Вам такое не понравится. Герой до конца повествования лежит на траве, вокруг в самом диком смысле слова сгрудились иноземные царевны, и одна ведет урок: «Это, — два пальчика подцепили краешек, словно нашкодившего пацаненка за ухо, и потянули вверх, — приносит нам боль, болезни, детей и удовольствие…»
«Урок ловиласки*» — аморальный учебник морали, полная версия одного из событий саги «Зимопись», самостоятельная история о «любви» и власти, независимая от остальных книг серии.
(*ловиласка, любушки (местн.) — искусство любви).
Книга, не стоящая того, чтобы ее прочли два раза, не стоит, чтоб ее прочли и один раз.
Варвара еще выискивала наилучшую кандидатуру, как вдруг…
— Я хочу!
Все оглянулись на вскочившую с моей руки Клару. Потрясенная собственной дерзостью, она конфузливо топталась у всех на виду, сжавшееся тельце исходило пупырышками, а главную девичью драгоценность прикрывали белые от напряжения ладони. Прикрывали от меня. Боже ж мой, опять. После всего, что творилось буквально только что, после разговоров глазами и телами — настолько откровенных, что в прошлые века в конце прозвучало бы «Теперь я должен на ней жениться»…
Сидевшая на моих ногах Варвара осведомилась с видом бывалого перестраховщика:
— Ты серьезно?
Еще бы. В это не верилось никому. Самой Кларе тоже не верилось. Поспешно выпихнутое «да» попыталось развеять свои и чужие сомнения. Мысли и тело поплыли, и, механически переставляя ноги, царевна выдвинулась на позицию.
Варвара приподнялась на коленях, ее лицо оказалось вровень с лицом вставшей рядом миниатюрной практикантки. Никто не сказал бы, что они учились на одном потоке, а в преподавательницы более рослая и ненамного перегнавшая возрастом соученица произвела себя самостоятельно. Разницу в сложении и мировоззрении подчеркивали выпиравшие особенности. Одни — мило маленькие, упругие, застенчиво и доверчиво выставленные — ежились под привлеченным вниманием, другие нагло попирали пространство и замахивались на время, не желая терять его в одиночестве. На те и другие со всей гаммой чувств, от флегматичной отрешенности до восторженного любопытства, многоглазо косились такие же элементы организмов прочих царевен. И чем больше размер, тем грустнее был взор, опускавшийся все ниже и ниже.
А я смотрел глазами. И не мог оторваться. Так жертва безропотно глядит на палача, даже превосходя его в силе. Палач не воспринимается как человек, которого можно побить и от которого можно сбежать, он — рука судьбы, финальная черта. За чертой — небытие, страшное и сладкое, оно манит, но одновременно намекает: за точкой невозврата станешь другим, и прошлого не вернешь.
Жаль, что понимание этого приходит только к переступившим черту.
Где-то на периферии мыслительных процессов возник вопрос — до одури логичный и оттого неуместный из-за ухода в обобщающие сферы от происходившего конкретно со мной: почему взгляд упорно зависал на мягких выпуклостях — любых, что оказывались в поле зрения? Что именно заставляло взор останавливать бег и впадать в гипнотический транс? И неважно, с пипками округлости или с центральной ложбинкой, то есть передние они или задние. Лишь бы спелые и сочные. Впрочем, какая разница? Любые, вплоть до нулевых, лишь бы противоположнополые. Не играли роли ни диаметр пипок, ни форма, ни цвет, ни острота или ее полное отсутствие. Ни глубина ложбинки, ни длина, ни крутизна и красота окрестностей. Лишь бы ландшафт имелся и хоть немного освещался, чтобы его находил взгляд. На этом требования обезьяны, просыпавшейся в таких случаях в мозгу, исчерпывались. Огромные и мелкие, вздернувшие носы или, наоборот, с довольной усталостью поникшие, казавшиеся как невесомыми, так и неподъемными, белые, смуглые, загорелые, как только эти визуальные раздражители появлялись рядом — конец работе, физической и умственной. Мышцы и мысли останавливались, и глаза с упрямством истинного осла, на уровне генов сидящего в каждом мужчине вместе с упомянутой обезьяной, фокусировались на обнаруженном предмете. В мире миллиарды людей, у половины из них имеются такие вот, как перед глазами, особенности, которые, если судить трезво, вовсе не особенности, а норма. Мужчины же при их появлении спотыкались на ровном месте, спотыкаются и спотыкаться будут. Где тут логика? Почему эти круглые штучки, которых у меня нет, не дают покоя одним своим присутствием в пределах досягаемости (или недосягаемости)? Это потому, что их нет у меня?
Вздор. У меня и хвоста нет, но на хвосты смотреть не хочется. И окруживших меня царевен мужское отличие не вводит в ступор, его изучают с интересом и легким будоражащим недоумением, не более. Так смотрят на инструмент, необходимый для полезного дела, или на любимый гаджет — без трепета и обезволивающего смятения. Когда будет нужен — взволнует, в другое время пусть лежит в сторонке и ждет очереди. Надо — позовут. Почему так не получается у меня и вообще у всех мужчин в отношении женских прелестей?!
— Помнишь обо всем, что здесь говорилось? — Брови Варвары сурово сошлись и выпрямились в линию, точно ладонь у полицейского, который отдает честь перед тем, как обвинить в свершенных непотребствах.
Клара кивнула:
— И хочу, чтобы все произошло как можно скорее.
А виноват во всем — я. Именно мои невидимые посторонним развлечения нарушили спокойствие царевны, именно они поменяли знак ее желаний на противоположный. Интересно, предусмотрен ли у Варвары такой поворот? Если да, то — нет слов, одни междометья. Даже страшновато: что еще содержалось в том сценарии? Что если это действие — не последнее, и по окончании неуемная компания не перейдет еще к чему-то? Хотя — к чему? Куда дальше-то?!
Думаю, эти найдут куда. Вспомнилось мелькнувшее недавно среди прочего:
— …тело каждой женщины, — объясняла Варвара, — не похоже на другие, поэтому единых правил не существует, задаются лишь направления. Не только внутрь, — последовал укоризненный ответ что-то изобразившей жестами Ярославе. — Если упрощенный до безобразия мужской организм имеет единственную зону удовольствия, то у нас их неимоверно много, они разбросаны и по поверхности тела, и внутри. Шея, грудь, живот, внутренняя поверхность локтей, коленей и бедер, запястья, поясница, ступни, пальцы ног… У некоторых даже макушка!
— А вот это? — Ладони Феофании постучали по налитой упругости тыла.
Звуки разнеслись звонкие и веселые, как сама вызвавшая их к жизни царевна.
— И это, причем по-разному: у одних поглаживанием, у других поцелуями, у третьих — похлопыванием или поркой.
— Что?! — Руки Феофании отдернулись, будто ошпаренные. Она даже зачем-то подула на них.
— Существуют люди, которым это нравится, — с усмешкой подтвердила Варвара.
— И когда нас наказывают плетьми, им это как нежданная порция десерта? — возмутилась Феофания несправедливостью жизни.
— Только в другом месте, — хохотнула Любава.
Антонина угрюмо осведомилась:
— А среди нас есть такие?
Девичьи головы повертелись, старательно выискивая что-то глазами, извилины загудели, прокручивая известные факты и стараясь припомнить неправильную особь по каким-то случайным деталям прошлого.
— Что мешает нам попробовать? — нежданно принеслось от Любавы — задумчиво и одновременно задорно.
— Я бы доверила проверку нашему пособию, — заявила Ярослава. — Если некое удовольствие существует, думаю, мужская рука обнаружит его у нас быстрее. Кто «за»?
Осторожно потянулась вверх рука Александры. Ее отважно поддержала Майя. Со страхом приподнялись руки Любавы и Феофании, а Кристина совершила подобный подвиг без сомнений:
— У нас замечательное пособие, этим нужно воспользоваться по всем направлениям!..
Вот, а я сомневался, возможно ли «куда дальше». Фантазиям царевен стоило не столько завидовать, сколько опасаться их, особенно последствий, когда подвинувшиеся на почве свалившейся свободы создания окажутся среди родителей и святых сестер, а меня, случайно вознесшегося до руководства, вернут в статус имущества.
У девушек в их нынешнем состоянии понимание причин и следствий не нашло общего языка с желаниями и, фыркнув презрительно, отправилось почивать. Оно ушло далеко и надолго и, видимо, просило больше не беспокоить. Пример — стушевавшаяся фигурка Клары, которая старалась истончиться до полной прозрачности, чтобы вместо нее видели шумевшие кроны и темневшую за плечами кардиограмму горного массива. Кончики русых волос, спускавшихся на плечи, закруглялись к петлицам ключиц и щекотали их, отстриженная челка превращала лицо в окошко, откуда выглядывали недавно миндалевидные глаза, теперь округлившиеся от предстоявшей жути. Чувствовалось, как царевну корежит от события, на которое зачем-то решилась. Никто не заставлял. Зачем же?!
Решительное «я хочу!» контрастировало с последующим «хочу, чтобы все произошло как можно скорее». В финале — завуалированная просьба о помощи, причем с любой стороны: можно ускорить, а можно отказать, и в обоих случаях Клара вздохнет с облегчением. Но чего она хочет больше? Слова — ложь. Любые. До тех пор, пока не превратятся в поступки. Даже ясновидящие не знают, принесут ли им завтра денег, или пора идти работать по основной специальности. Ни один прорицатель не готов отдать жизнь или хотя бы зуб за свои высказывания. Даже дельфийский оракул, от одного слова которого рушились империи, всегда оставлял возможность трактовать выдаваемые пифиями откровения двояко.
— Варвара, — подал я голос, и бурунчики разноцветных любопытных голов всколыхнулись над океаном белых волн. — Если человек боится передумать, то не готов.
— Я готова! — выпалила Клара.
И покраснела.
— Почему вдруг? — задала Варвара простой вопрос. — После того, как отказалась от прочего…
Варваре тоже не нравилось происходящее. Выбившись в руководительницы, она отвечала за нас. Проблем ей не хотелось. То, чего хотелось, она уже получила. Или еще получит. Никто не знает, сколько пунктов содержал план в ее голове, когда нынешний урок замышлялся, и в конце скольких строчек галочки о выполнении еще не проставлены.
— Я хочу. — Упорства Кларе было не занимать. — И хочу именно сейчас.
Ищущий поддержки взгляд обвел учениц, наупражнявшихся в других дисциплинах. Большинство одобряли ее выбор. Работало стадное чувство: пусть она тоже, а то чего вдруг не как все? Лучше нас, что ли?
— Это твое право, — вздохнула Варвара. — Надеюсь, не пожалеешь.
Природа сказала женщине: «Будь прекрасной, если можешь, мудрой, если хочешь, но благоразумной ты должна быть непременно». По окружавшим меня царевнам я делал вывод, что природа зря болтала языком или чем там она это делает. В воздухе пахло свежестью, полынью и шизофренией, но только не благоразумием.
Тугая стать соткалась надо мной пушистой тучкой, готовой вот-вот пролиться дождем. Девичьи руки с трудом сняли навес со скромной золотистой лужайки — смысла и дальше соблюдать видимость приличий больше не видела даже хозяйка окрестных дюн и ущелий. Игры закончились.
За перипетиями с боровшейся с собой главной героиней я едва заметил, как Ефросинья прикарманила мою освободившуюся конечность по другую сторону от Феофании — у моих пальцев вновь отобрали свободу. Еще минуту назад меня бы взорвало. Сейчас это стало неважно, сознание целиком концентрировалось на главном действии.
— Чувствую себя мишенью на копейном турнире. — Клара мужественно перешагнула мои бедра. Напряженные губы попытались выдавить улыбку, но получилось нечто невнятное.
— Но готовой ли принять удар? — повторно удостоверилась преподавательница.
— Да. — Веки у Клары судорожно сомкнулись. Затем поднялись и упали еще раз — для пущей убедительности. Скорее всего, чтоб окончательно убедить себя. — Готовой.
Взгляду и словам многократно поддакнуло пулеметной трелью выпрыгивавшее из клетки сердечко — не желавшее спорить с окончательно для себя решенным и жутко теснившееся в ставшей вдруг невозможно маленькой клетке.
Замерев надо мной на прошедших в тревожном ожидании полминуты, Клара снова прикрылась.
— Нет, не могу. Можно, я развернусь?
— Зачем? — не поняла Варвара.
— Стесняюсь.
Все страньше и страньше (или как это ощущение правильно произносится, когда у произносящего голова работает?) звучало слово «стесняюсь» в сумасшествии происходящего. Лица и не лица зашлись в приступе сдерживаемых смешков. Судорожно выгнувшаяся Феофания подмигнула Ефросинье, оседлавшей мою вторую руку, та покровительственно усмехнулась и нарочно поерзала с немыслимой амплитудой.
Варвара тоже улыбнулась:
— Как хочешь.
Клара развернулась — опрометью, будто за ней гнались с вилами, и острия уже покалывали пятую точку. Так дети спасаются от проблем: не вижу, значит, и меня не видят. Узкая спинка заняла половину кругозора. Вся внутренняя часть ног, от щиколотки до, скажем, другой щиколотки, схватилась за меня, как утопающий за все, что не позволит сгинуть в бездне — страшной, обезволивающей, затягивающей. Царевна явно тонула, но тонула странно — спасения она ждала не от окружающих, а от меня, своего противника и мучителя, того, кто сделает будущую утопленницу если не счастливой, то хотя бы умной. Пусть даже задним числом.
Если разворотом Клара пыталась что-то скрыть, то ошиблась, причем жестоко. В новой позиции все подробности оказались как на ладони, вид получился, будто в театре из первого ряда. Спутанные волосы частично прилипли к плечам, остальные свесились в сторону опущенного лица, открыв беззащитный затылок. Шейка (никак не шея, к царевне это грубое слово не подходило) грациозно согнулась, и в длинной впадинке, гораздо ниже через перевал копчика переходившей в другую впадинку, проявился трогательный пунктир позвонков. Плечи и лопатки покрывали родинки в неисчислимом количестве — счастливая, сказали бы те, кто верит в приметы. Верила ли в них обладательница такого количества счастья?
Она верила в то, что делает, и в меня. Стыдилась, отвлекала внимание, но мне, как достойному противнику, который ее решением превратился в соратника, доверяла больше, чем подругам и новоявленной преподавательнице. Кто знает, как она поступила бы, окажись на моем месте другой?
Скажу честно — я рад, что на моем месте не другой. Я не хотел того, что случилось, но оно случилось. Смыслы в произошедшее можно вложить самые разные, от «хо-хо» до «ох, ох». В общем…
Уважаемые дамы и господа, наш лайнер, совершающий полет по маршруту рождение-смерть, попал в воздушную яму инстинкта и падает. Просьба мыслям не бродить по салону и соблюдать спокойствие. Запасной мозг находится в хвосте самолета, но сейчас он занят приключениями и просит не беспокоить. Высота — несусветная, температура за бортом накаляется. В течение падения вам будут предложены горячительные ощущения для плоти и пища для души. Ручное управление сознанием отключено, идем на автопилоте. Экипаж прощается с вами, приятного полета.
К этому пришло, так сложились обстоятельства. А если докопаться до истины, то их сложили. Я не оправдываюсь, просто хочется донести правду. Мою правду. Допускаю, что в пересказе Варвары, Антонины или Ефросиньи правда окажется иной, и не факт, что благовидной. А со слов Майи, Любавы или Кристины — третьей: восторженно-слащавой и столь же необъективной. И все эти правды, как любые другие, имеют право на существование.
Впрочем, лучше рассказать обо всем по порядку.
Угораздило же оказаться во главе такого гарема. Наверное, так ощущают себя женщины в мужском коллективе: всеобщее восхищение, местами ревность, периодические подкаты… Пятнадцать девок, один я. Вспомнилось, как некто Сухов вел нечто похожее через пустыню. Я вел через горы. Суть одна: отвечал за кучу доверившихся неопытных баб. Прошу прощения за грубость, вношу поправку: молодых и чрезвычайно молодых женщин. Но по уму — баб, где логика и рядом не ночевала, а самомнения — хоть половником хлебай. Ничего не знают, ничего не умеют, зато — царевны. Или: царевны — потому и. Возраст у всех примерно как я у меня — из детства ушедший, но до истинной взрослости еще не дохромавший. Варвара обгоняла меня не менее чем на год, Клара примерно на столько же отставала, остальные рассредоточились внутри этих рамок. Доспехи после освобождения остались у единиц, но каждая царевна несла меч, а одеждой всем служила обычная для этих мест школьная форма — домотканные штаны, рубаха и кожаные тапки вроде мокасинов. А мне, помимо перевязи с мечом и ножом, удалось разжиться у разбойников гнуком, как здесь называют лук, и отличными сапогами. Правда, вместо штанов приходилось щеголять в юбке, но это — местный колорит, издержки менталитета.
Ничего не имею ни против женщин, ни против царевен, особенно таких симпатичных, но когда я один, а их столько, и у каждой собственные тараканы в голове и своя игра… В общем, как уже заметно по моему настрою, допекли.
В свое время Гомер придумал игру типа современной компьютерной и резался в нее с наслаждением: осаждал и громил Трою, затем с трудностями вел главного героя домой… Думалось ли мне когда-нибудь, что окажусь в роли героя игры-бродилки? Местами — стрелялки. А также стратегии. Всю жизнь мечтал быть не пешкой, а игроком, и вот, получите — участник квеста.
Первую ночевку в небольшом леске на склоне горе мы пережили без приключений. Скажем так: без особых приключений. Настало время второй. Ночью идти опасно, в этом мире ночь — понятие почти сакральное, природа и люди сделали ее невозможной для путешествий. И зачем куда-то идти? Апельсиновая рощица давала еду, неподалеку манил прохладой чудесный водоемчик — лучшего места для лагеря не найти. Мы расположились на поляне, вокруг костра соорудили огромный лежак из листьев и сушилку для одежды. Затем ночь преподнесла несколько сюрпризов, и после одного из них — высвобождения дозорной из ямы — я отправился отмываться на озеро (в мире, куда меня закинуло, так громко называют лужи десяти метров в диаметре и глубиной по пояс).
Чтоб добраться до воды, пришлось спуститься по заросшему травой крутому склону. Словно в воронку снаряда. Местами под ногами хлюпала и жадно чавкала липкая противная грязь, зато озерцо во впадине сияло ровной гладью. Вода блестела, в ней отражались звезды — единственный свет в окружавшей тьме.
Бодрящие объятия озера приняли меня, как ведро сползшую с бортика тряпку. Шаг, еще шаг, резкое погружение…
Дно обжигало холодом из бьющего ключа. Руки терли и скребли, с невыразимым восторгом освобождая тело от грязи и пота, и я быстро превращался обратно в белого человека.
Вскоре на берег прибыло и сконфуженное олицетворение невезения. Когда царевны типично женским оружием — коварством — заставили постираться и меня, проводника, который стал командиром исключительно от их неумения выживать в дикой природе, прикрытыми у нас остались только дозорные. Они передавали друг другу три комплекта доспехов; соответственно, если ушла с поста — будь добра, сливайся с природой.
— Меня отправили мыться, — робко сообщила Марьяна.
— Мойся. — Я равнодушно пожал плечами.
Она не двинулась с места.
Всему свое время, и время всякой вещи под небом: время рождаться, и время умирать, время плакать и время смеяться. Как выяснилось, та же ерунда со стыдом.
— Марьяна, — громко позвал я.
— Что? — Она отпрянула на шаг.
— Какой у тебя приказ?
— Мыться.
— Почему не выполняешь?
— Но… ведь это…
— Я командир?
— Да.
— Приказываю подойти.
Ослушаться она не решилась. Раздались шлепки, плавно перешедшие в плеск, и передо мной вырисовалось в темноте прикрывавшееся мягко-хрупкое создание, чумазое, как свинка в луже. Оно застыло в метре от меня.
На полголовы ниже. Вдвое тоньше. Вдесятеро симпатичнее. Лицо пряталось за челкой, свидетельства нашей разности — под ладонями. По плечам клубком спящих змей разметались перепачканные землей волосы. Марьяна даже в плену не решилась их подрезать, как, например, Амалия. Но когда будут отмыты и уложены, думаю, моральное удовлетворение стократно перекроет трудозатраты и былые муки.
— Как стоишь перед командиром?! — рявкнул я.
Руки царевны испуганно уронились по швам. Плечи расправились. Но лицо так и не поднялось.
— Ты же невестор… — только и выговорила она.
За эти слова я готов был расцеловать, но вместо этого отбрил доводами тех, кто женихался ко мне ранее:
— Неофициальный. Можешь расслабиться.
Она не расслабилась. Только мелкая рябь от ее дрожи пошла по водной поверхности.
— Вольно, говорю.
Ее плечи чуть сдвинулись. Тонкие нервные пальцы попали в плен ломающих ладоней. Беспокойная пауза затянулась.
— Марьяна…
— Вообще-то я Марианна, — проговорила царевна, не поднимая глаз. — Просто все привыкли.
— Марианна, — с чувством поправился я, — в жизни бывают моменты, когда нужно выкинуть из головы лишнее.
— Понимаю, — робко послышалось от собеседницы. — Как при изображении стаи: ты не стеснялся нас, мы не стеснялись тебя. Так было надо.
— Почему же стеснялась в яме?
— Мы там были одни.
— Как же одни, — воскликнул я. — Сверху на нас глядела куча народу!
— Они ничего не видели.
— Какая разница! — не удержался я. — У нас была задача — выбраться. Невзирая на.
— Взирая.
— Это ты взирала, как я лез. Я не взирал!
Она не согласилась:
— Но ты хотел. Нарочно вел к этому. И сейчас ищешь повода глазеть на меня. А я не могу отказать, потому что ты командир.
— Это не т…
Это так, перебил усмехнувшийся мозг. Царевна права. Ты прячешься за завесой слов, подменяя смыслы. Ты хочешь смотреть. Тебе нравится смотреть. Ты наслаждаешься свалившейся властью, как сделал бы любой на твоем месте. Но разве ты — любой?!
— Прости, Марианна. — Мой голос снизился до неуклюжего повинного рокота. — Спасибо, что сказала мне это. Давно кто-то должен был сказать. Поставить на место. Спасибо за урок. Иди, ты свободна. И если вдруг я снова… не робей, говори, ладно?
На меня впервые вскинулись блеснувшие глазки:
— Ты не шутишь? Такому командиру я согласна подчиняться. Приказывай.
— Что? — немного обалдел я от поворота.
— Что хочешь.
— Кру-угом! — скомандовал я.
Она мгновенно развернулась. Грязные лопатки торчали печальными крылышками. Я зачерпнул воды и принялся бережно их отмывать.
Марианна вздрогнула, но не отстранилась.
— Если, конечно, не возражаешь, — поспешно выпалил я.
— Это никак не повлияет на твои отношения с Томой?
— Совершенно.
— Даешь слово?
— Даю.
Еще бы не дать, если это чистая правда.
— Почему-то я тебе верю. — Марианна снова повернулась ко мне.
Глаза — вниз, челка — на глаза, чтоб намертво, чтоб ни одного шанса. Отгораживаясь, прячась, убегая в себя.
— Знаешь, — почему-то рискнул я раскрыть секрет, — невестором меня объявили для спасения жизни.
Противно получилось. Словно женатый кобель втирает лакомой фифочке, что никогда не планировавшийся развод состоится со дня на день. Но громом небесным раздалось:
— Это меняет дело.
Долго опущенное лицо вскинулось, и на меня взглянули два пронзительных глаза, что резали душу не хуже скальпеля хирурга. Они глядели в неясном ожидании.
Я положил руки на воду вверх ладонями. Если катал Антонину, то Марианна достойна этого как никто.
— Ложись.
— Зачем? — не поняла она.
— Увидишь.
Этого оказалось достаточно. Марианна послушно опустилась животом на мои запястья.
— Руки вперед, — продолжал я командовать. — Или в стороны, как удобней. Полетели!
Это действительно был полет. Марианна парила, взбивая в пену встречную воду, взлетала над создаваемыми ею же волнами и ненадолго погружалась в них. Я катал ее большими кругами, пока она сама не сказала:
— Ты, наверное, закружился.
Мы остановились, но она не вставала.
— Хочешь, перевернусь? — обожгло разум.
Я потупился:
— Если хочешь.
— Только если ты хочешь.
Ну что ты будешь с ней делать. Из горла сипло выдавилось:
— Хочу.
Марианна перекрутилась у меня в руках. Ее глубокие глаза помутнели, заволоклись мечтательной пеленой… и конвульсивно захлопнулись. Царевну снова пронзил стыд. Но теперь она не желала идти у него на поводу. Стала его хозяйкой.
Вроде бы все, как с Антониной, но какая разница! Там мы использовали друг друга, тайком ловя запретные удовольствия. Словно воровали что-то. Вместе, но каждый для себя. Здесь хотелось дарить.
Придерживая Марианну под поясницу, я высвободил одну руку и осторожно провел по кусавшемуся пупырышками животу. Царевна вздрогнула, но не открыла глаз. Я понял это как желание продолжения. Моя ладонь принялась нежно смывать оставшуюся грязь, пальцы мелькали быстро, ласково, невесомо — впитывая ощущения, вызывая ответную дрожь, удаляя последние песчинки, находя их в самых неожиданных местах. Или не находя, если быть до конца честным. Быть нечестным с Марианной не хотелось.
— Тебе нравится? — одновременно спросили мы.
Тела дернулись от синхронно задавленного смешка. Вода колыхнулась, и взбитой волной обожгло пару сантиметров кожи на пояснице — ниже все давно привыкло и не замечало холода.
— Я все-таки первая спросила! — настояла царевна.
Наши глаза встретились. Я смотрел на нее так, как ни на кого в жизни. Просто не было таких моментов. И таких глаз. И ответа не требовалось. Мое лицо рассказало все. Больше, чем хотелось.
— Да, тебе нравится. Вижу. — Ее лицо заострилось. Темные глаза не мигали. Зрачки стали больше небосвода и глубже Вселенной. — И чувствую.
— А тебе? — глупо выхрипела моя гортань.
— И мне нравится, — с гипнотизирующей серьезностью констатировала Марианна. — Что теперь с этим делать?
Вопрос, к которому я оказался не готов. Вместо ответа руки напряглись в попытке прижать к себе сообщницу по сумасшествию, как недавно Антонину.
Марианна не позволила. Соскользнув, она встала ногами на дно.
— Теперь я тебя, — объявила царевна.
Что меня? Погладит? Покатает? Потрогает? Выгнанное с места жительства здравомыслие отказывалось подниматься в мозг.
— Помою.
— Кхм, — кашлянул я. — Уверена?
— А ты?
Я отчаянно выдохнул:
— Давай рискнем.
— Ты замерз. Отойди к берегу, где мелко.
У меня даже мысли не возникло ослушаться. Я выполнил указание с покорностью, с какой она подчинялась мне.
Пронесся перед глазами весь фильм моей жизни. До сих пор зов плоти звучал в нем лишь фоном, как музыка за кадром, пока герои мутузят друг дружку. Беспокоящий, но второстепенный фактор, придаток… нет, скорее слабенький конкурент сознания, он знал свое место. Вдруг все изменилось. Животный зов вырвался из-под присмотра и загрохотал, раскалывая царь-колокол разума. В ушах звенело так, что барабанные перепонки отказывались выполнять прямые обязанности, лишь барабаня и истошно перепоня. Иногда в мозг залетали смыслы слов, которые, оказывается, произносил рот — в ответ на другие слова, трехмерные, кривлявшиеся и разбегавшиеся при сосредоточении на них.
— …Можно?.. — спрашивало меня бездонное мироздание напрягшимся грудным голосом.
Звуки бессмысленно витали, порхали, колыхались и переплетались, на глазах перерождаясь из левого в зимнее, а из вертикального в фиолетовое. Поверженное подсознание отвечало безо всякого моего участия:
— …Да…
— …Не больно?.. — продолжало оно через много веков-мгновений, оставшихся в памяти лишь вспышками длиною в жизнь: чарующими, ослепительными, выкручивающими. Острее иглы. Жарче пламени. Волшебнее чуда.
— …Приятно…
Что со мной делали, как, зачем — не знаю. Если это называется помыть, то я на небесах. А я на небесах.
— …А так?.. — звучало настолько ласково, заботливо и пушисто, словно котик, мурлыча, терся о ногу.
— …Тоже…
Касания были более, чем касаниями. Ночь — более, чем ночью. Чужие пальцы — вообще всем, что было, есть и будет.
Не сразу отметилось, что все кончилось, и мы с минуту стоим друг напротив друга в полной тишине и растерянности.
— Спасибо, — слетело с уст Марианны.
Мне?! Я словно очнулся:
— Мне-то за что? Тебе спасибо.
— Скоро вы там наспасибкаетесь? — Над берегом появился силуэт Варвары.
Марианну как подменили — съежилась, напряглась, но пронзительный взгляд не оторвался от моего лица. Заподозрилось, что на языке у нее вертится что-то насчет возможного невесторства…
Она промолчала.
— Иди первым. — Замерзшая царевна прикрылась руками. — Я стесняюсь.
Варвара ревниво проследила, чтоб Марианна отправилась в дозор, а я в койку.
Заснуть получилось не сразу. Бурливший организм взбрыкивал, отказываясь принимать реальность.
Глаза закрылись, уставившись на внутренний экран. Там прокручивался последний ролик, поставленный на бесконечное повторение. Чудесный ролик. Волшебный ролик. Прямо-таки колдовской…
Назвал же папа Ваня сына Васей, вот и стал я для всех Чапаевым, Василь Иванычем из анекдотов. Потом — Чапаем. Потом одноклассники, как водится, вовсе укоротили. Но лучше уж Чапой быть, иначе — Муха, все-таки Мухин я по классному журналу и прочим документам прежнего мира. Средний ученик выпускного класса весьма средней школы. И выглядел до некоторых пор весьма средне: нечто усредненно-невзрачное и нескладное. И мозги работали также. И вообще. И жизнь — средняя до оскомины. Была. Пока не произошло Это.
Нечто бултыхнуло меня в другую реальность, как пельмень в кастрюлю. Местная школа, куда определили по ошибке, со знакомыми мне учебными заведениями не имела ничего общего. Учеба там напоминала смесь службы в армии с занятиями в институте благородных девиц. Затем, после отправки в Крепость и связанных с этим приключений, долгое время пришлось жить в стае человолков — полулюдей-полузверей, стечением обстоятельств принявших меня за своего. Потом воевать на разных сторонах, но каждый раз за справедливость, как я ее понимал. Об этом подробно расписано в других историях, повторяться не буду. Да и речь не о том. Сегодня рассказ пойдет о единственном дне, только о нем, и для понимания произошедшего совершенно неважно, каким образом попала сюда наша четверка, и что один находится в плену, второй подался в разбойники, а третья делает карьеру, часто наступая на горло собственной песне.
Меня судьбе угодно было окунуть в аристократический инфантильный террариум — в наказание за что-то (несомненно, мелкое, поскольку крупных грешков за мной, насколько знал, не водилось) или в порядке назидания, чтобы понял, что почем в этой жизни. Не знаю, что задумала судьба или те, кто в ее роли спланировал цепочку событий, но разыгранная, как по нотам, комбинация прокатила меня по всем ступенькам моральной лестницы — от подкрепленного принципами жесткого отказа до согласия бесхребетного слизняка. И даже — стыдно сказать — до проявления инициативы.
Царевны-тинейджерки, которых сопровождал из плена домой, вели себя, как положено в этом возрасте: озорничали, дерзили, смущались и старались понравиться — то есть ничем не отличались от ровесниц в моем мире. Не имевшие ни интернета, ни телевизора, ни даже книг, они большей частью отличались невероятной наивностью, а об отношении полов судили исключительно по слухам и религиозным предписаниям. Закон не позволял бравировать собственными похождениями, ибо «обличи ближнюю свою, и не понесешь греха». Семейный кодекс отличался оригинальностью, но был строг. Не пошалишь. Но возраст, как я уже сказал, брал свое. В ситуациях опасных и бескомпромиссных царевны казались больше девчонками, чем состоявшимися мадмуазелями — невзирая на то, на что взирать можно было долго и с удовольствием.
Сейчас кажется странным, что меня принимали за одну из них. Впрочем, ныне я уже не тот хлипкий подросток, внешне походивший на девочку. Худое тело стало поджарым и жилистым, огрубело, плечи раздались, взор посерьезнел. Наросли мышцы. Четко прорисовался кадык. Голос сломался, и пришлось заново научиться им пользоваться. Однако выяснилось, что рост, голос и мышцы — вещи второстепенные, главное — то, что внутри.
Оно, которое внутри, тоже росло и развивалось. И, что самое обидное, им оказалось легко манипулировать. И неважно, что нравы и порядки здесь другие. Люди везде одинаковы.
А мир, куда забросило, действительно другой, во всех смыслах. Тут бронзовый век, правят женщины, мужчины — люди второго сорта, если вообще люди. Помню дискуссию с одной цариссой, чей титул в нашем мире равнялся бы княжескому в неком царстве. Или, лучше сказать, королевскому, если страна такого монарха входила в состав империи, ведь больших королевств в истории были единицы, а мелких — пруд пруди. Царисса — это королева именно такого микрогосударства.
— Почему принято брать именно трех мужей? — спрашивал я. — Не одного, не двух?
— А зачем нужно ограничивать? — недоумевала она.
— Разве не правильнее дать людям возможность строить любовь самостоятельно, без предварительно навязанных условий? Если двое влюбятся и захотят построить семью, зачем им еще двое?
— Кажется, поняла. — Царисса задумчиво сощурилась. — У вас только по одному мужу?
— Да, у нас муж в семье один, — гордо заявил я, не пускаясь в объяснения насчет существования адюльтеров, свободных браков или все возрастающего количества ортодоксальных мусульманских семей.
— Считаешь это нормальным?
— Да.
— Не давать человеку есть, пить или ходить в туалет — это у вас нормально? — выдала царисса в ответ. — Это преступление. Так же и у нас. Удовлетворение одного из базовых инстинктов — такое же неотъемлемое право каждой личности, как вышеперечисленное.
— Каждой? — лукаво уточнил я.
Царисса Варфоломея решила, что поняла, в чем подвох.
— Кроме преступников.
Я не это имел в виду, поэтому добавил:
— И мужчин.
— Естественно, — упало безапелляционно. — Мужчина — не личность, он функция. В старые времена нравы у нас тоже были другие. Ограниченные. Хвала Алле, да простит Она нас и примет, здравый смысл победил. Когда-то обделенному едой приходилось искать, что перекусить, на стороне. Так же в примитивном браке, который состоял лишь из двух индивидуумов. Вдруг партнер заболеет или потеряет силу?
— А нужды мужчин вообще в расчет не берете? — возразил я.
— Повторяю, мужчина — это функция, не больше. Мужчина не может родить. Не может знать, его ли семя победило в гонке на выживание. Согласись, только полный кретин допустит, чтоб родословная человека велась по мужской линии. Абсурд. Такого не было, нет и никогда не будет — просто потому, что не может быть. Поэтому мужчины — всегда младшая рабсила, повара, вся обслуга. Женщины рожают, контролируют воспитание, руководят во всех областях. Они и берут в мужья столько, сколько нужно. А сколько нужно, определено законом, данным свыше — это чтоб не последовал вопрос, почему именно столько. Потому.
— Угу, — покорно согласился я. — Тогда возникает другой вопрос: куда деваться лишним женщинам? Тем, кому не досталось мужчины.
— Одинокие уходят в сестричество. Одинокие и… упертые. Некоторые ведь сами хотят. Например, младшие царевны без надежды на трон.
Система сложилась. Нет, остался неучтенный момент, именуемый «человеческий фактор». Мужчины намного чаще жаждут чувственного разнообразия, чем женщины. Природой заложено. Если всех любителей женского пола казнить согласно закону, а оставшихся раздать женщинам по три штуки в одни руки… Гражданочки, больше не занимать, товар ограничен. В сестырь придется отправить большую часть женщин. А как размножаться, как восстанавливать поголовье?
Царисса, правившая конем рядом с моим, являла собой отменный образец местного вооружения. Доморощенные реконструкторы, с которыми мне довелось общаться, успешно приблизились к, как модно говорить, аутентичности. Здесь передо мной находился оригинал аутентичнейший, аутентичней и оригинальней некуда. Доспех цариссы состоял из передней и задней половин, крепились они застежками на боках. Кожаную основу доспеха, надетого поверх рубахи, покрывали горизонтально нашитые ряды мелких бронзовых пластинок — внахлест, верхние поверх нижних. Издали походило на чешую. Перед кирасами и полноценными панцирями из лат такой доспех имел преимущество — гибкость. Грудную часть закрывал крепившийся ремнями к наспиннику фигурный нагрудник, изображавший «мужественную», свидетельствовавшую о силе, но при этом красивую женскую грудь. Пах и бедра покрывала мелко-пластинчатая юбка. Из-под нее выглядывала вторая, нижняя, из ткани семейной геральдической расцветки, в данном случае — бело-синей. Ременная портупея тоже имела защитные пластинки и выполняла роль «разгрузки» солдат двадцать первого века: к ней крепились меч, нож и сумочка типа борсетки для кремня, точила, иглы и прочих нужных мелочей. Поножи защищали части ног, которые в бою не прикрывал щит, и состояли из трех вертикальных пластин: передней и более мелких боковых. Крепились тоже ремнями. Наручи закрывали руки от кисти до локтя. Широкий меч утопал в деревянных ножнах, покрытых кожей и в трех местах скрепленных металлом. Резная рукоять оружия была похожа на костяную, в роли навершия выступал блестящий бронзовый шар. Перекрестие — прочная узорная полоса. Шлем, сужавшийся в острый шип, имел мелкие отверстия для вентиляции внутри рельефного орнамента, на нем золотым обручем располагалось свидетельство власти — зубастая корона. Мягкие кожаные сапоги — в обтяжку и до коленей, а за плечом защищал спину в пути небольшой щит.
Мы ехали по дороге, связывавшей вотчинные башни с Крепостью. Погода, как всегда в этих краях, благоприятствовала: дул легкий ветерок, с безоблачного неба улыбалось отражениям солнце, многократно повторенное на сверкавших частях доспехов.
— Что говорит закон по поводу мужчин, — начал я формулировать новый вопрос, — которые любят женщин… в количестве более одной? У вас такие бывают?
— Еще бы, — не стала отрицать царисса Варфоломея. — Стараемся выявлять в раннем возрасте. Невоспитуемый подросток или случайно обнаруженный мужчина с неисправленной склонностью к полигамии подлежит сестрации.
— Чему? — не расслышал я.
Или расслышал?
— Если никто не высказал обвинений, которые требуют покарать на основе закона, такого любителя ловиласки увозят в сестрог. Запертый в четырех стенах недосест учится, ждет перехода не следующий уровень. У него остается возможность стать невестором и выбыть, но под дальнейшим наблюдением. В случае рецидива — смерть.
— Вы сказали… недосест? Это кто?
— Все еще мужчина, который стоит на нижней ступени сестричества. После послушничества искусестом его сестрируют, и он становится сестратом.
— Кем?!
Варфоломея поморщилась от моей невыдержанности.
— Сестрат — мужчина, вступивший в сестры, полноценный член общества. Для любителей женского общества — лучшее из всего, что можно придумать. До самой смерти они вращаются исключительно среди женщин.
Вот такая сбыча мечт по туземному. Не подкопаешься.
Несмотря на пренебрежительное отношение как к «функции», мужчины здесь не стали женственными. Хоть и влезли в юбки подобно шотландцам.
— Почему мужчины ходят исключительно в юбках? — в другой раз поинтересовался я у одной небезразличной мне особы, дочки вышеупомянутой Варфоломеи, царевны Зарины. — Их заставляют собственницы?
Зарина улыбнулась:
— Еще чего. Зачем заставлять? Представь мужчину и подумай… — она не удержалась от смешка, прикрыв рот ладошкой. — В штанах же неудобно!
Логично. А против логики не попрешь.
Вот такая странная, но любопытная страна. Разделенная на мелкие царства, она спасает ангелов, воюет с отступниками и поклоняется пародийно списанному с Писаний трех мировых религий и переделанному под местные нужды божеству. В одном из царств имеется общая школа царевен, где наследницы грызут гранит науки и прочую несъедобную дребедень жизни. Однажды школу захватили орды свободных рыкцарей (это такой местный аналог лесных разбойников). В конце концов царевен отбили, и в качестве проводника-командира я повел полтора десятка учениц через леса к волнующимся родительницам.
Ну и геморрой, скажу я вам. Даже в мире женщин, которые во многом превратились в мужчин, царевны остались истинными женщинами — не пожелали ходить в грязном и прямо в походе устроили большую стирку (чуть позже я еще вернусь к этому моменту). Понятно, что сия участь не миновала и меня, как ни сопротивлялся и не напирал на свое от них отличие. После совместного купания в одежде первых библейских персонажей (к этому событию, кстати, тоже вернусь) вся компания расположилась на ночлег. В общем, диспозиция на эту минуту получилась такая: ночь, поляна в глухом лесу, мокрая одежда на сложенной из жердей сушилке, костер, пятнадцать дорвавшихся до свободы учениц и только что переживший очередное ночное рандеву ваш покорный слуга — Вася по прозвищу Чапа.
Интуиция больно пнула меня, вытаскивая из сна. Что это?! Пронзило ужасом, как всегда при встрече с непонятным. Открывшиеся глаза узрели (по-другому не скажешь) собравшихся учениц. Они толпились вокруг меня в два-три ряда, заглядывая через макушки. Первые сидели на корточках, за ними на коленях другие, привстав, чтоб лучше видеть. На их плечи опирались непоместившиеся. Между голов проглядывало сонное небо, верхушки деревьев казались рваными дырами на фоне тлевшего на горизонте нового дня.
Костер догорал. Светало. Я лежал на спине. На сколько я отключался — на час? Два? Расставив ноги, Родосским колоссом надо мной возвышалась Варвара. Орлица над добычей. К поверженному трофею склонилось надменное лицо, щиколотки прижимались с боков к моим голеням.
Царевна Варвара Дарьина имела перед остальными небольшое преимущество по возрасту и немалое по опыту определенного рода. Дочь цариссы Дарьи, смотрительницы школы, она с детства вращалась в кругу старших, а поступив в курируемое мамой заведение, сразу сошлась с тогдашней «ночной хозяйкой школы» Аглаей, на чьи похождения даже стража закрывала глаза во избежание неприятностей. Теперь Варвара, примерно девятнадцати зим от роду (да, здесь считают зимами) сама стала главной. Увидев, что я проснулся, она опустилась прохладным седалищем на мои коленные чашечки, ее бедра окружили и сжали мои, а ровный голос поинтересовался как бы в пустоту:
— Все знают, откуда берутся дети?
— Могу показать, — мурлыкнула Ярослава из второго ряда, навалившегося на спины первых.
Первые сгрудились вокруг моей середины так, что меж голов едва проступал рваный кусочек неба. Задним пришлось расталкивать их, влезая лицами и давя на спины. Естественно, объект изучения под таким вниманием обрел признаки жизни.
— Ух ты! — пронесся изумленный гул.
Варвара с довольным высокомерием оглядела собравшихся. Высокая, отлично сложенная, с тонкой талией, расходящейся в крепкие плечи вверх и в широкие бедра вниз, она была красива, знала это и пользовалась этим. Ямочки на щеках, большие глаза, чувственные губы — все играло на публику, на подчинение либо соблазнение. Девушку портил только покровительственно-колючий взгляд, что становился другим лишь изредка — под действием страха, гнева или любопытства. Прячась за павлиньим хвостом женственности, распустившейся не по возрасту (впрочем, в отношении царевны Школы и Грибных рощ иногда достаточно просто слова «распустившейся») Варвара не давала понять, какая она на самом деле. То, какой быть старалась, мне не нравилось. Меня и не спрашивали. Плохо, что обращались со мной как с игрушкой, желая то сломать и поглядеть как устроен, то выкинуть, то навсегда отобрать у законного владельца. Пока не раскушу и не найду ключика, жить рядом с этим опасным существом придется с оглядкой.
— Это, — длинный Варварин пальчик прикоснулся к причине восторженного недоумения, — приносит нам боль, болезни, детей и удовольствие.
— Боль, болезни, детей и удовольствие, — запоминая, хором повторили несколько учениц.
— Болезни? — ужаснулась Любава, а ее ладонь в испуге прикрыла рот вместе с чутким носиком.
Округло-крепенькая и приземистая, царевна терялась среди сгрудившихся — в самом диком смысле этого слова — высоких и плотных соседок. Ее руки ежеминутно вскидывались, отправляя за уши непослушную прядь, поскольку глаза желали не просто смотреть, а видеть. И видеть все.
А что здесь видеть? Только меня. Только то, чем одарила природа. Кстати, спасибо природе, что не подкузьмила в этом плане. Особо гордиться, конечно, было нечем, но и стыдиться не следовало: все как у всех, не лучше и не хуже. Само собой, что под выражением «не следовало стыдиться» подразумевается аспект биологический, а не моральный. С последним все было кошмарнее некуда. «Хотелось провалиться на месте» — подножие вершины, куда закинуло чувства. А если провалиться, то до самого центра планеты, чтоб сгореть в адском пекле не только щеками и нервами, а вместе с памятью о том, как моим сном воспользовались с полнейшими бесстыдством и беспринципностью.
О, кстати, а не сплю ли я?! Может, вчера слишком много впечатлений в мозг привалило, если невообразимая чушь снится?
— Вспомни темный дом, — бросил кто-то Любаве в ответ.
— Кошмар, — покачала она головой.
Еще темный дом какой-то. Бред. Галлюцинация. Сонный морок. Сгиньте!
— Помните цариссу Ариадну, пятикратно не сдававшую вотчины на забаве? — продолжила Варвара. — До сих пор в темном доме. Если еще жива.
Посыпались дополнения:
— И свихнувшаяся царица тоже.
— Говорят, там долго не живут.
Я метался в бреду полусознания, когда вроде бы слышишь, что говорится, даже как бы понимаешь сказанное, но мысли находятся в другом месте. Ощущения — расстреливаются из пушки, способной пробить лобовую броню танка. Чувства исполняют барабанную дробь в кабине разума, смертельно пикирующего и не имеющего сил выйти из штопора.
— Можно посмотреть ближе? — обратилась низенькая лучисто-жизнерадостная Феофания.
Овалом лица, сложением и интересом к жизни она дублировала Любаву, правда, являлась ее затемненной копией. В отличие от светло-русой подруги, волосы у Феофании были черные и пышные. На этом различия заканчивались. Те же круглые щеки, те же маленькие глаза с хитринкой, которые даже моргали у обеих, казалось, строго синхронно… Дежа вю, разнесенное по краям спектра. Когда черное и белое выглядит, мыслит и действует абсолютно похоже, возникают сомнения в собственной вменяемости. Понятно, что это простое совпадение, но какой глубокий смысл…
Варвара бесцеремонно кивнула:
— Конечно.
— Нет! — возмутился я.
Попытку вырваться пресекли, бесконечное количество рук и несколько коленей вжали меня в лиственный ворох.
— Молчи, сейчас ты инвентарь, — прошипела Варвара. — Не мешай просвещению молодежи.
Я обратился в песочный замок, готовый рассыпаться от малейшего прикосновения. Единственным бараном в стаде овец я весь день тихо радовался нежданно свалившейся ситуации. Сейчас стало не до смеха.
— Какой инвентарь?! — Я принялся извиваться. — Думай, что говоришь!
Меня удержали. Крепкие Ярослава и Антонина оседлали мои ноги за спиной сдвинувшейся вперед Варвары. Александра, Феофания, Ефросинья и даже растерянно моргнувшая Кристина, которая, извиняясь, развела руками, навалились гурьбой, и их колени восстановили мою неподвижность.
Перед лицом возникли большие глаза Клары.
— Не надо, — попросила она. — Не шевелись.
— Клара! — взмолился я. — Но ты-то…
Пока другие, спеленав ногами и сжав пальцами, держали мои вырывавшиеся руки, она успокаивающе гладила меня по голове. Самая скромная. Самая застенчивая. Как же?!
— Это урок, — объяснила она. — Согласись, лучше изучать предмет на достойном материале, чем абы как, с кем и где.
Вот так. Меня превратили в учебное пособие.
Варварины глаза странно сощурились, чуточку надменно и проказливо:
— Прошу заметить, я выполняю приказ — приказ провести урок. Приказ отдан в присутствии готовых подтвердить свидетелей, апелляция невозможна.
— Я отменяю приказ!
— «Я слушаю умных, но верю только верным, в этом состоит мудрость!» — напомнила Варвара. — Верность слову — превыше всего. Береги честь и репутацию, потом они сберегут тебя.
Она улыбнулась настолько самодовольно, словно утопила противника в общественном сортире. Затем кивнула Кларе:
— Продолжи молитву.
— «Я забочусь о своем здоровье, ведь потом оно позаботится обо мне», — смущенно улыбаясь, продекламировала Клара, самая застенчивая и наивная ученица потока.
Клара Ольгина, царевна Кацармы и Трех озер, не менее чем на год отставала от меня в возрасте. В далекие времена учебы в школе она казалась шмокодявкой, которую невозможно принимать всерьез, но мысли про мальчиков посещали самую мелкую царевну уже тогда. Впрочем, такие мысли там всех посещали. Это нормально для варившихся в собственном соку девчонок-тинейджеров. Возраст такой. Меня тоже присутствие противоположного пола, ничуть не стеснявшегося новой «царевны», не оставляло равнодушным.
— Именно, здоровье! — Варвара, вольготно чувствовавшая себя на моих бедрах, подняла палец и склонилась надо мной. — Плюешь на репутацию — подумай о здоровье. Своем и чужом. Ты же командир как-никак. Пока. Кристина, дальше.
— «Я помогаю окружающим, ведь потом они помогут мне», — четко выдала пунцовая Кристина, прикрывая лицо кучеряшками.
Наверное, потому, что сидела на моем запястье. Оно чувствовало, как все спрятанное счастливо открывается навстречу, расцветая и превращаясь из сплюснутой спящей красавицы в танцующую принцессу. Я пытался усилием воли прекратить мятеж не желавшего подчиняться организма. Безрезультатно.
— Помогай, и помогут! — укоризненно втолковывала мне Варвара. Выждав театральную паузу, она победно завершила: — «Я так живу и примером учу детей. Алле хвала!»
— Алле хвала! — хором поддержали ученицы.
Вспомнилась восточная поговорка: для побежденных спасение одно — не мечтать о спасении. А американцев с детства учат: если на вас напали, расслабьтесь и постарайтесь получить удовольствие.
— Делайте, что хотите, — в сердцах выдал я.
Спасение — не мечтать о спасении.
Царевны заметили перемену. Удовлетворенно поерзав, они утихомирились и заняли места в партере и на балконах согласно купленным билетам. Повеяло видимостью покоя.
Нервозность не исчезла, ее просто прикрыли ширмочкой-времянкой, чтоб зрелище не заслоняла. Варвара начала учительствовать:
— Все знают: женщина — алмаз, который при правильной огранке превращается в бриллиант.
Два пальчика подцепили краешек кожицы, словно нашкодившего пацаненка за ухо, и потянули вверх.
— Гранят вот этим, — показала она.
Все посмотрели. Вскинутый клюв пеликана имел кожистый зоб, привлекший внимание «преподавательницы». Впрочем, можно без кавычек — сейчас она ею являлась.
— Здесь производится семя.
Ее собранная горсткой ладонь коснулась предмета исследования. Кошелечек с драгоценностями съежился, внутренности слились воедино и испуганно спрятались.
— Ждем, — объявила Варвара.
Мир замер в ожидании чуда. От остатков костра тянуло дымком. Листья и трава подо мной смялись в тонюсенький коврик, придавленный распластанным телом и еще многими, прижимавшими сверху. В земле постепенно появлялась удобная выемка.
Через некоторое время обидевшееся на незваное вторжение пособие опасливо расслабилось.
— Похоже на мячик, который сшили из двух кусков, — рассказала Варвара тем, кто не мог разглядеть подробностей.
За это время успокоенное пособие приняло предложенную дружбу. Распустившись весенней почкой, оно под восторженные возгласы доверчиво опустилось в принявшую руку.
— Самое нежное место. И самое болевое. Удар по нему… — Варвара задумчиво покатала шарики в ладони и поправилась, — по ним, причиняет мужчине дикие страдания и мгновенно выводит из строя. Это необходимо запомнить. Повторите.
— Самое нежное место… — начала Кристина и поперхнулась, получив локтем в бок.
— Удар по ним причиняет мужчине дикие страдания и мгновенно выводит из строя, — уже нормально отрапортовали ученицы.
Преподавательский перст прогулялся по рубцу шва:
— Видите, словно грубыми стежками сверху вниз зашивали.
— У Чапы было ранение? — Ладошка Майи с сочувствием погладила мою грудь.
Ярослава прыснула. Нос Ефросиньи презрительно сморщился, поджатые губки словно плюнули:
— У нас разрез, у них на этом месте шов.
Купол голов заволновался, свисавшие локоны всех цветов и размеров колыхнулись, словно я отдыхал под кроной плакучей ивы и попал под порыв ветра. Только ива оказалась странная: плодоносила кокосами, вывернутыми наизнанку.
Собственно, в этом мире все наизнанку.
— Сросшийся шов напоминает о первом человеке, ибо, как известно, сначала была женщина, — провела Варвара ликбез для непосвященных. — С тех пор любой родившийся мужчиной изначально задумывается как женщина, и лишь во время вынашивания Алла-непознаваемая, да простит Она нас и примет, определяет ему незавидную судьбу самца. Доказательства перед глазами. Шов и… кто назовет второе?
Пока большинство недоуменно хлопало глазами, из второго ряда высказалась Амалия:
— Грудь.
— Правильно, соски на груди. Для чего они нужны мужчине?
— Мужские соски могут пригодиться женщине, — нежданно выдала Ярослава — шикарная платиновая блондинка, самая яркая из присутствующих в плане женственности и чувственности. А по части куража Ярослава дала бы сто очков вперед нашей главной заводиле.
Интрига удалась. Тишина позволила слушать полет облаков.
Последовало задорное продолжение:
— Их можно покусывать в момент …
— Мужчину много куда можно покусывать, — перебила Варвара.
— Согласна, не довод, — не стала спорить ухмыльнувшаяся блондинка. — Но и не повод не покусывать.
— Вернемся к уроку. Все посмотрели природные доказательства женского первородства?
— Нет!!!
Дюжина любопытных мордашек ринулась изучать самое для меня дорогое. Множество опирающихся ладоней наползали одна на другую, занимая все доступное пространство на бедрах, животе и грудной клетке. Маленькие, большие, прямые, вздернутые и приплюснутые носы внюхивались в терпкий мужской аромат, лица отшатывались в изумлении и вновь приближались: на антресолях памяти новый запах не находил соответствующей полочки. Невероятный и мощный, он вновь и вновь манил их, как электросварка ребенка.
— Не пойму. — Майя в задумчивости потерла свой курносый прибор, только что дважды побывавший на другой планете — видимо, проведенный опыт дал больше вопросов, чем ответов. — Как охарактеризовать то, что одновременно отталкивает и притягивает?
— Иначе говоря, пахнет сразу хорошо и плохо, — перевела Антонина, благодаря расположению и могучему торсу совершившая уже несколько весьма долгих «поклонений» наворочанному клубку странностей. Остальные теснили и отталкивали друг друга, но не ее: кому охота бороться с горой, готовой уронить или подмять, а потом извращенной логикой еще сделать тебя же виноватой?
— То, что одновременно благоухает и наоборот, называется «благовоние», — не замедлила подколоть Ярослава.
Ее прямой нос только раз ткнулся в доселе неведомое. Зелень сошедшихся глаз проявила недолгий интерес, ноздри вздулись. Не найдя для себя ничего нового, царевна не стала мешать суетившимся неофиткам.
— Привыкнете — понравится, — философски завершила Варвара парфюмную дискуссию.
— А если не понравится? — донеслось из-за моей головы.
Клара. Оказывается, в мельтешении носов в районе былой недоступности эта царевна участия не принимала. Немудрено не заметить, когда вокруг такое.
Кларе ответила Ярослава, поскольку преподавательница занялась наведением порядка в очереди, грозившей дойти до драки.
— Это не может не понравиться.
— Может, — категорическим тоном объявила Ефросинья. — Но это не важно.
— А если все-таки? По-моему, это важно.
Кларин маленький носик лишь немного высовывался, участвуя в общем оживлении на правах бедного родственника — она просто стеснялась вылезти на первый план. Если стеснялась меня, то поступала глупо: и без ее невеликих радостей взору хватало объектов приложения. Что примечательно, разных и, в отличие от застенчивой ученицы, совершенно не стыдившихся. Море наготы бушевало у подножия одинокой скалы, а возглавляла фестиваль плоти, устроенный для одного отдельно взятого пособия, возвышавшаяся над этим морем преподавательница. Ее дары природы кругло глядели по-птичьи в разные стороны, но видели, уверен, исключительно меня. Двигались они синхронно с моим взором, словно сопровождавшие цель радары.
— Если не понравится, придется заставлять мужей мыться по десять раз на дню и использовать травяные кремы, — сообщила Кларе Варвара. — Но если мужья будут любимыми, то понравится. Запах любимого человека не может не нравиться.
— Даже вонь? — ядовито сощурилась Ефросинья.
Вопрос заинтересовал еще нескольких, головы замерли в разных странных положениях, символизирующих весь спектр эмоций от испуга до плотоядной жажды каннибала, склонившегося для пожрать.
— Вонючку вы не полюбите, — успокоила Варвара.
Ярослава ехидно добавила:
— А если полюбите, то либо он не такой уж вонючка, либо вы этого вонючки достойны.
— Или у него есть другие достоинства, на фоне которых запах потеряется, — вбросила Ефросинья.
— Какие?! — Произошло торжественное и непроизвольное открытие сразу нескольких ртов.
Лица вытянулись, глаза округлились. Меня окружила выставка пародий на Мунковский «Крик» — очертания были те же, только эмоция другая. Место ужаса занимало изумление, граничившее с отказом верить ушам.
— Позже узнаете, — в стиле «пути Господни неисповедимы» закрыла тему преподавательница.
В ее направленном на меня смеющемся прищуре хитро поблескивало, словно весь бедлам устроен исключительно ради проверки моей скромной персоны на прочность.
Когда покрытые пупырышками бархатные морщинки были исследованы вдоль и поперек, а выступавший шов опробован нескончаемой очередью пальцев, взгляд Варвары поднялся к основной части пособия.
— Еще до ложных пророков существовал дикий обычай. Вот это, — ее пальчики вновь приподняли сморщенный краешек, потянувшийся вверх будто жвачка, — отрезали еще в детстве, чтоб у мальчиков не собиралась под ней выделявшаяся природная смазка.
— Что за смазка? — недоверчиво взметнулась левая бровь Антонины. — Как у нас? Что в ней плохого?
— В самой смазке ничего, но когда она долго скапливается, начинается раздражение. Затем воспаление. Кончается все очень плохо как для самого обладателя заразы, так и его жены, если имеется.
— Кошмар, — ужаснулась Майя. — А как сейчас борются с этим злом?
— Моют.
Царевны не знали, плакать или смеяться. Варвара весело продолжила:
— Да, все так просто.
— А они, значит, не догадывались? — привычно съехидничала Антонина. — Непроходимо тупые были? Или мы теперь настолько поумнели?
— Этим занимались до того, как наши предки нашли и вывели наружу подземные ключи и обустроили озерную сеть. Нет воды — не помоешься. Проблему решали радикально.
— Но это же больно! — не выдержала Кристина. — И… там самое чувствительное их место!
Варвара равнодушно сообщила:
— Становилось нечувствительным.
— Совсем?!
— В меру.
— Жуткие были времена, — передернула плечами Кристина.
Видимо, живое воображение не отпускало.
— Бывали времена еще хуже. В некоторых племенах женщинам удаляли лампаду счастья над райской дверцей. Иногда вырезали дверные створочки и даже внешние ворота.
— Кто вырезал?!
— Мужчины, — столь же флегматично ответила Варвара.
Все взгляды недобро и задумчиво сошлись на мне. Ненадолго. Любопытство пересилило. Очень вовремя последовало продолжение:
— Напоминаю четыре составляющие ловиласки: боль, болезни, дети, удовольствие.
— Слышали уже! — недовольно выпрямилась статная Ярослава.
— Мало слышать, нужно, чтоб на носу зарубилось. Чтоб ночью разбудили — и без запинки! Усекли? Продолжаю. Так вот, четыре составляющих могут приходить в любом сочетании.
Ученицы вытаращили глаза:
— Как это?!
— Бывают поодиночке, попарно, втроем или все вместе.
— Объясни, — задумчиво потребовала Антонина.
— Разберем по очереди, — сказала Варвара, мелко поерзывая на моих коленях. — Первое. Боль.
— Это когда в первый раз, — выдала умненькая Клара, обведя всех торжествующим взором: типа, вот что я знаю!
— И когда не хочешь, — скривила губы Ярослава.
Множество лиц создало сквозняк, разом хлопнув ресницами:
— Так бывает?!
До Клары даже не дошло:
— Не хочешь боли? Кто же ее хочет?
— Когда не хочешь этого, — Варвара потрясла плененным пособием, — а надо.
— Зачем же, если не хочешь? — не успокаивалась Клара.
Удивленная застенчивая улыбка блуждала по наивно-благостному личику совершеннейшего ребенка, который случайно оказался в теле повзрослевшей девушки.
— Мама говорит: поживи одновременно с тремя любимыми мужчинами с мое — и узнаешь, — вставила мудрая Амалия.
— Еще — когда тебя не спрашивают, — дополнила Ефросинья, чьи худоба и впалые щеки могли быть как результатом плена, так и особенностью сложения организма. — Например, разбойники. Убирая в формуле «живой и невредимой» вторую часть.
Она с намеком покосилась на меня. К моему ужасу, так сделали еще несколько человек. Повод задуматься, и весьма неприятный. Он касался Томы, ее пленения рыкцарями. Ведь меня считали ее официальным невестором.
Варвара быстро продолжила:
— Или когда слишком много и долго.
— Или когда слишком мало и коротко, — цинично хохотнула Ярослава.
— И от удовольствия, — закончила перечень самопровозглашенная преподавательница.
Повисла недоуменная тишина.
— К этому еще вернемся, — успокоила Варвара. — Теперь второе. Болезни.
Из-за ее спины выглядывала вечно хмурая Антонина. Рослая, широкая в груди и плечах, она казалась еще выше из-за пышности форм и величины выросших, как на дрожжах, выпуклостей. Рядом сидела на корточках плотненькая Майя, крепко сжимая ноги и выдерживая вес прятавшейся позади Любавы. Заигрывала с моей рукой Кристина, обнимая собой и мечтательно наматывая на палец черный локон. Мелкая Клара стыдливо прикрывалась руками за моей головой — тихая и миниатюрная, словно куколка, но с совсем не кукольными формами. Точнее, формочками. Предсказывать — дело неблагодарное, но что-то говорило, что в ближайшую пару лет она составит конкуренцию нынешним звездам царственного пантеона — сочно-выпуклой Варваре и отточенно-изящной Ярославе. Рядом с Кларой расположилась Феофания — невысокая хохотушка, темноволосый дубликат светло-русой Любавы. Плотные плечи Феофании притерлись к хлипким локтям чуть более высокой, вечно настороженной Ефросиньи, оседлавшей мою вторую руку. Ее жидкие волосы отдавали рыжиной, но в сумраке этот момент терялся, превращая их просто в темные. Зато рядом, коленями к моим ребрам, восседала обладательница самых длинных и самых красивых волос в этой компании, стройная и строгая Александра. Тонкие плечи переходили в узкую грудную клетку, обрисованную мелко, но невероятно грациозно. Блестящая светлая завеса укрывала ее от чужих взоров не хуже отсутствовавшей одежды. Почему-то это волновало. Будучи выше соседствовавшей Ефросиньи, ростом Александра все же не дотягивала до завершавшей первый круг Ярославы, которая придерживала своим весом мою ногу по другую стороны от Варвары. Между их голов в разных местах периодически появлялись и вновь исчезали лица Амалии и еще одной ученицы, все время путаю ее имя.
Жестко обхватив мои бедра своими, Варвара вещала:
— Основная часть болезней передается внесением внутрь вот этой штукой… — она снова потрясла пособием, как первоклашка звоночком первого сентября, — …побывавшей в зараженной сопернице.
— Голову рубить за такое! — всколыхнуло Антонину.
— Сжигать! На кусочки резать! Кожу содрать и к волкам выпустить! — эмоционально внесли рацпредложения прочие царевны.
— Так и поступают, но лучше предупредить проблему, чем потом с блеском ее полурешить. Инфекция-то будет занесена. Главное — знать партнера и доверять ему. Если понадеялись, но вдруг стало краснеть, чесаться, гноиться, нарывать, выделяться что-то лишнее или вырастать неправильные родинки — зря доверяли.
Многие подозрительно уставилась на свои и чужие родинки. Штучно разбросанные по телам, предметы пристального внимания заставили царевен выгибаться и крутить головами, отыскивая на себе и соседках, и хором ужасаться. Если некоторые просто шевелили рассматриваемыми конечностями, плоскостями и выпуклостями, то Любава особо выворачивалась за левый бок, где у нее, видимо, имелось что-то в указанном роде. Перебирание коленями по траве привело к эффекту собаки, которая ловит хвост. В несколько движений царевну развернуло, и на пояснице действительно оказалась большая темная точка, а ниже по всему фронту обнаружилась целая россыпь мелких пятнышек. Они напоминали веснушки, столь же милые и задорные, только на другом месте. Эту особенность, о которой ни за что не догадаться ночью, мне открыли рассветные сумерки и сама светленькая неунывашка, внезапно усомнившаяся в мировой справедливости.
Ярослава ласково погладила Любаву, успокаивая.
— Это другое. А о болезни сразу узнаешь по внешнему виду. — С апломбом много повидавшего человека зеленоглазая красотка кивнула вперед, на стойкий предмет споров.
Клара обреченно всплеснула руками.
— Для этого в них нужно разбираться! — Вместе со всеми ее взор конфузливо скакнул на зону возбужденного внимания. — Как я отличу больное от здорового?!
— Поверь, это произойдет быстро, — приятельски толкнула ее плечом Ярослава, снова оказываясь в центре событий.
Мой взгляд, даже не желая, раз за разом выцеплял красавицу из общей массы. Привлекали чеканность черт лица, выразительность глаз и — как нечто отдельное, не от мира сего — раздвинутый в циничной ухмылочке, чувственный, многообещающий рот. За этим, впрочем, прятались присущие любому представителю молодежи колючесть и неустроенность. Красота без поклонения меркнет, а кроме меня в пределах досягаемости из кавалеров только бандиты, от которых сбежали. Но как ни хотелось Ярославе хотя бы моего внимания, поперек Варвары не лезла, понимала — себе дороже. Редкое сочетание: красавица, да еще и умница. Не к добру.
— Больного по виду узнать можно, — признала Варвара, — а переносчика — нет.
Ученицы мрачно примолкли. Трескуче прошумели кроны от внезапного порыва. На мою щеку спланировал сухой лист, заботливая рука Клары убрала его.
— Третье, — объявила Варвара.
— Дети! — обрадовано вспомнила Феофания.
Пока одна преподавательская рука придерживала верхнюю часть пособия, вторая опустилась к волнующейся бархатистой пупырчатости.
— Здесь ежедневно всходят ростками маленьких жизней десятки миллионов семян.
— Сколько?!
— Не ослышались.
— Ежедневно?!
Варвара кивнула:
— По необходимости — несколько раз в день. Нет, скажем так: если получится. От семидесяти миллионов жизней за один раз. Цели достигает только одна — самая быстрая, самая умная, самая сильная. Тогда получаемся мы, выигравшие свою первую битву со столькими конкурентами.
Майя весело переглянулась с другими царевнами:
— А мы крутые!
Затем ее взор перетек на меня… и на целую секунду загрустил.
Нас связывал поцелуй. Даже так: Поцелуй, с большой буквы. Чувственный, страстный, незабываемый. Каждый из нас думал в ту минуту, что через миг будет растерзан и съеден заживо. Я хотел спасти царевну от страшной смерти, заколов мечом, а вместо этого — поцеловал. И поцелуй длиной в жизнь вывел нас в новую жизнь. А сейчас я стал общим достоянием, в новой реальности поцелуй перестал котироваться и обесценился до нуля, съеденный инфляцией впечатлений.
Чуть выдвинувшаяся вперед Александра склонила золотой занавес сначала по одну, затем по другую сторону моей середины. Наконец, окружила сверху, как абажуром лампочку.
— А то, что самая важная часть пособия немного… несимметрична, это нормально? — Две голени сочли мои ребра удачной подставкой. Ладони оперлись о живот.
— Абсолютно прямых в природе не бывает, — растолковала Варвара. — Просто не бывает, поверьте. У кого-то загиб вверх, у кого-то вниз. Или вбок. Может утолщаться в середине или к концу. Или конусообразно утоньщаться. И маленький гриб с непомерной шляпкой, и баклажан со сливкой на конце — это все норма. Как у нас может быть шире, выше, уже, глубже, бледнее или, наоборот, краснее и даже коричневее. Или одна створка может оказаться длиннее второй.
— Или толще, — упало с уст Ярославы, у которой, как мне теперь бесцеремонно стало известно, такой проблемы не было.
— Да, — согласилась преподавательница.
— Или выпуклее, — прилетело еще откуда-то.
— Тоже нормально. У одной снаружи листва, как на дереве, у другой — глухие ставни с едва заметной щелкой. Или вообще без ставен, сразу окно и занавесочки. Чего только не бывает. Вернись на место.
Варвара отстранила златовласую выскочку, затем суровый преподавательский взгляд успокоил завозившихся царевен, начавших присматриваться и сравнивать. Мои ребра и живот вздохнули с облегчением… и небольшой грустью. Все-таки Александра это… Александра. Стройная чувственная златовласка. Наполовину Зарина. Но не сидевшая в душе столь глубоко, потому тревожившая лишь тем, что привлекает совсем не душу.
(Сейчас речь не о Зарине, но о ней я еще не раз упомяну, в том числе более обстоятельно).
— А позы проходить будем? — не совсем в тему осведомилась Антонина.
Вопрос не остался без ответа.
— Пока скажуосновное. Они делятся не столько по расположению и способам, сколько просто на мужские и женские. — Варвара оглядела окаменевших во внимании учениц. — Название дается по тому, кто действует. Мужские позы — когда вы не активны — мы не рассматриваем даже в принципе. Если когда-нибудь захочется для разнообразия, можно им разрешить — исключительно в виде великого одолжения. Или в качестве благодарности за нечто неслыханное.
— То, что Чапа спас всех нас от смерти и позора, — нежданно выдала Любава, — это неслыханное? Или с нашей стороны пойдет в категорию одолжения?
Я напрягся. Собственно, все напряглись — замерли, не смея шелохнуться. Тела на моих руках задышали жаром.
С высказанной точки зрения ситуацию никто не рассматривал — до этого момента. Теперь все задумались. Особенно я.
Варварин лоб сошелся к центру недовольными вертикальными полосами:
— Он мужчина и выполнял приказ. За это не благодарят.
— За что тогда благодарят? — недоумевали царевны.
— Ни за что. Как не поймете? Женщина — объект поклонения, а не бартера. Докажет, что достоин — станет мужем. Не достоин — не муж. Все просто.
Я облегченно выдохнул. Формула мне понравилась, хоть и произнесена идейным противником.
А информационный ликбез продолжался.
— Семена выходят с салютом, который доставляет мужчине удовольствие. Можно сказать, единственное удовольствие. Других они не знают или не признают. Тем же путем из их организмов выводится лишняя жидкость.
— Фу! — дернулись и отпрянули некоторые ученицы.
Клара удивленно оглянулась:
— Почему «фу»? Они в нас пописают и там завяжутся деточки…
Царевны заржали лошадьми, укушенными мухами це-це. Не знаю, что за це-це такое, я бы ржал от одного названия.
Клара обиделась:
— Что не так?
Вечно испытывавшая неловкость, теперь она совсем смутилась.
— Это разные процессы, — выговорила Варвара, вытирая слезы. — А чтобы одно не испортило другое, в преддверии салюта выделяется особая очищающая капля. В ней тоже несколько тысяч жизней.
Ярослава вздрогнула:
— Разве?
Варварин кулак скользнул вниз, упершись основанием в ребристые морщинки. Недовольное скуластое личико фантастического монстра продралось из тела носителя. Открылся изумленный ротик новорожденного. Застывшие лица учениц глядели на него очумело, как на невиданное чудо. Застеснявшись внимания, он спрятался обратно, закутавшись в капюшончик.
— Ой, какой гладкий внутри! — умилилась Любава.
Ее ладошки взлетели, прижавшись к щекам. Не будь вокруг столько народу, наверняка бы приласкала, погладила, а то и поцеловала. Как котенка. Хотя, откуда здесь котята? Вот и находят себе игрушки.
«Спички детям не игрушка!» — хотелось крикнуть.
«Ты уверен?» — категорически не соглашалось со мной присутствующее на полянке электоральное большинство с перевесом в тысячу двести процентов. Один в поле не воин — вполне демократический принцип, и будь я искренним демократом, лежал бы и не дергался, если голосованием постановили. В моей ситуации просто до зарезу хотелось быть отъявленным демократом. Однако, я противник любых правил, по которым меня заставляют играть другие. Демократия — тоже свод правил, с его помощью не хуже чем в самой жесткой монархии одни правят другими и грабят третьих. Как говорил Черчилль, демократия — плохая форма правления, но ничего лучше еще не придумали. Все авторитарные правители восхищаются демократией. И все эффективные демократические лидеры на каком-то этапе ведут себя как диктаторы. Здесь не о чем спорить, достаточно вспомнить историю любой страны, которая чего-то добивалась или, наоборот, что-то теряла. Подчинение меньшинства большинству — чушь и блажь, в которую хочется верить слабым. Собрались вместе двадцать львов и сто баранов — кто из них большинство?
И все же сейчас я с удовольствием стал бы поборником самой захудалой демократии. Да и любой бы, кто оказался на моем месте. На том и стоит счастье принятия решений голосованием — в перекладывании ответственности на других, когда хочется сделать что-то бессовестное. Если кто-то говорит, что от него ничего не зависит — врет, позорно и трусливо. Всегда и все зависит от каждого.
Но так хочется быть демократом…
— О! — вырвалось у Варвары, застопорившей взор на предмете урока, — о чем и говорю!
Мешая друг другу, все тесно склонились ко мне, почти на меня. Осторожно ткнули пальчиками, набирая на кончик. Внимательно внюхались. Александра и Майя не побрезговали лизнуть. Кто-то просто не дотянулся и опоздал.
— Живчики живут внутри нас трое суток, — выровнявшимся тоном продолжила Варвара, — самые упорные — до недели. Этот факт требует задуматься и подводит нас к следующей теме — женскому циклу. В противоположность красным дням, белые — это дни ребенка.
— Их можно как-то узнать? — поинтересовалась Амалия. — Ну, почувствовать?
Сдержанность и нежелание выпячиваться проявлялись в ней во всем: в кротких чертах лицах, в невыразительной, скромно выпуклой фигурке, в коротко обрезанных волосах и, особенно, в глубоком взгляде — отстраненном и одновременно въедливом. Но если ее что-то интересовало, она шла до конца.
— Можно — внимательно наблюдая за собой, — ответила преподавательница. — У кого-то бывает легкая боль внизу живота, набухает грудь, иногда побаливает. В худших случаях — тошнота и выделения.
Ярослава лукаво осведомилась:
— А если меня интересуют не дни ребенка, а, как бы мягче выразиться, наоборот?
— В красно-белом цикле есть зеленые дни. Примерно по пять до и после красных, — сообщила Варвара. — Это то, о чем ты говоришь.
— Третьей составляющей не будет?
— Вероятность минимальна по сравнению с другими днями.
— Как превратить ее в ноль? — вклинилась Антонина, распихав соседок могучими плечами.
— Ноля не бывает, — вздохнула Варвара, — поскольку у организмов нередко случаются нарушения жестких красно-белых циклов. Их нельзя предугадать.
— Нарушение цикла вообще-то имеет имя, — улыбнулась в ладонь Ярослава.
Преподавательница чуть шевельнула бровью в ее сторону:
— Я не о беременности, а именно о нарушении, о сдвигах, которые часто нам самим незаметны. Они бывают от переполнявшего восторга или, наоборот, от хандры. Чаще именно у молодежи вроде нас.
— И ничего не поделать?! — ужаснулась Кристина.
— Есть способы. Сейчас рассмотрим.
Но рассматривать Варвара стала что-то не то. Правда, голос ее, который жил собственной жизнью, принялся выдавать как бы заученные слова, далекие от напряженно-жадного взгляда:
— Некоторые используют вкладки, пропитанные кислой средой. Это абсолютно ненадежно и к тому же небезопасно. Точнее, опасно, и еще как.
— А с мужчиной в этой сфере что-то сделать можно? — проворчала Антонина.
Вопрос заинтриговал всех. Первое же слово вызвало ликование:
— Можно. Вот эта часть… — преподавательская ладонь поиграла с нижним пособием, словно с плюшевым хомячком: побаюкала, пощекотала, потрясла легонько и лишь потом нехотя отпустила на волю, — …обычно или тугая как мячик, или висит как мешочек. Нужно нагреть ее в воде, чтоб висела как можно ниже. Живчики не погибают, но замедляются. Некоторый эффект имеется. Главное, не сварить вкрутую.
Боже, что за садистские советы. В моем мире до подобной жести только дикие племена додумались…
А кто сказал, что страна башен — не дикое племя, если поглядеть со стороны? Не знаю всех определений дикости с точки зрения науки, но здесь они явно присутствуют. Вера в Великую Мать под именем Аллы, отсутствие прогресса и торговли, ликвидация неугодных и убийство почти всех чужих…
Губки Майи удрученно выпятились:
— Это все?
Покатые плечи в сочетании с плотным тельцем, широкой, почти незаметной талией и белой кожей при темных волосах вверху и внизу придавали ей вид оказавшегося в новом месте любознательного пингвина, который отправился за приключениями. Пингвин переступал лапками, иногда толкал соседей, но в целом был весьма усидчив и мил. Он не позволял себе лишнего и периодически сдерживал чересчур разошедшихся соседок. А разойтись в ситуации абсолютной свободы хотелось многим, даже тем, кто такого подумать о себе не мог.
— Говорят, существуют особые травяные пилюли, — поделилась Кристина где-то подслушанным.
— За ними нужно обращаться к врачевательницам, и далеко не к каждой. — В плане знаний Варвара чувствовала себя на коне среди пеших. — Составление подобных снадобий требует особого мастерства. Для профанов лучшее средство — мужская накидка из кишок или, иногда, из мягкой кожи. Товар штучный, редкий, но безумно полезный. Ценное качество — защищает также от большинства болезней.
— А если не доводить до салюта? — выдался у Амалии случай козырнуть информированностью.
— Тоже приемлемое средство, — признала Варвара, — если помнить про вторую составляющую и про появление у мужчин особой подготавливающей капли с жизнями.
— Как распознать ее приближение? — взбудоражились девочки.
Пожатие плеч:
— Никак.
— А он, — сразу с десяток пальцев уперлись в мою грудь, — не подскажет?
— Он сам будет в шоке. — Преподавательница живописно развела руками. — Она неконтролируема.
Лица погрустнели, донесся скрежет мыслей и хруст надежд. Варвара опомнилась, всколыхнув унылое болото заявлением:
— Как я говорила, все составляющие ловиласки приходят в разных сочетаниях. Наша задача — выбрать нужные и отсечь лишние.
— Болезни выкидываем в любом случае, — сообразила Любава.
— И боль, — вырвалось у Кристины.
— Насчет боли… — Варвара чуть повела бровью. — Не все так однозначно.
— Да, ты обещала дополнить тему боли, — вспомнили царевны.
— Есть еще два пункта, — признала Варвара. — Боль от удовольствия и удовольствие от боли.
Рты разинулись, и девичьи лица вытянулись, словно у изображения на экране сменили формат. Варвара быстро продолжила:
— Это просто для информации, знать, что в нашей многогранной жизни и такое бывает. Итак. — Она подвела итог. — Помним о болезнях и боли и думаем о детях и удовольствии. Вопросы есть?
— Когда доберемся до четвертой составляющей?
— Как раз подошли, — успокоила Варвара собравшихся.
Когда возбужденный гул утих, она спросила:
— Что нужно для удовольствия?
— Муж, — предположила Клара.
— Любой симпатичный мужчина, — процедила Антонина.
— Любой мужчина, — со смехом выдала Ефросинья.
— Не весь, — последовало ироничное уточнение Ярославы.
— Взаимная симпатия, — внесла свое видение Амалия.
— Отсутствие посторонних, — уведомила Александра.
— Ну, я бы поспорила, — не согласилась Ярослава. — Иногда…
— Темнота, — перебила Майя.
— Свет, — не сдавалась Ярослава.
— Постель, — снова рискнула вставить Клара.
— Вот уж без чего можно обойтись, — фыркнула со своей стороны Ефросинья.
— Нежность, — мечтательно поделилась Любава.
— Жесткость, — отпарировала Ярослава.
— Романтика, — опасливо косясь на Ярославу, проговорила Феофания.
Та красноречиво хмыкнула, но смолчала.
— Искренность, — оживилась Кристина.
— Ощущение тайны, — осмелела Майя.
— Раскрепощенность, — выпалила Александра.
— Свободное время, — сыронизировала Антонина, сразу показав мимикой, что так не думает, а только шутит. Но как бы просит не забывать, что в каждой шутке только доля шутки.
— Чапа, а ты что молчишь? — внезапно вспомнила обо мне преподавательница. — Выскажи мужское мнение. Интересно послушать соратника и противника в одном лице.
— Желание, — проворчал я.
Переглянувшись, все кивнули.
— Все сказанное может быть правдой, — согласилась Варвара. — Но. Удовольствие от ловиласки невозможно без доверия между партнерами.
— Правильно! — колыхнулись ученицы в едином порыве. — Это главное!
— Чапа, — пришпорила Варвара мои бедра своими, — сколько партнерш отведали твоей ловиласки?
— Что за допрос?!
— Отвечай, это необходимая часть урока, без которой нельзя идти дальше.
— Не я учусь, а вы!
— Мы учимся на тебе. Перечисляй. Тома — раз. Или кто-то был до нее? Постой, почему так скривился по поводу Томы? У вас не было?!
Я молчал, прикусив язык и мечтая, чтоб дурной сон поскорее закончился. Лица вокруг изумлялись, недоверчиво хмурились, любопытно высовывались. Ниже хоровода лиц выпячивалась невероятная гирлянда из молочно-белых шаров и шариков. Варвара ликующе наседала:
— Не было?! Если не было даже с Томой… — Она обвела всех торжествующим взором. — Девочки! У нас идеальный объект!
— Алле хвала! — оглушили восторженные крики с разных сторон.
Если нас ищут, сейчас врагу стоило просто прислушаться, и приходи, бери голыми руками. Успокаивало одно: ночь. В этих краях ночью не воюют. И не без причин.
Варвара торжественно проговорила:
— Муха Еленин прозвищем Чапа, готов ли ты в присутствии полутора десятков благородных свидетелей объявить о своей чистоте, зная, чем грозит ложь?
Я вновь попытался вырваться. Все равно, что тле спастись из лап и жвал орды муравьев. Там, где меня прижимали весом, теперь еще схватили руками, даже на грудь оперлись и облокотились для пущей надежности.
— Мы ждем ответа. Честного, искреннего, безусловного.
— Чего вы хотите?!
— Просто ответь. Ты возвращался в лоно любви?
— В каком смысле «возвращался»?
Варвара с укором покачала головой:
— Ты же как-то родился? Или ты черт, возникший на причале?
— Я родился! — почти выкрикнул я. Несмотря на общий жар, лоб покрылся испариной. — Моя мама — Елена!
Святой причал — так они называют портал, место перехода из нашего мира в этот. Молитва встречи, которую каждого заставляют зубрить с детства, гласит: «Если я встречу ангела, я стану ему другом и помощником. Я отведу его в крепость. Я отдам жизнь за него не задумываясь. Если я встречу Падшего, я убью его». Остается напомнить, что ангелами местные считают прибывающих женщин, а Падшими или, другими словами, чертями — мужчин. Малейшего подозрения достаточно, чтобы разрушить мою конспирацию, и все пойдет прахом. Первые же встречные обязаны будут прикончить меня на месте. И даже те, кто явно симпатизирует. И они сделают это.
— Вот, — довольно кивнула Варвара, приняв мою панику за намерение сотрудничать. — Возвращался ли ты еще в какое-нибудь женское лоно?
Я стал красным на фоне насевших на меня бледных созданий, которые вцепились, как вампиры в жертву.
— Нет, — выдавило горло.
— Все слышали? — громко воскликнула Варвара. — Он сказал — нет!
— Алле хвала!
Меня сломали. Отжали, перемололи, развеяли по ветру. После выдачи секрета столь интимного, со мной можно было делать все.
— Что еще от меня хотите? — устало бросил я.
— Еще одного ответа, столь же честного и однозначного. Дарил ли ловиласку способами, состоящими или включающими комбинации лишь из трех составляющих?
Слишком заумно. Голова не работала, но край сознания понял и выдохнул за меня:
— Тоже.
— Тоже — что? — Им требовалась конкретика.
— Нет.
— Нет! — во всеуслышание повторила Варвара, вертя головой. — Нет!!
— Алле хвала! — откликнулся радостный хор.
— Все? — спросил я. — Довольны? Ты сказала, это последний вопрос.
— Вопрос — да.
— Что же еще?!
— Обычно урок завершается демонстрацией способов ловиласки по всем видам, как включающим, так и исключающим третью составляющую.
— Демон… — я поперхнулся, — …страцией?!
— Затем практические занятия.
— Практи… кхм. — Уши слышали, мозг не верил. — Общие, что ли?!
— Какие могут быть еще? Желающие практикуются, нежелающие совершенствуют наглядную теорию. Предмет обязаны освоить все. Можно не владеть копьем, но нельзя прожить без основополагающего — без умения дарить и принимать жизнь.
— У него тысячи жизней на пособии, — напомнила Амалия.
— Помню. — Варвара привстала на коленях. По шатру голов поползли беременные звездами трещины. Небо заглянуло в душу. Там оказалось так же пусто. — Поэтому начнем с…
Она остановилась, глубоко задумавшись и перебирая что-то в голове, лицо прыгнуло по сторонам:
— Еще один момент. За время плена рыкцари никого не принудили силой?
— К чему принудили? — моргнула Клара.
Антонина ехидно скривилась:
— А если не силой?
Решив, что Клара и сама догадается, Варвара с суровостью обернулась к возвышавшемуся над остальными крупному лицу Антонины:
— Если ты насчет меня, то здесь разговор особый, к нему еще вернемся. Итак, жду ответа, это принципиально.
Выждав с десяток секунд, она удовлетворенно кивнула.
— А до плена? — повис в сгущенном воздухе ее следующий вопрос. — Если у кого есть, что сказать, скажите сейчас. Необходима абсолютная чистота опыта.
Тишина. Стрельба взглядами. Конфузливое опускание век — не от желания скрыть, а от самой мысли, что подобное могло случиться.
— Тогда следующее: кто уже имел ловиласку без третьей составляющей?
После некоторого колебания нехотя приподнялась рука Ярославы.
— Да?! Расскажи! — набросились соседки.
Девушка отстранилась:
— Это к делу не относится.
— Ярослава права, она не в храме, чтобы отчитываться.
Тон преподавательницы не хуже шприца развеял приступ любопытства. Только после этого вздернулась и быстро упала рука Ефросиньи.
Права поговорка про тихий омут. К ней уже не проявили столь бурного внимания. Но заметку себе сделали все, еще пообсасывают косточки на досуге.
Я еще раз припомнил про себя услышанную ранее формулу, в ней фигурировали боль, болезни, дети, удовольствие. Стало предельно неуютно. Ну и допрос. Коснись такое меня — не факт, что рискнул бы признаться. Одно дело — чего-то не делать, поскольку считаю неприемлемым, и совсем другое — открыться окружающим в уже сотворенном. Оно уже произошло, и если было неправильным, то почему-то все же произошло! Ну, обстоятельства так сложились, что непредставимое почему-то оказалось допустимым. Психика — вещь странная и, честно говоря, предельно нелогичная. Нередко она взрослеет быстрее человека, не успевающего за ее прыжками. А иногда наоборот — плетется в хвосте за акселератом-инстинктом, шпыняемая за любую провинность или за то, что инстинкты для своего блага могут выставить ей в вину. И выставляют.
Вот и говорю: если даже я, старавшийся не лгать никому, особенно самому себе, не уверен, что нашел бы силы сказать правду, то как на моем месте поступил бы человек менее щепетильный? А здесь верили словам!
Впрочем, царевны — женщины, верить словам — их крест. Будем считать, что всем нам — им и мне — исключительно повезло.
— Ясно. — Варвара оглядела всех родительским взором. — Последнее. Все мы заперты детством на замочек, не разрешающий взрослости вторгнуться в непозволительное.
У меня вдруг выстрелило: замочек! В школе кладовица ничего надежнее щеколды представить не могла, а тут целый замочек. Царевны — дочки царисс, и если такие слова и понятия им не в диковинку, то меня ждет еще много удивительных открытий.
О чем это я, каких еще открытий? Мне ли жаловаться на их недостаток? Будь моя воля, все открытия позакрывал бы к чертовой бабушке. Меньше знаешь — крепче спишь! Ну почему я не понимал этого прежде?..
Корябнуло по душе: «Будь моя воля». Главная проблема. Никого в этом мире моя воля не интересует. Оттого и лежу на травке, не властный над собственным телом.
— У кого замок сломан? — вопросил строгий голос.
Снова отличилась Ярослава. В гордом одиночестве.
Нет. Медленно, багровея на глазах, к ней присоединилась… кажется, Софья — усредненно-никакая, похожая на всех, поступавшая как все. Человек без собственного мнения. Или это Анна? Не помню. Одна из них сейчас находилась в тройке выставленных часовых, в то время как вторая приподнятой рукой сообщала о себе прелюбопытнейшие подробности.
Зато Ефросинья не шелохнулась. Царевны вновь зашушукались. Я прибалдело лежал: придавленный, смирившийся, но никак не равнодушный к происходящему. Оно напрямую касалось меня. Пока в основном рук и ног — очень касалось, и все свидетельствовало, что добром это не кончится. Правда, злом предстоявшее тоже не назовешь. Чем-то не посередине (если брать два этих главных понятия), а равноудаленно от середины — как если линейку согнуть кольцом и соединить концы. Противоположности сольются в одну точку. Вот ее я сейчас и ожидал — взрывную, добро-злую, немыслимую.
— Времени прошло много, нынешнюю чистоту гарантирую, — выдала Ярослава необходимую формулу.
— И я! — быстро присовокупила Анна-или-Софья, прячась за большой спиной Антонины.
Странно, но в отличие от других стеснявшихся учениц она укрывалась не от моего противоположнополого взора, а от излишнего внимания подруг. Как же, видимо, допекли. Или как могут допечь, если такая реакция.
Ефросинья скудно вбросила:
— Я тем более.
Эта опустила лицо и прятала только взгляд. От всех. Но не от меня. На меня она глядела исподлобья, как бы спрашивая: теперь-то понял, что я уже взрослая? Понял, от чего отказался в недавнем ночном тет-а-тете? И вообще — понял?
Опершись руками о мой живот, преподавательница чуть приподнялась, поправила посадку для нашего с ней взаимного удобства и резюмировала:
— Итак, каждая из нас в присутствии остальных подтверждает свою чистоту, зная, чем грозит ложь. Принято.
— Подожди, — вновь влезла Антонина. — Ты сама не ответила ни на один из вопросов. Как с чистотой у тебя?
— Ты в пещере со старшим заигрывала! — напомнили сразу с нескольких сторон. — А перед самым освобождением уединялась!
Преподавательница медленно повернула голову сначала в одну сторону, затем в другую, и шум затих.
— Во-первых, если кто до сих пор не понял, — веско произнесла она, — я делала это ради всех, искала способ вытащить нас любым способом — о том, что придет помощь никому в голову в тот момент прийти не могло. Во-вторых, я ему сразу сказала, что если нет мужской накидки, то пусть даже не надеется. — Оправдываться Варвара не любила и сразу перешла на повышенные тона. — Поэтому чистоту гарантирую не меньше вас всех. Кстати, эту вещицу я забрала, желающие могут потом взглянуть.
— А до рыкцаря? — не унималась Антонина.
Судя по гулу, ее поддерживали многие. Живой свод надо мной зашатался, представленные в двух дюжинах красота и женственность с помощью колыхания к очевидным обнаженности и соблазнительности прибавили мою озабоченность: игнорировать случившиеся со мной чудеса организм не собирался. Взгляд скакал, как блоха на поджариваемой собаке, но сейчас его не замечали.
— А до рыкцаря, — Варвара вставила руки в боки и грозно повысила голос, — я проходила вместе с вами неоднократную проверку у врачевательницы.
Опа. Оказывается, останься я в школе еще некоторое время…
Мне стало очень нехорошо, где слову «хорошо» не место даже в плане отрицания. Словно с пляжа — в криосауну. Фантомные боли — о том, чего не случилось. Когда я был девочкой и избегал разоблачения в постели, в туалете, в купальне и на общих занятиях, о возможном врачебном осмотре даже не думалось. И лежал бы сейчас не под приятной тяжестью бывших соучениц, а под другой тяжестью где-то на кладбище. Нет, учитывая местные похоронные традиции — просто лежал, обгладываемый волками, и в новом состоянии на них было бы совершенно начхать.
Мою дрожь Варвара ощутила бедрами, но отнесла к другим причинам.
— Ко мне вопросов нет? — обратилась она к царевнам. — Тогда к вам. Красные дни ни у кого не наступили?
— Неужели бы не подмотались, — проворчал кто-то в ответ.
Снова они о своем, о девичьем. Когда же закончится эта бесконечная ночь. Звезды заглядывали сквозь кучу собравшихся в плотное кольцо голов и смеялись надо мной, мужчиной, поверженным женщинами. Они висели на мне гроздьями: гладкие, гибкие, упругие…
Мягкие.
Волнующие.
Уф. Взбудораженные мысли искали и не находили пристанища. Кровь забыла о гравитации.
Как бы я хотел сейчас отвлечься, но, закрыв глаза, чувствовал… короче, чувствовал. Открыв — видел. Ни единого шанса забыться или запереться в башне сознания. Башня взята штурмом, ворота выломаны, гарнизон взят в плен.
— Все-таки, наш Чапа — герой. Он такой терпеливый, — упавшим балконом придавил внезапный комплимент с уст Кристины.
Ее бархатные ладони потерли мою руку, бедра добавили дров в горящий домик, присоединившись к действиям рук. Царевна обескураживающе улыбнулась. Она наслаждалась взаимным пожарчиком внизу — робко, неуклюже, но неуклонно. Поймав мой взгляд, Кристина заговорщицки-интимно подмигнула, словно у нас имелись куда большие секреты. Она сделала это как можно незаметней, а могла бы совершенно открыто — все смотрели не на нее. Давно и основательно.
— Да, нам повезло. — Глаза и пальцы Варвары пробежалась по габаритам пособия. — Кстати, мы очень затянули начало урока.
Начало?!!!
Преподавательница не разделяла моего изумления:
— Зрелый мужчина терпел бы, получая удовольствие даже от самого терпения. Чапа еще молод, ему проще сбросить напряжение и позже повторить во всеоружии.
— Позже? — уцепились за слово ученицы. — Насколько позже?
— Этого не рассчитаешь. Все мужчины разные, кто-то может часто, кто-то долго. Это не хорошо и не плохо, это по-разному. Каждому — свое. Много и мало — категории противоречивые, расплывчатые. Кому-то плохо, другим в самый раз. Идеал называется достаточно.
— Пределы этого «достаточно» существуют? — всклокотал общий интерес.
Варвара на миг закатила глаза.
— Для второго раза, — сообщила она после небольшого размышления, — разным мужчинам нужно от двух минут до двух недель.
Любава любопытно подпрыгнула:
— Чапа, а тебе сколько нужно?
— Чего пристала, у него еще не было! — Большая рука Антонины усадила соседку на место.
Любава тоже была крепенькая и округло-плотненькая, но около данной соученицы — как свинка рядом с бегемотом. Всей ее силы не хватило бы сладить с одним локтем Антонины. Зато в голосе никто не ограничивал:
— Не было по-настоящему, но не первый же раз у него увеличилось!
— Не первый, — закивали многие девочки, сразу краснея.
— Бесстыдницы! — Потешаясь над общим замешательством, Варвара опрокидывала взглядом мишени лиц, как стрелок на биатлоне. — Подглядывали?!
— А что? — Антонина, тоже выдавшая себя среди прочих, попыталась оправдаться. — Давайте рассуждать логически. Мы все видели, как Чапа реагирует на нашу наготу. Уверена, так же он реагировал на Тому, а еще раньше на кого-нибудь другого. Мне кажется, во сне к нему тоже иногда заходили не полностью одетые дамы. Неужели хозяин инструмента не додумался до некоего упражнения, а додумавшись — не довел до конца? И как думаете, сколько раз он повторил это открытие, прежде чем предстал перед нами в образе идеального пособия? — Антонина даже в сидящем виде возвышалась над остальными как развесистая сосна над молодыми кипарисами. Она повела взором и выставочно-выпуклой образцово-показательной грудью в сторону морально поддерживавших ее соседок и закончила вопросом к преподавательнице: — Варвара, с какого возраста древо познания обзаводится крепким стволом?
Варвара с радостью проинформировала:
— Разово бывает у всех, даже совсем маленьких, чуть не грудных. Периодически наблюдается годов с пяти-шести.
— Со скольки?! — Феофания схватилась за голову. — Не может быть!
— Врешь! — совсем по-простому отреагировала Майя.
— Царевны не врут, — впервые вступилась за извечную соперницу Антонина.
В вопросах пола лидерство Варвары являлось непререкаемым, где-где, но в этом Антонина была ее искренним адептом.
— С темой ловиласки это никак не связано, — разъяснила самоназначенная преподавательница. — Увеличение может произойти от трения, от неудобной тесной одежды, от переполнения пузыря. К девочкам тянет только с созреванием организма вместе с ростом самого инструмента.
— Это во сколько?
— Зим в десять-двенадцать.
— Ну, это еще приемлемо. — Феофания облегченно опустила руки.
— Волосы там тоже растут с этого возраста? — решила уточнить дотошная Амалия, которую интересовало все, если не больше. — С созревания?
— Как у нас.
Амалия стала прикидывать что-то в уме, пока взгляд бездумно перебегал с моего пушистого обрамления на такие же украшения девочек. Ни одно не походило на соседнее. Представленные всей шкалой, даже шкалами, мыслимыми и немыслимыми, все разные, как люди, одинаковыми были в одном: хотели счастья. От мягкого пуха Клары до жесткого подбритого бобрика Варвары, от белого до черного, от ежистых прямых колючек до спиральных уложений и взрыва на фабрике самозаваривающихся макарон, они торчали и вились, лежали и скручивались, ветвились и кустились, сплетались и сминались. Итоги подсчетов ужаснули Амалию:
— Тогда Чапа уже несколько зим как знает ответ наш вопрос.
— Несколько — это сколько? — нетерпеливо вбросила Александра. И тут же внесла весьма трезвое замечание: — Не проще спросить у него самого?
Мой взгляд уперся в ее солнечный холмик. Словно стрелка, золотой треугольник указывал туда, где сбываются грубые подростковые мечты, и весело предлагал дружбу.
— Чапа? — оторвала меня Варвара от созерцательного гипноза.
— А?
— Только не говори, что не слышал.
Сложно покраснеть в ситуации, когда дюжина нагих наяд столько времени делают с тобой, что хотят, когда все соки вытянуты, и все краски уже вышли. А также — когда именно сейчас взор уткнут в колосящееся пшеничное поле, что совсем не поле, над оврагом, который не овраг, а руки-ноги в плену чужих рук и ног. Но я сумел.
— Да.
— Что «да», Чапа? — усиленно возвращала меня в реальность Варвара.
Не хотелось, но пришлось. Не отстанут. Это же девчонки. Мужики бы поняли, что если отлынивает, то говорить не хочет. С этими не пройдет. Такт уже в основных настройках заменен любопытством, которое сразу выставлено на максимум. В мужских настройках сочувствие человеку ведет к остановке любопытства, в женских включается только после его удовлетворения.
— Да, у меня имеется опыт обращения с… инструментом.
— Ну и? — почти за шиворот тащила Варвара. — Как долго нам ждать второго раза, если понадобится?
— Я… могу быстро. Мог. Все зависит от… В общем, зависит, От очень многого.
— А третий? — взволнованно перебили меня. — А четвертый?
Я сглотнул, выгорая до косточек.
Меня поняли. Промолчал, но ведь не опроверг.
— О, как. — Царевны переглянулись: кто неверяще, кто радостно, кто испуганно. — Серьезно?
— Я же говорила: идеальное пособие, — распушила хвост хвастливая преподавательница.
— А пятый? Шестой? — посыпался нескончаемый ряд числительных.
— Почему в прошедшем времени? — одновременно взволновалось несколько учениц. — Почему «мог»?
— Не приходилось столько держаться, — вылепил я губами. — И… и вообще. Сегодня все совсем по-другому.
Количество окруживших лиц было вдвое меньше количества их направленных прямо в меня влекущих выпуклостей, на которых не мог не останавливаться взгляд, и совпадало с другим количеством, куда он периодически утекал. Раздражителей для организма хватало с избытком. Организм реагировал соответственно.
— Мы стараемся! — зачем-то втиснула Феофания.
— Спасибо, знаю, — угрюмо сообщил я, — чувствую.
— А что ты чувствуешь? — упало следом, словно на веревочке.
— Могу сказать одно: я чувствую. Очень.
— Вот и прекрасно, — резюмировала Варвара. — Продолжим. — Ее грудь расширилась от набранного воздуха, вырвавшись из общего снежно-белого хребта и нависнув двумя опасными скалами. — Объяснение начну сразу с четвертой составляющей. Удовольствие. Мужчина в этом плане весьма ограничен. Вот. — Указующая ладонь вновь ухватила добычу и покачала из стороны в сторону. — Только это приносит мужчине наслаждение. Сложный организм женщины, в отличие от простейшего мужского, берет и дает четвертую составляющую не столь однообразно. Этому и учит нас отработанное веками искусство ловиласки. Оно предлагает немало способов, чтобы мужья не считали себя ненужными, а мы чтоб чувствовали себя полноценно — только так ощущаются семейные узы, только так каждый понимает, что он не один, а часть чего-то большего, цельного, единого.
Ученицы согласно кивали. Еще бы. Несколько поколений с такими правилами — получите результат. Я жил в других правилах и думаю по-другому.
— Мужчинам наука доставления жене удовольствия преподается в невестории. Как сделать хорошо самой себе — доходим сами. А как правильно насладиться мужчинами и избежать проблем — для этого существуют уроки, подобные нашему. Способы ловиласки подразделяются на поверхностные и погружные. Начнем с поверхностных способов. Не рассматриваем только поверхностный грудью, который женщина иногда делает мужчине.
— Почему? — нагло встрял я.
В конце концов, раз уж участвую…
Варвара склонилась настолько резко, что по моим щекам со звоном хлобыстнуло. Теплый плен утопил в дурмане, застил глаза, зажал нос, рот, остановил и сделал ненужным дыхание.
Освобождение принесло холод и обиду. И прилетевшие слова:
— Это удовольствие исключительно для любимых мужей… и лишь за особые заслуги.
Я пошевелился:
— В мужья не напрашиваюсь, но неужели не заслужил?
Крупнотелая Антонина, у которой было чем не только погладить, но и намертво придавить, задумчиво брякнула:
— Вообще-то Чапа…
Ее тяжелый, но впервые по-настоящему добрый взгляд согрел до неприличия. Вечно сердитые, ожидающие пакости маленькие глазки встретились с моими, и вспыхнула искра единственного воспоминания, где мы не грызлись, не ссорились, а как бы даже наоборот…
А ведь не прошло и нескольких часов. Ночь, тьма как сейчас, но отряд еще не спал. Нахохлившимися воробушками ученицы расположились вокруг костра, замерзшие после стирки и купания теперь они грелись, с механической неутомимостью подбрасывали дрова и поочередно поворачивались то лицом, то спиной. Жар шел отменный. Кто-то сидел на корточках, выставляя к огню ладони, кто-то расположился прямо на земле. Некоторые уже завалились в огромный ветвяной лежак, накиданный полукругом чуть поодаль. Туда тепло доходило, но не настолько мощное. Кожу не опаляло.
Костер потрескивал, все взоры вольно или невольно сходились на нем.
— Чапа, — обратилась ко мне Майя, руками окольцевав прижатые к груди колени и устроив сверху подбородок. — Ты жил у человолков. Они правда людоеды?
— Да.
— И ты ел с ними…
— Если б я ел с ними, я бы остался с ними. Был бы одним из них.
— Что же ты ел?
— Все, что нахожу для вас сейчас.
— Апельсины?
— Они в горах не растут.
Встряла Феофания:
— Получается, что одни корешки?
— Все виды плодов, травы, корни, кору, червей, насекомых…
— Фу! — Она сморщилась и нервно сглотнула. — Как можно?!
— Можно, если нужно. Кстати, вкусно.
— Фу! — повторило большинство.
— А я бы попробовала, — послышалось от меньшинства.
— Если останется желание, завтра предложу, — пообещал я.
Меньшинство мгновенно уменьшилось до микрошинства в лице Ярославы.
Закрадывалась мысль, что эта девица непременно хочет попробовать все, что предлагает жизнь, чтобы потом, если остаток здоровья позволит, отделить зерна от плевел и читать внукам мораль со знанием дела. Есть такие особы. Не мой тип, хотя, как правило, симпатичный внешне и при верном подходе доступный внутренне. Потому и не мой.
Неподалеку получившая отповедь Варвара тянулась к жердям, развешивая постиранное. Налитое жизнью тело приподнималось на цыпочках, вытягивавшиеся мышцы играли в непонятные, но приятные глазу игры. Красива, чертовка. Потому и выделывается. Застопорившийся на ней взгляд утонул в раскаленной впадинке. А не спороли ли вы чушь-с, господин-с поручик-с? Никаких обязательств вам не предлагали… хотя не знаю, что предложили бы потом, поставив перед фактом. Гаденький голосочек пищал одно, голос разума твердил другое. Спор прикрыло сердце, выставив перед глазами печальное лицо Зарины.
Варвара присела на траву рядом со мной, сложив ноги по-турецки.
— Одного не пойму, — разнесся над поляной ее задумчивый голос. — Про их передвижение.
— Нам же все показали, — удивилась Ярослава. — Или хочешь еще раз посмотреть? Сразу говорю: я поддерживаю!
Она сидела на пятках, сведя колени, и растопыренной пятерней пыталась расчесать волосы изумительной белизны. Для идеальности им не хватало только объема. Самой же девице хватало всего: и красоты, и самомнения, и нахальства. Пронзительные неестественно зеленые глаза впитывали жизнь, как пустыня внезапный дождик. Не будь Варвары, она бы уже верховодила… если б Антонина согласилась.
Варвара, на чье лидерство среди царевен пока никто не покушался, объяснила:
— Поза, в которую мы становились, чтобы бегать… низко, стелясь по земле… Не понимаю. Как у них получается ничего не задевать, ничем не цепляться?
Я развел руками:
— Опыт — великое дело.
Ладони пришлось срочно вернуть на место: любопытству царевен предела не оказалось.
— Как они пьют? А живут все вместе? Как у нас или парами? Или вообще всвалку? — посыпалось отовсюду.
— Живут парами.
— Животные!
— Пары складываются не сразу, зато на всю жизнь, — продолжил я.
— Пьют из ладоней? — поинтересовалась Амалия.
— Лакают.
— Зверье! — снова не утерпел кто-то.
— А как по нужде ходят? — не стерпела Майя, тут же спрятав глаза за ладошкой.
Сначала я не понял, затем улыбнулся.
— На четвереньках или на корточках. Самцы во весь рост никогда не встают.
— А как любят друг друга? — Темный завиток в Кристининых руках начал жить собственной жизнью.
Я прокашлялся. Ну и вопросики.
— В основном по-звериному. Самец…
Кристина стала краснее огня:
— Имела в виду, уединяются или…
— Или.
— И все у тебя на глазах?! — Взбудораженный взгляд Майи прожег меня насквозь, словно в ней рванула цистерна с бензином. Она даже привстала, шея вытянулась, руки всплеснулись, колыхнув тугими дыньками.
Ойкнув, царевна резко присела и вновь прикрылась.
— В пещере есть ответвления и перепады. — Я мужественно смотрел в другую сторону. Ну и цирк устроила Варвара. Здесь, в отличие от моего прежнего мира, нравы немного другие, к природе более близкие, но когда ты один в присутствии пятнадцати… ну, пусть двенадцати, учитывая трех дозорных… ощущения, скажем прямо, просто зубодробительные. — В основном было только слышно.
— В основном? — осторожно повторила за мной Александра. Мокрые пряди свисали волнистой бахромой, синхронно раскачивались и липли к коже в самых странных местах, рисуя фантастические узоры. Чуть склоненное набок лицо улыбалось то ли мечтательно, то ли иронически. Она переглянулась с насмешливо фыркнувшей Ярославой.
— Девочек слишком волнуют вопросы пола, — задумчиво проговорила Варвара. — Нужно провести занятие на эту тему. Пока не поздно.
Да, пока не поздно, сразу внутренне согласился я. А то такого наворотят…
— Школу когда еще отстроят, — добавила девушка.
— Правильно. Как старшая, подумай, как это сделать, и проведи, — распорядился я.
— Что думать, — хмыкнула Варвара. — Мама водила меня на такие занятия в прошлый поток. Кое-что помню.
— И по вопросам пола?
— По ним в первую очередь. — Улыбка у нее вышла сардонической. — Я такая же была, — взмах подбородка указал на самых мелких внешне, но самых любопытных и неуемных.
Неслышно выплыла из окружающего небытия Антонина — нереальная, словно тень отца Гамлета. Ладони прикрывали самое необходимое, которого при ее богатырском сложении имелось немало. Напористый взор быстро нашел меня в ряду царевен:
— Я оставила доспехи следующей дозорной. Пусть пользуются, пока их одежда сушится.
— Правильно, — одобрил я.
Глаза Антонины сузились, немаленькое тело выпрямилось.
«И все?» — как бы сказала она.
— Ты молодец, — прибавил я. — Нашла лучшее решение. Так держать.
Тяжело быть командиром. Нужно думать даже о подобной ерунде.
Антонина чуть расслабилась, но не присела к костру со всеми. Донесся ее суровый голос, как бы обвиняющий собравшихся во всех грехах:
— Говорят, я многое пропустила.
— Не многое, но кое-что, — признала Варвара.
— Не верю, — без обиняков заявила Антонина. — Клара сказала, что я полжизни потеряла. Полжизни для меня не кое-что.
Я понял, что пока вопрос не закроется, покоя не будет.
— Что предлагаешь?
Антонина с видом оскорбленной справедливости заявила:
— Тоже хочу полетать. — И добавила в свое оправдание: — Как все.
Заметив мой настрой решить проблему, Варвара начала подниматься. Я остановил ее нажимом на плечо:
— Не надо, отдыхай. Справлюсь. — И повернулся к Антонине: — Пошли.
Я шагнул первым, чтоб не видеть провожавших глаз и при вставании инстинктивно прикрыл ладонями лишнее. Не совсем лишнее, но в данном окружении. Недавняя дозорная с удовольствием отправилась следом — наверстывать половину жизни, а по возможности, в чем я нисколько не сомневался, урвать что-то и для второй половины. А то и для третьей. Для женской логики такое тоже считается нормальным — половин у них столько, сколько необходимо.
Вода в озере выглядела жидким льдом.
— Брр. — Снова лезть в холод не хотелось.
Надо. Ежась, я ступил в обдавшую обмораживающим пламенем жижу. Антонина стойко двигалась следом. Зашли на самую глубину, по пояс. Глубже здесь не бывает, если самому не выкопать.
Окрестные деревья чернели и бросали на берег страшные тени. Ночь обнимала, как скволыга свой сейф со сбережениями, захапущими лапами стремясь ухватить также все остальное, до чего сможет дотянуться. Но мы с царевной ей не давались — вода блестела, и мы немного видели друг друга. Рост спутницы равнялся моему. В плечах и бицепсах мы тоже одинаковы. Разница в том, что в местах, где у меня бугрилось, у нее пышно округлялось. А чем ниже, тем больше я проигрывал в мягкости и выигрывал по стройности. Ниже талии разница получалась разительной.
Антонина приблизилась и застыла гипсовой статуей, не в силах вымолвить ни слова, ни полслова. Ее взгляд не знал, куда деваться, а руки не знали, что делать. Она вроде собиралась их отдернуть, но вновь вцеплялась в смятую плоть. Сквозь пальцы подымавшимся тестом выпирала белая магма. Кусочки темных окружностей подглядывали из сведенных судорогой ладоней. Напряжение от нашей разнополости росло, как чужие дети.
Я собрался принять ногу царевны для прыжка, но она оказалась не готова. Или не поняла, почему мои кисти скрестились и выдвинулись вперед. Разъедаемая нерешительностью Антонина опускала лицо все ниже.
— Хочешь, покатаю по воде? — предложил я.
Ее ресницы удивленно вскинулись:
— Как катер?
— Лучше. Ложись.
На уровне разбежавшихся волн я выставил перед собой руки открытыми ладонями кверху.
— Сюда? — насторожилась девушка.
Из-под густых бровей сквозило напряжением. На плечах подрагивали — от озноба? — ярко-желтые волосы, в темноте казавшиеся рассыпавшимся промокшим сеном.
— Животом, — подсказал я.
Антонина вспыхнула. Ее лицо бегло оглянулось, но нас не увидят; наоборот, это мы увидим, если на высокий берег выйдет кто-то подсвеченный далеким костром. А у нас для них будет темно.
Мои руки приняли чуть развернувшееся, осторожно опустившееся создание, что недоумевало, с какого дуба рухнуло, согласившись на подобную авантюру. Мои ладони и запястья просели под навалившейся, жарко обтекшей густотой. Я и сам не понимал, как предложил такое. И кому! Из пятнадцати возможных выбил, как в стрелковом тире, самое едкое, язвительное, неприятное и морально скользкое. Словно жизнь медом казалась, и захотелось проблем. А может… хотелось, но не проблем? Поздно думать.
Нет, думать никогда не поздно. Если вдуматься по-настоящему, кажущееся провокацией происходящее — вовсе не идиотский поступок, который нашептали гормоны. Имеется шанс превратить тайного противника в возможного соратника. Ради такой цели можно постараться.
— Приподними лицо. Расправь руки в стороны, ноги вытяни назад и представь, что летишь. — Я начал медленно кружиться вокруг оси.
Привычно ожидавшие от окружающих некой пакости, окаменевшие мышцы в моих руках постепенно размягчались. Застывший свинец плавился, растекался, становясь ватным, и превращался в пух — невесомый, обманчивый, заманчивый.
Впервые такое чудо происходило со мной. Впервые мои руки в невыносимо интимной обстановке держали нагое тело другого человека, не испытывая к нему чувств родства или дружбы. Впервые доверчиво выставленная роскошь не убегала от взгляда, а терзала его невообразимой ранее близостью. В стае и с Томой я чувствовал себя по-другому: легко, раскованно, беззаботно. Здесь не было и быть не могло того отбрасывающего рамки приличий упоения свободой. Какие приличия в звериной стае? Не было и недавнего будоражащего веселья прыжковой неразберихи, поразившей скоротечной открытостью и бесшабашной смелостью случившегося во тьме озера. Было другое. То, чего еще никогда не было.
Чтобы не закружиться, я стал ходить вдоль озера. Тело горело. Мороз не обжигал, а нежно ласкался. Оставленные без крови мозги готовились треснуть выкипевшим котлом.
Теперь Антонина млела. Набегавшая волна взметала ее чувства. Глаза открылись во всю ширь, забыв о вечной ехидности и ироничности. Она слилась с миром. Мир принял ее. Мир оказался прекрасен.
— Хорошо? — спросил я.
— Не то слово!
— Перевернись.
Волна неловкости сотрясла… и отступила, растворившись в раздирающих на части новых чувствах. Антонина перевернулась на спину. Дернувшиеся прикрыться руки медленно расправились, вновь превратившись в крылья. Глаза закрылись — она полностью доверилась мне. И разрешила делать все, что посчитаю нужным.
Ландшафт безмятежно распростертого тела бил по глазам не хуже, чем молот по наковальне, выковывая что-то опасное. Мысли проникали сквозь кожу сотнями игл. Они плавили не справлявшийся с ситуацией мозг, вонзались тысячами кинжалов. Я баюкал разнежившуюся Антонину, кружа то в одну, то в другую сторону. Она почти научилась лежать на воде, будучи не в состоянии предположить, что такое возможно. Что вода может быть другом. И вот — произошло.
— Чапа, ты волшебник! — счастливо вышептала она в ночь.
Я остановился, и локти с напряжением согнулись, вынимая и приподнимая царевну над успокоившейся гладью.
— Ой! — вылетело у нее, когда мир качнулся, и в нем остались лишь две надежные опоры: мои руки.
Ее открывшиеся глаза мелко моргнули, тело, вспомнившее о наготе, согнулось пополам, вздымая колени к груди, но моя хватка не ослабла, даже сделалась крепче. Антонина оказалась у меня на руках, прижатая к груди.
Она пугливо замерла на полувздохе… и медленно выпустила воздух. От былого сарказма не осталось следа. Язвительности и ехидству не нашлось места в чем-то новом, что возникло между нами. Царевна прислонилась всей ледяной поверхностью, обдавая знойно-морозной, до мурашек по коже, обволакивающей волной возбуждения. Анаконды рук оплели шею. Губы нашли свою цель, языки встретились и зашлись в шаманском танце. Неведомые образы заплясали вокруг внутреннего костра. Били бубны. Летели искры. Дым ощущений застил глаза.
Это было безумно. Бездумно. Бездонно. Я дрожал. Девушка чувствовала мою дрожь и наслаждалась этой дрожью, которую вызвала сама. Колдовство момента породило ощущение чуда: простого, но небывалого. Абсолютная нереальность. Другой мир. Параллельная Вселенная. Непонятная, но прекрасная сказка.
Словно спрут поймал добычу. Уже не я держал Антонину, а она висела на мне, оплетя холодными влажными щупальцами, и мучимый впечатлениями фитилек неудержимо превращался в факел.
«Что ты делаешь?» — вопросил меня мозг.
«Я? Я это… Так, ничего», — замялся застигнутый врасплох организм.
«Если это ничего, то я — спинной!» — обиделся и презрительно отвернулся мозг.
— А теперь — обещанный полет! — оторвавшись, объявил я и со всей силы кинул царевну через себя.
Взгляд проводил переместившееся в жидкую среду твердо-мягкое тело. Громкий шлепок, океан брызг, и ошалелое, но безмерно довольное лицо с круглыми, как у тюленя, глазами вынырнуло из пучин.
— Чапа, я летала! Нет, я летаю! — Ликующая царевна вновь бросилась ко мне.
Требовательные губы опять нашли губы, сверкнув промчавшимся от одного к другому электрическим разрядом.
— Все, — проговорил я, вновь отрывая от себя приятную на ощупь особу. — Надо идти.
— Неправда. — Она встала столбом. — Не надо.
— Пора, — переиначил я.
Девичье лицо спряталось за гривой мокрых волос.
— Если с Томой не сложится, — прошептала Антонина, делая шаг к сближению, — станешь моим невестором?
О, как. Ну и денек.
— Первым мужем? — буркнул я, машинально отступая.
Очарование момента схлынуло опорожненным бачком в унитаз.
— Потом и мужем, — невинно согласилась Антонина.
Пышный силуэт вырисовывал передо мной емкие заманчивые перспективы. Флюидами влечения можно было наполнить еще одно озеро, а разыгравшаяся фантазия накрыла берег туманом-дурманом.
— Прости. — Я взял ее за руку и повел к берегу. — На этот случай у меня очередь. Просили не занимать.
Вот так. Не получается у меня смешивать нужное с желанным, в самый неподходящий момент всегда просыпается совесть и портит обе возможности. Что обидно — потом именно она оказывается права, неоднократно обруганная и посланная в дальний пеший поход. Вопрос: чего же спала, когда все только затевалось?!
На подходе к костру, где сразу прекратились разговоры, я привычно прикрылся ладонью. Антонина, которую так и вел за руку, даже не подумала о подобном. Опаляя окружающих аурой морозной влаги, она присела, молча втиснувшись в промежуток между Любавой и Александрой. Ученицы подвинулись и, поджав губки, отвернулись.
— Не пора ли спать? — громко выдал я риторическое.
Кто хотел спать, уже легли, остались только неисправимые романтики, которые не желали тратить бесподобную ночь у костра на обычный сон.
— Как хотите, — сказал я, укладываясь с краю протянувшегося по поляне ветвяного лежака.
Благодаря его размерам сегодня не будет тесно. И холодно не будет, спасибо костру.
Замечательно. Я закрыл глаза.
Или не замечательно? — пытался оспорить вредный организм, но его глупые поползновения я задушил на корню.
Разбудили безумные ощущения. Царила ночь. Все уже спали. Почти все. Лежавшая ко мне спиной Варвара притерлась круглой мягкостью. Физиологический ответ ей передавался отлично, но, так и не ощутив радостного психологического, этого встречного движения, душевно-чувственного порыва, она грустно отодвинулась. Донесся вздох.
— Причина во мне? — вопросил едва слышный шепот. — Ты именно меня не хочешь?
— Хочу, — убито сообщил я. — Но люблю другую.
— Разве это мешает?
— Категорически. Отвергает саму мысль.
— А Антонина? Вы разве не…
— Не.
— Но вас так долго не было.
— Мы — не, — жестко повторил я. — По тому же поводу. Любить можно разными местами. Я предпочитаю сердце.
Она ничего не сказала.
— Обижаешься? — Я с дружеским сочувствием пожал ее плечо. — Не надо. Ты же ни при чем.
Варвара резко повернулась:
— Вот это и обидно.
Помолчав, она глухо прибавила:
— Прости, я не обижаюсь.
И, еще тише, практически неслышно:
— Завидую.
Она закрыла глаза. И я закрыл. Как оказалось, ненадолго.
Все это произошло почти только что по меркам нормального человека. Здесь, увы, таких не водилось. Не минуло и нескольких часов, а меня распяли на земле, прижали всем, чем прижалось, и измывались, устроив пытку удовольствием. Кто бы сказал еще вчера, что такое возможно. Я бы посмеялся. Ха-ха. Думаете, не смешно?
Согласен. Совсем не смешно.
Я лежал, раскинув руки подобно человеку с рисунка Леонардо да Винчи, и принимал судьбу как есть. Она весьма странно, но приемлемо принимала меня, хотя и неприемлемо, но это уже мои заморочки, до которых захватившему власть большинству дела не было.
Варвара пресекла благие намерения Антонины и некоторых других, кто тоже выразил взглядом понимание и сопереживание.
— Мы собрались ради себя, а не ради него! — возмущенно вещала преподавательница, распрямляясь в пояснице и вновь перенося вес на мои бедра. — Наш урок — на тему брать, а не давать, к теме и вернемся. Какие можете назвать поверхностные способы?
Мысли обо мне мгновенно вылетели из головок, как попугайчики из открытой клетки, запорхали, заголосили — цветные, но схожие. Разные, но не настолько, чтоб. За кем-то повторяемое вечно выдававшие за свое.
— Главный поверхностный способ — это погладить, — блеснула эрудицией Амалия.
Глубокие умные глаза моргнули и исчезли под прядью. Амалия выглядывала из-за Майи как мышка, которая прячется от кота. Кот — это я, если что. Обалдеть.
— Потереть, — смущенно предложила Феофания другой вариант. — И… потереться.
— Полизать, — сказала и сразу скрылась за спинами Софья-Анна-или-как-ее-там.
Все-таки Софья. Анна с Ираидой и Марианной в дозоре. Марианну теперь ни с кем не спутаю, а остальные — темные лошадки без собственного мнения или столь тщательно его скрывающие, что даже разница в росте, сложении, прическе и совершенная непохожесть лиц делала их однояйцевыми близнецами серости.
— Довести до салюта, — звучно ввернула Ярослава, — всем, чем можно. Естественно, без работ на глубине.
Вот эту ни с кем не спутать. Лишь бы держалась подальше.
— Правильно, — приняла Варвара. — Сформулируем четче: поверхностная ловиласка осуществляется в основном руками, ртом и детородно-питательными органами. По тому, чем ласкают, она называется верхней, средней и нижней. Верхняя подразделяется на губную, языковую и совместно-переменную, включающую в себя абсолютно все части лица, например, нос, щеки, ресницы, подбородок… В список входят даже волосы. Средняя — ручная и корпусная. Нижняя… думаю, понятно. По качеству воздействия поверхностная делится на успокаивающую, возбуждающую и опустошающую. А кто перечислит погружные способы? Давайте вызовем самых младших, им в первую очередь нужно подтягивать знания. Клара!
Почти на год отставшая от меня в возрасте царевна привстала, прокашлялась и звонко отрапортовала:
— Вкусный, тесный и опасный!
— Умничка. Как понимаете, каждое из названий в разное время и у разных людей оказывается вовсе не тем, чем в давние времена кем-то назвалось и закрепилось в качестве термина. — Оставляя больше пространства для возможного маневра, Варвара съехала по моим ногам чуть назад. — Мы будем пользоваться ими только как терминами.
Потесненные Антонина с Ярославой сдвинулись вбок. Правильно оценив состояние пособия как не склонное к побегу, они сели рядом на корточки, их придерживающие руки остались на моих лодыжках, а лица устремились на главного героя вечера.
Хоть глаза прячь, в самом деле. Если остальные, сидевшие так же на корточках, находились позади, резко сбоку или вполоборота ко мне, то попытка расположившихся напротив Антонины и Ярославы спрятаться от меня сведением коленей потерпела провал. Я не собирался играть в стеснение, когда две дюжины глаз во имя знаний спокойно любовались моими достоинствами и считали это само собой разумеющимся. Если дозволено им, почему нельзя мне? Потому что пособие? Еще лучше. Пособие — оно. Неодушевленная вещь. Какие претензии к вещи?
Гм. А если разобьют сгоряча?
До этого момента, чтоб что-то увидеть, мне приходилось жутко коситься или вертеть головой. Теперь я успокоился и просто выбрал три мощные цели: неугомонную преподавательницу и двух «телохранителей» с боков этого полководца приключившейся битвы полов. Им тут же подыскались имена: Большой и Великолепный. Большой плюхнул мясистую плоть на соединенные коленные чашечки, что почти утонули под обрушившимся на них счастьем. Большие бедра плотно сдвинулись, но в глубине колосилась примятая рожь, и проглядывало глубокое нетерпение. Даже подозрительность и надменность на лице вечной пессимистки проигрывали другому выражению в сердитости и недовольстве миром. Насупившиеся валики щурились с угрюмостью полярника, который заждался смены. И с такой же надеждой. Неужели это — именно то, что готовит мне судьба? Судьба, ку-ку, ты, случаем, не рехнулась? Не скажу, что в сложившейся ситуации стану возражать слишком сильно, но это… неправильно. Не должно быть так. Должно быть совсем не так.
А как должно? Любой отработанный способ, прописанный сценарий или доведенный до совершенства ритуал со временем выхолащивается — когда становится навязываемым. Когда выполнять его заставляют — люди находят обходные пути. Этим путям радуются, хотя ритуал, как правило, лучше и красивее, он более наполнен всем — от смысла до накала, вызванного долгим ожиданием-переживанием, и от формы до содержания. Конечно, потом для посторонних такой ритуал можно воспроизвести как в первый раз, внутренне посмеиваясь, что обманули систему — но это будет обман себя. Человек делает выбор, и этот выбор определяет судьбу. Здесь, в невыносимо неуклюжем мире-пародии на наш, традиция навязывала такой вот урок. Но я со своим мировоззрением — я-то воспитан по-другому! Пусть желания часто опережали здравый смысл, но у меня имелись четкие установки, что такое хорошо, и что такое плохо. Если приходилось поступать плохо (это случалось исключительно по необходимости, хотя довольно регулярно), от этого мне сначала недолго было хорошо, а затем очень долго плохо. Теперь мозги заклинило: от местного церемониально-принудительного «хорошо» мне было хорошо, и для всего этого мира это тоже было хорошо; противоположности сошлись, причем в мою пользу. Очуметь. Вопрос: где подвох? Судьба просто так только забирает, но никогда ничего не дает. Чтобы получить, нужно потрудиться, иначе вступает закон синусоиды: чем лучше было, тем хуже станет. И если меня вознесло на самый пик чувственных удовольствий, невероятных и для большинства просто непредставимых — как глубоко потом падать?
Судьбу мои мнительность и щепетильность не волновали. Вместо нее откликнулся, перехватив взгляд, второй Варварин телохранитель, которого я назвал Великолепным — ведьмоглазая наяда Ярослава. Яркие белые волосы струились по телу, губы чувственно выпятились и слегка приоткрыли аналогию того, что с внимательным прищуром диверсанта взлохмаченно наблюдало за мной из тьмы в другом месте. Судьба, кукукнувшаяся с двенадцатиэтажки, ты мне и это готовишь? Пожалуй, не стоит лишний раз тебя искушать. У тебя это лучше получается. Это что же: соревнование, кто кого больше искусит? На данную минуту я продувал с разгромным счетом.
Вопрос: а хочу ли я выиграть?
— Давайте на секунду отвлечемся и поговорим о том, о чем забыли вначале, — предложила преподавательница. — О поцелуях.
Слово возымело эффект пинка. Все подтянулись, взбодрились, а уже взбодренные мечтательно заулыбались.
— Если б однажды мы вдруг решили следовать мужским желаниям, удовольствию от поцелуев пришел бы конец, — возвестила Варвара, — они бы просто исчезли из жизни, как некогда большие птицы и звери, чьи скелеты иногда находят в земле. У мужчин поцелуи не являются самодостаточным удовольствием, а только переходом к главному наслаждению. Мы не проходим поцелуи как упражнение, поскольку это интимная и очень индивидуальная сфера ловиласки. Поцелуи— это волшебная параллельная жизнь в другой реальности, необозримая, невероятно волнующая и совершенно неведомая второй половине человечества. Чапа, какие поцелуи ты знаешь?
Нашла кого и когда спрашивать. С трудом набравшись сил, я вытолкнул:
— В губы.
— А еще?
— В щеку.
— Еще! — требовательно сжали меня колени Варвары.
— В лоб. Или…
Она совсем меня смутила.
— Или? — упорно настаивала чертова провокаторша.
— В ушко. И в макушку.
— И все? — Не дождавшись продолжения, которое всем и так наглядно демонстрировалось, преподавательница победно выдала: — Вот вам пример мужского понимания проблемы. «В губы и не в губы». А между тем поцелуи бывают дружескими, родственными, материнскими…
— Материнский разве не родственный? — Брови Антонины недоуменно сдвинулись, а ладони привычным движением поправили обширно выпиравшую гордость, что в измерении визуального сравнения могла бы по-матерински-родственно накормить не только обеих соседок, но и весь собравшийся коллектив.
— Станешь матерью — поймешь разницу. — Недовольная, что перебили, Варвара продолжила с прерванного места: — Еще они бывают официальными, неофициальными, примиренческими, случайными, из сострадания, из любопытства и, конечно, любовными. Любовные в свою очередь делятся еще на бесконечное количество категорий, а не как считают мужчины — в губы и не в губы. Их очень много, перечислю то, что вспомню. Поцелуи бывают: поверхностными, глубокими, привычными, стыдливыми, бескорыстными, подчиняющими, дарящими, отбирающими, безвольными, сладостными, мучительными, небрежными, выжимающими, расчетливыми, лакомыми, успокаивающими, сухими, сочными, томными, дурманящими, эгоистичными, прощальными, разрешающими, лживыми, мечтательными, нежными, грубыми, шутливыми, великодушными, неисчерпаемо-бездонными, искренними, лаконичными, деликатными, самоуверенными, сдержанными, безрассудными, возбуждающими, жадными, деловитыми, рассеянными, застенчивыми, дерзкими, угрюмыми, скучными, робкими, намекающими, медленными, быстрыми, восторженными, легкомысленными, наивными, старательными, ленивыми, заботливыми, торопливыми, отточенными, неумелыми, обездвиживающими, обезволивающими, кроткими, бездушными, щедрыми, провокационными, задумчивыми, боязливыми, умоляющими, покорными, равнодушными, соблазняющими, страстными, обязующими, горячими, холодными, покровительственными, поощряющими, несерьезными, извиняющимися, отстраненными, вопрошающими, взаимными, односторонними, всасывающими, лижущими, обволакивающими, невинными, вялыми, неотпускающими, игривыми, бестактными, натужными, снисходительными, внезапными, свирепыми, обнадеживающими, упоительными, оттаивающими, из жалости, подвигающими на следующий шаг, без языка, с языками, с языком, изображающими ловиласку, замещающими ее и несущими удовольствие сами по себе. Есть женщины, умеющие взорваться от поцелуев.
— А могли бы и потренироваться, — задумчиво втиснула Майя в первую же паузу.
— Кто бы говорил, — сузились и без того маленькие глазки Антонины. — На дереве не натренировалась?
— А ты — на озере? — внезапно отбрила Майя.
Видимо, допекло. Неконфликтная, добродушная и компанейская Майя никогда ни с кем не враждовала, всех мирила и никогда не унывала. Изумительный человек. И вот ее прорвало. Смешливые морщинки вокруг рта и вздернутый нос, создававшие особый шарм обаятельной царевне, сумели стать агрессивными. Пингвин превратился в орла и приготовился защищаться до победного.
Антонина не стала нарываться.
— При чем здесь озеро? — спокойно сказала она, зная, что никто не мог видеть от костра тот наш внезапный ночной… как квалифицировала такое Варвара — случайный поцелуй?
— А можно вопрос про воду? — подала голос Софья.
Хлипкое тельце едва выглядывало из-за частокола голов над крепостным валом плеч. Невысокий рост не давал возможности склониться над ними вперед, да и желания такого у тихой царевны не возникало. Только когда взбудораженное любопытство пересиливало забитость, раздавался срывающийся голосок.
— Возможна ли ловиласка в воде, скажем — в озере? — совсем замявшись, закончила она мысль.
Сразу несколько лиц почему-то обратились поочередно на Антонину, на меня и снова на напрягшуюся большую царевну.
Варваразнала ответ и на этот вопрос.
— Почему нет? Ты же говоришь вообще, а не о каком-то конкретном способе?
Софья смутилась и усиленно закивала.
— С точки зрения физиологии препятствий нет, только смазка вымывается. — Преподавательница поморщилась. — Будет больно или неприятно. Или приятно, как повезет. Внутрь обязательно попадет вода, а важно не забывать: любая влажная среда — обиталище семян многих болезней, в любом водоеме их как хвои на елке… или, скажу по-другому, как мелких частиц, из которых состоит воздух — невидимых, но оттого никуда не девающихся, и мужской ключ мигом доставит их за дверцу.
— Или не доставит, — со знанием дела сообщила Ярослава.
— Или не доставит, — пришлось согласиться преподавательнице, — если повезет.
— Ты нас сейчас так застращаешь, девчонки запрут дверцы на щеколды и до старости проходят в девах, — продолжила дискуссию зеленоглазая бестия.
— Мое дело — предупредить о возможном, ваше — распорядиться полученными знаниями по своему усмотрению: помнить, учитывать или игнорировать, — напустив строгости, объявила Варвара.
Ефросинья к общей радости сменила тему:
— Говорят, если у парня нос длинный, то и ключ познания тоже. По-моему, это неправда.
Словно в фильме ужасов начавшиеся тихие разговоры, вздохи и перешушукивания разом стихли, глядевшие в разные стороны лица одновременно повернулись и уставились на мой нос. Обычный нос, не большой, не маленький, так, небольшая картофелина симпатичной наружности.
— То же самое слышала про большие пальцы ног, — хмуро проинформировала Антонина.
Абсолютно все взоры синхронно переехали на озвученное.
— Обманщик! — с ехидцей заявила Ефросинья, упершись взором в еще недавно никому не нужный мой скромный нос. — Нехорошо притворяться незначительным и прятать от людей истинное сокровище!
Преподавательница расставила точки над ё:
— Насколько мне известно, масштаб главной части пособия не соразмерен каким-либо другим кусочкам организма, а передается по мужской линии. Если известен истинный папа, то можете не сомневаться — они будут не сильно различаться.
— Тогда правда и обратное, — хмыкнула Ефросинья. — Если истинный папа неизвестен, достаточно сравнить сына с его тремя четверодителями…
— Напомню закон, — сурово произнесла Варвара: — «Наготы мужа матери твоей не открывай, ибо это твоя нагота. Ибо открывая наготу членов семьи своей обнажаешь плоть свою. Не оскверняйте себя ничем этим, ибо всем этим осквернили себя народы, жившие до вас. И осквернилась земля, и воззрела Алла, да простит Она нас и примет, на беззаконие, и был акопалипс».
— Да помню, — отмахнулась Ефросинья. — Но я же не обнажать предлагаю, а только сравнить и посмотреть, кто из них…
— Посмотреть — именно об этом и говорится в семейном праве. Хочешь иметь дело с сестричеством?
— Чего пристали, я же только сказала…
— Когда выберемся из этой передряги, сообщи о недоразумении ближайшей сестриссе, — строго заявила Варвара, оглянувшись на других царевен. — Во избежание худшего.
— Какого худшего?! — чуть не плача взмолилась Ефросинья. — Я же только…
— Вот и говорю — недоразумение, — перебила Варвара. — Пусть им и останется. Все понятно?
Ефросинья хмуро кивнула.
— Варвара, ты все прекрасно объяснила о ненужных мужчине сосках, а что насчет волос внизу? — С полным игнорированием меня как личности Антонина указала на меня как на пособие. — Зачем они?
Любое движение вокруг прекратились, все взгляды вновь как по команде переместились сначала на предмет вопроса, а через миг на собственные тела. Каждая из учениц попыталась ответить на вопрос самостоятельно, но лишь Варвара встретила его во всеоружии.
— Волосы защищают от трения одежды.
— А у первых людей, когда одежду еще не придумали? — Антонина саркастически приподняла левую бровь.
— Они сохраняли запах для представителей другого пола. Через запахи сообщались послания, которые ныне передаются одеждой.
— А возбуждение и желание? — не выдержала Ярослава, — тоже одеждой?
— Именно, — подтвердила Варвара. — Теперь не нужно кланяться в пах партнеру, чтоб узнать о его желаниях, они видны издалека.
— А если не натирает, — вскинулась головка Ефросиньи, — то можно сбрить?
— Как вам нравится. Теперь это вопрос не здоровья и продолжения рода, а исключительно эстетики. Можно убирать полностью или делать прически, рисовать фигуры и узоры.
— Узоры?! — ладошка Любавы привычно накрыла рот, сверху столь же привычно округлились глаза. — Какие?!
Варвара пожала плечами, явно собираясь привычно сравнодушничать: «любые» или «какие вам нравятся»…
Нет, плутовской взор уперся в меня:
— Чапа, тебе какие нравятся?
Вопрос, что называется, на засыпку. Хочет поставить меня перед выбором? И рассорить с частью царевен, показав, что одни в приоритете, а до прочих мне как бы дела нет? Я не повелся на провокацию. Вещь не может выбирать, иначе у нее будут проблемы.
— А какие бывают? — ответил я вопросом на вопрос.
Отвлечь получилось, новый поворот оказался интересен всем.
— Ах да, — протянула Варвара, — ты же никого кроме нас не видел…
«Кроме нас». Будто этого мало.
— И кроме человолчиц, — не преминула напомнить Антонина. — Их он видел вообще всех, сколько существует.
В тоне сквозила обида, будто быть второй после животных ей оскорбительно. Глубоко спрятанные под мохнатыми бровями глаза горели желанием хоть в чем-то переплюнуть зверей.
— У них просто непроходимые джунгли, — нехотя сообщил я. — Кто видел одну, видел каждую.
Антонина надулась:
— Хочешь сказать, что все, кто не бреется, для тебя на одно лицо?
Ну-ну. Так и подмывало ответить: «Уважаемые царевны, у вас у всех очень разные и симпатичные… лица».
Хорошо, что Ефросинья высказалась раньше.
— Может, лучше вообще все сбрить начисто? — осведомилась она, недовольная своей скудной растительностью.
Варвара переформулировала и с удовольствием перенаправила:
— С твоей мужской точки зрения, Чапа, что лучше: брить или не брить?
Снова общее внимание сосредоточилось на мне.
— Брить или не брить, вот в чем вопрос, — проговорил я трагическим тоном. — Ну и вопросы у вас, девочки.
— Мы тебе не девочки. — Антонина внезапно окрысилась, ее могучая спина выпрямилась. — Мы царевны, проявившие к затесавшемуся в наши ряды представителю другого пола вполне конкретный интерес и ждущие его удовлетворения. Твое дело — отвечать.
— Иначе — что? — сдерзил я.
Не в то время и не в том мире. Множество недобрых взглядов напомнили, в чьих руках находятся мои судьба и организм.
— Иначе поговорим с тобой по-другому, — озвучила Варвара мысль большинства.
Я резко пошел на попятную:
— У меня в этом плане нет предпочтений.
Ученицы задумчиво переглянулись.
— Выкручивается? — грозно спросила Антонина соседок и преподавательницу.
— Молод еще, — встала на мою защиту Ярослава. — Мы тоже сладкое едим без разбора, пока изжога не начнется.
— Простите, зря я спросила, — вдруг повинилась Варвара. — Пособие должно оставаться пособием, его нельзя наделять человеческими качествами. Вернемся к теме урока.
— Но смысл пособия — в помощи нам по всем направлениям, без которых не разобраться в себе, — подала голос Амалия. — Мы должны знать мнение противоположной стороны, и пособие служит именно для этого.
— Обещаю, что в некоторых вопросах мнение пособия будет учитываться, и когда понадобится что-то серьезное, мы обязательно спросим, — пообещала Варвара.
Антонина поднятием руки привлекла к себе внимание преподавательницы.
— Когда говорили о поцелуях, ты упомянула слово «взорваться». — Она задумчиво покусала пухлую большую губу. — Объясни.
— Хорошо, тогда — еще пару слов об удовольствии, каким оно бывает. — Варвара заставила щеки растянуться в улыбке, подбадривая учениц. — У мужчин целью ловиласки является салют, все помыслы только о нем, и если он не случился, то удовольствия как бы не было. Так, Чапа?
— Что?
— Ничего, это был риторический вопрос. Взрыв — это высшее удовольствие, его пик, концентрация наслаждения, как если б вас неделю поили и в туалет не пускали, и вот, наконец, когда разрешат… — Многозначительный взгляд Варвары обвел слушательниц, удостоверяясь, что образ понят и детально прочувствован. — Взрыв выбрасывает сознание на обочину реальности, а часто вовсе за грань. Взрыв меняет вас, кромсает чувства, убивает мысли и возносит за облака. Пока его не испытаете, не поймете, о чем речь, слова — это только слова, которые остаются словами, ощущения окажутся совсем иными. Как с любовью. Есть определение, что любовь подобна груше, она сладкая и имеет определенную форму, но попробуйте дать определение формы груши!
Переждав хиханьки и перешептывание учениц, Варвара продолжила:
— Взрыв у мужчин всегда сопровождается салютом, даже если ничем не стреляет — в тех случаях, когда они сумели взорваться повторно, а семя еще не выработалось. Стрельба сопровождается толчками. Это их удовольствие. Наше совершенно иное. Никто не знает заранее, у кого как оно проявится, откуда придет и куда выкинет в момент вознесения. Взорваться можно как от внутренних взрывных работ, так и от внешних. Все способы ловиласки могут привести к взрыву, просто не все умеют или не всем дано.
— Поясни про не всем дано, — потребовала Антонина.
— Если не дано — это болезнь? — присовокупила Александра.
— Это данность, с которой желательно не смиряться, — ответила Варвара. — Как не все любят сладкое, так и…
— Не все?! — Глаза Феофании выпучились.
— Не все получают одинаковые удовольствия от похожих процессов. Изменить что-то могут лишь время и любимые люди.
Как же меня корежило от их множественного числа священного понятия. «Любимые люди»! Однако… Несмотря на возмущение мозга словами, происходящее перед глазами почему-то неприятия не вызывало. Странно все же утроен мозг. Ладно-ладно, уточню: мужской мозг. Нетерпимый к нелогичной женской логике, он абсолютно толерантен к собственной противоречивости.
— Нам повезло, что наши организмы столь многогранны, — продолжала вещать Варвара. — К примеру, мы можем наслаждаться взрывом мужчин почти так же сильно, как они сами. Мы получаем удовольствие и от самого факта погружения, и от завораживающего процесса фрицев, и от непредсказуемого взрыва. Кстати, взрыв — важный, но лишь отрезок долгого пути удовольствия. В отличие от наших любимых, мы способны к множественным взрывам. Первое удовольствие лишь пробуждает, усиливая жажду следующего. Наша вершина в отличие от мужской — не конечная точка краткосрочной кампании, куда гордые воители водружают свое захватническое знамя победы, а огромный хребет из многих вершин, которые возвышаются все выше и выше и уходят за горизонт.
Преподавательница говорила, ученицы сосредоточенно внимали, а я чувствовал себя восточным правителем в гареме, окруженный возбужденными лицами и тем нежным, стыдливым, обычно прикрытым, что сейчас в немыслимом виде и количестве пялилось на меня со всех сторон. Большие, средние и мелкие. Красноносые, темноглазые, кареокие. Шары и конусы, капли и капельки, пышные и литые. Торчащие, висящие, глядящие вперед, вверх, вниз, в стороны. Серьезные, удивленные и вовсе обескураженные. Дыни и яблочки; грейпфруты, апельсины и мандарины; много и сразу. Полный пипец. Сон. Ведь что же это могло быть, как не сон? А во сне — да, во сне бывает всякое. Даже такое, чего быть не может.
Варвара сменила тон с лекторского на командирский:
— Прежде, чем перейдем к практическим занятиям, всем сходить в кустики по большому и маленькому и помыться.
Антонина буркнула:
— Так уж и всем? А если что-то из этого комплекта не хочется?
— Поднатужься. Знаешь такое слово — надо?
С тяжелым вздохом Антонина и еще несколько царевен исчезли из поля зрения. Остальные пока остались — держать.
— И воды принесите, — крикнула Варвара вдогонку. — Поставьте поближе.
— Это обязательно? — подал я голос, пока ученицы методично исполняли распоряжения, и первые потихоньку сменяли вторых.
Пока рядом не было главных оппоненток — ни всем недовольной Антонины, которая нашла бы, к чему прицепиться, ни быстро восходящей звезды — Ярославы, ни въедливой Амалии — моя всадница-наездница повела себя вполне доброжелательно.
— Что — это? — хмыкнула она.
Ее влажное тепло по-прежнему окутывало мои бедра, плыло по ним, вокруг них, пробирало насквозь, впитываясь в кожу, в вены и в нервы.
— Вот это все. — Мой подбородок обвел происходящее.
— Девочки, может, отменим урок? — повысила голос Варвара, обращаясь в заждавшейся первой и уже подтягивавшейся второй смене.
— Нет! Как можно?! Почему?!
— Командир считает его необязательным. Давайте проголосуем. Кто за продолжение?
Я даже не считал вскинувшихся рук. Где все равны, здравый смысл постепенно умирает. К примеру, можно вспомнить шляхтичей, оклеивавших туалет приказами короля. И где теперь та Великая Жечь Посполита, известная у нас как Речь?
— Подавляющим большинством принято. — Варварин взор пробежался над головами, тоже не сочтя нужным подсчитывать. Потомственная интриганка знала, что делала. — Переходим к собственно упражнениям. Погладьте лампаду счастья над райской дверцей. Можно сначала смочить.
Буквально через секунду — испуганный вскрик Феофании:
— А если ее нет?!
— Есть, просто прячется.
— Ну нету же!
— Иди сюда. Остальные выполняют задание!
Бледный силуэт царевны возник рядом с сидевшей на мне преподавательницей. Плотно сбитая фигурка за время плена и похода растеряла округлость, зато сохранила жизнерадостность. Сейчас и она покинула всегдашнюю хохотушку, глаза мелко моргали, там опасно заблестело.
Начались общие занятия. Кристина и некоторые другие, кто прижал меня бедрами, чуть приподнялись, перехватив одной рукой, чтоб не сбежал. Прятали действующие руки и глаза Любава и Александра, где-то на задках села с твердым намерением добиться результата невзрачная Софья. Вовсе отвернулась сосредоточившаяся Амалия. Выставляла напоказ бурную деятельность цинично-взбалмошная Ярослава. На отшибе, согнувшись и скукожившись, смущенно трудилась Клара. Лица менялись на глазах: освещались изнутри, напрягались, уходили в себя, выплескивались возникшим накалом. Лишь у одной все оставалось по-прежнему — у Антонины. Она продолжала упражнение ровно, задумчиво, серьезно, точно так же, как начала.
Я обалдело наблюдал за занятиями. Это не может быть не сон. Или меня закинуло в чью-то фантазию. Двенадцать пар глаз беспокойно косились по сторонам, ненадолго зажмуривались и даже закатывались. Большую же часть времени почти все глядели прямо и не мигая, как живые мертвецы, на занимательный предмет, собравший вокруг себя небывалую компанию. «Занимательный» — поскольку именно он занимал мысли и воображение тех, чьи примявшие растительность руки искали счастья. Как можно на такое смотреть спокойно?!
Стоп, я — пособие, не забывать. Меня нет, я как ровз в царстве Вечного Фриста — говорящий зверек. Никто не стесняется хомячка или аквариумной рыбки, когда идет в туалет или встречается с любимым человеком. Тем более никому не придет в голову на уроке стыдиться пособия — одноразового инструмента, вещи, годной лишь для того, к чему определили.
— Фаня, покажи, как делаешь.
Варвара собиралась поставить Феофанию перед собой, то есть, чтоб царевна шагнула одной ногой через мой живот и продемонстрировалауспехи прямо над полыхавшим пожарищем. Мне бы достался подробный вид снизу. Я даже успел поймать тень ухмылки на любезно улыбнувшихся губах преподавательницы, улыбка предназначалась неумелой практикантке, ухмылка — мне. В последний момент низенькая царевна застопорилась и сумела разместиться рядом, бочком. Варвара не любила, когда что-то идет не по ее, но виду не подала; инструктаж, который стоило назвать показом, пошел своим чередом.
— Это слишком слабо, — донеслась ее оценка усилий Феофании, — а теперь сильно, ты же не огонь добываешь. Хотя… плохое сравнение, как раз огонь — живое пламя, чтоб вулкан взорвался, и лава потекла. Чтоб дым из ушей, и душа в небеса. Вот видишь, все, что нужно, и проявилось. Да, почти незаметно, а кто сказал, что у всех должно быть одинаково?
В этот момент Варвара заметила отсутствие эмоций Антонины:
— Тоня, получается? Что-нибудь чувствуешь?
Та вдруг охнула, плечи передернулись… Беззвучный выдох вернул ее взгляд к жизни:
— Что?
— Ничего, все в порядке. Итак, все готовы. Сейчас будем более плотно знакомиться с предметом. Ваши тела должны привыкнуть, что это нормально, не стыдно, не неприятно и абсолютно естественно. Подходите по очереди. Ярослава, ну, раз уж вскочила, давай. Остальные, распределитесь пока.
— Почему Ярослава? — Антонина перегородила путь.
Вызывающе-крупная и мясистая, она перешагнула меня одной ногой, заставив дышавшую ей в грудь крепкую, стройную, но более низкую Ярославу беспомощно отступить.
— Это нечестно, — заявила Антонина. — У нее есть опыт. Предлагаю отстранить, чтоб не мешать тем, кому нужнее.
— Тоня, по-своему ты права. — Варвара постаралась развести учениц. — Но сейчас необходимы именно умения. Ярослава, сможешь показать правильно, не стесняясь и не пугаясь?
— Легко.
Некоторое время соперницы поедали друг друга взглядом, и количество уступило качеству. Точнее, выдававшему себя за качество. Изрезанная ущельями белая гора сдвинулась, на сложившихся руках надменно устроились в ожидании зрелища глазастые облака.
— Прошу. — С облегчением, что все утряслось, преподавательница уступила место победительнице.
У моих коленей появилась новая хозяйка.
— Как говорила мама, повторяя за кем-то древним, — мурлыкнула Ярослава, плотно впечатываясь бедрами и наклоняясь вперед, — в жизни существуют три вещи, имеющие значение. Первая — ловиласка. О двух других до сих пор ничего не известно.
Главный инструктор в это время расположился позади моей головы лицом к происходящему. Мои кожа и волосы ощутили прикосновение чужой кожи, но другие ощущения многократно перебивали верхние.
— Познакомься с ним, — упала следующая команда, — прикоснись, покажи, что это нисколько не страшно и не противно.
— Да я рождена для этого!
Словно полушария мозга выпали из вскрытого трепанацией черепа. Удержанный натянувшейся уздечкой джентльмен галантно поклонился даме. Дама с улыбкой заставила кавалера поклониться еще раз.
— Выскочка, — хмуро прошипела Антонина. — Софья и Ефросинья — в хвост очереди! Сначала пройдут новички. Если успеют.
— Но я… — Софья в возмущенье вскочила… и опустилась на место. Губки сморщились, глаза намокли, и лицо плаксиво расползлось, готовое прорваться зимней теплотрассой.
— Тоня, перестань, — попросила Варвара. — Софья тоже новичок. У нее другие обстоятельства.
— И я новичок! — требовательно поднялась Ефросинья.
— Фрося, ты же… того? — Густые брови Антонины недоверчиво вскинулись. — Сама призналась. Как же?
— «Того» можно по-разному, — огрызнулась Ефросинья, усаживаясь на место. — Так что я тоже в очереди.
— В очереди все, никто не будет обижен, — громко подытожила Варвара.
Меня эта фраза вскипятила и выпарила. Антонина покосилась на интриганку, только что записавшую в очередь и хитромудрую себя, но смолчала — она твердо намерилась стать следующей, ничто другое большую царевну теперь не волновало.
Я завороженно наблюдал, как личное достояние бесстыдно становится общественным.
— Чего тут уметь? — Руки уставшей ждать Антонины без рассуждений сняли «умелицу» с пособия в лице меня, грузная пышность обтекла колени. — Так?
Крепкая пятерня с жаром обхватила предмет изучения. Я поморщился.
— Осторожнее, — пряча улыбку, сказала Варвара: на заднем плане Ярослава показала могучей очереднице язык, скорчила невозможно ядовитую рожу, а потом жестами сравнила ее мозги со своей задницей.
С моей мужской точки зрения если мозги Антонины так же хороши как показанное, то за царевну нужно только порадоваться.
Антонина смотрела исключительно перед собой:
— Как древко копья, такое же твердое и опасное.
— А теперь я! — Плотно сбитым шмелем на «сцену» вылетела Майя. — Давай, Тонька, сдвигайся, Ярославе ты еще меньше времени дала.
— Она уже тренировалась раньше, а я только ощущать начала, что это, и какое оно.
Напор Майи и поднявшийся галдеж заставили Антонину уступить. Я очутился в новых тисках — смелых, решительных, восторженных. Курносый носик вздернулся к небесам, челюсть отвисла:
— Как мясо может стать каменным?!
— И таким большим? — добавочно принеслось от Клары.
— В обычном состоянии это мягкое пористое тельце, похожее на тряпочку. — Великие открытия совершались для учениц ровным монотонным голосом, поскольку ничего нового для мисс лектора здесь не происходило. — Сейчас весь организм гонит туда кровь, диаметр вырастает для прочности, длина — чтоб надежнее пристроить маленькие жизни.
— Получается, что чем длиннее, тем лучше? — стала что-то прикидывать в уме умненькая Амалия.
Ее чуткие пальцы перехватили меня у удрученно вздохнувшей Майи. Исследовательский интерес пересилил стыдливость, и обрамленное коротким каре лицо нависло над местом действия, едва не тычась носом. Так и до косоглазия недалеко.
— Насчет длины — глупости, опасное заблуждение, — отсекла Варвара неправильное направление мыслей. — Все организмы устроены по-своему. Кому-то необходимо одно, другим совершенно иное. Одним даже от нормальной длины может стать больно, другим любой не хватает. Каждому свое.
— А как узнать, что это — твое? — не выдержала спихнувшая Амалию Кристина.
Невесомая попка вспорхнула на освободившиеся колени, длинные завитки закрутились вокруг беззвучно вопившей жертвы. Откинув волосы, ладошка с невыразимой женственностью и лаской приняла в себя жуткий объект познания, и сразу — не жертва, а дар. Захотелось раствориться и не жить, стать чужой собственностью. А всего лишь — правильное прикосновение: нежно-жадное, легкое, как овевающее крыло мотылька, и полновесное, как материнские объятия.
— Пробовать, пробовать и еще раз пробовать, — поразила всех цинизмом совета Ярослава, придирчиво наблюдая из второго ряда за наивностью юности.
— Это правда?! — Пара десятков глаз дружно вскинулись на преподавательницу.
— Дурь и блажь, — отчеканила она. — Когда вы влюбляетесь в кого-то, Алла-всеблагая впередсмотрящая, да простит Она нас и примет, уже сделала за вас выбор и нашла самого нужного. Организмы влюбленных приспосабливаются и подстраиваются, ваши внутренние мышечные складки расправятся и растянутся до нужной длины — если по-настоящему полюбите. Просто доверьтесь чувствам.
— Это мне больше нравится. — Поблекшая было Любава осветилась изнутри.
Крепенькая, светленькая, эта царевна напоминала тюленя-альбиноса. Всклокоченные волосы превратили ее головку в спустившееся с небес солнышко, почти незаметную талию компенсировала распираемая мечтами о прекрасном грудная клетка, что наливалась взрослостью, как стакан газировкой. Нежность наполнения зашкаливала, заставляя забыть, что явленное глазам принадлежит сверстнице, а вовсе не женщине в годах, как легко можно подумать. Любава оттеснила Кристину и вскочила на меня с энергией, способной неделю питать светом небольшой индустриальный городок. Тугие помпончики подпрыгнули при резком приседании. Вместе со взглядом и ладонью с интересом сошлись на предмете изучения. Вторая ладонь накрыла готовые истерично хохотнуть губы:
— Живой!
Новые ощущения вызвали на лбу задумчивую складочку:
— Глаза и разум в шоке и намекают, что этот клинок не по моим ножнам. Но чувства не согласны. Кому верить?
— Мне, — констатировала Варвара. — Я только что все объяснила.
— Ты говорила вообще, а не о конкретном примере, — возразила Любава.
Ее русые непослушные волосы слегка вились, местами торчали в стороны, а вниз спускались до середины груди. Короткие пальцы периодически закидывали их за остроконечные ушки с пухлыми мочками. Впрочем, энергичные ручки низкой плотной царевны вскидывались и по поводу, и без повода, требуя внимания, когда их обладательница говорила.
— Кажется огромным, потому что глядишь впритык. — Варвара сказала громко, сразу для всех: — Повторяю: размер не имеет значения.
Любава полюбопытствовала:
— А у Чапы какой размер?
С переходом на личности я вздрогнул, агрегат дернулся, а упавшая в пятки душа застыла, готовясь выслушать приговор.
— В самый раз.
Все выдохнули. Особенно я.
— А в самый раз — это длинное или нет?
— Подходящий.
— Кому? Ты говорила, что всем нужно разное.
Варвара покачала головой:
— А в качестве практического пособия — самое то. Не вызывает ни презрения, ни ужаса.
— А меня пугает.
— Объяснила же: сидишь слишком близко. Смотришь в упор. Когда такое болтается на уровне пояса и глядит вниз, с высоты роста не понимаешь, что вблизи они именно такие. Прими как данность.
— Мама говорит: стерпится — слюбится. — Постучав по плечу Любавы, ее вежливо попросила на выход Александра.
Упавший струящийся купол накрыл пойманную частицу меня. Длинные локоны сложились на животе в несколько слоев. Глаза не видели, но я чувствовал, как одна ладошка согрела пугливо дернувшиеся шарики в основании, а пальчики второй приняли в себя горячую сталь как ракетку пинг-понга в азиатским хвате: сзади-сверху приобняв вытянувшейся горстью. Словно авторучку. Кожица медленно поехала вниз.
— Ухххх… — выдохнул я.
— Стоп! — скомандовала Варвара. — Успели?
— Кажется, да. — Золотоволосое создание, тоже выдохнув, поднялось, подпихиваемое нетерпеливо топтавшейся у плеча Феофанией.
Эта не церемонилась. Плюхнулась, сграбастала, помяла, подергала. Мне даже полегчало. Желание улететь в космос растаяло. Мое вырванное из райских кущ и насильно возвращенное обратно на грешную землю сознание простонало:
— Не так жестко.
— Прости. Надо так? — Руки Феофании мелко затряслись, словно в ознобе. Или ее током коротнуло.
— Надо и можно по-всякому. Просто с душой.
— Слушайте, что Чапа говорит. — Варварин палец сверху указал на меня, распятого у ног. — Мнение пособия очень важно. Именно для избавления от будущих ошибок существуют такие уроки. Не хотите же вы сделать больно или неприятно кому-то из будущих любимых мужей?
Лучше бы молчала. У меня вообще все упало. Внутри.
— Представь это частью себя. — Варварин указующий перст сместился с моего неконкретного верха на вполне понятную очевидную середину. — Необходимой частью. Без которой ни спать, ни жить.
— Он дергается! — округлились глаза Феофании. — Точнее, вздрагивает. И пульсирует. Колышется. И вообще — шевелится!
Рука, словно сжавшая шланг, перехватила его по-другому. Как держат бокалы на тонких ножках. Только ножка была не тонкая, а бокал — своевольным.
— Так лучше?
— Намного, — кивнул я активной исследовательнице.
Варвара воспользовалась движением, подложив колени под мою голову. Мне стало намного лучше видно. Благодарить не стал: мало ли, что у нее на уме еще. Не станет ли лучше — хуже?
— Значит, нужно именно так? — старательно запоминала Феофания.
— Именно мне именно сейчас — да.
— А вообще?
— Вообще не бывает.
— Значит, можно по-разному?
— Нужно, — подытожил я.
— Клара, а ты чего? — заметила преподавательница пустоту у нисколько не возражавшей увлекшейся очередницы. — Не бойся. Подходи.
— Я не боюсь.
— Тогда не сомневайся.
— И не сомневаюсь. — Послушно поднявшаяся при упоминании имени, но не сделавшая шага царевна застенчиво нахмурилась. — Я думаю.
Опущенные сложенные ладони стыдливо прикрывали от меня пушистую поросль, плечи при этом чуть сжались, выдавив вперед увенчанные рубинами драгоценности. Соединенные и выпяченные, они автоматически привлекли мой мужской взор. Клара вспыхнула, руки спешно метнулись вверх. Закрылась-то закрылась, но мои глаза на том же бездумном автоматизме уже сползли на открывшуюся дорожку в заповедное.
— Тут не думать, тут действовать надо, — подогнала со своего места Антонина. — Клара, ты всех задерживаешь.
— Но я думаю: правильно ли это? — переступая с ноги на ногу, объяснила стеснительная царевна свою нерешительность. Она не выходила, но и не садилась, это и вызывало гомон недовольства. — Чапа хороший, но он не мой.
— Ерунда, — отрезала преподавательница. — Именно в этот момент — самый что ни на есть твой.
— Это не так, — не сдавалась Клара. Руки нашли оптимальное положение: одна закрыла низ, вторая легла поперек груди, прикрыв сразу все. — Сейчас он чужой для меня. Когда встречу будущих мужей — не лучше ли сразу начать с них? Первые ощущения останутся нашими совместными первыми ощущениями. Главное слово — нашими. От урока мне достаточно теории. Уши запоминают слова, глаза — картинку. А ощущения я получу потом, с мужьями.
— Ну и глупая ты, Кларка, — тихо пробормотала Ефросинья.
— Не глупая, а настоящая дура, — язвительно принеслось от Ярославы.
Сама ты дура, хотел сказать я, но промолчал. Дура или не дура, зато красивая. И в очереди. Мозг ни на минуту не забывал об этом. Или не мозг. А на попытки совести проснуться ей напевали колыбельную, периодически постукивая молотком для надежности. Еще кто-то из штатовских президентов сказал, что доброе слово действует намного лучше, когда у вас в руках дубина.
Как более опытная, Варвара зашла с другой стороны:
— Клара, многие поколения не могут ошибаться. Слышала о теории больших чисел? Хочешь быть в меньшинстве? А как же данные свыше законы, которыми руководствовались предки, когда устанавливали именно эти порядки, а не какие-то невиданные другие? Ну-ка, все вместе, еще раз возвышенку, а то создается ощущение, что подзабыли: Алле хвала!
— Алле хвала! — хором откликнулись выдрессированные ученицы. — Я отдаю жизнь и мысли…
Рука подхватившей торжественный речитатив Феофании задавала ритм.
— …помогаю окружающим, ведь потом они помогут мне. Воздаю выше необходимого Алле-всесвидетельнице, творительнице миров и воительнице умов, и наступит время, когда воздастся мне. Как Она создала наш мир, так и я во славу Ей создаю себя…
Происходящее нравилось Феофании все больше и больше. Особенно, что на время спора с Кларой о ней забыли. При всем желании не мог забыть только я. Ее усердие постепенно перерастало в умение. Активность в трении лампы Аладдина вызывала джинна, а тот похвально кивал старавшейся и все более понимавшей смысл того, что делает, ученице.
— Я не ною и не жалуюсь, — продолжая вместе со всеми, с особенным намеком выделила Варвара, глядя на Клару. — Я пересиливаю. Я не прошу — я действую. Для меня нет невозможного. Трудно — да, долго — может быть, но не невозможно.
— Алле хвала! Алле хвала! Алле хвала! — завершающе прогремело в ночи.
Опять орут. Сколько раз говорил: тишина должна быть в лесу! Когда за тобой погоня, когда вокруг — враги, когда в любую секунду…
Мысли попытались вернуться в голову — и расплескались, расстрелянные восторженной Феофанией, научившейся сноровисто и быстро передергивать затвор. Царевна сияла и чуть не подпрыгивала. В какой-то момент она прижала объект изучения к выпяченному животику:
— Гость стучится в домик!
— Фаня, хватит! — пресекла Варвара ее ребячество. — Очередь Клары.
Колючий преподавательский взгляд налился угрозой и приказал исчезнуть. Феофанию как ветром сдуло. Варвара вновь обратилась к застывшей столбиком царевне:
— Клара, помнишь, из семейного права: соблюдайте все уставы и все законы вам данные, исполняйте их — и не свергнет вас с себя земля, которую вам дали жить.
Добили девчонку.
— Алле хвала! — точеная ножка сделала решительный шаг вперед.
— Клара, давай уже! — одновременно подбодрила Майя и недовольно скривилась Ефросинья.
Не без некоторой осмотрительности Клара взобралась на двугорбого верблюда ног. Похожая на птенчика после предыдущих сов, ворон и зябликов, она взъерошилась, склонившись над суровой необходимостью. Творение сюрреалиста выросло перед глазами, вальяжно раскачиваясь и вспухая сиреневыми молниями. Варварин голос втек в ее уши коварным змеем:
— Возьми в руку, не бойся. Бережно сожми. Чувствуешь пульсацию?
Послушная Клара ошалело открыла рот и погрузилась в себя.
— Будто сердце в руках бьется, — напутствовала преподавательница. Хотела еще что-то добавить, но перебили.
— Настоящее сердце напоминает кулак в крови, — поделилась Антонина.
Фамилия Антонины была Меланьина, а у Меланьиных, как нам недавно с некоторым высокомерием сообщили, лучшие в стране врачеватели и физики. Отсюда, видимо, и особенные знания.
— Мы говорим о сердце, которое живет и жаждет, которое дышит и зовет, — возразила Варвара. — Но Тонин вариант тоже правилен. Таким сердце тоже бывает. Бьется и кровоточит — в прямом и переносном смыслах. Но сейчас речь, вообще-то, совсем не про сердце.
Клара медленно выходила из транса. Выползала из него с трудом, как птица из тесной тьмы скорлупы в мир света и крыльев.
— Потяни вниз, — принеслось направляющее указание.
Словно лошадь дернули за поводья. Уздечка натянулась, обуздываемый скакун склонил главу перед временно назначенной хозяйкой.
— Даже не думала… — выдавилось у царевны. — Какой он интересный…
— Хватит, мне тоже интересно. — Руки вставшей сзади Ефросиньи подняли Клару за плечи и почти на весу переставили вбок.
Влажное тепло окутало одну коленку, выбранную для сидения. Устраиваясь, Ефросинья еще блаженно поерзала. У меня взмок лоб.
Сама едва больше предыдущей, очередная практикантка действовала с силой и уверенностью, трудно представимыми в столь тощеньком тельце. Взялась как за рукоять любимого меча. Несколько взмахов убедили, что меч действительно любимый. Не соврала ли насчет неосведомленности? Больно лихо управлялась. Так, как надо. Что удивительно — как надо именно мне. Чутье, интуитивный настрой на меня или хорошая практика? Спрашивать не хотелось.
Вспомнился мой с ней разговор, которому не исполнилось еще и двух часов. Ей, видимо, тоже. Вечно сомкнутые тонкие губы, почти пропадавшие в той бледной полоске, в которую обращались, вдруг разошлись в мелкозубной улыбке.
«Помнишь?» — как бы сказали они.
«А что?» — напрягся я.
«Ты глупый. Ты встречаешь по одежке, а провожаешь по уму — как все. А меня нужно воспринимать как огромную лестницу. Ты видел только первую ступеньку. Теперь ты чувствуешь вторую. А знаешь, сколько их там еще? И каких?!»
Я догадывался. Вот только куда ведет эта лестница?
Боже, как давно это было. В другой жизни. В той жизни, которая «до», то есть пару часов назад. Костер потрескивал, тени сушилок с развешанной одеждой колыхались на рваном холсте окруживших деревьев, вызывая у человека с богатой фантазией дрожь и трепет. Если такие были, то сейчас дрыхли без задних ног. Сон скосил царевен, как комбайн затесавшиеся в пшеницу ромашки. Постиравшиеся, накупавшиеся и «полетавшие» с помощью меня и Варвары, все отключились, счастливо утонув в листве общего лежака. Рядом посапывала Варвара, так и не дождавшаяся от меня взаимности. Уснула не определившаяся с новым отношением ко мне Антонина, разомлевшая после озерного рандеву. Где-то во тьме в переходящих доспехах на голое тело стояли на часах три царевны, в том числе — невероятная Марианна, еще не провалившаяся под землю и пока мне совершенно посторонняя и безразличная. Остальные зарывались в листву или жались друг к другу, лежа дугообразным рядком, как лучики от солнышка костра. Чудесные живые лучики. Развешанные рубахи и штаны работали опахалами.
Тягучее давление внизу живота выпихнуло меня в ночь. Уже из охватившего мрака я заметил, как вслед за мной поднялся еще кто-то. Понятно, та же ерундистика, по-научному — физиология. Долго в холодной воде сидели. Теперь набегаемся.
Чтоб не смущать, я отошел подальше. Полил деревце. Но едва сделал шаг обратно, как наткнулся на подкарауливавшую ученицу.
Глаза-бусинки как у мышки. Жгучий взгляд. За впалыми щеками прячутся две нити мелких зубчиков, похожих на клыки неутоленной молодой вампирши. Крупный лоб выставлен чуть вперед, напоминая обиженного теленка, только хилого, будто его второй месяц кормить забывали.
— Ефросинья? — узнал я. — Ты за мной следила?
— Хочу поговорить.
Прикрывавшаяся, несмотря на тьму, руками, она ждала ответа. Словно от этого зависела жизнь.
Я присел на корточки, сложив руки пониже живота. Указал на место рядом. Опершись о землю, худенькая царевна опустилась на крепко сведенные колени, затем ступни поочередно вытянулись пальчиками назад, и весь вес переместился на выставившиеся кверху пятки. Даже проминаться нечему было. Тем не менее, тщедушное тельце гордо выпрямилось. Свободно ниспадающие каштановые с рыжиной локоны, во тьме тоже темные, занавесили грудку.
— В нашей семье есть тайна.
Интригующее начало.
— Если тайна, то, может, не надо? — без тени иронии поинтересовался я.
Она помотала головой. Завеса волос колыхнулась, но взгляд цепко держался меня.
— Ты же из-за горы?
— Ну…
— Мой дед тоже оттуда.
Холодная капля пробежала по позвоночнику.
— Он жив? — с мерзейшей надеждой на нехорошее поинтересовался я.
— Конечно.
Душевный озноб усилился.
— И что у вас в семье говорят о долине и ее людях?
Ефросинья скривила губки.
— Ничего. Никогда ничего не рассказывали. Даже требовали молчать о самом факте. А дед такой красивый. Самый сильный. Таких мужчин я больше не видела.
Мечтательный вздох унесся в небо.
— Расскажи, как вы там жили, — попросила она.
— Ну… жили. Рыбу ели.
— Это что?
— Еда, — объяснил я. — Вкусная. Из большой воды добывается.
— Ух ты! А свадьба во сколько зим?
Я опустил голову.
— Очень рано.
— Я уже могла бы?
Сколько ей? Моя ровесница или типа того. Маленького роста, не по годам серьезная. Белокожее тело недоразвито до стороннего осознания владелицы как объекта искушения. Но худые бедра и узкий таз не повод для хозяйки не воспринимать себя как равную взрослым особь. Перед глазами пролетели долинные искательницы равности Люся, Миледа, Верана, Тирана…
— Думаю, да. Как раз в твоем возрасте делается выбор, или даже раньше.
— Что за выбор? — насторожилась ночная собеседница.
— Уходить ли во взрослую жизнь.
Лицо во тьме вскинулось:
— Решают сами?! Круто! А мальчики?
— Тоже. Решают для себя, что уже взрослые, что готовы осуществлять права и нести обязанности. Проходят определенное испытание и — вперед.
— У девочек тоже испытание?
Я замешкался. Не рассказывать же о праве первой ночи у старого хрыча. И придумал, как не соврать ни в одном слове:
— Им определенное время нужно отслужить во дворце.
— Где?
— В башне, — поправился я с учетом местных реалий. — Как только придут новенькие, можно выбирать мужей.
— А сколько мужей у вас разрешено?
Наверное, не стоит сообщать всю правду о жизни в долине. Свадьбы каждые пять дней… Царевна не поймет. Даже я до конца не понимал.
— Здешняя система мне нравится чуть больше.
— А в невестории у вас там учат?
Она обратилась в слух. Я покачал головой:
— Нет. Все своим умом. На своих ошибках.
— Как думаешь… — Ефросинья замялась, — мы с тобой не родственники?
Не проясняет ли эта плюгавая пигалица насчет еще одного невесторства? А если взять и набиться в родню, сказав, что да, возможно? Помогу ли своей легенде?
Глупость. Выдам и себя, и нормально прожившего жизнь деда, сбежавшего из каменного века.
— Вряд ли, — уверенно заявил я. — Из моей родни никто к вам раньше не попадал.
— Отлично, — царевна воодушевилась. — Сейчас ты командир, а я подчиненная…
Многозначительное заявление, подумал я.
— …но так будет не всегда. Потом ты станешь обычным войником и в конце, возможно, царевичем Тамариным. Или не станешь. А я, — вскинулась гордая головка, — в любом случае стану цариссой. Я единственная дочь.
— Угу, — внес я свою лепту в беседу.
Поглядел по сторонам. Не люблю разговоров один на один. Поскольку его затеяли, значит, чего-то хотят. Если затеял не я, значит, чего-то нужного не мне.
Хрупкая царевна встряхнула головой:
— Да что же такое. У меня ощущение, что я тебя сто лет знаю.
Я вздрогнул. Но она не потянула опасную ниточку, которая звено за звеном протянулась бы до совместной учебы с царевной Василисой Варфоломеиной и получившейся цепочкой затянулась бы на моей шее. Ефросинья вернулась в главное русло:
— Моя мама, царисса Анисья, очень красивая. Я вырасту, буду такой же. Не смотри, что сейчас я мелкая, хиленькая и вроде незначительная. Ты крутишься с Варварой и похожими на нее, но кроме них есть другие.
Я понял, куда клонят.
— Ты, например.
— Да, — кивнула Ефросинья. — Хочешь меня поцеловать?
Ее ладони опустились рядом с собой на землю, лицо подалось вперед.
— Прости, но это невозможно.
— Почему невозможно?! — вспыхнула она. — Ты же целовался со всеми во время игры!
— Игры! — выделил я.
— Представь, что сейчас тоже игра.
— Но ведь не игра?
— Всё в жизни игра.
— Не всё.
Она кивнула:
— Не всё. Но это — игра. Моя игра, понимаешь?
— Прекрасно это понимаю.
— Подыграешь? — попросила царевна.
— Нет.
— Что я могу сделать, чтоб ты включился в мою игру?
— Подрасти и поумнеть.
Существует ли на свете человек, который согласится, что завтра станет умнее сегодняшнего? А послезавтра — умнее, чем завтра? Логический вывод из этой последовательности: именно сейчас ты полный нуль и ничтожество. Кто такое примет?
— Тебя смущает, что я мелкая? — закономерно услышала Ефросинья только первую часть фразы. — Я видела, ты уединялся с Варварой, потом с Антониной. Противный. Но я могу все, что могут они. Может, даже лучше.
Ну, сейчас еще сравнивать начнем.
— Прекрати, а то до такого договоришься…
— Не смотри, что я внешне маленькая. С годами выпуклая Варька начнет обвисать, а я буду все сочнее и краше. Тонька уже сейчас пухнет, как прокисшая каша, про нее даже не говорю.
— За одни эти слова не стану играть с тобой ни за какие коврижки.
Изумленные глазки хлопнули, словно в ладоши, от избытка эмоций:
— Разве я не правду сказала?
Говорил же, поумней, потом подкатывай.
— «Не враждуй на сестру свою в сердце своем, и не понесешь греха», — продекламировал я.
Цитата из их закона не подействовала.
— Я не враждую, как ты не понимаешь!
Ага, я не понимаю. Именно я. Кто же еще? Больше же никого нет, ау, есть кто?
— Я через годы буду как мама, — пылко продолжала Ефросинья, — а она такая, как сейчас любимая тобой Варька. А Варька станет как мамаша, царисса Дарья, — тяжелая, нелепая и неповоротливая.
Это Дарья-то неповоротливая? Вспомнилось, как царисса разом отмахалось от двух десятков насевших учениц с мечами.
— Есть одна вещь, которая закрывает глаза на любые недостатки, — подсказал я.
Поерзав, Ефросинья хмыкнула:
— Любовь, что ли?
— Не веришь в любовь?
— Кто же в нее верит?
Сделав едва заметный выпад ко мне, она сразу откинулась назад и красиво отбросила с лица как бы случайно упавшие волосы. Лицо запрокинулось. Ладони уперлись в траву далеко позади пяток, на которых девица сидела. Выпятились в невероятном самомнении припухлости, вообразившие себя объектом желания. Ну да, эта царевна мыслит другими масштабами, категориями будущего. А там, в далеком будущем, возможно, все так и есть, как она нафантазировала.
Я знал, что женщины предпочитают казаться соблазнительными и красивыми, а не умными, потому что средний мужчина лучше видит, чем соображает. Но думалось, что для этого им необходимо быть умными. Оказалось — вздор.
— Любовь — это игра, — очень серьезно произнесла Ефросинья где-то слышанное, — в которой один блефует, чтобы выиграть, другой — чтобы не проиграть.
Умница. Понадобилась умность — нате вам на тарелочке. Осталось только подачу доработать. Чтоб выглядело натурально, а не так, как выглядело.
— Так что любовь — тоже игра.
Я покачал головой:
— Если бы любовь была игрой, меня буксиром не оттащили бы от Варвары, Ярославы, Антонины и прочих. И от тебя в том числе.
Радость осветила лицо собеседницы:
— Значит, я тебе тоже нравлюсь?
— Да, тоже, — буркнул я. — Мне все нравятся. Возраст такой.
— Тогда не все потеряно. Ладно, не хочешь целовать, не надо. На правах женщины я сама тебя поцелую, а ты вчувствуйся и подумай потом, стоят ли такого Варьки и Тоньки.
Ее колени резво переползли вплотную ко мне. Я отстранил их обладательницу:
— Нет значит нет. Точка.
— Права мама, говоря, что любовь — торжество воображения над разумом и надежды над здравым смыслом.
— Мамы всегда правы, просто мы это поздно понимаем.
Ефросинья задумалась.
— Короче, будешь моим невестором?
— Нет, — отбрил я.
— Почему?
— По кочану.
Показная грубость не смутила девушку.
— Из-за Томы? Неужели не понимаешь, что ее пора забыть.
Словно оглоблей с размаху.
— Почему это?!
— Она в плену.
— Не обязательно. Наверняка удалось убедить разбойников, что она из другого отряда.
— Головой подумай. У тебя это не получилось, когда в пещеру лез, а у нее как-то получится? Хорошо если останется жива. Рыкцари возвращают людей за выкуп двумя способами: живыми и невредимыми либо просто живыми. Охота тебе будет выходить за пользованный быдлом мешок мяса, зараженный всеми существующими болезнями?
Ефросинья рядом — маленькая, хлипкая, пальцами переломлю. А все туда же.
— Не доводи до греха, — взмолился я. — Уйди.
— Опять на правду обижаешься?
Я ушел сам. Богатый нынче денек на устройство личной жизни. Стоило назваться выдуманным невестором, как сразу свалилось три предложили стать реальным. Если так пойдет дальше…
На душе потеплело: начал пользоваться успехом у женщин. Или… закон толпы: никто не взял, то и мне не нужно? Только наоборот.
Лагерь спал как убитый. Приятно смотреть на сонные лица, раскинутые руки, разметавшиеся тела. Снова ощутилось, что жизнь прекрасна. Я реанимировал затухавший костер, затем подготовил шлемы-котелки и крупу для сытного завтрака. Из окружающей тьмы материализовалась и обиженно заняла свое место намеренно не глядевшая на меня, но и не стеснявшаяся Ефросинья. Ой-ой, умру от стыда.
— Ааа! — раздалось вдали.
Как по тревоге, ученицы отработанно подхватились с мест с оружием в руках — школьная выучка, отлично надрессировали, именно на такие случаи. Цапнув обнаженный меч, я тоже ринулся на звук.
Врагов не видно и не слышно. Дозорной нет. Зато в десятке метров слышны возня и стон. Не от боли, скорее — от возмущения.
Амалия позвала дозорную из своей пятерки.
— Марьяна?
— Я тут! — раздалось приглушенно из темноты. — Идите осторожно.
В земле зияла дыра с рваными краями.
— Отошла по-маленькому… — пожаловалась дозорная из глубины. — Наступила на хворост. А оно ка-а-ак провалится!
Амалия, а затем все остальные, облегченно выдохнули: опасность идентифицирована, признана несущественной. Обычное происшествие, даже без особых последствий: упавшая в яму царевна цела и невредима.
Все будто разом от яблочка с Древа Познания откусили и быстро спрятались в спасительный мрак. Осталась Варвара, как старшая и ответственная за всех, несмотря на мое так называемое командирство.
— Марьяна, обрисуй, что там, — крикнула она.
— Яма. Земляная. В форме капли. Глубина метра три, не меньше. Сама выбраться не смогу.
Подойдя чуть ближе, я поинтересовался:
— Марьяна, как далеко отстоят стенки от краа-а-а…
— А-а!!! — одновременно взвизгнула Марьяна.
Я шмякнулся всем телом на сверзившуюся одновременно со мной землю, которая смягчила удар. Марьяну накрыло тоже. Первым выбравшись из-под сошедшей лавины, я судорожно глотнул воздуха.
— Марьяна?
— Ммм…
Копать пришлось на звук. Валы рыхлой земли разлетались под моими ладонями, работавшими, как крот под электрошокером.
Освобожденная ученица долго не могла отдышаться. Дыра сверху превратилась в огромную полынью. Все, что могло рухнуть, рухнуло.
— Тащите шест, — крикнул я Варваре.
Сверху раздались указания, унеслись топающие шаги. Пока я откапывал Марьяну полностью, и мы отряхивались, к нам спустился зачищенный ствол молодого деревца.
— Удержите? — засомневался я.
— Постараемся! — донеслось сверху.
— Тогда подождите. Сройте у себя угол, будет проще.
В проеме возникли несколько голов:
— Чем срыть? Лопат нет.
— Мечами!
В лицо прилетели первые комья. Мы с Марьяной отвернулись спинами и укрывали головы.
Через десять минут снаружи сообщили:
— Готово!
— Теперь сделаем уклон у себя. Марьяна, помогай.
В четыре руки мы накидали пологую насыпь, по которой уже не так страшно ползти по шесту.
— Давай. — Я подсадил бедовую стражницу, одетую в передававшиеся друг другу доспехи.
Она вырвалась:
— Ты первый!
— Лезь, говорю, а я помогу.
Царевна насупилась:
— Я стесняюсь.
— Ты?! — вскипел я. — Ты стесняешься?! На мне ничего, а на тебе доспехи!
— А под ними ничего.
Дурдом.
— Как знаешь, — отрезал я, взбираясь по шесту не хуже обезьяныи отправляясь отмываться.
Но это другая история. И вообще, трудно думать о Марианне, не забывать о Зарине и тревожиться за Тому, когда с тобой творит невообразимое совсем другая. Не притягательно-симпатичная, не любимая и не родная.
Но такая умелая…
Это был звездный час Ефросиньи. Она показала себя во всей красе. Вернее, все еще показывала. В несколько ее движений я снова оказался на орбите. Еще чуть-чуть — и дальний космос. Вернула на землю ехидная усмешка-ухмылка: мол, видал, что могу?
Однажды спорил с Томой, какая подруга жизни лучше: неопытная или наоборот. Ответ лежал… сидел передо мной. Даже на мне. От непередаваемо-выверенных колдовских умений Ефросиньи желание не вырастало, а, наоборот, потихоньку пропадало. Невидимое приложение к умениям оказалось весомее самих умений.
— Софья! — очень вовремя последовала команда Варвары, следившей за действом.
Ефросинья еще раз прощально жамкнула пальчиками и встала. Нога переносилась через меня столь медленно, словно паршивка смотрела «Основной инстинкт». Разрезная сдобная булочка плямкнула, послав воздушный поцелуй.
Все еще не веря в свершившееся, Софья опустилась на колени. Лицо избавилось от остатков холодной бледности. Щеки раскраснелись. Округло-сливочная мякоть почти касалась моей кожи на бедрах — так низко склонилась царевна в жажде знаний.
Действовала она простовато, но с душой. Думала обо мне. Забота выражалась в небывалой нежности касаний и сказочной томности движений. Чтоб снова не поплыть, я принялся считать. Нет, не овец, перед глазами имелись другие представители фауны.
Софья — одиннадцатая. Всего их пятнадцать. Трое в дозоре. Значит, веселье подходит к концу. Не знаю, чего теперь хотел я как личность, а как мужчина просто визжал о счастье выплеснуться. Побывав в стольких руках — игривых, жестких, эмоциональных, пугливых, отзывчивых, легких, невыразимых, стыдливых, напористых, заботливых, всяких — грезил устроить такой салют, чтоб даже космос показался задним двориком. Чтоб не улететь, а взорваться, а если улететь, то сразу на Землю, откуда прибыл в этот странный, невыносимый, неправильный, но иногда такой чудесный мир. Очень иногда. Очень чудесный. Очень невыносимый и неправильный.
— Софья, свободна. — Варвара осталась на месте, глядя, как тихая царевна покидает свое.
Эскимо, которое совсем не эскимо, стремилась ввысь, вены и мысли надулись, как больные метеоризмом. Еще касание, любое, и я не сдержусь.
— Внимание. — Варвара обвела взглядом сосредоточенных задумчивых учениц. — Расскажу о мужской фишке, о которой большинство мужчин даже не подозревает. Поднимите пособию колени и разведите.
Указание выполнили раньше, чем фраза закончилась — энтузиазма грызунам науки было не занимать.
— Смотрите. — Преподавательница склонилась из-за моей головы. — Между выходным отверстием и кузницей жизней имеется… назовем это выпуклостью, хотя больше напоминает нежную равнинку между сопками. Резко надавливаем…
По моему телу как волна прокатилась. Непонятная — ни приятная, ни наоборот. Зацепив все уголки, она ушла куда-то в район затылка.
— И что? — не поняли царевны.
— Доведенное до точки пособие собиралось устроить незапланированный выброс, который был пресечен на корню.
Точно. Я по-прежнему оставался возбужден, но уже не перевозбужден. Буду знать.
— Правда, работает? — Сонм головок полез посмотреть поближе на куда давить.
— Чапа? — окликнула преподавательница.
— Работает, — нехотя признал я.
— Нажимать нужно в момент, когда процесс почти запущен, но еще не выстрелил. Тогда салют останавливается. Скажем так: при своевременном правильном применении имеется шанс, что остановится. И не усердствовать с частотой: для здоровья совсем не полезно.
— С этого факта начинать надо! — вскипел я.
Варвара просто отмахнулась, как от мухи.
Первых сменила вторая, затем третья смены. Если о неизвестной точке даже я не догадывался, то ученицы подавно.
— Вы все ощутили в ладони вот это движение. — Деятельная преподавательская ладонь еще раз обнажила улыбавшегося кашалота. — Запомните его, представьте, что оно происходит внутри.
— Где? — захотела подробностей Ярослава.
— Внутри. — Вскинутое на нее лицо Варвары сделало «ай-я-яй», а голос вновь обратился ко всем слушательницам. — Это движение — основа погружной ловиласки, называется «фриц и я», или попросту фриц.
— Ой. — Ефросинья прикрыла рот ладошкой. — Значит, когда дедушка говорит «Сто фрицев мне в задницу!»…
Я взбудоражился. Интересный у Ефросиньи дедушка, все-таки надо познакомиться. Только сначала узнать, как он напишет эту фразу. Если Фриц с большой буквы — наш клиент. Впрочем, в годы Второй Мировой, а затем в советских фильмах фрицами обобщенно называли всех фашистов. Тогда… Из долины ли Ефросиньин дедушка?
— Вопросы по пройденному есть? — Варвара выпрямилась. — Ни у кого не вызвало страха, брезгливости, неприятия? Вот что значит правильно выбрать пособие. Переходим к упражнению номер два. — Варварина поясница чуть расслабилась, спина прогнулась, и сладкая тяжесть легла мне на голову ушами Чебурашки. Теперь я чувствовал ее волосами. Сложив руки у меня на груди, девушка продолжила: — Как уже знаем, способы ловиласки делятся на бесконечное количество поверхностных и три погружных, два из последних вместе с поверхностными не имеют третьей составляющей, и каждый имеет множество вариаций. Мы рассмотрим основные. Опасный способ несет свое имя по третьей составляющей, и он, собственно, единственно правильный и необходимый. Остальные, как говорится, на любителя, а также они могут заменить опасный в белые и красные дни. Начнем с простейшего из погружных, которое иногда называют другим именем — от старинного слова «орало», что означало рот. Внимание, показываю!
Пока я внутренне хохотал над версией о старинном слове, преподавательница склонилась прямо из-за меня и по мне.
— Вот. — Из далекого далека донесся ее голос, объяснивший происходящее взбунтовавшимся чувствам. — Не кидайтесь сразу как дитя на леденец, просто подключите воображение и делайте все, что хочется и как хочется. Никаких запретов и ограничений, кроме возможного физиологического отторжения, здесь нет.
И их не было. Все, о чем в горячечном бреду нашептала ей собственная бурная фантазия, преподавательница жадно и с удовольствием демонстрировала притихшим ученицам. А я…
Я. И все. Просто я. Человек, вместивший мироздание и почувствовавший каждую клеточку как единственную. Кто был никем, тот станет всем — вот, оказывается, о чем эта фраза.
Выставившееся над лицом тело разошлось увлекательнейшей книжкой, переплет поразил неожиданным многоцветьем. Книжка раскрылась настолько, что стало возможно заглянуть в самую глубину сюжета. Стиль нисколько не интересовал, хотелось просто тискать обложку, листать страницы — до изнеможения. Пряный запах букв притягивал, звал читать, читать, читать и читать, проникнуть материализовавшейся мыслью в коварный замысел автора…
Глаза закрылись. Но продолжали видеть. Розовое на белом. Тонкое в плотном. Зовущее в отталкивающем. Набухшее в спрятанном. Бездонное в сказочном. Это сводило с ума — который уже отсутствовал. Но передавал привет. Просил вспоминать иногда. Я внутренне падал и тонул, захлебываясь в водовороте ощущений: исчезли верх, низ, мысли, память, сознание… Остались лишь обостренные до предела чувства, сбрендившие от происходящего. Словно попал в настоящий водоворот, и нет сил выбраться.
«А поцеловать?» — некстати (или весьма кстати?) вспомнился анекдот про корову и проведшего осеменение ветеринара. Образ, закинутый во Вселенную, нередко улавливается окружающими, и я как в воду глядел… хотя — совсем не в воду. Раскрытая надо мной книжка вдруг опустилась до моего носа и влажно поцеловала самым сердцем переплета, обняв щеки страницами.
Как описать произошедшее словами? Невозможно, небывало? Полная хрень. Скорее, атомный взрыв и вынос мозга. Небеса разверзлись и пролились дождем нечеловеческих эмоций. Или я не прав, и — очень-очень человеческих?
Что там ощущала Варвара, не знаю, но самообладания она не теряла. Урок продолжался:
— Запомните, что слишком много — тоже плохо. — Чуткие пальцы пробежались по моей коже, по вскипающим рецепторам и по взъерошенным чувствам. Не зря Варвара остановилась, ох, не зря. — Умейте почувствовать, когда прекратить и перейти к чему-то другому. Например, можете принять ключ между молочных горок — даже если их нет, настоящих. Мужчине нужны такие, какие есть — не большие или маленькие, а ваши. Именно ваши. Прижмите. Покатайте. Ощутите.
Я тоже ощутил. Новое. Нежданное. Небывалое.
— Сделайте несколько фрицев грудью.
Словно кошка на мне выгнулась и потянулась. Неизведанное набежало толпой и взвопило хором.
— Мужчина, который вас любит, попадет в сказку именно от ваших прелестей, поскольку они — неотъемлемая часть вас. А от ваших сомнений про их форму или размер может не только не попасть, но и вообще пропасть из вашей жизни.
— А можно не загораживать? — Любава чуть пополам не сложилась, опустив вывернутую голову почти до уровня действия.
— Важны не детали процесса, а общее впечатление, — важно ответствовала Варвара.
— А вот это… — раздался возглас снова не выдержавшей Антонины, — то, что он тебе там, сзади… Это вообще что?
Варваре пришлось еще раз отвлечься на пояснения:
— Врата райского сада отворяются древом познания. Женщина сочетается с мужчиной. Естественно, что сначала они должны лучше узнать друг друга. Узнать во всех смыслах. Узнать и принять такими, какие есть.
— Я готова узнать и принять. — Антонина стала спихивать с меня Варвару.
Комфортно обосновавшаяся преподавательница поднялась нехотя, с тяжелым отлипанием. Взамен через меня перемахнуло и взобралось валетиком нечто пухлое, пышное и большое — мягкое, словно перина, но полновесное.
— Прежде, чем урок перейдет к следующей стадии, — голос Варвары прилетел со стороны, — ваши врата должны лучше познакомиться с мужчиной, привыкнуть к нему, а он — суметь сделать так, чтобы и вы привыкли как можно быстрее. Это прекрасно сочетается с освоением первого способа. Приступай, Антонина.
Могучие облака накрыли меня, устроив шторм, штиль и баюканье. Мой организм раскатали по разделочной доске, нарезали ломтиками, затем сваляли в комок, долго лепили и получили на выходе изрядно вареный, но вполне жизнеспособный батон.
Горизонт скрыли величественные холмы. Великое землетрясение подвинуло и обрушило холмы, шквал желаний порвал еще живые благие намерения, скомкал, как лист бумажки, слепил из него самолетик и запустил в подзуживающую тьму. Я больше не хотел себя сдерживать. Двойное мычание встревожило ночь.
— Отлично. Теперь Майя, — распоряженно распорядилась распорядительная распорядительница. Все плавало, слова теряли смысл, растягивались, дробились и множились.
Холмы исчезли, возникли холмики, восторженно поющие Аллилуйю. Я взялся петь дуэтом. В тридевятом царстве далекого государства одновременно сложился другой дуэт — глубокий и насыщенный, неопытный, но старающийся. Песнь песней вознеслась к небесам, прихватив с собой исполнителей.
— Следующая — Амалия! — вернули нас на землю.
Осколки песни еще висели в воздухе, а прежний дуэт сменился новым. Перед глазами обнаружились створки нежнейшей раковины, что скрывали внутри перламутровую жемчужину. Раковина упала на меня с хрустальным звоном, уши заложило счастьем, и губы наполнились жемчугом.
И вновь перемена мест. Вспорхнул крылышками немыслимый мотылек Кристины. Обычно он мирно жил в своем коконе, но сейчас расправлял малиновые крылья в ожидания чувственного, несказанного счастья. Кристину пучило, трясло и выкручивало. И меня под ней.
— Любава! Александре приготовиться.
Только Варварин голос и существовал в разрушенном миропорядке. Он возвращал в реальность, когда, казалось, вернуться уже невозможно. Основа основ. Полотно, собиравшее штрихи жизни в единую картину.
У подножья обелиска в ожидании очереди встала в почетный караул Рапунцель нашего отряда, златовласая Александра, а Любава нетерпеливо выстроила надо мной второй этаж. Башенный кран накрылся ковшом экскаватора, исчерченные трещинками стены встали перед моим бульдозером, экскаватор поскреб ковшом, а бульдозер в ответ взревел и бросился на стену. Трещинки округлились и стали дверными проемами, в проемах открылись комнаты и новые двери. С другой стороны стройки в стену стучался крановщик, вступивший врукопашную с безумным экскаваторщиком, а две бригады маляров спешно махали кистями и катали валиками, по-быстрому покрывая прозрачной краской все ставшее доступным недоступное.
— Александра! Феофании готовиться.
Исчезла стройка, развеявшись дымом. Нечто мягкое и невесомое окутало сверху донизу. Пушисто прижавшись, оно мурлыкнуло, ласкаясь, обняло… впиталось… и растворилось — во мне и в себе. Где-то в районе лопаток зарождались и росли два чудесных перистых крыла, они медленно и могуче распрямлялись за спиной, будто хвост токующего тетерева, нет, влюбленного павлина, и поднимали, неся ввысь, в многоцветную радугу, туда, где солнце круглый год и люди не умирают. Словно старушка-смерть пришла за мной и остановилась на пороге, опираясь на посох-косу, лукаво приглядываясь и вспоминая собственное былое. И не решаясь прервать кашлем последнего приговора безумства храбрых. И, будучи женщиной в душе, такой же страстной, влюбчивой, нелогичной, когда-то не менее желанной и желающей, скинув мрачный балахон, она примерила радостные одежды жизни… и решила не отвлекать от ее чарующих проявлений.
— Нам, конечно, повезло с пособием, — колыхался воздух вибрациями преподавательского голоса из параллельного мира, — но чтоб особо не увлекались, расскажу еще кое-что о второй составляющей. Болезни при ловиласке передаются не только погружением больного в здоровое или здорового в больное, но и трением кожи, перенесением заразы на пальцах и даже соприкосновением волос — стоп, паника, не тех! Бывает некая живущая в них мерзкая живность, что с удовольствием осваивает предлагаемые новые территории, она врачуется сбриванием и особыми мазями.
— А как врачуется все предыдущее? — озаботилась Антонина.
— А оно врачуется? — встречно вскинулась Майя.
А я несся к финишу — словно парашютист, давно парящий в свободном падении и незаметно, но быстро, приближающийся к незыблемой тверди, где трехмерный бездонный мир перестает быть огромным, превращается в двухмерный, а люди — в елозящих по нему плоскатиков, не знающих, не думающих и не помышляющих о высоте. О полете. О высших силах. Как воскликнул один чудом вырвавшийся в третье измерение киногерой: свободный полет — это как секс с богами.
Наблюдательная Варвара неким шестым чувством обнаружила приближение конца моего полета. Она дернула за кольцо парашюта:
— Нажмите, как я показывала.
— Так? — вспискнул далеко внизу голосок Феофании.
Не так. Меня по-прежнему несло, раскачивало и переворачивало, и точка приземления неудержимо надвигалась. До удара о землю оставались мгновенья.
Вновь вмешалась преподавательница, умело и успешно.
Несмотря на вынужденную остановку, сознание еще находилось за гранью разумного, выдавая причудливые образы, шизофренически-бредовые ситуации и несуществующие формы и лица. Не видящее реальности внутреннее зрение согласно поддакивало ему во всем, не выпуская из лап фантасмогорических иллюзий.
Я был брошен. Я стал изгоем в стране безмерных ощущений. Я чувствовал себя засохшим деревом в пустыне возможностей, любой мог обидеть меня, опасность струилась в воздухе, обтекая мысли и конечности теплой кровяной волной. Коварные древние боги могли сжечь меня, недвижимого, своими молниями, драконы и львы — испепелить в пламени обжигающего дыхания или откусить что-нибудь нужное, без чего жизнь утратила бы краски и, померкнув, превратилась в серую хромую старушенцию, ковылявшую на костылях немощи и коротавшую в беззубой хвори тусклый век. Злые недалекие туристы могли срубить меня на дрова, чтобы под искры и сполохи стонущего в предсмертных судорогах костра орать свои песни о главном, ковырять грязными ножами консервы, а потом вырезать на мне надпись с пронзенным сердцем, что символизирует любовь до гроба на время похода.
А еще я был Моисеем, в одиночестве отторжения получающим заповеди на священной горе и готовым нести их ополчившимся на богов людям — создавшим свою корыстную религию и, не слушая, отметавшим любую другую непонятную им точку зрения. Ведь бескорыстной веры не бывает, каждый ежедневно совершает коммерческую сделку со своим богом — вот я тебе молюсь, а ты мне — счастье. Я тебе свечку, ты мне — исполнение желания. Выигрывает умеющий торговаться лучше, но с кем мне поторговаться сейчас?
Потом я был парусником в море, подпиравшим мачтой небеса и мечтавшим о дуновении ветерка, о настоящем ветре, о буре, которая накроет со всеми потрохами и разнесет к чертовой матери. Я ждал шторма, я молил о шторме, бился головой о бездонную рябую гладь штиля и посылал проклятия духам погоды, что равнодушно бросили меня посреди обездвиженного живого океана. «Сделайте со мной что-нибудь!» — молился я всем высшим силам вместе взятым и каждой по отдельности. Олицетворение моей надежды орало раззявленным немым ртом так, что перепонки звенели.
Видимо, кто-то из них услышал. Высшие силы, оперсонифицированные преподавательницей, скомандовали:
— Давай, Фаня, только очень аккуратно. Кларе подготовиться. Клара, начни с останавливающего нажима.
Подушечка маленького пальчика несколько раз нажала на кнопочку, словно позвонив в дверь:
— Сюда?
От каждого нажатия пристраивавшуюся Феофанию стукало по носу. Удары царевну не беспокоили, а веселили, она даже боднула ответно.
Варвара переадресовала вопрос:
— Чапа, сюда? Клара все правильно делает?
— Абсолютно, — выдохнул я, пока на грудь не опустился пусть небольшой, но чувственно ощутимый вес.
— Нажимать надо один раз, — расширила мой ответ Варвара, — и только в определенный миг, который нужно почувствовать. Суета убивает внезапность, и в нужный момент прием может не сработать.
— Только бы сейчас сработал. — Клара все еще разглядывала доставшееся ей в единоличное пользование основание.
— Почему? Пусть не сработает! — выдала плотненькая Феофания, расположившись на мне с максимальным удобством. — Никогда не видела, как оно… не работает.
— Нет уж, только после нас! — прилетело с хвоста очереди.
Перед глазами топорщились укатанные до твердости снеговые шапки, сияющую дугу ледника рассекала тоненькая латинская «и» с точкой — перевернутый восклицательный знак. Точку поставил себе весь организм, а восклицательное тире присвоил жадина-овал, до этого момента прятавший от посторонних свое приобретение. Теперь на обозрение выставили его самого. Удивившись, он отворился в изумлении, как рот у потрясенного малыша. На моих глазах четкий овал распался на половинки, раскрылись спрятанные лепестки, аленький цветочек расцвел, и я выполнил его желание.
Древний китайский мудрец Сюнь-цзы сказал, что если не знаешь, каковы твои дети — посмотри на их друзей. То же самое можно сказать про наших друзей и, соответственно, про нас. Мы все — такие же дети, обросшие никак не сбывающимися давними мечтами и грузом неудовлетворенных желаний — амбициозных, нередко невразумительных (или вразумительных, но пошловато-скользких вплоть до полной неэтичности), никогда не реализуемых самостоятельно. Но как же влечет нас к тем, кто эти (наши!) задавленные желания исполнил. Сны — материализовал. Пусть даже и совсем негодные к озвучиванию в приличном обществе, подспудные, старательно вытравливаемые… Нас почему-то тянет к таким, и мы — сознательно или нет — не замечаем, чего им стоили эти победы. Что было потеряно, а что оставлено. Мы не видим, не знаем и не хотим знать истинную цену Пирровых побед и количество ранее проигранных сражений. Мы мечтаем получить все, не затрачивая ничего.
Это невозможно. Мы это знаем. Но, глядя на других, все равно периодически гложет завистливая мысль: как же, а вот у такого-то получилось. Ему все словно с неба на блюдечке свалилось. Незаслуженно и, должно быть, не по адресу. Несносно видеть перемежаемое приключениями чужое счастье и довольный покой изо дня в день. Мы тоже хотим так — но почему-то не можем. Не получается. Хотя, если подумать, и не стараемся-то особо.
Ждем. Опять же: ждем, что оно само упадет. Под ноги — чемоданчик с миллионом. В постель — божественное создание, никак нами не завоеванное. В мозги — шикарная идея, которая перевернет мир, прославит и обогатит. И будет нам щасте…
Говоря «мы», я имею в виду человечество. Но как и все, лично я тоже хотел, чтобы мне завидовали, чтобы у меня было все — живое и мертвое, в невообразимых количествах. И теперь, когда кусочек этого «всего» привалил откуда не ждали, я чувствовал себя двояко. Тело радовалось, а душа отворачивалась. И как их примирить — неясно. А примирять надо. Иначе радость не в радость, а про ощущение счастья в смысле чего-то огромного, чистого и бесконечного лучше вообще не заикаться.
— Вы спрашивали о врачевании позорных болезней, — между тем продолжала преподавательница зацепившую многих тему. — О каждой нужно говорить отдельно, чуть попозже я расскажу о самых распространенных.
— Сильно распространенных? — испугалась Кристина.
— Среди нарушителей семейного права — сильно.
— Нарушителей семейного права казнят на месте, — напомнила Антонина. — Значит, не сильно.
Царевны с такой логикой согласились, сказанное их успокоило. Мои знакомые по прежнему миру размышляли также: страшное и неприятное — значит, нас не коснется. Потому что страшное и неприятное. И потому что не хочется, чтобы коснулось. Вот и выходит, что не коснется. Для уверения себя в этом подойдут любые причины, самые дикие и нелогичные. Оттого люди всегда верят в лучшее. И очень удивляются остальному.
— Клара, твоя очередь, — уведомила Варвара, указав на освобождавшееся по ее кивку место.
Поглядев на звенящего сталью узника теплых застенков, миниатюрная царевна объявила:
— Я пропущу это упражнение.
Ефросинья недовольно оттеснила ее:
— Сказала бы сразу.
Она переместилась на место Феофании. В глазах зажегся праздник, зубы оскалились в плотоядном довольстве. Прежде, чем приступить, худенькая царевна задалась странным интересом:
— А правда, что невесторов на выпускном тестируют наши мамы?
— Чьих невесторов? — сощурилась Варвара.
— Наших.
— Это кто тебе сказал?
— Слышала.
— Мало ли, что говорят, — отмахнулась преподавательница.
Все с сожалением выдохнули: тема уведена, вопрос завис. Весьма любопытный вопрос. Каждая прокручивала в уме, как бы отреагировала на «нет», а как наоборот.
Кристина быстро зажала рот.
— А ведь правда, — громко прошептала она. — Когда старшая сестра ждала парня из невестория, мама уезжала и не сказала куда.
— Может, совпадение, — заметила Амалия.
«Совпадение? Не думаю», — выдало напрягшееся лицо Антонины.
— По-моему, — заявила Варвара, — не найти лучшего экзаменатора, чем мама, поскольку мама всегда желает тебе только самого хорошего.
Меня вскоре отправят в этот их невесторий. До сих пор он казался мне видом школы или курсом лекций на тему семейной жизни, теперь я задумался. Слишком уж бурно отреагировали царевны на сообщение.
— А… — Округлившиеся глаза Майи сделали ее похожей на напуганную сову. — А как они тестируют?
Варвара покачала головой:
— Успокойся, не так, как подумали некоторые некультурные особи.
Отлегло у всех, включая меня. Между тем Ефросинья приступила, и с этого мига я видел лишь то, что предложили моему вниманию в обмен на ощущения. Ощущения сообщили, как не слишком далеко отсюда жаждущее мяса чудовище спикировало, болезненно объяло пламенем, и не осталось ни капли сомнения, кто сейчас кого. Совершенно сумасшедшим способом царевна показывала свою власть. Она ничего не давала, только брала. Даже отбирала. Не возникло никакого желания ответно знакомиться с ней в узкой области, загородившей свет.
Донесся голос Варвары:
— Кстати, давайте раскроем четвертую составляющую…
— Давайте! — вклинилось несколько довольных возгласов.
— Раскроем?! — одновременно ужаснулась Любава. — Я не умею. Как она открывается?!
Преподавательница с улыбкой закончила фразу:
— …более подробно. Вообще-то, все способы ловиласки, и погружные, и поверхностные, должны иметь четвертую составляющую, но должны — не значит имеют.
— Не можешь — научим, — втиснула Антонина знакомую мне по другим поводам поговорку, — не хочешь — заставим.
В отличие от упражнения с другими практикантками, в отношении Ефросиньи я не участвовал в активном потреблении себя как пособия, даже отвел лицо от навязываемой картины мира, успев заметить, как Варварин палец отрицательно покачался у носа крупной царевны:
— Только не в этом случае, Антонина. Здесь внешнее воздействие не поможет, тело каждой женщины не похоже на другие, поэтому единых правил не существует. Указываются лишь направления. Не только внутрь, — последовал укоризненный ответ что-то изобразившей жестами Ярославе. — Если упрощенный до безобразия мужской организм имеет единственную зону удовольствия, то у нас их неимоверно много, они разбросаны как по поверхности тела, так и внутри. Шея, грудь, живот, внутренняя поверхность локтей, коленей и бедер, запястья, поясница, ступни, пальцы ног… У некоторых даже макушка!
— А вот это? — Ладони Феофании постучали по налитой упругости тыла.
Звуки разнеслись звонкие, сочные и веселые, как сама вызвавшая их к жизни царевна.
— И это, причем по-разному: у одних поглаживанием, у других поцелуями, у третьих — похлопыванием или поркой.
— Что?! — Руки Феофании отдернулись, будто ошпаренные. Она даже зачем-то подула на них.
— Помните, я упоминала удовольствие от боли? — донесся усмехнувшийся голос Варвары. — Существуют женщины, которым это нравится.
— И когда нас наказывают плетьми, им это как нежданная порция сладости на обед? — возмутилась Феофания несправедливостью жизни.
— Только в другом месте, — хохотнула Любава.
Антонина угрюмо осведомилась:
— А среди нас есть такие?
Головы с любопытством повертелись, старательно выискивая что-то глазами, извилины загудели, прокручивая известные факты и стараясь припомнить неправильную особь по каким-то случайным деталям прошлого.
— Не думаю, что на сегодня такие имеются, — весьма убедительно сказала Варвара.
— На сегодня? — всколыхнулись ученицы.
— Никто не знает, какой он внутри, пока не попробует.
— Не суди по себе! — насупилась Антонина.
— А что нам мешает попробовать? — весело предложила Любава поперек поднявшегося гомона… и все разом умолкли.
Любавина ладонь запоздало прикрыла рот, откуда вылетело провокационное кощунство.
— А правда. — Зеленый дурман Ярославы прополз по каждому лицу, ядовито затекая в мысли и заставляя примерить на себя: вдруг именно я — такая?! — Разве нам что-то мешает?
— Кто будет проверять? Варька? — Спина Антонины гордо выпрямилась, всем видом сообщая, что не доверит преподавательской руке то место, откуда с таким пафосом начиналась.
— Я бы доверила проверку нашему пособию. — Голова Ярославы склонилась с долей лукавства. — Если некое удовольствие существует, думаю, мужская рука обнаружит его у нас быстрее. Кто «за»?
Вот так, снова голосование решает, кем мне быть и что делать. И никого не волнует мое мнение.
И меня не волнует. Я пособие. Инвентарь, как изящно определила преподавательница в начале урока.
Осторожно потянулась вверх рука Александры. Ее отважно поддержала Майя. Одновременно со страхом приподнялись руки Любавы и Феофании, а Кристина совершила подобный подвиг без сомнений:
— У нас замечательное пособие, этим нужно воспользоваться по всем направлениям!
— Если вы не забыли, — влез в поднявшийся ажиотаж рассудительный голос Варвары, — наше замечательное пособие неоднократно пыталось воспрепятствовать проведению урока и сбежать. Нельзя давать ему волю, пока основная часть программы не будет пройдена, согласны?
Особо активные энтузиастки опустили лица.
— Согласны.
Ефросинью на поверхности пособия подошла сменить Софья, которая давно и нервно ожидала очереди. Из стены обрезанных по плечи волос выглядывали, как ребенок в дверную щель, любопытные ушки, беспокойная улыбка застыла на развязавшемся бантике губ. Кожа да кости. Жалобный взгляд. Просительное умоляющее личико, вечно ждущее гадостей от судьбы. И от окружающих. По сравнению с ней худенькая Ефросинья казалась стройной, а, скажем, Ярослава просто Кустодиевской барышней.
Тощенькая невзрачная практикантка с непонятной грустью глядела на мелкотравчатый газон, опоясывавший одинокое древо. Ствол уходил корнями в валун, выросший меж отрогов кряжистого хребта, дерево было чуть покосившееся и тоже грустное, но еще не желавшее отдавать миру живительные соки. Рано. Два печальных создания обменялись сочувственными взглядами и через секунду нашли общий язык.
Преподавательница продолжила неоднократно уведенную в сторону тему:
— Повторю: мы, женщины, получаем удовольствие многими местами от ушей до пяток, про райскую дверцу даже не говорю.
— А ты скажи, — с серьезностью вклинилась Ярослава.
Варвара почему-то согласилась:
— Хорошо. Сложное устройство дверцы дает нам возможность получать четвертую составляющую по-разному: наружной лаской, трением лампады, фрицами на разной глубине и под разными углами…
— Кстати, некоторым это может быть больно, — продолжая оставаться серьезной, сообщила Ярослава ученицам.
Хоть какой-то от нее толк. Наши взгляды как раз пересеклись, и я благодарно кивнул блондинке за откровенное дополнение. Зеленые глазищи хлопнули, и мне от души показали язык.
Вот и делай что-то для других. Я с непередаваемой обидой отвернулся, переведя взгляд на то, с чем предлагалось ознакомиться. Под темным солнышком скорбно жалело себя поникшее шторками, словно собачьими брылями, сумрачное окошко в запредельное. Кажется, в преподавательском списке не было поцелуя «воодушевляющий». Мои губы постарались изобразить его.
Варвара отметила проявленные жажду сотрудничества и изобретательность в этом — моей кожи коснулось подбадривающее поглаживание ее пальцев, которое тут же прекратилось, когда я отреагировал резким отдергиванием.
Я не пляшу под чужую дудку! Я делаю то, что нравится мне! Да, я пособие. И что? Даже Господь, предопределив людям их судьбы, зачем-то оставил подобие свободы воли. У пособия тоже есть мнение и желания, и в меру оставленных мне возможностей я буду выказывать сочувствие и симпатии — когда и кому захочу, а не потому, что так требуется по сценарию!
— Места удовольствия, о которых говорим, у каждой свои, — сказала Варвара, сразу забыв о строптивом инвентаре. Вещь есть вещь, вещью она и останется — зачем же тратить на нее время и внимание? — Будущим мужьям придется потратить немало сил и времени, чтоб обнаружить и разбудить все.
— А Ча… гм, пособие не может помочь с поисками? — донеслось из зашоренного пространства будоражащее любопытство Кристины.
— Их поиск — отдельное удовольствие, — ответила преподавательница, разом развеяв множество быстро растущих надежд и предвкушений, — не нужно мешать его с рутинными упражнениями.
Со своей стороны поутюжив с усердием, но без искры, сияющая Софья поднялась, приглашая последнюю участницу. Правда, при уходе мне был подарен настолько многообещающий взгляд, что я даже засомневался: не пропустил ли чего ненароком, какого-то намека или случайной детали, отличавшихся от остального?
Нет, не пропустил.
Я начал уставать. То, что сначала казалось нескончаемым праздником, сумело превратиться в обыденность. Вместо карнавала — одинаковый скучный хоровод. Сюжет сказки, однозначно заканчивавшийся безудержным фейерверком, завел в тупик, все ухудшавшаяся повторяемость угнетала, как заезженная пластинка. Кто бы мне сказал, что такое возможно — не поверил бы. И никто не поверит, могу поспорить, но качество переросло в количество. Энтузиазм иссяк. Уже не в космос хотелось, а поспать.
Чудеса.
Варвара — великая искусница в сталкивании людей с собственными страхами к ее пользе. Урок она устроила и вела к своему удовольствию, всегда опережая остальных в лидерстве благодаря опыту и смекалке. Днем она с тем же размахом провела тимбилдинг — так это называлось у меня дома.
Вспомнилось, как отряд спасенных царевен под моим управлением выбрался из предгорий и после некоторых приключений расположился на полянке между лесом и апельсиновой рощей. Идеальное место для лагеря. Рядом блестело озерцо, слепило дневное солнце, и никто не подозревал, что ждало каждого грядущей ночью. Еще не былотет-а-тетов с Антониной, Ефросиньей и Марианной, а урок не мог присниться в самых лютых фантазиях. Горизонт прятался за дремучими зарослями, в чистом прозрачном воздухе хорошо просматривались вершины, со склона которых мы вчера спустились. Затянутые синеватой дымкой, отсюда горы выглядели фантастической картинкой и внушали трепета еще больше, чем у подножия.
Я уже говорил про одежду, в которой мы вышли в путь. Царевны попали в плен в повседневной школьной форме — однотипных широких штанах и рубашках на тесемках, одинаково бесцветных и различавшихся лишь размерами. По случаю местной зимы (три раза ха, у меня дома в августе не всегда так жарко) на ногах у всех были кожаные мокасины — чуть ли не излишество по меркам здешнего менталитета. Местные жители во всем руководствовались здравым смыслом: в быту царил прагматизм, в интерьере — минимализм, в вооружении — исключительно целесообразность. Женские украшения (о мужских даже заикаться не стоит) отсутствовали как понятие, произведениями искусства выглядело только некоторое личное оружие.
Недавние ученицы, не говоря обо мне, до личного еще не доросли или не заслужили — не знаю, как здесь его распределяют. Среди вещей, найденных у разбойников, многие подобрали доспехи по размеру, а кто-то нашел свои школьные. Например, я. Но не стал даже смотреть. Рост и сложение давно не те, а главное — это женские доспехи, теперь разбираюсь. У мужских грудь сделана и защищена по-другому, менее выпукло и более брутально. Мои бывшие доспехи ушли царевнам, кому не хватило. Их расхватали частями: кому шлем, кому нательная конструкция, кому наручи и поножи. Каждая понимала: частичный доспех в любом случае лучше отсутствующего полного.
Я удовольствовался разбойничьим комплектом, состоявшем из сапогов, юбки, рубашки и кожаной защитной амуниции. Также мне достались гнук со стрелами, нож и меч. Сапоги болтались, заправленная рубаха оказалась настолько длинной, что гляделась нижней юбкой. Немаленький лоскут верхней юбки пришлось учиться одевать правильно, это оказалось целой наукой: две противоположные стороны запахивались спереди, складки оставались сзади, в движении все это удерживала вставленная поверху тесьма. Сапоги надевались на портянки — для меня, человека другого мира, тоже вещь новая. Впрочем, с ними все оказалось просто: нога ставилась наискось ближе к одному концу прямоугольного лоскута, через верх стопы он загибался под нее, остальное обматывалось навстречу, затем через пятку, вокруг лодыжки и закреплялось на голени. В общем, просто и надежно. Гениальность этой вещи понималась лишь со временем.
В уходе от погони мы долго шли по горам, спутниц то и дело приходилось подгонять, а особо уставших почти тащить на себе. Тогда решили бросить часть доспехов, некоторое оружие и шлемы, которые сползали на потные лбы и затылки. Если что могло нас спасти, то не броня и клинки, а скорость.
Скорость и смекалка спасли, а когда мы занялись приготовлением еды, оставшиеся шлемы успешно выполнили роль котелков — достаточно было выдернуть войлочную подкладку, а воду наливать до располагавшихся примерно посередине вентиляционных отверстий.
Воду в шлемах поставили между принесенных к огню камней, я ворошил поленья, сидя на корточках, когда громкое воззвание заставило обернуться.
— Пока закипает, предлагаю сыграть в игру. — Варвара стояла метрах в трех от меня, обращаясь ко всем. — Она из толпы делает команду.
Царевны заинтересовались. Пусть мятые и грязные, в некогда светлой одежде, ныне напоминавшей несвежий камуфляж, в душе они остались жаждущими игр и веселья девчонками. Ужасы недавнего плена только способствовали.
— Становимся вокруг костра в два круга, один внутри другого, — распорядилась Варвара. — Поровну, восемь и восемь. Лицом друг к другу.
Началось броуновское движение внутри одной отдельно взятой полянки. Меня Варвара поместила во внешний круг, сама встала рядом справа.
— Расположились? Теперь киваем тому, кто оказался напротив в другом круге. Один кивок означает рукопожатие. Два кивка — обнимание за плечи, можно с чуть отстраненным легким прижатием. И, наконец, три — тесные объятия, можно с поцелуями, если вам хочется и человек попался хороший. Если количество кивков разное, считается меньший результат. Все понятно?
— То есть, если хочешь обняться, а тебе жмут руку… — протянул кто-то сзади.
— Жмешь в ответ и не рыпаешься, — отрезала Варвара. — Правило должно соблюдаться четко. Закон всегда на стороне более скромного в запросах. Итак, киваем.
Во внутреннем круге передо мной стояла Кристина. Она так быстро откивала три раза, что мне пришлось сделать так же. Не хотелось обижать.
— Теперь выполняем то, что накивали, — объявила ведущая.
Мы шагнули друг к другу, обнялись и вместе со всеми расцепились, сделав по шагу назад. Порозовевшая Кристина благодарно улыбнулась.
— Не болит? — я указал взглядом на ногу.
— Теперь — совсем не болит, — лукаво сощурилась она, будто между нами завелась очередная тайна.
Варвара огласила:
— Внешний круг — переход на одного человека влево, внутренний остается на месте, и повторяем предыдущее упражнение!
Передо мной оказалась Майя. Она расплылась в такой непосредственной детской радости, что кивнуть меньше трех раз казалось кощунством. Мы тоже тесно обнялись, как старые друзья и соратники.
Мне игра начала нравиться.
По мере продвижения я оглядывался краем глаза на остальных, и так же делали все ученицы. До рукопожатия никто не снизошел, все обнимались: либо за плечи, либо по-настоящему.
— Переход!
Вот и Клара. Стеснительная, вечно краснеющая. Я упростил ей выбор: кивнул три раза и замер. Ее ресницы испуганно хлопнули, и она ответила тем же. Мои руки раскрылись. Клара робко подняла свои. По шагу навстречу, конфузливое соприкосновение, и мы неожиданно жарко обнялись, прижавшись щеками. Кларе пришлось встать на цыпочки. Ее щека была сухой и раскаленной, как песок на пляже.
— Видишь, я не кусаюсь, — шепнули мои губы в близкое ушко, решив то ли подбодрить, то ли успокоить, то ли пошутить.
— Не факт. — Кларино лицо осталось серьезным. — Это слова, а словам верить нельзя.
— Правильно, — согласился я и легонько цапнул зубами за мочку.
Опешившая царевна отпрянула.
— Переход!
Секунда — и передо мной новое лицо. Ученица по имени Феофания испуганно взморгнула, ротик открылся. Чуточку низенькая, плотно сбитая, она лучилась жизнелюбием и бездонным доверием к миру. Близко посаженные глаза на широком лице создавали иллюзию полноты, но она сразу терялась при опускании взгляда ниже: коренастое тельце и желало бы растолстеть, да кто ж ему даст. Голод и нагрузки уничтожили былые запасы. Осталась только отрыгнутая обстоятельствами жизнерадостность.
Царевна нервно откинула лезущую в глаза темную прядь. Никогда не сталкивавшаяся со мной столь близко, Феофания не знала, что делать. Кажется, она меня боялась. С дружелюбной улыбкой я медленно махнул головой, потом еще… и еще. Не меняя ни выражения лица, ни застывшего в ступоре взгляда, ни даже положения раздвинутых бубликом малиновых губок, она почти бездумно поддержала мой выбор. Затем — шаг, словно на эшафот. Руки и тела переплелись на несколько горячих мгновений. Слишком горячих. С той же силой, что страшилась, теперь она вознеслась над собственным страхом. Отрываться не хотелось ни ей, ни мне. Но пришлось.
— Переход!
Александра. Ее роскошные золотые водопады заставили сердце сжаться в память о Зарине. Царевна уловила что-то в моем взгляде — некое страдание, спрятанную боль. Сделав три быстрых кивка, она, не дожидаясь ответа, сочувственно прильнула. Я прижал к себе чудесную светлую головку. Сердце дрогнуло. Отступая, пришлось отвернуться из страха увидеть не то лицо, что стояло перед глазами.
Следующий шаг в сторону привел меня к Любаве — еще одной серой мышке нашего отряда. Вместе с Феофанией они могли бы составить пару близнецов. С одинаково круглыми лицами, одной надежно-крепкой приземистой формации, обе компанейские неконфликтные хохотушки легко различались с первого взгляда: Феофанию природа одарила пышными темными волосами, ниспадавшими до ключиц, Любаву — не менее пышной и яркой белизной, подстриженной точно так же. Обе периодически закидывали непослушные локоны за любопытно торчавшие уши.
Любаву раздирали противоречивые эмоции, она глядела на меня с ужасом, тело одновременно отстранялось и тянулось вперед. Вспомнил: в мою бытность ангелом она вместе с Кларой расспрашивала меня о мальчиках потустороннего мира. Сейчас перед ней стоял живой мальчик мира реального. Обеспокоенный Любавин взор пробежался по сторонам. Там царило нарастающее братание. Два раза уже никто не кивал.
Пришлось помочь с непростым решением. Не бойся, я не злой серый волк, кушающий хорошеньких девочек, сказало мое трижды качнувшееся лицо. Царевна помедлила, вдруг засияла и поддержала предложенное решение. Плотненькое тельце привстало на носочки… и поцеловало в губы.
Я не ждал такого и как-то машинально отстранился. Любава сжалась, будто ее ударили, на лице вновь отразился ужас, а глаза заволокло сыростью, что грозила прорваться бездонным океаном.
Ну что ты будешь делать, детский сад и сбоку бантик. Взяв лицо окаменевшей царевны в ладони, я сам поцеловал ее — по-братски, успокаивающе, но… ведь в губы. В ответившие губы.
— Браво! — воскликнула все отмечавшая Варвара. — Переход!
Мы с Любавой смущенно распались двумя магнитами, вдруг обращенными другим полюсом, и покосились на окружающих. Оказывается, замечание Варвары касалось не только нас. Вот, вроде бы: у каждой ученицы свои понятия, свое мировоззрение, свое отношение к конкретным окружающим, которое понятно и незыблемо… Но нет. Глядя на ликующее переплетение тел рядом, стало стыдно кивать два раза и совсем невозможно один — даже если пересиливаешь себя для этого. А наблюдая за искренне обнимающимися и даже целующимися, хочется попасть на их место. Это же так просто — всего-то кивнуть на один раз больше.
В чистом воздухе кружила мошкара, но не досаждала. Под ногами шуршала трава. Стрекотали кузнечики. Только вряд ли кто-то видел сейчас окружающий пейзаж или слышал какие-то природные проявления. Все чувства сосредоточились на главном.
Меня пробрало до печенок: передо мной стояла Антонина — недавно надменная, озлобленная проигрышем в диспуте с возможным смертельным исходом, но прощенная и вновь принятая в команду. Всю дорогу пикировавшаяся со мной по поводу и без. Сейчас ее глаза говорили: забудем былое. Сосредоточенно глядевшее лицо деловито кивнуло — троекратно.
Ладно, забудем. Я раскрыл руки для объятия.
Из Варвары интриганка — не хуже, чем из ее родительницы. Человек всегда остается человеком, общественным животным, что бы о себе ни воображал. И поступает соответственно — думая, что сам принял решение. Ага, щщаз. Варвара лихо поставила всех в ситуацию, отступать из которой выглядело неприличным. Наоборот, приличным и естественным — не отступать. Я понимал это где-то внутри. Глубоко внутри. А снаружи следовал за фонтанирующим ручьем действия.
Антонина, крупная, одного со мной роста, сграбастала меня целиком, вжав в доспехи. Ее губы нашли мои и по-хозяйски впитали. Прилетел и окучил их нахальный язычок. Я не успел даже удивиться.
— Следующая! — выпалила Варвара, которая следовала за мной по пятам.
Она выпросталась из рук Любавы и шагнула к ошалелой, бурно дышавшей Антонине.
На меня глядела только что выпавшая из чужих товарищеских объятий Амалия. Девичьи щеки вспыхнули румянцем: все же не подружку получила в напарницы по игре, а парня. И командира в одном лице. Но какая разница, это игра, всего-навсего игра. Ей хотелось огня, фейерверка, забыться и улететь… но природные скромность и кротость просто перли из каждой щели… ну, это так говорится. Амалия была девушка милая, простая и серьезная. Каре темных волос пошло волнами: три безоговорочных кивка. Напряжение вспыхнуло и заискрило. Нас толкнуло друг к другу, как автомобили в краш-тесте: притиснуло, раздавило, расплющило. Передо мной возникло ищущее зовущее лицо. Глубокие глаза, затянутые поволокой, закрылись. Я впечатался в подставленные губы.
А ведь минуту назад ни она, ни я представить не могли, что наши тела заходят стать одним, а мысли и рты на миг станут общими. Параллельные прямые не пересекаются, учат нас в школе. Ерунда, еще как пересекаются. Только их слишком уж много.
— По одному или по два кивка в этом туре было? — донесся из другого мира голос Варвары.
— Было по два! — откуда-то ответили ей.
— Продолжаем! — объявила она. — Переход!
Амалию унесло вихрем ускорившихся событий. Снова Кристина. После семи раундов с другими поединщиками сердца бились бурно и в унисон. Оба взбудораженные, до предела взвинченные, мы сразу шагнули друг к другу. Губы встретились. Меня расплескало по горизонту чувств.
Спереди Ярослава дружески тискалась с Майей. Позади Амалия восполняла с Варварой время и ощущения, недодобранные со мной. Все четыре косились на меня и унесшуюся в межзвездные дали Кристину.
— Следующая!
Майя вспорхнула на меня радостным воробушком. Из внешнего круга донесся гул недовольства. Ярослава по-братски крепко прижимала к себе Феофанию, но лица обеих обратились назад, на меня. Выпрыгивавшее сердечко Кристины колотило довольную чем-то, хитро скалившуюся Варвару.
На этот раз Майя не обошлась без поцелуя. Мы оба помнили утро и внезапный порыв, совершенный в ожидании страшной развязки. Казавшийся нам последним, как достопамятная самая вкусная земляничка Хрисанфии, тот поцелуй был другим. Он стоил смерти.
Этот стоил жизни.
— Переход!
Снова Клара. Бегающие глазки. Вздымающаяся грудь. Пятнисто-пунцовые щеки. Сбитое нервное дыхание. В голове явно зреет непростое решение. Низенькая царевна делает над собой усилие и взлетает на цыпочках. Распростершиеся руки обвивают мою шею. Рот находит рот и залепляет его, как скотч дырку на штанах.
Сбоку нас жгут неестественно зеленые лазеры Ярославы, стоящей во внешнем круге слева от меня. Белые, почти платиновые волосы недовольно змеятся, готовясь то ли к броску и укусу, то ли к удушению. В любом случае ничего хорошего не сулят. Собственные ощущения в данную минуту царевну не занимают.
— Так нечестно! — слышится от нее громко и обиженно.
Варваре не нужно объяснять, что именно, и, словно она давно готовилась, сразу разнесся ее довольный голос:
— Это командная игра, правила существуют лишь для начала. Дальнейшее строим сами, как пожелаем. Главное — вместе!
Ярослава и едва не опередившая ее Феофания мигом повисли на мне с одной стороны, Варвара с Кристиной — с другой. Подключились остальные. Куча-мала росла в геометрической прогрессии. Круги разрушились, все обнимались со всеми, поперек и всмятку, большинство атаковали меня.
— И я! И я хочу! — доносилось от оказавшихся сзади.
Варвара осторожно высвободилась, выползя из вопящего месива чуть не под ногами. Села на землю. И оттуда, со стороны, пожевывая тростинку, она с улыбкой наблюдала за устроенным безобразием.
Я завидовал Кларе. Отказавшись от желанного (ведь видно, что не менее желаемого, чем остальными), она перенесла свои лучшие впечатления в будущее. У меня, не достигнув вершины, они лавиной покатились назад, стирая приятные предыдущие.
— Пособие устало, — констатировала преподавательница и безапелляционно распорядилась: — Нужно дать ему время собраться с силами и взбодриться.
— Но осталась одна я! — вскинулась Ярослава.
Ее гладкая стройная ножка уже перемахнула через меня в районе подмышек, а пылавший взор метался с периодически рушившейся башни на руководительницу проекта. Кулаки побелели. Будь в ее руках меч, уже пролилась бы кровь. Точеные ягодицы сходились в нечто целое прямо у меня над глазами и пылали гневом не меньше обращенного в другую сторону лица. Для меня сейчас именно это было лицом Ярославы: жадным, нервным и озлобленным.
— Разве не видишь? — как художник художнику, то есть специалист специалисту, Варвара указала беловолосой практикантке на мою отрешенность.
— Поправимо.
— Уверена?
— Разве ему не хорошо? — влезла удивленная Софья.
— От тебя зависело, — ядовито вставила Антонина, — ты развлекалась последней.
— Я не развлекалась!
— Но должна была оставить пособие хотя бы в том виде, в каком получила.
— Оно уже было таким! — В глазах Софьи захлюпало. — Фрося таким отдала!
— А что сразу Фрося? — надулась. Ефросинья. — Чуть что, сразу Фрося. В отличие от вас я умею с ним обращаться. Каким взяла, таким сдала, просто устал человек, нельзя столько терпеть. Дали б ему спокойно отсалютовать, не искали бы теперь виновных.
Оказавшаяся в порядке очереди на моей откинутой руке, она съехала с предплечья на самую ладонь. Я ощутил влажное невидимое прикосновение, потом нажатие и… пожатие. Тысяча чертей и спаржа под хреном, разве такое возможно?! Как она это сделала?!
— Успокойтесь, мы не ищем виновных, — вмешалась преподавательница. — Я согласна с Фросей, что немного перестарались.
Антонина не преминула куснуть:
— Мы перестарались? Мы? Ты перестаралась!
— Да, я перестаралась, если тебе от этого легче. Чапа не опытный мужчина со стажем, чтоб уметь себя сдерживать и контролировать.
— За что и ценим, — обронила Кристина.
Сидевшая зеркально от Ефросиньи, она заметила, что делает соперница. Насупилась. Лицо спряталось за кудряшками. Стараясь не выдать себя, царевна тоже тихо сдвинулась на запястье, а затем — решительно, как бы переборов сомнения — прямо на ладонь.
— Если выбирать между стажем и чистотой, — добавила она, — я за чистоту.
Челка перед ее глазами даже не шелохнулась.
Влажная теплота поглотила меня сразу с обеих сторон.
— И я! — несколько одновременных возгласов подтвердили правильный выбор. — Мы все за чистоту!
— Вы все за Чапу, — улыбнулась Варвара, подмигнув мне.
Вроде как польстила, но не окажись под рукой меня, любой другой вызвал бы не меньше воодушевления, тоже являясь для них единственным и неповторимым. Причем — искренне. Помню, как родители решили сделать мне подарок. «У нас есть деньги на новый телефон для тебя, а старый отдашь папе. Или можем отложить, чтоб накопить и взять планшет, как ты мечтаешь». Я с ликованием выбрал телефон, потому что нечто вещественное и сразу. И был счастлив. Журавль в небе хорош лишь в качестве пейзажа, голодный желудок всегда выберет синицу в пределах досягаемости.
Здесь так же. Я был синицей. Но какой востребованной!
Происходящее вновь стало приносить удовольствие. Ладони взопрели, пальцы провалились в сладкое никуда, их мяли и перетирали упругие жернова.
— Ой, снова брыкается! — Любава вернула внимание к моей середине. — Словно его ветром качает. Только без ветра.
— Для такого увальня ураган нужен, — со знанием дела изрекла Ефросинья.
Ее руки уперлись в мой локоть, а бедра незаметно для окружающих поерзали — медленно, мелко, но смачно. Она будто устраивалась поудобнее и никак не могла устроиться. Глаза, подернутые странной поволокой, на миг закатились, затем нехотя выплыли из невидимого посторонним тумана… и обнаружили на другом конце Ойкумены почти полное свое отражение. Разница была небольшая, в нюансах: у Кристины темные волосы кучерявились, у Ефросиньи практически такие же ровно свисали. Одна была худенькой, другая худющей. Первая робко жалась в восторженной дрожи от собственной смелости и боялась привлечь внимание, вторая действовала нагло, не вызывая подозрений именно будничным спокойствием и демонстративной обыденностью происходящего. Ее принцип: хочешь хорошо спрятать — положи на виду. Эти нюансы и делали отличие между темненькими стройняшками разительным, как между лебедой и лебедкой. Нет, даже так: как между лебедкой и лебедушкой. И не надо, думаю, пояснять, кого бы я назвал прекрасной птицей, а кого вытягивающим агрегатом.
Теперь, ревниво косясь, две конкурентки синхронно истязали поверженного меня невероятными ощущениями.
— Так я могу продолжать или нет? — симпатично скроенное недовольное «личико» надо мной повело толстыми «щеками».
Острый угол сходящихся ног, куда переместился взгляд, на самом деле не острый. Там помещается целая жизнь. Кожными складками так и написано: ж, жизнь, или — женщина. Боковые полукружья буквы «ж» — «икс» кончавшихся ног, в котором они утрачивают свое названье. Икс — тайна, загадка, решение большинства вопросов. Некоторым особо одаренным «математикам» не хватает икса, они добавляют к иксу параллельный чужой игрек, а то и не один. Бог им судья. Мое сердце требовало всего одного икса, вполне конкретного. Я хотел подарить ему жизнь. Мечтал, чтоб жизнь подарили в ответ, а со временем и не одну. Увы, не сердце правило бал. Оно замкнулось, затворилось, не смея взглянуть на творившееся. Оно умирало и плакало, одно во внезапно опустевшем организме — одинокое, запертое и всеми забытое. Командовал господин инстинкт. Перехватив бразды правления, он гнал кровь от мозга, чтоб случайно не очнулся, накачивал ее гормонами и провоцировал. И в данный момент обрел напарницу.
— Можешь продолжать, — донеслось от Варвары.
Получив одобрение, Ярослава тут же сказала «да» своему инстинкту. Тот высунулся и, увидев снизу распростертого меня, показал язык. Даже два. Они вывалились, как внутренности самурая, совершившего сеппуку, и отворили глаз в вечность.
Не мигая, мы смотрели друг в друга.
Меня уносило.
Меня рвало на части.
Меня корежило. Я улетал в темную глубину, не смея пошевелить ни телом, ни мыслью. Змей стал драконом. Дракон захотел взлететь и тоже утонуть в нависших небесах.
Все это заняло долю секунды. Глаз закрылся, язычки отпрянули, буква «ж» ужалась, как при смене шрифта, и унеслась ветром перемен вместе с перемахнувшей меня ногой. В сторону. Куда?! Почему?!!
Небо. Просто небо надо мной. Просто лица по кругу, с удивлением следившие за ареной небывалого цирка. Просто мои пальцы, плотно залепившие два других глаза вечности и дотягивавшиеся еще до двух — тоже приоткрывавших сонные веки. Темная сторона луны. Аут.
Ярослава обнаружилась за моей головой. Хитро оглядевшее подружек лицо склонилось, губы нежно прикоснулись к моим перевернутым губам и впитали, как губка лужицу. Жадно и бесповоротно. Я не смог ни отказаться, ни отказать. Мысли дезертировали перед мощью наступавшего противника. Мощные врата отворились, и крепость сдалась, обнажив гирлянды белых флажков. Вперед робко выдвинулся парламентер. Его снесла и водворила обратно ринувшаяся на захват чужая конница. Едва не затоптала. Троянский конь рассыпался по территории враждебным воинством, пораженные вероломством обитатели крепости вспомнили об обороне и постарались вытолкать супостата за пределы стен. Контратака удалось — ненадолго. Завязались бои на подступах. То осажденные врывались в осадную башню, то стальной таран проламывал выстроенную защиту и вновь переносил битву в покинутую королем Разумом и королевой Честью крепость.
Со стороны мы представляли то еще зрелище. Словно лев целовался с пантерой. Стон, рык, чавк и мычание. Языки и губы в собственном соку. Смертельный спарринг на мечах в поддавки.
Наконец, я был оставлен — вылизанный, высосанный, выжатый и выплюнутый. Едва смог вдохнуть. Резко отлипнув, пантера метнулась через меня вниз, вперед, бедра навалились на ключицы, острая грудь с лету врезалась в живот и растеклась по нему.
«Грейся!» — сказали, отдавая тепло, прятавшиеся в теплом ущелье растрепанно-зовущие язычки.
«Пей!» — сказали они, предлагая сок.
«Гляди!» — сказали они, распахивая красный глаз вечности, глаз-колодец, глаз-Черную дыру, утягивавшую и не выпускавшую. С ее гравитацией не могли поспорить ни взгляд, ни мысль, ни поступок. Все сущее завертелось спиралью, с каждым кругом приближаясь к влекущему центру и падая, падая, падая в него… Пузырь восприятия, которым Кастанеда обозвал наше личное мировоззрение, лопнул, ошметки мира поползли на зов обезволивающей бедны, глядевшей на меня, словно из дота.
«Иди сюда!» — уговаривала и звала бездна.
«Бери!» — увещевала и кричала бездна, злясь на мои недогадливость и неповоротливость.
«Я жду!» — одновременно на всем диапазоне восприятия вопила бездна всем, чем могла, и живая листва шевелилась вокруг, как волосы Медузы Горгоны.
Околдованный, я боролся с собой, одновременно жаждал нырнуть в приглашающий зев и боялся там сгинуть. Закрывал глаза… но и внутренний взор показывал ту же картинку. Щупальца Горгоны дотянулись до меня и порхали мохнатыми махаонами по щекам и прикрытым векам. Вовсе они не ужасны. Легенды врут. Обратившиеся в камень умирали счастливыми.
Аллилуйя! Или Алле — луйя! — как здесь говорят.
В дальней части меня лихая наездница вторично знакомилась с пойманным зверем.
«В тесноте, да не в обиде», — сказали ему.
Еще как не в обиде.
«Желанному гостю всегда рады», — намекнули ему.
И хозяевам низкий поклон. Долгих лет и отменных желанных гостей. Чтоб возвращалось сторицей.
«Чувствуй себя как дома, — подтвердили ему. — Чем богаты, тем и рады».
О, да. Богатство — не в деньгах. Подтверждаю. Богатство — в ощущениях. В вопиющих двойственных ощущениях конца света, наступившего минуту назад.
Я, слепой обездвиженный котенок, купался в восторге. Вспухшие губы, десны и зубы, язык и даже мокрый нос, желающий и получающий свою долю участия, вели с партнершей интереснейшую дискуссию на одном им понятном языке. Где-то вдалеке я забивал гол за голом. И здесь забивал. Крылышки колибри затрепыхались в клетке моего паха, стремясь вырваться на волю, в голове уровень переполняющегося водохранилища повысился до критической отметки, готовясь хлынуть через край плотины или вовсе прорвать ее.
Нирвана?
— Стоп! — Увидев или как-то почувствовав предстартовые конвульсии, преподавательница отложила взлет.
— Я еще не…
— Ты уже да, — оборвала Варвара тщетный плач Ярославы. — Итак, первый способ ловиласки с успехом пройден. — Увидев Клару и посомневавшись, поправилась: — На практике и на примере. На очереди самое важное, но сравнению с которым пройденное можно считать прелюдией. Переходим к «опасному» способу.
— Наконец-то, — с показным неудовольствием проворчала Антонина.
— А участвовать будут все? — одновременно прилетело от застенчиво прятавшейся Софьи.
— Да, все должны или можно опять на примере? — отметилась Клара.
Спасибо, Клара, за твердую позицию. Светлый луч в темном царстве. Пусть у тебя все будет хорошо… а у меня сегодня пусть будет все остальное, что приготовила судьба — то самое темное царство, президентом которого я столь волшебно назначен. Целое царство! Да, темное… но это если смотреть со светлой стороны.
— Сначала послушайте вводное слово, вопросы потом. — Варвара поднялась над расчирикавшейся стайкой. — Любое незнание в будущем принесет боль и большое разочарование. Умейте не только слушать, но и слышать. Из моих слов делайте выводы, решайте для себя, и большинство вопросов отпадут сами собой. Сначала: зачем вообще нужна ловиласка?
Вопрос убил. Царевны притихли, ответить на казавшееся риторическим осмелилась лишь Ефросинья:
— Для удовольствия?
— А откуда берется удовольствие?
— Кхм. — Ефросинья оглянулась на девочек. — Из этих мест. Ну, которыми мы мужчин берем.
— А там оно как появляется? — не унималась Варвара.
— Само. От природы.
— Если само, то зачем мужчина?
— В смысле, что от мужчины и появляется. Когда он там.
— Когда он там — что?
— Ну… двигается?
— Вот! — Варвара победно вскинула руки. — Удовольствие, как элемент счастливого образа жизни, появляется только при движении. Это верно как в частном, так и в общем. Кто не двигается вперед, не работает над собой, не пересиливает себя, тот никогда не обретет счастья. Помните, из молитвы: «Я буду заставлять себя заниматься день и ночь»… Кстати, здесь ответ и на твой вопрос, Клара. Процитируй сама.
— Я буду заставлять себя заниматься день и ночь, — послушно принялась декламировать царевна, — буду изнемогать и не обращать внимания на боль, ибо кто победит: кто умеет, или кто знает, как это делается?
— Алле хвала! — автоматически откликнулись ученицы.
Варвара удовлетворенно продолжила:
— Так в жизни, так же в ловиласке. Движения — фрицы — это естественный массаж организма изнутри. При нем тела вырабатывают особые вещества — природные элементы счастья. Кто-то из ангелов придумал бессмысленное слово, которым мы теперь пользуемся. Эндорфины. Чтобы тело и душа стали счастливыми, нужно дать им такую возможность.
— Убрать преграды! — воодушевленно вбросила Ярослава.
— Ты-то уже убрала, уборщица малозимняя, — как всегда, свредничала Антонина.
— Завидно? — хмыкнула оппонентка.
— А больно было? — не удержалась поежившаяся Любава.
— Кровь была? — подала голос Софья.
Принужденная к ответу, Ярослава не стала вдаваться в подробности:
— Как у всех.
— А как у всех?
Вставшая надо мной Варвара успела перехватить инициативу:
— Бывает по-разному. Больно и нет, с кровью и без. Боль — показатель неготовности, ее можно и нужно избежать. Для чего мы тратим время на предварительные упражнения? Учимся возбуждаться, организмы учатся вырабатывать смазку. Нет возбуждения, недостаточно смазки — будет боль. Просто, как два и два.
У нас говорят «дважды два». Видимо, освоивший умножение здесь вроде академика. Жаль, нельзя проявить таланты, не раскрыв себя. С другой стороны… кто сказал, что академиком мне жилось бы лучше, чем сейчас?
Гм. «Сейчас» — не просто главное слово, а в этом предложении важнейшее. Ау, академики, хотите поменяться своим «всегда» на мое «сейчас»?
— От толщины преграды первая составляющая тоже может зависеть, — прибавила Софья со странным вздохом.
— Не может, — отрезала Варвара. — Преграда — тоненькая пленка с одной или несколькими дырочками. Только с возрастом она может превратиться в проблему. С большим возрастом. Очень большим.
— Зачем там дырочки? — уточнила Кристина, в этот момент практически чувствуя как их, так и ими.
Она по-прежнему вела с Ефросиньей чувственную игру в кто кого переоткровенит в поведении, не дав другим этого заметить.
— Дырочки в преграде выводят ежемесячную кровь, — объяснила Варвара. — Бывают даже такие, что не рвутся при прощании с детством, а только при родах.
Феофания мечтательно закатила глаза:
— Хочу такую!
— Хоти, — фыркнула Ефросинья.
— Какой вообще смысл в этой преграде? — ворчливо вставила Антонина.
Майя охнула:
— Разве природа могла создать что-то ненужное?
Варвара покачала головой:
— Говорят, в незапамятные времена, задолго до акопалипса, детей женили в младенческом возрасте. Семьи создавались не по любви, а из корыстных соображений родителей. Юные жены, еще не созревшие до понимания, что делают и для чего, по примеру взрослых уже принимали мелкие ключики своих столь же недоразвитых мужей, дырочки в преграде, о которых мы говорим, пропускали, облегая, стискивая и растягиваясь. Дети-супруги росли, дырочки росли соразмерно мужским достоинствам, подстраиваясь под них.
— Интересная легенда, но не верная, — принеслось из-за спин тихим голосом Амалии.
Удивленные ученицы оглянулись на нее. В образовавшемся окне из голов открылось скромное и одновременно смелое лицо, полное решимости всегда стоять на страже справедливости — во что бы то ни стало и до конца. Темное каре колыхнулось, но упавшие на лоб волосы не спрятали прямого несогласного взгляда.
— Всем хотелось бы услышать твои соображения, — спокойно объявила Варвара.
— У меня… — Амалия все-таки спряталась за завесу и стыдливо скукожилась. — У меня две дырочки. Вертикальные, с перегородкой.
— Любопытно, как это ты… — ехидно начала Антонина.
— Зеркалами, наверное, — ответила за нее Ярослава. — Я бы тоже посмотрела, но прошлого не вернешь, а у меня в преграде было несколько мелких отверстий. Мне сказали, что это нормально.
— Кто сказал? — въедливо пристала Ефросинья.
— Неважно.
— Врачеватель, кто же еще, — фыркнула Антонина. — Тоже мне, конспирологи, на ровном месте тайны разводят, пытаются бритого черта за ангела выдать. А черт, даже сестрированный, все равно черт.
— Несколько — это тоже нормально, — сообщила Варвара для Ярославы, нехорошо глянув на Антонину.
Любопытно, заступилась или задело?
— Какая бы ни была, зачем нам эта морока сейчас? — не унялась Антонина.
— Понимаешь, первоболь нужна, — повторила для всех Варвара то, что когда-то слышала. — Не испытав боли, ты навсегда останешься в детстве. Боль — спутник взрослости. Как не существует мудрого ребенка, так вы никогда не встретите жизнерадостного мудреца. Познание умножает скорбь. Первоболь — первый шаг к мудрости.
— К тому же, как ты говоришь, ее можно обмануть, — весело втиснула Феофания. — Значит, обман боли — первое проявление мудрости.
Варвара потрясла головой:
— Даже не знаю, что сказать. Вернемся к теме.
— А третья составляющая при первоболи бывает? — осторожно осведомилась Клара.
Одних вопрос заинтересовал, других насмешил.
— Видишь между ними какую-то связь? — удивилась Варвара.
— Нет, но вдруг.
— Никаких «вдруг». — Преподавательская рука рубанула воздух. — Если красные дни с определенного возраста начались — третья составляющая будет сопутствовать всем начинаниям в нескромной теме, от первых до сугубо фантастических, ограниченных лишь вашими воображением и физиологией.
— Не поняла. — Антонина помотала головой. — Хочешь сказать, что не только при опасном способе?
— Семена живучи, вспомните, о чем говорилось в начале урока. Мы к этому еще вернемся. Давайте по порядку. С причинами боли и, главное, со способами ее уменьшения вплоть до полного устранения, разобрались — дело здесь в возбуждении, а также в доверии и взаимопонимании. У нас все присутствует. Открыть запертые врата можно по-разному. Существуют тринадцать способов, но лишь два одобряются святыми сестрами. Кто назовет?
— В храме! — Амалия многозначительно окинула всех глубокими умными глазами.
— Правильно. В храме и? — Варвара лукаво оглядела притихших царевен. — И на специальном уроке, таком, как наш: с соблюдением установленных правил и мер необходимой безопасности.
— Каких правил? — зашумели ученицы.
Варвара стала перечислять:
— Первое: присутствие не менее четырех свидетелей рангом не ниже царевны. А нас здесь — пятнадцать!
— Это с дозорными, — поправила Антонина.
— Пусть двенадцать, правило соблюдено троекратно. Второе. Ключ должен быть чистым. Соблюдено?
Лица машинально устремились на «ключ»:
— Да!
— И третье. Во избежание неприятностей открытие обязано произойти под наблюдением и при помощи сведущего специалиста.
Промчался ветерок перешушукивания-переглядывания, кто-то задумчиво нахмурился.
— Не догадываетесь? Прошу любить и жаловать. — Усмехнувшись, Варвара склонила и вновь гордо вскинула голову. — Опыт полутора лет, изначально получен под руководством Аглаи.
Странно, но персона Аглаи в качестве инструктора всех устроила, ученицы школы знали о своей бедовой «ночной королеве» намного больше меня.
— А оставшиеся пути? — пискнула Феофания.
— Которые сестры не жалуют, — не преминула добавить Антонина.
— Первый — не зависимый от нас, еще можно назвать естественным или природным: от чрезмерной нагрузки, упражнений или езды верхом.
— Правда?! От езды верхом?!
— Бывает, но не так часто, как возмечталось некоторым. И сестричество может не поверить в вашу безгрешность.
Те, кто начал радостно прикидывать что-то в уме, приуныли.
— Второй способ — самостоятельно, с помощью подручных средств, без чьей-либо помощи, — продолжала преподавательница. — Способ не столько греховен, сколько непонятен: а зачем? Природа не любит обмана. Все, предусмотренное природой, должно происходить естественно.
— Как же с первоболью? Разве мы не попытаемся ее обмануть? — с язвительной серьезностью осведомилась Антонина.
Варвара объяснила:
— Это не обман, а следование той самой природе. Урок для того и нужен, чтоб научить делать правильно.
— Логично, — успокоилась Антонина, а ее ладонь как-то автоматически погладила меня по ноге.
Высокая, крупная и пышная, девушка нравилась мне за деловитость и основательность. В ней чувствовалась ответственность, встречаемая не так часто, как хочется, но вечные раздраженность и подозрительность портили впечатление. Некогда утонув в ехидном пессимизме, она так и плавала в нем, попутно хватая и таща туда окружающих. Дважды мне доставалось даже больше, чем мог вынести. Едва отбился. Тем не менее, хорошего в Антонине тоже имелось немало, и столь же немалая часть этого хорошего упорно притягивала взгляд. Даже на корточках царевна сидела прямо и величественно, из-под низко упавшей соломенной гривы на меня уставились две пары глаз: бледно-синие маленькие — пронзительные и немного печальные, и малиново-красные большие — круглые и широко разнесенные на выпуклых мясистых белках. И губы — все плотно сжаты, словно обиделись, одновременно показывая, что при хорошем поведении собеседника могли бы ему и улыбнуться…
— Ты сказала, что путей тринадцать, а перечислила только четыре, — обратилась к преподавательнице Любава.
— Верно. Оставшиеся пути еще более греховны, за них сестры налагают строгую епитимью. Давайте перечислим, кто что думает.
— По влюбленности, — логично предположила Кристина, выстрелив в меня взглядом.
Спрятанная за распахнутыми створками дырчатая занавесь, судьба которой стараниями преподавательницы висела на волоске, активно сотрудничала с моей ладонью на предмет знакомства, и кудрявая царевна этого уже не стеснялась. Взор конфузливо сиял, лицо словно хлебнуло варенья. Работали так называемые окна Овертона: маленькими шажками человек в конце концов приходит к тому, что изначально считал неприемлемым. Ох, Варвара, ох, манипуляторша…
— Правильно, по порыву, то есть с потерей самообладания. Еще. — Варвара подбадривающе взмахнула вверх открытыми ладонями, словно что-то подкинула.
Александре она подкинула мысль.
— По любви.
— Хорошее уточнение, но по смыслу совмещается с первым, ведь настоящая любовь умеет ждать.
— За компанию, — цинично ухмыльнулась Ярослава.
— Бывает, — согласилась Варвара. — Так называемое стадное чувство. Еще?
— Просто чтоб узнать, каково это и что это там делают другие. — Ефросинья не стала стыдиться своей версии. Глаза-бусинки глядели несколько вызывающе, словно предлагали оспорить. Никто не рискнул.
— Это называется — по любопытству, — уточнила Варвара. Поняв, что варианты иссякли, она продолжила сама: — А также: по уговору, когда мужчина подластился, затуманил мозг и уговорил; по дружбе, чтоб, так сказать, приятно проводить время; по-родственному, что абсолютно неприемлемо и карается особенно страшно; по проигранному пари; по желанию не выделяться в некотором сообществе, то есть, стать как все и влиться в компанию таких же. И последний, не менее греховный, но по которому грех все же отпускается — через насилие.
Все покосились на Софью, но спросить не осмелились. Варвара вернула общие мысли в прежнее русло:
— При упоминании опасного способа в голову сразу приходит первоболь. Мы выяснили, что ее можно снизить или вообще обойти, но ожидание боли хуже, чем сама боль. Избавиться от него можно единственным способом: действием, скидывающим отрицательные эмоции на нечто постороннее. Сегодняшний урок позволяет сделать это без проблем.
«Нечто постороннее». Дождался. Спасибо на добром слове. Впрочем, слыша, что собираются делать с этим посторонним, язык отказывался возмущаться вслух. Пусть. Хоть бревном.
— Чапа разве посторонний? — не смогла смолчать Кристина, некоторым образом уже чуть-чуть сроднившаяся со мной.
— Нет здесь никакого Чапы! — снова взорвалась Варвара. — Это пособие! Я же говорила, относитесь к нему именно так и только так!
Она встала, возвышаясь над моим лицом, почти касаясь щиколотками ушей. Грудь вспыльчиво раздувалась, даже отсюда видно. Руки — на боках, пальцы напряжены. Не пальцы, а когти, вцепившиеся в белое нежное мясо. Затем ладони сместились с боков на ягодицы и принялись их машинально потирать. При каждом движении передо мной кривлялся и ежесекундно менял пол символический человечек, каким его рисуют на дверях «комнат с удобствами». Движение вверх — точка с треугольником становились широкоплечим господином. Это было понятно, «только для джентльменов», здесь логика не вступала в спор с влекущим выбить дверь инстинктом. Но… ладони вниз — и абстрактная фигурка превращалась в значок женщины, где в районе груди вдруг открывалась вся глубина ее души. Бессмысленность существования доводила душу до слез; покраснев и распухнув, она утирала редкие слезки во время последующих превращений. Пока под действием чар я тупо лежал в наблюдениях за свершавшимся колдовством, преподавательница, остановив руки, прекратила мучить абстрактного человечка и решительно сместилась вперед. Она развернулась ко мне фасадом, напряженные бедра оставили тело, зависшее женской гордостью над мужской, парить в воздухе, и между дикой порослью молодого леска и тщательно ухоженной лужайкой пролегла вертикальная дорога.
— Говорить можно бесконечно, а время не ждет. Внимание. Упражнение три, способ «опасный», цель урока — извести негатив от первоболи для последующей счастливой встречи с мужьями. Показываю!
Никто охнуть не успел. Только я. «Ох!» — и выпал из сознания, как кошелек из профессионально взрезанной сумки.
Вечно вторая при ком-то, Варвара и в этом походе оказалась в роли моего заместителя, а не командиром. Хотя местные законы настаивали на обратном. Но ее устраивало. Власти она не утратила, а ответственности не несла. Зато превосходно пользовалась организаторским талантом — в сочетании с врожденным интриганством. В умениях ее матери вертеть ситуацией я убеждался не раз, а дочка прекрасно переняла науку добиваться целей обходным путем, нежданно для остальных участников процесса.
Когда мы только разбивали лагерь в этом уютном местечке, будущая преподавательница уже плела козни, строя планы внутри планов и заставляя окружающих действовать по своему хотению. Проведенная игра по сплочению команды имела подозрительные причины и окончилась не совсем ожидаемым результатом. Варвару это не удручило. В ее красивой светловолосой головушке уже зрел другой план.
Когда в образе человолчьей стаи мы изгнали неприятеля (наверное, позднее все же расскажу об этом событии подробнее), меня, за которым следовали вновь ставшие двуногими Варвара, Майя и Ярослава, встретил восторженный гомон — искренний, ликующий, с юморным подкалыванием и задоринкой:
— Наш четвероногий защитник! Гроза крепостных! Да здравствует человолк Чапа — лучший командир среди человолков, и лучший человолк среди командиров! Хвала командиру! Алле хвала за такого командира!
Возвращение вышло триумфальным. Косясь и посмеиваясь, одевшиеся ученицы воздавали нам хвалу, а затем, словно сговорившись, скопом бросились на меня. Конечно, сговорились. Как ни отбивался, я оказался схваченным, пятнадцать всегда поборют одного, если этот один не имеет права убить или покалечить напавших. Меня принялись качать, три прибывших со мной соратницы тоже подключились. Особенно усердствовала Варвара.
— Ра-аз… два-а… три-и… — скандировал забавлявшийся хор.
Я подлетал и падал в подставленное море рук.
— Четы-ыре… пя-ать… ше-эсть…
Меня переворачивали в воздухе, подкидывая то так, то эдак.
— Се…
Кто-то не удержал, кольцо рук прорвалось. Хорошо, обошлось сотрясением земли, а не мозга.
— Аааа-а!!! — Проказницы разбежались в разные стороны, едва я начал подниматься.
Варвара, Майя и Ярослава улепетывали вместе со всеми. Где-то за деревьями им отдали одежду. Моя стопка по-прежнему лежала у пригорка. Сквозь деревья за мной наблюдали десятки озорных глаз.
Одеваться пришлось на виду, повернувшись спиной. Жизнь в стае приучила не обращать внимания на подобные мелочи, это ведь мелочи, если не имеют последствий. А какие последствия у веселого подглядывания? Девушки хоть и вышли из детского возраста, но в стадию унылой взрослости не вошли, ребячливость и желание пошалить проглядывали в каждом поступке. Представляю, что творили бы в прежней школе мои одноклассницы, если бы тоже учились одни, без мальчиков. Вплоть до одиннадцатого класса. Затем в институте — без парней. Интуиция и полученное за последнее время знание людей подсказывали, что игривым любопытством, как у местных, дело бы не ограничилось. Ведь «жизнь нужно прожить так, чтобы не было больно за бесцельно прожитые годы».
Ну, любят у нас выдергивать из контекста. И не только у нас, это общемировое заболевание — перевирать масштабное чужое, чтоб подкрепить авторитетным мнением корыстное и куцее свое. А что было у Николая Островского? «Самое дорогое у человека — это жизнь. Она дается ему один раз, и прожить ее надо так, чтобы не было мучительно стыдно за бесцельно прожитые годы, чтобы не жег позор за подленькое и мелочное прошлое». В цитировании окончание фразы, как правило, убирали, оно не вписывалось в новые реалии. Зато активно следовали продолжению: «И надо спешить жить. Ведь нелепая болезнь или какая-либо трагическая случайность могут прервать ее». Обидно, что призыв к достойной жизни подняли на стяг сиюминутных удовольствий.
Облачившись в замызганные юбку и рубаху, я обул сапоги и опоясался портупеей с оружием.
— Не обижаешься? — Пряча улыбку, ко мне подошла Варвара. — Девочки от радости. От всего сердца.
Позади нее сбилось в кучку виновато переглядывавшееся стадце.
— Понятно, от радости, — ворчливо ответил я. — Не для забавы же, в самом деле.
Вернувшись в рощу у озера, первым делом все бросились к апельсинам. Пальцы рвали, выжимая в подставленный рот, зубы выгрызали мякоть из разодранных половинок, звуки стояли, словно стая волков лакомится человечинкой. Но до чего ж завидно и аппетитно. Разум все еще обиженно бухтел, а рука не удержалась. Сладковатая кислота брызнула в нёбо, обтекла язык, разлилась по пищеводу и подбородку. Остановиться удалось, только откинув третью корку. Тогда я встал посреди полянки, упер руки в бока и выдал во всеуслышание:
— Нужны дрова. Кто не принесет — всыплю по мягкому месту похлеще ваших четверодителей. Ну, чего стоим?!
Прозвучало совсем не шутливо — я еще не отошел от проделки со мной.
— Не имеешь права! — заявила в ответ Антонина.
— Мы в походе, здесь правила устанавливаю я. Объявляю, что теперь у нас есть телесные наказания.
Я был зол. Не позволю больше над собой насмехаться.
Варвара подхватила Антонину и увела с глаз долой. Царевны занялись костром. Я подготовил для него удобное место, наковыряв и притащив камней для установки «котлов», то есть оставшихся у нас четырех шлемов.
— Не отдам, — внезапно встала в позу Антонина, когда Варвара по моему приказу попыталась изъять девайс. — Он закоптится, а подшлемник испортится.
— Нет проблем. — Я равнодушно пожал плечами и продолжил раскладывать хворост. — Апельсинов много, с голода не помрешь.
— Не поняла.
Я пояснил свою незатейливую мысль:
— Кашу будем есть без тебя.
— Шлемов нет у многих, они свои выбросили! — возмутилась Антонина. — Они тоже не должны есть!
Ее крупное тело выпрямилось, а правая рука, к ужасу других царевен, легла на меч.
— Бросить шлемы был приказ — для тех, у кого не осталось сил двигаться в них, — сказал я громко, чтобы слышали все, и чтобы не осталось недомолвок и двусмысленностей. — Если ты свой сохранила, это тебе в плюс. Ты сильная и ответственная. Это здорово. А твой шлем теперь нужен для общего дела.
Под взорами, которыми на нее глядели, Антонина смирилась. Гордо задрав нос, она кинула мне шлем, словно пожаловала милостыню нищеброду.
Воду поставили на принесенные камни. Собранная сухая трава вспыхнула от искры кремня, занялись веточки. Постепенно разгорались более солидные дрова, за неимением топоров нарубленные мечами. Я сидел на корточках, вороша поленья. Рядом подсела Варвара:
— Нужно посмотреть твою рану.
— Ты уже посмотрела, — хмыкнул я.
— Нужно посмотреть внимательно, — не отлипла девушка, — вдруг что-то серьезное.
— На серьезном я бы не сидел.
— А если загноится? Тогда необходимо прижечь или присыпать травами.
— Разбираешься в травах? — удивился я.
— Я разбираюсь в людях, и у меня есть человек, разбирающийся во врачевании.
Хорошо, что рядом в этот момент проходила Амалия. Я попросил ее, приподняв юбку на одной ягодице:
— Посмотри, пожалуйста, Это не серьезно?
Та бросила мимолетный взгляд.
— Заживет.
— Спасибо.
К неудовольствию Варвары вопрос исчерпался. Она задумалась о новом.
Когда вода в шлемах закипела, ученицы все вместе посмотрели на меня — видимо, готовить в школе не учат. Всю жизнь их кормили другие.
— Антонина, неси крупу, — распорядился я.
— Почему я?
— Ты самая сильная. Клара, наберешь в горсть и будешь сыпать, пока не остановлю. Теперь делаем себе ложки: находим подходящую ветку, отрубаем, очищаем и выстругиваем углубление.
Ближайшие минуты все были заняты. Майя от усердия высунула язык, Кристина, наоборот, сжала зубы до побеления щек, Феофания прикусила нижнюю губу. А ненапрягшихся скул вообще не было — царевны старались изо всех сил, и работа лицевых мышц, видимо, как-то им в этом помогала.
Я иногда помешивал веточкой варево, не зная, сколько его надо варить. Ничего, горячее сырым не бывает, после пытки апельсинами съедим все.
Вскоре около костра собрались все ученицы, запах привел. Перенесенные из огня шлемы прочно сели в подготовленные углубления.
— Прошу к столу! Объявляю обе… — я посмотрел на горизонтально пробивавшиеся с запада лучи и поправился, — ужин открытым. Прошу черпать осторожно. Горячо.
— Не маленькие, — вновь отделалась привычной фразой Варвара, отпихивая меня плечом.
В шлем потянулись сразу полтора десятка ложек.
Ели одновременно из нескольких шлемов, никому не мешая, прилюдно чавкая и цокая от удовольствия.
— Вечером устроим большую стирку, — шепнула мне Варвара, с трудом оторвавшаяся от еды.
После многодневного плена рубахи и штаны царевен превратились в грязные рваные ошметки. Ночевки в пещере и лесу лоска не добавили. Моя трофейная одежда, снятая с убитого рыкцаря, пахла тоже отнюдь не Хьюго Боссом. Проблема, однако. Только как бы ее решить так… поаккуратнее? Чтоб радикально, и при том без обиженных и виноватых. Попозже, решил я, придумаю деликатный способ. Существуют проблемы более злободневные: пища, безопасность, скорейшее достижение отрядом освобожденных территорий. Поэтому я возразил:
— Завтра все равно идти через грязь и снова потеть. Потерпите до возвращения к своим.
Варвара презрительно сморщилась:
— Сразу видно — мужчина.
— Одежда до утра не высохнет, — ткнул я в очевидное.
— Не твои проблемы.
— Как раз мои!
Варвара вновь поглядела на меня, как владелец бронированного Роллс-Ройса на рискнувшего остановить гаишника:
— Девочки больше не могут ходить в грязном. Сегодня будет стирка.
Она отклонилась от меня, снова зачерпывая корявым подобием ложки и отправляя еду в рот — как бы известила, что тема закрыта и обсуждению не подлежит.
В недавнем желании остаться с Томой в горах и дать бой догонявшим рыкцарям, Варвара проявила удивительную смесь трусости с отвагой, она предпочла возможную опасность страшащей неизвестности. Но неизвестность выиграла у опасности. Тогда амбициозная девица загнала претензии на значимость подальше и с удовольствием отказалась от лидерства, возложив его на плечи того, кто рискнул. И всегда держалась рядом, чтоб подхватить, когда этот взваливший на себя ответственность надломится. Иногда сама провоцировала. Толчок мог оказаться исподтишка или внаглую, как у Аглаи во время игры в «желайки». Варвара, виртуально получив по зубам, в таких случаях откатывалась на исходные позиции, помахивала хвостиком и вновь подлизывалась. Сложный человек. Впрочем, где я видел простых? Надо уживаться и делать общее дело с теми, которые есть. А если они все с прибабахом, то кто сказал, что я сам без него?
Когда последняя ложка доскребла остатки, я объявил:
— Нужно создать подразделения. Трудно уследить за всеми.
— А ты не следи, — буркнула Антонина.
— Почему? Мне нравится, когда он за мной следит, — ровным голосом сообщила Ярослава.
Я по-командирски строго глянул на нее: не до шуточек в таких вопросах.
Ярослава спокойно выдержала взгляд, а затем подмигнула. Ну, Варвара, устроила бедлам. Тимбилдинг делает из толпы команду, а Варвара сумела превратить команду в толпу. Тогда вопрос: не этого ли она добивалась?
Хороший вопрос. Обсужу его как-нибудь наедине с собой.
— Как будем делиться? — спросила Амалия.
— На пятерки.
— Как в сестричестве! — воскликнула Кристина.
— В первой, — не дал я себя отвлечь, — Варвара, Кристина, Антонина, Ярослава и Клара. Руководит пятеркой Варвара. Когда она выполняет роль старшей всего отряда, в пятерке ее заместит Кристина. Все ясно? Во второй: Майя, Александра, Любава, Феофания и… — Я указал пальцем, сделав извиняющийся умоляющий взгляд.
— Ефросинья, — обидчиво назвалась очень худенькая темненькая царевна.
А чего обижаться? Когда народу много, запоминаешь чем-то выдающихся и тех, с кем делал что-то совместное. С этой нас ничего не связывало. Держалась она обособленно, а то, что периодически посматривала на меня заинтересованно и несколько плотоядно, так ведь прочие царевны глядели так же — вроде голодного путешественника, который обнаружил неизвестный фрукт и придирчиво оценивает на предмет съедобности. Даже суматоха всеобщего братания во время тимбилдинга не дала мне зацепки, чтоб выделить Ефросинью хоть как-то. Она была со мной во внешнем круге и не пересекалась до самого конца, когда на мне висла и лезла с поцелуями обезличенно-настырная толпа.
— И Ефросинья, — завершил я формирование пятерки. — Старшая — Майя.
Майя осветилась улыбкой, вскинув ставший руководительским вздернутый нос. Взгляд Ефросиньи сообщил мнение, что подружка заработала командирство через постель — так мне понялась выразительная смесь презрения и зависти. Любопытно, а бывает такое в мире матриархата? Или оно тоже наоборот?
— Во главе третьей пятерки — Амалия. — Оставшихся учениц звали Софья, Ираида, Анна и Марьяна. Я все еще путал, кто есть кто, и решил не позориться. — Пока мы в лесу, командование остается у меня, а дальше поведет Варвара. Также она командует в мое отсутствие.
— Это понятно, — кивнула Варвара. — Интересно, почему делимся именно сейчас.
— Появилась необходимость, — объяснил я. — Все получат задания. Слушаем внимательно, чтоб потом не говорили, что не слышали. Первая и вторая пятерки заготавливают еще дров, третья готовит ночлег, но сначала все выделяют по человеку на посты для охраны периметра. Дальше сами внутри разберетесь, кому сколько дежурить и когда сменяться.
— Согласна, без охраны оставаться нельзя, — сказала Варвара.
— Еще, — перебил я. — Нужно подготовиться к мгновенному отходу. Мешки наполнить и снабдить постромками, чтоб носить за плечами.
Царевны хлопнули ресницами, попереглядывались, и кто-то озвучил общий вопрос:
— Из чего их делать?
Стянув портупею, я оставил только пояс с мечом — все равно идем туда, где рыкцарские прибамбасы вызовут подозрение.
— Вот. Может, кто-то еще пожертвует кожаные перевязи. Если не хватит, раскулачим.
Последнее слово Варваре понравилось. Кажется, она вложила свой смысл.
— А зачем столько дров? — спросили меня откуда-то сбоку.
— Не только дрова несите, еще нужны длинные шесты, лучше с развилками.
— Для чего?
— Для большой стирки, — сообщил я.
Словно солнце вышло прямо под ветвями. Пятнадцать лиц превратились в сияющие светильники. Пятнадцать ртов одновременно улыбнулись. Волшебное слово произнесено!
Приятно приносить людям радость.
Ученицы бросились выполнять приказ и приближать минуту счастья. Только Амалия, глава пятерки, которую назначили ответственной за размещение, осторожно выступила из заметавшейся оравы:
— Где лучше расположить лежак?
Я решил проверить:
— Как сама считаешь?
Она огляделась и решительно заявила:
— Здесь, неподалеку от костра, чтобы тепло доходило.
— Правильно. Только не перестарайтесь, не подпалите.
В голове возник голос Варвары: «Не маленькие!»
Амалия только улыбнулась. На губах всплыл вкус ее губ. Безумие какое-то. Что за день.
Мимо пронеслась с охапкой валежника златовласая Александра. Мои ладони вспотели, фантомно ощутив ее крепкое тело в руках. Захотелось вновь обнять, прижать, погладить по волосам…
Не по этим. По утраченным. Которые так и не погладил.
Которую так и не поцеловал.
Доставучие ученые заявили: за моногамию у человека отвечает гормон окситацин. Примите, распишитесь. Никаких ссылок на совесть и верность. И на желание посвятить жизнь любимому — единственному и несравненному. На отдать все за желание быть с ним и только с ним. Причем все — это именно все, до последнего вздоха. Что же теперь, верить не голосу разума, а науке? А как же Отелло, Ромео с Джульеттой… да мало ли примеров в истории и литературе? Химия, понимаешь. Гормон, говорят. И ничего не поделать — наука, блин ее за ногу. Но почему-то хочется наплевать на такую науку, разорвать в клочья и еще попрыгать сверху. Присутствие гормона, оказывается, определяет, будет тебе верен человек, или нет. А Божья искра и почитание заповедей — коту под одно место?
Не хочу верить науке. Я хочу верить себе и своим чувствам. К тому же наука очень часто (хочется сказать: слишком часто) меняет свои взгляды и утверждает обратное — снова заставляя себе верить. Ведь — наука! Но согласно научной же статистике ее непогрешимое святейшество наука ошибается гораздо чаще, чем редко подводящая меня интуиции.
Ощущения говорили: ты влип, приятель. Никакой окситацин ни при чем. Я влюбился. Я любил Зарину. Сердце не верило в ее гибель. Здесь, окруженный сонмом красотулечек, за знакомство с которыми когда-то без раздумий отдал бы левую руку, я тосковал. По несбывшемуся.
Пока мысли гуляли, руки заканчивали сооружать сушилку: чистили от мелких веток длинные жерди, составляли треноги, на них прокидывались поперечины.
Царевны выставили часовых. Игра в камень-нож-лопух определила очередность заступления на охрану в каждой пятерке. Остальные ринулись к озеру стираться.
— Воды наберите во все шлемы, пока достаточно чистая! — крикнул я вдогонку и краем глаза глянул на озеро: зайдя в воду, ученицы постягивали штаны и приступили к стирке. Свисавшие до середины бедер рубашки поплыли полами по воде, доходившей до пояса.
Про меня все забыли. Правильно. Зачем командир, когда все хорошо. Я подошел к дежурившей на отшибе уныло глядевшей во тьму Антонине.
— Иди со всеми, я здесь вместо тебя посмотрю.
— С чего это? — ощетинилась она.
— Не хочу мешать.
Объяснение, что дело не в ней лично, успокоило дозорную, последовал благодарный кивок, и Антонина растворилась в ночи.
Светло было только у костра. Туда периодически подбегали царевны, лица суетливо крутились в поисках меня, вздернутые руки быстро накидывали постиранную вещь на обращенные к костру жерди, и босые ноги вновь уносили владелиц во тьму.
Шлеп, шлеп, — едва слышно. В мою сторону. Взнузданный мозг взревел сигнальной сиреной, пальцы схватились за гнук…
Отбой. Звук пришел со спины, от озера. Из темноты проявилась Варвара, в одной рубашке, вторую вещь, уже постиранную, держа в руках.
— Так и подумала, что ты здесь.
— Поздравляю, гигант мысли.
Антонина в ее пятерке, обязана была доложить. Интересно, чего Варвара приперлась, и чем мне это грозит.
Не девка, а загляденье: высокая, крутобедрая, всюду налита тугой плотью. Под четкими крыльями бровей сверкают умом и чувствами чуть притопленые глаза — то ли серо-зеленые, то ли серо-голубые. Сейчас, во тьме, просто глубокие и блестящие. Крупноватый нос незаметен благодаря притягивающим внимание ямочкам на щеках и большому рту. За многообещающими губами вспыхивают бликами оттертые мелом зубы. Варвара отлично знала о своей привлекательности, но не знала, что не все клюют на холодную классическую красоту. Кроме ума и страстности в глазах хотелось видеть еще кое-что. Душу. Конкретнее: красивую душу. Красоту души. Иными словами, красота должна быть в основном внутри, а не снаружи. Но каждый судит обо всех по себе, оттого и все проблемы в мире.
— Я не принесла дров.
Она повесила штаны на сук и замерла, скрестив руки.
— Ну, не принесла, и что? — не понял я. — Ах, да…
Даже сам забыл о стимуле, озвученном, чтобы подвигнуть веселую компанию на общественно-полезные работы. Зря ей вспомнилось.
— Сама напросилась. Вставай к дереву.
Варвара еще не поняла, что меня злить опасно. Красиво вышагивая, ее длинные ноги прошествовали передо мной в указанное место, руки уперлись в ствол, а позвоночник изящно прогнулся. Спинка наклонилась, глаза томно прикрылись. Девушка опустила голову и замерла, выпукло выгнувшись в мою сторону. На лице расцвела предвкушающая улыбка.
— Накажи меня, воин, — проворковал манящий голос, обволакивающий, как паутина. — Докажи, что ты истинный командир.
Как фекалиями с чужого балкона. Уводит у подруги невестора? В любом случае — думает, что все парни одним миром мазаны. Фигушки.
Я отломил длинную тонкую ветвь. Хруст встревожил девушку:
— Ты чего удумал?
— Буду наказывать. Как обещал.
— С ума сошел?! — Варвара отпрянула и попыталась сбежать.
— Стоять!
Я успел перехватить отбивавшуюся сильную руку, которой все же далеко до моей.
— Отстань, дурак! — Варвара дергалась, извивалась змеей, но это не помогало. — Я не то имела в виду! Совсем крышей поехал?
— Обещал всыпать — всыплю, — объявил я, заламывая сопротивлявшуюся конечность назад.
Чуть не плачущий противник был повержен на колени.
Бессознательно я привел Варвару в одну из поз, у человолков выражавших покорность. В стае любая давно признала бы себя неправой и отправилась по своим делам. Но здесь не стая, здесь нужно победить не только физически.
— Совсем ни ума, ни фантазии?! — почти рыдала скрючившаяся девушка, силой уткнутая лицом в землю.
— Зато с совестью нормально, — парировал я, прижимая сверху коленом.
Готовый вырваться новый довод замер на девичьих губах — едва не высказанного, она проглотила его обратно. Тактика резко сменилась.
— Чапа, прости, — взмолилась Варвара. — Черт попутал.
Всегда у них так: то черт, то кто-то другой такой же виноват. Только не сами. Ангелы во плоти.
— Решай, — объявил я. — Одна плеть сейчас или пять потом, при народе, если сбежишь.
— Ты серьезно?!
По лицу увидела, что да. Ее мышцы медленно расслабились, и смирившаяся красотка сдутым мешком осела на землю. Даже жалко такую прелесть — розгами. А что делать, не я инициатор. Прежде, чем что-то делать, думать надо, варианты просчитывать. Просчитывать, а не просчитываться.
— Вставай, как сказал. — Прут в моих руках со свистом рассек воздух.
Казалось, даже окружающий сумрак беспокойно завибрировал. Гладенькие бедра обратились в мрамор, тревога струилась из каждой жилки каждой безупречно поданной взору подробности, чувственной и соблазнительной, хоть сейчас готовой лечь прекрасными обводами на холст мастера, если таковой найдется.
Шмыгая носом, отпущенная мной Варвара поднялась и вновь приняла указанную позу у дерева — покорно и по-настоящему испуганно.
— Чапа, прости. Хотела, как лучше, мне в голову не могло прийти, что кому-то не понравится.
Кому-то. Ну-ну.
— Другим нравилось? — Я для удобства встал сбоку.
— Ты же мужчина, должен понять, — плаксиво юлила девушка. — Я же не только для себя…
— Ударю один раз, но сильно, чтоб запомнилось.
— Уже запомнилось!
Варвара окончательно поняла, что экзекуции не избежать. Взор померк.
— Пожалуйста, — просящие интонации в голосе из истерических превратились в деловые, — сделай, чтоб рана не сильно выделялась. Перед девочками стыдно будет.
Ага, меня ей не стыдно.
Но что-то в душе надломилось. Не такой я зверь, как хочу казаться. В последний момент отбросив прут, открытая пятерня влепила с размаху, вызвав звон в ушах и вязкие волны.
— Свободна. — Я отвернулся, опускаясь на землю.
Удивленно оглянувшись, Варвара вдруг примостилась рядом, ее рука потерла отбитое место.
— Почему ты такой злой?
— Ты знала, что в конце игры оба круга сольются в общую кучу?
Девушка спокойно кивнула:
— В конце всегда все виснут на всех, мама рассказывала.
— Чтобы не было сбоев, такой команде желательно быть полностью однополой, — предположил я. — Или равномерно двуполой. С одним мной ты просчиталась.
— Поставленного результата я добилась. Поставленного, а не заявленного. Скажешь, тебе не понравилось?
Я не просто покраснел. Побагровел.
— Как бы сказать…
Варвара тихо усмехнулась:
— Скажи как есть.
— Ну… — замялся я, — некоторый момент удовольствия во всем этом имелся.
Собеседница ехидно хихикнула:
— Ладно, назовем это некоторым моментом. Главное, что имелся.
Какое-то время я слушал тишину. Вряд ли на нас нападут в условиях, когда из-под любого куста может выскочить отряд царберов, но охрана должна быть просто потому, что должна быть. Иначе хаос. А я, не стоит забывать, сейчас часовой.
От Варвары искрило невысказанными мыслями, которые она не осмеливалась озвучить. Меня это устраивало. Не туда мыслит, куда надо, ой, не туда.
— Почему встала со мной, а не во внутренний круг? — спросил я притихшую соседку, почему-то не спешившую возвращаться к остальным.
— Знала, что можешь отчебучить что-то роняющее мой авторитет.
Ишь ты. Так бы и сделал. Предусмотрительная.
— Можно вопрос? — полюбопытствовал я, не поднимая лица.
— Нескромный?
— Очень.
Ее глаза странно загорелись:
— С радостью.
— Чего ты в меня вцепилась?
— Это и есть вопрос? — Недовольно вытянутые губки скривились. — Неужели не понятно?
— Прикинь, нет.
Она выдавила, словно выплюнула:
— Нравишься.
— Всем остальным — тоже?
— Конечно.
— Всем сразу — один я, вот такой невероятный и замечательный? Вздор. Вам все равно — кто. Под руку попался я. Вцепились, как…
Я прикусил язык на не успевшем вылететь слове «крабы». Мозг в авральном режиме проштудировал информацию обо всем, что может вцепиться в этом мире. Итог многообразьем не радовал.
— …волки.
— Это не так. — Варвара, осторожно коснулась меня плечом. — В школе были прекрасные молодые войники, но им далеко до тебя.
Вспомнились Савва и Елистрат, к которым ходил с Варварой в бытность царевной Василисой. Тогда Варваре нравился Савва. Или он нравился потому, что Елистрат был занят Аглаей?
— Понимаю, почему могу понравиться Кристине или, скажем, Майе, — сказал я, не убирая плеча, о которое, как бы извиняясь, терлась девушка. — Но ты несколько старше меня, для тебя я должен выглядеть малолеткой.
— В мужья берут с любой разницей, — покосилась на меня Варвара.
Отметив, что плечо не убрал, она аккуратно придвинулась всем боком.
— Это что, предложение? — удивился я.
— Некоторый момент предложения в этом имелся, — с плутовским прищуром процитировала она недавнего меня.
— Ничего, что я невестор Томы?
Ее взор сказал: «Какие мелочи».
— Неофициальный, — вслух уточнила Варвара, — просто объявленный, то есть, еще все возможно. Даже невозможное. Помнишь, на горе читали возвышенку: я не прошу, я действую. Трудно — да, долго — может быть, но не невозможно.
— Эту энергию бы да на благое дело… — Я поморщился. — А ты пропустила строчку: слушаю умных, но верю только верным, в этом состоит мудрость.
— Пропустила. Потому что несла другую мысль.
— А я эту. Верю только верным. Человек, отбивающий невестора у другого, доверия не заслуживает.
Тело Варвары заметно напряглось.
— Это как бы отказ?
Не привыкла к отказам.
— Это как бы намек, что все остается, как есть, — объяснился я.
У костра появились первые полностью постиравшиеся ученицы. Слепо озираясь в темноту, они опасливо семенили к сушилке, выжатые перекручиванием рубахи служили прикрытием. У жердей босые ножки задумчиво затоптались. Настороженные лица вновь оглянулись во все стороны. Решившись, царевны поднялись на цыпочки, быстро накинули имущество на высокие поперечины и опрометью унеслись во тьму.
Варвара отследила мой косившийся взгляд.
— Они стесняются. Нужно что-то придумать.
— Посидишь здесь, пока Антонина не вернется? — предложил я. — Отойду подальше, чтоб не смущать.
К моему удивлению, Варвара отрицательно покачала головой.
— Стеснение убивает игра. Нужно… — Ее взор упал на мою грязную рубаху. — А почему ты тоже не стираешься? Ты же командир. Нам будет стыдно идти рядом с таким вонючкой.
— Сами вонючки, — обозлился я. — Понюхали бы себя, когда из плена вышли.
Варвара вспыхнула пороховым складом, в котором закурили:
— Обстоятельства непреодолимой силы не считаются!
— Но весьма ощущаются.
— Нужно понимать, что плен — не наша прихоть.
— Мозг понимает. Носу не объяснишь.
— Ладно, допустим. — Варвара взяла себя в руки. — Теперь ситуация изменилась. Есть возможность помыться и постираться. Нехорошо отлынивать.
— Как ты это представляешь? — с нажимом вопросил я.
На озере не стихал веселый гомон и плеск. Варвара тоже прислушалась. Ее пальцы, обнимавшие ноги, машинально забарабанили по гладким коленным чашечкам.
— Не вижу препятствий, — спокойно заявила она.
— Не заметила хоть краешком помутившегося сознания, что я отличаюсь от остальных?
— Хвостиком спереди? — раздалось насмешливо. — Эка невидаль. Мы уже бились плечом к плечу без одежды. В походе все равны.
— Я равнее. Я ваш командир.
— Только на время похода, и то случайно.
— Но командир?
Она не сдавалась:
— Тем более. Командир обязан показывать пример. Вот и показывай.
— Что показывать?! — вспылил я.
— Все, — спокойно заявила она. — Ходить с нами немытым не позволим.
— Не говори за всех. Может, кроме тебя никто…
— Девочки!!! — завопила Варвара как оглашенная. — Командир стесняется! Нужно помочь ему помыться и постираться!
— Какого чер…
Варвара накинулась на меня, не дав закончить.
— Я его держу-у-у!!!
Она вцепилась изо всех сил, обхватив руками и ногами. Первой к нам добралась Антонина в нательном доспехе, удачно скрывавшем отсутствие одежды под ним.
— Я на месте, пост приняла!
Подлетела Ярослава — платиновые локоны разметались, глаза горели, распираемая после бега грудь бурно вздымалась. Девушка нисколько не смущалась своего вида — ни белой роскоши с красными клювиками, ни еще более белой пушистой чувственности. Конечно, ночь, темнота, но не до такой же степени. Днем, когда играли в человолков, она себе подобного не позволяла.
До сих пор я считал, что царевны в моем отряде хоть и дерзкие, но вменяемые, а выпендривалась только Варвара — возможно, из-за того, что меня определили над ней командиром. Теперь глаза открылись: вменяемыми окружавшие меня ученицы только казались!
Ярослава втиснулась в борьбу между мной и Варварой, где уже вырисовывался победитель.
— За ноги держи! — крикнула ей Варвара, которую я почти отодрал от себя. — Уйдет!
— Держу! — выдохнула Ярослава, оплетая телом голени.
Увидев, что тьма скрывает, а действие нарастает, появились другие царевны. Множество рук подняло меня, капкан Варвары и Ярославы распался.
— Вперед! — повела Варвара безумную процессию за собой.
Поддерживаемый на весу, я поплыл в сторону озера.
— За мной! — распоряжалась Варвара. — Сюда! Давайте поближе. Перехватывайте за руки, за ноги. Раз…
Меня раскачали.
— Два… три!
Ночной мир дважды перевернулся в глазах. Вода с грохотом распахнулась, нежданно твердая и морозная, верх и низ на секунду исчезли.
Вынырнув, я вновь ощутил себя в плену. Царевны срывали с меня одежду. Воды было по пояс, это устраивало, но вода оказалась ледяной просто до ужаса.
Некоторым образом это тоже устраивало.
Меня вновь опрокинуло чем-то навалившимся сзади. Когда я с трудом встал, то обнаружил себя оседланным крепкими ногами Варвары.
— Кто на нас?! — завопила она, с трудом удерживая равновесие. — Готовы сразиться?
Ярослава полезла на хрупкие плечики Александры.
— Готовы!
Ненавижу насилие, пусть оно даже приводит к чему-то приятному. Цель не оправдывает средства.
— Вот и сражайтесь. — Я вздернул крепкий живой хомут вверх, и шея едва не свернулась, сбрасывая ношу. Недавняя захватчица отправилась в недолгий полет.
Через миг взметнувшая стены брызг Варвара вынырнула с криком:
— Кто еще хочет полетать?!
Она схватила мои ладони в свои, и получилось подобие качелей.
— Я! — само собой вызвалась Ярослава, заместительница Варвары по части красоты, соблазна и наглости.
Цепкие пальцы вонзились нам в плечи, на площадку из рук встала ступня, затем вес перетек на эту ногу и, вытащив тело из воды, вознесся над нашими головами.
— Раз, два, три-и! — скомандовала Варвара.
— Ааа-а! — восторженный вопль распугал леших на километр вокруг.
Быдымс! — прорвалась гладь под обрушившейся массой.
— Теперь я! — помогая себе руками, сквозь толщу воды к нам пробиралась Феофания.
— Потом я! — крикнула с берега Майя, только что вернувшаяся к озеру от сушилки.
Брызжущие плюхи высоко задираемыми ногами многих заставили взвизгнуть.
— И я хочу! — с обидой оглянулась на нее Александра, встряхнув длиннющими волосами.
Просто не успела сказать раньше.
На бережок из озера вылезла Кристина, последней достиравшая рубашку. Тут же умчалась вывешивать. Только пятки сверкали. Так говорится. Потому что сверкало другое.
— Раз, два, три-и! — отправили мы в небеса взвизгнувшую Феофанию.
— Игра убивает стеснение, — услышал я в ухе задорный шепот Варвары.
— Они уже постирались, — так же ответил я. — И я мог бы спокойно прийти, когда никого…
Меня перебили:
— Одежде нужно сохнуть. Долго сохнуть.
— Пережил бы где-нибудь как-нибудь.
На плечо оперлась ладонь Майи. Мы подняли ее, присевшую на корточки и опалившую мне лицо коснувшейся мякотью. Одновременно с толчком она распрямила ноги и раскинула руки. Ангел. Через миг — падший ангел. Взорвавшаяся вода поглотила летящее существо.
— Теперь Клара! — распорядилась Варвара, приостановив Александру, за которой уже выстроилась очередь. — Клара, иди сюда.
— Я не хочу, — испуганно подалась назад самая, на мой взгляд, трезвомыслящая царевна.
Она пряталась за чужими спинами, оттуда наблюдая за случившимся весельем.
— Надо! — объявила Варвара.
— Она же не хочет, — повернулся я к водяной командирше.
Она шепнула:
— Клара — слабое звено, которое потянет за собой остальных. Самая стеснительная. Если она решится, все проблемы позади.
— Говорю же, могу пересидеть где-нибудь…
— Ночь на дворе. Долгая декабрьская ночь.
Милая, рассказал бы я тебе, что такое долгая декабрьская ночь.
— Завтра тебе командовать, вести нас. Нам нужен здоровый командир. — Подумав, она добавила: — И защитник.
— Клара, давай, — подбадривали царевну подружки, выталкивая вперед. — Не бойся.
— Я не боюсь.
— А ощущение складывается, что боишься.
Той ничего не оставалось, как подойти. Взять «на слабо» — один из самых действенных способов воздействия на неокрепшие мозги.
— Живее, не задерживай, — провожали ее нетерпеливые русалки, жаждущие новых впечатлений.
Впечатлений хватало. Особенно будоражило, что это только начало — начало ночи, которую придется провести в ожидании досушки одежды.
Клара прикрывала ладонями верх, как все ученицы. Плечи сгорбились, опущенное лицо спряталось, что превратило обладательницу в скрутившегося в комок ежа. Обрезанные по плечи мокрые волосы прилипли к щекам. Низенькая царевна делала шаг за шагом, страшась неотвратимости момента, когда придется развести руки, когда пальцы возьмутся за мое и Варварино плечо, и придется лезть на наши ладони, выходя из спасительной толщи полностью.
Отфыркиваясь, с другой стороны приблизилась матово светившаяся Ярослава. Эта ничего не стеснялась, еще и нагло колыхнула темными носиками, почти черными в ночи.
— Непередаваемо! — поделилась озерная нимфа, с которой текло, как с чучела в ливень, но столь чудесно струясь, искрясь и переливаясь, что я невольно повернул голову.
Мое отвлечение мгновенно использовали. Клара вскочила на подставленные ладони, оттолкнулась и бросилась вниз. Думала, что вниз. Наше сдвоенное усилие отправило ее в небо. Сказочная птица воспарила, инстинктивно раскинув руки, и оглушительно приводнилась.
— Теперь я! — бросилась к нам Александра.
— Теперь все. — Варвара подмигнула мне, как соучастнику.
И вот…
«Как прошел день? — По мне». Невероятный день, впечатлений от которого хватило бы до конца жизни, перешел в еще более немыслимую бесконечную ночь. Стирка и последующие полеты оказались только звоночками перед главным действием. Как говорит первое правило пианино — надо было играть на флейте.
Я опомниться не успел, как произошедшее стало воспоминанием. Безупречно проведенное сумасшедшее произошедшее — незабываемым воспоминанием так глупо и не по собственной воле случившегося первого раза, краткого, всего в несколько ошеломительных фрицев, и до боли неоконченного.
— Кто следующий? — принесся тот же ровный поучительный тон уже откуда-то сбоку.
Хотелось крикнуть: и все?! Это — все? Вот это изщренно-смачное и бездонное, но кратковременное как жизнь бабочки на холсте истории? Моя жизнь только-только решила, что обрела смысл!
Всем моим вопиющим «А как же я?!» Варварин ответ «Кто следующий?» пролился бальзамом на душу. Мой первый раз еще не окончен, мои лучшие воспоминания еще впереди.
— Только новички! — Антонина властно толкнула на место огрызнувшуюся Ярославу и недобро поглядела на Софью, которая сжалась до отрицательной величины и ни на что не претендовала. Вставая, большая царевна пробухтела: — Показывала она тут. А то сами не догадаемся.
Мощная нога перемахнула через меня для последующего шага во взрослость, и шары сгущенного молока сдвоено колыхнулись, словно мне врезали промеж глаз, сбив фокусировку.
— Отметилась? Получила, что хотела? — продолжила она ворчать на Варвару, примериваясь надо мной. — Вечно вторая захотела стать первой? Ну-ну, дорвалась-таки. По роже вижу: не захоти Варька приделать дырявой рубахе новую заплатку, не видать нам этого урока, как своих природных отверстий. Простите за кажущуюся грубость, имею в виду уши, рот и ноздри. Впрочем, понимайте, как хотите.
Ее удовлетворенное лицо опустилось, как подсолнух к ночи, к месту, куда уже радостно устремились руки. Но…
— Чуть не забыла, — будто опомнилась Варвара, — допускаются только те, у кого зеленые дни! Быстренько подсчитали. У кого белые или нечеткие — даже не думайте!
Новая информация заставила царевен призадуматься.
— Чтоб тебя черти съели. — Антонина застыла надо мной в полудвижении.
Масса мечтала умножиться на скорость, но у массы желания имелись мозги царевны, а на них с рождения имелись зарубки, на которых тут же сыграла Варвара:
— Сомневающимся напомню из возвышенки: «Я забочусь о своем здоровье, ведь потом оно позаботится обо мне».
— А если дни пограничные? — не желала сдаваться очередница.
— Это и есть нечеткие, — едва сдерживая ухмылку, отозвалась Варвара. — Относятся к белым.
Один-один. Не задвинь Антонина обидную речь, ее бы кто-нибудь пожалел, а так мгновенно выкинули из головы, озаботившись собственными проблемами и переживаниями. Только Клара посочувствовала.
— Не враждуй на сестру свою в сердце своем, — примирительно процитировала она сгорбленно удалявшимся со сцены поникшим сопкам.
— Но: обличи ближнюю свою, и не понесешь греха, — донеслось в ответ. — Себя Варька никогда не обидит.
— Ты бы тоже себя не обидела, — вставила расплывшаяся в мстительном довольстве Ярослава.
Майя хлопнула ресницами:
— Получается, сейчас моя очередь?
Курносый носик побелел и заострился. Плотное тельце дрожало. В отличие от внутренне подстегивавшей себя и толкавшей на подвиги хозяйки вставать оно не желало. Отвага таяла прямо на глазах.
— Можешь временно пропустить, никто никого не заставляет, — успокоила ее Варвара.
— Тогда, можно я? — в волнении вскочила Кристина.
Амалия, до сих пор следовавшая в очереди за Майей, не тронулась с места. То ли дни подкачали, то ли тоже страшилась и не хотела идти первой. Она не шелохнулась и не возразила, Кристина ринулась вперед, а место на моей руке заняла Клара.
Прежде, чем опуститься и начать удерживать часть некогда непокорного пособия, Клара с удивлением всмотрелась в сырую ладонь. Ее лицо низко склонилось, ноздри вздернулись — пришло ужасное понимание. Вскинувшийся взгляд встретился со спокойно выдержавшей его противосидящей Ефросиньей.
Ефросинья как можно равнодушней отвела глаза и поерзала на второй ладони. Клары она не стеснялась.
Зато стеснялась Клара. Еще как стеснялась. Щеки вспыхнули, как коробок спичек, и хрупкое тельце зависло над рукой, боясь опуститься.
— Чтобы сегодняшний урок стал событием и запомнился, мы устроим ритуал прохождения воды, огня и труб, — громко сообщила Варвара.
— А то, типа, не запомнится, — буркнула насупившаяся Антонина.
Все смотрели вперед, никто не видел Клариных страданий.
— Кто будет следующей после Кристины? Майя?
— Не знаю пока… — снова оробела курносая.
— Поднимите руки, у кого дни позволяют, — пронеслось над лесом.
Я с тревогой-надеждой оглядел пространство над головами. Ярослава, Майя, Кристина, Любава, Феофания, Ефросинья, Софья… Вот стыдливо дернулась рука Амалии…
Не подняли Антонина и Клара.
Клара могла не поднять просто из нежелания, но закон толпы никто не отменял, и всеобщий эмоциональный накал, возбужденность и взбудораженность сказались на ней. Поддавшись порыву, царевна плюхнулась на мою ладонь — не на предплечье, не на запястье, а так же, как та, другая, дерзко и отважно, чувствуя себя ломательницей устоев.
Словно груженый состав затормозил на рельсах. Клара сжалась, зажмурилась… но небо не упало на землю. Ничего не произошло — окружающее осталось прежним, просто теперь она сидела напрягшимся естеством на моей ладони.
Сначала приотворился один глазик и испуганно пробежался вокруг. Ничего страшного. Тогда открылся второй. Вдвоем они принялись рыскать по окружающим: неужели ничего не заметили? Тут такое случилось, а жизнь идет своим чередом?!
Ее взгляд встретился с удивлением Ефросиньи. Ответил гордым высокомерием: «Думаешь, одна такая умная?»
— Каждая очередница сначала бежит к озеру и обливается холодной водой, — объясняла Варвара порядок действий.
— Вода, — кивая, загнула палец Любава.
— Потом прыгает через костер.
— Огонь. — Второй палец прижался к первому.
— Через пламя? — еще больше напугалась Майя. — Оно огромное!
— Разбегайся сильнее, прыгай выше, лети быстрее. — Варвара пожала плечами. — Зато впечатлений гора и маленькая тележка.
— Я боюсь!
— Для этого и нужно, — хмыкнула Варвара. — Перестать бояться. Пересилить.
— А я не боюсь! — почти выкрикнула нетерпеливо перетоптывавшаяся Кристина. — Можно уже?
— Давай! — Варвара дала отмашку.
Ноги унесли Кристину к желаемому — стремительную, как лань, легкую, как пушинку. Антонина с завистью выдохнула, надув щеки.
— А трубы? — подала голос Любава, теребя третий палец.
— А то не догадываешься, — пробубнила Антонина.
Любава прикусила язык.
А на моей руке продолжался ощущенческий шабаш. Млея от собственной смелости, Клара развела упершиеся в землю колени. Вслед за ними раздвинулись стопы с торчавшими кверху пятками. Руки сошлись впереди и обхватили мой локоть. Как спасательный круг. Вцепились, как за поручень в мчавшейся маршрутке. Горевший куражом отчаянный взор взметнулся на напарницу. Сверяя по ней позу, тонкое тельце вжалось в меня центром, распласталось по пятерне и потерлось, принимая оптимальное положение.
— Ааххх! — донесся визг с озера.
Сквозь случайную щель в заборе тел я увидел, как над костром взмывает одухотворенный силуэт. Словно душа в рай: руки — крыльями, волосы — веером, раскрывшимся назад, одна нога впереди… Ангел. Больше, чем ангел: Женщина. Пока только намерением, но намерением столь непреклонным, что будущая Настоящая Женщина угадывалась в Кристине, как солнце в безоблачный полдень.
— Уууу-у-ух! — ликующе раздалось над костром.
Теперь это стало далеко — более важное происходило близко. Слишком близко, и именно сейчас касалось меня. Очень касалось. Всеми фибрами, или как это там у них называется. Овеществленная нежность уютно упокоилась в ладони. Прохладная после Кристининого жара, но быстро вскипающая. На чайнике мыслей уже подскакивала крышка, а из носика готовилось засвистеть. Шелковая кожица здоровалась с моей, как со старой знакомой. Отогревалась плотными объятиями. Смущенно ластилась. Приподнявшиеся пальцы были дружески пожаты. Абсолютно доверившись, им разрешили поиграть со всей оказавшейся в пределах досягаемости невероятной экзотикой. Ее оказалось немало. Большой и маленькой. Сухой и влажной. Холодной и горячей.
На другой стороне заметили конкуренцию. Проигрывать сопернице в ощущениях и женском коварстве Ефросинья не собиралась. Мой палец подняли, и…
Темное солнце упало на исследовательский зонд и погасло, замкнувшись на себя — стало светить и греть внутрь. Неслышный «Ох!..» вырвался из узкой груди, за ним последовал шумный выдох. Лицо вскинулось, закатившиеся глазки-бусинки быстро вернулись в орбиты и поймали следящий за подробностями Кларин взгляд. Губы растянулись в победной улыбке.
Ошарашенная Клара сглотнула, моргнула и нервно поежилась.
Я выпал в осадок. Уже не логикой, а настоящими живыми ощущениями понял, почему способ называется тесным. Я бы даже прибавил — очень.
Меня обняли, сжали и переварили. Я растворился, словно кофе в чашке, меня смешали с сахаром и взболтали. Осталось выпить.
Недогрудь торжествующей Ефросиньи выпятилась в приступе самомнения, возведенного в манию величия: упругие припухлости вообразили себя объектом вожделения и теперь нахраписто лезли в глаза, играя в соблазнение. Губы еще больше истончились, уголками горделиво расплывшись до ушей. Морщинки довольства прорезали гладкие впалые щечки. Мышиные глазки прикрылись веками, но не до конца. Сквозь щелочку негодница продолжала наслаждаться ситуацией. Она единственная сейчас не завидовала Кристине или, наоборот, не радовалась, что она не Кристина. Ефросинья в данную минуту была самодостаточна и сверхъестественно чудесна, в чем сама нисколько не сомневалась. Она стала ведьмой, колдовскими чарами вырвавшей меня из остатков сознания и рассорившей с логикой. Скажи мне кто-то еще вчера… даже сегодня, даже минуту назад, что мой палец окажется в чьем-то глубоком-глубоком тылу, а я вместо отвращения испепелюсь от нахлынувшего сладковатого безобразия… Во-первых, не в «чьем-то», а во вполне конкретном девичьем, весьма симпатичном и приятном не менее, чем все остальные здесь присутствующие. Что поделаешь, возраст. Гормоны. Короче, полный пубертат. А во-вторых, кто-то знаменитый заметил на подобную тему: «Говорите, секс грязен? Ну, да, если не мыться». Благодаря преподавательской предусмотрительности все ученицы перед уроком выполнили необходимые гигиенические процедуры, и грязь осталась только в мыслях. А я… как в повидле утонул. То место, где меня с чувством принимали, имя прямой кишки могло иметь исключительно в другой, грубой и неприятной галактике, ее от меня отгораживали миллионы лет и парсеков. Сейчас нахальная девица, в чьем менталитете сызмальства закладывалось брать и повелевать, самым дерзким образом брала меня и повелевала там оставаться.
А то я типа куда-то собрался. К тому же, поглотившие недра как бы намекали, что они — только прелюдия, что имеется еще нечто, ничуть не хуже. Оно меня тоже ждет и тоже поприветствует не менее жаркими объятиями.
Но это «что-то» ждало меня и в другом месте. На ноги капнуло ледяной изморосью. Затем еще одна морозная капля сорвалась со сдвоенного клинышка низа Кристины. Бомба попала в цель, Ефросинья забылась как недавний сон, Клара вылетела из головы вместе с поворотом головы к месту главного действия.
Прошедшая воду и огонь Кристина торжественно опустилась коленями на траву вокруг моего живота. Шальные глаза жили своей жизнью, глядя одновременно внутрь и везде, рот приоткрылся, выскочивший язычок сотворил быстрый круг. Край губы прикусили белые зубки. Ладошки стыдливо прикрыли от моих направленных снизу глаз взволнованный разрез — снова стыд. Слов нет. Что за метания по синусоиде? Что за дурья девичья блажь: «Разрешаю тебе все, но ни в коем случае не смотри, я такая стесняюся!» Боятся показать то, что не боятся сделать, и ведь это лишь частный случай нередкого поведения. Поспрашивайте или покопайтесь в закромах памяти: видели нечто из этой серии? Ответ удивит.
Варвара заговорила:
— Поселила Алла-предусмотрительница, да простит Она нас и примет, человека в саду райском и заповедала человеку: от всякого дерева можешь есть, а от древа познания добра и зла не ешь, но не потому, что умрет тогда человек, а в день, в который вкусит запретного, откроются глаза его, и станет он знающим добро и зло. Кончится детство, отпустит его родительница из домашнего уюта райского добывать хлеб свой насущный и за поступки свои отвечать. И заповедует: плодитесь и размножайтесь, и наполняйте землю, и обладайте ею, и владычествуйте.
Кристина слушала, не шевелясь, как загипнотизированная. До сих пор она храбрилась, подгоняла себя, теперь застыла камнем. Воцарившаяся тишина секла уши плетками. Завороженные царевны глотали происходящее глазами и напряженно ждали, белые тела окружали сцену, как лепестки центр цветка, в несколько рядов. Над тычинкой зависла прилетевшая за медом пчела. Лепестки грозили сомкнуться от любопытства.
— Все хорошо?
Успокаивающий тон Варвары вернул Кристину в действительность.
— Хорошо.
Да, хорошо. Просто слишком. Так хорошо, что хочется немедленно переступить рубеж вменяемости и сбежать за грань.
Но я и так за гранью, дальше некуда.
Варвара опустилась на меня позади Кристины, еще одни бедра поцеловались с моими.
— Опустись немного, — приказала преподавательница, надавливая руками на плечи.
Кристинины ладони осторожно уперлись мне в грудь. Пульс — пулемет. Глаза — Екатерининские пятаки: большие, ненормально круглые, словно увидели черта. Собственно, по местной классификации я и есть черт, просто скрытый, но Кристина увидела черта в себе. Расширившиеся зрачки смотрели внутрь, ее скрытый чертик был дерзким, но трусливым.
— Все-таки башня не по моей вотчине, — с внезапным страхом оценила Кристина мрачную колонну.
— Неправда. — Варвара потянула ее назад, усадив себе на колени перед предметом сомнений. — Это самый подходящий размер.
Кристина помотала головой:
— Все равно, в озере он был намного меньше. В разы.
— А когда играли в человолков?
— Уже тогда казался огромным.
— Примеривалась? — хмыкнула Варвара.
— А кто не примеривался? — Кристина с возмущенной конфузливостью сделала лицом почти полный круг, указав на всех. — Все смотрели. И все не могли понять. Мы потом обсуждали с девочками…
Ярослава презрительно хмыкнула, а Ефросинья нахмурилась — с ними явно никто ничего не обсуждал.
— Стоп. — Варвара поняла, что нужно восполнить пробел, а кое о чем просто напомнить. — Вы должны знать, что средняя мужская особенность имеет пределы от ширины до длины вашей ладони. Все, что сюда укладывается — норма. Я говорю об обычных обстоятельствах. Холод, испуг и нервы уменьшают нормальную длину, иногда в те же разы, в какие возбуждение ее увеличивает. Увеличиваться может как на одну десятую величины, так и раза в четыре, а в объеме — от двух до восьми раз.
— До восьми?! — выкатились глаза учениц.
Варвара резко повторила:
— В объеме!
— Но в длину — в четыре?! — все еще не верилось царевнам.
— Чем слушаете?! — вспылила преподавательница. — Не в четыре, а до четырех, разницу видите?
— Вижу, — за всех ответила Кристина, имея на то полное право. — По сравнению с купанием в озере длина выросла раза в два. И примерно в полтора, если сравнивать с человолчьими побегушками. Это норма?
Варвара сжала виски:
— Ну нет в этом деле норм! Каждый пятый ключ вообще остается тех же размеров, как бы вы его ни раскочегаривали.
— В смысле, что не твердеет? — встревожились голоса. — И что с таким делать?
— В смысле, что затвердев, остается как был! — Варваре явно не хватало профессионального преподавательского терпения.
— Таким маленьким? — продолжали сыпаться вопросы.
— Любым! — Преподавательница едва не перешла на крик. — Каким был, таким и останется — маленьким, средним, большим, огромным.
— Ты сказала — каждый пятый? — Амалия словно вела конспект.
Уверен, спроси ее потом по любому вопросу — получишь исчерпывающую информацию. Учитывая предварительные знания и пытливый ум царевны, получишь даже больше, чем здесь прозвучало.
— Каждый пятый, — со вздохом подтвердила Варвара. — И тоже лишь один из пяти стоит строго перпендикулярно.
— Перпер… как? — Любава наморщила лоб.
Напряжения ее сцепившихся над коленями ладоней как раз хватило, чтоб маленькие бицепсы собрали в кучку разнесенную по грудной клетке округлую нежность и выдавили вперед. Теперь две увенчанных красными шапочками толстушки тоже рассеянно удивлялись, но не замысловатому предмету интереса хозяйки, а открывшейся миру собственной величине: «Неужели это мы такими выросли? Когда успели?!» Поудивлявшись, они вдруг сосредоточились на мне: «Гляди, какими мы стали!»
Я стал смотреть вверх. Среди темных облаков проблескивала одинокая звезда. Ярким светлячком она упорно мерцала на светлеющем фоне, отчего облака казались бездной, а мельтешащее сияние — висящим над головами свидетельством, что в мире все спокойно. И то, что висело под окружившими головами, придерживалось того же мнения: деловито-стыдливо-нагло разглядывало меня в упор, нисколько не сомневаясь в безопасности происходящего. И не потому, что мои руки удерживались двумя царевнами (знали бы остальные — как). Или по этому тоже.
— Вы этого еще не проходили, — уже откровенно вздохнула Варвара. — Перпендикулярно — значит под прямым углом к плоскости.
Кристину же занимало другое:
— Я слышала, что для уменьшения первоболи лучше лежать.
От переживаний у нее разгладился лоб, до жуткой серьезности размылись веселые складочки глаз, губы трогательно приоткрылись.
— Обернись, — последовал сзади приказ.
Кристина испуганно обернулась. Ничего особенного не увидела, не особенного тоже — просто Варвару за плечами.
— Ну?
— У меня есть уши? — серьезно осведомилась преподавательница.
— Ну? — в ожидании подвоха затихла Кристина.
— Значит, я тоже много чего могла слышать. Логично?
— Ну.
— Ножны гну. Как заповедала Алла-всеблагая, да простит Она нас и примет: «Я слушаю умных, но верю только верным, в этом состоит мудрость». Не всегда умное оказывается верным.
— Поясни, — попросила с места Амалия.
— Легко. На вас бежит враг, размахивая дубиной. На полу лежат дубина, меч и гнук со стрелами. Что выберете для самозащиты?
— Даже не обсуждается, — гневно откликнулась Антонина.
— То есть меч, — хитро кивнула Варвара. — А почему?
— Мы — царевны.
— Но меч не перерубит большой дубины, а ею можно снести человека вместе с мечом или даже с двумя.
— Мы — царевны, — упорно стояла на своем Антонина.
— А ты что скажешь, Кристина? — обратилась Варвара к зачинщице спора.
— Меч. Дубина — орудие мужиков.
— Почему не гнук?
— Это запрещенное оружие!
— Но дальнобойное. Ты поразишь противника еще на подходе. Гнук эффективнее. Разве результат не важнее?
— Мы — царевны, — формулой Антонины ответила Кристина. — Честь важнее любого результата.
Впрочем, в глазах металось сомнение — она помнила мою с Антониной убийственную перепалку в лесу и получившийся спорный результат, что когда на кону жизнь или, тем более, много жизней… (Пардон, это из другой истории. Но ее часть с упомянутой дискуссией я чуть позже тоже расскажу, чтоб не оставлять темных мест).
— Об этом и говорю, — вернулась к теме преподавательница. — Поза лежа действительно лучше, но не для царевен. Недавно объясняла про мужские и женские позы. Для царевны лежать унизительно, потому — даже не рассматриваем. Хотя с точки зрения результата…
Вместе с Варварой улыбнулись все — поняли намек.
Тоже поняв и осознав, Кристина смело глянула вниз. Белые паруса рвались от внутреннего смерча, взметаясь на грудной клетке. Темные завитки совсем почернели и свисли, как усы старого казака. Красные хризантемы на парусах рвались в небо, кудряшки липли к ним черными змеями и сворачивались в клубки, жалили внутрь и опасно угрожали наружу.
— Успокойся, — продолжала нянчиться Варвара, постепенно теряя терпение. — Это не страшнее воды и огня.
Кристина очень хотела успокоиться, делая для этого все, что могла. Полубезумный неживой взгляд встретился с моим, а похожие на трепещущую бабочку губы вновь приоткрылись и словно спрашивали что-то.
— Не бойся, — сказал я.
Боже, зачем я это сказал? Зачем вообще открыл рот, кто я такой?! Зачем я здесь?! Даже по-другому: почему я еще здесь?!
Нет ответа. И не будет. Потому что я вещь. Пособие. И должен выполнить свою роль.
Должен?! Кому? Что должен? Ничего никому не должен. Я — человек. Свободный и равноправный. Со своим внутренним миром и своими принципами. Я хочу делать только то, что сам считаю нужным.
А чего я хочу? Низведенного до уровня вещи, меня поместили в условия, в которых хочется оставаться вещью. Мне нравилось быть пособием. Пособию плевать на принципы и внутренний мир, для него их не существует. Пособие должно показывать и учить. Я хочу показывать и учить. Удаляем из уравнения лишнее, получаем ответ: я — пособие. Желания у меня те же. Сейчас. Потому что сейчас у нормального человека с прежде здоровой психикой не могло быть других желаний.
Варвара — достойная ученица мамы-интриганки. Аплодисменты, переходящие в овации.
— Я не боюсь, — ответила мне Кристина.
Окаменевшие мышцы надо мной чуточку размягчились. Литой металл растекался, будто расплавленный, становясь ватным. Превращался в пух. Невесомый, обманчивый и заманчивый.
— Расслабься, — зашептала Варвара из-за Кристининой спины, вливая в нее дополнительные силы и волю, — все хорошо. Просто отрешись от всего. Закрой глаза, прислушайся — и стань как окружающее ничто. Теперь снова открой — и увидишь, что все по-прежнему. Ничего не изменилось. А впереди только лучшее. А теперь открой себя. Открой миру. Откройся тому, что должно произойти, тому, ради чего все это. Пожалуйста. Просто решись.
Магия успокаивающего шепота сработала. Камень стал воском, земля — водой… и огнем одновременно. Все стихии сошлись разом и перевернули ставший маленьким и карманным переменчивый мир. Кристина решилась. Направляющая рука Варвары помогла. «Безумству храбрых поем мы песню!» Комета «желание» обзавелась хвостом «неудержимое», затем мгновенно переименовалась в «вожделение» — с хвостами «дикое», «сумасшедшее», «неуправляемое» — и обрушилась на радующийся в ночи город разума, возомнивший о величии. Город был стерт. В порошок. Осталась пустая дымившаяся воронка. Кристина была здесь — вся, живая, настоящая, я ее видел и чувствовал…но ее здесь не было. Не было той забавной особы, имевшей звания царевны, дочери, ученицы и так далее. В самом деле, какое может быть имя или звание у бесконечности, что включает в себя всё? Теперь она была — всё. Единственная и всеобъемлющая. Остальное было где-то и было больше, но оно было не с е й ч а с.
Сейчас было только сейчас. Даже не так. Никаких «только». Никаких «было». А также «есть», «будет» и прочего. Сейчас — и всё.
Сейчас — это всё. И ничего больше. И меньше. И вообще.
Сейчас. Да. Да! Сейчас!!!
Все другие радости жизни, все счастья мироздания — они остались теми же, ничуть не изменившись. Где-то. Но новое чувство, превышавшее всё вообразимое прочее, взметнулось знаменем нового мира, зарей нового ощущения.
Кристину жгло — но она не замечала.
Кристину выгибало — но так и должно быть.
Кристину качало — но только так и надо. Так и задумано природой. Меня будто смыло за борт с комфортабельного лайнера и закрутило, понесло, швыряя о волны и каменные рифы. Без воздуха, без сознания, с раздираемыми легкими, открытым ртом, вцепившимися в траву одеревеневшими пальцами, дергающимися ногами и уголками глаз. Со сладостно-смертельным оскалом на перекошенном лице. С перехваченным дыханием в горле и выпученным кадыком, запрокинутой, бьющейся назад головой и всклокоченными волосами…
Живой утопленник в океане счастья.
Украденного счастья. Не моего. Не желанного.
Но.
Моего. Желанного, и еще как. Пусть присвоенного, но ставшего моим.
Вот такие пироги с котятами.
Еще в древнем Египте сформулировали: «Не рассчитывай на завтрашний день пока он не наступил, ибо никто не знает, какие беды этот день принесет». Ныне мне не нужен завтрашний день. Сегодня было и вчера, и завтра. Сейчас превратилось во всегда. Время бумкнуло, заскрежетало и остановилось. Часы заскрипели и замерли. Стрелки — просто осыпались, будто песок. Цифры исчезли.
Всё.
А как суетливо и нервно все начиналось. Утро безумного дня, что наступило после освобождения царевен и первой ночевки на склоне горы, ознаменовалось ранним подъемом. Погода радовала: ни дождя, ни холода, ни жары. Увы, погода была единственным, что радовало. Что у нас имелось на тот момент? Враги, которые ищут нас в предгорьях, пятнадцать измотанных, умиравших от голода царевен, ваш покорный слуга и несколько доспехов на всех. Чего не было? Еды. Лишнее из имевшегося мы с удовольствием обменяли бы на недостающее. За обмен врагов на еду отвечал командир, то есть я. В меня верили, на меня надеялись, на некоторое время для стайки молодых аристократок я стал заместителем бога на земле. Потому что сами они ничего не умели — ни добыть пищу, ни серьезно противостоять охотившимся за нами силам.
Я проснулся первым. Ну, не то, чтобы вот прямо-таки взял — и проснулся. Все было несколько иначе. Трещали электрические разряды, в ушах тревожно бумкало — как в поезде, только перестук выходил басовито-гулкий и зловещий. Поднявшийся вихрь взмел пакеты и обрывки газет. Мы — сумевшие вернуться назад земляне-попаданцы (последнее — во всех имевшихся смыслах) — проявились в родном мире такими же, какими прибыли в другой — нагими и беззащитными. Вцепившись в почву всеми конечностями, Тома пряталась между Шуриком и чем-то недовольным дядей Люсиком, я осматривался. Пока все жались к спасительной земле, Малик медленно распрямился.
— Мне нужна твоя одежда, — грозно объявил он оказавшемуся неподалеку первому встречному.
Похожая на скалу несокрушимо-огромная фигура нашего друга нависла над крепким мужичком, каким тот казался себе и окружающим, пока не рядом не оказался Малик.
Все же нельзя так грубо. К тому же, фразу наш горбоносый пилот явно у кого-то стащил.
Да это же сцена из старого фильма, но теперь с нашим участием — какая-то пародия, как все в жизни, если сравнивать с кино.
Сон лопнул, как лед на реке, и лениво потек куда-то. Окончательно проснувшись, я обнаружил себя повернутым к дереву, а Варвару — обнявшей меня сзади. Во сне перевернулись. Ладно, это во сне, не считается. Зато тепло было. Надо бы спасибо сказать. Впрочем, обойдется.
Мысли о возвращении в далекий дом развеялись, и меня с головой утопило в настоящем. Высвободившись из объятий спавшей девушки, я потянулся, отошел в сторонку и несколько раз присел. За приседаниями последовали нагибы в разные стороны, прыжки на месте и, наконец, пробежка вокруг сонного царства. Царевны беспардонно дрыхли, прижавшись друг к дружке — носы сопели, ресницы иногда подрагивали, ноги поджимались к скукожившимся туловищам. Хоть из пушки пали. Можно прийти, грохоча латами, целой армии, каждую из них связать, покидать штабелем в телегу и увести — они не проснулись бы. Организмы брали свое. Точнее, забирали. Мозгам велели молчать.
Нет, в телегу не погрузили бы, телега на такой склон не доберется. Я осмотрелся по сторонам с края лесочка. Каменная пустыня предгорья отсюда начинала обрастать кустарником. Чем ниже, тем больше. Вдали волновалась зеленая масса деревьев. Полдня пути — и мы под защитой бескрайнего леса.
Под защитой ли? Там могут быть волки, рыкцари, человолки… да мало ли. Для нас лес опасен своей ежесекундной неожиданностью.
Меня тянуло в горы. Туда не ходят местные, там нет ничего и никого, поэтому спасаться нужно именно там. Но сначала — найти еду. Места почти знакомые, со стаей я проходил здесь чуть ниже.
Вспомнились нескончаемые грядки клубники. Мм-м… К ним идти долго и опасно, но это вторично, потому как не сезон. Какие овощи и фрукты созревают в декабре, я не знал, тем более — в новом климате и в новом месте, где знакомой кажется в лучшем случае половина флоры. Отчего так — загадка. На родной Земле похожая на эту местность мне неизвестна, как и многие здешние растения. Не видел даже на картинках. Где же мы? Вопрос пока ответа не имел.
До сих пор ногти приходилось обгрызать или стачивать о камни, и вот — счастье! — в руках острейший нож. Я присел между нескольких валунов, и в траву полетели срезаемые заскорузлые кусочки. После рук настала очередь ног, и я снова почувствовал себя человеком. Долой наследие звериного царства, человек — звучит гордо! И какой человек. Ну, настоящий полковник. Для полного счастья осталось полк накормить. Для начала.
Вспомнились апельсины, которыми так беззаботно кидались с Томой. Вот у кого самый сезон, но именно со стороны известной мне рощи двигались полчища разбойников. Надо искать еще, наверняка та роща не единственная в мире.
Я продолжил обход. Ниже по склону нашлась полянка со съедобными корешками. На шестнадцать рыл — каждому на один зуб, но я собрал все, сколько нашел, и, вернувшись, сложил у лежанки. Царевны еще спали. Кажется, их морили не только голодом, но и бессонницей. Или с теми рожами в одном помещении не поспишь.
Подумав, я вновь отправился вниз по склону, на этот раз еще ниже и во много раз осторожней — чтоб не попасть на глаза никому, кто случайно (или не случайно) окажется в дальнем лесу.
Глаза не врали — в одном месте в зелени пробивались оранжевые проблески. Пошла слюна, сработал глотательный рефлекс. Легки на помине. Если это действительно апельсины, спускаться до них по скалистым буеракам придется несколько часов. Потом еще не заблудиться в лесу. Но — апельсины!
Слева метрах в пятистах вздымалась небольшая каменная гряда, за которой просто обязана находиться поляна — с продуваемых мест почву смывает именно в такие естественные низинки. Я направился туда.
Предчувствие не обмануло. В сырой впадине за отрогом обнаружились кусточки, на них — длинные плоды, внешне похожие на чурчхелу с солнечного юга, только зеленые. Я надкусил один. Сухо, вязко, противно. Под надорванной толстой кожурой обнаружились зеленоватые овальчики — жесткие и тоже невкусные. Собственно, в таком виде практически несъедобные. Но если перетереть их в порошок или попытаться съесть с чем-то в перетертой массе… Инстинкт подсказывал, что это едят. Только как?
Отвык я от людской жизни. Их варят! Это горошек, бобы или что-то в том же роде. Можно сварить кашу.
Взгляд под ноги заставил побелеть. Между кустами почву проминал след — отчетливый, большой, довольно свежий. След сапога.
Сначала я огляделся. Видимость со склона хорошая, нигде никого не видно. След направлялся влево, на запад, куда мы с царевнами двигались весь предыдущий день. Кто-то ушел из выбранного нами для ночевки места буквально перед нашим приходом. Или мы его согнали? Вчера, в темноте, мы чужих не видели. Но ведь — в темноте. Вот и ответ. Если это враг, он мог пойти за подмогой.
Взбудораженный, я обследовал округу еще на несколько сот метров. Итог: чужак был не один. Несколько человек тащили что-то тяжелое — в паре мест заметны следы волока. И главный вывод: они ушли еще ночью. Сами нас испугались. Если бы рыкцари — не стали бы прятаться от сборища малолеток. Может, кто-то из разбойников решил вернуться к мирной жизни и спасался теперь от всех — своих и чужих?
Неважно. Нам они не опасны, и они уже далеко, точка. Набрав в подол юбки местного гороха столько, сколько мог унести, я двинулся обратно.
Место ночлега медленно оживало. Одни царевны еще спали, вторые сонно выглядывали из лежанки, пытаясь сообразить, что, где и почему. Третьи уже встали и оправляли помятую одежду. Некоторые отходили в сторонку.
Обнаружившая мое отсутствие Варвара привстала на листвяной подстилке, взгляд искал меня и, найдя, немного успокоился и уставился на принесенную добычу.
— Что это?
— Еда. — Ссыпав на землю горку пупырчатых полосок, я присел рядом с Варварой — близко, но не слишком, оставив чисто деловую дистанцию. — Представь мне команду, за которую теперь несу ответственность.
Как у ребенка, воображающего, что стреляет из пулемета, Варварин указательный палец застрочил по ученицам:
— Александра Пелагеина, Клара Ольгина, Кристина Есенина, Амалия Фаинина, Майя Береславина…
— Тпррр, стоп, пожалуйста, — перебил я. — Память не резиновая.
— Какая?
Я мигом поправился:
— Плохая. Давай только имена. Сразу всех не запомню, но хоть что-то останется.
Теперь Варвара стала декламировать, проговаривая медленно и четко, как чтец указа о награждении посмертно:
— Александра, Кристина, Клара, Майя, Амалия, Софья, Анна, Ираида, Марьяна, Антонина, Ефросинья, Ярослава, Любава, Феофания.
— Угу.
У меня закружилась голова. Точнее, в голове закружились имена, сваленные в кучку рядом с другой кучкой — из лиц. И они никак не хотели распределяться попарно.
— Теперь еще раз, только по тем, кто встал, — попросил я.
— Длинноволосая блондинка, которая идет за деревья — Александра. Мелкая…
— Клара, помню. Кудрявую темненькую Кристину тоже знаю. Кто эта курносая, которая вчера всем помогала, хотя сама еле ноги переставляла?
— Майя. Она из…
— Без подробностей, — взмолился я.
Плотненькая царевна восторженно таращила глаза, пытаясь вспомнить, каким чудом ее занесло в предгорный лес, а вспомнив — еще больше обрадовалась. Темные волосы за ночь расплелись, одежда смялась, но девушка не обращала внимания. Дескать, мелочи. Не до них. Напевая под нос и ритмично покачивая растрепанной головой, она вылезла и с упоением уставилась на задравшийся за облака ломаный горизонт.
Вчера эта царевна отлично себя проявила. Побольше бы таких.
— А крупная, примерно моего роста?
В начале июня, когда я сам Варваре, образно выражаясь, в пупок дышал, эта ученица тоже ничем не выделялась. Теперь вот раздалась ввысь и вширь как на дрожжах. Плечам и рукам мог позавидовать кузнец, почти соломенные ярко-желтые волосы чуточку вились и едва достигали объемистых плеч. Густые брови свелись над предметом изучения: царевна рассматривала царапинку на шлеме, который не бросила вчера, несмотря на усталость. Она попыталась затереть царапину рукавом рубашки. Деловитая, основательная, ответственная.
— Антонина, — представила ее Варвара.
— Позови Майю, Антонину и Кристину, только тихо, пусть остальные отдыхают.
Собравшись в течение минуты, все расселись вокруг меня на траву: грязные, мятые, стыдливо прикрывавшие пятна на одежде. Давно не мытые головы по-заговорщицки приблизились. Довольные, что выбор остановился на них, царевны горели жаждой деятельности.
— Мы с вами пойдем в дальний лес за едой, — объявил я. — Возьмите по пустому мешку.
— Оружие брать? — поинтересовалась большая Антонина, серьезно глядя в лицо. Без страха. Вдумчивая и предусмотрительная, она просто узнавала, к чему быть готовой.
Хорошие качества для похода. Я похвалил себя за выбор.
— Обязательно. Кто-нибудь из гнука стрелять умеет?
Все сделали страшные глаза. Еще бы, запрещенное оружие.
— Берите мечи. — Я обернулся к Варваре: — Захочется пить, выкопайте ямку в самом сыром месте, будет сочиться вода.
Она непонимающе сомкнула брови:
— Разве я не иду?
— Остаешься за главную. Сидеть тихо, не шуметь, деревьев не валить, костров не разжигать. Появятся чужие — уходите от них в противоположную сторону. Если мы не вернемся до утра, идите на закат, сколько сможете, там повернете на север, к людям. Должны выйти к своим.
— А если вам понадобится помощь?
Я отмахнулся:
— Ни в коем случае не идти за нами без разрешения. Если что — пришлю связную. Или дам знак: на высоких деревьях вон в той стороне вывешу свою рубаху.
— Тогда сразу идти к вам? — уточнила Варвара.
Я на миг задумался. Какой сигнал подать, если опасность? Костер развести? Дерево свалить? Это долго, и кто-то может сделать то же самое случайно. Можно поднять два сигнальных флага. Если уже прячешься на дереве, это возможно, но поднимать два при реальной угрозе… нет, при угрозе надо делать простейшее. Меняем.
— Одна тряпка — срочно уходите. Две — идите к нам. Повтори.
— Одна — бежать от, две — шуровать к.
— Отлично.
Моя команда повеселела, Антонина широко и могуче потянулась, курносое личико Майи вскинулось на меня, ожидая приказа. Кристина даже оперлась о землю руками, готовясь вскочить всеми четырьмя конечностями. Кандидатка в стаю, понимаешь. Сам бы так сделал. Я ведь только-только начал отвыкать. Недавнее звериное прошлое не отпускало, приходилось постоянно держать себя в руках и пресекать на корню позывы, которые испугали бы девчонок. Не хватало еще привычно грыкнуть с возмущением или обратиться к кому-нибудь кратким «ррр» вместо неимоверно длинной фразы, которую нормальный человолк легко понял бы по интонации, позе и мимике. Слов человолки не знали, только радостный лай, грозный рык и вой страдания, зато остальные чувства и понятия прекрасно выражались их смесями и вариациями. Например, бывало так:
— Рррр! — опрокидывал меня грузным телом самец, которого мы с Томой прозвали Гиббоном.
Приходилось лежать на спине, подрыгивая ножками, и делать вид, что подавлен, что все понял и покоряюсь. Что именно понял? Неважно, в любом случае это по поводу вечного выяснения, кто сильнее. Гиббон имел габариты шкафа, волосатость дикобраза и вонючесть скунса. Каждый раз, когда его ставил на место вожак, Гиббон шел отыгрываться на менее значимых особях. Понятно, что это я так витиевато о себе выразился. Местный порядок напоминал нечто вроде армейской дедовщины, как о ней рассказывали. Выглядит отвратительно, но в ней имеется системообразующий стержень, на котором тоже может держаться общество. Оно и держалось.
Или такой «разговор»:
— Гав! — радостно говорила мне молодая низкоранговая самочка, оттесняя от основной стаи.
Худая и жилистая, она не имела пары. Ростом с Тому, возрастом постарше. На вытянутом лице блуждало беспокойное подобие улыбки. Волосы напоминали мои: русые, непослушные и столь же нестерпимо грязные. Хлипкие плечи передних конечностей перетекали в узкую грудную клетку. Тельце топорщилось мягким вниз, а жесткими лопатками вверх. Как штурмовик на боевом вылете: сверху крылышки, снизу бомбочки. Впалый животик нежданно проступал отчетливой решеткой пресса. Поскольку хвоста не имелось, самочка задорно помахивала передо мной тощей кормой так, будто он подразумевался. Пару раз умудрялась лизнуть в щеку или куда достанет. Я отбрыкивался, строил страшную морду, рычал, но, видно, не очень правдоподобно. Попытки подружиться не прекращались.
— Опять Пиявка приставала? — неведомым способом узнавала Тома о том, чего видеть никак не могла.
Я изображал надменное равнодушие. Типа, не ваше волчье дело, сударыня человолчица Тома.
У нее тоже завелся поклонник. Он не подходил, глядел издали истосковавшимся голодным взглядом, нарезал круги, как бы демонстрируя себя, но не навязываясь. У нас он стал Зыриком, Вуайеристом, Глазодером, Смотрюном… Каждый день приносил новые варианты.
— Как наш Смотрик? — интересовался я после любой отлучки. — Руку и еще что-нибудь предложил?
— Все смотрит, — горестно вздыхала Тома.
— Любуется, — объяснял я.
— Было бы чем, — сердито фыркала Тома. — Тут вон сколько всяких вот с такими и с вот тут о-го-го.
— Зато ты всех нежнее, всех румяней и умнее.
Перекинуться несколькими фразами удавалось нечасто. Обычно после первого же шепота где-нибудь раздавался настороженный или агрессивный рык, и мы затыкались.
Как я уже сказал, в стае, насчитывавшей десятки особей, соблюдалась четкая иерархия. Лучшее место занимали вожак и его самка (вспомнилось, что так же у волков — настоящих, не местных). Самый сильный самец держал в узде мужскую половину стаи, сильнейшая самка — женскую. Назвать их мужчинами и женщинами можно было с огромной натяжкой. Обычные на вид люди, которые превратились в зверей. Огня не знали, никаких орудий, начиная с камней и палок, не признавали. Передвигалось сообщество исключительно на четвереньках. Питались человолки добытыми в округе волками-собаками, пили их кровь, ели печень, сердца, сырое мясо. Тухлое сбрасывалось со скалы — скармливалось тем же волкам, так сказать, на откорм. Прочий рацион составляли корнеплоды, множество трав, некоторые листья, насекомые, черви и личинки. Мы с Томой сначала плевались, но с голода стали есть почти все, кроме сырого мяса. Как его усваивали луженые внутренности человолков, не знаю. Дело привычки? Или естественный отбор, работавший многие поколения? Едят же сырое мясо на северах и еще где-то.
Несмотря на жесткие правила, в стае постоянно возникали какие-то свары. Воспитательным рыком вожака они быстро прекращались. Мне нравились откровенность и простота звериной жизни. Четкость, логичность и неотвратимая суровость их законов. Каждый знай свое место. Считаешь, что заслуживаешь большего — отвоюй себе большее. Отвоевал — наслаждайся. Побили — признай поражение и живи дальше. Никаких интриг, никаких бесплодных амбиций. Самцы разных рангов в повседневной жизни друг друга обходили. Если наметилась охота, там — сообща. Нижние ранги во всем помогали вожакам. Если что-то не так, одного взгляда, который ставил на место, оказывалось достаточно для вразумления. Если недостаточно, если наглец нарывался — следовал злобный рык, толчок, иногда укус. Что нравилось, человолки подавляли дух возможного соперника, не калеча его. Стая понимала, что противостоять внешним угрозам сможет только сообща, и чем больше в ней боеспособных особей, тем лучше.
Мы с Томой внимательно смотрели вокруг и учились. Учиться пришлось всему: правильно лежать, сидеть, ходить, бегать, прыгать, общаться. Как детям, все приходилось открывать заново. Мы занимали в местной иерархии нижнее положение. Это значит — постоянные тычки, толчки, укусы, рык по поводу и без. У каждого имелось свое место, отвоеванное у других. Чем ближе к вожаку, тем почетнее. Мы с Томой оказались с краю.
Мы были вместе, но одиноки. Дважды одиноки. Каждый сам по себе, не находя душе приюта и покоя… и вместе. Вдвоем мы были еще более одиноки. Тоже дважды. Вынутые из своего мира, заброшенные черт знает куда. И выдернутые уже из нового мира. Вместо какого-никакого общества людей, пусть средневековых кровожадных феодалов-вегетарианцев, оказались среди зверей, пусть и в человечьем обличье. Чтоб выжить и вернуться хотя бы в мир номер два, приходилось прилагать массу усилий. Главным было во всем подражать, не выдав в себе человека. Но как же надоедало притворяться! Везде. Дома выдавать себя за исключительно правильного, в прежней земной школе — за умного и прилежного, в местной — за девочку. Быть то ангелом, то царевной, то волком. И везде, что удивительно, сходить за своего.
Премудрость человолчьего общения я выучил назубок, прекрасно им пользовался и, вновь попав к людям, с трудом удерживал позыв сказать эмоциями, а не словами. Сказать без слов можно было все, что угодно, но, если убрать нюансы, то главные чувства люди-звери выражали всего четырьмя способами.
Самым простым было игнорирование.
Свирепый оскал означал агрессию, ярость, выражение превосходства и принуждение к повиновению.
Нежелание связываться признавалось желанием подчиняться. Нужно было лебезить, расстилаясь по земле передней частью, елозя грудью и заискивающей мордой, либо падать на спину, демонстрируя, что без драки признаешь поражение. Тогда оставляли в покое.
Четвертое выражение чувств, самое приятное — любовь и симпатия. Человолки ухаживали просто, при помощи языка, который при первой возможности старался добраться до понравившейся особы. Взаимно симпатизирующие терлись мордами, облизывали друг друга. Постепенно из таких складывались пары. Но не обязательно. Самцы выбирали из нескольких самок, самки из многих самцов. Иногда возникали ссоры по этому поводу. Доходило до драк. Тогда вмешивался вожак, восстанавливая статус-кво.
В стае меня иногда нервировала общая нагота. Именно нервировала, не отвлекала. Так, наверное, люди чувствуют себя на нудистском пляже. Когда голые все, это не волнует. Это нормально. Настолько естественно, что неправильным выглядит человек одетый. В бытность человолком я сам смотрел на одетую вертикально ходящую особь как на инопланетянина. Логичны и естественны были грустно свисающие краники самцов, опасно болтавшиеся при ходьбе на четвереньках, и волочившаяся почти по земле мякоть взрослых самок. И облапившие светлокожих мам детеныши, которые висели на спинах и при любой возможности сосали грудь.
После такой жизни перестроиться на нормальные движения и выражения мыслей было трудно. Но необходимо. Правда, чем дальше, тем чаще я вздыхал по поводу былой простоты отношений.
— Насчет воды, — вернулась Варвара к насущной теме. Начавшие вставать ученицы со вздохом опустились на место. — Она не резиновая.
— Какая? — опешил я.
Воспоминания сдуло, реальность вновь взяла за горло.
— Плохая. Сам это слово говорил.
Ну, хрен ей в редьку. Еще ляпнет при ком-то, кто в курсе, и останутся от козлика рожки да ножки.
Так странные слова в обиход и просачиваются — от нас, прибывших из будущего. А не остались от прошлого, как упорно думалось, невзирая на объяснения дяди Люсика.
Да, это еще одно подтверждение, что меня закинуло в прошлое. Вопрос: тогда откуда у этого прошлого свое прошлое, что вылезает срытыми крепостями и косорукими акопалипсами?
Это промелькнуло в голове за секунду. Я вернулся в настоящее.
— Вода будет грязной. Надо дать отстояться.
— Ее может не быть, — возразила Варвара.
Девчонки закивали, подтверждая. Я ковырнул почву носком сапога:
— Сыро. Значит, в глубине совсем мокро.
— Мокрая земля — не вода. Лизать ее, что ли?
Меня всколыхнуло. Горло успело подавить уже вырывавшийся упомянутый грык. Комки грязи, вылетевшие из-под ударившего в землю каблука, разлетелись в стороны. Один прилип к щеке Варвары.
— Если умираешь от жажды — будешь лизать, — жестко проговорил я, — а нет — значит, не умираешь!
Девочки съежились, присмирели. Даже Варвара. Вытершись тыльной стороной ладони, она не проронила ни слова. Кажется, женская интуиция воспринимает телепатию не хуже звериной.
Покончив с пораженческими настроениями, я продолжил спокойнее:
— Возьмите мешок, набирайте мокрую землю и выкручивайте, пока вода не просочится наружу. Так много раз.
— Тревога! — раздалось с дальней окраины леска, в котором располагался лагерь.
Хватая оружие, все бросились туда. Лица вмиг перестали быть сонными, лежак опустел, словно тополиный пух ветром сдуло. Этот пух ощетинился клинками, готовясь продать свою жизнь как можно дороже, а еще лучше — купить пару-другую чужих.
Остры, однако, глаза у девчонок: в далекой дали по камням горного склона что-то быстро неслось в нашу сторону — как перекати-поле, как сдутые ветром клочья тумана над водой, нисколько не обращая внимания на кажущуюся непроходимость. Щурившаяся Варвара вдруг побелела:
— Это…
Я кивнул:
— Стая.
Упавшее слово обратило все живое в такой же камень, как скалы вокруг: на пределе видимости двигались по горе человолки с добычей. Уйму вооруженных людей, от которых разило немытостью, они учуяли издали и, плавно изменив траекторию, стая ушла верхним отрогом.
В ближайшее время страшного противника можно не опасаться — трофеи нужно доставить в пещеру, а там начнется пир. Новая охота возможна не ранее завтра-послезавтра, и это в случае, если еды окажется мало. А ее, как я увидел, хватало. Вряд ли это волчатина, скорее, человолки поживились на месте очередной битвы.
— Отбой тревоги, — объявил я, когда последние движущиеся точки исчезли вдали. — Отдыхайте. Но по сторонам посматривайте.
Мы даже расслабиться не успели:
— А-а! — со страхом и болью донеслось сбоку.
Отдых отменялся. Кристина, шагнувшая на ком сухой травы, теперь торчала над ним в перекособоченной позе — нога провалилась по самый верх бедра и застряла в дыре среди камней. Ни туда, ни сюда. Мои усилия по вытаскиванию за руки вверх успехом не увенчались, а ее собственные попытки, связанные с дерганьем в стороны, едва не повредили ногу. Громкое «Ой!» остановило нашу бурную деятельность. Несколько учениц, толкаясь, принялись раскидывать траву, почву и перекрестно лежавшие — словно специально уложенные таким образом — ветви под ней.
Скальную породу пересекала трещина, она вилась между деревьями на несколько метров вперед. Кристину угораздило попасть в самую узкую часть. Дальше в щель могла бы поместиться не только нога, но и весь человек, что и было мной тут же продемонстрировано. Нырнув во тьму, я просочился в самую глубину, внутри дал глазам немного привыкнуть и осмотрелся.
Щель как щель, в качестве пещеры использовать нельзя: пролом почти вертикальный, от дождя не укроешься, а дно — череда сплошных острых выступов и углублений. Ни лечь, ни отдохнуть. Впрочем, здесь можно прятаться паре человек — при угрозе жизни, когда дождь и прочие неудобства просто не замечаются.
Нога Кристины в грязном кожаном мокасине едва не била меня по макушке. Вот оно что: нужно двигать ее вперед согнутой, тогда выйдет на широкое место. Я осторожно взялся пальцами за тонкую щиколотку.
— А-а! — оглушил сверху девичий вопль.
— Кристина, это я. — В одно движение ее нога была вытянута мной в нужном направлении. — Вот и все.
Обошлось содранным кусочком кожи. Могло быть хуже.
Полазив по трещине еще, я сделал вывод: пещеркой активно пользуются. Людям здесь некомфортно, а вещам — в самый раз. На камне виднелись многочисленные потертости и царапины, оставленные опускаемым и поднимаемым грузом. Сейчас чей-то возможный тайник был пуст.
Прошу прощения, не пуст. Один камень явно выделялся своей инородностью — на мой взгляд недавнего человолка, привыкшего к жизни среди камней. Я расшатал его и вынул. В глубине обнаружилась выемка, за которой можно спрятать пару мешков золота. Вместо золота здесь ползали мокрицы, а в застоявшемся воздухе, несмотря на сырость, стоял убойный запах чеснока и пота. Кто-то был здесь совсем недавно. Возможно, те самые обладатели ног и груза, чьи следы я видел около лагеря.
Попыхтев, я выкарабкался на свет и указал на трещину.
— Не накрывайте, чтоб еще кто-нибудь не провалился. И хорошо бы огородить торчащими ветками.
С этой минуты движения царевен стали намного аккуратнее, ступни прощупывали почву, прежде, чем перенести вес. Вот и прекрасно, целее будут.
Я вновь собрал отобранную команду в сторонке. Остававшаяся за командира Варвара, естественно, тоже присутствовала, и мои первые распоряжения коснулись именно ее:
— Воду наберите про запас в шлемы, у вас их остается три. Отстоится, можно пить. Лучше, конечно, прокипятить, но дым выдаст убежище, а рыкцари опаснее микробов. Напейтесь и наберите воды с собой, возьмем в горы. И дров наберите, сколько можно. И сухой травы. Не думаю, что дело дойдет до костра, но если дойдет, нужно быть готовым. Вопросы есть?
Антонина подняла бровь:
— Как ты сказал: рыкцари опасней чем кто?
Мяч ей в ворота и полный стадион зрителей. И мне заодно, поскольку сам виноват.
— Чем другие рыкцари, мелкие и вредные. Неважно. Я спрашивал по существу дела.
— Вдруг вы не вернетесь до утра потому, что просто задержитесь? — задумчиво ввернула Варвара. — А мы уйдем.
— Тогда отправимся вам на перехват. Постараемся не задерживаться. Вон кучка корешков. — Я указал на принесенное с утра. — Разделите, поешьте.
Кристина сглотнула. И не она одна.
— Себе еще найдем по дороге, — успокоил я команду. — С вопросами все?
— Какой знак подать, если увидим угрозу вам? — осведомилась Варвара.
Гм. Соображает. Об этом я не подумал.
— Пригните крайнее деревце на пригорке. На фоне скалы его должно быть видно от леса. Буду знать, что к нам кто-то идет.
— Если враг двинется сюда, как сообщить, что мы ушли, а здесь засада?
Я вытащил и протянул девушке кремень:
— Запалите собранный хворост, мы увидим дым.
— А если снова туман? — возразила она.
Я пожал плечами.
— Тогда не увидим.
Больше вопросов не возникло.
Непросто быть командиром. Столько мелочей, о которых нужно думать заранее. Поправив на плече гнук, я повел навьюченную пустыми мешками продовольственную экспедицию в сторону далекого леса. Наступали осторожно, памятуя о прикрытой трещине. Каменистый склон оказался крутым, дальше понадобилась еще большая осторожность, чтоб не соскользнуть. Я постоянно оглядывался. Спутницы всматривались вперед. Высокое солнце слепило слева, не мешая видеть далеко и отчетливо. Жаль, что это работало и в обратную сторону — мы являлись прекрасной мишенью для любого, кто мог поджидать в лесу.
— Съедобно. — Я кивнул на ростки под ногами.
Антонина провела по ним носком сапога:
— Такие сухие и хиленькие…
— Если не голодная, не переводи продукт, оставь другим, — выговорила ей Кристина, собираясь рвать зеленый пучок. Видимо, в плену их кормили только вершками.
Неужели жизнь ничему не научила? Пришлось подавать пример. Выдернув похожий на недозрелую морковь белый корень, я тщательно обтер его перед тем, как отправить в рот. Джентльменский позыв предложить первый кусок дамам мозг безжалостно придушил: мало ли.
Царевны тоже хором захрумкали, дорога пошла веселей. Мой взор метался и постоянно обращался назад. Муки командира: почему не пошел всем отрядом? Стоило ли разделяться, когда за нами погоня?
От погони мы как-то спаслись, иначе нас уже догнали бы. Зато: если напоремся на разбойников только вчетвером, остальные спасутся.
— Все помнят сигналы?
Если со мной что-то случится, сигналить и принимать информацию придется им. Вышагивавшая плечом к плечу Кристина бойко отрапортовала:
— Один флаг — срочно уходите, два — идите к нам. Если кто-то движется в нашу сторону — согнутое деревце. Если лагерю угроза — костер.
— Откуда взять флаг? — с детской прямотой вопросила Антонина.
Единственная из нас в доспехах и шлеме, из-за своей крупности она выглядела самой взрослой. Внешность обманчива.
Я прокашлялся, не зная, как приступить к объяснению. Разговаривая с Варварой, имел в виду себя, теперь задумался о вариантах.
— Решим этот вопрос, — успокоила меня Кристина, переглянувшись с Майей.
Та едва сдержала смех.
К лесу вышли часа за два с половиной. У спутниц подгибались ноги. Мне в очередной раз счастливо аукнулась долгая жизнь в стае — сил после перехода оставалось еще достаточно.
— Сидите здесь, — приказал я, остановившись перед внушавшей благоговение зеленой стеной неизвестности. — Если через полчаса не вернусь, бегите назад. Если волки — лезьте на дерево. Если враги — подавайте сигнал и спасайтесь.
— Если обожжетесь — подуйте на пальчик, — продолжила тираду Кристина, поигрывая локоном. — Чапа, мы не маленькие.
— Если бы.
На вид — еще согласился бы, чувственные симпатяшки с выпирающими свидетельствами взрослости, одна из которых даже обогнала меня ростом, имели полное право не называть себя маленькими. Далеко не дети. Но дело касалось выживания. При встрече с врагом соблазнительные выпуклости не помогут. Если только очаровать, чтоб противник дар речи потерял… но где взять такого врага-эстета, чтоб не мечом рубил или за волосы в плен волок, а издали женской красотой восторгался? Даже Варваре, которая в этом плане превосходила большую, тоненькую и плотную спутниц как плазма ламповые телевизоры, не повезло использовать природные козыри на всю катушку. В общем, большой ты или маленький — решают поступки, а не слова. На сем остановимся.
Деревья за спиной сомкнулись. Крадучись и прислушиваясь, я пробежался, где позволяла местность, и продрался, где не позволяла. Впереди действительно сияла оранжевыми точками апельсиновая роща. Не роща, а несколько деревьев, зато в самом соку. И тишина. Я бросился назад.
— Уважаемые дамы, подъем. Хочу угостить вас солнцем.
Последние сотни метров, когда яркие точки уже просматривались, наша фуражная команда летела на выросших крыльях.
Царевны впервые увидели апельсины на ветвях. Раньше — только на столе, в нарезке или в жидком виде. Зубы вонзились в брызнувшие фрукты, располовиненные мечами.
— Чапа, сегодня лучший день в моей жизни! — получленораздельно донеслось из чавкающего рта Майи.
— И моей! — поддержала Кристина, засевшая на ветке не хуже иной обезьяны. Лицо и кудри были измазаны соком, а царевна все не могла остановиться.
— Обычный фрукт. — Антонина стойко держалась выбранного стиля общения, однако уминала при этом не меньше приятельниц.
У нее текло по подбородку, капало на доспех, оттуда впитываясь в рубаху. Впрочем, так было у всех. И никого не волновало.
Мои спутницы не обратили внимания, что понизу все сорвано. А зря. В нашем положении нужно обращать на все. Вру. Всегда нужно.
Замеченный мной факт говорил, что здесь проходило много людей, и они очень торопились, иначе брали бы и выше. Торопились — значит, ушли, и это хорошо. Возможно, убегали от царберов. Это еще лучше. Можно если не вздохнуть свободно, то бояться уже не так сильно.
Сжевав пару-тройку оранжевых шариков, я взялся за наполнение мешков. Чувство долга заставило спутниц присоединиться. Их лица блестели пленкой застывшего счастья, глаза сияли. Оттого, наверное, каждая работала за двоих. Вскоре все четыре мешка были заполнены доверху.
Еда для отряда добыта, вылазка удалась. Удовлетворенно выдохнув, я скомандовал:
— Уходим!
— А можно еще? — уморительно взмолилась Майя, вздернув носик и просительно сложив ладони. — Ну, Чапочка, ну, миленький…
Один в один — птенчик, требующий еды.
— Еще по три, и уходим, — вынуждено разрешил я на правах родителя, который обязан заботиться о чадах.
— Что она должна потереть? — обеспокоилась Антонина.
Я закатил глаза. Ну, не понимает человек ни юмора, ни нюансов великого и могучего. Такое — только принять и простить. И постараться не очень за это над ней — большой и сильной — смеяться.
Майя прыснула в ладонь и умчалась за новой порцией солнечной мякоти. Антонина обиженно двинулась к другому дереву. Какие же они еще девчонки. Шутки, мысли и желания не вышли за пределы ясельного возраста, а мнят себя воительницами и правительницами.
Я отошел в сторону, оглядываясь и прислушиваясь. Как бы ни было спокойно вокруг, а никогда не забыть, как неслышно и неожиданно подошел враг к купающимся мне, Томе и Юлиану.
— Чапа, держи!
Кристина бросила мне, стоявшему на страже, несколько плодов.
Мой кивок с благодарной улыбкой вызвал такую же ответную и новую бурную деятельность на высоте двух человеческих ростов.
Окрестности вздрогнули от донесшегося с соседнего дерева ликующего вскрика:
— Здесь озеро!
Стоя меж двух крепких ветвей, Майя глядела далеко в сторону, ладонь — козырьком, на лице — предвосхищение блаженства.
Три девичьих взора ударили меня, как кнуты непутевого раба — типа, тут не думать, тут действовать надо! Пока еще вменяемый облик царевен (феи за секунду до превращения в фурий) привыкший к невербальному общению мозг перевел в конкретное «Не пустишь — забудь, что когда-то мы тебя слушались».
— Время идет. Нас ждут, — попробовал я образумить много дней не мытые создания.
Проще тигра уговорить стать вегетарианцем.
— Если выйти на пять минут позже, все равно успеем к вечеру, а обещали вернуться до утра, — рассудительно сообщила Антонина. Взгляд уколол холодом. — Времени полно.
Еще две пары глаз виновато поддержали.
— Уже почти вечер, — попытался я возражать, внутренне понимая, что они победили.
Запрещу — меня съедят. С потрохами. Пять минут действительно роли не играют, просто пойдем быстрее.
— Бегом, — разрешил я. — Подходите с трех сторон, посмотрите внимательно, чтоб никого не было.
— Спасибо-о!!! — Майя почти свалилась с ветки, бросившись к спрятанной между деревьев луже, которую они называли озером.
Не менее радостная Кристина послала мне пылкий воздушный поцелуй и тут же покрылась бурым румянцем, ярко проступившим под желто-оранжевым блеском. Затем, больше не глядя в мою сторону, она тоже скоренько сверзилась с дерева.
— Дожили, у парня разрешения помыться просим, — проворчала Антонина, спокойно спускаясь и направляясь к вожделенной воде.
— А ты? — издали вспомнила обо мне Майя. — После нас?
— Я о себе не забуду. Давайте быстрее.
— Ой, — донеслось от пытавшейся встать на ноги Кристины. — Больно. Чапа, я кажется…
У нее потекли слезы.
Озеро отменялось. Подбежав, я осмотрел грязную штанину и мокасину. Был бы врачом, может, что-то увидел бы. Увы, видел просто ногу — миниатюрную и вполне симпатичную, ту самую, которая проваливалась в скальную трещину.
— Очень больно?
Последовал краткий кивок. Кристину корежило, но до воплей она не снизошла, прорывались только тихие стоны.
Если ушиб, это пройдет. Как говорил разбойничий лекарь, простой зашиб и растягушка. Лечится временем. Будь я дома, приложил бы лед и прописал неподвижность. А если перелом? Ступня лежала неестественно, Кристина не могла на нее встать.
Вернулись Майя с Антониной, так и не успевшие добраться до воды.
— Что случилось?
— Нужно делать носилки, — сказал я.
— Подвернула? — уточнила Антонина.
— Или сломала, — сказал я. — Разбираешься?
Она презрительно сморщилась:
— Меланьиным не нужно разбираться во врачевании. У нас лучшие врачеватели и физики.
— Могла бы чему-то научиться, если под боком хорошая практика, — буркнул я.
Царевна надменно отвернулась. Ее и так напрягало, что приходится подчиняться парню.
— Из чего делать? — поинтересовалась деятельная Майя насчет носилок. На лбу, протертом тыльной стороной ладони, остался грязный развод.
Если не дам девчонкам помыться, они меня ночью придушат. А как теперь мыться? Не до того. Дилемма-с.
— Апельсиновые деревья слишком корявые, — сообщила Антонина, не нашедшая в пределах видимости ни единой прямой ветви.
— Плодовые деревья в любом случае рубить нельзя, — отрезал я. — Берите мешки, я возьму Кристину. Пронесу, сколько смогу.
— Мешки? Каждая по два? — недовольно прикинула Антонина. — Это невозможно.
— Берите по одному.
Перевесив гнук со стрелами на плечо Кристины, я опустился на четвереньки:
— Цепляйся.
Тонкие руки обвили мою шею, основной вес равномерно распределился по спине.
Вес — не то слово. Если нести далеко, то он, вообще-то, немаленький, но… до чего же приятный. Раздавившееся об лопатки прежде не касалось меня с такой откровенностью. И что же, что через одежду? Дело не в одежде. Когда я носил Тому в стае, одежды не было, но отношение к происходившему было другое. Там командовал инстинкт выживания. Здесь он мирно подремывал, а бодрствовал, увы, его вечный соперник.
Я завел руки назад и подхватил Кристину снизу под бедра. Пальцы почувствовали, как доверчиво расслабляются ее напряженные мышцы, и как удерживающий сверху захват превращается в объятия. Хорошо, что смотреть нужно в другую сторону, прямого взгляда чернокудрой царевны мне сейчас не выдержать. Уши, думаю, уже горят.
— Встаю, — предупредил я, перед тем как подняться на ноги.
Кристина кивнула, что выглядело потиранием щеки о мой затылок, и это вызвало в организме дополнительный жар. А его и так хватало.
Антонина не преминула фыркнуть:
— Эту двусмысленность обязательно нужно было озвучить?
— Тонька, перестань, Чапа все делает правильно, — донесся звонкий голос Майи. — Он о нас заботится. А ты просто завидуешь. Если б знала, что возьмут на ручки, то ведь непременно бы себе тоже что-нибудь сломала или подвернула, а?
Антонина высокомерно отвернулась:
— Не мерь других по себе.
И это правильно, подумалось мне. Тащить на закорках самую крупную царевну вовсе не улыбалось, и дело не в габаритах, не сравнимых с Кристиниными, и тем более не в доспехах, имевшихся из нас четверых только у нее. Доспехи можно снять, а габариты… что бы ни говорили, а в них есть некая прелесть. Если бы по спине растеклись не пакеты, а полноценные чувственные бидоны, думаю, впечатлений организм получил бы намного больше. Но это были бы другие впечатления. Одно дело соприкасаться с нежным фронтом Кристины, для которой любое общение со мной в радость, и другое — с вечно недовольной язвительной особой. «Мисс Негатив». С ней я и встал бы не так, и взялся не за то, и подумал не о том. В общем, пожелаем Антонине здоровья, а если не сбудется, то нести буду исключительно на носилках.
«Или волочь», — с готовностью подсказал внутренний голос.
«Фу, как не по-джентльменски», — сказал я ему.
«Да, — согласился он, — царевна такого обращения не простит. Лучше сразу закопать».
Пришлось встряхнуть головой, чтоб в нее не лезла всякая дурь. Помогло.
Место дури занял инстинкт размножения.
«Ты заметил, что прекрасная ноша к тебе неровно дышит?» — осведомился он флегматично, будто ни на что не намекал.
«Заткнись, пожалуйста», — попросил я и снова мотнул головой.
Останавливать на скаку коней и прочее в том же духе — чисто женская фишка, мужчинам в России это, как отметил поэт, не дано. Вот и мне не удалось. Прогоняемый собеседник не для того проснулся, уходить он категорически не желал. Обстоятельства способствовали: плен мягких рук, взопревшая от весомого счастья спина, полные чудесной мякоти ладони…
Инстинкт задумчиво протянул:
«Как думаешь, если б вы остались одни…»
«Молчать, я сказал!»
Судорожные дерганья головой Кристина поняла за желание убрать упавшие волосы и «помогла»: по моему лицу прошлась ее рука — от щеки до щеки, через лоб, с короткой задержкой в последней стадии, когда челка уже как бы сдвинулась, а кисть с щекой еще составляли единое целое. Ощущение, надо сказать, шикарное, даже не думал, что простой жест может дать столько удовольствия. Жаль было расставаться с ладошкой, которая, похоже, тоже не горела таким желанием.
«Возможно, я прав больше, чем тебе кажется», — напомнил о себе инстинкт.
«Прав или не прав, но у тебя нет прав», — отрезал я и глянул в сторону, пытаясь понять, чем в это время занималась Майя: высыпав фрукты из четвертого мешка, она разрезала его, получив просто длинный лоскут, затем концы были привязаны к горловинам двух мешков с апельсинами. Полученную перевязь царевна перекинула как коромысло и подняла получившуюся конструкцию, словно тяжелоатлет штангу.
— Куда ты столько, — возмутился я. — Оставь.
— Девочки голодные, — проигнорировала она приказ.
Точнее, пожелание, выглядевшее как приказ. Майя восприняла именно как пожелание, я вынужденно согласился, и это было лучше для всех. Она пошла первой. Я нес Кристину, замыкала Антонина с одним мешком.
Там, где ровно, все было нормально. Терпимо. В буераках Кристина съезжала, заваливаясь в сторону от больной ноги. Мои пальцы, сжавшие ее ноги под коленями, не справлялись с нагрузкой.
— Держись крепче! — говорил я, будто она сама не понимала.
Еще как понимала. Не хуже иной обезьянки царевна цеплялась даже здоровой ногой. Горячее дыхание опаляло мне ухо. Свисавшие кудряшки щекотали лицо. От этого во мне иногда вновь всплывал посторонний голос, но я душил его на корню.
— Если нести Кристинку вдвоем, будет легче, но придется бросить еще один мешок, — констатировала Антонина, глядя на изменившиеся деревья вокруг.
Она была права, из тянувшегося вверх молодняка можно сделать удобные носилки. Но на изготовление уйдет время, а оно на исходе. И я не останавливался.
В траве под ногами попадалось все больше камней. Кроны шумели. Наши носы сопели и раздувались, шаги становились все тяжелее и меньше, пот застилал глаза, капал со лба и щек, пропитывал одежду.
Через какое-то время царевны сдулись, как забытые воздушные шарики. Ровно державшая спину Майя без сил опустилась на землю. Антонина грохнула мешок наземь так, словно там камни. Мешок обиженно чавкнул.
— Оставляем поклажу, — распорядился я. — Позже вернемся сюда за едой и водой.
— Если опять что-то не приключится, — не забыла отметить Антонина.
Когда снова двинулись, царевны несли по нескольку апельсинов — ни у кого рука не поднялась бросить все.
Хватило нас еще на полчаса. Увидев, что мои ноги заплетаются, Майя с Антониной молча сели на траву. Я осторожно расположил Кристину рядом.
В таком состоянии мы были отличной мишенью для нападения из леса. Все, что я мог сделать — наложить стрелу на тетиву гнука, чтобы быть хоть как-то готовым к неожиданностям.
Кристина маялась с удерживаемой на весу ступней, Майя вытянула ноги и, прикрыв глаза, откинулась спиной на ствол дерева, а присевшая на бугорок Антонина задумчиво теребила рукоять меча.
— Взявшего в руки запрещенное оружие ждет смерть, — с отсутствующим взором заявила она.
Я объяснил:
— Если применю его, то исключительно против врагов.
Рано обрадовался.
— Неважно, — спокойно проговорила крупная царевна. — Это нарушение закона.
Не желая встречаться взглядом, она сняла шлем и принялась начищать узорчатый металл пучком сухой травы. Высвобожденные волосы заключили лицо в светлую рамку и красиво упали на защищенные бронзой плечи. Густые брови сурово сошлись на переносице. Вид хмурой царевны вызывал в памяти сцены из фильмов про женщин-рыцарей, коротающих время между схватками с недостойными их клинка рубаками-мужчинами, вечно не понимающими, с кем имеют дело.
— Тоня, если на нас нападут, — сказала Кристина, — мы будем защищаться от врага его же оружием, иначе нас перестреляют.
— Все равно это нарушение закона, а преступивший закон сознательно ставит себя вне общества — общество обязано ответить тем же.
Кто бы мне сказал, что попадусь в свои же сети. Однажды я так погубил Гордея. Теперь по макушку наполненная самомнением зазнайка хочет угробить меня. И угробит, сто процентов. Потому что закон, каким бы дурацким ни был, на ее стороне.
Кристина занервничала:
— Тоня, с ума сошла?! Чапа и его гнук — наш единственный шанс выжить!
— Заповедь гласит: соблюдай закон, — стояла на своем Антонина. Ее натиравшая шлем рука словно сдирала кожу с вероятного противника. — В заповеди нет оговорок. Любая поправка — кощунство, надругательство над законом.
— Самозащита не может быть преступлением! — не выдержала Кристина.
Даже забыла о боли в ноге.
— Закон справедлив, когда он выполняется, — процитировала Антонина школьную молитву, — всегда и всеми, наперекор всему. Вот высшая мудрость.
Кристинин взгляд посерел и похоронил меня заживо. Майя хотела что-то сказать в попытке вразумить, но Антонина вдруг встала, торжественным движением, похожим на самокоронование, надела шлем, словно добавив происходящему солидности, и произнесла формулу, после которой ничто не может остаться прежним:
— Говорю! Наш временный командир Чапа назначен ангелом Томой, позволившей ему взять в руки запретное оружие и командовать царевнами. Посему она тоже нарушительница закона. Каким-то обманным путем коварная Тома сумела растопить сердце доблестной Варфоломеи, заставив цариссу удочерить ее. Затем произошли странные события. На школу совершено нападение, перед этим кого-то внутри школы предупреждали вывешенным флагом с треугольниками. Затем Варфоломея и вся ее семья погибли, сделав новоявленную царевну Тому единственной наследницей. Уже здесь стоило бы задуматься. Но никому нет дела, каждый за себя. А Тома, которая, насмехаясь над традициями, даже ходит в мужском, продолжает хохотать нам в лицо!
Антонина распалилась в пламенном негодовании. Щеки порозовели, маленькие глазки прожигали насквозь. Откуда в этом чердаке под шлемом столько зависти и мстительности? Неужели царевна верит в произносимое?!
Она верила. И пыталась уверить других.
— Не достигнув необходимого возраста, — продолжала Антонина, — но зная, что это спишется на ангельское происхождение, Тома обзавелась двумя невесторами неизвестной породы, из числа то ли чертей, то ли людоедов. Одного поставила нам командиром. Он с первой минуты плевал на закон, который запрещает брать в руки гнук. Он даже бравирует этим. Это неслыханно. Я сообщу о нарушении закона немедленно, как только мы спасемся.
Не как только, а если, подумалось мне. А учитывая происходящее…
— Тоня, как ты можешь?! — Кристина вытянула больную ногу и оперлась на утонувшую в траве ладонь. — Еще издеваешься: «как только спасемся». Кто нас спасет? Сами? Ты даже еды сама добыть не можешь. Из пещеры от смерти и многого другого нас спасла Тома, сейчас спасает ее друг Чапа. Сказано: не враждуй на сестру свою в сердце своем…
— …И обличи ближнюю свою, и не понесешь греха, — с удовольствием закончила фразу Антонина. — Вот! Знание о преступлении и недонесение не менее преступны, чем само преступление.
— Ближнюю свою! — уцепился я за соломинку. — Не ближнего. Я — мужчина.
— Под ближней имеется в виду…
— Говорю! — громко перебил я. — Обвиняю Антонину, как там тебя…
— Меланьину, — напомнила Кристина позабытую мной фамилию.
— …В корыстной трактовке и собственных толкованиях буквы закона!
— Это неправда! — Антонина побелела.
— В присутствии свидетелей Кристины Есениной и Майи…
— Береславиной, — быстро подсказала курносая царевна.
— Береславиной, — повторил я, — также обвиняю Антонину Меланьину в том, что зная о ношении мной гнука с целью самообороны и защиты жизней учениц школы, она не менее преступно покрывала возможное, как она его теперь называет, преступление в течение двух суток, пока считала эту самооборону защитой себе самой. Когда поняла, что спаслась, решила обвинить других в том, что они делали не только возможное, но и невозможное для ее спасения, рискуя своими жизнями ради спасения ее жизни. Ты знала, что я спасал тебя из пещеры с помощью гнука?
Царевна окаменела под моим взглядом.
— Ну…
— Да или нет?
— Я не присматривалась…
— Прошу свидетелей заметить, — ликующе заострил я внимание, — обвиняемая пытается солгать в свое оправдание. Гнук в моих руках не заметить было нельзя, с его помощью я освободил всех. Он был на мне с первой минуты до нынешней. А как же заповедь седьмая — не произноси ложного свидетельства? Так видела ты гнук с момента освобождения, Антонина Меланьина, или нет? Как думаешь, что по этому поводу скажет еще дюжина свидетельниц?
— Видела, — вылепила та мертвецки-бледными губами.
Я смягчил тон:
— Прошу отметить — обвиняемая призналась сама, без давления, при свидетелях. Целых двое суток совесть обвиняемой была спокойна. Некоего нарушения закона, если оно осуществлялось на благо самой обвиняемой, она не замечала. Значит, нарушения закона не было, иначе его заметили бы все. Но пятнадцать носительниц высоких фамилий, которых можно опросить в любую минуту, видели только самозащиту. Теперь обвиняемая пытается оклеветать присутствующего здесь своего спасителя и даже отсутствующую спасительницу, которая не имеет возможности сказать слова в свое оправдание. Но сказано: соблюдайте все уставы и все законы вам данные, исполняйте их — и не свергнет вас земля, которую вам дали жить. Да постигнет кара разрушителей и да возрадуются созидатели. И да воздастся справедливым. Алле хвала!
Хорошо нам вдолбили эти молитвы. Сам не думал.
— Алле хвала! — в два голоса поддержали меня Кристина и Майя.
Антонина села на землю. Ее остановившийся взгляд смотрел внутрь.
— Ты отказываешься славить Аллу-всесвидетельницу, да простит Она нас и примет? — снова закипятился я.
— Нет, что ты! Алле хвала! — раздался мгновенный выкрик.
Я повернулся к Майе и Кристине:
— Как думаете, стоит рассказать об этом недоразумении, когда попадем к царберам?
Первой обрела речь Майя.
— Думаю, не надо.
Кристина все еще не верила глазам. Местный закон говорит: «Я жесток и беспощаден с преступниками, ибо преступивший закон сознательно поставил себя вне общества — общество обязано ответить тем же. Чем возмездие суровей, тем меньше ненужных мыслей в наших головах. Чем возмездие неотвратимей, тем меньше ненужных жизней в наших рядах. И да не дрогнет моя рука во исполнение закона, ибо закон справедлив, когда он выполняется, всегда и всеми, наперекор всему…» Глядя на живого меня, прыгнувшего за порог смерти и назло всем выпрыгнувшего обратно, Кристина просто кивнула.
— Вот и ладушки, — в тридцать два зуба улыбнулся я. — Забыли. Но если кто-то напомнит…
— Никогда, — испуганно проговорила Антонина.
Я облегченно выдохнул. Взгляд скакнул вверх, на кое-где пробивавшееся сквозь кроны темнеющее небо. Не дойдем. Через час стемнеет окончательно, а нам полчаса-час только до сигнального места. Если бы шли пустыми…
Пронзило спицей в задницу вплоть до мозга: что же мы делаем?! Зачем идти из места, где есть вода, еда и укрывающий лес, и откуда враг уже ушел, на прежнее открытое место?
Вот так быть командиром. Все надеются, что он самый умный, а он только думает, что самый умный. Жизнь все расставляет по местам.
— Антонина, — позвал я.
Она посмотрела на меня одновременно испуганно, чуточку покорно и в то же время уничижительно-надменно, как обнищавший герцог на нувориша. С тем же уровнем послушания и доверия.
— Нет. — Я передумал. — Майя. Ты вроде бы лазишь хорошо. Вывесишь сигнал, чтобы все шли к нам.
— Две вещи, — не преминула напомнить пришедшая в себя Антонина.
Едко так намекнула, что на курносой царевне их всего две — рубашка и штаны.
— Мы будем ждать здесь, — сказал я.
Одновременно передал информацию и как бы сообщил, что не парься, никто не увидит.
Вставшая и замершая в таком положении Майя хлопнула ресницами:
— А если на обратном пути заблужусь?
— Найди точку обзора повыше. Выше ближайших деревьев. Если такой нет, выходи из леса и поднимайся в гору, пока не откроется вид сверху. Затем разворачивайся и иди на оранжевое. Тогда сбор у озера.
Майя все же сомневалась.
— Мне стоило бы, конечно, пойти самому, но… — Я показал на обездвиженную Кристину, которая самостоятельно не могла даже привалиться к дереву, где недавно сидела Майя. — Если что-то произойдет…
А произойти может что угодно, в этом все уже не раз убеждались.
Несчастная Мисс Кудряшка не сводила с меня глаз. То ли тоже не хотела оставаться в лесу наедине со сварливой напарницей, то ли по другой причине — кто их, девчонок, знает? Всегда смотрят так, чтоб мы горы сворачивали и цветы дарили. Во взоре — мольба и страдание, а спасение, как я должен понять, в моих руках. Или я сам — спасение. Если б я что-то понимал в девичьих капризах, то давно ходил бы в кино и на другие развлечения не с Томой, а в более интересной компании. А я ходил с Томой. В общем, это я теперь такой умный, потому что жизнь бурлит, и каждый день дает новые знания. Но не по всем направлениям. Если в людях в целом разбираться стало проще, то девушки по-прежнему оставались тайной за семью (или сколько их там) печатями. Говорят «всему свое время». Надеюсь, что говорят правду.
Майя оценила ситуацию правильно.
— Понимаю. — Ее курносое лицо, серьезное и собранное, дернулось в решительном кивке. — Сделаю.
Туман. Прикосновения. Голоса.
— Кровь?
— Ничего. Одна капелька. Давайте воду.
Кажется, это Варвара. Не столько зрение, сколько ощущения подтвердили догадку, ведь кто еще будет обращаться со мной так бесцеремонно?
Из переданного шлема преподавательница бережно омывала пособие, обливая из набранной горсти, сосредоточенный взгляд при этом скашивался к переносице, где ее почти касался унылый сморщенный хоботок. За священнодействиями следили ученицы.
— Как ты узнала? — подозрительно осведомилась Антонина.
— Гусиная кожа. Волосики на ногах, — перечислила Варвара.
— Они и сейчас там.
— Лежат, — объяснила преподавательница. — А тогда — встали.
Я обнаружил, что мои глаза открыты, что время снова пошло и даже сколько-то прошло, намертво перечеркнутое сознанием.
— Чапа очнулся, — со смешком констатировала Майя.
— Это правда так хорошо? — робко поинтересовалась Амалия.
Спрашивала меня. Все замерли в ожидании.
— Это как летать, — выдавил я. — Только лежа.
— Кристина, а тебе? — переместилось общее внимание куда-то вбок.
Мой расплывающийся взор нашел героиню дня. Ее взгляд, вернувшийся из неведомых стран, осторожно теплел — от распускаемых цветков в уголках глаз, опасливо принимающих новую реальность, до обнаруживающих все новые и новые открытия зрачков. На лице блуждала улыбка человека, что-то нашедшего, но одновременно потерявшего нечто важное. И еще не решившего, насколько оно важное. Пальцы бездумно накручивали кудряшки, кожа светилась разлитым внутренним сиянием.
— Не знаю. — Кристина попробовала сосредоточиться на вопросе, но не получилось. Что-то мешало. Например, нежелание мыслей облекаться в слова. — Еще не разобралась. Я еще не пойму, где я.
— Это как?
— Узнаешь. — Ярослава толкнула в бок любопытную Любаву.
— Но было больно? — продолжился допрос.
— Ну… да. Наверное. Но… странно.
— Наверное?! А странно — это как?!
— Думаю, мне повезло. Боль забилась другими ощущениями.
— С первого раза? — хмыкнула Ярослава. — Действительно, повезло.
— Но тебе понравилось? — не унималась Любава.
Кристина смущенно опустила лицо.
— Чапа молодец. Я чувствовала, что он старается.
— Сколько говорить, — окончательно взъярилась Варвара, — что нет здесь никакого Чапы! Это пособие! Просто пособие, и ничего больше!
Что ее так задело? Своевольный взбрык моего организма? Так ему памятник нужно ставить за предварительный терпеж, когда уже совсем невтерпеж. Может, удачный опыт первой ученицы, и преподавательница теперь завидует, вспоминая неприятный свой, или что-то другое?
— Но наше пособие — Чапа, — осмелилась возразить Клара.
— Хорошо, пусть будет пособие, — согласилась Кристина, защищая Клару от резкой реакции Варвары. — Наше пособие — большой молодец.
На ее животе блестели мутные капельки. Двенадцать пар глаз, куда бы ни смотрели, упорно возвращались к ним, как пьяница к ларьку или творец к произведению.
Преподавательница обернулась к пожирательнице внимания, и протянутая рука до смешного обыденно черпнула пальцем из Кристининого пупка.
— Вкус бывает разный, — успела Варвара до созревшего цунами вопроса. — Зависит от человека и, в большей степени, от того, что недавно ел.
— Опять апельсины, — деланно нахмурилась Ярослава.
Сразу несколько рук потянулось к животу Кристины, и владелице пришлось защитить остатки собственности, накрыв ладонью.
— Почему так мало? — возмущенно хныкнула Софья, не успевшая даже посмотреть, пока пробивалась через образовавшие сплошную стену спины передних.
Хлюпнув носом, она вернулась на место.
— Мало?! — Мутные, как то, на что недавно глядели, Ярославины глаза взлучились кончиками, а губы расцвели в ухмылке превосходства. — Это много!
— Еще бы, наш Чапа столько терпел, — томно прибавила Ефросинья.
Наш. Уже. Ага.
Я вдруг совершил еще одно открытие: мой краткий уход в иные измерения не изменил диспозиции. Четыре пальца по-прежнему впивались в твердую мякоть Ефросиньи, которая фальшиво улыбалась и тем отводила от себя возможные подозрения (благо, всем было не того), а пятый лупило пульсом ее тела, будто я воткнулся в сердце. На другой ладони плескалось очарованное смущение. Оплетая тревожной паутиной, оно отталкивающе вбирало, втягивая — отстранялось, влюблялось и разочаровывалось, уходило и возвращалось.
— Кто любит попадать в неудобное положение? — совершив странный мысленный кульбит, осведомилась преподавательница.
Любителей не нашлось. Нашлись любопытные:
— А что?
Дескать, вдруг попадать в неудобное положение — приятно? Как туда попасть? Чем? Какое положение считать неудобным и положение чего?
— Поясни, — потребовала Ярослава. — А то я знаю позы, хоть и неудобные, но столь впечатляющие…
Ее взор из-под вздернутых домиком бровей вместе со всеми изучал содержимое преподавательских ладоней, которые завершали мытье.
Мне не нужно было поднимать голову и тем более напрягать зрение, чтобы узнать, что видят царевны. Привычное ежедневное зрелище: снулый угорь в траве, сосиска, забытая на солнцепеке. Натруженная кожица собралась складками внизу уставшего тельца, на самом кончике складочки получались частые и мелкие, сходные с бутоном распускающейся розы. Давно посещала мысль: нельзя ли по ним идентифицировать личность, как по отпечаткам пальцев, и использовать для прохода на секретные объекты, как показывают в кино про шпионов? Только еще не придумал, как расположить сканер. И одежда мешать будет. Хотя… В стране башен мужчины ходят в юбках, и во многом это оправдано. Как минимум — это очень удобно. Если бы в моем мире климат столь же благоприятствовал…
Размечтался. Те же шотландцы расскажут, столько трудов и нервов нужно, чтобы тебя воспринимали всерьез, а не в качестве клоуна или извращенца. В общем, мысль о паховой идентификации — глупая (как большинство гениальных идей на этапе возникновения). К тому же — допустим, идею каким-то образом воплотили — как пропускать женщин?
А почему бы нет? Наверняка у них тоже найдется что-то индивидуальное. Проблема, увы, та же: сканер.
— В некоторых позах вместе с фрицами внутрь попадает воздух, — делилась Варвара новым для учениц знанием. — Это не страшно, но неудобно, поскольку при выходе получается забавное фырканье.
— В каких позах? — заинтересовались ученицы.
— Сугубо индивидуально.
— Вечно один ответ. Зачем разговор начинать? — завела свою шарманку Антонина. — Просто проинформировать?
— Научить бороться. Сожмите внутренние мышцы…
— Какие?! — всполошились царевны.
— Ну… будто пошли по-маленькому прямо в комнате папринция, а он внезапно вошел.
Любава и Феофания всхихикнули, Майя зажала рот, Клара сдавила губы до их полного исчезновения. Все вместе царевны принялись пыжиться, взоры ушли внутрь.
— Досчитайте до пяти.
— …три, четыре, пять. Уфф! Непросто без привычки, — покачала кудрями Кристина.
— Проделывайте это останавливающее движение ежедневно раз десять, меняя позы: стоя, сидя, лежа. Увеличивайте время сжатия, доводя с секунд до минут, тогда сможете стискивать мужа с силой сжатого кулака. Ему это как манна небесная, а к вам воздух больше не попадет — просто не останется места.
Некоторое время царевны пыхтели, напрягая щеки и безмолвно считая. Пальцы Варвары в это время теребили опустошенную вещицу, столь долго проявлявшую себя в лучшем виде, но теперь пальцы были крепче и, что обидно, длиннее.
— Не больно? — спросила Варвара, каким-то образом вспомнив, что отстрелявшийся солдат вообще-то имеет командира.
— Нормально, — буркнул я.
— Если будет больно, ты скажи, — снизошла Варвара.
— Если будет больно, я крикну, — пообещал я.
Обрезанное каре Амалии с сомнением колыхнулось:
— Не крикнет. До последнего терпеть будет, разве по нему не видите?
Переставшая тужиться Антонина вдруг пихнула Варвару под руку:
— А если б ты не успела столкнуть Кристину?
Все замерли: вопрос своевременный.
— У нее зеленые дни, — напомнила Варвара. — Есть шанс, что обошлось бы.
— И тогда мы не увидели бы салют, — отметила Клара.
Она продолжала краснеть, багроветь и исходить пятнами. Причины валились на нее сразу с трех сторон. Одна измывалась напротив, вторая медленно, но упорно свершалась на главной арене, а третья происходила внизу. Бедняжка не могла ни оставить уже завоеванной позиции, на которую столь долго решалась, ни пойти дальше. Позиционная война являлась для нее началом конца, ведь вдолблено сызмальства: защита и оборона — отсроченная смерть. Чтобы остаться на месте, нужно идти. И бежать, чтобы двигаться вперед. Вечные правила. Оборона Клары трещала по всем швам, и каждый шов чувствовался моей рукой. Ее пылающее лицо скрылось за стеной локонов. Неизвестные будоражащие чувства впились зубастыми капканами, но все затмилось совершенно новым ярко-острым ощущением, когда пальцы, скользнув по ущелью, взобрались по ложбинке, а подушечка среднего нащупала сжавшуюся звездочку, погладила ее и вежливо постучалась.
«Закрыто!!!» — в панике завопили оттуда. Но из окошек глаз внутренние жители видели закатывавшую глаза соперницу-конкурентку, там тело билось в едва сдерживаемых судорогах, и кровоточили искусанные губы.
Тук-тук, снова постучался я, словно мне впечатлений не хватало. На чистом автоматизме постучался, потому что — дверца, а сегодня день открытых дверей.
Нормальная логика уже не действовала, а для новой, ненормальной, все было логично.
Тук-тук! — еще раз.
«Вам кого?» — боязливо приоткрылась малюсенькая щелочка.
«Вас, прелестное созданье». Кого же еще, в самом деле?
«Но это черный ход! Негоже столь почтенному господину ютиться в узости и тьме. Идите в парадное!»
«Я и так в парадном, подпираю дверцы, заглядываю в залы, восхищаюсь красотой и великолепием».
«Благодарю покорно. А посмотрите еще вот с такого ракурса. И вот так. Правда, замечательно?»
«Божественно!»
«Вы льстите мне».
«Ничуть. Ваш домик уютен и безупречен, полон чудес и колдовства, мечта любого гостя. Очарование течет рекой, тепло домашнего очага окутывает лучше одеяла. Здесь принимают как родного. Здесь хочется остаться. Сюда не терпится приходить, приходить и приходить, и делать это вечно».
«Вы очень любезны, но если вам так нравится холл в парадном — любуйтесь, пожалуйста, сколько хотите, располагайтесь, как пожелаете, все к вашим услугам. Зачем стучаться в запасники, если вся прихожая — вся, сударь! — ваша?»
«Зачем? Потому что мужчина — охотник и защитник. В заботе о безопасности он обязан изучить все входы и выходы. Посмотрите на соседские хоромы, видите, как им хорошо? Разве можно так радоваться жизни, не будучи уверенным в собственной безопасности?»
«Не уловила смысла, но логика бесподобна. Раз все настолько безопасно, логично и радостно… Прошу, благородный джентльмен. Нет! Только одним глазком. Нет-нет! Только в сени. Нет-нет-нет! Только полюбоваться темнотой и оценить красоту узости и величие теснины»…
У Клары порозовела грудь. Острые конусы могли проткнуть насквозь. Белые, вздутые, они шипели взбурлившим и убегавшим внутри призрачным молоком. Застучала предупреждающая крышечка. Вспузырилась кровь, взбесился пульс, открылись губы в страдальчески-сладком оскале, еще секунда — и громкий стон разнесется… и разнесет.
Я резко высвободился из плена. Только одним пальцем — тем самым. Только верхней его фалангой — той самой, но этого хватило. Качели перевернулись, и покатившийся под уклон трамвай чужого разума вновь оказался на вершине, оглядываясь ошарашено.
«Это было весьма своевременно, — сказали вернувшиеся глаза Клары. — Спасибо. Хоть вы и ушли по-английски, не прощаясь, но я на вас не сержусь»…
…«Но почему так быстро? — сразу добавили загрустившие глаза Клары. — Даже чаю не попили»…
…«Заходите еще, — смущенно закончили уже соскучившиеся глаза Клары. — Милости просим».
Глаза Клары. Ох, эти глаза Клары. Полубезумные, неописуемые, наполнившиеся ощущением жизни: жизни здесь и сейчас — невероятной и непредставимой доселе. Черновик внезапно стал чистовиком, жизнь из будущего пришла в настоящее, необъяснимое и непредставимое свершилось.
Глаза Клары смотрели на меня. Робея. Сияя. Мгновенно перемещаясь от категоричного «Никогда!» до столь же категоричного «Ну когда же?!». Глядели с вопросом. С намеком. Со страхом. С вызовом. С укоризной. А Кларин голос, вдруг абсолютно самостоятельный, хозяйке сейчас будто и не принадлежавший, ударил в хрупкую тишину, как булава в хрустальное блюдо:
— Варвара, расскажи про тесный способ.
Преподавательская бровь удивленно скользнула вверх.
— Тесный, — удовлетворила Варвара просьбу, к которой прислушались многие, — это ловиласка без третьей составляющей; единственная, которая вызывает к жизни сразу три оставшихся.
Это не объяснение, это издевательство какое-то. Общее недоумение едва не скатилось в возмущение:
— Объясни нормальными словами!
Море голов затрепетало надо мной волнами локонов, так что в глазах зарябило.
— Опасным назвали другой способ, а зря, потому что у этого собственных опасностей выше крыши. Удовольствием — четвертой составляющей — такое часто не становится вовсе. Также имеются два материальных фактора, не обязательных в других видах: сначала требуется увлажнение-умасливание, потом очень тщательное омовение. Место приложения высокочувствительно, у некоторых это возбуждающая зона, у других — болезненная. Многие вообще не переносят вторжение в столь ответственную для жизнедеятельности область.
— Их крайним мужьям не повезло, — покачала головой Ефросинья.
И не только головой, но кроме меня, этого никто не заметил. Я тоже не заметил, но ощутил.
— Треугольник практикуется единицами, большинство придерживается в семейной жизни стандартной очереди, — возразила Варвара.
— Но иногда чувственные праздники просто необходимы, — не сдалась Ефросинья.
Остальные напряженно вслушивались. Мнение по поводу дискуссии у каждой имелось свое, но встрять никто не решился.
— Не то, чтоб необходимы, а, скажем так, не запрещены. Попробуйте назвать возможные допустимые варианты применения «тесного».
— В красные дни, — первой рубанула Антонина, еще больше разведя ступни для устойчивости.
Спасибо, я и так не жалуюсь.
— В послеродовой период? — вопросительно предположила из-за ее спины скромно прятавшаяся Амалия.
— Во время вынашивания ребенка, — дополнила Кристина, зачем-то быстро глянув на меня. Пальцы принялись теребить черный завиток. Она скромно жалась между Антониной и Майей и даже не понимала, что у двух «наседок» на моих руках идет активная личная жизнь. Кристине хватало собственных впечатлений. Обожаю таких.
Кхм, это вовсе не значит, что я обожаю Кристину. Скажем, Клару за отказ от чересчур интимного «упражнения» я обожаю еще больше. Хуже всего, что это обожание нисколько не мешает пресловутому «охотничьему инстинкту», из-за отказа сразу же вспыхнувшему в ее отношении. Чертова психология полов. Нельзя ли с этим как-то бороться?
Царевны продолжали:
— При заболеваниях райской дверцы.
Это версию, смущенно спрятав курносый носик за сложенные ладошки, выдвинула Майя. Сдвинутые колени, на которых она сидела в позе гейши, надежно скрывали упомянутую дверцу, локотки собрали красноклювую мякоть вместе, создав уютную складочку, в которой что-то могло поместиться и даже спрятаться.
Варвара обобщила:
— Другими словами: используется только при желании и необходимости, когда невозможен или нежелателен опасный способ.
— Еще — по настроению, — прибавила Ефросинья, обведя всех надменно-нервным взором человека, который знает о чем-то неправильном больше остальных.
— На наших организмах как-то скажется, — робко поинтересовалась Кристина, — если мужчина туда… это?
— Войдет? — помогла Варвара.
Клара внезапно сжалась, отчего все под ней застыло — и свое, и чужое.
— Нет. — Кристина побагровела. — Отсалютует.
— А как скажется именно вхождение? — испуганно не удержалась Клара, сама не своя от проявленной смелости. И от собственного безрассудства.
Поощряющий взор преподавательницы перетек на нее:
— Молодец, Клара, очень важный вопрос. Вопрос здоровья. Помните молитву: «Я забочусь о своем здоровье, ведь потом оно позаботится обо мне». От тесного способа категорически отказываются при заболеваниях органа, который для отличия от райской дверцы называют калиткой. Эксплуатация калитки со временем доводит до недержания кишечной продукции, появляются внутренний зуд, опухоли, трещины на выводной кишке и кровотечение изнутри. Невидимые частички из помещений за калиткой, попадая в мочевую дырочку, вызывают цветение букета других болезней. И не приведи Алла-защитница, да простит Она нас и примет, хоть раз мужскому ключу войти из калитки в дверцу минуя очистительную купальню.
— Что будет? — не выдержала Любава, словно ей больше всех надо.
— Для начала будут боль, зуд и жжение глубоко за дверцей у вас и то же самое в ключе мужчины.
— А потом?!
— Потом только хуже. Вопрос уже не ко мне, а к врачевательницам, и далеко не ко всем.
— С этим можно как-то бороться? — вместе с Любавой всколыхнулись и остальные.
— Надо очень хорошо мыться до, еще тщательнее мыться после и следить, чтобы ничего из калитки не попало в дверцу во время. Поэтому перед уроком я рекомендовала хорошенько очистить кишечник.
— Клизма надежнее, — со знанием дела информировала Ефросинья.
— Где нам сейчас взять кожаный бурдюк с узким носиком? — едко поинтересовалась у нее преподавательница.
Ефросинья умолкла. Варвара, которая поднялась на коленях над моими бедрами, вновь опустилась мягким на твердое. Ласковая прохлада обтекла голени.
— А что по поводу моего вопроса о живчиках внутри при тесном способе? — напомнила Кристина.
Ярослава осклабилась:
— Главное — не представлять себя на их месте.
— Твои тупые шуточки годятся только для тупых! — не выдержала Антонина, переступив затекшими ногами и чуть не снеся этим движением менее габаритных соседок.
— Не для себя стараюсь, — расплылась в ухмылке оппонентка.
Она сидела напротив Антонины по другую сторону моего распластанного по земле таза и задиристо лыбилась. Словно на дуэль вызывала. Большая царевна только фыркнула и отвернулась. Ко мне. Впрочем, обе заняли похожие позы, развернувшись в мою сторону ровно настолько, чтоб лицезреть все, от головы до того места, что голову в данный момент замещало.
— Кристина. — Варвара вернула внимание к себе и к вопросу. — Большое количество живчиков за калиткой может спровоцировать слабительный эффект. И еще: вместе со всем остальным им ни в коем случае нельзя позволить попасть из «тесноты» в «опасность».
— Это в смысле переноса или… — Бровки Клары взлетели на вершину лба. — Они что же, сами могут передвигаться?!
— Они ведь живые, — логично и несколько конфузливо предположила вечно незаметная Софья, впервые подав голос, когда ее не спрашивали.
Варвара разъяснила:
— Они могут приплыть, а об их жажде к жизни мы уже не раз говорили. Влажная среда для них дом родной.
Клара всплеснула руками, затем обе ладони накрыли рот, и оттуда к всеобщему ужасу донеслось:
— Выходит, если семя попадет в озеро, а мы там искупаемся…
Мир вокруг меня пошатнулся: все царевны одновременно всколыхнулись, лица оборачивались друг к другу, напряжение в глазах быстро перерастало в страх:
— Как же теперь купаться? А вдруг там…
— Глупости, — пресекла Варвара начавшуюся панику, — даже в купальной бочке вам ничего не грозит из-за количества воды.
— «Вам» не грозит? — судорожно всхохотнулось Майе, ежившейся от заловиласившихся в уме воображения с пришедшими знаниями.
— Нам, — с улыбкой поправилась преподавательница. — Теперь пройдемся по составляющим ловиласки по отношению к способу, о котором говорим. Первая может наступить по множеству причин, от неудобства позы до наличия хворей в области калитки и за ней, о которых вы можете даже не подозревать. О второй составляющей — о болезнях — мы уже говорили и вскоре еще поговорим. Третья в этом способе обычно отсутствует, хотя при неправильном обращении тоже бывает, это обсудили при вопросе Кристины.
— Осталась четвертая составляющая, — напомнила Кристина и резко понизила голос, — главная.
Варвара кивнула.
— Четвертая бывает не у всех и не всегда. У нас, женщин, четвертая составляющая появляется от давления на определенную область, оно приводит к дополнительному возбуждению. Теперь напомню об одном факте: если человек слышит много нового, лучше всего он запоминает сказанное последним. Чтоб у вас не осталось излишне радужного настроя, прошу не забывать про описанные ранее зуд, жжение, трещины и недержание.
Да уж, теперь сказанное последним запомнится.
Любава покрутила головой, и ее задумчивый взор остановился на мне.
— Можно вопрос, — отвлек ее нежный голосок от предыдущего кошмара. — Почему когда мальчики писают, то все забрызгивают? Почему их не учат попадать точно?
Ярослава прыснула, Антонина покачала головой, пеняя на совершенную несвоевременность вопроса относительно происходящего, но смене темы тоже обрадовалась. Зато Амалия согласно мотнула неровным каре: природа ничего не делает просто так, значит, либо задумка, либо все мальчишки — тупые сволочи и разгильдяи.
Варвара терпеливо разъяснила:
— Волков природа заставляет мочиться на деревья или кустики. Почему?
— Чтобы поливали! — Любава уже начала понимать.
— Именно. Садовую лейку видели? Почему она такая? Чтоб донести до нужного места и затем охватить поливом максимально большое пространство независимо от желания поливщика. Логика ясна?
У всех отлегло от сердца: мальчишки, как выяснилось, это делают не специально. Потепление сказалось и на мне, после рассказа о «прелестях» второй составляющей царевны вновь вспомнили, что у изучаемого предмета есть и другие стороны.
— Можно вопрос? — послышалось со стороны Софьи.
Ее хлипкое тельце едва выглядывало из-за частокола голов над крепостным валом плеч. Невысокий рост не давал возможности склониться над ними вперед, да и желания такого у тихой царевны не возникало. Только когда взбудораженное любопытство пересиливало забитость, раздавался срывающийся голосок.
— Чапа всегда делал это левой… Я про вот это самое поливание, — уточнила она. — Почему?
Ну, блин горелый и тапки ей в глотку, додумалась же, о чем спросить.
Преподавательница перевела стрелки на главного специалиста в затронутой области:
— Чапа? — Она сосредоточила на мне все свое и, само собой, общее внимание и осведомилась с чрезвычайной серьезностью: — Это так? Теория на этот счет молчит.
Вопрос «Почему?» читался во всех глазах, но будь у меня зеркало, я прочитал бы его и там. А действительно, почему?
— Не знаю. Может, не всегда левой. Никогда не задумывался. А у вас, когда складываете пальцы рук в замок, какой большой палец оказывается сверху — левый или правый?
Надо мной начался множественный научный эксперимент.
— Это неважно, — сообщил я вдогонку. — Главное — не забывайте дышать.
После нескольких разномастных вдохов-выдохов меня пнули коленями:
— Специально сказал, да?! Мы никогда об этом не думали! А теперь думаем!
— Вот и я тоже.
На миг установилась тишина. Царевны ушли в свои мысли, а я в свои, но те и другие все равно вернулись к уроку. Глаза, наглядевшиеся внутрь, вновь обратились вперед. У царевен там было только пособие, в то время как у меня возможностей пристроить взгляд имелось намного больше. Две таких возможности — нежно-пухленькая темненькая вместе со своей лайт-копией — сосредоточенно изучали нижнюю часть пособия.
— Почему одна ее часть ниже другой? — Феофания с Любавой подняли любопытные носы к преподавательнице.
— Левое должно быть ниже правого, — объяснила она. — У Чапы норма.
— А когда мужчина сдвигает бедра, ему не больно? — заботливо вздернулись бровки Клары.
Варвара лихо откинула прядь, которая упала на лицо и мешала смотреть вбок. Движение показалось мне бессмысленным: кроме красоты жеста и желания в очередной раз выпятиться, это ничего не дало — преподавательница как глядела на меня в упор, так и продолжила глядеть.
— Чапа, тебя спрашивают. — Варвара с деловитым видом ерзнула по мне, как бы привлекая мое внимание такого рода пиханием. — И верни, пожалуйста, ноги в положение изучения.
«Пожалуйста». Воспитание потихоньку приносит плоды. Правда, плодов вокруг хоть отбавляй, но те, что лезут в глаза, плодами воспитания не назовешь. Ну, совершенно невоспитанные, если так нагло лезут.
— Не больно, — кратко ответил я.
Хотя на языке много чего вертелось. Мог осведомиться: «А вам груди не мешают, когда на животе лежите?» Реально задавался этим вопросом, но не все присутствующие поняли бы суть. Не всем еще могло мешать по-настоящему. И об ответе я теперь догадывался, по аналогии: если у тебя что-то растет и болтается от природы, оно не мешает. На него просто не обращаешь внимания, пока не понадобится для каких-то целей.
Пока же познавательная цель заставляла все болтавшееся приглядываться, примериваться и прицениваться друг к другу. Желания соотносились с возможностями. Возможности благодаря провокаторше-преподавательнице присутствовали шикарные, и познавательное направление постепенно увлекало желания в особую область познания, где результатом становятся не знания, а ощущения. И все снова перевернулось с ног на голову, перекувыркнулось безумным акробатом под куполом внутреннего цирка. Сошедший с пути поезд вновь встал на рельсы и покатил дальше, как ни в чем не бывало. Тело снова хотело. Очнулось, выбравшись из странного обездвиживающего забытья. Краткий сон развеялся, и осталась только сладкая истома — подкупающе нежная, нарастающе требовательная. Я проснулся, но сон почему-то не расплылся утренним туманом, как положено правильному и добропорядочному сну. Он продолжался. Беспардонно. Неистово. Безжалостно. Прекрасно.
Ресницами преподавательницы словно выстрелили вверх, а потом в меня. Новая реальность взбудоражила царевен. Коктейль из подкрепленных возможностями желаний всшипел, все завозились на местах, Варвара довольно потерла ладони.
— Клара, может, ты? — обратилась она и еще два десятка глаз на побуревшую от смущения царевну.
— Нет! Я… не хочу. Я же говорила, — учащенно посыпалось из нее. — Хочу, чтоб потом, с мужьями и только с ними.
Красная, как флаг над Рейхстагом, Клара изо всех сил не смотрела в сторону моего лица и всего распростертого тела. Ефросинья презрительно скривилась.
Преподавательница равнодушно пожала плечами.
— Значит, идем дальше. — Ее богатство приятно колыхалось при любом движении тела или даже жеста руки, она это знала и бесцеремонно использовала при каждом случае. А если случая не подворачивалось, создавала его, как, например, сейчас. — Так кто у нас следующий?
«Кто следующий»! Сладкая музыка для особы пубертатного периода, коей являюсь от макушки до пяток. Два слова разбили усталость в пух и прах, господин Инстинкт принял командование и повел дивизию в атаку.
Увы. Позорный йесмен. Человек-говорящий-да. Соблюдающий чужие правила, если выгодно. Если приятно. Трудно сказать «нет», когда тебя топят в шоколаде. Почти невозможно. И отключенный мозг не видит, что у спектакля есть автор, и что топят — по-настоящему. В шоколаде, да, но — топят.
— Варвара, ты говорила, что забрала у рыкцаря мужскую накидку. — Взбудораженная Антонина всколыхнулась телом и душой. — С ней можно и в опасные дни?
— Ну… собственно, это одно из главных предназначений.
Варвара вздохнула, понимая, что теперь не отвертеться.
— Значит, можно?! — порвал ночь полный воодушевления возглас Антонины.
— Можно. Но отмывать сами будете.
— Будем!!!
Преподавательница отправилась за гаджетом.
— А я слышала, что накидки — одноразовые, — удивилась вслед Амалия.
— Говорят, где-то бывают и одноразовые, — согласно буркнула Варвара через плечо, — из каких-то других материалов. Я не видела. У тебя кишки одноразовые?
Амалия заткнулась и привычно спряталась.
Антонина, вся в мыле, мощно дыша, в несколько мгновений отметилась в озере и над костром, и теперь стояла надо мной, сложив руки на груди… точнее, под грудью, вывалив ее сверху для моего обозрения. Для чьего же еще? У Варвары — опыт, у Ярославы — дерзость, а у нее — лучшая в присутствующем коллективе грудь, если судить по объему. Почему не предъявить в качестве аргумента для чего-нибудь? Осталось разобраться, для чего. Вряд ли она сама знала, обнадеженной царевне было не до эфемерных размышлений, ей уже физически требовалось переступить рубеж вменяемости, совместить явь и навь, поступки и мысли, романтические мечты и постыдные сны. Поэзия чувств победила прозу жизни и взвинтила эмоциональный накал до недосягаемого уровня. Крутой зад Антонины звучно шлепнулся на мои колени, спеленав, как грудничка. Из надувшихся щек подуло ветерком, ресницы пощекотали, нос посоревновался в прочности и проиграл.
— Вот так выглядит мужская накидка, — объявила появившаяся сзади Варвара.
Все с любопытством посмотрели. И я. На вид — обработанный чем-то кусок бараньей кишки, вот только баранов в этом мире нет. Значит, не бараньей.
Антонина приняла новый предмет как величайшую драгоценность.
— Раскатай по пособию, — распорядилась Варвара.
Пока пальцы дорвавшейся царевны пытались освоить новый вид изящного рукоделия, преподавательница припомнила:
— Я обещала рассказать подробнее о распространенных заразах второй составляющей, зовут этих паскудников жгунчик, безносик…
— Их не зовут, сами приходят, — втиснула Ярослава.
— Не перебивай, — с недовольством покосилась на нее Варвара и, словно издеваясь над усердствующей крупной царевной, принялась рассказывать, уводя настрой в глубокий минус: — Итак: жгунчик, безносик, прозрачник, простыда, бородавочник, поцелуйкина болезнь…
— От поцелуя можно заразиться?! — ужаснулись ученицы.
— Слюна — идеальная среда для переноса и размножения заразы. От поцелуйкиной болезни без носа не останетесь, если вас это как-то успокоит, но все равно, любая болезнь — болезнь, поломка организма, после которой он функционирует все хуже. И главное: все они почему-то первым делом влияют на способность зачать и родить.
Общее настроение съежилось и попыталось уползти куда-нибудь в более приятные места. Не получилось.
— Жгунчик, он же — гоморея, — продолжила преподавательница расписывать обычно затушевываемые прелести ловиласки. — Есть еще гемороя, просьба не путать.
— Тоже гадость из этой серии? — скривилась Майя.
— Из другой серии, — улыбнулась Варвара. — Подвержены в основном те, кто для комфорта уборную себе в виде стула делает.
Недоумение в большинстве глаз заставило ее пояснить:
— Не видели? Стул с дыркой посередине, чтоб на корточки не садиться. Неестественное положение тела со временем дарит таким любителям удобств геморою — безумную боль в заднице, вываливание из нее венозных узлов и периодическое кровотечение. Но вернемся к жгунчику.
— Может, не надо? — жалобно выдавила Софья, лицо сочувственно покосилось на Антонину, плечики передернулись.
— Надо, Софья, надо. От жгунчика возникает жжение, резь в пораженном месте, часто тянет по-маленькому. Он передается через любую жидкость или смазку организма, постепенно добирается до сердца и суставов и, как уже говорилось, оставляет бесплодной. — Предоставив достаточно времени на прочувствование сказанного, преподавательница продолжила. — Еще хуже — безносик. Сначала вы ни о чем не подозреваете, затем вдруг обнаруживаете у себя маленькую круглую язвочку с приподнятыми краями. Жить она никак не мешает, образуется через несколько недель после случившейся четвертой составляющей, а если появится глубоко за дверцей, открытой кому не следовало, о поднесенном сюрпризе даже не узнаете.
Кристина побелела:
— Подожди. Самая гнусная зараза будет жить и развиваться внутри меня… — Ее рука с испугом прыгнула в междуножье, по-детски прикрыв от возможной беды. — И мне об этом не будет известно?!
— Не будет, но лишь до поры, до времени. Когда язвочка исчезнет, появится красная сыпь, кроме неприятного вида себя тоже ничем не проявляющая.
— Фу! — скуксилась Любава.
— Это еще не фу. — Сардоническая улыбка оккупировала всю территорию между ушей Варвары. — Сейчас будет фу. Следующий этап — расползание болезни по всему организму и медленное пожирание его изнутри. Со временем — тот самый провалившийся нос, от которого название.
Жгунчики, безносики, гомореи… Я знал их под другими именами, объединенными страшной аббревиатурой, что похожа на попытку пьяного выругаться: ЗППП. Местные названия все же нагляднее.
Антонина, о которой временно забыли, вмешалась:
— Накидка ведь спасает от этой напасти?
— Опасное заблуждение. — Варвара покачала головой, вызвав у вопрошавшей переход активности в задумчивость. — Она спасает от многого, но не от всего. Безносик — одно из неприятных исключений. Защитившись в месте контакта, ты не отгородишься остальным. С пораженного органа болезнь может передаться на любую часть тела. Помните игру в озере, одна на плечах другой, кто кого столкнет? Если среди нас вдруг затесалась больная, то нижняя уже заражена.
Вот легкий способ поссорить всех в один миг. Царевны обменялись подозрительными взглядами, прижатые бедра и плечи отшатнулись.
Мне вспомнилось где-то вычитанное о гусарах, которые заболевали этим «безносиком» спинами, поскольку в пьяном кураже на плечах обозных девок таскали.
Не отвлекаясь на взбаламученные чувства слушателей, Варвара продолжала экскурс в неведомое:
— Теперь — прозрачник, это прозрачные выделения откуда не должно быть, которые сопровождаются неприятными ощущениями. Еще от него будут боли под животом, когда пойдете по маленькой нужде, и дополнительные красные дни в промежутке между плановыми. Прозрачник ведет к воспалениям внутренних органов и, как всё прочее, к верной напарнице любого из перечисленных паршивцев… кто напомнит, как она называется?
Клара выдохнула:
— Невозможность завести детей. Бесплодие.
— Именно, — кивнула преподавательница, весело наблюдая за полной остановкой деятельности Антонины, теперь мрачно покусывавшей губу. — Следующая гадость, о которой стоит упомянуть — простыда, это пузырчатые высыпания на лице и… другом лице. Сначала протекает остро, потом наш организм с ней справляется… но почему-то убить до конца не может и носит внутри до конца жизни. Стоит ослабнуть, простудиться или заболеть чем-то другим — простыда, она же гнойная пузырница, опять тут как тут. Высыпания могут занять до пятой части тела, а уж как будут болеть!.. Если у вас от простуды на губах возникала единственная простыдная язвочка, можете представить, что ощущается при поражении целой области.
— Лучше не надо! — вскричали одновременно богатые на фантазию Любава и Феофания.
Варвара не обратила на них внимания, у нее имелась цель, она к ней вела:
— Остается добавить, что внешние эффекты бывают далеко не всегда. Зараженный человек часто не подозревает об этом, болеет или просто носит в себе заразу и пристраивает ее в ближнем кругу, подхватив в дальнем. Поэтому при любых сомнениях — сразу к врачевательницам. Все или лечится, или усмиряется на первом этапе, а в запущенном состоянии — добро пожаловать в темный дом.
На этой оптимистичной ноте преподавательница завершила речь. То, что повисло в воздухе после, не называлось даже напряжением, скорее — стоп-кадром шторма, разбивающего вдребезги любого, кого застигло на волнах. На волнах оказалась Антонина, и длань рока тянулась к пульту, стремясь нажать на «паузу».
Варвара просчиталась — краткое замешательство не привело к отказу. Сомнения сменились уверенностью, о мои ребра оперлись мощные руки, белые пузыри выдавило вперед, и…
Свершению долгожданного и чудом выцарапанного у судьбы деяния Антонина отдалась со всей мощью и выстраданной эмоциональностью. Словно голодное плотоядное чудище болезненно-жадно приняло меня в себя, поглотив с потрохами, и принялось яростно мять, жевать и заталкивать. Хватать и сжимать. Глотать и выплевывать. Оказывается, и так бывает. Планета качалась, горы колыхались, снежные вершины взлетали и падали. Меня вбивало в мезозой, если не ниже. Меня взяли в плен и пытали чем-то тяжелым и горячим. Давили и плавили. Почти убили. Но даже мертвого не оставляли в покое. Антонина неистовствовала. Казалось, она кому-то что-то доказывала — не забывая урывать кусочки наслаждения и не обращать внимания на боль.
Между тем Варвара обернулась к жизнерадостной курносой мордашке, следившей за процессом с выражением священного ужаса.
— Ну что, Майя, созрела?
Та быстро поднялась:
— Уже жалею, что смалодушничала. Нужно было идти первой. Сейчас все было бы уже в прошлом.
— Тогда радуйся, для тебя все еще в будущем. Бегом к озеру!
Майя отправлялась подавать сигнал отряду, оставшемуся на горе. Я остался. На мне — безопасность повредившей ногу Кристины и радовавшейся передышке Антонины.
— Вывесить две вещи, — напомнили курносой царевне. — Чтоб шли к нам.
— Где лучше вывесить?
— На палках, чтоб повыше. Над любым деревом в пределах видимости из леска на горе. Там следят. Подашь сигнал, и сразу возвращайся.
Майя ушла. Оглядевшись, я принялся заготавливать лапник. Антонина состроила недовольное лицо: мол, не барское дело… но подключилась. Пока мы в походе, она будет через силу подчиняться, затем лучше держаться от нее подальше.
Лежанка получилась уютная. Приняв под плечи и колени, я осторожно перенес туда Кристину. Антонина, метнув в соседку странной завистью, бухнулась рядом.
Темнело. Майи не было.
— Все же заблудилась, — спокойно констатировала Антонина.
Кристина испуганно моргнула:
— Пойдешь искать?
— Придется, — подумав, согласился я. — Антонина, сможешь поднять Кристину на дерево, если появятся волки?
— Легко.
Не то, чтоб легко, но определенно сможет. Я кивнул.
— Тогда спите, но по очереди. Найду Майю и вернусь.
— Сам не заблудишься? — хмыкнула Антонина.
— Если не вернусь, отъедайтесь апельсинами и ждите кого-нибудь.
— Кого-нибудь? — мелькнул страх у обеих.
— Не бойтесь. Я найду вас первым.
Тоже прихватив апельсинов, я двинулся в сторону гор. Совсем стемнело. Майя должна была где-то укрыться. Нельзя в одиночку ходить по лесу ночью. Даже мне. Но мне нужно.
Через некоторое время я сбавил ход и стал озираться. След потерялся. Майю что-то остановило или заставило уклониться. Или…
Насчет последнего «или» думать не хотелось.
Наконец, я вышел на опушку. Впереди взметалась вверх гора, с которой мы спускались. В облачной дымке проступал лишь силуэт. Рассеянный лунный свет позволял видеть с трудом, только рядом и только контрастное. Выйдя на пригорок, как советовал девочке, я оглянулся. Раскинувшийся до горизонта лес чернел опасным морем, в котором водились хищники — разноразмерные акулы и прочие барракуды. Я же — обычный окунь. Куда лезу?
Куда надо. Не будь в мире подобных мне рыбешек, акулы давно пожрали бы всех, а потом друг друга, выясняя, кто акулистее.
Стоп, а это что? Я соорудил из двух кулаков подобие подзорной трубы, отсеяв ненужное и сосредоточившись на одной точке. Тряпка на дереве. Или две? Не видно. Зато видно, где. Земля бросилась под помчавшиеся ноги. Камни, трава, кусты — все желало уколоть, уронить, подсечь или сбить скользкой либо глубокой ловушкой. Мне безумно везло. Или опыт сказывался, не зря столько времени в стае своим считали. Почти не разбирая дороги, за пять минут я домчался до нужного дерева, но подходил аккуратно, стараясь не напугать царевну, если она там.
Ее не было. Я сделал несколько все увеличивавшихся кругов, каждый куст вызывал пристальное внимание, ветви раздвигались, заросли высокой травы прочесывались с тщательностью сыщика, который сдает экзамен на соответствие должности. Ничего. Точнее, никого. Чужого присутствия тоже не отметилось. Следы читались плохо, мешала тьма, но жизнь в человолках научила многому. Тело, вспомнившее звериное прошлое, опустилось на четвереньки и принялось вынюхивать, высматривать, отходить и вновь возвращаться. Чувства подсказывали, что Майя не ушла далеко. Что вообще не ушла.
Слух подтвердил. Тихое сопение донеслось из-под дерева неподалеку.
— Майя! — шепотом позвал я.
В ответ — тишина. Либо царевна крепко спит, либо… это не Майя.
Натянув тетиву, я направил оружие на кучу веток, где кто-то прятался. Шаг. Еще шаг. Совсем близко. Моя ступня аккуратно разворошила верхний слой листьев.
Все-таки Майя. Она беззаветно дрыхла — уставшая, намучившаяся, укрывшаяся лапником. Обе вещи честно вывешены на жерди над самым высоким деревом. Логово царевна соорудила себе неподалеку, чтоб убежать, если к сигнальным флагам придут чужие, и отрубилась, как казненный на плахе после финальной встречи с топором.
Стараясь не шуметь, я стянул с себя кожано-ременной доспех, за ним последовала рубаха. Затем защитная конструкция вернулась на голый торс, а рубаху я положил около спящей.
— Майя!
И едва успел шарахнуться от вылетевшего в грудь меча.
— Не подходи! — зашипела царевна. — Убью! Ой, это ты, Чапа? А мне подумалось…
— Надень. — Я мотнул подбородком на придвинутую рубаху и отвернулся.
Сзади зашуршало.
— Почему не вернулась?
— Рыкцари, трое, — она принялась сбивчиво рассказывать, возясь в куче веток и пыхтя от усердия. — С запада, вдоль леса. Не скрываясь. С горы их тоже должны были увидеть.
— Там все нормально? — сразу уточнил я, — на горе?
Майя кивнула:
— Ни дыма, ни погнутого дерева.
В моей рубахе она выглядела сбежавшим из лечебницы психом. Рукава связать — и полная картина. Руки утонули, не видно даже пальцев. Подол, который я дважды обрывал на перевязки, доходил до середины бедер. Зато нос гордо вздернут, а глаза светятся радостью. Она не одна, теперь ничего не страшно.
— Дождалась, пока пройдут, — продолжила Майя, встав рядом и сонно потягиваясь. — Потом разместила флаги. Уже в темноте. Чтоб утром сразу увидели. Легла в стороне, на всякий случай.
— Молодец.
Возвращаться к Кристине и Антонине по темноте нет смысла, часа через три рассвет. Майя думала о том же.
— Ложись. — Она показала на свою лежанку. — Как ты говорил: один индеец под одеялом замерзает, два индейца под одеялом не замерзают.
Я становлюсь просто кладезем необычных слов для нового мира. Надо это прекращать, добром не кончится.
— Опасно, — сказал я, пробежавшись взором по спальному месту царевны.
Майя обиженно сжалась:
— Но я же спала?
— А если бы волки?
Мне продемонстрировали обнаженный меч.
— Несерьезно, — возразил я, сделав несколько практически бесшумных шагов вокруг. — Я подошел легко, другие тоже смогут.
«Что же делать?» — читалось в блестящих глазах спутницы.
— Собери ветки и листья лежанки, когда скажу — подашь. — Я оттолкнулся ногами, руки ухватились за широкую ветвь, и подтянувшееся тело взлетело в самую середину дерева с флагами.
Теперь надо вспомнить, с чего начинал Юлиан, когда плел гнездо. Дерево оказалось подходящим. Надломив толстые ветви, я стал переплетать их с мелкими, и, с мольбой, чтоб все получилось, через некоторое время осторожно опробовал дырчатое сооружение собой. Держит!
Затем Майя передавала лиственные охапки, я совершил несколько ходок вверх-вниз.
— Хватит. Лезь сюда.
Остальное мы досыпали, сорвав над собой. Гнездо вышло корявым, но жизнеспособным.
— Теперь ложись, — пригласил я.
Места для двоих хватило впритирочку. Мы обнялись, грея друг друга. По-другому никак. С удовольствием поворочавшись, Майя хихикнула:
— Два индейца?
Плотно сбитая, мелкая, она утонула в гнезде, опутанная мной как паутиной.
— Дались тебе эти индейцы, — нахмурился я.
Ночная напарница растеряла былой сон. Теперь она не только не боялась, а получала наслаждение от раскачивания ложа в многих метрах над землей. Наивная маленькая дурочка. Я бы не доверял ни скрипучей небесной конструкции, ни непонятно откуда взявшемуся соседу, с которым царевна оказалась в столь тесной компании. Но это я. Она была другой. Доверие к моей особе и всему, что делаю, почему-то зашкаливало.
— Вы с Томой помолвлены? — донесся тихий вопрос из района подмышки.
Рот уже открылся сказать «да», но мозг коротнуло.
— Ты о церемонии? — осведомился я как можно спокойнее, словно зная, о чем говорю.
Догадки уже появились. Невестор — жених. Варвара заявляла о моей нелегитимности в этом звании. Значит, необходимо соблюсти некий ритуал. Осталось узнать какой и не выдать себя незнанием.
— Ну да. — Майя завозилась в моих руках. — Ты официальный невестор или только объявленный?
— Я… это…
— Вы же познакомились только в горах?
Выходит, большой церемонии с родственниками и свидетелями у нас быть не могло. Сейчас меня выведут на чистую воду. И я решился:
— С какого момента человек становится официальным невестором?
— С официальной помолвки, — пожала плечами Майя.
Была не была:
— Как она проходит?
Царевна не заметила ничего странного в моем любопытстве. Она хотела помочь, это чувство вытеснило подозрительность. Да и как подозревать того, кто тебя постоянно спасает?
— В храме, после выяснения всех деталей, мотивов и родословных. В крайнем случае, в башне, но обязательно в присутствии сестриссы.
— Скоро это произойдет, — как бы успокоил я, закрывая тему. — Выйдем к людям, встречусь с Томой и тогда…
Майя резко повернулась ко мне:
— Пока ты лишь объявленный, никакие права на тебя не распространяются. Можешь меня поцеловать!
Засиявшие глазки закрылись, губки выпятились.
Мой палец нажал на них, возвращая в исходное положение.
— Я поцелую только любимую.
— Ты так любишь Тому? — искренне удивилась девочка.
Не стоило объяснять, что это два разных человека.
— Очень, — кивнул я, — как сестру!
Майя устремила в небо, бывшее где-то сверху, над темной кроной, чувственный сентиментальный взор.
— Как здорово, — сказала она. — А нам говорят, что выбирать нужно умом.
— Если выбирать, то умом, — согласился я. — А сердце — оно не спрашивает.
Так и заснули. Точнее, выключились. Еще точнее — первым отключился я, оставив приятную соседку в подвешенном состоянии во всех смыслах.
Первое, что пришло в голову, когда очнулся: снова в стае. Не было драки с восхотевшим Томы вожаком, не было ухода, и Смотрик на всю жизнь остался Смотриком. Как не было и тонущего посреди Урала теплохода «Чапаев» с командой из пятнадцати штук царевен…
Странно было обнаружить чужие волосы, щекочущие голую грудь, и сопящий вздернутый носик на своем плече. Я закрыл глаза, вспомнил все и вновь открыл. Потому что первое пришедшее в голову, когда очнулся: снова в стае. Не было драки с восхотевшим Томы вожаком, не было ухода, и Смотрик на всю жизнь остался Смотриком. Как не было и тонущего посреди Урала теплохода «Чапаев» с командой из пятнадцати штук царевен…
Я еще раз моргнул и окончательно проснулся. Уже рассвело. Сигналы должны быть видны.
Рука осторожно высвободилась из-под спящей. Ее мягкие губы проплямкали что-то, мохнатые бровки подрагивали, закрытые веки что-то передавали кому-то во сне азбукой Морзе, периодически резко сжимаясь. Я сел вертикально, механически поправив на соседке рубаху. Пусть досматривает сон, а я погляжу, как там на горе. Идут ли. Или…
Нет, даже не думать об этом.
С дерева не видно, мешают соседние. Пришлось слезть. Я вышел не опушку. Яркие лучи подымавшегося солнца прекрасно все высвечивали и подчеркивали. Приходилось даже морщиться. Я вгляделся… и в следующий миг обнаружил себя несущимся к сигнальному дереву. Оно качнулось под взлетающим мной, растревожив Майю.
— Рыкцари?! — Она позеленела.
— Хуже. — Пробравшись по ветвям, я сорвал флаги и кинул девочке. — Одевайся!
Висячая конструкция трещала под ней, грозя развалиться. Майю трясло. Ноги не попадали в штанины. Когда попали, царевна попыталась встать, чтоб натянуть дальше, и провалилась ступней в дыру. Она до крови закусила губу, в глазах стояли слезы.
Пришлось помогать. Жестко обхватив одной рукой — другая держалась за ствол — я приподнял девчонку, позволив быстро закончить начатое. Но как ни старалась, она успела одеть только штаны, рубаха на ней осталась моя.
— Не успеваем. Ложись. И ни звука!
Мое тело упало сверху и прижало ее, стараясь занять как можно меньше места. Нас не должны увидеть, иначе — смерть. Страшная смерть.
Вместе со мной Майя наблюдала сквозь щели гнезда, как в лес втягивалась стая человолков.
— Тсс!
Я перекрыл ладонью ее губы, когда рот непроизвольно отворился, а расширившиеся от ужаса глаза хотели выплеснуться эмоцией. Мои локти и колени сжали напрягшееся тельце почти до хруста. Она даже не заметила.
Голые четвероногие создания направлялись прямо к нам. Минуту назад с опушки я увидел их не меньше десятка, несшихся под уклон с добычей под животом. Они спускались из леска, где ночевали ученицы. Мозг отказывался принимать, что могла тащить с собой стая.
От нас с девочкой несло, как от бомжей — одним лишь потно-сальным амбре можно травить крыс, не говоря о других составляющих многодневного отсутствия воды. Если нас не увидят, то учуют. Нужно готовиться в обороне, которая отсроченная смерть. Нападать самим — безумие. Кто-кто, а я знаю человолков в бою.
Дешево не продадимся. И девчонку живой им не отдам. Она заслуживает легкой смерти. Человеческой.
Мы с Майей посмотрели друг на друга. Ее била крупная дрожь. Моя рука нащупала и вставила в ее ладонь рукоять меча.
— Если меня… — начал я.
Она отрицательно затрясла головой.
Не хотела умирать.
Тем более, не хотела умирать так жутко.
Страх и ужас. Последние чувства. Нехорошо. Пусть на том свете, если он есть, она вспомнит последний миг жизни не только как самый худший.
— А знаешь… — И я впился жестким поцелуем в дрогнувшие и тут же расслабившиеся губы.
Царевна все поняла и ответила. Поплыл окружающий мир, свернувшись в трубочку. С одной стороны трубочку подожгли, со второй намочили. Сквозь трубочку плюнули косточкой, попали в мозг. В ушах зазвенело. Глаза закрылись в страхе смерти и желании жизни. Щеки в ладонях превратились в жидкий огонь.
Влажный сочный рот оказался безумно вкусным. И невероятно сладким.
— Кажется, там кто-то есть, — раздалось внизу громко и отчетливо.
— Где?
— Вон. Двое. Они целуются!
— Кто?! — голос Варвары. — Я видела рубашку и штаны. Здесь должна быть только кто-то из девочек.
— Но их двое!
— Смотрите, вон уголок гнука торчит!
— А-ааа!!! — в тот же миг разнеслось по лесу.
Подхватывая одежду, которую принесли, ученицы прыснули во все стороны.
Оторвавшись друг от друга, мы с Майей обалдело глядели вниз. Там мелькали спины, ноги, пятки. На секунду установилась тишина.
— Слезайте, голубки, — раздался чуть сбоку голос Варвары, с интересом разглядывавшей наше логово.
— У вас есть голуби? — удивленно шепнул я случайной сообщнице.
— Кто это?
— Забудь, — мотнулась моя голова. — Это из разряда нерезиновых индейцев.
Майя спустилась первой. Я подхватил забытую ей рубаху и тоже быстро соскочил вниз, прыгая с ветки на ветку.
Ничего не стеснявшаяся Варвара одевалась прямо под деревом, нас оглядело ее насмешливо скривившееся лицо:
— Хороши. Майя в Чапиной рубашке. Одна только юбка на Чапе, за которым так любопытно наблюдать, когда он слазит с высокого дерева. Вы почему в таком виде?
Покрасневшая до кончиков волос Майя открыла рот, я перебил:
— А вы почему в таком виде?
Начальственный тон подействовал. Девушка вспомнила о временно установленной субординации.
— Вечером с запада на восток прошло трое рыкцарей, — сообщила Варвара. — Утром они возвращались с востока по склону горы той дорогой, которой вчера пришли мы. Еще несколько разбойников показались в этот момент на западе, тоже высоко, путь оставался только вниз. Тут мы увидели ваш сигнал. Я подумала: они ищут девочек, а человолков боятся. Почему не пустить пыль в глаза?
— Умница! — воскликнул я.
— Вообще, это была моя идея, — раздалось сбоку.
К нам потихоньку подтягивались принявшие обычный вид ученицы. Некоторые смущенно опускали лица, другие, наоборот, глядели с вызовом.
Девочка, чью мысль присвоила Варвара, смотрела укоризненно. Прямой взгляд был смел и говорил о решимости всегда стоять на страже справедливости. Не склонное к полноте тело прекрасно уживалось с припухлыми щечками, которые не ввалились даже в плену. Отчекрыженное ножом каре темных волос заканчивалось чуть ниже ушей. Молодец. Не все рискнули в плену драгоценными локонами, продолжая мучаться с ними.
— Амалия, это не важно, — отмахнулась Варвара. — Мы сделали это!
— Молодец, Амалия, — восстановил я справедливость. — Побольше бы таких идей. Может, придумаешь, как в полевых условиях вылечить перелом?
— Какой перелом? — напряглась Варвара. — У кого?
— Здесь апельсины! — донесся ликующий вопль.
Кто-то нашел оставленное мной и недоеденное Майей.
— Поделите на всех и ешьте, — крикнул я в ту сторону. Потом к Варваре: — Кристина подвернула или сломала ногу.
— Готовы? — в тот же миг обернулась она к ученицам. — Выдвигаемся!
Кажется, у меня забирают лидерство. С одной стороны, это хорошо, меньше ответственности, больше соответствия местным традициям. С другой — мой опыт выживания в полевой жизни на порядок превышает опыт девчонок.
— Издали мы выглядели настоящей стаей, — продолжила Варвара хвастаться подвигами. — Передвигались на четвереньках.
Мне продемонстрировали расцарапанные грязные ладони. То же самое сделали еще несколько царевен. Все были в восторге от удачно закончившегося приключения.
— Одежду в свертках несли, прижимая одной рукой. Было сложно, — гордо продолжила Варвара. — Но мы справились. Увидев стаю на марше, рыкцари отступили.
— С человолками никто не связывается, — подтвердил я.
— На это мы и рассчитывали.
Довольная Варвара бодро вышагивала рядом со мной, иногда криком подгоняя девочек. Некогда на ум пришло сравнение ее с быстроходным фрегатом, равно готовым как сразиться с вооруженным до зубов линкором, так и броситься от него наутек, но никогда не дать спуску ни одному более мелкому, чем сама, суденышку. Ничего не поменялось. Кроме взгляда. Покровительственно-колючий раньше, теперь он стал у девушки вдумчиво-осторожным, примеривающимся, прощупывающим. В данную секунду он был ироничным, в очередной раз упав на мою голую грудь. Губы ехидно растянулись:
— Как же получилось, что Майя уснула без штанов, а проснулась в твоей рубахе?
Майя шла сзади, но все слышала:
— Думали, что это последний миг жизни!
— Извиняемся, что заметили вас слишком рано, — съязвила Варвара. — Нужно было дать еще часик.
— Ты все не так понимаешь!
— Неважно, как я понимаю. Не оправдывайся.
— Да, Майя, — серьезно поддержал я. — Никогда не оправдывайся. Не унижай себя. Пусть думают, что хотят. Мы-то знаем правду.
Майя вздернула носик и величественно понесла его, глядя на подруг свысока. На нее стали смотреть уже не жалостливо, как на предмет придирок Варвары, а завистливо.
Правильно говорят, счастье — внутри нас. Чтоб жить и радоваться, нужно всего две вещи: во-первых, жить, во-вторых, радоваться. Ферштейн?
И вот теперь…
Легкий босой топоток принес курносое создание к сцене — освободившейся, с отмытым и подготовленным инструментом. Предыдущая практикантка уже взгромоздилась на свое прежнее место. Поджав губу, Антонина в отрешенной задумчивости резко вдохнула полной грудью, подскочившей от неожиданности, а выдохнула уже спокойно и вполне удовлетворенно. Облизала губы. С превосходством оглядела других, не столь смелых.
Я смотрел на Майю. Ее отделяли от меня всего два шага.
Раз.
Два.
Третий — ногой через живот. Крепкое тельце заискрило от внезапного касания, как садившийся самолет о вышку диспетчерской. Вышку качнуло, самолет взмахнул крыльями, выравниваясь по горизонту, и пошел на второй заход. Из люка, помахав на прощание ручкой, выпрыгнул пилот. Лайнер садился на автоматике. Надвигался неотвратимо и бесконечно долго, как в замедленном кино.
Все замерло. Самолет вспорол фюзеляж и застыл недвижимо. Глаза-иллюминаторы смотрели в мои, и вместе с моими смотрели сквозь себя туда, где искрило, жгло и дымилось. Словно паяльником водили в куске канифоли.
Немыслимо. Невыносимо. Непередаваемо. Не-не-не-не-не и еще сто тысяч таких же «не».
Столько сладости не бывает. Но было.
Волна внезапной неловкости сотрясла Майю… и отступила — растаяла в бездне раздирающих на части новых эмоций. Глаза вспыхнули искрометной радостью:
— Всего-то. А я боялась…
— Хорошо, — кивнула Варвара.
— Хорошо, — согласилась Майя. — Вот теперь — очень хорошо.
Странное ощущение: ощущать человека сразу снаружи и изнутри. Смотреть с двух точек зрения. И с обеих — с удовольствием.
Складывалось ощущение, что жизнь прекрасна. Жизнь — полна. Жизнь — воплотившаяся сказка. Вход в которую видят не все, не там и не всегда. Попасть в сказку трудно, но можно, сегодняшний день тому подтверждение. И все же…
Находиться в сказке — волшебно, но о чем она? У Колобка тоже все было чудесно до самого конца.
Я не режиссер и не сценарист этого действа, потому сказка, в которую попал, определенно не моя. Меня взяли в нее на роль пирожков, которые Красные Шапочки несут бабушке, по дороге присев на пенек и отведав парочку-другую. Пирожки кончатся, и актер-инвентарь станет не нужен. «Мужчина — функция» — уверено местное общество. Если у функции возникнут проблемы — это будут ее собственные проблемы, никого не волнующие. А проблемы будут. Достаточно задать себе несколько вопросов. Как аукнется мне этот «урок» со всеми его последствиями? Как потом смотреть в глаза «практиканток» (теперь, после бесстыдно тесного знакомства, трудно вообразить это слово без интонационных кавычек), как сложатся с ними дальнейшие отношения? Что будет со мной, как Томиным невестором, если слух о бытии пособием для целого поколения местной аристократии распространится дальше, чем хотелось бы? Каковы должны быть в отношении меня ответные действия Томы, если происходящее здесь как-то затронет ее честь? Что будет в таком случае со всей нашей земной компанией?
И самое страшное. Допустим, кто-то из царевен солгал насчет чистоты. Я унесу отсюда болезнь, которой Тома в будущем страдать не будет — это может вскрыть фиктивность нашего сожительства. Да о чем я, в Томе ли дело, если такое случится?! На кого падут подозрения, если заболеют царевны, воспользовавшиеся случайным пособием? Кого назначат разносчиком и виновным во всем?
Это все правильно, но то, что видели глаза, и ощущало тело, отправляло правильные мысли в чулан с ненужным хламом. Там уже покоились гордость и совесть. Теперь вот умных мыслей прибавилось. Хорошая компания. Когда главный инстинкт уймется, второй по важности — инстинкт самосохранения — приоткроет дверцу: «Эй, горемыки, выходь на прогулку! Ваше время пришло!»
Это время придет. Позже. А пока…
— Кто следующий? — вопросила преподавательница в глазевшую тишину. Видимо, кто-то откликнулся или кивнул. — Готовься. Стоп!
Последняя команда предназначалась Майе. Наклонившись и сочно поцеловав меня в губы, курносый позитивчик соскользнул с пьедестала.
Мозг снова вышел на антракт: Майю сменила исходящая паром очередница. Чуткий носик шмыгнул, перебираемые пальцы хрустнули. Стрельнув по сторонам взглядом ребенка, которому всегда все было нельзя и вдруг стало можно, Любава осторожно приблизилась. Шаги стали шажочками и даже шажульками, лишь бы продлить время приближения. С тревогой и осторожностью шлепали по траве загорелые ноги, слегка изогнутые внутрь и тем подчеркивавшие растущую пышность бедер.
— Смелее, — подтолкнула ее Варвара.
Как говорится, глаза боятся, руки делают. Но глаза-то — боятся. Любава остановилась в позе предыдущих сбрасывательниц негатива и повисла между небом и землей. Пальцы вновь хрустнули. Руки нервно откинули за уши непослушные пряди.
— Я слышала, — тихо произнесла царевна, — бывают такие нервные сжатия мышц, и если такое случится…
— Чтоб этого не произошло, не нужно бояться, — перебила Варвара. — Проблема не в мышцах, она в извилинах. Ткни пальцем в глаз, и он моргнет, здесь почти то же самое — организм реагирует на вторжение, не понимая, что это для его же блага. Лечится массажем, нежностью и специальными упражнениями.
Любаву объяснение не устроило.
— Около нашей башни забили палками двух волков, которые не смогли разъединиться, — рассказала она. — Я знаю, что такое бывает и у людей. Сама видела. Тогда было смешно. Сейчас — нет. Они кричали от боли и ничего не могли сделать.
— Я думала, что речь о проблеме входа, а оказывается, что о проблеме выхода. То, о чем ты говоришь, называется склещивание, — понятливо кивнула Варвара, — сокращение мышц промежности и бедер, которое возможно у женщины во время опасного способа. Оно происходит внезапно и абсолютно неконтролируемо. Мужской ключ остается в плену, зажатый, будто кузнечными клещами. Это бывает из-за ожидания боли, появления посторонних или угрозы их входа в помещение, где вы занялись ловилаской. В общем, из-за некой опасности или просто из-за непривычной обстановки.
Когда я был маленьким, то вместе с другими детьми тоже смеялся над «слипшимися собачками», удрученно бегавшими по двору после «собачьих свадеб». В более сознательном возрасте не поленился, загуглил, и выяснилось, что проблема это исключительно звериная. С человеческой не имеет ничего общего. У кобеля продольная косточка на завершающем этапе становится поперечно и не дает прекратить случку досрочно. У людей костей в аналогичном органе нет, в основе «залипания» лежат только страх и нервы. Статистика утверждала, что подобное происходит минимум один раз на каждую тысячу. Я сразу подсчитал, что, к примеру, человек, у которого хотя бы раз в неделю бывает чувственный праздник с партнершей, обязательно должен попасть в эту веселую ситуацию в течение двадцати лет отношений. А чем больше «праздников», тем чаще. Если он «празднует» ежедневно — то каждые три года как минимум. Вывод напрашивался любопытный: либо со статистикой что-то не в порядке, либо живут где-то особые невезунчики, благодаря которым статистика оперирует именно этими цифрами.
— Советую всем прислушаться: склещивание, о котором напомнила Любава — очень серьезная проблема, — объявила Варвара. — Кровь продолжает поступать в захваченный мужской ключ, а отток прекращается — это происходит из-за разницы во внутреннем давлении. Попытки спешно высвободиться ни к чему хорошему не приводят. Намертво сведенными бедрами невозможно пошевелить, а у мужчины боль достигает уровня шока и потери сознания. Главный враг в этом случае — паника.
— Это понятно, — буркнула Антонина. — Ты скажи, что делать.
— Выровнять дыхание и успокоиться. Никаких рывков и резких движений — дерганья приведут к травмам. Лучшее средство от спазмов — теплая вода. Подойдет и грелка под поясницу.
— А как добраться до воды и грелки? — резонно осведомилась Антонина. — Кто-то всегда должен быть рядом? Извините, мужья не приходят сразу в комплекте. Это только у некоторых…
Она покосилась на меня, чтобы все поняли, о ком речь, но продолжать словесный наезд на отсутствовавшую Тому не стала. То ли решила проявить благородство и «тонкость натуры», то ли вспомнила, как в искусстве жонглировать смыслами я умею переворачивать ситуацию к своей пользе. Закон гласит: «Не обижай ближней своей, не враждуй на сестру свою в сердце своем, и не понесешь греха». Антонина вздохнула и решила не грешить.
— У нормальных людей сначала только один муж, — сказала она, — а когда появятся второй и третий, они не всегда будут рядом. Получается, что ловиласка невозможна без подготовленной заранее грелки или без слуг, которые находятся в пределах слышимости? Не верю.
— Правильно не веришь, — согласилась Варвара. — Ловиласка возможна всегда, когда условия позволяют, и иногда, когда не позволяют. Главное — думать, прежде, чем что-то делать, и предусмотреть все худшее, что может случиться. А все предусмотреть невозможно, иначе мы не рассматривали бы сейчас редкие, но, увы, возможные случаи. А по поводу передвижения с ключом в замке… — Преподавательница весело прищурилась. — Передвигаться трудно, но можно. Ползком, перекатыванием или семенящими шажками. Можно двигаться к теплой воде, но лучше сразу к врачевательнице, причем срочно. Через двадцать минут начнутся необратимые последствия, и тогда никто и ничто не поможет.
Живое воображение учениц рисовало жуткие картины, и происходящее в душах отражалось на лицах. Большинство виновными в возможных бедах заранее назначали мужчин. Это читалось во взглядах, направленных на меня, как единственного доступного представителя «вражеского» лагеря. Царевны переживали за сохранность трети будущего имущества и за скользкость ситуации, из которой, если случится, придется как-то выпутываться. Их волновали эмоциональное неудобство и потеря лица перед слугами и окружающими. Некоторые уже поджимали губы и едва сдерживались, чтоб не улыбнуться. Видимо, представляли описанное преподавательницей «ползком, перекатыванием или семенящими шажками». В любом другом случае меня бы радовало, что в качестве второй половины спаянной парочки в фантазиях каждой фигурировал я — красноречивые взоры сомнений не оставляли. Со мной ползли, в моих объятиях перекатывались и семенили. На мои покрытые волосками голени и бедра глядело множество глаз с одинаковой невыносимо откровенной задумчивостью — удобно ли будет совместно перебирать ногами?
В отличие от царевен, плавно ушедших от переживания кошмара ситуации в ее смакование, я думал о последствиях. Варвара классифицировала их как необратимые. Они касались никак не трети моего «имущества», а всех ста процентов. Статистика статистикой… но она же откуда-то взялась? Если что — как далеко отсюда до ближайшей врачевательницы?
Закон больших чисел немного успокаивал. До требуемой статистикой тысячи мне оставалось примерно около тысячи. Вероятность ничтожно мала. Это если глядеть с точки зрения науки. А если вспомнить условия для склещивания? Варвара перечислила: ожидание боли, угроза появления посторонних, непривычная обстановка. Начнем с конца, тем более, что сегодня здесь все начинают с него. Привычной ни у меня, ни у большинства учениц не было. Получается, что последнее условие имеется в полной мере — обеим сторонам процесса непривычно все, как обстановка, так и сам процесс. Угроза появления посторонних тоже присутствует во всей красе — в любой момент, да хоть в этот самый, из зарослей может выскочить толпа рыкцарей, довольных, что нашли сразу и зрелище, и ценный трофей в лице царевен, и будущее развлечение. Или Тома догонит непутевого невестора и поинтересуется, чем это тут ее нареченный занимается с другими мамзелями. Могут появиться царберы, добивающие отступников на вернувшихся под контроль Верховной территориях. Или чья-то убитая горем мамаша по лесам рыскает в поисках пропавшей доченьки — будь у меня дочь в таком опасном возрасте, я бы однозначно рыскал. И что скажет такая мамаша, когда глазам предстанет зубодробительная сцена? А если это окажется родительница конкретной застрявшей надо мной Любавы, в каждой клеточке которой читалось и первое условие — ожидание боли?
Итог для меня неутешителен. Если худшее произойдет, то ничего не поможет. И воспрепятствовать никак не могу. Остается плыть по течению в надежде, что пронесет. По закону больших чисел, будь он неладен, должно пронести. Каждый знает, что неприятности всегда случаются не с нами, а кем-то с другим. Правда, это уже не наука, а вера. Вот и будем верить в лучшее. Аминь, Алле хвала и, на всякий случай, тьфу-тьфу-тьфу.
— Мы зря теряем время, — прилетело от Ефросиньи.
Она старалась не афишировать, как, чуть не пританцовывая, играет мышцами ее невидимый низ, егозивший по моей ладони и вдоль, и поперек, и вертикально.
— Любава, давай уже, что ли, — добавила она тем же недовольным тоном, — ты всех задерживаешь.
Положение наших с ней дел Ефросинью не смущало. Почему должно было смущать меня? Я чувствовал себя в ее организме замечательно. Даже сногсшибательно, что вполне устраивало, поскольку я лежал.
Про вторую руку и говорить нечего. Чувственный дуэт, сложившийся с Кларой, вырастал в нечто большее, чем простые касания в стиле запретного плода. Касания приводили к невероятным последствиям, живое сходило с ума и упирало в сладких муках, мертвое оживало. Дуэт развивался по спирали — с каждым новым витком настрой обоих оказывался на новом уровне, выходил за рамки обычного доверия и перерастал в нечто почти родственное.
— Расслабься. Пожалуйста. Постарайся, — плыл между голов невнятно-резкий пунктир команд Варвары, вернувший внимание к главному действу.
Любава постаралась. Очень постаралась, поняв и приняв как должное. Как нужное. Как очередное очевидное-невероятное, ставшее необходимым.
— Я готова. — Любава зажмурились от желанного ужаса предвкушения.
Открытый рот, громкий стон…
Несколько неуравновешенно-рваных взлетов и падений…
Секундная передышка с выпученными глазами… и новый взлет, но уже с помощью выросших крыльев. Взмах, еще взмах. И еще — плавно, мощно, непреклонно. Я лежал пластом, как подложенный коврик, нет, как ковер-самолет, который мчал в далекие дали, а царевна держалась за торчавший из ворса волшебный поручень. Держалась собой. Ее лицо налилось женственным пунцом, на щеках проступили невидимые раньше ямочки. Взгляд поймал взгляд, взаимно споткнулся, улетел… и снова вернулся: пристальный, что-то выискивающий, мечущийся от залихватской бесшабашности к стыдливости и обратно.
Естественно, ни о каком склещивании и речи не было. Вернее, склещивание было, но чертовски приятное, и без последствий.
Уточнение: без необратимых последствий, которым не помогут врачеватели — если вспомнить терминологию преподавательницы. Другие последствия меня сейчас не волновали.
Следующей оказалась Феофания. Прошедшая воду и огонь, теперь она мечтала о трубах. Обычно живая с хитринкой улыбка озаряла круглое личико Феофании, превращая в ехидно подсматривавшую с небес луну, немного отстраненную, но всегда участвующую в общем деле. Сейчас общее дело превратилось в личное. Плутовство и озорство испарились, осталось непонятное веселье, навевавшее жуть. Никто не умеет шутить, если в глазах страх, организм выберет либо одно, либо другое. А у Феофании получилось. Двинув крутым бедром, она оттеснила Варвару еще дальше. Плюшевое тело заняло весь проем между коленей, спина распрямилась, колени резво переступили вперед. Прицел, помощь руки, и я стал обладателем еще одного приза.
Да, рад. Да, осчастливлен глубже некуда. Все это было чудесно… но плоско. Бездушно. Как-то механически.
Впрочем, о чем я. Пособие не должно жаловаться, что его используют в качестве пособия. Раскатало губу.
Но и пособием быть неплохо. Могло ли со мной произойти то, что происходило, не озаботься царевны выбором подходящего разового инструмента? Да-да, для чисто технических целей — как, не моргнув глазом, подтвердит любая из практиканток. Но их учеба и практика сводили с ума. Даже вот такая механистичная. Пусть на «троечку с плюсом», не больше, но откуда взяться умению? Для того и урок, чтоб узнать теорию и согласовать с практикой. А опыт — дело наживное… и откровенно не мое.
Еще один цветок провел лабораторную работу по жесткому опылению. Теперь самозабвенно вминался, обвивая стеблями ног и давя всмятку выглядывавшие лепестки. Но я не хотел исполнять роль обезличенного пособия. Мне хотелось чувств. И они имелись — тут, рядом. И я перенес туда блуждающее сознание, отключившись от главного действия. Чем обеспечил ему длительность и возможность попрактиковаться в умении строить что-то совместное, а не только ломать и крушить.
Мои прижатые пальцы погладили погруженную в печаль и унынье осиротевшую звездочку. Успокаивающе пробежались по всей ложбинке. Потерлись и обняли, как родную.
«Как поживаете?» — расшаркались они, как кавалер при новой встрече с дамой.
«Ах, не говорите. Вы ушли так внезапно… И вас так долго не было…»
«Простите. Был занят. Вы знаете. Но сейчас освободился и полностью в вашем распоряжении».
«Полностью, говорите? Ах, сударь, сударь…»
«В меру возможностей».
«Гм. Ну, так заходите же!»
Лучистая звезда вспыхнула, превращаясь в роскошное массивное солнце: притягивающее, ослепляющее, испепеляющее. Горячее, но живое. Зовущее и не предполагающее отрицательного ответа.
«Если только ненадолго…» — замялся на пороге кавалер, напуганный бурностью предыдущего визита.
«Да-да».
«И только в сени, не дальше».
«Да-да-да».
«И только…»
«Да заходите уже! Не видите — открыто!»
Это было в школе. Не в той, недосягаемо далекой, как какая-нибудь Альфа Центавра, а в школе царевен. Не слишком любя смертельно-убийственные процедуры, я старательно изображал из себя девочку, нарушая главный закон этой школы: запрет на присутствие мальчиков. Перед глазами постоянно всплывали картинки едва не совершенной ошибки, когда скомандовали общее построение. Впервые сразу три цариссы находилось перед четырьмя подразделениями — отдельно отрядами их свит и отрядом школьниц. Царисса Дарья объяснила причину случившегося.
— Печально начинать с такого, — произнесла она огорченно. — У нас в школе — чрезвычайное происшествие.
Волна шума облизала ряды и быстро рассосалась. Кто-то переступал с ноги на ногу. Кто-то теребил рукоять меча. Ученицы, одетые в простое, зябко приподнимали и терли босые ступни.
Вообще, школа — это не здание или комплекс зданий в неком населенном пункте, как может показаться человеку несведущему. Это нечто вроде отдаленного монастыря в лесу, где не только учатся, но и живут, а когда необходимо — защищаются от неприятеля. Огражденная частоколом территория походила на стадион, и не только размерами как раз с футбольное поле. Внутри почти везде — травяное покрытие, только у притулившегося к строениям колодца поблескивал миниатюрный прудик-бассейн. Роль стадионных трибун исполняла вереница жилья и технических строений. Они скалились пустыми проемами окон и дверей — начиная с конюшни по одному краю и заканчивая казармой по подковообразно вернувшемуся к воротам другому. В случае нападения можно отражать атаки с крыш, что соединялись между собой в виде общего навеса. Зубья частокола одновременно были внешней стеной помещений. Заостренные бревна поднимались над плоской кровлей на метр-полтора, выполняя роль зубцов на каменных крепостных стенах. В нескольких местах с поля вверх вели лесенки вроде пожарных. Пупом на ровном месте с одной стороны ворот торчало подобие башенки — как шляпка недобитого гвоздя в начале подковы.
Внутренние помещения школы выглядели ненадежно-хлипкими — это из-за некоторой кособокости, без которой почему-то не бывает старых деревянных домов. Время досок еще не пришло (бронзовой ручной пилой много не напилишь), поэтому потолок и большинство стен состояли из состыкованных половинок бревен, промазанных глиной. Из таких же половинок, отшлифованных ногами многих поколений, состоял пол. Потолки опирались на поперечные круглые балки. Некоторые стенки и внутренние перегородки состояли из двух рядов плетеных прутьев с насыпанной между ними землей, часть была обычным плетнем, усиленным соломой. Комнаты и служебные помещения тянулись вдоль бревенчатой крепостной стены длинной анфиладой, где из общего коридора в обе стороны вели двери — кроме больших помещений вроде кухни, как здесь почему-то называли столовую. Такие занимали все пространство от стены до забора.
Сейчас все присутствующие, кроме стража на башенке, выстроились на поле полукругом — отряды прибывших царисс, персонал и шеренга учениц. Сами владетельницы вотчин занимали почетное место в центре. Речь держала царисса Дарья, смотрительница школы.
— Странные дела творятся в школе, — покончила она с театрально выдержанной паузой. — Нарушение правил прошлой ночью и несоблюдение субординации в отношении распорядителя оказались только началом.
Снова долгий взгляд в тишине. Умеет же играть на нервах.
— За всю историю школы такого не было. Среди нас… — начала Дарья, обернувшись в сторону учениц. Грубо говоря, в мою.
Холодок пробежал по спине. Неужели…
— …вопреки всем законам…
Колени у меня затряслись. Лоб покрылся испариной. Откуда? Кто? Кому я мешал?
— …с нарушением всех норм морали и обычного человеческого общежития… — Ее пронзительный взгляд, что мог бы паяльником работать, выжигал на мне узоры.
Оперный бабай. Даже ножа с собой нет, не говоря о мече. Что делать, если она сейчас произнесет…
— Среди нас — мальчик. Увы.
Дарья закончила. Смотрела в упор. Все тоже повернулись, в глазах — плоский интерес. У некоторых — легкое волнение, как перед новым приключением или любопытным зрелищем. Чем еще порадуют рабы Мельпомены?
Я обмер. С дикой тоской глянул на папринция. Предатель.
Тот делал мне лицом какие-то знаки. Типа не он. А кто? Зарина? Да, могла Зарина. Вон, стоит, ни живая, ни мертвая. Тома, впрочем, такая же. Но не она же? Она-то такая от страха за меня.
Бежать? Зарубят после третьего шага. И куда?
Кровь превратилась в чистый адреналин. Горло уже готово было выстрелить звучной и гордой фразой…
— Вывести! — приказала Дарья.
Из дверей начальственной половины четверо бойников вытолкали две помятые согнувшиеся фигуры. Схватив под руки, их потащили к одиноко высившемуся столбу за спинами царисс.
Глафира и Феодора. Вот почему отсутствовали на утреннем построении. Там не хватало троих. Еще одна отсутствовавшая утром малолетка была сменщицей Карины на стене. Теперь нашлись все.
— Двое? — Варфоломея подняла удивленную бровь.
Эта сухая высокая женщина никак не вязалась у меня в голове с образом мамы Зарины и Карины. Девочки были одновременно крепкие и мягкие, сильные и женственные, а их мама… Поджарая, высушенная, с тонким орлиным носом и острым взглядом. Колючая и опасная. Словно недовольная всем окружающим. Узкие губы плотно сомкнуты, костлявая кисть на рукояти меча светилась напряженной мощью, способной разрубить человека в латах сверху донизу и еще на пару метров вглубь. Папринций, к примеру, тоже сухощав, но его облик кроток и поэтичен, лишь иногда срываясь на начальственность. Варфоломея внушала страх. Нет: ужас. Низенькая лукавая Евстигнея с полноватой Дарьей смотрелись рядом с ней домашними болонками при питбуле.
С жертв сорвали одежду, с разных сторон бросили лицом к столбу и привязали. Даже перевязали: многократно, сверху донизу, от шеи до пят. Перетянутые врезавшейся в мясо веревкой, они стали похожи на колбасу, виденную в магазине. Плохое сравнение. Другого нет. Больше я не видел столь плотно связанных. Ну, если не считать неохватных толстух, ходивших по пляжам в бикини.
Бойники встали по бокам караемых, ноги чуть шире плеч, руки за спиной. Ку-клукс-клановцы-эсэсовцы. Адская картинка.
Дарья вскинула вверх открытые ладони:
— Говорю! Преступившие закон сознательно поставили себя вне общества — общество обязано ответить тем же. Чем возмездие суровей — тем меньше ненужных мыслей в наших головах. Чем возмездие неотвратимей — тем меньше ненужных жизней в наших рядах. И да не дрогнет моя рука во исполнение закона, ведь закон справедлив, когда он выполняется — всегда и всеми, наперекор всему. Вот высшая мудрость. Да постигнет кара разрушителей и да возрадуются созидатели. И да воздастся справедливым. Алле хвала!
— Алле хвала! Алле хвала! Алле хвала! — троекратно грянула заполненная площадь.
— Я обвиняю! — продолжила Дарья. Солнечный луч бил в глаза, но она не замечала. Раскрывшаяся в праведном гневе фигура отбрасывала крестообразную тень. Площадь сурово молчала. — Фома, сын Евпраксин, нарушил закон, проникнув на территорию школы под именем погибшей сестры-близнеца. Его убитая горем мать хотела таким способом сохранить семью, оставшуюся без прямой наследницы, за что тоже понесет наказание. Он признался сам, без давления, при свидетелях. И да свершится справедливость в соответствии с данным свыше законом!
— Алле хвала! — взорвалась толпа единым воплем.
Глаза собравшихся горели жаждой восстановления справедливости. Иными словами — жаждой убийства. Они готовы были навести ее сами, здесь же, своими руками, пальцами, ногтями, зубами. Это было страшно.
— Я обвиняю! — еще раз выкрикнулась Дарьей хлесткая формулировка, от которой огонь бежал по жилам. — Ученица школы Глафира Натальина знала о преступлении и не менее преступно покрывала его!
Дядя Люсик смотрел на меня. Теперь я понял, он хотел предупредить, спасти. Еще доля секунды, и из моих уст вылетела бы смертельная глупость, уничтожившая как меня, так и Тому, Зарину… и мало ли, куда протянулись бы щупальца цариссиного следствия. Как говорится, был бы человек, статья найдется.
— Сначала мы накажем за обман, — сообщила Дарья. — По одной плети за каждую обманутую ученицу. Приступить!
Бойники вытащили из-за поясов подготовленные плети.
Замах — удар — вскрик.
Красные полосы поперек спин.
Пожирающие или опущенные глаза зрителей.
Умирающие в слезах и конвульсиях лица жертв.
Вздутая исполосованная кожа.
Двадцать раз. И — тишина. Если б не веревки, обвиненные валялись бы на траве. Сейчас просто висели. Головы болтались. Кровь сочилась и капала, сочилась и капала. Собиралась в ручейки. Разрисовывала бывшие белые тела багровой паутиной.
— Да свершится справедливость! — Дарья обвела взглядом присутствующих.
— Алле хвала! — крикнула площадь, требуя окончательной расправы.
Немедленной. Показательной. Кровавой. Они жаждали жертвоприношения. Человеческой жертвы во славу призрачной справедливости.
Призрачной ли? Может, я не прав. Просто совесть не чиста. Не будь я мальчиком в девичьей шкуре, тоже орал бы со всеми и желал отмщения преступнику. Вывод прост и обиден для моего утраченного мира: честные — за суровость, жулики — за милосердие.
Гм. Над этим стоит подумать получше.
Что ж, пусть жулик, но я не попался. Вскоре гости разъехались, смотрительницу поглотили другие проблемы. Жизнь продолжалась.
Ученицы жили попарно в комнатах, расположенных вдоль длинного коридора, окольцовывавшего школу. Однажды по дороге из туалета меня перехватили. Почти похитили. Открылась дверь, четыре руки почти силой втащили внутрь. Силой — грозно сказано. Это были две малявки почти на год младше, чьих имен на тот момент так не удосужился запомнить. Если применю свою силу, несладко им придется. В тинейджерском возрасте год — целая жизнь.
На мне была стандартная летняя униформа: рубаха и штаны. Обувь к повседневному, не для боя, комплекту не полагалась, по территории следовало передвигаться босиком. Девчонки тоже еще не разделись в полном смысле этого слова: пусть штаны и лежали аккуратно сложенными на табуретах, свисающие до середины бедер рубахи ничуть не вгоняли в краску.
Меня усадили в центр ближайшего лежака. Похитительницы примостились рядышком, прижавшись с боков трусливыми мышками. Страх и ужас задуманного читался в глазах. И отвага.
— Хотим спросить… — наперебой начали они, пряча взгляды.
— Как насчет кары? — Я по-отечески назидательно приподнял брови.
Две головы едва не оторвались, замотав в стороны:
— Ничего не хотим знать конкретно! Только основополагающий принцип, который касается лично ангелов.
Плечики с двух сторон тесно прижимались к моим «ангельским», ручки обхватили задравшиеся до подбородка коленки. Сосредоточенные мордашки застыли в ожидании приговора.
— Ну-ну, словоблуды-формуляторы, — усмехнулся я. — Что же хотите знать такого основополагающего?
— Про мир — ничего! — еще раз напомнили девчушки, чтоб я не побежал докладывать о величайшем нарушении. Они понизили голос до жуткого шепота, сами испугавшись получившейся конспирации: — У вас мальчиков любят?
Пришлось срочно вспомнить, что для них я девочка.
— Думаете, мы чем-то отличаемся от вас? — Улыбка вышла кривоватой и высокомерной. Ну и пусть. — Я, Тома… разве мы другие? Руки не из того места или мозги навыворот? Или людей по ночам едим?
Они со страхом переглянулись.
— Вы хорошие, очень хорошие, настоящие ангелы. Но…
Одна замолкла. Вторая решилась:
— Ведь ваши мальчики — черти.
Сказала — и отпрянула. И вторая с другого боку, для симметрии.
Я собрал всю волю в кулак и крепко сжал, чтоб не рассмеяться.
— Увы, не только наши.
Они снова с ужасом уставились друг на друга.
— Если сказать правду, то все мальчики — черти, — прибавил я глубокомысленно.
При этом вспомнил, каким чертенком обычно возвращался со двора, и что там творил с другими мальчишками — чистыми сатанятами.
Девчушки вдумчиво затаились. Одна состроила серьезную рожицу и умолкла, вторая, повозившись, не выдержала, снова рискнула:
— Я, конечно, не слушала, но говорят… что вы с мальчиками живете и учитесь вместе.
— Так говорят? — удивился я.
Оказывается, о нас говорят. Несмотря.
Обе, не задумавшись, кивнули.
— И если вы их любите… — вернулась первая к главной теме. — Не понимаю. Как можно любить черта? Имею в виду, настоящего черта? Не в переносном смысле, как про наших.
Припомнилась одноклассница Леночка, которой симпатизировал в четвертом классе. Дружил, помогал, давал списывать… пока она не плюнула в нашу дружбу с высокой колокольни и не растерла ножкой жалобно скулящие клочки по грязи. Однажды она попросила меня передать Тимуру любовную записку. Не любовную, конечно, но с предложением дружбы, что для меня являлось синонимом любовной. Тимур был главным задирой в классе. Что в классе, в школе! Даже учителя его боялись, точнее, компании, с которой он водился. Старшая часть компании постоянно сидела в тюрьме за разбой и наркотики, младшая собирала деньги с других младших.
— Чем больший черт, — вздохнул я, — тем больше любят. Ничего не поделаешь. Тянет ангелов к чертям, закон равновесия.
Этот закон я придумал только что, не желая пускаться в длительные объяснения. Как рассказать им про фрейдизм и прочую около- и псевдонаучную хренотень, что объясняет в нашем мире, почему хорошим девочкам упорно нравятся мальчиши-плохиши. Последний раз читал что-то про естественный отбор, где недостающие качества одного родителя компенсируют вторым для лучшего потомства. Не верю. Как у пай-девочки из благополучной семьи могут получиться хорошие дети, если она вышла замуж за грабителя-наркомана?
Опустим, я не специалист в вопросах выживания вида. Меня больше интересует свое собственное.
А в случае Леночки все прояснилось с ее же слов. Однажды я набрался храбрости и спросил. Не вслух, конечно. Тоже запиской. Понимаешь, написала она в ответ, ты хороший, очень хороший, но способен только на хорошие поступки. Это скучно, предсказуемо и неинтересно. Тимур способен и на хорошие, и на плохие. На очень плохие, но и на очень хорошие. Его возможности в два раза превосходят твои. С ним нескучно!
Вот так, нескучно оказалось лучше, чем хорошо и надежно. Где здесь логика? Что скажет Дарвин?
Ладно, спишем все на возраст.
— Придет время, встретите своих чертей, — вставая, подытожил я грустной шуткой. — Не мучайтесь, выбирайте по своему размеру, то есть, чтоб было комфортно и не приходилось притворяться. Иначе жизнь не жизнь, хоть с чертом, хоть с ангелом.
Оставив отставших от меня на целое лето малявок в растерянной задумчивости, я отправился к себе.
Сейчас мне, конечно, известны имена царевен. Что с ними случится, когда узнают, что столь тщательно проверенное «идеальное пособие» — самый что ни на есть настоящий черт?
Кстати, звали мечтавших о мальчиках учениц Клара и Любава.
Счастливая улыбка, растекшаяся по уютному лицу Клары, явилась мне высшей наградой. Другая рука тоже была в гостях, но совсем по-другому. Не во дворце юной принцессы. В джунглях. Там меня съел громадный питон и теперь переваривал, как полностью проглоченного олененка. А на третьей руке… тьфу, посередине продолжала полет в неведомое завтра зажмурившаяся Феофания. В неподвластной взору глубине, которую я лишь чувствовал, сквозь одну плоть протискивалась другая и заполняла в ней образовавшуюся полость… нет, создавала ее, перестраивая реальность под себя — как забравшийся в хрустящее сочное яблоко червячок, одуревший от окружившей спелой мякоти. Червяк утопал в болезненном блаженстве, его сводило судорогами, но он упорно лез дальше и дальше — до упора, до разбрызгивания упавшего яблока о примятые кустики. Отныне для одних посещенное червячком яблоко будет считаться гарантированно спелым и вкусным, для других — надгрызенным и падшим, для третьих останется просто яблоком, ничем не отличимым от миллионов других. Кто-то молча пройдет мимо, кто-то захочет тоже попробовать, кто-то — съесть целиком и, возможно, даже вырастить из семечек новые яблони. Какое дело червяку до судьбы яблока? Его природа — влезть везде, куда сможет, и надкусить. Влез — молодец, долг перед природой выполнил. Все просто: если б не пустили — не влез бы. Поскольку влез, значит, пустили. Значит, время пришло. Значит, так тому и быть. И о чем, вообще, разговор, если червяк уже в яблоке?
За время урока поочередно меняя статус — «наверное, нет», «может быть», «скоро», «ну когда же?!», «вот-вот» и, наконец, «да-ааа!» — Феофания добралась до немыслимой в прежней жизни стадии вседозволенности. Родители далеко, из преподавателей — только хитрая интриганка, сумевшая устроить бедлам на пустом месте. Будто детям показали новую конфету, о которой те раньше только слышали от старших сестер или судили по обмолвкам взрослых, затем со множеством оговорок конфету позволили лизнуть, а дальнейшее употребление, едва почувствовали вкус, окружили уймой условий и рамок, порою самых невероятных. Теперь Феофания, как говорится, дорвалась. Вокруг сидели и ждали очереди соперницы за время, отпущенное пособию на качественное функционирование, урок в любой момент мог сменить вектор на общеобразовательный, и отпущенным шансом царевна пользовалась со всею ширью и полнотой души.
Феофания. Феээ… о-оо… фаа… ни-яааа-а… Не имя, а музыка. В нем слышалось что-то полифоническое и колдовское. Феофания — Фея Фаня. Добрая волшебница, бескорыстно дарившая и требовательно берущая. Задорная, конфузливо-улыбчивая и непоколебимая. Она вся была музыкой — бурливо грозной и прекрасной, смешавшей в себе полонез, реквием и марш Мендельсона. Феофания. Мелодика имени завораживала, она овеществлялась, и при желании ее можно было потрогать, выпить или сломать. Я ее видел и чувствовал. Я ее поглощал, как воду после острого блюда. Удивительно, но для меня, с лихвой отведавшего острого и сладкого, то, что утоляет жажду, тоже стало острым и сладким. Количество не переросло в качество, но напрочь сносило мозги количеством этого количества. Количество количества — так говорят? Уверяю — так можно говорить, примером тому — мои ощущения.
А еще, надо сказать, что сегодня впервые в жизни я глядел на женскую грудь, выставленную передо мной в невообразимом количестве количества, в новом ракурсе — снизу и в движении. Вид разительно отличался от всего виденного прежде.
Когда смотришь сверху, как бы в декольте, только в моем случае совершенно без декольте, видишь понуро склонившиеся лысенькие головки, которым холодно и голодно, им хочется тепла и доброты, а еще лучше — дружеского участия в судьбе, которое в идеале должно перерасти в родственное. Так передо мной в озере стеснялись светлые луковки Марианны, и среди ночи пытались завлечь будущим великолепием хоромы Ефросиньи, чье строительство заморозилось на стадии бытовок для рабочих. Так же — скромно, наивно или игриво — опускали кроткие или плутовские взоры колокола и колокольчики других царевен.
Их отношение к мужчине резко менялось с высотой, на которую мужчина позволял им забраться по отношению к себе. Когда смотришь спереди, манящая мякоть лезет в глаза, нагло разглядывает тебя встречно и что-то там внутри себя думает о тебе, стоящем рядом, вперившим (или робко косящим) взгляд и не реагирующем на ее присутствие поклонением, которого она, как ей несомненно должно казаться, заслуживает. Она то ли удивляется, почему ты еще не на коленях и не пресмыкаешься, почему не лебезишь и не каешься в во всех смертных и даже несуществующих грехах ради мимолетного благосклонного касания. То ли недоумевает, как можно оставаться столь равнодушным и черствым при лицезрении величайшего в мире чуда, и откуда у тебя силы не бросить все (и еще немножко сверх того) к ее ногам за право прижаться или прижать.
Обнаженная женская грудь перед мужчиной — императрица, которая вышла на променад. Она снисходительно обозревает замерших в почтении подданных и отмечает, кто ей рад, кто притворен или корыстен, а кто с пылом страсти пал ниц и за краткую аудиенцию готов на любые жертвы. А кто-то отдаст жизнь за благожелательный кивок или просто за счастье оказаться рядом, ничего не требуя взамен. Две зрячие половинки косят чуть в стороны с отстраненностью и легкой рассеянностью, как застопорившийся на какой-то идее человек, когда мысли витают в одном месте, далеком и невидимом, а внимание направлено в окружающее никуда. Даже когда женская грудь вроде бы глядит на тебя, с ней не встретишься взглядом — темные выпуклые зрачки пренебрежительно пропустят тебя между собой, не удостоив даже намека на заинтересованность. Их цель — в будущем, куда ты можешь помочь сопроводить или хотя бы материально помочь попасть туда самостоятельно, без твоего навязчивого желания потискать или, наоборот, без назойливого занудства с обожествлением и невозможностью подойти к предмету поклонения ближе, чем на расстояние выстрела. Точка их фокусировки, если продлить линии, окажется где-то позади, за лопатками, где у ангелов растут крылья, а у людей находится оставленное прошлое, толкающее вперед и требующее не повторять былых ошибок. Мягкие, но пробивающие любые стены тараны направлены строго вперед по горизонту и, одновременно, в прекрасное далеко, а чтоб не ошибиться с точкой попадания, охват расширен насколько позволяет физиология, и все, что окажется внутри, считается добычей и оценивается на соответствие ожиданиям. Ожидания, как правило, завышены, оттого и охват попадающего в сектор «обстрела» старательно держится максимальным, чтоб потенциальных жертв в зоне поражения оказалось как можно больше. Для увеличения зоны поражения служит резкая подача грудной клетки вперед, распрямление плеч и удержание их в положении гордой осанки все время, пока возможные жертвы стопорятся взглядами, плывут мозгами и превращаются в желе, готовое на любые подвиги и подлости. Не имеет значения, какой ценой герой или подлец собираются добиться желаемого, они оба — игрушки, их ведут — они ведутся, их зовут — они бегут. Варвара в этом плане продвигала свои интересы, часто непонятные логически, но красноречивые в истинной цели, Ярослава активно дразнилась, Антонина тоже в меру сил флиртовала, но с позиции силы… а так же массы и объема. Ее весомые аргументы разбили бы противника в любом споре один на один и даже одна против нескольких. Увы, в нашем случае решение о том, что красиво и зажигательно, а что нет, принималось независимой комиссией в лице меня, а критерием служила чисто субъективная вкусовщина. В условиях индивидуального подхода чудовищная роскошь Антонины просто олицетворяла одну из крайностей, так же, как миниатюрность Клары или, скажем, Софьи — другую. Остальные занимали золотую середину. Это не значило, что они хоть в каком-то смысле золотые, я прекрасно понимал, что на каждую найдется свой ценитель и любитель, который с пеной у рта будет доказывать, что остальные неправы в сделанном выборе. Но я отвлекся от мысли (хотя — ну как тут не отвлечься?) о странностях нового ракурса.
Никогда бы не подумал, что вид снизу — нечто другое. Как говорится, век живи, век учись (и все равно дураком помрешь, добавляет народная мудрость). Совершенное мной открытие приковало к себе внимание, как цепи Одиссея, и в ушах разлилось пение сирен. Тело безвольно вытянулось и, захлебываясь, устремилось в пучину чувств, к осязательным и прочим водоворотам которой добавился новый зрительный.
Да, сегодня — день потрясающих открытий. Во всех возможных контекстах.
Снизу вид открывался совсем не тот, что с вышеупомянутых фривольного сверху, манившего недосказанностями, и по-царски высокомерного или глумливого спереди. Снизу он был откровенным и жадным, каждая клеточка взнузданно и разнузданно ржала, будто проживала последний день, кожа дышала жизнью, а наполнение отсутствующих у мужчины подпрыгивающих органов вязко колыхалось и не позволяло оторвать взгляда. Упругие попрыгунчики напоминали клаксоны на старинном автомобиле, летевшем по колдобинам. Эх, погудеть бы… Каждое падение ощущалось как желание достать меня, живого или мертвого, и сотворить с достигнутым что-то еще. Хлесткие удары бедер не шли ни в какое сравнение с желанием медовых капель оторваться и зажить собственной жизнью. Их хотелось придержать просто из чувства милосердия. Если б что-то объемное так билось при каждом движении у меня, я возблагодарил бы любого, оказавшего посильную помощь.
Из моей позиции даже небольшие абажурчики смотрелись невероятными люстрами. Из них лилось матовое сияние, делавшее жизнь светлее, они гипнотизировали и топили в текучем восторге, спрятанном в желанную до колик оболочку. Надо мной, как в фантастическом пейзаже, нависали две планеты, еще не сформировавшиеся, первозданно-дикие, в которых магма рвалась наружу, и только тонкая пленочка не позволяла бушевавшему огню выбраться и уничтожить доступный мир. Выше планет сияло солнце лица, на котором периодически закатывались два более мелких светила. Завораживающее зрелище. Ближний и дальний космос в одном кадре. Рождение и смерть Вселенной.
И все же мое расстроенное — не в привычном, а в самом прямом, как слышится на слух, буквальном и почти не используемом смысле — внимание вновь и вновь возвращалось к ошалевшей Кларе, тоже совершавшей открытие себя.
«Я вам не мешаю?» — не удержался я от завязывания нового разговора.
«Нисколько, милорд. Вы весьма способный и привлекательный гость. Мне исключительно нравится беседовать с вами».
«Может, я слишком задержался? Может, пора и честь знать?» — Моя рука сделала отступающее движение.
«Нет-нет! — испуганно набросилось на нее все окружающее снаружи и внутри. — Мы вас так долго ждали… и так просто не отпустим! Хорошим гостям всегда рады!»
Кларины глаза вновь покосились на беспардонно блаженствовавшую беспечную соседку.
«Кстати… не соблаговолит ли многоуважаемый сударь пройти чуть дальше во внутренние помещения?»
Я бросил на новоявленную искусительницу удивленный взгляд:
«Сударыня шутить изволит?»
«Отнюдь. Если сударю хочется…»
«А хочется ли сударыне? Не причиню ли неудобств, не натворю ли непотребств?»
Собеседница стыдливо моргнула и с милым смущением, приправленным ноткой кокетства, повторила, на этот раз более настойчиво:
«Если сударю хочется…»
В глубине ее живота рос и шевелился огненный шар, он пробрасывал по организму разветвлявшиеся коварные щупальца, добирался до каждого натянутого струной нерва, до каждой доселе непричастной к происходящему частички, заполняя, перевоплощая, штурмуя, завоевывая и покоряя изнутри.
Кажется, Ларошфуко сказал: «Ум служит женщинам не столько для укрепления их благоразумия, сколько для оправдания безрассудств». Если я ничего не напутал, и это сказал именно он, то респект и уважуха мужику за глубокую мысль. После увиденного и пережитого здесь я бы тоже так сказал, не опереди он меня на энное количество лет.
Время дернулось. Остановилось. Замерло на минуту, обеспокоенно озираясь вокруг, и осторожно вновь поползло.
Тело Клары будто проснулось после долгого сна. Теперь оно оттаивало, сбрасывая оцепенение летаргии. Лед переплавлялся в воду. Потекли живительные реки. Влага скапливалась в бесстыдные озера, а местами обращалась сразу в пар. Пар валил из ушей, пробивался и вскипал сквозь кожу. Не понимающая происходящего Клара то закатывала глаза, то очумело выстреливала ими дуплетом в соперничавшую сторону, добавляя к невероятным осязательным впечатлениям зрительные.
И эти последние были не слабее. Ефросинья не желала уступать кому-то в безрассудстве. Она стала подпрыгивать едва не выше растворившейся во впечатлениях Феофании. Очередной акт нескончаемой пьесы превратился в водевиль с массой задействованных лиц — каждый был одновременно главным героем и статистом, а иногда просто подходящим реквизитом. Ощущение себя тем или иным менялось каждый миг. При этом оно не зависело ни от кого, кроме того, кто чувствовал. В таком случае — какая разница, как видят и используют тебя другие?
А я еще жалел, что назначен пособием. Уже не жалел. Глядя на ретиво познававшую новый предмет Феофанию, на внимательно следивших за этим учениц, на неистовствующую в неправедных трудах Ефросинью и намертво, словно пробкой, запечатанную Клару, переживающую новые ощущения, я чувствовал себя в раю.
Ибо если не в раю — то где? Вариантов ответа до смехотворности мало, и пока впечатления гудят, трещат и дребезжат на пределе в красной зоне шкалы…
Снова это несносное «пока». Ну и пусть. Пока действует «пока», я — в раю, и никому этого не оспорить. Хотя вряд ли праведники представляли себе рай именно так. А как? Истинное счастье — в «возлюби ближнего своего», а я сейчас люблю сразу трех ближних. И еще с десяток ждет очереди.
Пардон, в оправдательное умопостроение, которое подогнало результат задачи под условия, вкралась ошибка. Слово «люблю» должно быть в кавычках. И это рушит все выкладки.
Такая «любовь» — вечное умножение на ноль.
— Стоп! — отметила преподавательница близкое к параличу состояние пособия. — Маленький перерыв. Кто следующий?
Это произошло давным-давно, когда возможность подобного «урока» не возникла бы даже в больном мозгу. Задолго до совместного мытья с Марианной, до ночного разговора с Ефросиньей, до уединения в озере с Антониной, до стирки и посиделок у костра, до купания и даже до того, как Варвара провела игру с поцелуйчиками, если перебирать события в обратном порядке. То есть, еще утром. Спустившийся под видом человолков отряд нашел нас с Майей на дереве, и через минуту мы уже двигались к оставленным Кристине и Антонине.
— Когда сможем помыться? — пристало ко мне противоположнополое воинство с особенно мучившим вопросом.
— Через час.
— Алле хвала!
Скорость хода увеличилась, будто ежиков пнули, и они перешли на качение вместо утомительно унылого переставления ножек. Вскоре я несся навстречу величаво стоявшей Антонине и приподнявшейся на локтях Кристине, выглядывавшей из листвяного убежища:
— Как вы?
— Без происшествий.
Варвара и Амалия присели перед ее вытянутой ногой и тщательно осмотрели.
Мокасина уже не налазила. Расширялся отек. Амалия сдвинулась назад и, взявшись особым образом, дернула.
— А-а! — И сразу же после визга лицо Кристины просветлело: — Ой. Кажется, больше не больно.
— Вывих, — диагностировала Амалия. Она поднялась, пухлые щечки зарумянились.
— Уже можно ходить? — удивилась Кристина.
— Не сразу. Полежи, отдохни, потом не утруждай.
Как все просто, когда знаешь, что делать. У меня гора свалилась с плеч… и с души целый хребет.
Кристина ревниво отметила перемены в моем и Майином одеянии.
Вынужденный привал Майя как раз использовала, чтоб переодеться в свое.
— Спасибо, — вернула она мне рубаху и, уходя, подмигнула.
Трудно быть единственным мужчиной в женском коллективе, где общение с мужским полом ограничено. Цепляются, даже если не нужен. Просто, чтоб другим доказать, что не лыком шиты.
Ближайшее дерево скрыло от присутствующих мое быстрое переодевание.
— До воды менее получаса, — объявил я, вернувшись.
Подействовало не хуже дихлофоса на мелкую живность. Все подхватились и ринулись вперед. Я подставил спину Кристине:
— Давай, пока не зажило.
Гнев мгновенно сменился на милость, царевна взгромоздилась, обхватив шею тонкими руками, и я аккуратно шагнул вперед.
Лесная почва теперь проминалась под двойным весом, свисавшие ветви мешали, но я не жаловался. Ноша была приятной. Обе штанины задрались выше колен, отчего ладони поддерживали девицу прямо за прохладную кожу. Гладкие икры иногда поджимались, захватывая пальцы в жаркий плен подколенья. Над ухом тогда проносился слабый вздох, а персиковая щечка терлась о выпиравшие шейные позвонки.
Стыдливый шепот нарушил колдовство чувственного тет-а-тета:
— Вы с Майей… ночевали вместе?
Мои предплечья и ребра ощущали сквозь ткань тугие бедра, спина впитывала растекшийся мед живота и того, что выше. Кристина явно тоже что-то чувствовала, и тоже что-то весьма неуместное, если ситуация вызвала к жизни такой вопрос.
— Хочешь узнать, было ли у нас что-то? — Я помолчал, прежде чем закончить. — Не больше, чем с тобой.
Поверила ли? Но успокоилась. Дыхание выровнялось. Черные закрученные змейки свесились с моего плеча, иногда щекоча шею. Мне ее волосы не мешали, она тоже не спешила откидывать. Создалось ощущение, что прятала лицо от окружающих.
Я сказал, что не больше, чем с ней. Сказал с чистой совестью. То, что чувствовал, носясь с мисс Кудряшкой, не шло ни в какое сравнение с единственным, хоть и зубодробительным, поцелуем с мисс Курносиком. Облегание меня Кристиной и касания наших рук с другими частями тел являлись намного более плотным поцелуем-единением, да еще растянутым во времени на сотни и тысячи неповторимых мгновений. Только с приходом усталости поцелуй организмов через одежду превратился из восторженно-любовного в уныло-семейный. Так почему-то считается, что брак, быт и время убивают страсть, хотя о моих родителях подобного не скажешь. Поэтому перефразирую: наше соприкосновение с царевной из желанного постепенно стало невыносимым. Для меня. Ей там, сверху, почему-то так не думалось.
— А-а-а! — раздалось впереди.
Не испуганно. Радостно. И это о-о-очень мягко сказано. Шедшие впереди девочки обнаружили оставленные нами в дороге апельсины. Три мешка. Пришлось устроить привал, пока не съели штук по пять. А потом еще по одному. Ну, и еще. В кого влезло.
— Стоп, — сказал я. — Мешки освободите и заберите с собой.
— Выбросить? — не поняла Варвара. — Апельсины?!
— Впереди будет много, — объяснила за меня Антонина.
Взгляд крупной ученицы во вновь заблестевшем шлеме изо всех сил старался не встречаться с моим.
— Отсыпьте, чтоб можно было нести, — изменила мой приказ Варвара.
Царевны послушались ее. Так и теряется авторитет.
То, что высыпали, теперь подобрали и спрятали за пазуху остальные. Может, они правы. Вдруг новое нападение и внезапное бегство, а еда с собой. Не совсем еда, но прекрасный заменитель на первое время. Еда-питье в одной обертке. А есть хотелось очень, что-то настоящее, пусть не мясо, но хотя бы кашу. Только не осточертевшие фрукты-овощи-травки. Не при царевнах будь сказано, мой желудок любой флоре предпочел бы фауну, но об этом молчок, жизнь дороже.
Следующее «Аааа-а!» донеслось, когда растянувшийся караван достиг апельсиновой рощи. Не останавливаясь, я донес Кристину до ближайшего дерева.
— Сыта апельсинами по горло. — Она отшатнулась от оказавшегося рядом кривого узкого ствола. — Видеть не могу. Можно меня к воде?
Я помнил, в какой стороне обнаружили воду, и направил стопы туда.
Лужа метров восьми в диаметре. Они называют это озером. Я называю это недоразумением. Но в отсутствие настоящих озер любое недоозеро — море.
— Ааа!!! Вода-а-ААА!!! — Гикающее стадо учениц промчалось к водной глади, уже заметной в низинке.
Я оглянулся на более спокойную Варвару. Начав ощущать себя командиром, она и вела себя соответственно.
— Так шуметь нельзя, — сказал я. — Мы с лесу, где за каждым кустом может быть…
— Всем! — что есть мочи взвопила Варвара. — Соблюдать тишину-у-у!!!
Когда ухо отошло, я добавил:
— И дозорных выставить. Мало ли.
— Александра, Амалия, Антонина, — продолжила Варвара, — периметр!
Кажется, она начала по алфавиту. До моей «ч» далеко. Интересно: тоже поставит в общем ряду или вспомнит, что командир, вообще-то, я?
И еще любопытно. Алфавит. Не получилось узнать раньше: похож ли на наш? Букв царских времен типа ятей не заметно, но это ничего не значит, привет от Охлобыстинского суслика. И порядок букв может быть таким же бредом сумасшедшего, как наш, только другим. Бредом другого сумасшедшего. Или другой. Не удивлюсь, если изобретение грамоты здесь припишут святым Кирилле и Мефодии.
Я опустил тяжко вздохнувшую Кристину на бережок, на самую кромку травы, переходящую в мокрый песок. Девчонки, достигшие воды раньше, глядели зверем.
— Все, ухожу. Амалия, давай сменю. — Я встал подальше, чтоб обозревать одну сторону леса и не видеть учениц, которые радостно полезли в низко расположенную воду. Достоинство местных озер, что выглядывали из ям как из засады, становилось недостатком при внезапном нападении — бери голыми руками, как нашу троицу не так давно. Как вспомню, так вздрогну.
Позади начался гвалт и полный разброд. Засучившие штанины ученицы, умывшись, увидели, что я далеко. Берег моментально усыпало рубахами, штанами и остатками не брошенных в пути доспехов. Плеск и гомон вновь наполнили лес. Самозваная командирша Варвара отмывалась вместе со всеми, призвать к порядку было некому.
Плевать. Если кто-то идет по нашему следу, все равно найдет. Остается надеяться, что вслед за «стаей» преследователи в лес не сунутся. Если это именно преследователи. Может, разрозненные группки разбойников, бродивших по местности после разгрома. Несомненно, разгрома: откуда еще взяться сразу такой прорве, да еще двигавшейся в направлении гор — последнего места, где можно укрыться. Значит, остальная территория ими утрачена. Даже из любимых лесов выгнали. Вывод: нам здесь проще напороться на спасителей-царберов, чем на разбойников.
Это успокоило. Пусть шумят. Пусть радуются. Столько дней без мытья. Еще — многоголосый гомон отпугнет волков и мелкие шайки вроде недавних мародеров.
Решив, что двух дозорных поблизости достаточно, я двинулся по расширяющейся спирали посмотреть, что и как вокруг. Апельсиновые деревья быстро закончились, дальше простирался более высокий лиственный лес. Рощица осталась далеко позади, меня приняло в свое хромоногое подданство царство бурелома и валежника. Почти непроходимо. Кроме одного места. Ровно на север вела широкая просека — несомненно, искусственная, хоть и заросла высокой травой. Кто-то прорубался здесь в незапамятные времена, а потом периодически пользовался.
Я направился по ней. Не зря. Спереди донесся резко не природный шум. Не близко, но. Меня как раз внесло на пригорок. Кто-то жутко ругался вдали. Несколько голосов. Мужских.
Бежать, спасать царевен? От чего? Вдруг впереди как раз спасители?
А если нет?
Надо разведать. Но если там разбойники, у них может быть псина — и уже никто никого не спасет, не предупредит.
Испарина на лбу подтолкнула организм к действиям. Одежда мгновенно слетела с тела, набранная горстями земля покрыла лицо и плечи. Псины рвут людей, но боятся человолков. А я кто, пусть в недавнем прошлом? Пленка, отделяющая человека от зверя, тонка до прозрачности. У кого-то исчезает с совестью, у меня упала вместе с одеждой.
Руки легко вспомнили, как ходить. Позвоночник принял удобное положение. Колени разъехались в непредставимой прежде растяжке. Шея выгнулась в обратную сторону, давая глазам возможность смотреть вперед. Поочередно переступая, я двинулся на голоса.
— Говорил же, проверь!
— Я проверял!
Несколько человек чинили отлетевшее колесо телеги. Лошадь прядала ушами, всхрапывала. Псины не было. Приблизившись, я детально рассмотрел всех. Четверо из них — крестьяне, однозначно. Пятый — в балахоне бойника с колпаком, скрывавшим лицо.
Конец мучениям. Бойник — работник законных властей. Обрадовавшись, я приподнялся, забыв, в чьем образе нахожусь. Жизнь в стае приучила к естественности.
Бойник поглядывал по сторонам, охраняя починщиков от неприятностей.
— Стой! — крикнул в мою сторону. — Назовись!
Я привстал… и резко опустился: руки бойника хватали с телеги запрещенный властями гнук.
Стрела сорвалась с тетивы. Плечо больно царапнуло — хотя я лежал, распластавшись по земле. Умелец там, однако.
— Грррр! — взревело мое горло.
— Человолк!
Вторая стрела едва не пригвоздила к дереву, за которое удалось отскочить. Ноги помчали меня назад, виляя между естественными преградами. Еще одна стрела почти достала на излете, содрав кожу на ягодице. Куда мне тягаться с таким в меткости, я со своим гнуком против него — как с рогаткой против снайперской винтовки.
Подхватив сложенную одежду, я еще долго не останавливался, и лишь на подходе к лагерю тело вернуло себе человеческий облик.
Ученицы блаженствовали. Омовение сменилось играми. Забравшись одна на другую, царевны пихались, пока все вражеские пары не опрокинутся, локти сталкивались, фасады вминались, пальцы захватывали и дергаличужие всклокоченные волосы. Визг, плеск, брызги, хохот. Верхние изо всех сил старались удержать равновесие, нижние крепко держали их за бедра, но сами едва стояли на ногах. Толчок — и гогочущая конструкция летела вниз. Вздымалась пенная завеса, каскады ледяных брызг накрывали соседей, которые визжали и бросались мстить обидчицам.
Знавший о море и теплых пляжах я не понимал местной любви подолгу булькаться в невыносимом холоде.
На страже стояла Антонина. Заметивший меня взор равнодушно уехал в сторону, поза вовсе не изменилась: разместившись на небольшой возвышенности, царевна примяла бугорок могучим седалищем, одной рукой она опиралась на траву сзади, а в другой держала перекинутый поперек живота обнаженный клинок.
— Где Варвара? — спросил я.
Поправив под шлемом мокрые пряди, Антонина указала подбородком назад, на бурлившую весельем лужу.
— Позови, — попросил я.
— Я дозорная. Тебе надо, ты и зови. — Она высокомерно отвернулась.
Вредина. Понимала же, почему обращаюсь. Пришлось сунуться в пределы видимости.
— Варвара!
Среди девчонок случился маленький переполох. Они посыпались в воду, которой было по пояс, оставляя снаружи одни головы. Одна пара просто развернулась ко мне. Верхняя в паре, чуть не до пояса закрытая длиннющими волосами Александра, испуганно прикрылась еще и руками, ее ноги изо всех сил пинали в бока нижнюю. В нижней узналась ничуть не смутившаяся Варвара.
— Что?
Ей надоело терпеть пинки, она подняла за бедра и сбросила взвизгнувшую златовласку. Вопли и махание рук закончились большим бульком. Варвара бесцеремонно уставилась на меня, возвышаясь над пейзажем как продавец над арбузным полем, причем арбузы были сердитые и недовольные.
— Маленькая, но срочная проблема. Выйди.
Отойдя, я через несколько шагов присел на землю спиной к возобновившемуся празднику жизни.
— Что за проблема? — осведомилась расположившаяся рядом Варвара.
Мокрые плечи покрывала наспех накинутая рубаха, голые ноги девушка вытянула вперед, шевеля пальцами, почти синими от холода. Бедра и некогда гладкие икры топорщились гусиной кожей.
— Не переохладитесь, а то заболеете.
— Об этом хотел поговорить так срочно? — Варвара резко поднялась, окатив морозным воздухом. — Не маленькие, сами разберемся.
— Сюда двигаются пятеро на телеге. Четыре крестьянина и бойник. — Я потянул девушку за промокший подол рубахи, усаживая обратно. — С гнуком.
Варварино лицо, белое от холода, стало серым:
— Как это понимать?
Я предположил:
— В этих местах царит безвластие. Рыкцари ушли, цариссы еще не воцарились. А урожай собирать надо. — Мой палец указал вверх, на свисающие оранжевые солнышки. — Идут за апельсинами, прямо сюда, по просеке.
— Что будем делать?
— Уходить.
— Из этого рая?! После стольких дней мучений?!
— Что предлагаешь?
Варвара сузила глаза, превратив их в плюющиеся свинцом смертельные амбразуры:
— Нападать. Их всего пятеро, нас шестнадцать, у тебя тоже гнук.
— Я их стрелку не чета, не сможем даже подойти. Половину уложит еще по дороге.
— Как же подошел ты? И откуда знаешь о его меткости?
Наклонившись на один бок, я потер рукой сочившуюся кровью ягодицу:
— Метров с девяноста. Мне такое не по зубам даже во сне. Еще в плечо с сорока, причем он стрелял интуитивно, не видя меня, а только предполагая. И чуть не расщепил дерево, за которым я прятался.
— Круть, — обмерла Варвара, отдавая врагу дань почтения. К пупырышкам холода прибавились пупырчики испуга.
— Надо уходить. Распорядишься?
— Нет. — Варвара поднялась и обернулась к озеру: — Девочки! Нужно повторить утренний подвиг.
Там упала тишина.
— Собирайтесь, выдвинемся навстречу. Враг недалеко.
— Почему надо как утром? — не выдержал кто-то.
— Давайте сразимся! — донесся еще один возглас, наивный и звонкий.
— Там пятеро. Один с гнуком, настоящий мастер, — громко сообщила Варвара. — Остальные — крестьяне. Их жизни не стоят того, чтоб пострадала хоть одна наша.
— Не лучше разойтись миром?
— Нельзя обнаруживать себя, пока идет преследование. Каждая из нас — ценная добыча. Их стрелок — возможный рыкцарь, отставший от отряда или временно вернувшийся домой. Где один, там многие.
Она повернулась ко мне:
— Они же не сунутся к человолкам, правда?
— Правда, — признал я. — Пока не явится сила, способная нас выгнать, а их защитить, они сюда не придут.
— Вперед! — скомандовала Варвара, подбирая свои штаны и впрыгивая в них.
— А я? — Сидевшая на крутом бережке Кристина беспокойно крутила головой. Щеки пылали румянцем. Ее штанины были задраны до уровня шорт, пострадавшая нога с чувством морозилась на дне. Опуститься царевне пришлось прямо на влажную песчаную кромку, подоткнув под себя полы рубахи. Образовавшиеся грязные разводы не смущали; остальное, что выше и ниже, тоже красотой не блистало, выделяясь лишь степенью мокрости.
— Идти сможешь? — поинтересовалась Варвара.
— Сейчас попробую… — Кристина наступила несколько раз. Затем радостно потопталась. — Еще ноет, но, кажется, могу.
Я двинулся сквозь лес показывать дорогу. По мере одевания ученицы нагоняли меня, в просеку вошли уже полным отрядом. Перед пригорком, за которым пологий спуск, я остановился.
— Здесь.
Все как-то сразу потупили лица.
— Может, без Чапы справимся? — выразила общую мысль Антонина.
Я сказал:
— Сам бы с превеликим удовольствием устранился, но у человолков вожак всегда самец.
— Одно слово — звери, — сквозь зубы выплюнула Антонина.
— Если крестьяне сталкивались со стаей, они заметят несоответствие. — Меня чужие мнения не волновали, волновало наше будущее. — Все главные бойцы стаи — самцы.
Варвара перехватила слово:
— На этот раз враг будет близко. Глядя в упор, он должен принять нас за стаю и испугаться, а для этого должен поверить. Чапа, — ее лицо обратилось ко мне, — что сделать для правдоподобности?
Царевны застыли, на мне сосредоточилось их пугающее внимание.
— Кхм, — прокашлялся я. — Когда вы спускались с горы, издалека наблюдатель видел только отсутствие одежды и четвероногость, главные признаки человолков.
— А что еще? — недовольно вбросила Антонина.
— Чшш! — шикнули на нее.
— Ну-ка, рыкните, — попросил я.
Посыпалось:
— Рряв!
— Тяв!
— Гав!
— Ррр! — просто прорычала Амалия.
— Вот. — Я указал на нее. — Лучше просто рычите без всяких гавков. Не ртом, а из глубины, из самой груди, будто горло полощете. Ну-ка, все вместе!
— РРРР!
— Не фонтан, но сойдет. Рычать на противника — это первое. Второе: взгляд. Не опускать ни в коем случае. Кто отвел глаза, тот боится и заранее проиграл. Стая, которая боится, не противник. Третье.
Я перевел дух. Девочки ждали.
— Третье: поза и походка. Это главное. Любой отличит человека, ставшего на четвереньки, от настоящего человолка.
— Ну-ка, изобразили стаю, — включилась Варвара.
Ученицы опустились на карачки. Представшее глазам резало без ножа. Я вежливо попросил:
— Не возражаете, если поправлю.
— Для того и собрались, — кивнула Варвара, тоже приняв положение низкого старта. — Давай, знаток. Что не так?
— Все!
В таких позах только поясницу тренировать или челом бить перед вельможами. Не бойцовая стойка, а поклон или упражнение «достаньте руками пол». Царевен словно на веревке развесили, только прищепок не хватало. Перегнутые спины грозили сломаться, волосы свалились, обнажив загривки и перемешавшись с травой, налившиеся кровью лица видели только муравьев между ладонями. Лишь некоторые додумались не гнуть спину. У этих смекалистых торчали кверху округлые задики, глаза исподлобья пытались увидеть хоть что-то выше моих ступней, а никак. Потому что шея к такому не приспособлена.
— Вам даже стоять неудобно. А бегать или драться? Центр тяжести должен располагаться как можно ниже. Толкните друг друга.
Полянка, запруженная согбенными до земли созданиями, колыхнулась. Кандидатки в человолки поочередно толкнулись, и каждая завалилась на бок. Потирая бока, все вновь встали на четыре точки, стараясь найти наилучшее положение. На их пыжившиеся усилия нельзя было смотреть без слез.
— Что это? — Я подошел к Александре.
Теперь она сидела пятой точкой на сведенных пяточках, опираясь на разведенные носки ступней. Прямые руки внизу касались друг друга сдвинутыми ладошками.
— Милое создание. Няшка, ми-ми-ми. Хочется погладить по головке и угостить вкусненьким. Человолки так не сидят! — выговорил я.
Александра испуганно пригнулась как отруганная собака, но за что ругают, так и не поняла.
Я встал у коряво изогнувшейся Клары:
— А это?
Типичнейшая ошибка, и никаких выводов из моего первого замечания не сделано. Царевна покраснела.
— Мне так удобно, — выдавилось сквозь надувшиеся губки. — По-другому не могу.
Снова сведенные ступни и ладони. Еще и колени. Прямо опущенные руки. Почти прямые ноги. Спина изображает трамплин, который заканчивается свесившейся головой. Удобно пукнуть в лицо врагу, но не драться с ним.
— Не пойдет, — просто сказал я, переходя к Майе.
У этой получше. Задние ноги чуть расставлены, а передние, увы, снова вместе. Снова трамплин, не позволяющий поднять лицо. Я нажал ей на поясницу, немного опуская, отчего спина выгнулась горбиком.
— Так? — радостно спросила она.
— Не так, но не хуже, чем было.
У одной низенькой царевны ладони и ступни упирались в землю строго друг за другом, по одним параллельным линиям. Как собирается ходить — боком, в манере краба?
Варвара, замершая в позе для прыжка, нервно ожидала похвалы. Ее тело прижалось к земле, выпятив лопатки, ноги напружинились, лицо глядело вперед.
— Для начала боя хорошо, а двигаться не сможешь: весь вес позади.
— А так?
Она переместила центр тяжести и чуть не завалилась вперед. Выправившись, девушка стала похожа на детскую лошадку, но никак не на бойца.
— Не пойдет, — подытожил я и обратился ко всем: — Встаньте и сделайте упражнение на растяжку. Кто умеет — сядьте на шпагат. Потренировались? Теперь расставьте ноги пошире.
— Настолько?
С усилием выпрямившееся воинство выполнило указание. Чтоб не растянуть или не порвать при сильном сгибании ног, каждая синхронно приподняла прихваченную над коленями ткань штанин. Чисто мужской жест, но в данном исполнении напомнил придерживание пальчиками пышного кринолина.
— Еще шире. Носки не в сторону, а вперед. Опускайтесь вперед расставленными на ширине плеч руками. При виде сверху должна получиться трапеция. Смотрите на меня.
Я показал.
— Так бы сразу, — облегченно выдохнула Амалия.
Вот же он, способ научить и воспитать: «делай как я». А «делай, как я говорю» — свидетельство беспомощности или высокомерное издевательство.
Дело сразу пошло.
— Колени не вперед, а в стороны и только потом вперед! Спины параллельно земле! Антонина, тебе шлем и меч не мешают?
— Пусть будут, — не отступилась та. — Придет время, сниму.
Точно, она ведь дежурная.
— Ступни держать параллельно, не раздвигать уголком. Варвара, чтоб выпрямиться, нужно не носки свести, а пятки раздвинуть.
— Тогда зад поднимается! — возмутилась девушка.
— Так и должно быть.
Одновременно еще несколько холмиков взметнулись ввысь.
— Положение ступней закрепили? Теперь таз опускать до тех пор, пока спина не выправится по горизонту.
— Но это слишком… откровенно, — застыдилась Клара, глядя на успешно выполнившую упражнение Варвару перед собой.
— Ты о чем думаешь?! — зашипела на нее Варвара. — О жизни своей никчемной думай!
— Но я… — пунцовая даже на верхней стороне ладоней, Клара заткнулась.
Она попыталась сделать, как надо, но что-то внутри не давало. Что-то в характере, а не в теле.
Остальные потихоньку справлялись. Еще не стая, но уже стадо, не толпа. Прогресс, однако, чтоб им счастья привалило размером с этот прогресс.
— Колени не должны быть под локтями, — заметил я ошибку сразу у нескольких. — Выводите за локти, наружу.
Клара чуть не плакала. Поняв, что дальнейшие замечания принимают опасно-интимный характер, Варвара обошла ее сзади.
— Таз ниже, ноги в стороны… — Она взялась руками поправлять Клару.
— Не могу! — взмолилась та. — Я как на выставке!
— О, точно, — согласилась Варвара, — представь, что я врачевательница, и нужно показать все как можно подробнее.
— Какой стыд, — пробормотала Клара.
Но нужную позу приняла.
Я встал перед ними:
— Теперь идем вперед. Одновременный шаг руки и противоположной ноги. Раз!
Кто-то завалился. Кто-то перепутал и шагнул иноходью.
— Еще раз, — скомандовал я. — Отлично. Еще. Раз! Молодцы! Раз! Раз!
Для большего нет времени.
— Можно выдвигаться. — Отвернувшись, я взобрался на край пригорка. — Едут. У нас пара минут.
Рядом с хрустом примялась трава под присоседившейся Варварой:
— Ты должен показать пример.
— Черт бы вас подрал, — бросил я, понимая, что девушка права.
— Я бы не отказалась, — облизнула она губы.
Это шуточки такие или возраст бурлит? Скорее бы сдать беспокойное хозяйство в родительские руки.
— Всем опустить головы, — приказал я. — Когда поднять, скажу.
Только что чувствовал себя пастухом перед стадом, теперь же превратился в зверушку на арене цирка, а четвероногие нелепости — в зрителей, причем придирчивых. Если б можно было как в цирке хоть на секунду свет выключить…
Увы. В небе шкворчала ослепительная глазунья, чей знакомый желток доказывал, что мы все же на Земле, пусть и не в своем времени. В каком? Позже разберемся. Сейчас передо мной стояла другая задача: прилюдно раздеться. Для начала пришлось отползти с бугра: не светиться же перед противником. Это еще больше приблизило меня к заждавшемуся на четвереньках… стаду? Отряду? Может, все же, стае, как они наивно о себе воображали?
Взгляд обвел плотно заполненную площадку, и вдруг пробрало до печенок: мне словно поклонялись. Ощущение, скажу, невероятное: полтора десятка царевен опустились на колени и покорно склонили головы. Только Варвара выделялась, с удобством возлежа в траве практически рядом: скрещенные ноги сзади, руки перед собой, в уголке губ дергалась покусываемая травинка. Пришлось состроить злобную рожу, чтоб сосредоточенные на мне влажные колодцы хоть на время прихлопнулись крышками.
Приступим. Откинутые портянки накрыли сапоги, следом отправилась рубаха, последней была быстро стянута юбка.
— Ваша очередь. — Я сел на пятки спиной к царевнам и стал ждать.
Необходимо было слышать приближение противника, но звуки неслись только сзади: шорох, кряхтенье, легкое звяканье металла.
— Можно, — раздалось через минуту.
Всеми силами вжимаясь в землю, на меня глядели полтора десятка пародий на человолков. Видны только вздернутые лица, покатые спинки и венчавшие композицию раздвоенные холмики. Глаза — испуганно-детские, ожидающие наказания за сотворенную шалость. Были конфузливо прячущиеся, как у Клары и еще кое-кого, а так же дерзкие, как у Варвары, и несколько деланно равнодушных. Пришлось напомнить:
— Что я говорил про взгляд?
— Кристина, останешься с вещами и оружием, — внезапно приподняв голову, распорядилась Варвара.
— Правильно, — согласился я. — Кстати, еще: всем, у кого стянуты или заплетены волосы, распустить их и растрепать. Человолки не расчесываются. Даже пятерней. Можете смазать глиной или землей, или что там у вас под ногами. Чем страшнее, тем лучше.
— Жалко, — жалобно прокуксилось сзади.
— Если вернемся, отмоем.
Варвара, державшаяся позади, но как можно ближе ко мне, уцепилась за слово:
— Если, поняли?
Ну, всех подготовил, осталось заставить себя самого. Я еще раз оглянулся на свое воинство, решив толкнуть что-нибудь воодушевляющее, как всегда делают полководцы перед битвой:
— Любое проблемное событие, будь то мелкие неприятности или неописуемое горе — измерение силы воли. Слабые ломаются, сильные закаляются. Будьте сильными! Побеждает не тот, кто сильнее, а кто идет до конца. Готовы?
— Алле хвала!
Как же режет слух этот боевой клич.
— И не забывайте: спины параллельно земле! Ступни ровно, колени в стороны, центр тяжести как можно ниже. Выходим!
— Я справа от Чапы, Антонина — слева! — понеслись команды Варвары, когда, совершив над собой насилие, я встал на четыре ноги, спина выпрямилась, и тело с кошачьей грацией двинулось вперед.
— Вот как надо ходить, видите? — обратила Варвара всеобщее внимание туда, куда я меньше всего желал.
У меня все подобралось и съежилось. И ведь все понимает, мерзавка, но нарочно желает. Ох, отомщу однажды, и мстя моя, как говорится, будет ужасна. И повод, который благородным мотивом прикроет будущий акт возмездия, тоже будет непробиваемым. Уж я постараюсь.
— Распределитесь по росту и комплекции! — продолжала распоряжаться царевна Дарьина. — Большие и высокие рядом с нами, мелкие во второй ряд. Создавайте видимость массовости! Нужно выглядеть грозно!
Я распластался как можно ниже, пряча все лишнее в траве. Трава щекотала и кололась. Миновав последние метры, я приподнял голову над пригорком.
— Человолк! — раздалось вдали.
Ну и зрение — до них метров двести. Лошадь мелко трусила, таща пустую телегу по не езженой с прошлого года просеке. Все пассажиры телеги соскочили, хватаясь за оружие: дубины, вилы. Бойник прикинул расстояние, посомневался, но стрелу направил. Правда, пока не выстрелил. Хочет, чтоб наверняка.
Я поднялся на всю высоту четырех конечностей.
— Грррррр! — раскатисто выдало горло подзабытый звук.
Справа ко мне прижалось крепкое холодное плечо Варвары, слева, немного отстраненно, высунулась Антонина. Самые массивные наши девочки. За ними появлялись и появлялись остальные. Сзади напирали еще, приподнимаясь всем телом на руках и ногах, высовывая вверх любопытные головы.
— Грр! — снова вступил я.
— РРРРРРР! — накрыло лес подхватившим многоголосым рыком.
Настал решающий момент.
— Он привел стаю!
— Отходим!
— Сысой, Рюма, лошадь спасайте! Уводите, прикроем!
Крестьяне засуетились, начали быстро вызволять лошадь из упряжи.
— Не отобьемся!
— Самыка, они, кажись, не голодные.
Все пятеро одновременно оглянулись на нас.
А вот вам баклажан в салат из помидоров. Я пошел вперед — медленно, крадущимися стелющимися шагами. Немигающий волчий взор обещал кусать, кромсать, рвать и грызть до последнего издыхания. Варвара выдвинулась рядом, выверяя каждое движение, следя за коленями и спиной. Чуть задержавшись, слева бочковато вывалилась Антонина.
Суета превратилась в панику:
— Бросайте все, бежим!
— А лошадь?
— Сама вернется.
— А если ее съедят?
— Пусть лучше ее!
Опережая Антонину, слева выскочила Майя. Курносый нос недовольно вздернулся: почему не преследуем? Казалось, еще секунда, она залает и бросится в нападение в одиночку.
Я продолжал идти медленно, лишь немного ускоряясь. Только увидев, что противник скрывается в лесу, осторожно перешел на бег.
— Гррр! — выдал им на прощание.
Ученицы в меру умения бежали за мной. Целая лавина звероподобных существ скатывалась с пологого холма. Лошадь ржала, запутавшись в постромках. Достигнув телеги, я остановился. Подоспевшая Варвара выпутала дергавшуюся лошадь, и освобожденная животина рванула в обратном направлении.
— Гррр! — напомнил я о себе, если кто-то вздумает остановиться.
— Победа? — прошептала сиявшая Майя.
Еще бы, такое приключение. Кому расскажешь… нет, лучше не рассказывать.
— Еще нет, — возразил я, взглядом избегая отвлекающего района подмышек четвероногих соратниц, где навязчиво белело, выступало, свисало, раскачивалось или заострялось. — Но почти. Забирайте из телеги все съедобное. Вещи оставьте. Если кто вернется, пусть он останется уверен, что в роще настоящая стая.
— Здесь котел! — Антонина выглядывала с другого конца телеги, чтоб не показаться мне на глаза.
— Нет.
Она указала на мешок с крупой:
— А в чем будем варить это?
Крупа?! Ура! На душе посветлело.
— В шлемах.
— Как в шлемах? — На меня воззрилась не только Антонина. — В них подкладка и отверстия!
— Подкладка съемная, а отверстия две трети объема оставляют глухим, что нам прекрасно подходит. Берите крупу, дуйте обратно, там переодевайтесь и ждите. Варвара, Майя и… Ярослава?
Стоявшая рядом красивая крепкая блондинка кивнула, что да, я не ошибся, Ярослава. Она быстро освоилась со звериной ролью, отлично бегала на четвереньках и не стеснялась меня. То, что требуется.
— Вы трое со мной. Проверим, реально ли от нас сбежали. Амалия, остаешься за старшую. Если за нами погонятся, беритесь за оружие.
— Здесь еще соль! — донеслось от телеги.
— Берите обязательно. — Мой кадык дернулся в непроизвольном глотке.
Я рванул по просеке галопом. Тыбдын, тыбдын, тыбдын. Прыжок, приземление на руки, перебирание, мощный толчок ногами. Тыбдын, тыбдын, — три ученицы за мной, остальные с радостью в обратную сторону.
Царевны не успевали, я набрал слишком большую скорость. Таков расчет. Они прикроют меня, если что, а в самое пекло, извините, я один. Моей целью был следующий волнистый пригорок, с которого можно увидеть, что дальше. До его верхушки — метров пятьсот. Для меня, долго передвигавшегося подобным образом, пустяки, для учениц — невыполнимая задача. Едва научившиеся ходить смешно перебирая руками и ногами, то и дело забывая о ровной спине и вскидывая попы, они были в шоке от моих прыжков.
С возвышенности удалось заметить, как, не снижая скорости, вдали исчезают крестьяне и балахонистый защитник. Все отлично. Я спокойно потрусил обратно, махнув царевнам, чтоб не старались и ждали там, докуда дошли. Ну, доковыляли.
— Сбежали? — спросила Варвара, единственная не опустив голову до земли, когда я приблизился.
— Только пятки сверкают.
Прикольный у нас получался военный совет: трое на одного, лицом к лицу, и все на четвереньках. На вид сверху — птичий след.
— Значит, можно больше не притворяться! — восторженно воскликнула Майя.
Восторг мгновенно сменился задумчивостью.
— Ну… — Я замялся, представив, как идем назад во весь рост, такие разные. — В принципе…
Царевны, до сих пор державшиеся в мою сторону только лицом, с сомнением переглянулись. Варвара начала подниматься.
Я резко встал, прикрывшись ладонями:
— Иду вперед и не оборачиваюсь. Иногда поглядывайте назад. Если что…
— Знаем, — перебила Варвара, — не маленькие.
Как же она права. Удаляясь, я буркнул под нос, выравнивая дыхание и выгоняя из памяти ненужное:
— В том-то и дело.
В том-то и дело. Не маленькие. И вот к чему привело. Вынужденное, ради выживания, перевоплощение в не признававших одежды человолков и прочие стирки-полеты остались в прошлом. Сейчас не было ни угрозы жизням, ни другой необходимости, но меня по-прежнему окружала дюжина обнаженных царевен. Теперь они играли со мной в собственные нескромные игры, где от моего мнения ничего не зависело.
Когда-то вывели замечательную формулу: «Находя богатство, теряешь совесть. Находя женщину, теряешь рассудок. Находя истину, теряешь веру. Находя власть, теряешь честь. И только потеряв все, обретешь свободу». Красиво сказано, чувствуется рука (то бишь язык) мастера. Но, как в любой вымученной мудрости, здесь истинность тоже умело подменена красивостями и обобщениями, внешне похожими на глубокие. Для каждой части формулы найдется множество исключений. А уж о правдивости и кажущейся логичной несомненности вывода и говорить не приходится: кто жаждет стремиться к обещанной свободе без совести, без рассудка, без веры и чести? Мне такой свободы не хотелось.
Раньше. Сейчас я смотрел на миг по-другому.
Да, меня лишили свободы, зато я обрел богатство, выраженное второй частью формулы, то есть женщинами, а еще точнее — их нежданно свалившимся количеством. Правда, как сказано выше, действительно потерял рассудок. От такого богатства. И веру в людей потерял — вместе с честью. Это тоже дословно соответствовало формуле. Обрел ли я при этом последнее звено той логической цепочки — власть, которая дается в обмен на честь? Некоторую — несомненно. Даже считая меня бездушным инструментом, царевны не перегибали палку в отношениях, относились бережно, и с каждой минутой эта взаимная зависимость все росла и росла. Им, взбудораженным и раздраконенным, хотелось продолжения не меньше, чем мне. Продолжение зависело от меня, отсюда та самая зависимость, перераставшая во власть. Раньше, пока я жил первыми частями формулы, мою власть подкреплял авторитет, заработанный в совместных приключениях. Сейчас она не выходила за рамки физиологии. Но она была — власть над убежденными аристократками, которые прежде в мужчине человека в упор не видели! Ныне они подчинялись грубой физиологии, ими руководил инстинкт. Царевнам казалось, что при выбранной позе событиями распоряжаются они, и я не разрушал их иллюзий. Пусть считают, как нравится, какое мне дело? Я знал правду. И правда мне нравилась. До сих пор казалось так: счастье — есть, и с ним сравнится только счастье спать. Реальность оказалась богаче моих представлений о ней.
— Кто следующий? — прозвучало надо мной.
— Я! — Ефросинья так резко встала, что моя рука некоторое время взлетала вместе с ней.
— Вперед, — махнула Варвара головой в сторону озера.
После ухода Ефросиньи место на моем предплечье заняла еще не пришедшая в себяФеофания. Ее грудь бесилась, сбитое дыхание не желало восстанавливаться. Оставленные без острого десерта внутренности стучали в мозг и бурно возмущались. Пережатая ими рука явно не годилась в заменители. При общей оглушенности произошедшим в движениях чувствовалась неудовлетворенность, на лице читалось ощущение потери, причем потери чего-то важного, необходимого и, к сожалению, в данную минуту никак невосполнимого.
Тут веки Феофании исполнили дробь, мелко взморгав при виде плавно двинувшей бедрами Клары. Челюсть царевны отвалилась.
«Тсс!» — беззвучно бросила ей Клара.
Осторожная стрельба глазами по сторонам привела Феофанию к выводу: ими двумя никто не интересуется, взоры прикованы к церемониальным священнодействиям преподавательницы с необходимым реквизитом.
Пятясь коленями вдоль руки, Феофания достигла ладони. Замерла. Пристально сверилась с позой напарницы.
Ситуация перевернулась. Теперь Клара чувствовала себя наставницей, глядевшей свысока на явного несмышленыша.
«Ты… — Взгляд Феофании будто бетоном залили, где он увяз и застыл. — Т а м?!»
«А что такого?» — возгордилась Клара, победно вскидывая подбородок и совсем по-взрослому поводя холмиками сказочной долины.
«Тогда и я! — покраснела и сразу побледнела Феофания. — Хотя… нет. Зато я уже взрослая, вот! — Поймав идею за хвост, она вдохновлено выпрямилась. — Да. Уже взрослая — в отличие от некоторых. А это значит…»
Горячие пальцы нашли меня и с беззаветной отвагой утопили в только что вырытом море женственности.
Внутри бушевал огонь, плавился металл, и текла лава.
Клара совершенно без зависти улыбнулась:
«Я еще нет, но мне и так хорошо».
— Я здесь! — прибыла худенькая очередница к сегодняшнему алтарю.
Дальше события покатились под откос со скоростью мысли, и на долгое время звонкое предвкушающее «Я здесь!» стало последним членораздельным высказыванием. Меня перемахнуло бронзовое колено, и взнуздали шпоры пяток. У лихой наездницы не вылетело ни ожидаемого «ой», ни стона от боли или хотя бы от неожиданности. Не было и уже привычного мертвенного молчания с закусыванием губ. Вместо этого разнесся почти ковбойский крик:
— Йу-у-ухх!
Жеребец скакнул в стойло и счастливо заржал. Ефросинья с ходу пустила его в галоп.
Нижняя челюсть преподавательницы поссорилась с забывшей о ней хозяйкой и отправилась в свободный полет. С прочих учениц можно было писать картину «Иван Грозный убивает своего сына — лица свидетелей, попавших в этот момент на глаза царю». Такого накала страсти и такой внутренней мощи в походившей на спичку царевне никто вообразить не мог. Ее тощенькие мячики, выросшие из пинг-понга и застрявшие где-то на уровне большого тенниса, не могли тягаться с более командными видами спорта Антонины, Варвары или Ярославы, но прыгали и падали, раздавленные появившимся из ниоткуда весом, не хуже остальных. Даже сильнее, ведь другие не достигали таких амплитуд. На Ярославе украшенные клубничкой сладкие пудинги колыхались бы, как на подносе поскользнувшегося пьяного официанта, их однозначно пришлось бы поддерживать. Антонина, если представить ее в момент таких приземлений, страдала бы от сногсшибательных пощечин, а Варвару разновекторные движения могли вообще разорвать — ее мягкое сокровище было не столько обширно, сколько весомо, и пойди ее тщательно державшее осанку красивое тело вразнос…
Никогда не пойдет. Варвара следила за впечатлением, которое производила, и любое шаг, жест, приседание, нагибание и даже наклон головы служили не только основной, но и эстетической целям. Любопытно, что в школе она себя так не вела. Но в школе не было мальчиков. Получается, что все это — ради меня? Приятно, конечно, но где-то внутри меня скорчился и дрожал от страха разоблачения Гоголевский Хлестаков. Во мне тоже видели кого-то другого. Или хотели видеть, потому и видели. У женского пола это равнозначные понятия с подчиненным их извращенной логике причинно-следственным результатом.
Возможно и более простое объяснение: во мне видели исключительно пособие, и ничего больше. Практически неодушевленный предмет. Этот предмет оказался единственным на немаленькую компанию, оттого ученицы и боролись за право пользования на выгоднейших для себя условиях. Не мои качества играли роль, а жадность, зависть и ревность царевен, привыкших всегда получать желаемое.
Эта версия больше походила на правду, но только на начальном этапе. За время путешествия, проведенного под моим начальством, мы все сблизились, отношения из деловых переросли в дружеские, если не сказать больше. Когда спасаешь другому жизнь, кормишь и всячески заботишься, в тебе перестают видеть только функцию. Будь механистический взгляд на мужчин главным в мировоззрении царевен, обо мне не заботились бы ответно. Мое мнение никого бы не интересовало. И меня не стеснялись бы, как до сих пор некоторые, вроде Амалии, прятавшей свою нежность за горами чужого бесстыдства. И не пытались бы соблазнить морально плюсом к уже случившемуся соблазнению физическому, чем, например, постоянно занималась Варвара.
Ефросинья меня не стеснялась, не заботилась обо мне и дополнительно соблазнить не пыталась. Не случись ночного разговора, можно было подумать, что уж для нее-то во мне ничего человеческого не существовало. Она смиренно дождалась законной очереди и теперь отрывалась с полной самоотдачей. Проблем с мешающими движениям эротическими излишествами, вроде вышеупомянутых Варваро-Антонино-Ярославиных, у нее не было, и это преимущество вовсю использовалось. Высота скачек и набранный темп перешли все мыслимые границы. На мои бедра обрушивалась маленькая жесткая плоть, и одновременно, как ноги спортсменок в синхронном плавании, опадал вниз подбородок, будто работавший с бедрами в связке. Тандем живота и лица с небольшим запаздыванием догоняли две острые капли. Они дергались над решеткой ребер с щедростью самоубийцы, распоряжавшегося имуществом в последнюю минуту жизни, и, кажется, хотели добраться до главного места действия, туда, где творилась история. Они тщетно косились вниз при каждом падении, глазки у них были маленькие, не больше аналогичных бусинок на узком, глядевшим на меня лице. Во взоре светилось торжество: «Ну, теперь-то ты, наконец, понял?!» Волосы подлетали темно-бардовыми кляксами, когда макушка проваливалась, и на миг рисовали в воздухе рваный темный нимб. Затем странная юбочка, напоминавшая поля шляпы, опадала, и голова выстреливала ввысь осьминогом-сороконожкой, вытягивавшим бессчетные щупальца в ровный обрамляющий хвост. За подскоком мгновенно следовало падение с мигом той же невесомости, и волосы вновь образовывали вокруг головы кольцо Сатурна, а прикрепленные к грудной клетке удивленные шарики по инерции еще долю секунды закатывали глазки. При этом голова казалась плохо прикрученной, шаталась, готовая вот-вот оторваться, каждое новое движение увеличивало люфт и пугало страшными последствиями. Ефросинье было все равно. Она ушла внутрь себя целиком, погрузилась в ощущения, и окружающее перестало существовать.
И не для нее одной. Как бы я ни относился к не очень разборчивой в средствах царевне, какие бы чувства ни испытывал в остальное время, сейчас я испытывал совсем другое. Стало глубоко плевать на ее пренебрежительную неприязнь к подругам, на заносчивость, бестактность и даже некоторую нечистоплотность в отношениях с теми, кого считала конкурентками. Зато она была честна со мной. Говорила то, что думала. Ловила удовольствия и наслаждалась, нисколько этого не скрывая. Опять же: она не скрывала чувств именно от меня, а не от тех, кто был ей своим или старался оказаться выше равных. И это сработало. Прямое и безоговорочное потребление меня в единственно возможном качестве мужчины — со всем пылом, ничего не требуя взамен и лишь с безумной надеждой на нечто большее — оказалось именно тем, что требовалось в данную минуту. Мне стало вдруг хорошо не только физически. Будто с глаз пелена упала. Или в театре подняли занавес. Интерактивная пьеса захватила с потрохами, меня тоже перестало волновать окружающее. Так ощущаешь себя, когда долго ходил по холодному городу, и вдруг открылась дверь, и заботливые хозяева по каким-то соображениям схватили подмерзшего путника за шкирку и насильно водворили в теплое помещение, к исходящему жаром пылающему камину, и принесли дымящуюся чашку кофе, и закутали пледом… Только тогда понимаешь, как неуютно и плохо было раньше. Огонь потрескивает, от него идут теплые волны, на них качаешься, как на детской лодочке-аттракционе — вперед-назад, вперед-назад… Только очень-очень быстро. Так, что голова кружится. И дыхание перехватывает. И космос все ближе. И я уже не в тепле и уюте, а теперь я — летчик-испытатель, покоряющий стратосферу на аппарате неизвестной системы. Вру, это я — испытываемый аппарат, который трещит по швам от перегрузок, но получает неземные ощущения от полета на грани.
Галоп неугомонной наездницы быстро нес меня к финишу. На одном скачке всадник вылетел из седла, и в момент приземления раздался глухой стук.
— Ой. — Вновь подскочившая Ефросинья потянулась к месту аварии. — Сейчас исправим.
— Стоять! — крикнула Варвара.
Царевны поняли, что произошло нечто редкое и программой непредусмотренное и скопом бросились оценивать масштаб трагедии. Обрушившемуся вниманию я был совершенно не рад, хотя происшествие отключило уносивший за пределы реальности форсаж и вернуло меня с небес на землю. Больно, зато отрезвляет. Вместо безрассудно-честной, великодушно-бескорыстной, искренне дарившей мне счастье молодой особы я вновь увидел перед собой искавшую выгоды и развлечений бессовестно-грубоватую царевну. Она недовольно замерла по приказу преподавательницы и готовилась вспылить, если ее в чем-то обвинят. Что бы я себе ни навоображал во время использования себя как пособия, а как был для Ефросиньи бездушным предметом, так и остался. Не думаю, что в ней проснулась бы хоть капелька сочувствия или даже огорчения, если б от случайного попадания временно твердого в постоянно твердое, окружавшее нужное, у меня появились проблемы — как физические, от передернувшей резкой боли, так и юридические (ибо кого еще обвинять, как не пособие? Не себя же? И, естественно, не преподавательницу — та в таких делах еще более подкована).
— Что это был за звук?
Любава испуганным тоном озвучила вопрос многих, не уследивших за произошедшим или просто не понявшим, что случилось. Из-за спин даже Амалия высунулась — нештатная ситуация представляла для нее чисто познавательный интерес, и царевна желала знать, что бывает в таких случаях, какие бывают последствия и принимаются меры, и что делать, чтобы подобное не повторилось.
— Стук — от соударения с костью. Радуйтесь, что не хруст, — объяснила Варвара. — Чапа, ты как?
Я поморщился:
— Сносно. — Было еще больно, но терпимо. Боль быстро отступала. — Жить буду.
— Я не о тебе, а о возможности продолжать урок. Судя по состоянию и внешнему виду, все в порядке. — Варвара выпрямилась и, обращаясь теперь ко всем, вновь взяла лекторский тон. — Сейчас могло произойти ужасное. Знайте, что таким образом случается перелом ключа, а это приводит к его порче и отказам в дальнейшем функционировании.
— На какой срок? — въедливо уточнила Антонина.
— От небольшого до бесконечного. У нас пособие не корчится от боли, а его действующая часть не потеряла рабочих свойств. Значит, произошло меньшее из зол. Будь удар чуть сильнее, могли случиться разрывы сосудов. Это тоже еще не беда — называется ложным переломом и врачуется как обычный зашиб. Настоящий перелом от мощного удара приводит к шоку, разрывы от сотрясения ведут к внутреннему кровоизлиянию, ключ искривляется, и два его участка оказываются друг к другу под углом. В момент травмы слышится хруст, как при переломе кости. Кровоток нарушается, это вызывает воспаление, а оно приводит к абсолютной потере работоспособности, что, в свою очередь, делает мужчину бесплодным и абсолютно бесполезным.
Тишина установилась полнейшая. На меня глядели, как на мученика, павшего в борьбе с непреодолимыми обстоятельствами. Или еще не павшего, но готового пасть в любой миг. С указанными необратимыми последствиями. Особенно нежно, будто я был стеклянным и в любой момент мог разбиться, на меня взирала со своего места Кристина — разомлевшая и в целом, насколько позволяла ситуация, предельно спокойная, но все же взволновавшаяся за мое столь хрупкое будущее. Кажется, в эту минуту она воспринимала меня как родственника, у которого возникли проблемы. Сейчас помощь вроде бы не требовалась, но царевна все равно переживала. Между нами давно установилась необъяснимая связь. Началась она, как мне кажется, с подготовки к спасению учениц, когда мы спали в пещере перед решительным боем. В качестве грелки, чтоб не замерзнуть на сырых камнях, царевна выбрала меня — чужого невестора, чьей помощью безумие обстоятельств позволило пользоваться без ущерба для чести. Тогда ее руки оплетали мои голени также, как я сжимал покрытые мурашками холодные ноги Томы, темные локоны разметались на моих бедрах, на середине левого покоились ухо и мягкая щека. Кудрявая головка ни разу не пошевелилась, чтоб случайно не нарушить мой сон. В ее жизни это был первый раз, когда она «спала с мужчиной». Спала в обычном смысле, но и совместное лежание не прошло бесследно. Или сближение началось еще раньше? Например, когда я, недавний зверь, скакал перед благовоспитанной школьницей по камням в обычном для человолка виде — стоявший в тот момент вопрос жизни и смерти если не разрешил это прямо, то ради общего выживания стыдливо прикрыл глаза. Что же во мне такого привлекательного? Как бы ни укрепила меня жизнь в стае, а в сравнении с красавцем Юлианом, участвовавшим во всех событиях вместе со мной, я выглядел жалкой пародией. Но Кристина обратила внимание именно на меня, и затем, когда я нес ее с вывихнутой ногой, отношения нет-нет, да и переходили дружескую грань. Дошло до настоящей ревности с ее стороны — например, к Майе.
И все же нити от меня к царевнам, которые протянулись теперь, за несколько «упражнений» урока, задвинули прошлое в дальний ящик. То были игрушки, флирт, осторожное прощупывание. Настоящее случилось теперь. Отныне слово «связь» воспринималось мной по-другому. Оно совместило все известные смыслы и наполнилось ими по горлышко так, что дыхание перехватывало. Был фильм по известной книге — «Опасные связи». После всего, что мне известно теперь, название звучит глупо. Опасность — неотъемлемое свойство связи. Зачем нужны солнце, которое не светит, или, скажем, театр, который не дает спектаклей? Безопасная связь — не связь, а недоразумение. Либо брак. Либо дружба. Либо использование доверившегося человека в корыстных целях. Но не связь.
Тишину нарушила переживавшая за меня Кристина:
— И ничего не поделать?
Варвара развела руками:
— Просто нужно быть аккуратнее в движениях.
— А если э т о уже произойдет? — не унималась Кристина.
Между голов на миг вновь мелькнуло короткое каре Амалии — застенчивая царевна как губка вбирала в себя информацию о сложностях будущей совместной жизни с таким непонятным противоположным полом. Как же повезет ее мужьям! Если мне суждено навеки остаться в этом мире и подчиниться законам, не оставляющим мужчине права выбора, то я хотел бы оказаться под крылышком щепетильной, в любой момент думавшей не только о себе, заботливой и эрудированной Амалии.
Или самоотверженной Майи.
Или с минуты знакомства так выделявшей меня среди остальных Кристины.
Или…
Да ведь список можно продолжать и продолжать! Перевод отношений в горизонтальную плоскость сблизил нас с царевнами за одну ночь больше, чем смогли самые невероятные приключения. Или… я переношу на окружающее исключительно свое видение? Именно для меня все они, от щедрой в своей нежности Кристины до самонадеянной остервенелой Ефросиньи, стали ближе и понятней. Даже изощренно-расчетливая Варвара не вызывала отторжения. Из-за неописуемости казавшегося сном случившегося (и продолжавшего случаться — в кинологическом смысле этого термина) меня влекло к ней не меньше, чем к остальным. Умение в нужный момент отойти в сторону и терпеливо ждать своего часа хотелось вознаградить. Объект вознаграждения сулил ответную награду, причем такую, что предыдущие экзерсисы могли показаться детскими игрушками. Обстоятельства не позволяли царевне Дарьиной развернуться во всю мощь, но то, что развернуться есть куда, ощущалось каждым нервом. Эту мысль до меня доносили едва не прямым текстом — взглядами, намеками, действиями и созданием ситуаций. И сам урок был, по-моему, такой специально созданной ситуацией, чем бы ни прикрывала его новоявленная преподавательница для идущих на поводу наивных царевен. А пренебрежение, с которым Варвара относилась к пособию, легко объяснялось — технически я и был инструментом, возможностью или, как здесь говорят, функцией. Отношение к инструменту, который обязан выполнять свою роль беспрекословно и безоговорочно, как машина, не могло быть иным. В то же время — не величайшее ли благо для любой особи мужского пола оказаться таким инструментом?
Варвара знала, что делала. Когда машина стоит в гараже, она ржавеет. Машины созданы ездить, и если они за что-то пеняют нерадивым водителям, то скорее за редкость и скучность поездок. Любая возможность выбраться приветствуется, и чем чаще машину выгуливают, чем больше разных интересных мест стальной конь со своими попутчиками посещает, тем более он счастлив. И тем более счастлива владелица, которая сидит за рулем. А кто у нас сейчас за рулем? То-то и оно.
Рулевая продолжала вещать случайным пассажиркам, без которых ее поездка тоже не состоялась бы:
— Срочные меры в таких случаях — холодный компресс на полчаса, тугая перевязка, чтоб обеспечить неподвижность, и немедленный вызов врачевательницы. Восстановление под ее наблюдением займет от недели до месяца, а срок зависит от того, насколько быстро вы обратились за помощью.
— А крови нет! — заметила вдруг Антонина и злобно вскинулась на зависшую между мирами, еще не отошедшую от процесса Ефросинью.
Мысли не сразу переключились. Не только я, царевны тоже сначала поняли неправильно и явно собрались возразить, что перелома-то не было…
— Кровь не обязательна, — ответила вникшая первой преподавательница. — Я говорила, что преграда может растягиваться либо быть уже порванной при чрезмерном мытье или на активных занятиях. Можно просто не заметить, если не знать. Или разрыв настолько маленький, что крови не видно. Очень много причин.
— Обман — тоже причина? — не утихомирилась Антонина.
Варвара вопросительно покосилась на Ефросинью:
— Не исключено.
— Зачем это мне? — вспылила та, быстро отходя от пьедестала.
Она попробовала вернуться на прежнее место, но Феофания вцепилась в мое предплечье обеими руками и всем видом давала понять, что без боя не отдаст, и что выгрызть ее отсюда можно только вместе с моей плотью. Сузившиеся глаза царевны с вызовом смотрели на пришелицу, а тело ниже талии дерзко и емко покачивалось.
Былого не вернешь, и что-то там про дважды в одну реку. Бывшая владелица недобро зыркнула и смирилась. Феофания показала ей язык. Клара просто отвела взгляд в сторону: ваши разборки, вы и разбирайтесь, а своего не отдам. Назло бывшей сопернице она тоже показала, что не лыком шита. Мне почудилось, что из пальца стали добывать огонь трением. Внутри. Как такое возможно?!
А вот. Главное — не вспыхнуть.
С позором изгнанная Ефросинья разместилась среди остальных, поле боя осталось за новичками.
— А мне… дозволено? — послышался срывающийся голосок.
Пальчик из-за чужих голов указал в мою середину.
— Софья? — обернулась Варвара к быстро спрятавшей лицо зажатой царевне. — Твой замочек детства взломали… без разрешения?
Софья еще больше сгорбилась.
— У тебя… нет настоящего опыта? — поправилась Варвара.
Софья отрицательно помотала головой. Упавшие вперед волосы скрыли ее до самой поясницы.
— Хочешь открыть его еще раз — правильным чистым ключом?
Хлипкий занавес пошел взметавшимися вертикальными волнами: «Да».
Варвара обратилась ко всем, глядя в первую очередь на надувшуюся шариком Антонину:
— Думаю, возражений не будет?
Самая пышная грудь нашей поляны надменно вздыбилась над сложенными руками. Ее хозяйка недовольно вздохнула, но не взяла на себя смелость решать за всех.
— Пусть, — сочувственно пискнула Клара.
И напряглась от ужаса, что привлекла внимание. От этого напряжения меня чуть не выжало и едва не оторвало.
Тоже связь из тех, которые упоминал чуть раньше. И еще какая. Несмотря на то, что в горизонталь не переведенная. Теория о сближении душ через интим дала трещину, ведь если брать в расчет интим из разряда «интим не предлагать», который здесь не просто предлагали, а навязывали, то в отношении Клары это не работало. Она не предлагала, а, наоборот, категорически отказывалась. С другой стороны, как назвать то, что творилось между нами в эти самые минуты? В языке даже слов подходящих нет.
Но сближало не это. Это было следствием сближения.
Сближала обоюдность желания нового. Новое сегодня выступало на чувственном поле, против него играли стыд, воспитание и совесть, а таких противников чувственность научилась побеждать давным-давно, получая результат еще до начала соревнований. К финальному свистку принципиальная троица обычно валялась с переломанными хребтами, а чувственность кланялась зрителям и принимала поздравления. Все правильно, это закон выживания: побеждает сильнейший. Только почему-то обидно жить по таким законам.
Некогда у дворян и служащих было понятие чести. Они давали присягу и умирали за сказанное. Они дрались на дуэлях, если задевалась честь — их или тех, кто нуждался в защите. Честь или жизнь — никто не сомневался, что выбрать. «Спасай свою задницу» и «своя рубашка ближе к телу» — пришедшие позже правила хапуг и маргиналов, людей без чести, которые легко ставят на чаши весов чемодан денег и родину. Смыслом жизни в их понятии становится не дело, а отдых, а единственным действительно неприкосновенным правом — право на удовольствия. Право на любые удовольствия. А единственным неприкосновенным — потому что основополагающим. Все остальные завоевания цивилизации, которыми гордится новый мир — равные возможности, права и свободы человека — существуют для галочки, в виртуальном виде, поскольку без них народ ополчится на тех, кто управляет им с помощью упомянутого главного права — законно жить без чести ради выгоды, чувственной или материальной. Хитрость в том, что любимым толпой правом на любые удовольствия могут пользоваться только те, кто не имеет принципов. Хочешь удовольствий — выкинь моральные рудименты на помойку. Не можешь — гляди со стороны, как другие отжигают, и чувствуй себя обделенным.
Для удовольствий требуются деньги, соответственно, они и стали главным мерилом человека. Больше всего денег у американцев (сами их для всего мира печатают), и это как бы дает им право всех поучать и всеми командовать. Ну, Америка — страна без корней, где никогда не знали дуэлей, не выполняли ставших невыгодными договоров, а слово «герой» ассоциировали со Спайдерменами-Бэтменами. «Работайте, братья» — этого они просто не поймут.
С американцами понятно, остальные люди произошли от обезьян, а они — от англичан. Исключительная, как вдалбливают всему миру, нация. И в плане жизни ради удовольствий действительно исключительная. Но что же остальные — те, кто еще помнит свою историю?
От размышлений отвлекли восклицания поддержавших Клару Амалии, Кристини и Майи:
— Конечно, пусть.
— Спасибо! — Софью сдуло попутным ветром.
Время то останавливалось, то вновь разбегалось. Сейчас оно полетело. Два девичьих «аха» от холода и жара слились в один, и не успели расположившиеся в первом ряду ученицы вернуться к изучению предмета, как пришлось сдвигаться и пропускать.
Рядом с моим бедром остановились тоненькие ножки. Над ними — выступ редко поросшего треугольника, удрученный свес животика, пипка пупка, худые ребра, пугливые остроносые выпуклости, угрюмо свесившиеся под грузом сгорбившихся плеч.
Закончившая с приготовлениями Варвара усадила печальное создание перед собой.
— Накидку отмыли, — едва слышно пробормотала Софья, — но она суховата. Можно, я увлажню?
— Если суховата, то нужно.
Девичье лицо быстро добралось до предмета и продолжило наклоняться.
Наклоняться.
Наклоняться.
На моих глазах менялись законы физики и представления о трехмерном пространстве. Последние сантиметры стали совсем невыносимы. Кончится ли это когда-нибудь?!
Кончилось. Лоб и подбородок уткнулись в живую преграду.
— Это как?! — Ученицы вскочили, желая рассмотреть вблизи.
Все, кроме Клары и Феофании. Переглянувшись, обе просто выгнулись в нужную сторону.
— Теоретически так может каждая из нас, — с явной завистью проговорила Варвара.
— У меня не такой большой рот! — авторитетно заявила Антонина.
Она первой вернулась на место, звучно шлепнувшись задом на траву и вновь сложив рукина груди.
— Размеры ни при чем, и я сказала «теоретически». — Видя, что многие ученицы пооткрывали рты, пытаясь сымитировать процесс, преподавательница объяснила фокус. — Чтобы пустить ключ дальше, нужно избавиться от рвотных позывов. Это практически невозможно. Даже без слова «практически». А тот факт, что у Софьи получилось… В жизни всякое бывает. У кого-то невообразимая для остальных растяжка, кто-то перемножает цифры в уме, а у кого-то открываются способности в других областях.
Пока суть да дело, Софья привстала на корточках и столь же медленно и тягуче наполнилась в другом месте. Одуревшего от пережитого, меня поприветствовали новые гостеприимные стены, обняли по-дружески мягко, словно прижавшись щекой к щеке и трижды поцеловав с разных сторон. Потом, крепко сжав, приподняли радостно: «Вот и встретились, старина!» Будто всю жизнь знакомы.
А не водятся ли черти в этом тихом омуте? Допустим, не было никакого насилия — ведь Софья его не подтверждала. Была… или есть? однажды вспыхнувшая неудержимая страсть. Где-то. С кем-то. Как у Карины с Никандром. А урок позволяет реабилитироваться, не доводя проблему до рассмотрения в сестричестве.
И Ефросинья, кстати, та еще штучка. Теперь о каждой думалось по-другому, в каждой открылось нечто новое, что могло оказаться правдой и перевернуть представление о них.
А Варвара?! Как же забыл про главную возмутительницу спокойствия?
Похоже, урок устроили столь поспешно по той же причине, а не из-за всего, что перечислял прежде. Я в восхищении, королева. Так тонко выбрать место и время, нужным образом подогнать события, организовать общий настрой и провернуть масштабный проект, когда ничто, как говорится, не предвещало…
Браво, первая валторна.
А Софья продолжала удивлять не соответствовавшей внешнему виду страстностью. Она «возлюбила ближнего» со всей мощью, на которую оказалась способна. Честно говоря, не ждал, что совершенно никакая забитая царевна так заведет меня. Или ощущение идеально накладывалось на два других, где Феофания соревновалась с Кларой в открывшейся жадности. Помноженные на невероятные способности Софьи, их усилия быстро и верно толкали меня за черту.
— Хватит! — Варвара ускорилась и почти подлетела, когда меня выгнуло радостной радугой. — Софья, свободна. Нет, сиди! Не шевелись! Не вздумай двинуть ничем внутри!
Я завис между жизнью и смертью, трижды пойманный и столько же раз неописуемо окольцованный. Надо отвлечься. Но куда? На изучавшие меня лица, второй половиной сознания купавшиеся в недавних ощущениях? На колдовские выпуклости, никогда не виданные собранными вместе в таком количестве и разнообразии? На вкусившие рты, спрятанные за кроваво-алыми, красными, бледными и почти белыми губами, приотворенными в повышенном внимании и душившими в чудовищных воспоминаниях? Только не это. Хватит. Лишь теперь я смог оценить частую присказку взрослых: «Хорошего — понемножку».
— Успели? — склонилась ко мне преподавательница.
— А надо было?
Варвара заглянула мне глубоко в душу, секунду поковырялась и объявила:
— Успели. Урок продолжается. Софья, слезай осторожно, иначе тебе не простят. Кажется, ты произвела впечатление.
Не знаю как и почему, но стало вдруг все равно. Налетевшие события происходили столь нелогично и шикарно, столь вопиюще-чудовищно и безобразно в своей притягательности… Повторяемость в не самых лучших вариациях сделала их дежурно-обыденными. Софья была лучше Антонины, это бесспорно. Ефросинья — дерзновенней. Феофания — наивно-восторженнее. Любава — отважнее. Майя — слаще. Кристина… Даже слов не найти. Кристина была Кристиной. По-настоящему первой, потому что категорически не хотелось считать за чудо коварно-нежданное нахлобучивание Варвары.
Приближалась очередь Клары. То, что несговорчивую царевну будут изо всех сил подталкивать на решительные действия, можно было не сомневаться. И еще я не сомневался, кто займет место Клары, как только она встанет: Ефросинья нетерпеливо возилась на месте, а от сжатых губ словно морозом веяло. Она могла привлечь к нам общее внимание и разом прекратить невидимые игры. Могла, но не делала. Отсюда вывод: надеялась вернуться на утраченные позиции.
Между тем тревожный взгляд преподавательницы окинул место действия… точнее, взаимодействия.
— Чапа, с тобой все нормально? — вдруг спросила Варвара.
— Грех жаловаться.
Это да, не поспоришь. Никто и не спорил.
— Странно. — Варварины пальцы пробежались по бесчувственной налитой мертвенности. — Не понимаю. С одной стороны, это замечательно, когда так мощно и без всякой пульсации…
— Это бывает, если мужик морально устал, — осведомленно сообщила Ярослава. — Мозги заклинило. Он и хочет, и не хочет.
— Давайте чуть-чуть отвлечемся, чтоб мысли нашего пособия вернулись к его желаниям…
— Зачем? — перебила Ярослава. — Пока работает, надо пользоваться!
— Не повредим?
Ярославу подобные проблемы не волновали.
— Александра, давай! — подтолкнула она следующую очередницу.
Переполненный уверенностью тон знатока убедил всех, в том числе Варвару, кивнувшую застывшей в ожидании златовласой статуэтке.
Александра. Чудесная, солнечная, почти как Зарина. Но, конечно, не Зарина. Волосы длиннее, рост выше, грудь… гм, другая. Тоже выпуклая, тоже достойная. Но разве округлость, вздернутость или диаметр играют роль, когда смотришь в душу?
Плечико вдруг дернулось. Потом еще раз.
Плачет. Худшее, что может произойти, когда ты с девчонкой. Что делать? Как спасать? Какой подвиг совершить? Подтереть глазки платочком? Вытереть носик? Вспомнил сценку в торговом центре: «Девочка, не плачь, мама слышит, она сейчас придет» — «Отойди! Я не тебе плачу!»
Поколебавшись, я придвинулся грудью к напряженной спине, свободная рука нежно и очень осторожно обняла. Нос зарылся в волосы.
Сработало. Судорожные всхлипы прекратились.
Я чувствовал ее пульс. Она слышала учащенное биенье моего сердца. Мы молчали. Через пять минут теплой тишины оба дыхания выровнялись. Заячья барабанная дробь сердец утихомирилась, став солидной дождевой капелью. Кажется, она уснула. И я бы уснул, если б не первая в жизни такая ситуация: прекрасная принце… царевна умиротворенно дремлет в моих объятиях. Что я отдал бы за это в прежней бессмысленной жизни? Все бы отдал.
Примите, распишитесь. Все в обмен на это. Как заказывали.
Верилось, я не прогадал.
Только когда тело совсем затекло, когда терпеть стало невмоготу, я высвободил руку и откинулся на спину. Стада живых колючек побежали по чреслам.
Зарина. Заря. Зорька. Зоренька. Солнышко. Наивная, доверчивая, ласковая, общительная, очаровательная, шаловливая, нетерпеливая, неподражаемая… Нескучная. Лучистая и сияющая, как звездочка в ночи. Иногда по-детски беззастенчивая и бесцеремонная. Но очень мило бесцеремонная и, к моему стыду, столь легковерно, но привлекательно беззастенчивая… Всегда жизнерадостная. Невероятно заботливая. Последнее даже не с чем сравнить. Разве что с мамой.
Мы лежали на сдвинутых лежаках в своей комнате, мир за стеной существовал далеко в параллельной реальности и жил собственной жизнью, а у нас была своя: странная, трудная, но чертовски насыщенная. Я бы ни с кем не поменялся.
Среди тишины вдруг раздалось решительно:
— Так нечестно.
Красивые глаза отворились слепящими вратами в небо и уперлись в потолок с несокрушимой твердостью.
— Что? — тревожно спросил я.
Намечавшийся сон порвало в клочья. Она все-таки собралась сдать меня. Не выдержала мук совести.
Понятно, заботится о себе. Ради чего ей рисковать жизнью? Что я могу предложить, кроме хорошего отношения? Надо срочно что-то предпринять. Только выкинуть вон навеянное телевизором «свидетеля ликвидировать, труп сжечь».
— Подумай, прежде, чем что-то сделать, — только и смог вымолвить. — Решение затронет не только тебя.
— Знаю, — сурово кивнула она. — Но иначе нечестно.
Мой вздох был слишком выразительным. Зарина попыталась обернуться ко мне, но по дороге лицо смущенно опустилось.
— Ты видел меня безо всего, — с огромным усилием вылепили ее губы. — А я тебя — нет.
Сначала не понял. Потом облегчение от одного перемешалось с безумием другого.
— Что предлагаешь? — тупо вопросил я, хотя какого-либо развития событий кроме единственного ситуация не предполагала.
Девушка съежилась. Руки набросили простыню на лицо.
— «И да воздастся справедливым», — еле слышно донеслось оттуда.
В голопузом детстве я очень похоже обиделся на Тому. Причем — до смерти, непрощаемо, до самого завтрашнего утра. Играя в «доктора», девчулька совершила полный осмотр еще более мелкого карапуза в лице меня. А в ответном отказала. На год старше, невообразимо сильнее, не менее упрямая — что я мог с ней поделать? Перебесился, на следующий день еще раз напомнил, а получив второй отказ — смирился. Больше с «нарушительницей слова» в такие игры не играл. А маленькая, но уже по-женски умная Тома считала правой себя: об очередности исполнения роли доктора договоренности не было. Правила детских игр придумывают сами дети, и если перед игрой внести пункт о взаимности я не озаботился, значит, мои проблемы — только мои проблемы. Так что по-своему Зарина права. Сам бы в подобном случае подумал о том же… но только подумал. Хоть режьте, никогда не высказал бы вслух. «Пусть все рухнет, но восторжествует справедливость» — не мое кредо. Восстанавливать ее, обрушивая другие ценности, не есть хорошо. Надо учиться на чужих ошибках, опыт прошлого вопиет трубным гласом. Ну, пойду я на поводу вымученного девчачьего каприза. Жизнь разделится на до и после. Ни одно слово, ни один жест, ни один поступок не будут прежними. Возможно, мы забьемся в свои коконы, или, наоборот, жизнь после станет раскрепощеннее, вседозволеннее, приятнее — в чем-то. В остальном… Исчезнет искрящая нервами возбуждающая мысли загадочность. Уйдут, хлопнув дверью, очарование и застенчивость. Окажутся под вопросом чистота и невинность. Наивность и откровенность. Точнее, они останутся, но переродятся в нечто иное. Как в кино чуточку укушенный неизбежно превращается в кровожадного вампира или в чуждого человеческому Чужого.
Я внутренне колотил себя за слишком взрослые мысли. Мал еще для подобного благоразумия! Почему не плыть по течению? Будет только лучше! Нескромная игра окажется ниточкой, потянувшей за собой целый паровоз. Локомотив притащит вагоны, один другого интересней и зубодробительней…
Исчезнет дружба, которая просто дружба, зато может появиться «связь». Хорошо, если появится. А если все рухнет к чертям собачьим? Или появится, а потом рухнет. Мои обиды останутся моими проблемами. Ее обида выльется в мою же проблему. Одно некстати брошенное слово — и здрасьте вам с того света. Статус-кво имел вероятность безопасного будущего. Провокация несла только беды. Не сразу, так после.
Надо же, как расписал весь сумбур, взбивший серое вещество в черно-бело-полосатый гоголь-моголь. Конечная же мысль была одна: Зариночка, ну не готов я данную секунду на необдуманные поступки! Я жить хочу! Домой хочу! А как попасть домой, если вздернут за нарушение закона?
— Нет, — жестко отрубил я. — Ты не показывала себя специально. Вообще не показывала. Так получилось. Если так же получится со мной, возражать не буду. Но только так.
Тишина бывает тяжелей чугуна. Наконец, с соседней койки прилетело:
— Я красивая?
— Очень.
Обтянутая простыней грудная клетка, на которой можно было пересчитать каждое ребрышко, вздулась в верхней, некостистой части. Набрав воздуха, царевна зажмурилась и с бесповоротной решимостью выдала:
— Если не произойдет ничего страшного… непоправимого… Если все останется, как есть… ты согласишься стать моим первым мужем?
Передернуло. Мозги как при ударе в челюсть вывернуло бешеным неприятием. Она даже не понимает, как коробит слово «первым»! Словно приглашают сходить в кино знакомой компанией. Или выпить на троих. Или еще: поматросить и бросить, изначально зная, что позже будет другой… Нет, местным это в голову не стукнет даже от большой фантазии. Первым — значит первым номером в общепринятом комплекте из трех. Без вариантов.
— Если когда-нибудь женюсь, — не оборачиваясь и тоже глядя в потолок, с расстановкой ответил я, — только на правах единственного. Никак иначе.
Заявление поставило девушку в тупик. Глаза привычно принялись округляться, сломавшиеся бровки поползли на лоб. Она даже привстала:
— Так не бывает! Это нарушение природных и людских законов!
— С удовольствием поспорю. В следующий раз. Сообщу лишь, что в моем мире по-другому не бывает.
Запнулся. Негоже отвечать за весь мир. У одних допустимы четыре жены, а где-то в Тибете и Полинезии до сих пор в почете многомужество. Полигамия, полиандрия, в общем, сплошная полиамория. Везде сомневаются в традиционном стандарте и ищут свое. Даже шведы нашли. Правда, в основной массе сразу потеряли, но товарный знак застолбили. Да и обычный брак… Все ли живут согласно «не прелюбодействуй» и «не возжелай жены ближнего своего»? Вертикальная система добра и зла, где первое однозначно хорошо, а второе отвратительно, наш мир сломал и растянул по равнозначной горизонтали. Одна крайность теперь именуется моралью, другая — практическим расчетом. То и другое — хорошо. В разное время. Жутко нравственный идиот Достоевского Ф.М. (для несведущих: это не название радиостанции) портит всем жизнь. Цыкающие на неправильную одеждубабульки в церкви отвращают от Церкви. Воспитательный девиз «делай, как говорю, а не как делаю» дает обратный эффект. Честность заставляет выдавать соратников, отправляя на смерть. То есть, мораль и игра в мораль одинаково треплют всем нервы, иногда угрожая жизни. Бессовестный банкир живет хорошо. Его хитромудрые аферы ломают жизни одним, но поднимают других. Одни убийцы убивают других, зачастую еще более кровавых. Найти в каждой ситуации баланс между моралью и практическим расчетом — вот задача человека. Чтобы остаться человеком и не быть проклятым окружающими.
Подумалось: почему же местная традиция так выбивает из равновесия? Лишь потому, что не нравится? Потому, что иначе? Они нашли свою золотую середину. Им так лучше. Привычно. Иначе представить не могут. Зачем со своим уставом с чужой монастырь? У них даже честнее. Как положено по установившемуся закону, так и делают. Зато семья превыше всего. Дороже жизни. Привет нашим борцам за права человека против прав общества. И за права иметь это общество как заблагорассудится, если знаешь хорошего адвоката.
Поэтому я умолк. Не принял их традицию, но и не стал навязывать свою. Каждому свое.
Уставившись на меня, как кроманьонец на монитор, Зарина села на лежаке, руки поправили сошедшуюся впереди простыню и обхватили колени. Мозги гудели, маленькими порциями вырабатывая и формируя мысль. Наконец, родилось:
— Но как же? Мужья нужны для забавы, большой и малой. Брать единственных, не притертых, старающихся лишь для себя? Прости, я тебя не понимаю… Кто же добудет лучшую вотчину?
Она скривилась. Я тоже. Правда, сосало под ложечкой, что случилось некоторое недопонимание сказанного, вызванное разницей менталитетов.
Зарина отвернулась. Засопела.
Я тоже.
Зарина, прошу, покинь меня в такую минуту. Спасибо. Это не для твоих глаз. И не для моих, но я, слабак и тряпка, не смог отказаться. Золото всклокоченных кренделей Александры терзало взор. Еще не вспаханный лужок ждал трудолюбивого фермера. Целина ждала сохи, царевна — ощущений.
Что же я делаю… Зачем?! Не набрался впечатлений и ощущений? Еще как набрался. Даже перебрал. Точнее, перебираю, как со сладким: до тошноты и изжоги, до отвращения при одном упоминании, и чтоб все слиплось. Наверное, так пьют и не могут остановиться алкоголики. Знают, что завтра будет плохо. Знают, что будет стыдно. Но не могут иначе. И я уже не мог иначе. А царевны с удовольствием шли на непоправимое, не дорожили своим девичеством, они «сбрасывали негатив на нечто постороннее».
Роскошное золото Александры скрывало грудь. Руки взметнулись, отбросив никчемную завесу за плечи. На меня уставились два молочных пакетика с красными крышечками, откуда желалось испить. Именно желалось, а не хотелось, и именно испить, а не попить — другие слова не передавали истинного ощущения.
Вздрагивали неровным пульсом прожилки на грациозной шее. Заиндевевший взор улетел куда-то мимо меня. Как сомнамбула царевна опустилась, остановившись на уровне касания. Поцеловавшись естествами, наши тела содрогнулись.
В меня снова вернулась жизнь. А в Александру она просто ворвалась. Словно железная труба вонзилась в картонную стенку — сминая ее, дырявя, разрывая в клочья. Насаживая, будто холодец на вилку, и сокрушая, точно детскую постройку из пластмассовых кубиков настоящим строительным ломом.
Прорвался вскрик боли-торжества. Прокушенные губы, до тех пор судорожно сжатые, воззвали в мольбе о помощи… или от странного непереносимого удовольствия. Застывшее тело не давало ответа. Оно выражало одновременно все — от боли до радости, от восторга до смерти.
При вскрике все вздрогнули. Варвара привстала, следя за выпавшей за край сознания ученицей — ученицей, за которую она, как самоназначенный преподаватель, несла ответственность. Что делать: срочно останавливать действо? Или…
Непонятно. Навалившееся напряжение не давало вздохнуть. Все следили за Александрой. За ее реакциями.
Она застыла, будто одеревенев: ни звука, ни взгляда, ни шевеления. Только взволнованная тишина в ушах. Или — или.
Но вот зажмурившиеся глаза приотворились. Обескровлено-бледная царевна повела взором в сторону обратившихся в соляные столбы соучениц. Из опутанной золотом груди медленно, словно нехотя, отправился на свободу протяжный выдох.
Варвара обмякла и свалилась на мои ноги, как не удержанный грузчиком мешок цемента. Кажется, миг назад она прокляла устроенное собой безобразие. Вместе с возвращением к жизни Александры, вновь ожила и преподавательница.
Александра больше не вскрикивала, не было ни стонов, ни других поползновений, которые можно истолковать как желание все бросить и сбежать. Она даже не кривилась. Значит…
Да, значит. Иначе того, что было дальше, просто не было бы. А оно было. Царевна начала извечные движения. Протяжно и чувственно. Выгибаясь, ускоряясь и вновь прокусывая губу. Опершись руками о мои ребра, Александра понеслась в рай ездоком русской тройки. По накалу страсти и необузданности ее набиравший скорость аллюр уже догонял недавний галоп Ефросиньи.
— Отлично, — раздалось ожидаемое «тпррру» преподавательницы. — Кто следующий?
В момент заминки попыталась встать Ярослава.
— Нет, — категорически загородила меня Антонина. — Сказали же: упражнение только для новичков.
— Но Софью пустили!
— У нее обстоятельства. А Клара вообще с самого начала ждет.
— Клара? — обратилась преподавательница и еще два десятка глаз на побуревшую от смущения девочку.
— Нет! — выпалила она.
Тело обратилось в кремень.
— Откладывать больше нельзя, — настаивала Варвара. — Мы переходим к следующему этапу.
— Я… не хочу. Я же говорила. Хочу, чтоб потом, с мужьями и только с ними, — учащенно посыпалось из царевны.
Красная, как флаг над Рейхстагом, она изо всех сил не смотрела в сторону моего лица и всего распростертого тела. Ефросинья презрительно скривилась.
А Варвара застопорилась. Внимательный взор пробежался по ученицам, словно пересчитывая.
— Амалия? — Преподавательница вспомнила про другую скромницу, упорно державшуюся в тени. — А ты?
О, как. Никто даже не заметил, что одна очередь пропущена.
Серьезное личико образовалось среди раздвинувшихся голов. Локоны темного каре загибались на пухлые щеки. Переплетенные под подбородком руки своим продолжением вниз прикрывали с ее точки зрения меня не касающееся.
Не касающееся?! И это после всего предыдущего?! Пронеслась череда картинок: до сих пор вспоминавшийся поцелуй в игре на сплачивание… любопытный нос в моем междуножье, постоянно скошенный туда взор и, главное, чуткие пальчики, когда исследовательский интерес пересилил стыдливость… и открывшиеся глазам и губам створки перламутровой раковины, наполнявшие уши хрустальным звоном, а душу — счастьем… и чувственное ерзанье в двухэтажном валетике, и — венец эмоций! — изучение нового предмета на вкус и объем! Я могу нарисовать глобус ее родинок!
Не касающееся?! Забыв о стыде и приличиях, для меня здесь выставлялись мясисто-наваристые окорока Антонины и с трудом находимые достоинства Софьи, сладкие колокола Ярославы и тугие звоночки Майи. Подрастающие арбузики Любавы посмеивались над надменно вздергиваемым хлипким имуществом Ефросиньи, а Кристина витала в облаках, одаряя взгляд брызжущей солнцем мякотью белых апельсинов, нелогичным шедевром природы. Над этим паноптикумом царила ведьмовская роскошь Варвары, годная для обложки любого мужского журнала. Феофания и даже вечно застенчивая робкая Клара, впитавшие в себя руки, назойливо лезли в глаза расцветшей женскостью, как верхней, так и нижней. Да-да, и нижней, и не только у них. Сегодня меня касалось все. Сегодня я вещь, которой пользуются. А своей вещи хозяева не стесняются.
Царевны по определению были хозяйками и просто не смогли бы иначе. Здесь так учили с младенчества, из поколения в поколение. Только Софья, Феофания и Любава подобно Амалии прятались за спинами первого ряда, и то не полностью, и вовсе не от меня, просто места в партере не хватило. Антонина расположилась на земле, равнодушно расставив ноги, и сеновальчик над вскрытым подвалом невольно притягивал взор. Перехватив его, пышнотелая царевна даже не подумала свести колени, только покачала головой, как бы с укоризной, в уголках рта при этом прятался откровенный сарказм. Кристина, которая по примеру большинства присела на корточки, тоже чувствовала себя полностью в своей тарелке, даже с крышечкой, чтоб не расплескалось. Ее не волновало, что вторая серия кудряшек смотрится с не меньшим удовольствием, чем первая, и личико под ней тоже сияет, растягивая губки в задумчиво-мечтательной улыбке. Также и Ярославу нисколько не заботило выглядывание интимности из треугольника между соединенными коленями и широко расставленными опорными ступнями. Над облизывающимся зевом примялись скрутившиеся завитки, более темные, чем окаймлявшие активно крутившуюся голову локоны. Живые жгучие глаза пожирали сцену как лев полезшего с ним фотографироваться туриста. Майя сидела на вмявшихся в попу пятках, то сводя лежащие перед собой колени, то разводя их ненадолго, словно для вентиляции. Создавалось ощущение, что напоровшийся на вышку самолет все еще дымится глубоко внутри и готов вот-вот вспыхнуть вновь. Ефросинья расселась по-турецки, скрестив ноги. Колени ей пришлось чуть приподнять, чтоб не мешать жмущимся, как и она, к центру действия соседкам. Внутренности бедер распахнулись, словно крылья у бабочки, предоставляя любоваться вдохнувшим свободы организмом. Курчавые усики подчиняли взгляд как сержант новобранца и насильно загоняли в темноту низа, где бабочка превращалась в осу и жалила фантомными ощущениями. Втиснулась на прежнее место Александра, только что показывавшая всю себя обстоятельно снаружи и упоенно-радостно изнутри. Теперь у нее секретов от меня не было. Знакомство прошло бурно и познавательно. Состоявшийся обмен любезностями долго не сотрется из памяти. Пахарь подготовил поле под благодатный засев, ему большое спасибо. Поле тоже произвело на пахаря неизгладимое впечатление. Занавес. Занавес волос упал на плечи, скрыв две вертикальные трети тела. Но огибающий лицо центральный пробел ниспадал до самого низа, волнуя полунамеками, игрой плоти с полумраком и ублажая душу золотом вырытого клада. После Александры, еще не справившейся с дыханием, трудно смотреть еще на кого-то. Но надо. Клара и Феофания, одинаково повернутые фронтами, ушли вместе со мной глубоко в себя. Два персиково-нежных пушка ласково терлись о подушки ладоней, гладкие животики в запупочной вселенной приветствовали гостей и искали с пришельцами чуждой галактики общий язык. Вроде бы нашли. Теперь делились знаниями, умениями и способностями творить чудеса. У Варвары вообще видно все, что обычно скрыто, постольку она откинулась назад с упором на ладони, чтоб предоставить очередницам больше пространства. Подбритая щетка задралась ввысь, под ней немо вопил в голодном призыве спрятанный в человечьем теле Чужой. Его воплю вторил недавно упеченный в златовласое чрево другой чужой, теперь оставленный на ненужной воле. На нем сходились большинство взглядов. Я не возражал.
…И после всего этого — не касающееся?!
Амалия в две кратких фразы поставила меня на место:
— Я как Клара. Целиком поддерживаю.
Меня вновь испуганно-сладко сжало под упомянутой царевной и одновременно перекрутило в противосидящей.
— Тогда весь негатив первого опыта останется в семье… — попыталась переубедить Варвара отказчицу.
Амалия пожала плечами:
— Пусть остается. — Обчекрыженные волосы колыхнулись, выставившаяся на вид грудка быстро спряталась за спину восседавшей на корточках Антонины, за которую поочередно все прятались — ибо за кого же еще, если нужен быстрый и эффективный результат. — И никакого особого негатива я сегодня не заметила.
— Только благодаря последовательности построения занятия и правильности настроя.
— Зря, — бросила Ярослава Амалии. — Не понимаешь, от чего отказываешься. Вот я, например…
— Может, она как раз, чтоб не быть похожей на тебя, — обрубила Антонина.
В этот момент глубокие задумчивые глаза Амалии встретились с моими — и спросили мнения.
«Зря?»
— Не зря, Амалия, — поддержал я решение царевны.
На меня сошел сель непонимания:
— Почему?!
— Для разнообразия.
А как объяснить, чтоб дошло? А никак.
Меня поняли по-всякому. Антонина саркастически хмыкнула. Кристина наморщила лоб, уже жалея, что осталась на будущее без подобной «фишки». Варвара не отошла от разрыва шаблона. Ярослава искала в сказанном логическую прореху.
— Спасибо. — Покрасневшая Амалия полностью скрылась за чужими спинами.
Преподавательница решительно потрясла головой:
— Значит, переходим к следующему этапу. Кто готов?
Желающих первыми броситься амбразурой не нашлось. Царевны переглядывались, исподтишка подталкивали друг на друга локтями, косились назад и с детским хихиканьем пихали в спины передних. Жажда новых ощущений никуда не делась, в глазах блестело неугасимое любопытство, тела переполняла одержимость сотворить еще что-нибудь запретное, пока остались без надзора школьного руководства и вездесущего сестричества. Но никто не вызвался. Каждая ждала, когда другая сделает первый шаг.
Среди волосато-физиономийного купола мой взгляд поискал отстоявшую собственное мнение царевну. Грубо подрезанного ножом каре видно не было. Жаль, мне хотелось поддержать ее, объяснить, что я на ее стороне, ведь что бы ни говорил мужчина женщине, любимой и\или желанной, как бы ни восхищался ее телом и умениями, он не изменит своей натуры. Мужчина — собственник. Кому-то нужно многое, кому-то лучшее, кому-то — единственная и навсегда, но каждый хочет исключительно в единоличное пользование. Газировка, некогда открытая другим, тоже вкусная, но это сладкая вода, а не газировка. Машина б\у, сменившая хозяина — шикарная машина, если с ней обращались бережно, украшали обвесом, не брезговали грунтовкой и аэрографией, а так же постоянно тюнинговали и умело водили. Даже битая — все равно хорошая, но спросите любого, если дать выбор, что он предпочтет: убитую по неизвестным дорогам, которая в любой момент откажет из-за скрытых болячек, или только что сошедшую с конвейера, пахнущую свежестью и не знавшую гаечного ключа? Не зря многие мужчины делят женщин на с кем гулять и на ком жениться, второй случай предполагает стремящееся к нулю количество предыдущих хозяев. А если случаи совпадают, то вряд ли взаимные обиды насчет прошлого ни разу не потревожат счастливую жизнь новобрачных в последующие годы.
С другой стороны: а приняла бы Амалия знак моей поддержки — вот такого, которого могут взять все желающие? Мужчина-тряпка. Мужчина-подстилка. Оказывается, женщины умеют нас иметь, а мы не всегда отказываемся. А потом кроем женщин последними словами за то же самое.
Возможно, я переношу на этот мир неизжитые комплексы своего. А если нет? Кто-то интересовался у мужской половины… даже трех четвертей местной семейной ячейки, каково им пить сладкую воду, не зная шипучего покалывания пузырьков на языке и вызывающей слезы отрыжки в нос? Нехорошее сравнение, но сравнивать не с чем, да и невозможно. Первый раз ничем не отличается от других, кроме осознания, что он — первый.
Варвара была далека от моих размышлений как логопед от устройства роторного грунтокопателя, ее дары природы кругло глядели по-птичьи в разные стороны, но видели, уверен, исключительно меня, поскольку двигались одновременнос моим взором, словно сопровождавшие цель радары.
— Ну что, нет готовых? — повторила преподавательница. — Тогда скажу еще несколько общих слов, чтобы вы лучше разобрались в определениях.
Снова школа. Еще живы Аглая с Кариной, а Фома с Глафирой втайне от всех продолжают наслаждаться жизнью. Лето, жара, учеба мчит вперед взбесившимся паровозом. Но учеба — не только классы, спортзал и стрельбище. Учеба бывает разной.
Снаружи раздалась команда построения. Мы выскочили на поле. Из кратких перебрасываний словами я узнал, что отбывший по тревоге отряд цариссы вызвал хозяйку в одну из деревень.
— Охрану школы уменьшить, — распорядилась царисса Дарья. — Достаточно войника над воротами и одной ученицы на противоположной стороне. Остальным спуститься. Все кроме дежурных — по коням!
Половинки ворот с деревянным скрипом разъехались, топот копыт и ржание наполнили школу. Я вполне достойно вспорхнул на предоставленного мне жеребца, а Тома никак не могла справиться со своим. Перехватив за пояс, я втянул ее на место.
— Спасибо. Этот конь… пусть будет Мерседесом.
— Если конь ученый, то может обидеться. Удивлю, но Мерседес — она. Даймлер машину назвал в честь дочки.
— И там дочки, — вздохнула Тома.
Со стены вслед горестно глядела оставшаяся на страже Зарина.
Деревня, в которую мы прибыли с цариссой и ее свитой, оказалась той самой, что в первую ночь подверглась нашествию Тайного круга. Я узнавал домишки, в свете дня выглядевшие по-другому, из четко очерченного озерца пили лошади, вокруг лежал брошенный сельхозинструмент… а сам народ как языком слизало. Причина обнаружилась быстро. На площадке в центре деревеньки проходило дознание. Вели его четверо бойников — под руководством одного из цариссиных мужей, энергичного здоровяка с кривым мечом на боку. В допрашиваемом едва узнался победитель потасовки, которого Карина бросила через бедро. Бойники хорошо поработали.
— Этот помогал разбойникам, — сообщил царевич, когда супруга в сопровождении огромного эскорта прибыла на площадь.
Мы выстроились почти полным кругом. В центре уже даже не стонал крестьянин, превращенный в истекавший кровью кусок мяса.
— Что сказал? — осведомилась Дарья.
— Все сказал. Не хотел, пришлось припугнуть жизнью домочадцев.
Лоб цариссы пошел недовольными складками.
— Где сейчас преступники?
— Ушли вчера.
— Флаг — их работа?
— Да.
— Допускаешь, у них есть сообщники в школе?
— Исключать нельзя.
Среди учениц пополз возмущенно-опасливый неприятный шепоток.
Чтоб удержать на месте содержимое желудка, я упорно смотрел в сторону. Старавшиеся отрешиться мозги нашли зацепку для нового удивления. Слово флаг. Не стяг, не хоругвь, прапор, знамя или что-то в этом роде. Вновь современное мне понятие. Очередная непонятка, перемешивающая миры.
Деревня вокруг словно вымерла. Ни звука, ни тявка, ни мычания. А-а, у них же нет скота, кроме лошадей. То есть, я не видел. Люди безмолвно глазели из тьмы узких проемов в ожидании конца визита хозяйки и ее страшной челяди. Даже дети не шумели. Как нужно воспитать детей, чтоб они поняли состояние родителей и смысл происходящего? Сколько и чего должны насмотреться в свои годы?
— Количество разбойников?
— Здесь видели трех. Кудеяровские, база в лесах Евпраксии.
— Что еще? — продолжала опрос царисса.
— Все, — растерянно развел огромными руками царевич. — Сведения кончились, дальше очевидец только кричал, пока не скопытился.
Дарья обратилась к нам:
— Понимаете, зачем взяла вас с собой?
— Учиться править, — высказала ее дочка, Варвара.
— Именно. Какие выводы делаем из услышанного?
Повисла тишина. Первой, как всегда, сориентировалась Аглая:
— У разбойников имелась цель, и они ее достигли, потому что ушли. Не добыча. Не прием новых членов. Возможно, некий предмет, представлявший для них ценность.
Конь под ней всхрапнул и, как многие из наших лошадей, пытался попятиться от крови перед носом и налетевших мух.
Дарья сдержанно кивнула:
— Еще?
— Возможно, они ничего не достигли, — предположила Варвара, заметив, что мама ждет от нее умной мысли.
— Почему? — вбросила Дарья, порадовавшись за родную кровиночку, к которой однажды может перейти корона.
— Ушли после вызова царберов.
— Молодец. — Дарья обратилась к остальным: — Еще мнения?
— Может, кто-то искал потерянную любовь? — выдала Глафира и сразу застеснялась.
Перед цариссой подобные мысли высказывать было сложнее, нежели перед папринцием.
— Это тоже вариант, — неожиданно одобрила царисса. — Кто-то из давно беглых добрался до рыкцарей и теперь прибыл навестить семью. Еще?
Все молчали. Слово взял я:
— Может, просто шли мимо?
Дарьин указующий перст взлетел вверх:
— Вот! Учитесь! Начинать надо с простейшего. Чем сложнее версия, тем хуже для нее. Сложные планы труднее в исполнении. Сложные причины затмевают разум. Молодец, Чапа. Кто еще?
Тишина.
— Что тогда означал флаг? — заметила Аглая.
Дарья с неудовольствием глянула на дочку: почему не она задала напрашивавшийся вопрос?
— Ну, девочки, предполагайте. — Царисса застыла в ожидании.
— Либо это знак кому-то о своем прибытии, либо переданы необходимые вести, — стала накидывать Аглая. — Ведь не просто тряпка, а две фигуры треугольной формы. Например: нам нужно два меча. Или: встречайте двух человек. Или: через два дня у треугольника. То есть, на оговоренном месте, которое зашифровано треугольником. На холме или в домике с острой крышей. Хотя в шифре треугольник может значить что угодно: башню, озеро, лес, поляну, развилку дорог.
— Сколько дней назад вывесили флаг? — осведомилась царисса.
— Два, — подсказал кто-то из учениц.
— Что случилось за это время?
— Ничего, — ответил тот же голос, — кроме ложной ночной тревоги.
— Если мы не знаем о событии, это не значит, что оно не произошло, — огрызнулась Аглая.
— Превосходно. — Дарья кивнула царевне, оценив вклад. — Вам с Чапой объединиться, цены бы не было. Самое простое и самое сложное.
Аглая метнула в меня злым взглядом, как кувалдой. Желания объединяться с кем-то в ней было не больше, чем деревьев на полюсе.
— Ладно, следующий вопрос, — громко сказала Дарья. — Что бы вы сделали, узнав все, что сейчас узнали?
Снова задумчивость на лицах и отвод глаз. Снова Аглая первая:
— Расширить зону поисков. Попросить цариссу Евпраксию быстрее разобраться с известной шайкой. Предложить помощь и ударить вместе. Поймать преступников и допросить. Исходя из ответов предпринять следующие шаги.
— Неплохо, — признала царисса, поняв, что после Аглаи никто не выскажется. — Но Евпраксия, как любая другая правительница, воспримет такую просьбу как оскорбление. Это повод для войны. Нужно осторожнее со словами. От них зависят головы.
— Почему оскорбление? — настаивала на своем Аглая. — Все знают, что Евпраксия сейчас слаба…
— Что ты этим хочешь сказать? — раздался напряженный голос Феодоры.
— Девочки, не ссорьтесь. — Открытые ладони Дарьи успокаивающе выставились вперед. — Аглая учится мыслить, но у нее еще не получается. Тебе Феодора, тоже иногда может быть неудобно за какие-то слова или поступки. Учитесь прощать. Для того мы в школе. Здесь учимся уживаться и жить по закону так, чтобы потом оставаться добрыми друзьями и столь же добрыми соседями.
Феодора опустила голову. Вряд ли простила, но сделала вид. Я стал понимать, против кого собирается тайная коалиция. Видимо, не в первый раз у них стычки.
— Теперь сделаем так. — Царисса повернулась к царевичу Руслану. — На всякий случай сменить кладовицу и врачевательницу. Прежних с мужьями пристроить подальше, они поймут. Дополнительную охрану из одной ученицы не отменять. Папринцию вменить чаще проводить досмотры комнат и лучше контролировать самих учениц. Следить за их свободным временем. Ночью запретить любой выход из комнат кроме уборной. Отчет по Кудеяровским отправить царберам — если помощь одной из царисс предложат они, проблем не возникнет.
Она вновь обвела всех нас взглядом:
— Понятно, как делать выводы и насколько глубокие принимать решения? Урок окончен. Возвращаемся.
Большинство учениц во главе с Аглаей унеслись вперед. Я никуда не торопился и увидел, как к ехавшей передо мной Варваре подъехала Дарья и что-то долго шептала. Кивнув маме, дочка догнала подругу и что-то шептала ей. Та внимала — сначала с отстраненным любопытством, затем с неподдельным интересом. В глазах читалась работа мысли, которая пахала на износ. Еще через минуту Аглая отстала и что-то долго предлагала цариссе, кипятясь и доказывая. Со сдерживаемой улыбкой удовольствия Дарья некоторое время отнекивалась. Выискивались и приводились многочисленные причины для отказа, но затем царисса признала правоту ученицы и милостиво разрешить соизволила. Интриганка.
Теперь Аглая делилась со всеми нами высочайше одобренной идеей, которую искренне считала своей.
— К крепостным нельзя относиться как к скоту, — обратилась она с речью к царевнам и всем, кто слышит. — Это неправильно и недальновидно. Нельзя вручать ключи от собственной жизни людям, что тебя ненавидят.
Ее надменное и властное лицо горело энтузиазмом, щеки пылали. Воздев подбородок и расправив плечи, она вдохновенно продолжила:
— Сегодня одним из жителей деревни был попран закон. Помощь разбойникам — величайшее преступление. Виновный справедливо наказан. В то же время деревенские свидетели наказания считали, считают и будут считать смерть излишней строгостью. Им не дано до конца ощутить глубину слова Аллы-законодательницы, да простит Она нас и примет. Крестьяне, конечно, неправы, но они такие, с этим ничего не сделать. Мудрый правитель должен знать людей и учитывать их настроения. Если гнев накопится, он вызреет в бунт. Чувствам требуется выход. Нужно помочь сегодняшней ярости выплеснуться, безопасно слиться и впитаться в землю подобно каплям дождя.
Аглая сумела заинтересовать, повернутые к ней головы внимательно слушали.
— Что же делать? — не выдержал кто-то.
Наша высокомерная предводительница завершила:
— Царисса Дарья согласилась с моей мыслью устроить в деревне забаву. Как бы извиниться и предложить крепостным разойтись миром — решить проблему мячом. Выигрываем мы — они признают наше право казнить и миловать как заблагорассудится. Если вдруг выиграют они…
Все напряглись. Упало:
— Они как бы получат законное право нас наказать.
— Как наказать? — взвилась Феодора.
Конь под стройной упрямой царевной плясал и словно рвался в бой вместе с всадницей. Взгляд убивал.
Вызов не приняли.
— Им все равно как, — отмахнулась Аглая, — лишь бы озвучили возможность.
— Правитель должен предусматреть все варианты, — подсказала царисса. Она специально подъехала ближе. — Впрочем, не буду мешать. Присутствие меня и свиты вас будет смущать, а крепостных ограничивать в выражении чувств. Благородные девочки для них все же девочки, это снизит накал. Но благородные есть благородные, это значит, что в расчете на справедливую месть крепостные действительно выложатся до конца. Они станут считать, что поквитались… то есть участвовали в шансе поквитаться. Пар будет выпущен, зла не затаят.
Послав дочке едва заметную улыбку, царисса в сопровождении мужей, войников и бойников ускакала в сторону школы.
Впервые ученицы оказались на воле одни, причем верхом и вооруженные. Моя первая мысль: хватать Тому и дать деру. Но — куда? Что мы можем вдвоем в незнакомой местности? Без еды и питья. Не знающие ничего, что способствует выживанию.
Перехваченный взгляд Томы свидетельствовал об аналогичном ходе мысли. В ответ я развел руками. Вместе со всеми наши кони двинулись обратно в деревню.
— Какое же наказание для нас предлагаешь? — не унялась Феодора.
Аглая начала злиться. До сих пор в интерпретации чужой идеи ее фантазии хватало. Здесь, видно, впала в ступор.
— Пусть крепостные сами решат, — вдруг подала голос Варвара. — Предложим им.
— Правильно, — громко поддержал я. — Что лучше скажет о наших искренних намерениях?
Феодора покосилась на меня:
— Согласна.
— Они такого напридумают… — откуда-то сзади изрекла Карина.
— Последнее решение остается за нами, верно? — подсказал я для себя очевидное.
С этим согласились все.
Деревня встретила мертвыми окнами и такой же тишиной. Два десятка всадниц прогарцевали на площадь. Тело-полутруп уже унесли, но кровь по-прежнему заливала траву. Мы спешились.
— Жители деревни! — громко объявила Аглая. Осанка корабельной мачты и напоминавшая снегоотвал паровоза надменно выставленная челюсть придавали ей значимости не только в собственных глазах. — Царисса Дарья в своих великих мудрости и сострадании послала нас извиниться за возможную чрезмерную строгость, что могли проявить при расследовании.
В окнах мелькнули первые удивленные лица. Аглая продолжила:
— В качестве компенсации предлагаем забаву. Пусть мяч расставит точки в наших отношениях. Согласны?
В дверях ближней хибарки возник бородатый мужик в холщовой юбке и заправленной в нее рубахе.
— Что нам будет, если проиграем?
— Ничего. — Аглая красиво развела руки в стороны, словно обнимая или даря весь мир. — Это будет значить, что Алла-милосердная, да простит Она нас и примет, прощает вас за греховные мысли, которым не дано перейти в дела, и наставляет на путь истинный.
— А если…
Он даже не договорил. Язык не повернулся.
Все поняли.
— Вы сможете как-либо наказать нас, выступающих от лица цариссы и ее людей, допустивших возможное излишество в рвении соблюсти закон, — высказала Аглая, строго глядя на опустившего лицо мужика. — Выставляйте команду.
Повторять не пришлось. Плюсом к первому вышли еще два мужика и женщина. Возможно, семья. Все были одеты так же просто, по-деревенски. Босые. Женщина держала в руках мяч. О, как. Спорт побеждает границы миров.
Аглая обернулась к нам:
— Будут в малую. Я защищаю вотчину, ты, ты и ты — со мной. Пошли.
Начальственный палец выбрал Варвару, Карину и меня.
Поле с готовыми жердями ворот, на которые спешно накинули сеть, оказалось сразу за деревней. Наша команда скинула доспехи и сапоги, оставшись в нижнем. Деревенским переодеваться не требовалось.
Аглая и женщина встали каждая в свои ворота. Карина как старшая указала мне место защитника, Варвару послала вперед, сама заняла центр. Три деревенских мужика распределились так же. Жители деревни в полном составе вывалили на одну сторону поля, ученицы столь же дружно перешли на противоположную. Все встали вдоль двух рядов деревьев, являвшихся естественной границей игровой площадки.
Женщина подняла руку.
— Договоримся о правилах. Бывает разное. До какого счета играем?
— До трех, — выкрикнула Аглая. — В быструю.
— Что делаем за нарушения?
— Пять плетей и замена!
Ученицы выстроились между деревьев неровной шеренгой, приготовившись наблюдать. Количество собравшихся крепостных поражало, и продолжали подтягиваться новые. Они расположились в несколько уровней: первые лежали на земле, вторые на ней сидели, держа радовавшихся любому зрелищу детей. За ними стояли те, кто ростом поменьше. Самые высокие замыкали своеобразную зрительскую трибуну.
— На какое наказание согласитесь, если мы… гм, если вы не выиграете?
Аглая повела плечами. Кулаки сжались. Лицо с трудом сотворило подобие улыбки:
— Решайте сами.
Деревенские зашумели. Спор вышел долгим. Кто-то настаивал на чем-то радикальном, но, глянув в нашу сторону, скукоживался и терялся из виду.
— Они же маленькие, — басом твердил огромный одноглазый мужик. — Как можно? Дети совсем!
— А не эти дети в прошлом году тебя…
Шум. Снова что-то пробивается:
— Высечь по первое число, чтоб голова помнила, а задница не забывала! Чтоб до третьей свадьбы сидеть не могли, а лежали только мордой в подушку!
— Как же высечь, они ж благородные. Не нам руку подымать.
— А может их…
Снова неразборчиво.
— Во все…
Громкий шум. Который вдруг оборвался, и, во внезапной тишине, отчетливо:
— Потом пусть хоть на кол сажают!
Сказавший испуганно оглянулся и сник.
— А если…
Снова все загалдели одновременно. И вот, наконец, решение принято.
— Уважаемые царевны. Примете ли вы наказание в виде трех плетей в нашем присутствии от рук друг друга?
Ученицы на всякий случай возмущенно переглянулись. Это было меньшее из того, что предложили бы сами.
— Согласны, — ответила за всех Аглая.
— Пусть все подтвердят! — донесся гомон деревенских.
— Все? — вспыхнула Глафира. — Почему все? Мы же не играем!
Передние и задние противовесы ее талии испуганно колыхнулись.
— В случае нашего поражения наказаны будут все! — не допускающим возражения тоном объявила Аглая. — Повторите согласие!
Ученицы одна за другой кивнули. Деревенские проследили, чтоб это сделала каждая.
— Начинаем!
Одноглазый с «трибуны» с силой пнул мяч вверх. Три секунды — и первая сшибка за падающий мяч окончилась не в пользу Карины. Оттолкнутая плечом, она завалилась на траву. Мужик ринулся к воротам. Меня обвел как трехдневного цыпленка. Удар. Гол.
Затихли обе стороны поля.
Аглая посмотрела на нас, словно хотела удавить, порубить и утопить одновременно с сажанием на кол. Лицо показывало, что поиск вариантов продолжается.
— Куда смотрели?! — заорала она. — Варвара, отойди в защиту. Выйдешь, когда потребуется.
Мяч вылетел из запустившей руки. Варвара приняла, понеслась вперед и даже сумела обойти первого нападающего. Второй отобрал мяч. Тут вмешалась Карина. Сыграла грубо, зато эффективно. И эффектно. Донеслись одобрительные крики учениц.
Карину сшиб защитник. Тогда я рванулся вперед, оставив свою половину поля, подхватил откатившийся мяч и мощно вбил вблизи вертикальной жерди мимо ошалевшей женщины.
Один-один. Я отбежал назад.
Наша половина возликовала. Деревенские напряглись.
Кто бы сказал неделю назад, что буду играть в футбол в команде с царевнами против крепостных. Вряд ли меня подняли бы на смех. Наоборот, поверили бы — без исключения все соседи по палате, куда быстро определили бы добрые санитары.
Крепостные пошли в атаку технично. Подкидывание, верхняя передача, удар головой…
Гол. Два-один не в нашу пользу.
Аглая тихо зверела. Карина, оправдываясь, разводила руками. Варвара старалась не оглядываться. Только я не переживал. Ну, проиграем, что такого? В следующий раз выиграем. Не этих, так других. Не выиграем, так проиграем. Когда-то же все равно выиграем, если теория вероятностей не врет. Главное, как говорится, не победа, главное — участие.
Члены команды такого отношения не разделяли.
Аглая отдала мяч Карине. Та боевым носорогом помчалась к чужим воротам.
Не понял, что произошло, но после нескольких финтов и сшибки мяч укатился в лес.
— Чей? — заволновались обе стороны.
Никто не хотел признаваться в упущении мяча. Карина молчала, крепостной тоже. Если включить здравый смысл, то правота должна быть за крепостным — он ее не высказывает, чтоб не рассердить царевен, на чьей милости висит волосок его жизни. Если разбито окно, а под ним молча глядят друг на друга малолетний тихоня в очках и главарь дворовой шпаны, кто, по-вашему, запустил камень?
Аглая показала себя достойной наследницей кого-то там. Не стала тянуть на себя одеяло при угрожающем счете. Не показала крепостным предвзятость.
— Пусть введут мяч ударом вверх в центр поля, — донеслось звонкое распоряжение. Вариант не идеальный, но в этой ситуации оптимальный. Полусправедливый мир лучше справедливой бойни. — Виновны могли быть обе стороны.
Одноглазый мужик с удовольствием ввел.
На этот раз Карина заранее прыгнула со всей яростью, чтоб силой одолеть встречную массу. Но мужик не подпрыгнул. Наоборот, он ушел с линии падения мяча, получив его без усилий, когда Карина в красивом пролете грохнулась на траву. Трое деревенских разом бросились в нападение. Пас влево — и Варвара озадаченно оглянулась, не поняв, что произошло. Пас вправо — и поднявшаяся Карина уже не успевала нагнать нападающего. Когда столь же технично нападавшие собирались обвести меня, на атакующего сзади кинулась Карина. Он покатился по траве.
— Нарушение! — замахали руками деревенские, и множество глаз уставилось на Аглаю.
Нехотя она признала:
— Да. Было нарушение. Карина, уйди с поля. Феодора, замени.
— Наказание! — нарастал гул.
— Я им не дамся. Я царевна! — гневно объявила Карина. Тяжелый взгляд упал на сложенное оружие.
Еще чего не хватало.
— Пусть накажет кто-то из своих, но на виду у местных, — предложил я. Затем крикнул другой стороне: — Согласны?
— Лучше, чем ничего, — лукаво замялись там.
Тоже почувствовали тревожность момента. Мы прибыли для примирения, а не наоборот. Хорошо бы, остальные этого тоже не забывали.
— Карина, слышала? Не задерживай, — прикрикнула на нее Аглая.
Кулаки нарушительницы сжались до хруста, поползший по ученицам взгляд остановился на Томе.
— Пойдем.
Тома послушно отошла с ней к деревьям. Карина сама отломала и зачистила длинную ветвь. Непривычный снаряд лег в Томину ладонь, штаны на чуточку нагнувшейся Карине приспустились, и образовалась белая полоса, едва разделенная посередине выемкой. В моем мире брюки с заниженной талией при наклоне открывают больше.
— Давай, что ли? — буркнула Карина.
Тома слезно глянула в нашу сторону. Деревенские зашумели, ученицы закачали головами.
Карина не выдержала:
— Бей!
Закрыв глаза, Тома ударила.
— Кто ж так бьет? У нас так гладят! — донеслось из-за поля.
— Раз, два, три… — не обращая внимания, считала Аглая.
Тома старалась. В том смысле, что старалась причинить минимальную боль. Наверное, получалось. Физиономия Карины сохраняла отсутствующий вид до конца экзекуции.
— Пять! — завершила счет Аглая, ко мне обернулось лицо с застывшим оскалом хищника, которого загнали в угол: — Чапа, смени меня. Пойду в нападение.
Нарушителями были мы, поэтому мяч ввели в игру местные.
Начали от ворот. Пас. Еще пас — и Варвара беспрепятственно оказалась позади. Еще пас — сконфуженная Феодора тоже осталась не у дел. Красиво играют. Не каждый сам за себя, как наши. Аглая хотела отбить перекидываемый мяч рукой, но сдержалась, вспомнив Карину и с кем играет.
И вот: я и нападающий, один на один. Крепостной против вечного эксплуататора. Как он думает. Права по праву рождения против постоянных обязанностей согласно умениям и по капризу власть предержащих. Во взгляде крепостного читалась ненависть. Удар считывался столь же легко: нога еще не коснулась мяча, а глаз уже определил, в какую сторону тот полетит. Осталось только прыгнуть…
Я прыгнул.
В другую сторону.
Деревня взорвалась восторгом.
Наши молчали.
— Почему не взяла мяч? — Лицом Аглаи можно было забивать скот, причем на расстоянии. — Слепому видно, что целились не туда!
— Сама бы и брала, — отбурчался я с максимально независимым выражением.
На душе пели птички: ненавижу неравноправие. Крепостные играли лучше, их мотивы тем более понятны. Мне за свой выбор не стыдно.
Настало время расплаты.
Ярость в глазах и упрямое нежелание долго не продержались. Слово царевен, данное крепостным, здесь держалось твердо. Может, преувеличиваю, и выполнялись только клятвы, засвидетельствованные присутствием других царевен? Как бы то ни было, Аглая скомандовала:
— Разбиться на пары. Первые номера — заготовить розги. Вторым приготовиться.
Разбились знакомой системой совместного проживания. Наломанные прутья зачистили. Я тоже сделал прут, хотя пары не имел: Зарина далеко отсюда сторожила стену.
— Чапа, становись с Варварой, — с садистским прищуром сообщила Аглая. — Себя отшлепаю сама.
Перехваченный взгляд Варвары, недовольный поначалу, вдруг осветился надеждой. Видимо, Аглая сечет дай боже, я по умолчанию лучший вариант.
Но меня уже муха укусила, жутко вредная:
— Правила едины для всех. Почему буду исключением?
— Ты пропустила решающий мяч!
— Все мячи решающие. Про свой не спорю, но еще два не менее решающих на твоей совести.
Так с ней никто не разговаривал. Гневливый взор метнулся к оружию. Пальцы в кулаках, еще раз хрустнув… разжались.
Обе стороны смотрели на нас и ждали развязки.
— Кого же выберешь? — взяв себя в руки, как-то слишком спокойно осведомилась Аглая.
Ядовитая змея по сравнению с ее голосом — милый котеночек. Царевны хоронили меня заживо. Некоторые чуточку зашевелились, собираясь что-то сказать… и промолчали. Вид Аглаи был слишком красноречив.
— Наказать его могу я, — проявила смелость Тома. Побелев от оговорки, поправилась: — Чапа тоже ангел.
На этом все кончилось бы. Фиг вам, Аглая переиграла:
— Тогда после Карины получишь еще три от ангела.
Тома вспыхнула. Сил противостоять Аглае у нее не было. Красная, не глядевшая в мою сторону, она уже открыла рот согласиться…
Я обернулся к деревенским:
— Наказывать должны победители. Я не царевна, мне не обидно. Пусть выйдет супруга или кто-то из детей казненного.
Вскочил парень, но его отстранила статная девушка. Рубаха сходилась на ее животе тугим узлом, как любила носить Карина, мешковатые шаровары складками облегали крепкие ноги. Темные волосы стянуты сзади в длинный хвост. Глаза — лед и пламень.
— Мать и старшая дочь сейчас у тела отца, я средняя. Можно?
Мой кивок растопил лед и потушил пламя. Еще не веря, она шагнула вперед — медленно, боясь подвоха. Протянутую розгу сжали в кулак мозолистые пальцы.
Фссс, — опробовали ее в воздухе.
Лицом повернувшись к своим, я развязал переставшие слушаться тесемки штанов. Нагибаясь, одновременно приспустил: немного, по примеру Карины, только чтоб обеспечить экзекутору работу, а крепостным зрелище.
Фссст — чвумк. Мои зубы заскрипели, мозг проклял милосердие как понятие.
Фссст — чвам. Затылок подлетел, испуганное тело попыталось уйти от несущейся боли. На губах застыл безмолвный крик.
Фссст — чвомс! Последний удар вышел самым примечательным. Девушка вложила душу. Всю душу. Даже немного заняла у семейства.
Я держался только воспоминаниями ночи нашего нашествия на эту деревню. Налет. Обезумевшие вопли. Визжащее звериное стадо, врывавшееся в дома и вытаскивавшее мужиков из постелей. Обратный бег крепостных, словно зайцы несущихся в свои норы.
— Спасибо, — сказала вдруг девушка, возвращая розгу и почтительно полуприседая.
Остальные деревенские поступили также.
— А теперь… — попыталась Аглая увести внимание от моего нечаянного триумфа.
— Я тоже! — нежданно даже для самой себя выступила вперед Тома. — Они победили, они пусть и наказывают. Иначе несправедливо!
Смело, широкими шагами, скрывающими сбегающее из груди мятущееся сердечко, она подошла, заняв место рядом со мной.
— Уйди, Чапа. — Мах девичьего подбородка отправил меня к нашим. — Моя очередь.
— Тоже ангел, — зашушукались деревенские.
И тоже почти одновременно почтили храбрую девушку.
Тома повернулась к ним спиной, пальцы принялись нервно искать тесемки. Огромные глаза, застывшие в ужасе от творимого, забыли, как моргать.
— А я что, хуже? — сделала шаг оставшаяся без пары Карина.
Она презрительно отвернулась от переглядывавшегося стадца учениц и вперевалочку отправилась к Томе.
Феодора с Глафирой взялись за руки.
— Мы тоже. Подделка под справедливость — не справедливость.
Аглая ничего не понимала, глаза тревожно бегали по ученицам, вдруг посходившим с ума. Одна за другой те выходили на поле. Не прошло минуты, как она осталась в одиночестве. Последней, виновато пожав плечами, ушла Варвара. С другой стороны подтягивались к центру крепостные.
— Это невозможно! Вы ответите за это! — визгливо выкрикнула Аглая деревенским жителям, оставаясь под сенью деревьев. — Мое достоинство не позволяет, чтоб меня сек крепостной!
Женщина-вратарь подала голос:
— Можем уважить желание. Пусть ее накажет ангел.
Взоры воткнулись в меня — единственного, кто оказался под деревьями рядом с ночной королевой. Вернее, как они думали, единственную.
Аглая много чего хотела сказать. Не сказала. Глаза сузились, превратившись в щелки, челюсть еще больше выпятилась. Внезапно отвернувшись, она взялась за штаны.
Прирожденный политик. Оставшись одна, приняла новые правила игры, придуманной не ею. Лучше меньше, чем ничего. Согласившись, она не стала изгоем и осталась лидером на будущее. Отказав — вмиг потеряла бы все, не только авторитет. С зарвавшимися политиками такое часто бывает.
Вырвав у меня использованную розгу, Аглая брезгливо сломала ее о колено. Взамен была предложена собственноручно сделанная. Уничтожающий взгляд просигналил: перестараешься — убью! Ее рубаха задралась, и девушка, опустив пояс штанов на какой-то сантиметр, предоставила мне свободу действий. Нагибаться посчитала ниже своего достоинства.
Футбольное поле нервно замерло.
— Ниже, — потребовал я.
— Что?! — вспыхнул яростью весь чужой организм. Не будь свидетелей — обратил бы в пепел.
Папа учил меня делать уколы. На всякий случай. Визуально делишь продольной и поперечной полосами каждую половинку, кхм, объекта на равные части, колешь в одну из крайних верхних. Если часто, то по очереди. Ниже нельзя, почему — мне не сказали. Наверное, чтоб запомнил только главное. Я запомнил. С тех пор знал, что если что-то делается определенным образом, то нужно повторять без раздумий — пока некое светило в данной области знаний аргументировано не объяснит, что это чушь и бред, и не предложит нечто лучшее.
— Штаны, говорю, ниже опусти, — пояснил я, — не в поясницу же лупить.
Казалось, что воздух сгустился и потек, потрескивая напряжением. Аглая оглядела следившую за ней тишину. Впервые оказавшись вне общих правил, царевна панически искала выход — чтоб и достоинство соблюсти, и из системы не выпасть. Система дала сбой. В системе родились новые законы, установленные не ею. А «преступивший закон сознательно поставил себя вне общества — общество обязано ответить тем же». Чудесное правило. У нас бы ввели. Права человека, которые используют в ущерб остальному обществу, состоящему из таких же человеков — бред. Поставило хамло машину на тротуар, перегородило людям или другим машинам проезд — сознательный поступок. Виновник своим решением вывел себя за рамки общества, решив правила этого социума не соблюдать. Соответственно, такой индивидуум оказывается за правилами, в том числе — в плане безопасности. Можешь ему шину проколоть, лобовуху разъедренить, самого пристрелить. Все только похлопают: молодец, восстановил справедливость. С твоей стороны уже не хулиганство, не порча имущества, не убийство, а справедливость.
Красота.
Размечтался.
— Да сколько угодно, — запальчиво выдохнула Аглая, сдергивая штаны под самые ягодицы. — Подавитесь.
Она разбиралась в местном мироустройстве лучше меня. А делать правильные быстрые выводы ее учили с детства.
Я отшагнул вбок. Рука примерилась. Размах, свист…
Аглая машинально качнулась вперед, но мужественно выпрямилась. Белизну, разделенную естественной ложбинкой, перечеркнула горизонтальная полоса. Округлость превратилась в жуткий крест — как цель в прорези оптического прицела. Роскошный вид, что заставил бы в другое время стыдливо отвернуться, сейчас вызвал злость. Как тем крепостным, мне случайно подкинули право на восстановление хоть какой-то справедливости. Поставить заносчивую девицу на место. Воздать по заслугам. Как минимум — отомстить за Елистрата, вот так же стоявшего перед ней и не имевшего возможности слова сказать.
Две женственные ямки на пояснице казались глазами, выпиравший копчик — носом, а оставленная мной поперечная отметина — ухмыльнувшимся ртом. Я не стал себя сдерживать. Резкий, как вой падающей бомбы, жалящий свист отдался в ушах небесной музыкой. Очередная — сначала ярко-белая, но быстро налившаяся алым — полоса наискось прочертила вздернувшуюся плоть. А тонкий изгибающийся прут вновь медленно и неотвратимо поднимался.
На этот раз вскрик не удержался, Аглая испуганно оглянулась на меня.
Что, получила за все хорошее? За притесняемых учениц, за унижение войников, за высокомерие и эгоизм… получите еще!
С надрывом и ликующим воодушевлением прут упал, вгрызаясь с оттяжкой. Взвыв, Аглая схватилась за вздувавшиеся ранки, полыхавшие малиновым. Взгляд обещал не просто угробить в минимальные сроки, но делать это долго и максимально мучительно.
Крепостные поклонились и полуприсели. Меня признали правильным хозяином. Суровым и справедливым. Против таких не затевают бунтов.
Затем они быстро сработали по ученицам. Не зло и не больно. Средне, просто чтобы те не забывали. Я уже влезал в доспехи, застегнув на плечах и соединяя грудную часть со спинной креплениями на правом боку. Ко мне подтянулись остальные. Аглая держалась в стороне.
Позорно высеченная команда отправилась в обратный путь.
С горящими взорами, победно вскрикивающие, взбудораженные и довольные крепостные стали расходиться. Разговоров хватит надолго. Впечатления зашкаливали. О том, что кого-то казнили, помнит теперь только его семья. С игры и последующих событий новостей намного больше, и они приятней. А казнь — дело житейское. Сегодня одного, завтра другого. Рутина.
Дарья добилась своего. Мои аплодисменты.
Преподавательница вещала:
— Ловиласка в целом — это самостоятельное искусство, которое одновременно является средством утешения. Кто скажет определение утешения?
— Утешение — сброс питающей тьму и злобу энергии, ее перерождение в доброе и лучшее, — без запинки протараторила Любава.
Варвара кивнула:
— После утешения других мыслей не остается, все грязное уходит. Ловиласка и утешение настолько взаимосвязаны, что не всегда сразу понятно, что есть что, и о чем речь в каждом конкретном случае. Расскажу о коренном отличии. Ловиласка нужна для продолжения рода и удовольствия, а утешение — для усмирения и успокоения. Утешение, как известно, бывает разное. Какие виды можете назвать?
— Словесное и телесное! — снова выпалила Любава. — За утешением душ идут в храм на верхние этажи, за утешением тел — на нижние.
Варвара дополнила:
— Есть еще утешение глаз, собственной ценности оно не имеет и обычно предваряет или же дополняет телесное. Впрочем, иногда заменяет. В храмах утешение глаз совмещено с утешением эмоций, оно происходит во время паломничества, когда прихожанки, которым рекомендован данный вид утешения, одновременно вбирают положительные эмоции и выплескивают отрицательные. К видам телесного утешения относятся касания, поглаживания, объятия, поцелуи и опять же ловиласка, но лишь в двух из трех своих направлений: успокаивающая и опустошающая. Без возбуждающей. Утешением занимаются храмы, а возбуждающее направление — прерогатива мужей, ее мы как раз проходим. Назовите лучшее время для ловиласки.
— Естественно, ночь, — фыркнула Ефросинья.
Варвара заявила с плутовским прищуром:
— Неправильно.
— День?! — Любавина ладонь вскинулась, чтоб прикрыть отворившийся рот, но замерла на полдороге, забыв, зачем поднялась — мысли, получившие пинка от фантазии, уже летели далеко вперед. Там, в далекой дали, им открылось что-то роскошно-невероятное и, видимо, не совсем приличное, потому что царевна быстро закрыла рот и покраснела.
— Вечер перед сном? — ровным голосом предположила Амалия.
Она уже все просчитала, каждый вариант был выпотрошен, взвешен и оценен. С учетом признанного неправильным другого правильного ответа просто не существовало.
— Лучшее время для ловиласки — когда угодно, — довольно объявила Варвара. — А что нужно делать ночью?
— Спать! — звонко выдала Любава очевидное для любого.
И поняла, что поспешила.
— Ночью нужно делать все, — улыбнулась Варвара. — В том числе, конечно, и спать.
Улыбки осветили только что замысловато-замороженные лица. Воздух стал более свеж, а мир ярок. За время лекции мое пособие нисколько не утратило учебных свойств. Сказалось влияние неутомимых Клары и Феофании, которые не оставляли в покое, предлагая то обняться, то потанцевать, то побороться. Словно спевшаяся парочка, они обменивались странными многозначительными взглядами, и смысла в это переглядывание вкладывалось больше, чем мог увидеть даже я — не последнее звено в спаянной тайной и запретным удовольствием цепочке. По-моему, у Клары с Феофанией синхронизировались мысли, и выработалось общее отношение к вопросу. И наполнили одинаковые фантазии. Лежа как Бологое между жадной Москвой Феофании и горделиво-скромным Питером Клары, я образовывал мост, связывавший всех троих в нечто нерушимо целое. Даже четверых, включая Ефросинью — как оставленная в прошлом столица, она завистливо и мстительно наблюдала со стороны, в глазах читалось желание реванша. По мосту из конца в конец носились желания и фантазии, их холили и лелеяли, наполняли новыми смыслами и новыми же ожиданиями, пестовали и нянчились, как с несмышлеными детьми, которым нужно все показать и объяснить. Даже необъяснимое.
Показать — я уже все показал. Дальше некуда. Хотя… Запретный плод сладок, будь он неладен. Почему имея все, хочется недоступного? Для какой цели мы так устроены? Зачем царевнам я — в виде разовой опасной игрушки, а мне — они, особенно те, которые по разделяемым с моей стороны принципам и вполне убедительным причинам со мной еще не играли?
Чудесная милая Амалия. Отпусти мои мечты, сгинь, стань невидимой и бесплотной. Чем сильнее ты меня отвергаешь, тем жестче реагирует организм на каждое напоминание о возможности, которая еще не потеряна. Пока урок не закончен, возможно все, особенно, как показала практика, невозможное. Тебе, если судить логически, категорически противопоказан я, а мне, с той же точки зрения, не нужна ты. Это если включать упомянутую логику. А при чем здесь логическое зравомыслие, когда проснулось нечто более сильное — пещерное, дремучее, непобедимое?
У живущего будущим нет настоящего. У живущего настоящим нет будущего. Что выбрать? Мудрость — быть умным вовремя. Только б ни ошибиться, выбирая результат. Тактический выигрыш может привести к поражению. Но так хочется выиграть!
У мужчин, говорят французы, двойная мораль: что противоречит нравственности, но идет на пользу, это хорошо, а что во вред — плохо. Именно мой случай. Раскрутить недоступную Амалию, получить небывалый приз, которого больше никому и никогда не достанется — разве не подвиг? Не для этого ли создан мужчина — чтоб побеждать?
Но — к черту Амалию, она далеко, и стоит скрыться из глаз, сознание стирает о ней даже тень воспоминаний. Клара! Еще одна непоколебимо-непокобелимая псевдонедотрога. Вот она, ближе чем рядом, огорошенная внутренними чувствами и дрожащая в безвольной противоречивости. Она уже не знает, чего хочет. Или чего не хочет. Это видно по глазам, по коже и даже по биению пульса внутри тела, которое обнаружило, что у него есть потребности. Клара уже ничего не думала и ничего не знала. Место знания заняло желание. Не какое-то конкретное желание, а вообще. Клара научилась хотеть. «Хотеть» оказалось связанным с внушенным окружением «терять себя». Теперь задумчивость в глазах ежесекундно сменялась решимостью, а та опять смятением. От кажущейся безвыходности сердечко стучало ожесточенно и безжалостно, оно жаждало вылететь из оков и отдаться в хорошие руки. И такие руки имелись. Но были заняты. Их занятие не влезало ни в какие рамки. Еще вчера меня бы передернуло только о мысли о чем-то похожем. Но вчера я был совсем другим человеком. Таким, как сейчас Клара. Я хотел и боялся, и чем больше хотел, тем больше боялся. Даже хотеть боялся. Какой отсюда вывод? Всему свое время. На рынке возможностей лучший бартер — равный и взаимовыгодный. У всех мужчин и женщин есть цена, и если что-то свело их вместе, значит, состоялась невидимая глазу сделка. В целом это понятно, но трудно принять, что у каждого человека не только стоимость, но и валюта разная. По какому курсу менять наглость на доступность или отвагу на кроткий взгляд одобрения? Почему за иной поцелуй, за касание локотка или просто за улыбку можно отдать жизнь — а за ночь с другой не хочется отдавать даже времени, которое на это уйдет? Тайна сия велика есть. Это как с жильем — все понимают, что жить где-то надо, но от задрипанных коммуналок нос воротят и даже к съемным углам придираются, где заранее известно, что жить там долго не придется. Всем дворцы подавай. Между тем, построить и содержать дворец — удовольствие не из дешевых. Оттого дворцы в цене, а в съемных апартаментах живут даже вскладчину, лишь бы как-то перекантоваться.
Мне тоже нравились дворцы. Сейчас, когда обстоятельства сделали мою валюту единственной котируемой в этой части планеты, жилье мне предлагалось оптом, целыми улицами, где кроме навязшего на зубах противного «а можно всех посмотреть?» предлагалось еще и пожить. Условия мне нравились, я с удовольствием вселялся и выселялся, хвалил или кривился, но обязательно шел дальше. А когда в городе, где все сдается, остается один два запертых особняка, нестерпимо хочется попасть именно туда. Психология и физиология, черт их подери до отцов-основателей. Один из дворцов — в прямой досягаемости, здесь все восхищало — от фундамента до изящной крыши, от грациозных флигельков, выступавших, как донжоны над неприступной крепостью, до той самой неприступности, моими усилиями давшей трещину. За дымчатыми окнами в панике бегали схватившиеся за голову хозяева, там бушевал пожар, и срочно требовалась помощь. Ау, пожарные! Балконы открыты, тащите лестницы, несите брандспойты!
Ох, Клара, отдай мне кораллы, укради мой кларнет! Потеряв одно, приобретешь другое. Неважно, какое. В жизни, говорят, все пригодится. Совсем скоро я с этими говорившими буду опять не согласен, но сейчас я категорически другого мнения. Есть такой «Закон силы», сформулированный неким Энтони: «Не тратьте силы, возьмите молоток побольше». Меня подмывало поступить именно так — нахрапом, без глупых рассусоливаний на темы морали и будущего. Как говаривал известный президент, тезка мультяшного гуся: «Нет ничего более преступного, чем придумать хорошую идею и не реализовать ее». Хорошую для кого? Для меня, естественно. Уже упоминал, что хорошо — это то, что идет на пользу. А для второй стороны, польза для которой под вопросом… Для нее тоже есть присказка: «Доверяя кому-то, получаешь либо человека на всю жизнь, либо урок на всю жизнь».
А на другом конце видимой мне Вселенной жаждала продолжения банкета Феофания — разбуженная, раскрывшаяся миру, роскошная. Ее волшебная густота продолжала покусывать и пожевывать одну часть меня и сочно облегать остальное. Ласково терся о запястье мягко-кудрявый пушок. Раззадоренная укромность приветствовала куртуазного попутчика и благодарила за незабываемые впечатления. В отличие от Клары, у Феофании в глазах не мельтешили страхи и сомнения, проблема «быть или не быть» осталась в прошлом. Поскольку вопрос решился в сторону «быть», то теперь наполнялся жадной манией «быть, и как можно больше». Распахнутые ресницы напоминали когти вскинувшихся в угрозе драконьих лап — растопыренные и готовые схватить все, до чего дотянутся. Они походили на две раскрытые пасти, из глубины которых меня пожирало пламя взгляда. Остановившиеся зрачки испепеляли. Внутри случился Большой взрыв, и расширявшаяся волна эмоций сметала пространство, которое сама же материализовывала, и выжигала его радиацией неведомого происхождения. В организме будто водопровод прорвало, и теперь бешеные струи затапливали помещения и грозили неприятностями соседям. Причем о наличии водопровода со столь высоким давлением хозяйка организма прежде не подозревала. Протечка не давала дышать, она требовала немедленного вмешательства специалиста. Но где его взять? Все, что мог, я уже сделал.
Все ли? Как говорится, «Вы хочете песен? Их есть у меня!» Или что там еще из классики? «Если женщина просит…» А даже если не просит. «Чего хочет женщина, того хочет бог», утверждает народная мудрость, и когда нечто свыше дает руке свободу поступков и толкает на некие действия… Почти без моего участия, чисто машинально, весь раскрытый веер шевельнулся и нащупал по соседству с занятой еще одну ямку. Ямка вздрогнула. И не только ямка. Рот Феофании непроизвольно открылся. Лицо глядело так, словно впервые увидело, и не меня, а реального черта с рожками и хвостиком. Или ангела. Или себя на небесах в компании вышеуказанных. Ее изумление переходило от бесконечного ужаса к простому недоумению и прокололось внезапным пониманием, как шарик иглой.
«Это — именно то?!..»
Глаза-спутниковые тарелки встретились с Клариными, в них замелькали кадры немого фильма, озвученного лишь музыкой тел и рваным африканским ритмом пульсов.
«Что с тобой?» — обеспокоилась сидевшая напротив царевна.
«Видимо, то же, что с тобой».
Феофания мучилась. Звала, пугаясь того, что зовет, и… снова звала. Ее хотели исследовать — она ждала этих исследований. Хотели покорить — она послушно старалась отдаться покорителю. Хотели войти…
Она очень хотела впустить. Сознанием. А подсознание сопротивлялось.
Наконец, знобяще-зудящее знойное окружение дрогнуло. С зубодробительным запалом захватило соперника моей соседней экспедиции и пропустило дальше в заветное запредельное — где его уже ждали, невзирая на самоуправство мышечной охраны, имевшей на все свое мнение. Она и сейчас жала, мяла и жестко сминала… Но теперь это лишь усиливало радость свершившегося факта.
«Это… вот так?!» — написалось в жутко расширенных глазах, вечно задорных, неунывающих, а сейчас — остановившихся.
И снова: дрожь. Паника. Оцепенение.
Мое ответное спокойствие.
Колокола сердец.
Могучая отдача обжимающего пульса.
Мои ласкавшие действия — поясняющие, подтверждающие, усмиряюще-умиротворяющие — несколько понизили всплеск эмоций. Камень постепенно становился глиной. Глина — пластилином.
Сквозь тонкую перегородочку пальцы поздоровались.
«Э-э… ой!» Царевна непроизвольно дернулась. Я, одурманенный происходящим, тоже. Это было странно и невероятно — то, чего быть просто не могло. Пальцы, соучастники ограбления банка чужих возможностей, действовали слаженно. Похищенные возможности оказались с двойным дном, внешнее противилось, внутреннее звало и затягивало. Феофания взлетела в неизвестность на двухступенчатом двигателе и воспарила в пугающей невесомости. Теперь ее несло по далекой заатмосферной орбите, откуда выпавшая из здравого смысла царевна с изумлением взирала на прежние пределы возможного. Рамки привычного оказались размытыми, границы — бессмысленными, моральные установки — условными, поскольку отныне зависели от обстоятельств. Это было нелогично, но это было именно так. Новая реальность воздвигала новые границы, старые барьеры рушились, окно возможностей оказалось гораздо шире представимого. У Феофании небывало напряглись мышцы, взбесился пульс, а кожа пошла бурыми пятнами. Центральные ореолы на валиках сахарной ваты вовсе превратились в короны с зубчиками по окружности и остроконечными шлемами внутри. От легкого покачивания, к которому интуитивно перешла царевна, они мелко вибрировали, как лужа от падавшей листвы. Чудесами природы, созданными с моим участием, хотелось любоваться бесконечно, это было не бесстыжее предложение себя, как у окружившей нагой толпы, где от меня требовалось только послушно глазеть и подчиняться приказам. Происходившее с Фефанией было результатом исключительно моих действий. На ее лице застыла смесь вожделения, брезгливости, испуга и непонимания, как такое возможно. Коктейль чувств плавно сменялся танцем пятен в глазах. Веки опустились, скрывая закатившиеся расширенные зрачки.
Теперь и Кларе стало завидно. Не понимая, что происходит, она видела итог. Могу сказать точно: такого она еще не видела. Даже представить не могла. Да что о ней говорить, если я сам оказался в полнойпрострации. По внутренней стороне бедер мощным отливом прошли волны дрожи. Логика по шкале от нуля до бесконечности застряла где-то в районе, близком к невменяемости, и отправила разум в нокаут. Все ограничения рухнули. Принципы растаяли. Простой вопрос: зачем я делаю то, что делаю?! Захотелось? Ничего подобного. Не может захотеться то, чего никогда не делал, и что заранее вызывало отторжение как моральное, так и физиологическое. Получается, что я поддался общему настроению. Меня заставили делать одно, я с удовольствием подхватил идею, от которой коробило, развил ее, а в действиях пошел даже дальше организаторов. Происходило нечто непонятное. Но думать об этом не хотелось. Хотелось продолжать — подзуживать и провоцировать, вызывать на дуэль и побеждать, создавать ситуации, которых без меня — низведенного до положения вещи и лишенного возможности действовать — не произошло бы. Я вошел в раж и стал получать моральное удовольствие от аморальности происходящего. Полное безумие. Феофания улетела в ощущения. Клара хмурила бровки и пыталась повторить то, что видела, но что видела, она не понимала.
Нечто новое, возникшее у нас, заметила Ефросинья. Она нетерпеливо повозилась на месте, а от сжатых губ словно морозом повеяло. Несколько долгих секунд ее взор поочередно сверлил Клару, Феофанию и меня. Затем, после мощного выдоха, царевна отвернулась и шепнула что-то Варваре.
Клара и Феофанией побелели. Меня скрутило.
Но нет, ни преподавательница, ни сама возмутительница спокойствия, внимания на внешне добропорядочных баловниц не перевели. Ефросинья, на которую на миг пало подозрение в стукачестве, глядела исключительно на пособие, и ее слова, скорее всего, касались именно этого предмета.
— Спасибо, а то я сама собиралась, — выдала в ответ Варвара.
Худенькая царевна вскочила и умчалась, сразу став невидимой за разошедшейся и вновь сомкнувшейся стеной учениц.
Промежуток между голов походил на кривую шестеренку, только прозрачную, бездонно глубокую и полную красок. Там бушевал рассвет. До сих пор слишком многое отвлекало от простого факта, что время шло-бежало-летело, и что вокруг имелся другой мир — большой и не менее сказочный. Стоило всего на миг выйти из чувственной нирваны и вспомнить о громадности мироздания, как амеба-многоножка неба проявилась между нависших лиц, впитала взгляд и растворила в незыблемой бездне вечности. Фиолетовый сумрак рассеялся, его сменила сиреневая муть, в которой появлялись, как пузыри из воды, отдельные светлые пятна. Сначала внутренним сиянием налились облака, превратив синий фон в негатив, затем подглядывавший за нами космос захотел подробностей и перекрасил темное в светлое, а мрачное в зажигательно радостное, веселое, оптимистическое. Пятнистая синь плавно перетекла в нечто нежное, розовое, с перечеркивающими небо сверкающими сполохами, похожими на упавшие языки пламени. Будто некий великан дул на костер, и до нас, долгое время видевших только дым и восторженно-оранжевые искры, долетел теперь и сам небесный огонь. За лесом остатки тьмы пожирало золотое зарево. Незаметно подкравшаяся и лишь теперь замеченная мной яркость сделала мир отчетливым, размытость и половинчатость канули в прошлое, и все засияло в ликующем многоцветье. Манившая недоговоренностями расплывчатость черт рассеялась, все обрело цвет, вес и глубину. Сквозь кроны пробивались похожие на лазерного ежа прямые лучи, они пронзали утренний воздух и били в глаза. Возникало ощущение, будто за железным занавесом, испещренным ржавчиной и продырявленным из сотен крупнокалиберных пулеметов, взорвались цистерны с фосфором. В глазах рябило от первозданного света. И вдруг стало понятно, что фраза «наступает рассвет» — совсем не от «ступней», а от «наступления». Утро шло в атаку. Ночь огрызалась и, неся потери, убиралась прочь. Тьма кланялась победителю и больше не поднимала головы. Наступил новый день.
Новый день. Сказать «еще один» язык не повернулся, для меня и царевен он однозначно навсегда останется новым и незабываемым. День, когда правильное стало неприемлемым, неправильное — желанным, а невообразимое — востребованным.
Как ни странно, сменившая темноту освещенность никак не повлияла на серьезно подошедших к уроку учениц. Они не хотели останавливаться, жажда знаний и ощущений толкала к покорению новых вершин… и к закреплению старых, к более уверенному их использованию. Взбудораженный настрой не снижал накала, всем хотелось чего-то еще, пусть и неизвестно, чего, и выжигавшая нервы феерия сумасбродств продолжалась.
Приближавшиеся сзади семенившие шаги заставили купол лиц и прочего с любопытством раздвинуться: состоялось торжественное возвращение Ефросиньи. Она аккуратно переступила ногу потеснившейся Антонины и весело развернулась тылом на пятачке у моих бедер.
Тугие ягодицы сжимали букетик. Несколько лиловых, в тон макушек кланялись мне от имени копчика, а листья топорщились павлиньим хвостом. Эти цветы встречались повсюду: мясистые листья, чахлые лепестки, шероховатый стебель. Там, откуда я родом, такие не растут — это все, что мне было известно.
Оказалось, что не только мне, местные царевны тоже пребывали в недоумении.
— Цветок маслюхи пригодится для… Впрочем, сейчас сами все увидите, — объяснила Варвара.
Приняв из… кхм, у Ефросиньи цветы, преподавательница помяла листья, и густая масса потекла матово-мутным маслянистым соком.
Резко поднялась Ярослава.
— Меня отстранили от предыдущего упражнения. — Она откинула белые локоны за спину и гордо выпятилась; по преподавательнице, а затем по каждой из окружавших девушек скользнул ее пронзительный жгучий взгляд. — Думаю, возражений не будет, если оставшийся способ покажу я?
Варвара не удержала недовольного сжимания губ. Видимо, ломались какие-то неизвестные планы. Как и прежде, хотела быть первой? Имитация процесса — тоже неплохо, но это не замена процессу, поэтому не верится, что такая хитрая продуманная особа вновь согласится на надкусить вместо полакомиться.
— У тебя имеется опыт? — придирчиво осведомилась она.
— Неважно.
— Важно, — не согласилась Варвара. — В этом способе — очень важно.
— Не было, так теперь будет, — уже менее уверенно наседала платинововолосая царевна.
— В любом другом случае можно было согласиться. — Тон Варвары уже ответил Ярославе, осталось дождаться, чем преподавательница закончит. Надо мной установилось «затишье перед бурей» — временный абсолютный штиль, когда даже взгляды боялись шелохнуться, чтоб не пропустить чего-то важного. — Будет лучше, если во избежание эксцессов эту процедуру покажу я.
Все же сама. Странно. На ее месте я сначала провел бы обязательную программу, где каждый покажет себя и в меру возможности повлияет на прежде несговорчивое пособие, до сих пор периодически жалевшее, что назначено пособием, а потом, когда предварительные цели будут достигнуты, ввел бы произвольную программу. Как с успешно (для зачинщика) закончившимся тимбилдингом: строго расписанные, оговоренные четкими условиями поэтапные действия приводят к нужной организаторше неразберихе, где она ловит рыбку в мутной водичке. Уверен, что у Варвары просчитан и этот вариант, или она не Варвара, а я чистопородный ангел с крылышками и без пупка.
— Нет уж, — громко раздалось со стороны моей левой ноги.
Антонина, готовая грудью защищать справедливость, как ее понимала, поднялась, кулаки сжались, мохнатые брови мрачно сдвинулись. Вид получился суровый и грозный, как у бетонной девушки с веслом — не самой симпатичной из особ женского пола, но такой, с которой лучше не связываться. Вместо весла у Антонины был непробиваемый характер. Врежет, даже морально — мало не покажется. Сейчас она явно готовилась врезать — если возомнившая о себе руководительница проекта в очередной раз решит стянуть одеяло на себя.
— Только не ты, — продолжила Антонина. — Нас много. Если останется время — пожалуйста.
Варвара с удовольствием пошла на попятный:
— Хорошо, пусть будет так.
Кажется, даже Антонина поняла, что произнесла то, чего от нее хитроумно добивались. Выиграв битву, она проиграла войну — теперь преподавательница тоже оказалась в законной очереди, на основаниях, к которым уже никто не придерется. А когда дорвется до желаемого, Варвара еще что-нибудь придумает, чтоб выжать из ситуации максимум. На то она и Варвара.
Антонина хмуро уселась обратно, свела голени и обхватила их пухлыми руками. Полнота бедер едва не спрятала от меня обиженно надувшуюся Антонину номер два. Но не спрятала. Из окошка под мясистыми ставнями продолжила недовольно обсуждать происходящее разбуженная чувственность. Это что же — царевна готовится опробовать и этот способ?! Несмотря на все страшилки, которые, вообще-то, совсем не страшилки? Забыла про «недержание кишечной продукции, внутренний зуд, опухоли, трещины на выводной кишке и кровотечение изнутри и цветение букета других болезней»? Все было выкинуто за ненадобностью, сейчас Антонину, как и некоторых других царевен, волновал другой внутренний зуд.
И ведь это я его разбудил — в техническом плане. Во всяком случае, помог проснуться. Не окажись меня в составе добиравшихся домой учениц, не случилось бы урока, и жизнь пошла бы по-другому…
— Тогда… — взор преподавательницы побежал по ученицам.
Она все еще выискивала наилучшую кандидатуру, как вдруг…
— Я хочу!
Все с изумлением оглянулись на потрясенную собственной дерзостью, прикусившую язык Клару.
— Ты серьезно? — с видом бывалого перестраховщика переспросила Варвара.
Еще бы, в это не верилось никому. Решили, что Клара брякнула, не подумав.
Ей самой тоже не верилось, но отступать поздно. Поспешно выпихнутое «да» попыталось развеять свои и чужие сомнения. Мысли и тело поплыли. Механически переставляя ноги, Клара выдвинулась на позицию.
Варвара приподнялась на коленях, и ее лицо оказалось в уровень с лицом вставшей рядом царевны.
— Помнишь обо всем, что здесь говорилось?
— И хочу, чтоб все произошло как можно скорее.
Мои невидимые посторонним дополнительные развлечения нарушили спокойствие царевны и поменяли знак ее желаний на противоположный. Интересно, предусматривала ли Варвара подобный поворот?
Я успел отметить быстро отведенный взгляд преподавательницы, что как бы невзначай скользнул по сидевшим на моих пальцах ученицам. Ах, паршивка, делает вид, что в упор не замечает. Как в свое время дядя Люсик с Тайным Кругом Школы. То, что нельзя запретить, нужно возглавить и обратить себе на пользу — давний девиз любого успешного управленца.
Клара внимательно прислушивалась к себе, ресницы бессмысленно хлопали, не понимая, как же дошло до того, до чего дошло. И никак не доходило. Взгляд метался, щеки пылали. Обратного пути не было — решение высказано, вызов судьбе брошен. Осталось надеяться, что подхватившее течение промчит через опасные пороги и не даст захлебнуться. Ее мышцы напряглись, по твердости соревнуясь с железом. Сталь стучалась в сталь. Сбоку Феофания по-прежнему стискивала нагло приватизированное имущество и с открытым ртом наблюдала, как на другой стороне мира Ефросинья, прикарманившая оставшийся без присмотра аналог, еще более нагло обращалась со своей долей выпавшего счастья. Вернее, не выпавшего (это не снег, свалившийся на голову по прихоти природы), а бессовестно урвавшей это «счастье». Ощущенческий апофеоз близился к апогею и грозил полным коллапсом. В глазах плясали солнца, и шло трещинами мироздание, небо качалось на плечах Атласа, накренялось звездной тяжестью и ударяло краем содрогавшуюся землю. У державших планету слонов подкашивались ноги. Они зычно трубили, чем пугали плывшую под ними вселенскую черепаху — она от страха забивалась в свой панцирь и оставляла реальность плыть по воле течения или тонуть — это уж как повезет. Мировой порядок трещал и осыпался мелкими осколками.
«А как же Зарина?» — вновь пропихнуло отправленное в анабиоз сознание.
А никак. Она тоже царевна этого мира. Тоже мечтала о трех мужьях и с удовольствием посетила бы подобный урок.
Это я так себя успокаиваю и убеждаю. Что-то внутри знает, что лишь придумываю малодушные отговорки, но молчит. Кажется, это «что-то» называлось совесть. У некоторых совестей имеется подружка честь. Но я прибыл из мира потребления, ничего другого не умел, потому делал единственное, что часть обидевшейся на меня души считала нормальным: потреблял. Всю жизнь, как и велели. Как можно больше. Как можно слаще. Мое общество научило меня потреблять, описав этим понятием смысл жизни: покупать, брать, менять старое на новое, хватать, что плохо лежит. Общество царисс примерно тому же учило царевен в отношении мужчин, только мужчины для них не были существами равными. Для них мужчина не человек, а функция, и они потребляли мужчин, как еду, когда голодны.
Короче, вот мы и встретились, умеющие брать и не доросшие до другого. Не представляющие другого. Сборище берунцев. Фестиваль потреблянства. Только бы совесть с перечеркнутой честью больше не высовывались, отравляя сладость момента.
А если как-то отрешиться от впечатлений (хотя как от них отрешишься?) то урок давал немалую пищу для размышлений, а главное — знания, которым в этом мире по-другому взяться неоткуда. У меня Дома такая информация приходила в разном виде из разных мест, причем была пересыпана либо заумной нудятиной, либо абсолютной беспринципностью и отсутствием рамок. Бурлящий тестостероном организм не знает опасностей или не верит в них, считает взрослыми пугалками, придуманными, чтоб застращать и не пущать. А когда что-то случается — уже поздно.
Клара еще только репетировала готовое свершиться безумие, на которое не могла решиться, а на моих ступнях уже ждала безрассудной очереди следующая царевна. Кто-то нетерпеливо бурчал, недовольный заминкой. Кто-то кривился. Кто-то обсуждал. За всем этим наблюдала Варвара, усмехаясь уголками губ. Знала, негодница, что когда дойдет дело, она получит меня с потрохами в не меньшей степени, чем другие, и что ничего я теперь не отчебучу, не уроню авторитет и послушно сделаю все так, как задумала она. Именно так и не иначе. И ведь сделаю. Лежащий крестом, я нес свой крест, презирая себя, как последнего человека на свете. Увы, мне было хорошо. От этого было плохо. Так плохо, что еще больше хотелось быстрее насладиться хорошим — пока не от меня зависит дальнейшее. Пока ситуация сделала меня вещью, а я не смог… или не нашел сил возразить.
Не нашел сил — глупое оправдание. Детское. В переводе на взрослый — не захотел. Почему не захотел? Потому что — природа. Человек — животное. Как человолк. Отличается тонкой, легко рвущейся пленкой разума. У меня, видимо, порвалась. Я плыл по течению. Мной управляли. Меня использовали. А чтоб не возмущался, использовали весьма приятно для меня самого. Ситуация разыграна, как по нотам, от принуждения через постепенную заинтересованность к желанию вплоть до проявления инициативы. Все эти приемы я читал на сайтах в разделе «искусство управлять». Заставлять других делать то, что нужно тебе, но чтоб они сами этого захотели.
Захотел ли я? Глупый вопрос. Еще как. Борясь, сомневаясь, но проигрывая по всем фронтам. Гомо сапиенс? Как бы не так. Человек разумный — недостижимая блажь. Существует только человек управляемый. К вашим услугам. Впрочем, вы сами такие. Мной распорядилась бойкая девица, с подачи мамы хорошо попрактиковавшаяся в менеджменте, или как он тут называется. Вами тоже кто-то вертит как хочет. И это не плохо, хотя и не хорошо. Это — данность. Так идет испокон веков. Большинством управляет меньшинство, меньшинством — жажда. Власти, денег, ощущений. Так и живем, притворяясь, что решения принимаем исключительно сами. Ведь так легко говорить «да», если тебе приятно или выгодно. И так сложно сказать в такой ситуации «нет».
Правда?