегда были в земле. Он провел пять дней в Кочине и успел заскучать по своему саду. Своему не в том, конечно, смысле, что он им владел. А в том, что сад был поручен его заботам и он знал и понимал его как никто другой, и, пожалуй, как никто другой любил. Иногда миссис Урсула говорила ему сделать что-то определенное — посадить или удалить то или иное растение, но в основном она полагалась на его чутье.

Шамгар был благодарен ей за такую приятную работу, хотя часть времени приходилось уделять и другим обязанностям: мыть машины и садовую мебель, чистить бассейн с прилегающим пространством, убирать каждое утро листву, мертвых насекомых и прочие посторонние вещи с воды с помощью мелкой сети на длинном шесте. Он работал с шести утра до шести вечера — с рассвета до заката — с двумя часами на отдых в разгар дня, с апреля по сентябрь. Кроме того, каждое воскресное утро ему полагались два часа для посещения сиро-малабарской церкви Св. Фомы, а раз в два года ему давали месячный отпуск, чтобы он мог навестить семью в Индии.

Миссис Урсула была его «спонсором», как это здесь называли, а по сути, его хозяйкой. Она держала у себя его паспорт и рабочую визу, и он не мог без ее согласия никуда уехать или устроиться работать. Она занимала главенствующее место в его жизни, и он понимал, что ему повезло с такой хозяйкой. Она платила ему больше, чем большинство мужчин получали за подобную работу — почти сотню долларов в месяц, — и обходилась с ним по совести, даже по-доброму. Когда он ей сказал, что его дом в Кочине сгорел, она первой сказала, что ему надо немедленно лететь туда, и одолжила денег на самолет. Она сказала, что он сможет выплачивать ей эту сумму по десять долларов в месяц следующие три года. Он был благодарен миссис Урсуле.

Пока он был в отъезде, кто-то должен был поливать растения дважды в день рано утром и вечером, и Шамгар договорился с работником из соседнего дома по имени Криш.

— МОЙ САДОВНИК, — СКАЗАЛА Урсула. — Помнишь моего садовника, Шамгара?

— Да, — сказала Мири, — вроде припоминаю.

— Я думаю, он, возможно, гей.

— Да? Почему?

Урсула хохотнула.

— Думаю, у него могут быть шуры-муры с типом, который работает у соседа.

— Ну, молодец, — сказала Мири.

Казалось, ее это мало интересовало — она думала о чем-то своем. Но все равно Урсула продолжила эту тему.

— Один раз я увидела, как этот соседский рабочий выходит из комнаты Шамгара очень рано утром. У меня была бессонница, я была на ногах еще до рассвета, и только я вышла из дома, как открылась дверь в пристройке Шамгара, — я, естественно, ожидала увидеть его, но это был не он. А тот парень из соседнего дома. Я даже не знаю, как его звать. Я говорю: «О, привет». А он только кивнул и наутек. А когда я потом упомянула об этом Шамгару, он так смутился. Я не стала муссировать эту тему.

— Это его дело, — сказала Мири.

— Я понимаю. Конечно, его. Хотя он женат. Шамгар. У него двое детей в Индии. И думаю, другой парень тоже женат.

— Я собираюсь замуж, — сказала Мири и спросила, взяв меню: — Как ты себя чувствуешь? Что сегодня особенного?

Они были в «Мензе», популярном в Будапеште ресторане, вблизи ее квартиры. Урсула прилетела ранним рейсом из Дохи и приехала сюда на такси прямо из аэропорта.

— Нет, Миранда, — сказала она, — что значит, ты собираешься замуж?

— Собираюсь.

— Я его знаю?

— Да.

— И кто это?

— А ты как думаешь?

— Мусса?

— Да, — Миранда ожидала услышать от матери что-то еще, но, не дождавшись, отложила меню. — Ты могла хотя бы сделать вид, что рада.

— Я рада, — сказала Урсула. — Я удивлена.

— Я заметила. И почему?

— Просто так внезапно. Ты и… и Мусса встречаетесь сколько? Не так уж долго.

— Больше года, — сказала Мири.

— Так долго?

— Да.

— Что ж, — сказала Урсула. — Все равно.

— Что значит все равно? Считаешь, недостаточно долго? А сколько, по-твоему, надо? Два года? Пять? Десять? Сколько вы с папой были знакомы, когда решили пожениться? Двадцать минут?

— Примерно пять месяцев. И посмотри, что из этого вышло.

— Я знаю, что вышло. Я прошла терапию. Давай признаем, — сказала Мири. — Ты удивлена потому, что он не как мы.

— Нет, — тут же сказала Урсула, а потом спросила: — Что ты имеешь в виду?

— Ты знаешь что.

— То, что он мусульманин, — сказала Урсула, — никак с этим не связано.

— С чем не связано?

В этот момент официант спросил их, что они будут пить. Они попросили принести минералку и сказали, что определятся позже.

И они принялись определяться, называя друг другу разные напитки, бросая взгляды поверх меню, постепенно сужая вероятности, пока официант не подошел к ним снова, и они сделали заказ.

— Слушай, — сказала Урсула, снова переходя на немецкий — по-английски они говорили только с официантом. — Если это то, чего ты хочешь, я, конечно, рада. Конечно, рада.

— Но, — подзуживала Мири.

— Без всяких «но». Когда он попросил твоей руки?

Она спросила это таким будничным тоном, словно уже приняла это как данность, и отпила минералки в ожидании ответа.

— Это не он, — сказала Мири. — Это я предложила.

Урсула попыталась придать голосу невозмутимость.

— Окей, — сказала она.

— Он бы сам никогда не решился просить моей руки, — сказала Мири. — Он понимает, как бы это выглядело.

— И как бы это выглядело?

— Словно ему было что-то нужно. Словно это помогло бы ему закрепиться в Европе. Я не знаю.

— Что ж, возможно, — сказала Урсула с нажимом.

— Да, возможно. И что? Разве это плохо?

— Так дело в этом? — спросила Урсула.

— Нет, — сказала Мири. — Дело не в этом.

ОНА НЕ ВИДЕЛА отца почти год. Так давно она не была в Лондоне. Выходя из подземки на станции Ноттинг-Хилл-гейт, она ощутила нервозный спазм в животе. Оттуда было рукой подать до улицы, где жил отец. Ей были знакомы эти места, а нужная улица встретила ее деревьями в цвету по обеим сторонам — белый пух весны, который продержится пару недель. Она вспомнила давние весны своего детства на этой улице, когда отец год за годом провожал ее в школу до автобусной остановки на Вестбурн-гроув. Почти все ее детство прошло здесь, но когда ей было двенадцать, родители разошлись, и мать забрала ее с собой в Германию. С тех пор она виделась с отцом не чаще раза-двух в году.

Она поразилась, как он постарел. Отчасти, конечно, из-за болезни и лечения. Он как-то съежился в своей рубашке с открытым воротом, с короткой стрижкой и проступившими на висках венами. Обняв его, она не почувствовала в нем силы. А ведь ему еще не было шестидесяти. Он стал говорить о ланче. Эта тема вызывала у него какую-то тревогу, хотя Мири не понимала толком почему.

— Почему бы нам просто не пойти в «Уолмер-касл»?[22] — предложила она.

Она зашла в туалет. Там, как и во всей квартире, все было таким же, как всегда. Стопка старых номеров «Досуга» и музыкальных журналов рядом с унитазом — она отчетливо их помнила с первых школьных лет, когда они казались ей таинственными свидетельствами недоступного ей мира взрослых. (Теперь в них не ощущалось и следа таинственности, и это ее как будто разочаровало.) В туалете было матовое окошко, за которым зеленел сад, невидимый с верхнего этажа, а еще там было высказывание Кеннеди в рамке, рядом с выключателем:

«Поскольку в конечном счете нас всех объединяет прежде всего то, что все мы живем на этой маленькой планете. Все мы дышим одним воздухом. Все мы заботимся о будущем наших детей. И все мы смертны».

Она прилетела в Лондон, чтобы поехать завтра с отцом на сканирование в больницу Святой Марии. Ей была невыносима мысль, что он будет один в такой день. Поэтому она приехала к нему. Но было еще кое-что. Ее «новость», о которой было бы странно не упомянуть, пока она здесь. Только когда? Она подумала, что, наверно, подождет, пока они съездят в больницу. Ей не хотелось, чтобы отец решил, что она приехала к нему по своим соображениям. А кроме того, она была не уверена, как он воспримет ее новость.

Она вымыла руки в крохотной раковине, где вода, как всегда, еле текла из крана, и вернулась в гостиную.

— «Уолмер-касл»? — предложила она снова.

Отец казался еще более погруженным в себя и взвинченным, чем обычно.

— Ну, окей, — сказал он.

Он надел старые серые кеды «конверс» и темно-синее пальто до колен, и они пошли в паб.

Только оказавшись в пабе и заказав тайскую лапшу, они впервые затронули тему его болезни — она спросила, как он себя чувствует.

— Окей, — сказал он, пожав плечами.

У них случилась легкая размолвка в связи с его болезнью. Когда ему поставили диагноз, в январе, он не сказал ей, что у него рак. Она услышала это от бабушки, живущей в Испании. Она тогда спросила отца, почему он сам не сказал ей об этом. Он оставил ее вопрос без ответа, и с тех пор они почти не общались. Но теперь, сидя в пабе в ожидании заказа, она снова задала ему этот вопрос.

— Мне было неловко, — сказал он. — Знаю, звучит глупо.

Поборов сомнение, она заказала немного вина. Отпила глоток.

— Мне было стыдно, — сказал он. — В этом что-то постыдное — в умирании, — он усмехнулся. — Словно дерьмом облили.

— Ты не умираешь.

— Все мы умираем, милая.

— Ты понимаешь, о чем я.

В этот момент принесли еду, но в любом случае было похоже, что им больше нечего сказать друг другу по этой теме. А говорить о чем-то постороннем казалось немыслимым. Так что они просто прекратили разговор.

Гатвик — Мадрид. — Здесь и далее прим. пер.

Мадрид — Блез Диань.

На все воля Божья (араб.).

Блез Диань — Гуарульюс.

Он мертв (фр.).

Гуарульюс — Торонто-Пирсон.

Торонто-Пирсон — Сиэтл.

Сиэтл — Гонконг.

Гонконг — Таншоннят.

Сто тысяч (санскр.).

Таншоннят — Бангкок — Нью-Дели.

Отец (хин.).

Господин (хин.).

Нью-Дели — Кочин.

Даруй нам мир (лат.).

Отец (санскр.).

Тетя (хин.).

Кочин — Доха.

Доха — Будапешт.

Центральный европейский университет.

Будапешт — Гатвик.

Популярный паб в Ноттинг-Хилле.