Смотровая площадка «Санфлауэра» была забита туристами, ожидающими заката, а вот солярий стремительно опустел. Стоило температуре упасть на пару градусов, как серьёзные люди, равнодушные к краскам вечернего неба, переключились на гостеприимные бары и полулегальные казино огромного гостиничного комплекса. Воздух наполнило мелодичное треньканье непрерывно работающих лифтов.

Эмпат не рискнул смешиваться ни с первой, ни со второй группой. Он бесцельно бродил между рядами разложенных кресел, ещё хранящих очертания человеческих тел. Время от времени он нетерпеливо косился в сторону смотровой площадки; пальцы его крутили и тискали маленький портсигар в кармане плаща. Потом, испугавшись, что его могут принять за террориста, он вытаскивал руку из кармана, но та вопросительно повисала в воздухе, мешая его движениям. Эмпат не привык ходить без перчаток; боясь ненароком коснуться какой-нибудь поверхности, он снова запихивал неловкую руку в карман, и пальцы его снова вцеплялись в заветный портсигар, и весь круг действий повторялся сначала.

Наконец смотровая площадка очистилась от народа. Солнце ушло за горизонт, и кресла в солярии с металлическим щёлканьем стали складываться. Эмпат по какой-то загадочной дуге направился к нависшему над городом прозрачному пузырю. Сейчас, когда он понял, что время пришло, его охватила неуверенность, граничащая с физической слабостью. Оттягивая решающий миг, он посмотрел вверх, потом вниз. Над головой было чистое тёмно-синее небо, ещё хранящее отсвет солнца. Звёзды ещё не засияли на нём в полную силу. Под ногами, подёрнутый серой облачной рябью, притаился город. Город деловито поблёскивал бусинами окон, цепочками выкладывал фонари, подмигивал машинными фарами и задом наперёд писал на облаках бесконечную вязь рекламы. Но за всей этой мышиной вознёй, за всем этим карнавальным сбродом огней мерещилось то, что эмпату было хорошо знакомо. Холод. Вечная сырость. Мрак. Стараясь не думать о том, как он будет спускаться обратно в этот кромешный вавилонский ужас, эмпат вытащил из портсигара единственную сигарету и закурил.

Всё изменилось после второй затяжки. Голова сладко закружилась и куда-то поплыла, но, совершив маленький круг, вернулась на прежнее место. Тогда он открыл глаза, которые из-за какого-то суеверного страха держал зажмуренными, и приготовился к зрелищу нового мира…

Что следовало поставить во главу угла, а что — отмести, как несущественное? То многоцветное и текучее, вязко струящееся поверху, которое просвечивало сквозь маленькие овальные окошки? Или то, в чём эти окошки были проделаны, — белое и вроде бы плоское, но если смотреть как следует, в нём начинала просвечивать глубина, а за ней вторая, а вторую, кажется, подпирала третья, и вовсе необозримая… Эмпат покачнулся и, чтобы сохранить равновесие, прижал подбородок к груди. Глаза его рассеянно скользнули по руке с зажатой между пальцами сигаретой. Теперь он ясно видел, в чём фокус. Эмпат усмехнулся и, чувствуя, что всё идёт как надо, начал смотреть на город.

Город тоже изменился. Наивно было думать, что наполнявшие его миазмы исчезнут, и они действительно никуда не делись, даже сделались гуще и как-то значительнее. Но среди этих ядовитых скоплений, пронзая их во всех направлениях, протянулись прочные сияющие линии. Некоторые из них были шириной с человеческую ладонь, другие не уступали какой-нибудь оживлённой магистрали. Симметрия, с которой они сближались и расходились, наводила на мысль, что все эти линии — явление рукотворное. На окраинах города они изгибались широкими плавными дугами, и когда эмпат медленно повернулся по часовой стрелке, он понял, что все линии замыкаются в гигантскую светлую мандалу. Под ней золотилась вторая; сколько их было ещё, эмпат не знал, но возникшее в нём ощущение страшной тесноты и скученности подсказало, что таких мандал должно быть много.

Взгляд его невольно обратился к Башне, шпиль которой вздымался в небо к северу от «Санфлауэра». Центр города, обозначенный шпилем, был чёрен и пуст. Все мандалы казались стопкой ажурных салфеток, наколотых на длинное остриё. Только из маленького чёрного шарика, венчающего Башню, бил в небо невыносимо ясный световой луч.

Сражаясь с ощущением безнадёжности, эмпат слабо тряхнул головой. Мысли его путались, с губ сорвалось несколько хриплых восклицаний. «Значит, Цепь существует, — пробормотал он, — и они…» Вытащив из нагрудного кармана пластиковый квадратик извещения, он ещё раз вчитался в скудные строчки текста. «По крайней мере, — сипло сказал он, — там мне не придётся страдать от одиночества». Ему стало смешно. Но на самом деле эмпат был близок к состоянию помешательства. «А может, всё-таки…» — неуверенно пробормотал он. И сам себе возразил: «Нет. Живым я им не дамся».

Стены смотровой площадки были сделаны из толстого, прочного пластика, но к этому он как раз подготовился. Обхватив локоть левой руки пальцами правой, он нащупал под рукавом маленький бугорок и надавил со всей силы. Почувствовал онемение кожи под пластырем и резко выставил локоть вперед. Раздался хруст, и в прозрачной стене площадки образовался пролом. Острые осколки так и брызнули во все стороны, прежде чем начать тягостное, пугающее падение вниз. Нервным щелчком эмпат отправил туда окурок. За солярием уже звенели лифты, слышался топот ног. К нему устремились бегущие силуэты с просвечивающими изнутри полосками синтов. Эмпат попятился к пролому и то ли прыгнул, то ли упал в воздушную бездну. Он полетел вниз, переворачиваясь в тугом воздухе; воздух словно пытался запеленать его в бесчисленные невидимые полотнища, но человек всё-таки падал, пробивая своим телом светящиеся мандалы, которые — во всём огромном городе — в этот час видел он один.

Голова начинала болеть за много километров от города. Я знал, что такое возможно. Вслед за головной болью возникала снаружи мелкая серебристая морось. Морось-мигренница. Это словцо из жаргона транзитников. Я как раз и был транзитником, хотя всё ещё числился в новичках. Это был мой шестой рейс в Реальность за пределами города.

Транзитники пахнут бензином и потом, пролитым кофе и дешёвым дезодорантом, а ещё — дорожной пылью и бессонными ночами. В городе их уважают, но сторонятся. Должно быть, из опасения подцепить кислотную заразу. Обыватели вечно путают одинаково чуждые им явления. Но болезнь — или дар — транзитника не передаётся воздушно-капельным путём. Это что-то в генах, в глубинных структурах психики. Неизвестно как и кем встроенный локатор, при любых смещениях Реальности безошибочно указывающий на Таблицу. Это то, что позволяет им уезжать и возвращаться. Впрочем, есть одно небольшое, но важное условие. Чтобы всё получилось как надо, транзитник должен верить, что он едет домой. Поэтому при первых признаках мигрени я сосредотачиваюсь на финале пути. Вспоминаю шумную захламлённую общагу на западной окраине города, и мысли мои обгоняют передние фуры, скрытые за неласковой серебряной пеленой. Там, в авангарде, мои товарищи. Крутят свои баранки, щурясь, вглядываются вдаль. С прошлой стоянки я намеренно выехал последним. Никто не должен знать про моё задание. Надо подобрать пассажира… Ничего особенного. Трансурановая Церковь изредка даёт транзитникам такие поручения. Но я всё-таки нервничаю и едва не пропускаю Последнюю Заправку.

«Последней» она становится, когда едешь со стороны Реальности. Со стороны Таблицы она первая. Всё зависит от направления взгляда. Но транзитники старательно именуют её последней — это такой же магический оборот речи, как и более известное пожелание «масляной дороги». Должно быть, никакая другая профессия не окружена таким количеством ритуалов, обычаев и табу.

Вовремя опомнившись и затормозив у Последней Заправки, я не спешил открывать дверцу кабины. Облокотясь на руль, боролся со вполне понятным волнением. Дождь выбрал эту минуту, чтобы разразиться по-настоящему. Где-то в небе над моей фурой громыхнуло, и по стеклу зацокали бесчисленные водяные иголочки. Окружающий мир словно обернули в несколько слоёв мутного, хрустящего полиэтилена. О том, чтобы выбираться наружу, теперь не могло быть и речи. Немного растерявшись, я сидел со включёнными дворниками и вертел головой то вправо, то влево. По правде сказать, толку от этого было мало. Все звуки глушил нарастающий ливень. От своей потерянности я очнулся лишь в тот момент, когда дверцу машины сотрясла серия внушительных ударов. Похоже, пассажир сам добрался до своего транспорта. Я опустил стекло и высунул нос наружу: внизу чернела клякса зонта и виднелись два обращённых ко мне бледных лица.

— Эй, шофёр, принимай пассажира! — проревел мощный раскатистый бас. Такому рыку невозможно было не подчиниться. Я распахнул дверцу и в падающем из кабины свете лучше разглядел эту пару. Один был высок, широкоплеч, затянут в кожу и чудовищно бородат. Короче, не производил впечатления человека, путешествующего автостопом. Его спутник, буркнув что-то неразборчивое, начал резво карабкаться в кабину. Этот был в мокром дождевике и в сухих перчатках; из-под низко надвинутого капюшона настороженно блеснули глубоко посаженные глаза. Я слегка расслабился, когда понял, что бородач выступает в роли провожатого. Убедившись, что владелец дождевика удобно разместился на пассажирском сиденье, бородач передал ему маленький потрёпанный саквояж и протянул широченную ладонь для прощального рукопожатия.

— Ну, давай! Как припишешься к Толстяку — перешли мне весточку с барменом.

— Спасибо! — сказал пассажир молодым, высоким голосом, в котором звучали нотки искренней благодарности.

Бородач усмехнулся, добрые морщинки у глаз на секунду преобразили его лицо.

— За опеку или за наставления? — уточнил он.

— Скорее, за первое, — ответил молодой. — Но наставления твои я тоже учту.

Чернобородый кивнул и захлопнул дверцу. Я уже сидел как на иголках, а при последних словах прощания нажал на педаль газа. Теперь, когда я выполнил первую часть задания, мне не терпелось нагнать свою автоколонну. Последняя Заправка дрогнула и начала пятиться. В зеркале заднего обзора мелькнула фигура в коже, машущая рукой. А потом всё это растворилось в пелене дождя. Дождь, кстати сказать, слегка поутих, словно и его напугал своей атлетической фигурой чернобородый. Я включил радио, но, услышав характерные потрескивания, спохватился и выключил. Мой попутчик нарушил молчание.

— А правда, что те, кто въезжают в город с работающим радио, слышат странное?

— Не знаю, — я пожал плечами. — Так говорят. Я не пробовал.

— Почему? — заинтересовался пассажир. Его дождевик стремительно высыхал, в кабине становилось влажно. Меня подмывало приоткрыть окно, но это тоже было запрещено.

— Есть правила, — сказал я.

— Негласные! — перебил пассажир.

— Негласные, да. Но они не на пустом месте выросли. Любопытные быстро отсеиваются.

— Правила, как грибы, плодятся там, где человеку страшно, — задумчиво сказал пассажир. — А самое страшное для человека — это неизвестность.

Я промолчал, фокусируясь на дороге.

— Прошу прощения, если отвлекаю, — снова заговорил попутчик. — Я просто хотел представиться. Иттрий.

Он откинул капюшон, открывая бритую голову и татуированный «третий глаз» на лбу. Татуировка была совсем свежая.

— Так ты эмпат! — догадался я. Пассажир усмехнулся с еле заметной горечью.

— Что, страшно?

— Нет. — Я старался быть предельно честным. — Только слегка неловко. Впервые вижу эмпата вблизи.

— Значит, мы в равном положении, — серьёзно ответил Иттрий. — Я тоже впервые общаюсь с гражданином Таблицы. Церковники не в счёт.

Мы опять помолчали. Потом Иттрий, не глядя на меня, прибавил:

— Даже более чем в равном положении. Меня предупредили, что при переходе эмпаты временно утрачивают способности… Похоже на правду.

— Не бери в голову! — залихватски сказал я. — Здесь и не такое творится.

Втайне я, конечно, вздохнул с облегчением. Неприятно сознавать, что чужой человек видит тебя как на ладони. Сами-то эмпаты, конечно, утверждают, что прямое чтение мыслей им не под силу, но большинство законопослушных граждан всё равно шарахается от них, как от чумы. Додумав до этого места, я был поражён внезапно обозначившимся сходством наших судеб. Что эмпаты, что транзитники — мы все стоим на отшибе. Все, так сказать, гордо несём бремя нашей неприкасаемости… Хотя эмпатам, если вдуматься, пришлось куда тяжелее. У них был свой краткий период славы, в скором времени сменившийся эпохой гонений. При Отце-Основателе в мире было относительно тихо. Но стоило ему помереть, как эмпаты начали выступать против Трансурановой Церкви. Были единичные убийства с обеих сторон; были и массовые волнения. Я не застал ни тех прекрасных, ни этих ужасных времён. В годы моего детства численность эмпатов сильно сократилась. Куда-то они все поисчезали — не без усиленной помощи Церкви, надо полагать. Чтобы получить лицензию и законный статус, каждый эмпат был обязан поработать в Таблице. Вот и ехали они туда, наподобие Иттрия. Странно другое: при таком положении вещей эмпаты по городу, казалось бы, табунами должны ходить. Я же за время моего пребывания в Таблице видел издали всего двоих или троих. Впрочем, в городе я хорошо изучил лишь окраины. В центр транзитников не посылали. А эмпаты, скорее всего, работали в Башне, так что наши пути никогда не пересекались.

— Значит, ты… едешь получать лицензию? — спросил я. Иттрий кивнул.

— Мне повезло… А ты? Давно за рулём?

Я покачал головой.

— Чуть больше года.

— И всё время ездишь туда-сюда?

— Угу.

— Говорят, что путь в Таблицу лежит через зоны трансформации, — сказал он. — Говорят, что по такой зоне можно плутать всю жизнь. Только проводники и транзитники знают дорогу.

— Наверное, так и есть. — Я пожал плечами. — Иначе зачем бы мы понадобились Церкви?

— Но как вы находите дорогу? — продолжал допытываться Иттрий. — Интуиция? Внутренний навигатор? Или какие-то особые приметы?

— У транзитников есть поговорка, — сказал я. — Не мы находим дорогу, дорога находит нас.

— Иначе говоря, это дар — такой же необъяснимый, как и эмпатия… — Он вздохнул. — Положение осложняется тем, что при пересечении границы ни один эмпат не способен определить, что же с вами происходит.

— Это, должно быть, трудно, — сказал я. — Вроде как внезапно оглохнуть, да?

Он усмехнулся.

— У нас с тобой получается обмен сведениями… Это не похоже на шум. Но, если пользоваться твоей аналогией, я страдаю не от тишины, а от какофонии. Если бы греческие эринии существовали, их бы следовало поселить здесь.

— Неприятно, — посочувствовал я, хотя слабо представлял, кто такие эти эринии. — Может быть, Полночный Хор — это тоже они?

— Полночный Хор? — переспросил Иттрий.

— Есть такое явление в Таблице, — объяснил я. — Слушаешь иногда музыку по радио или на компьютере, а сквозь неё прорываются голоса. Жуткие и нечеловеческие. У тех, кто их слышит, пальцы немеют, волосы встают дыбом, а по коже бегут мурашки.

— Я не знал.

— Типично местная легенда. Рассказывают, что иногда людей находили мёртвыми возле работающих радиоприёмников. С остановившимся сердцем. Про других, выживших, говорят, что Полночный Хор предсказал им будущее. Но, по-моему, это бессмыслица. Если хочешь исправить что-то в своей жизни, достаточно сходить в Башню, где за небольшую плату твои пожелания внесут в ПИР.

— ПИР?

— План Изменения Реальности.

— Прости за интимный вопрос, — сдержанным тоном сказал Иттрий. — Ты уже пробовал?

— В моей биографии почти нечего редактировать, — отозвался я. — А то бы попробовал. Интересно же.

Тут мне почудилось, он вроде как вздрогнул.

— По-моему, это противоестественно. Подменять чужими фантазиями то, что было на самом деле.

— О вкусах не спорят, — сказал я. — Многим нравится.

— Я никогда бы… — начал Иттрий и запнулся. Потом мрачновато взглянул на меня. — Ни одному эмпату такое и в голову бы не пришло.

— Ты забыл про Гиаза. Отца-Основателя. А уж он-то, если верить церковникам, был эмпат ого-го.

— Он был авгуром, — поправил мой попутчик. — Самым талантливым в мире авгуром.

— Один хрен! — отмахнулся я.

— Ты говоришь с позиции обывателя, — серьёзно возразил Иттрий. — Для нас… — тут он опять поправился, — для эмпатов старшего поколения это было ужасным шоком. Поступок Гиаза расколол мир на две половины.

— Но почему?

— Я не могу сказать. — Он беспомощно развёл руками. — Это как пытаться объяснить неэмпату, что такое эмпатия. Я просто знаю, что было табу и что оно нарушено. И каждый эмпат в мире страдает от этого чувства.

Встав на углу, образованном пересечением проспекта Солидарности с площадью Основателей, Эдвард на секунду замешкался. Как всегда, одна только мысль о том, чтобы ступить на чистую, скользкую поверхность, вызвала у него приступ головокружения. Набираясь мужества, Эдвард посмотрел на часы, встроенные в наручник каким-то идиотом-конструктором, а потом перевёл взгляд на небо. Массивное основание АВ-Башни заслоняло обзор, но с боков проглядывала пустая, мутная глубина, по которой стремительно неслись сизые растрёпанные тучи. Близился час «осадочной реверсивности», как называли это явление в недрах Второй Лаборатории. Эдвард фыркнул. Тоже выискались умники. Это подействовало: головокружение скрылось, уступив место трезвому, холодному презрению, с которым Эд жил в Таблице несколько последних лет. Сосредоточившись на этом чувстве, он ступил на открытое пространство. Направление осадков уже успело поменяться. Усеявшие площадь водяные капли одна за другой начали отрываться от земли. Их менее везучие товарки, на пути у которых оказался человек, расплющивались о его лицо и лоб. Человек вытащил одну руку из кармана и поплотнее стянул на горле воротник плаща, чтобы хоть как-то защитить себя от настырных капель. Одежда под плащом, по крайней мере, почти не намокла. Но всё равно: это раздражало. Эд уже не в первый раз задумался о том, почему время его контрольного визита в «Аримаспи» совпадает с осадочной реверсивностью. Маленькая месть Командующего Джаму? Похоже на то. Может, стоило разок промокнуть как следует, ввалиться к Командующему в кабинет и потребовать полотенце?

В мыслях о том, что бы сказал Джаму в ответ на такую наглость, Эдвард пересёк площадь и оказался возле служебного входа в Башню. Вход никто не охранял, да в этом и не было нужды: дверь почти сливалась со стеной, а мощный блок биозащиты на 99 процентов исключал вероятность вторжения. Для сотрудников было предусмотрено отверстие, достаточное для того, чтобы просунуть в него руку. Система считывала с наручника идентификационный персональный код и сверяла его со списком персон, обладающих допуском в Башню. В случае, если кода не было в списке, рука посетителя оказывалась в прочном плену. И каждый раз, проходя через эту унизительную процедуру, Эдвард ощущал спиной щекочущую струйку холодного пота. Этакий привет из глубин архаичной психики. Утешало лишь то, что процедуре проверки подвергались поголовно все работники Башни — от таких моральных уродов, как Эд, до самых отъявленных сикофантов и подхалимов.

И ведь привыкли, приспособились, сволочи, мельком подумал он. Даже не задумываются над тем, для чего всё это нужно. Попробуй вбей таким в головы историю. Всё равно ж не поверят, что Церкви эта биозащита — как кость в горле, и что истинный враг города — не далёкие полумифические Оксиды, а свой же наиближайший сосед, оговоды. Фабрика и управляющий ею концерн распространили свои метастазы далеко за пределы северного сектора. Эдвард думал об этом не без ехидства: я ведь предупреждал вас, бедные близорукие напыщенные идиоты, так не расстраивайтесь лишний раз, когда грянет буря.

Впрочем, к самим огам Эд относился без свойственной многим брезгливости. Он достаточно насмотрелся на них, когда работал во Второй Лаборатории под присмотром Лакмуса. Печальные, бездушные существа — слишком грустные, чтобы быть куклами, слишком пустые и симметричные, чтобы сойти за людей.

Он вошёл в лифт и выкинул огов из головы. Надо собраться с силами, чтобы вынести предстоящую моральную трёпку. Командующий Джаму — любитель потроллить беззащитных эмпатов и, уж конечно, не упустит случая запустить любопытствующий щуп в эмоциональное поле Эда…

Лифт вознёс его на шесть с половиной этажей вверх и застыл. Тут процедуру проверки следовало произвести вторично. Только после этого лифт медленно, неуверенными рывками дотащился до седьмого этажа и, вздрогнув в последний раз, приглашающе раздвинул створки.

Окружающее пространство, как всегда, казалось эклектичной смесью бара и деревенского клуба. Со стен транслировался вечерний лес — он как бы парил в отдалении, оттеснённый к границе начинающихся сумерек. Вблизи же, под высокими уличными фонарями, были расставлены дощатые столы. На них падал кругами яркий электрический свет. Сейчас большинство столиков пустовало; только за одним из них сидели двое эмпатов из «Аримаспи», увлечённые какой-то виртуальной игрой. Ещё одна грузная человеческая фигура вырисовывалась у стойки бара. Завидев Эдварда, фигура неуклюже соскользнула с высокого табурета и сделала несколько шагов навстречу. Эд мысленно возвёл глаза к потолку, а точнее — к безупречной имитации вечернего неба. Только этого не хватало. Трясуто.

Вообще-то, его настоящая фамилия была Юсуто. Подхалим из подхалимов, вдобавок — редкостный трус, норовящий примазаться к чужой работе или спихнуть свою на другие плечи. За это и называли его за глаза и в глаза — Трясуто. Эдвард понять не мог, за что Джаму терпит около себя этого типа. Карьера последнего развивалась по синусоиде. Трясуто периодически впадал в немилость, но каждый раз как-то выкручивался, ему вообще фантастически фартило. В особо удачливые периоды, вот как сейчас, он ходил в фаворе. К Эду он испытывал необъяснимую симпатию, которая казалась только унизительнее оттого — Эдвард это чувствовал, — что была не наигранной, в отличие от остальных движений мелкой трясутовой душонки. Трясуто как бы ставил Риомишварда на одну доску с собой, признавая в нём «своего», хотя в чём выражалось их сходство, вряд ли бы смог объяснить вменяемо. Вот и сейчас он поспешил обозначить своё присутствие, приветливо раскрыв объятия.

— Приветик, Эд! А я-то думал, куда ты запропастился…

— Работал, — коротко ответил Эдвард, с омерзением пожимая липкую трясутову ладонь.

— По тому делу? — Трясуто со значением закивал головой. — Как же, слышал. Идёшь докладываться? Ну, погоди на минутку, присядь. Новый анекдот хочешь? Речь господина мэра на торжественном открытии «Санфлауэра». Знаете ли вы, граждане, что даёт нам «Подсолнух»? — Трясуто сделал многозначительную паузу и воскликнул: — Семки! Много семок!

И он захохотал за двоих, смакуя чужое остроумие.

— Да. Забавно, — признал Эд.

— Ещё бы! — воскликнул Трясуто. — Ну, ты, наверное, торопишься, волнуешься, как Джаму тебя примет… Ты всегда слишком много волнуешься.

Тебе не понять, жирная морда, с ненавистью подумал Эд, тебе не понять, каково это: жить тут на положении бывшего авгура.

— А ты не волнуйся, — продолжал успокоительно ворковать Трясуто. — Командующий тебя ценит. Он мне сам намедни в этом признался. Вот… Я тебе намекнул, чтобы ты так не переживал, но только, Эд, не дай ему понять, что я проговорился. Ладно?

— Ладно, — тускло сказал Эдвард. — Так я пойду, не волнуясь.

— Иди, иди, — в спину ему согласился Трясуто. — Я тебя тут подожду, возле бара. Потому как с тебя выпивка за хорошую новость.

— Посмотрим, — не оборачиваясь сказал Эд. — Я человек занятой.

— Весь в трудах, весь в трудах… — Он продолжал ещё что-то бубнить и причитать вдогонку, но Эдвард уже не слушал. Выйдя за пределы последнего освещённого круга, он, как всегда неожиданно, наткнулся на дверь начальственного кабинета. И, как всегда, прежде чем он успел постучать, голос Командующего из-за двери откликнулся: «Входите, Риомишвард», и Эдвард вошёл.

— Рад видеть вас в добром здравии, — сказал Джаму. Он всегда так выражался. Слушая его, Эд подчас не понимал, в какой эпохе он находится. Впрочем, пару раз Командующий прозрачно намекал на свои немалые годы, что могло быть как ложью, бравадой, попыткой пустить пыль в глаза, так и самой настоящей правдой, ибо по виду он был, что называется, человеком без возраста. И даже без особых примет. Единственной трудноуловимой приметой была его наигранность, ненатуральность. Ненатуральным было круглое простоватое лицо, почти лишённое складок; карие глаза упорно прятались под полуприкрытыми веками, что свидетельствовало о скрытности. Говорил Командующий нарочито тихим голосом, и даже седина в его гладко зачёсанных назад волосах казалась искусственной.

Эдвард молча наклонил голову, ожидая продолжения. Джаму помедлил, словно надеялся, что подчинённый проявит инициативу, а потом сказал:

— Итак. Вы пришли с докладом…

— По делу Крамарова.

— Очень хорошо. Дело это важное и запутанное, и если вы за такой короткий срок сумели в нём разобраться… Впрочем, вам, должно быть, не терпится изложить свои соображения. Я весь внимание.

— Я не отниму у вас много времени, — сказал Эдвард. — С моей точки зрения, это несчастный случай.

— Вот как? — Джаму опёрся подбородком на сложенные руки. — Самоубийство вы исключаете?

— Если позволите, я вкратце воспроизведу последовательность событий. Крамаров поднимается на обзорную площадку «Санфлауэра» незадолго до заката солнца. При себе он имеет Сулоту — на это указывает характерная, как при ссыхании тканей, впадина в области левого локтя, а также следы химического ожога вокруг места прикрепления. Типичные признаки Сулоты.

— И где он её добыл, по-вашему? — негромко перебил Командующий.

— Там же, где всё остальное. Одну секунду, я дойду и до этого… Как известно, Сулота обладает большой разрушительной силой. Моя рабочая версия: Крамаров поднялся в солярий с целью вандализма.

Джаму наклонился вперёд, как будто хотел перебить рассказчика, но передумал и ободряюще кивнул Эдварду.

— Продолжайте.

— Перед смертью, согласно показаниям свидетелей, эмпат Крамаров выкурил сигарету. Окурок был найден лично мной в шестнадцати метрах от места падения тела.

Эд говорил, ощущая наплыв вдохновения. Детали, доктор Риомишвард, побольше правдивых деталей. Тогда, уж поверьте, никто не усомнится в вашей версии.

— Я изучил его состав. Практически сразу мне стало ясно, что этот объект, замаскированный под сигарету, представляет собой сочетание двух ом.

— Каких именно? — с заинтересованным видом спросил Командующий. Всё-таки заглотнул наживку, с удовлетворением подумал Эдвард. Теперь надо действовать очень осторожно, чтобы он не сорвался с крючка…

— Инома плюс Крома. Довольно простое, но на диво эффективное сочетание. Частицы обеих ом, смешиваясь, попали в организм Крамарова. Надо полагать, воздействие при этом вдвое сильнее, чем при обычном использовании через кожу. Но это же правило распространяется и на побочные эффекты.

Джаму согласно покивал и заметил фальшивым отеческим тоном:

— Надеюсь, вы не пытались испробовать это… средство на себе.

— Ну что вы, Командующий! — так же притворно возмутился Эд. — Я всё-таки не новичок.

— Это верно.

— Я передал окурок во Вторую Лабораторию. Пусть анализируют. Конечно, моё заключение носит предварительный характер, но я бы мог поручиться за то, что не ошибаюсь.

— О ваших выдающихся способностях мы знаем, — с прохладцей заметил Джаму. — Ещё какие-нибудь выводы?

— Я уже заканчиваю. Осталось прояснить два пункта: момент смерти Крамарова и источник, из которого добыты указанные омы и ота. Касательно первого — я не зря обратил ваше внимание на усиленный ПЭИ. Резкое падение иммунитета, да вдобавок — сильное головокружение. Подозреваю, что в решающий момент Крамаров просто потерял равновесие. Ущерб, нанесённый обзорной площадке, оказался не слишком велик, а сам неудачливый террорист сквозь пролом вывалился наружу.

— Объяснение удовлетворительное, — признал Командующий. — А что насчёт источника?

— Тут немного туманнее. При создании сигареты с сюрпризом были использованы фрагменты двух пластырей: старого, времён Гиаза, и современной модификации. Как нетрудно догадаться, Инома соответствует первому, а Крома — второму.

— Любопытно.

— Более чем, — согласился Эд. — Инома продаётся на чёрном рынке и стоит довольно дёшево, хотя и входит в список ом, запрещённых к употреблению. А вот с Кромой сложнее. Честь её открытия принадлежит Второй Лаборатории, поэтому Крома существует только в БТ-модификации. Однако Крома Крамарова — не присоска, а пластырь. Тем не менее, утечку информации констатировать нельзя. Судя по кустарной работе, это самоделка, выращенная в контейнере. Пустой контейнер с остатками питательного раствора был найден в квартире Крамарова. Так что вряд ли тут сработали лантаноиды.

— Надо же. — Джаму покачал головой. — Такой тихий человечек этот Крамаров — и вдруг такие ухищрения. Ради чего?

Теперь спокойнее, подумал Эдвард. Я должен провести этот корабль между Сциллой и Харибдой.

— Я изучил также его переписку и личные файлы. Последних немного — судя по всему, Крамаров перед своим рейдом уничтожил все компрометирующие его документы. Однако у меня сложилось впечатление, что его… скажем так, вели.

— Вы хотите сказать, наставляли? — Эту часть Командующий уловил без добавочных пояснений. — Кислый след?

— Да. Но твёрдых доказательств у меня нет, — поспешно добавил он.

Джаму в задумчивости постукивал пальцем по столешнице.

— Мы это проверим. Ну что ж… — Ему явно не терпелось закруглиться. — Хорошая работа, Риомишвард. Не смею более вас задерживать. Возвращайтесь к своим обязанностям. Да, и вот ещё что… В связи с последними событиями инструкции слегка изменились. Отдавайте приоритет слухам, касающимся огов…

«Сегодня я буду нападающим», — подумал Эд. И отчётливо произнёс:

— Одну минуту, Командующий. Я хотел бы обсудить вопрос о моём повышении.

— Не начинайте, Эдвард, прошу вас, — вздохнул Джаму.

— И всё-таки, если позволите… Я состою в «Аримаспи» уже больше трёх лет. На примере дела с Крамаровым вы могли убедиться, что мозги у меня работают неплохо. Карьера как таковая меня не интересует, — то есть, интересует, конечно, но в неменьшей степени я заинтересован и в благополучии Таблицы. Я могу быть более полезен этому городу!

— Я понимаю вас, Эдвард, — мягко заметил Командующий. Взгляд его рассеянно блуждал по поверхности стола. — Но вы же умный человек и сами должны сознавать, что с вашим наследством и с вашей биографией…

— Иными словами, вы намекаете, что я навсегда останусь для города человеком второго сорта?

Джаму кисло поморщился.

— Ну, зачем же так резко? Город нуждается в таких, как вы, ответственных и бескорыстных…

— …Сборщиках слухов? Звучит как «сборщики падали».

— Не передёргивайте, Риомишвард. — Голос Командующего зазвучал более жёстко. — Ваша работа подходит вам как нельзя лучше. Не понимаю, что вас не устраивает. Или всё дело в ограничениях, а?

— Нет, — угрюмо пробормотал Эд. Интересно, врал ли Трясуто? Или Джаму действительно ценит своего неблагонадёжного экс-авгура… в определённой должности, на определённом месте?

— Конечно, это непросто, — тут голос Командующего вновь лицемерно помягчел, — враз лишиться всех авгурских привилегий. Но, во-первых, таковы условия. Вы добровольно приняли их, когда нанимались на службу к нам. А, во-вторых, в Таблице всё равно нет будущего, за которым вы могли бы подглядывать. Всё наше будущее сосредоточено в Святой Машине. А подглядывать за Ней… ну, это как-то некрасиво, не находите?

Эда подмывало спросить, какое дело Машине до того, кто за ней подглядывает. Но благоговейные ноты в голосе Командующего отбивали всякую охоту к ответной аргументации. Возражая, можно нарваться на кое-что и похуже отповеди. Напороться на ту же бездну, которая убила эмпата Крамарова.

— Итак, повторяю: нет, нет и ещё раз нет! — категорическим тоном резюмировал Джаму. — Вы нужны нам на нынешнем своём посту! Кстати… вот вам новое дельце, свежайшее. В автопарке Юго-Запада по субботам и четвергам играют какую-то странную пьесу. Прямо в автобусе. Пьеса о будущем, так что это, несомненно, придётся вам по вкусу. Речь идёт о каком-то Спящем и… о какой-то девочке, что ли… Я, право, не вникал в детали.

— Вот как? — заметил Эд. — Ну что ж, могу сказать вам как эксперт: эта пьеса не представляет опасности для Трансурановой Церкви.

— Откуда вы знаете? — встрепенулся Джаму. — Вы её уже видели?

— Нет, — странно усмехаясь, ответил бывший авгур, — но этого и не требуется. Дело в том, что я сам её сочинил. Много, много лет тому назад…

Утро выдалось свежим, пробирающим до гусиной кожи, зато почти безоблачным. Лёгкой трусцой огибая наш квартал, я подумал о том, что это хороший знак. Вокруг было так ясно, что чудилось: вот-вот солнце устанет играть в прятки и вынырнет из-за неплотной облачной пелены. Близость его живительных лучей заставляла весь город сиять отражённым белым светом: внутри каждой капельки теплилась светлая искра. Мне казалось, что я впитываю бодрость всеми порами своего тела. Даже мысли об Арене сейчас не столько смущали, сколько кружили голову.

Арена — это неофициальное название для виртуального боевого симулятора. Его создали четверть века тому назад, когда в городе обнаружился катастрофический перевес мужского населения над женским. По мнению психологов, людям настоятельно требовалось занятие, позволяющее выплёскивать излишки агрессии без существенной угрозы для окружающих. Симулятор оказался таким востребованным и популярным, что участие в виртуальных схватках сделали обязательным для всех закрытых сообществ. Я бывал на Арене всего однажды, во время школьной экскурсии, когда нам объясняли её устройство и назначение. Семь месяцев назад я оказался в составе команды транзитников, куда меня включили запасным, но поучаствовать в самой схватке мне так и не довелось. Не случилось бы этого и теперь, если бы не внезапная история с Тимуром. После того инцидента с огами Зенон взял парня на понт и прямо-таки вытряс из него шокирующее признание. Оказалось, что Тимур тайно работает на СБ. То есть, все наши невинные шуточки и кухонные беседы прямиком пересылались к Кобольду на стол. Не так уж много там было, чтобы кого-то прищучить, но разбирательство всё равно вышло неприятное. Тимур после этого покинул нашу общагу, а Зенон во всеуслышанье объявил, что следующего засланного казачка он лично заставит хлебнуть воды из сортира — не из врождённой кровожадности, а так — чтобы снять затянувшийся стресс.

Много, ой много чего произошло у нас в общаге за это время! Случай с Тимуром — просто самое первое, что приходит в голову. В команде транзитников после его ухода образовалась дыра, затыкать которую теперь предстояло мне. Я имею в виду, на Арене. Игры на виртуальном симуляторе — это, конечно, не настоящий бой; тем не менее, я ждал своего боевого крещения с изрядным трепетом. Здоровье у меня отменное и с физической выносливостью всё в порядке, но чтобы победить в матче с утильщиками, этого явно недостаточно.

Размышляя на эту тему, я обогнул по периметру весь квартал и завершил свою разминку у дверей родного общежития. Внутри было полутемно и пусто — должно быть, наши ещё не проснулись. Чего не скажешь об Афидмане. На полпути в душ я сунул нос в компьютерную комнату и, разумеется, он был уже там. Сидел, скрестив ноги, на полу перед мерцающей мандалой Терминала.

— Просвещаешься? — спросил я. — С утра пораньше?

Он поднял на меня свои странные жёлтые глаза и кивнул утвердительно.

— Ты хоть спать ложился? — на всякий случай уточнил я. Новый кивок.

— Ну, ладно, — сказал я. — Смотри не переусердствуй. Я зайду за тобой перед завтраком.

Афидман одарил меня благодарной улыбкой. Разговаривал он редко, так редко, что поначалу мы сочли его немым. Вообще говоря, от него не было ни шума, ни особого беспокойства. По этажам общежития он перемещался тихо, как маленькая бледная тень. Тех, кого его присутствие нервировало, он сторонился сам; тем же, кто в общении с ним проявлял дружелюбие и участие, быстро научился оказывать разные мелкие услуги. В этом, на мой взгляд, выражалась его врождённая деликатность. Так что вскоре недовольные голоса смолкли, и все транзитники привыкли к присутствию в доме ога. Но поначалу мы были друг для друга совершенными чужаками. В тот адски дождливый день, когда легионеры собирали по городу тела убитых огов. В тот день, когда мы передали их в ДУОБТ для сожжения, и все они превратились в прах, кроме одного — каким-то чудом оставшегося незамеченным в тёмной фургонной коробке…

Не знаю, сколько времени провёл я тогда в фургоне. Меня вывел из оцепенения громкий стук в переднюю стенку — только тут я расслышал урчание мотора и сообразил, что стучит недовольный Перестарок. Мимо ога, который сжался ещё сильнее, я подошёл к стенке и трижды постучал в ответ. Успокоенный Перестарок затих. Я не знал, понимает ли меня ог, и не хотел пугать его ещё больше, поэтому произнёс со своего места, стараясь говорить внятно и дружелюбно:

— Я тебя не трону. Сейчас мы уедем подальше от этого места. Но ты должен лежать тихо. Понял?

Я подождал: никакого ответа. Его спина с торчащими лопатками двигалась в такт беззвучному дыханию. Я сделал шаг к выходу, и снова он испуганно вздрогнул.

— Сейчас я закрою дверцы, — раздельно сказал я. — И машина поедет. Лежи тихо. Я помогу тебе.

Никакой реакции. То ли он был настолько плох, что не улавливал смысла моих речей, то ли я в роли спасителя был не очень-то убедителен. Да и что я мог предложить ему, кроме временного сомнительного убежища? Ничего. Но отдать его в руки утильщиков и тем обречь на верную и мучительную смерть было выше моих сил. Ни слова больше не говоря, я подхватил фонарь, соскочил наземь и, затворив дверцы фургона, защёлкнул засов. Иттрий, свесив руки и опустив голову, стоял в нескольких шагах от меня, между машиной и тёмной пастью ангара. Я ждал, что он шевельнётся, оживёт, начнёт спорить, да хотя бы крикнет наконец, — однако его жалкая поникшая фигура оставалась неподвижной. Не понимая его переживаний, я ощутил сочувствие пополам с раздражением. Я поставил фонарь у его ног и повернулся к машине. Только тогда он заговорил:

— Зачем ты это делаешь?

Я помедлил.

— Не знаю. Просто делаю и всё.

— Я вижу тебя насквозь, — с внезапной злобой напомнил он. — Все твои мотивы. И всё равно не понимаю, почему желание поиграть в благородство ставится выше, чем…

— Вот потому и не понимаешь, — ответил я. — Иногда это вредно — пытаться разложить всё по полочкам.

— Это сиюминутный импульс, — прошептал он. — О котором ты не раз пожалеешь впоследствии…

— Спасибо за бесплатное предсказание, — сквозь зубы сказал я. Кое в чём он был прав: от собственного легкомыслия мне заранее делалось страшно.

Иттрий невесело усмехнулся.

— Это не предсказание; но я знаю человеческую натуру. — Он подался вперёд. — Ты знаешь, я немного…

От машины донеслось громкое настойчивое бибиканье, несколько раз мигнули фары.

— Извини, — сказал я. — Мне пора ехать. Открой нам ворота, пожалуйста.

— Что тебя задержало так долго? — поинтересовался Перестарок, когда я сел за руль.

— Поспорили с эмпатом о смысле жизни, — ответил я. Так оно и было, в некотором роде.

Всю дорогу я отгонял от себя назойливые мысли о том, как себя чувствует ог, окружённый мраком, болью, пустотой и свежими запахами смерти. Слава богу, поводов, чтобы отвлечься, у меня хватало. Ненастье не желало утихать, наше ветровое стекло заливали потоки воды, сгустившаяся над городом туча сделала день неотличимым от ночи. Я вёл фургон, боролся со стихией и размышлял о том, что человеку свойственна немедленная, спонтанная реакция на вызовы внешнего мира. Может быть, в этом и состоит самая большая разница между огом и мной? Я — действую, переживаю, отыскиваю выход из ситуации. Ог — уходит в себя, застывает в пугающем безразличии, добровольно становится деталью окружающего пейзажа. Дышащая, обвиняющая и (возможно) мыслящая вещь — или живое существо, согласное с навязанной ему ролью орудия?

Когда подъехали к гаражам транзитного блока, не было ещё и полудня. Но я чувствовал себя так, словно провёл в путешествии месяц. Небо Таблицы наконец-то сжалилось над нами. Тучи быстро съёживались и, отзывая свои мокрые полки, расползались в разные стороны.

— Представление закончилось, — произнёс Перестарок. Я глянул на него с удивлением.

— Читаете мысли.

— Это обман, ловушка для дураков, — наставительно подняв палец, изрёк он. — Ты, кажется, подавлен общением с эмпатом. Кто он — твой дорожный попутчик?

— Он — хороший человек. — Я и сам не знал, почему вдруг встал на защиту Иттрия. — Нам пришлось кое-что пережить вместе.

— Какой бы ни был хороший, а всё равно эмпат, — спокойно произнёс Перестарок. Ну вот, подумал я, опять задета чья-то мозоль. Похоже, мне везёт на чужие комплексы…

— Вы намекаете, что ему нельзя доверять?

— Никому нельзя доверять, — сурово сказал старый транзитник, — больше, чем себе.

— А меньше, чем себе, значит, можно?

Он кивнул, издав слабый старческий смешок.

— Рубишь фишку, Бор. Что касается эмпатов… я так скажу. Слишком уж они хрупкие для этого мира. Слишком легко ломаются. И чтобы компенсировать эту слабость, стараются подавить собеседника своими способностями. Так что не бери в голову. Хочешь дружить с эмпатом — дружи, но фильтруй базар и не давай себя заморочить.

— Постараюсь, — пообещал я. Его совет мне понравился. Хотя теперь мне предстояло как-то заморочить голову самому Перестарку. Я нуждался в одиночестве.

— Вы устали, наверное, — нерешительно начал я. — Хотите, я тут всё приведу в порядок? А вы идите в общежитие.

Он повернул ко мне хитроватое лицо, похожее на печёное яблоко.

— Надеюсь, ты не планируешь каких-нибудь глупостей?

— Нет. Я просто… — тут мне в голову пришла спасительная мысль. — Просто хочу вымыть фургон. Можно?

— Гм… — сказал он. И потом: — Ну ладно. Если тебе так спокойнее.

Кажется, Перестарок не очень-то поверил в мою ахинею. Уходя, он пару раз оглянулся. Я вовсю хлопотал над краном: надел на него шланг, потащил тяжёлую скользкую кишку к машине… Но как только транзитник скрылся за воротами, я бросил всё это добро и поспешил к старой спортивной сумке, которая пылилась, никому не нужная, в одном из углов гаража. Спустя десять минут, рефлекторно пригнувшись и на ходу оскальзываясь, я уже мчался с сумкой на плече в сторону нашей общаги. Мне повезло: на улицах было малолюдно, и я незамеченным проскользнул в прихожую. Не разуваясь, метнулся на второй этаж, в свою комнату, и только там рискнул перевести дух. Продолжая прижиматься спиной к входной двери, я присел на корточки и осторожно опустил свою ношу на пол. Потом потянул за язычок молнии. Ог, свернувшись в клубочек, лежал на дне сумки, в той позе, в какой я его там поместил.

— Надеюсь, тебе хватало воздуха, — извиняющимся тоном сказал я. — Я не мог протащить тебя иначе. Точнее, мог, но если бы я сделал это в открытую, вся улица собралась бы на суд Линча…

Ог не спешил выбираться наружу. Возможно, ему было менее страшно в замкнутом, хотя и не очень уютном пространстве. Но мне почудилось, что он вслушивается в мои слова. А возможно, мой ровный тон подействовал успокаивающе.

— В общем, вот моя комната. — Я сделал широкий жест рукой. — Поживёшь пока здесь, а там решим, что с тобой делать… Ну, то есть, я надеюсь, ты не планируешь умереть у меня на руках. Если тебе нужен врач… — Тут я запнулся, настигнутый неприятной мыслью о причинах его молчания. — Послушай. Ты вообще говорить умеешь?

Он внимательно смотрел на меня; не на меня, точнее, а в какую-то одну точку моего лица. Зрачки его сжались до размера булавочных головок, и я разглядел цвет глаз. Они были жёлтыми — не такими непроницаемо-жёлтыми, как глаза кота, а более ясными и прозрачными, словно драгоценные камни. То, как он смотрел, мне понравилось: без недоверия, но и без мольбы, и страх его был обращён не на меня, а, скорее, на всю подстерегающую вокруг неизвестность. Я повторил свой вопрос:

— Ты можешь говорить? Или нет, не так: ты меня понимаешь?

Не сводя с меня внимательного взгляда, ог кивнул. Слабое, еле заметное движение головой, но этого было достаточно, чтобы я обрадовался.

— Уже лучше. Хочешь чего-нибудь? Есть, пить… — Он облизнул сухие губы. — Пить, да?

Я поднялся. Едва разогнул колени, так они затекли, пока я сидел на корточках.

— Сейчас.

К счастью, вода у меня была своя и стакан тоже нашёлся. Руки мои слегка подрагивали, и от крана до двери протянулась цепочка мокрых звёздочек. Кажется, я ещё не совсем поверил в реальность нашего контакта. Однако тело послушно выполняло всё, что ему велели. Я протянул огу воду и сказал:

— Сесть можешь?

Когда он принял сидячее положение, открылось то, чего я прежде не замечал: от его окровавленного, оголённого бока к материи, покрывавшей бедро, тянулись тонкие, эластичные ниточки биоткани. От его движения они завибрировали, но не порвались. Наоборот: ниточки на глазах утолщались, как будто впитывали в себя его кровь, и наконец начали сливаться друг с другом, создавая над обнажённым участком тела новый слой материала. Я так засмотрелся на это зрелище, что совсем позабыл про воду. Опомнился от негромкого всплеска. Почти всё содержимое стакана оказалось на полу.

— Ох, — огорчённо сказал я. — Извини. Сейчас принесу ещё.

Кажется, ог меня не слышал. Его глаза не отрывались от влаги. Внезапно он перегнулся через край сумки, приблизил лицо к лужице и окунул в воду свои запёкшиеся губы.

— Эй, она же грязная! — в смятении воскликнул я. — Перестань! Я принесу другую.

Подкрепляя слова делом, я помчался за новой порцией. Когда я вернулся к двери, от лужицы на полу осталось только маленькое влажное пятно.

— Ну вот! — огорчённо сказал я. — Зачем так делать-то? Держи стакан и пей как следует!

Ог вопросительно смотрел на меня.

— Ты человек, — раздельно объяснил я. — Значит, пей по-человечески. Ясно?

На сей раз он ответил мне более энергичным кивком. Он взял стакан обеими руками и пил, не отрывая глаз от моего лица. В этом было что-то трогательное и детское. Свисавший с его правого плеча большой лоскут биоткани шевельнулся и, изогнувшись, сам по себе скользнул к локтю, повторяя форму руки. Я невольно передёрнулся, но, поймав его доверчивый взгляд, устыдился собственных страхов.

— Извини. Я никогда не видел биоткань так близко… Это ведь биоткань, да?

Я осторожно ткнул пальцем в эластичную материю. Она показалась мне тёплой и податливой. И изрядно заляпанной.

— Мда… — пробормотал я. — Кровь-то она впитывает, а вот как насчёт остального?

С этой точки зрения я его ещё не рассматривал. Хотя, если хорошенько вглядеться, на нём лежали многослойные пласты грязи. Короткие волосы слиплись сосульками и больше всего напоминали торчащие в разные стороны ежовые иглы. Лицо, руки, комбинезон — в серовато-бурых разводах. Комбинезон, надо полагать, изначально был светлым. Там, где он ещё не успел самоподлататься, ткань свисала отдельными лоскутами, демонстрирующими изнанку кроваво-красного цвета.

— Короче говоря, — завершая осмотр, резюмировал я, — первым делом тебя надо хорошенько отмыть. Шагом марш в ванную!

Он покорно поднялся и следовал за мной до самой душевой кабины, но, оказавшись в тесном сыром помещении, снова оцепенел от непонятного мне испуга и недоумения.

— В чём дело? — Я сдвинул в сторону занавеску. — Можно подумать, ты видишь душ впервые в жизни. Давай, не стесняйся. Отмойся как следует! А я пока совершу набег на кухню.

С этими словами я вышел. Честно говоря, я боялся надолго оставлять его в одиночестве, поэтому по кухне носился как маленький смерч. При этом мне, разумеется, хотелось, чтобы первая трапеза в общаге произвела на него впечатление. С удивлением я подумал, что веду себя как радушный хозяин, стремящийся продемонстрировать гостю все выгоды своего жилья. Во всяком случае, еды, которой я набрал, хватило бы на четверых. Нагруженный ею, я рысцой вернулся в свою комнату. Ещё от двери навострил уши: не было слышно ни звука. При мысли, что ог исчез, меня прошибло холодным потом. Кое-как свалив похищенные яства на стол, я поспешил на поиски. Слава богу, он отыскался почти сразу. Тихо стоял в ванной — я мог бы поспорить, что он не менял позы с тех пор, как я ушёл.

— Ну в чём дело-то?! — повторил я. — Я думал, ты уже вымылся. Пожалуйста, не заставляй меня…

Я осёкся, когда заметил, что его бьёт мелкая безостановочная дрожь. Вдохнул. Выдохнул. И, шагнув к кабине, своей рукой открыл краны.

— Полезай, — скомандовал я уже мягче и подтолкнул ога к текущей воде. — Или тебе нравится быть грязнулей? Отстираем и тебя, и твою одежду…

Я безуспешно осматривал комбинезон в поисках какой-нибудь застёжки. Наконец, сдавшись, вопросительно посмотрел на него.

— Как это снимается?

Вместо ответа он отчаянно замотал головой.

— Не хочешь раздеваться? — догадался я. — Ну, полезай прямо так!

С этого момента дело у нас пошло на лад. Он покорно встал под душ и позволил себя намылить.

— Трудно понять человека, который отказывается использовать голос по назначению, — ворчал я, орудуя мочалкой. — Одежда теперь точно будет чистой, а за остальное я не ручаюсь…

«Дурак ты, Бор, — гораздо позже просветил меня Перестарок. — Вообрази себя на его месте. Тебя едва не убивают на улице, возят туда-сюда в чёрном мешке, потом притаскивают к чёрту на кулички, да ещё и норовят лишить единственной привычной вещи, которая у тебя осталась. Для ога биоткань — нечто большее, чем просто одежда».

Интереса ради мы пытались составить список функций, которыми обладал его комбинезон. Перечень получился довольно внушительный. Единственное, что вызывало недоумение, — это «бусина», некрупное, с фалангу большого пальца, уплотнение из биоткани, которое ог носил то на руке, то на шее. «Бусина» была твёрдая, скользкая как орех, тёмно-красного цвета. И точно так же, как орех, она состояла из двух равных половин. Границу обозначала тёмная стекловидная полоска, опоясанная рядом арабских цифр. Они были заметны под определённым углом наклона. Мы долго ломали головы над этим артефактом и в конце концов решили, что «бусина» показывает время. Хотя, если мы были правы, время это выражалось исключительно в секундах и безостановочно пятилось назад.

Для того, кто покидал кабину центрального лифта и ступал на грязноватый, с разводами, пол, десятый этаж АВ-Башни выглядел необитаемым. Чтобы обнаружить на этом уровне признаки жизни, следовало пройтись по длинному коридору, который спиралью раскручивался от центра к стенам. Идущий оставлял за спиной несколько комнат, начинённых автоматизированными компьютерными системами. Назначение большинства из них для стороннего наблюдателя осталось бы неясным — не в последнюю очередь из-за отсутствия табличек или иных опознавательных знаков. Но чужаки сюда не попадали, а своим было известно, что здесь сосредоточены системы наблюдения за городским климатом и за уровнем всеобщего благодушия, коэффициент которого Святая Машина вычисляла, непрерывно наблюдая за колебаниями П-импульса горожан. Всё это были системы так называемого первого контура, созданные ещё при Гиазе. Во втором контуре аккумулировались сведения о самой Святой Машине. Доступ туда имели лишь несколько иерархов Трансурановой Церкви, вернейшие из верных, вступившие на путь служения городу и миру в одно время с Главным Координатором. С его стороны это было, скорее, символическим жестом доверия, чем реальным распределением полномочий. Егедей не любил праздных посетителей. Поэтому о делах разговаривали в другой комнате, расположенной на внешнем конце коридорной спирали.

Когда последний из приглашённых, шеф Второй Лаборатории Лакмус переступил порог этого помещения, все остальные уже успели удобно устроиться в креслах и коротали время, лениво перебрасываясь фразами о том о сём… слишком уж лениво и расслабленно, чтобы это можно было принять за чистую монету. Лакмус был обвешан с боков несколькими голографическими экранчиками и из-за этого светился, как новогодняя ёлка. Даже входя внутрь, он продолжал коситься на рассыпанные по воздуху данные. Никого из присутствующих это не удивило, напротив — шеф Второй Лаборатории был встречен слитным гулом приветствий, за которыми скрывалось общее нетерпение. Быстрее всех его выразил Кобольд, сказавший:

— А вот и главный докладчик. Думаю, мы можем начинать?

Егедей, к которому он обращался, кивнул, однако счёл необходимым поправить подчинённого:

— Но начнём мы всё же не с Лакмуса. Я бы хотел услышать общую ситуацию по городу. Что у нас с уровнем воды?

— Эмммм… — проблеял человек в тёмных очках, не снявший их даже в этом сумрачном помещении. Это был мэр города Ирвинг Дж. Терсиппер.

— Мы перекинули нагрузку на соседние Хидоты, так что вода больше не прибывает. Какая-то часть ушла под тротуары и в туннели старого метро. Это малонаселённый район, и поломка Хидоты не вызвала там серьёзных нарушений инфраструктуры.

— Зато подземным крысам пришлось вылезти на поверхность, — поддержал коллегу Кобольд. — Мои ребята уже отловили нескольких бомжей.

— Всё это частности, — сказал Координатор. — Сломанную Хидоту надо как можно скорее вернуть в строй. Что говорят оговоды?

— Всё то же, — скучным голосом отозвался Кобольд. Терсиппер досадливо крякнул.

— Сначала мы должны гарантировать безопасность всем огам, распространившимся по городу. Особенно белым. Белых они желают получить обратно.

— А остальных? — уточнил Джаму.

Терсиппер ухмыльнулся.

— Об этом не было сказано напрямик. Но, похоже, для них эти оги уже бесполезны.

— Почему?

— Не знаю, — мэр ухмыльнулся ещё шире. — Должно быть, мы развратили их своим нечистым образом жизни.

— Что верно, то верно, — заусмехался и Кобольд. — По крайней мере, для баб.

— Эти бабы сами развратят кого угодно, — отрываясь от своих экранчиков, проворчал Лакмус.

— А ну-ка, поделитесь опытом, дружище, — насмешливо потребовал мэр. — Поведайте нам о буднях Второй Лаборатории…

По занятым креслам пробежала слабая волна оживления.

— Не трогайте беднягу профессора, — пресёк веселье Координатор. — Лучше подумайте вот о чём. Если Фабрика отказалась от этих огов, они автоматически становятся проблемой города.

— Ну, проблема не так уж и велика, — возразил Джаму. — Я слышал, что некоторые предприимчивые граждане уже предлагают огов всем желающим. В качестве, так сказать, домашних питомцев.

Сакахалла, из чьего кресла до этого момента раздавалось лишь размеренное сопение, поднял голову, чтобы выдать витиеватую тираду.

— Неужели я ослышался? — приложив к уху ладонь, переспросил Терсиппер. Это была его дежурная шутка, над которой давно уже никто не смеялся.

— Сакахалла предлагает называть вещи своими именами, — перевёл Егедей. — По его мнению, это работорговля.

— Мы говорим не о людях, — презрительно скривив губы, сказал шеф СБ. — Кто такие оги? Те же роботы, только из плоти и крови.

— Я бы и сам не отказался приобрести парочку, — задумчиво заметил Джаму.

— Что скажете вы, Лакмус? — негромко спросил Егедей. Профессор пожал плечами.

— Городу они не угрожают. Если на рынке оги пользуются спросом, то почему бы и нет? Для меня это просто мода на новые игрушки.

— Ирвинг?

— Это хороший бизнес, — отозвался мэр. — Я за.

— Сакахалла, вы, как я понимаю, против?

Начальник ДУОБТ упрямо наклонил голову.

— Я предпочёл бы обойтись вообще без огов, — Кобольд заговорил прежде, чем прозвучало его имя. — Но так как всю грязную работу опять возложат на меня, я рад, что только часть из них придётся возвращать на Фабрику.

— Мы не бросим вас на произвол судьбы, Проспер, — обнадёжил Координатор. — С белыми огами вам поможет «Аримаспи». Эпаты ведь могут определить их местонахождение?

— Само собой, — кисло отозвался Джаму. — Но я прошу оградить моих подчинённых от излишнего стресса. У большинства эмпатов врождённая идиосинкразия на… этих существ.

— Используйте своих неблагонадёжных, — предложил Лакмус. — Найдутся такие среди ваших людей?

Руководитель «Аримаспи» кивнул с ещё более унылым видом.

— Значит, решено, — подытожил Координатор. — Детали операции обсудите с Кобольдом. Переходим к следующему вопросу. Что там за шутки с Ареной?

— Я хотел бы переадресовать этот вопрос вашим техникам, — сказал Лакмус. — Очень похоже на взлом ТСМ.

— Разве Терминалы можно взломать? — удивлённо переспросил мэр.

— Теоретически — нет. В том случае, если вы ломаете систему снаружи.

— Постойте! Вы намекаете, что Терминал был взломан кем-то из своих?

— Вероятнее всего.

— Но все проверки показывали… — начал возмущённый Терсиппер. Лакмус прервал его нетерпеливым взмахом руки.

— Я сейчас не подвергаю сомнению компетентность персонала. Они сами были в шоке. Проверки показывали полную исправность системы, однако людям продолжал мерещиться призрак.

— Призрак? — настороженно переспросил Кобольд.

— Мне пока не ясна природа этого явления. Но думаю, что «призрак» — это результат работы вируса. Так сказать, побочный продукт его деятельности.

— Прошу прощения, — подал голос Джаму, — а что конкретно делал этот вирус?

— В смысле?

— Ну, он же был запущен с какой-то целью, так? Что он портил в программах Арены?

— А, это довольно остроумная проделка, — с воодушевлением отозвался профессор. — Вирус бездействовал, пока кто-нибудь на Арене не запускал ому или оту. Как только программы Арены фиксировали активацию биобраслета, вирус подключался к их диагностике. И время от времени, в свою очередь, запускал «эффект призрака». Кажется, личность игрока тоже имела значение для процесса. Мы сейчас опрашиваем всех потерпевших, чтобы, так сказать, собрать пазл воедино…

Кобольд упруго подался вперёд.

— Когда закончите, перешлите результаты мне. Я хочу знать, что это за шутник такой, бросивший вызов Церкви.

— Как вам будет угодно, — пожал плечами Лакмус. — Услуга за услугу: я хочу проверить одну свою идейку, касающуюся белых огов. До того, как их депортируют.

— Замётано, док. Если вы обещаете не рассказывать им страшных историй… — шеф СБ нехорошо ухмыльнулся. — Будет печально, если после стольких усилий детки вернутся на Фабрику с повреждённой психикой.

— Боюсь, при взгляде на вас они получат куда более серьёзную травму, — невозмутимо откликнулся Лакмус. Кобольд нахмурился.

Координатор, с понимающей улыбкой следивший за этой перепалкой, примирительно поднял руки.

— Господа, вы слегка увлеклись. Предлагаю подвести итоги нашего совещания. Разумеется, профессор, я отправлю на Арену группу своих техников. Однако, напоминаю, сейчас наша основная задача — наладить отношения с Фабрикой. И мы должны это сделать до того, как разразится Глобальное Изменение. Если события последнего месяца слишком глубоко укоренятся в Реальности, нам будет куда тяжелее работать с ними в будущем. Так что никаких лишних телодвижений. Наша текущая задача — восстановить и удерживать статус-кво…

Обращённые к Координатору лица были серьёзны. Все понимали тяжесть возложенной на них задачи. Егедей с тайным удовлетворением подмечал в них признаки растущей неуверенности. Все, находящиеся здесь, до смерти боялись деформации. Все, кроме него, уже шагнувшего за грань человечности. Координатор смотрел на бывших товарищей по несчастью с лёгким пренебрежением. Нужда в помощниках заставляла тщательно скрывать это чувство. Пусть думают, что Координатор тоже напуган. Пока в них занозой сидит этот страх, управлять ими будет очень, очень легко.

Когда в начале шестого мы всей толпой ввалились в бар, народу там практически не было. Меня это только порадовало, так как Афидман неотступно держался рядом, цепляясь за мой рукав. Ручаюсь, он бы забился в самый тёмный угол, если бы таковой тут имелся. Но в баре «Мосандер» тёмных углов не водилось. Это было довольно приличное и в меру тихое местечко, имевшее постоянную клиентуру. Обставлено оно было старомодными деревянными столами и стульями, панели на стенах тоже были «под дерево», но более светлого оттенка. Самое сильное впечатление производила барная стойка, тяжёлая и длинная, как железнодорожный перрон, с массивной столешницей, отполированной до матового блеска. Её охранял владелец и по совместительству бармен этого заведения. Я знал только его имя: Ном.

Сегодня Ном, как и всегда, торчал на своём привычном посту. Усадив Афидмана рядом с собой, я виновато покосился в сторону стойки. Бармен и его заведение были мне симпатичны, но я не знал, как он отреагирует на появление в баре ога. Заметив, что я смотрю на него, Ном озадаченно вздёрнул бровь, но этим его мимика и ограничилась. Вскоре он переключился на подошедшего к стойке Зенона. Я истолковал это как полную индульгенцию.

Заши ткнул меня локтем в бок, отвлекая от размышлений.

— Ну, как тебе тут? Здорово, правда? Чувствуешь, что попал с корабля на бал! — прокричал он мне прямо в ухо. Невзирая на пустующие места, в баре было шумновато — Ном часто включал спортивные каналы.

— Вообще-то, я уже бывал в барах, — огрызнулся я. Сосед обиженно отодвинулся.

— Ну, извини. Просто хотел поделиться радостью от того, что все мы целы и невредимы.

Это и впрямь было чудом, просто невероятным везением. Когда мы с Оодзи остались единственными игроками на Арене, я ощущал неимоверную тяжесть при мысли о том, что все остальные, возможно, мертвы. Но, по мнению медиков, обстукавших нас вдоль и поперёк после того, как игра закончилась, призрак охотился не за людьми. Его интересовали наши омы и оты. Так я, по крайней мере, понял из скупых объяснений «лаборантов Лакмуса». Самого шефа Второй Лаборатории мне увидеть не довелось: он побывал с инспекцией на Арене сразу после игры, когда я ещё валялся без сознания.

Механизм, отключающий сознание у всех, кто входил с призраком в контакт, — это сильно их озадачило. И моё взаимодействие с пустышкой тоже. Они признались, что ни разу в жизни не видели такой мощной Биоты. (Вот как, оказывается, назывался мой синт!) Она по многим параметрам совпала с какой-то «реконструкцией», которую они считали за исходный образец. После этих откровений у меня просто ноги чесались сбежать из палаты, пока им не взбрело в головы поставить на мне какой-нибудь опыт. Однако отпустили меня по первому же требованию и без лишнего ропота — только посоветовали напоследок беречь зрение. Судя по их озабоченным лицам и поднявшейся в последний день возне, лаборантов занимали куда более важные и срочные проблемы, чем моя персона. Им было не до меня.

Таким образом, я поставил своеобразный рекорд по длительности пребывания на Арене: несколько часов игры, а потом ещё трое суток в изолированном боксе, который мне выделили под палату. А, выйдя оттуда, по меткому выражению Заши, угодил с корабля на бал и вынужден был принимать участие в общем празднике. Зенон и Оодзи, невзирая на все непредвиденные преграды, умудрились сорвать крупный куш в игровом тотализаторе и теперь не скупились на угощение. Очень скоро наш стол был плотно заставлен всевозможной снедью, над которой возвышались несколько соблазнительно запотевших пивных кружек. Перестарок, сидевший слева от Афидмана, сунул нос в ближайшую и довольно крякнул.

— Как всегда — лучше пиво во всей Таблице! — провозгласил он.

— Ну что, накатим по первой? — предложил Марик, усаживаясь напротив меня. Скамейка под ним жалобно скрипнула.

— Пиво для всех, кроме ога, — предупредил Оодзи. — Ном подозревает, что он несовершеннолетний.

— Говорил я вам, это место не для него, — вполголоса буркнул я. — Тоже мне развлечение — смотреть на кучу пьяных мужиков!

— Если бы мы могли отцепить его от тебя, проблемы бы не было, — Джон повернул ко мне ухмыляющееся лицо. — Но пацан, ей-богу, соскучился.

— Не волнуйся, Бор, — вклинился Заши, — я знаю, чем его занять. Эй, Афидман, порешаешь головоломки?

С этими словами он вытащил из кармана свой смартфон и показал его огу. Тот, к моему удивлению, согласно кивнул.

— На, передай ему игрушку, — Заши сунул мне в руки гаджет. — И давайте выпьем уже!

— За наше здоровье, — сказал Зенон.

Все оживлённо сдвинули кружки. Я ухватил свою и присоединился к общему тосту. Сделав изрядный глоток, я посмотрел на ога, уткнувшегося носом в экранчик. По экранному полю под его пальцами быстро перемещались какие-то цветные квадратики.

— Он теперь спец по части головоломок, — заметил Перестарок, подглядывавший с другой стороны. — Я развлекал его этим, пока вас не было.

— Похоже, с ай-кью у него всё в порядке, — резюмировал Оодзи.

— Как мы и предполагали, — добавил Зенон. Шефы обменялись понимающими взглядами.

— Опять какие-то секреты… — обиженно выпятив губу, проворчал Заши.

— Наоборот, — Зенон широко улыбнулся. — Идея заключалась в том, чтобы собрать народ, в котором мы уверены. Мы хотели обсудить то, что произошло…

— Не опасаясь прослушки, — вставил Перестарок. Я высказал свои сомнения вслух:

— Мне кажется, бар — не самое подходящее место для обсуждения.

Наступившая вслед за тем пауза яснее ясного показала мне, что я сморозил глупость. Обведя взглядом их лукавые лица, я сдался и спросил:

— Чего ещё я не знаю?

— Учиться, учиться и ещё раз учиться! — возгласил Перестарок. Джон снизошёл до более подробных объяснений.

— Думаешь, чем Ном обеспечивает себе постоянный приток клиентов? Его конёк — конфиденциальность и безопасность сделок. Даже не очень легальных. Если не знаешь, как получить ту или иную услугу, спроси у Нома. Он сводит нужных людей друг с другом и помогает им побеседовать так, чтобы никто посторонний не услышал.

— Он знает в лицо всех посетителей? — не поверил я. — И потом, как они могут остаться неуслышанными, если кругом постоянно толчётся народ?

— Хотел бы я знать, в чём тут хитрость, — проворчал Оодзи. — Но места специально устроены так, что только сидящие за общим столом могут ясно слышать друг друга.

— Джон вот уверен, что это действие омы или оты, — сказал Зенон.

Я посмотрел на Нома уже совсем другими глазами. Бармен сосредоточенно протирал ветошкой гладкую поверхность стойки. За его спиной разноцветными красками сиял и переливался хрусталь бокалов. Бледная кожа Нома на этом фоне казалась темнее. Лицо у него было гладкое, как у молодого, но мне всегда почему-то мерещилось, что ему далеко за тридцать. Волосы его были иссиня-чёрные, блестящие, словно бы покрытые лаком. Он зачёсывал их назад и собирал в аккуратный хвостик. В мочке левого уха торчали три деревянных колечка. Его всегдашняя загадочная полуулыбка тоже была на месте.

— Другой вопрос, — продолжал Оодзи, — можно ли доверять самому Ному, не зная, кто стоит у него за спиной. А что кто-то стоит, я ни секунды не сомневаюсь.

— Думаю, лантаноиды, — проскрипел Перестарок, крошивший над тарелкой кусок хлеба. — Когда-то здесь проходила граница их сектора.

— Лантаноиды, не лантаноиды, а «Мосандер» — территория транзитников, — чуточку сердито ответил Зенон. — Мы всегда решали наши дела здесь. И точка.

— Ну хорошо, я понял, — примирительно сказал я. Не хватало ещё, чтобы старшие поругались из-за такой мелочи. Я плохо себе представлял, чем занимаются лантаноиды в своём закрытом секторе, но за последние десять-двадцать лет они ничем не насолили ни Церкви, ни городу. Соблюдали тишину и нейтралитет, но и никого из посторонних глубоко на свою территорию не пускали. Почти как Фабрика, только Таблице от них ни пользы, ни вреда. По крайней мере, согласно официальной версии. Согласно же неофициальной, лантаноиды контролировали весь обширный чёрный рынок Таблицы, оказывая населению весьма широкий спектр услуг — от самозащиты до плотских утех.

— Теперь, как посвящённый в тайну этого бара, — завершил объяснение Джон, — ты можешь заниматься разной мелкой контрабандой. Мы все этим пробавляемся. Но будь осторожен. Мы не берём крупные партии вещей, оружие или живых попутчиков. Если подобное откроется — мигом вылетишь из профессии.

— А перевозить по мелочи — сколько угодно, — добавил Заши. — Это хорошая подработка, так что не хлопай ушами.

— Предлагаю выпить за нашего нового компаньона, — держа кружку на весу, серьёзно сказал Оодзи.

— Вот так, — отозвался я, поднимая свою, — решили всё за меня, да?

— А ты, что ли, против? — удивился Марик.

— Нет, — сказал я. — Правда, не знаю, воспользуюсь ли я своим правом, но всё равно спасибо.

Они заусмехались, сосредоточенные люди, многое повидавшие в жизни, и каждый сделал по большому глотку.

— Ну, а теперь к делу, — сказал Зенон, отставляя алкоголь в сторону. — Тема сегодняшнего собрания — призрак и вся чертовщина, которая творилась на Арене. Мы, как потерпевшие, имеем право на честную информацию. И если ТЦ не хочет делиться с нами истиной, мы постараемся выяснить её сами!

Эта коротенькая, полная воодушевления проповедь была встречена гулом общего одобрения. В следующие двадцать минут на меня обрушились потоки информации: каждый из присутствующих рассказывал о том, что ему пришлось пережить. Оодзи, как-то незаметно вернувшийся к роли стратега, внимательно слушал, вставлял уточняющие вопросы и что-то помечал в своей записной книжке. Дошла очередь и до меня. Историю моих приключений компаньоны выслушали в гробовом молчании, за фасадом которого мне почудилось недоверие. Да я и сам с трудом подбирал к некоторым эпизодам нужные слова. Чем больше отдалялись от меня изложенные события, тем сильнее смахивали они на сон. Когда я кончил рассказывать, Марик произнёс:

— Надо бы опросить и утильщиков. Они ведь тоже потерпевшая сторона.

Оодзи поморщился, но кивнул утвердительно.

— Пожалуй, ты прав. Ладно, с этим мы разберёмся. А пока подведём итоги. Первый раз призрак появился на восемнадцатой минуте игры, в левой части карты. Судя по всему, охотился он за утильщиком с Неотой, что пока совпадает с официальной информацией. Неота была использована в самом начале игры.

— И Радиома тоже, — покаянно сознался Заши. — Я включил её, когда преследовал противника.

— Почему меня это не удивляет? — саркастично пробормотал стратег. — Ладно, движемся дальше. Следующей была отработана Магома Джона. Произошло это на двадцать четвёртой минуте, однако в этом случае призрак не появился. Вопрос — почему?

Мы уставились друг на друга в поисках подходящего ответа.

— Джон всё время находился в движении, — наконец высказался я. — Возможно, призрак за ним просто не угнался.

— Может быть. Либо Магома его не заинтересовала, — тоном ниже добавил Оодзи.

— Не, второй вариант не подходит, — перебил Марик так неожиданно, что я вздрогнул. — У меня ведь тоже была Магома.

— Да, довольно странная избирательность, — согласился стратег. — Ты отключился сразу после её активации?

— Угу, — промычал Открывашка. И, громко жуя, добавил: — А призрака я не заметил. Хотя… Бор говорит, что видел движущийся столбик…

— Когда это я подобное говорил? — возмутился я.

— Ээээ… А разве не так было? — удивился Марик. И, не дав мне рта раскрыть, закончил: — Короче, мелькнуло что-то такое перед тем, как я выбыл. Я ещё подумал: «Что за столбик странный торчит?»

Оодзи безжалостно пресёк его болтовню.

— Марик отключился в тридцать девять минут. Но перед этим в игре были использованы Магома Джона, Стиота Зенона и моя Ренома.

— И что? — спросил Заши.

— Неувязочка получается. Из нас троих на тот момент только Зенон был с работающей отой. Магома Джона иссякла до контакта с призраком. Тем не менее, он положил вас обоих.

— Мы мчались как оглашённые, — пояснил Джон, — и выскочили прямо на него. Наверное, он растерялся.

— А вот моей персоной и моей Реномой он почему-то пренебрёг, — заключил Оодзи. — Но это отчасти заслуга Бора.

— Мне вот что непонятно, — я наконец-то сумел оформить в слова то, что подспудно меня тревожило. — Почему все называют его призраком?

Они дружно повернули ко мне головы. На лицах Заши, Перестарка, Марика и Джона ясно читалось удивление. Даже Афидман поднял глаза от своей игрушки. Лица шефов были непроницаемы. Из них двоих первым заговорил Зенон.

— Хороший вопрос, — признал он. — Я давно это заметил. Самые лучшие вопросы задают те, кто косит под дурачков.

— Аплодисментов не надо, — поспешно сказал я. — Лучше ответьте, если знаете.

— Словечко-то не нами придумано, — хмыкнул Перестарок. — Кто его запустил, вообще?

Оодзи пожал острыми плечами.

— Надо полагать, технический персонал Арены.

— А помните, — это вклинился Заши, — нам ещё пришлось ждать, пока они проверят своё оборудование? То есть, они сто процентов знали про призрака!

— Ну, разумеется, знали. Хотя, наверное, не подозревали, что вирус может перехватить у них контроль над биотканью Арены… Что касается твоего вопроса, Бор, то тут всё элементарно. Призрак — это то, что не является человеком.

— Однако имеет к нему отношение, — уточнил Зенон. Оодзи кивнул согласно.

— Или имело.

Пока они, словно мячиками, перекидывались уточнениями, я ощутил, как по спине под майкой ползут мурашки. Странно, ей-богу: я не боялся того, что видел собственными глазами, но когда эти явления обсуждались в моём присутствии, мне делалось по-настоящему неуютно.

— Вернёмся к игре, — недовольно сказал стратег. Похоже, ему надоело, что его всё время перебивают. — На этой стадии мы можем обобщить то, что известно о призраке. Первое: для того, чтобы он начал вмешиваться в игру, ему требуется тело. Или — возьмём шире, — некий материальный носитель. Второе: призрак имеет цель. Его действия загадочны с нашей точки зрения, однако их нельзя назвать бессистемными. Он отдаёт предпочтение одним омам и отам и отвергает другие. Почему-то из двух Магом его заинтересовала только вторая. Или он не успевал за обеими, или омы и оты интересуют его только в сочетании с конкретными людьми.

— Нет, придётся всё-таки поспрашивать утильщиков, — качая головой, пробормотал Зенон.

— Тут мы подходим к самому интенсивному этапу игры. На тридцать седьмой минуте Бор попался в ловушку и потерял переговорное устройство. Он был виден ещё девять минут после этого. Затем — примерно минут на двадцать — он испаряется с общей карты. Призрак в это время продолжает планомерно отключать одного игрока за другим. Но он держится в рамках одного района, огибая его по периметру, сторонясь середины этого круга. Логично предположить, что он ищет исчезнувшего человека, то есть Бора, но то ли не может, то ли боится приблизиться. Я считаю, что в это самое время на Арене начал действовать ещё один невидимый игрок, по силе воздействия на биоткань равный призраку. И этим игроком является Афидман.

Вот уж чего я никак не ожидал услышать! Я дёрнулся как ужаленный, а потом опасливо взглянул на ога, гадая, какой окажется его реакция. Но ог на звук своего имени только слегка приподнял голову от экрана. Головоломку с квадратиками он, видимо, уже решил и теперь манипулировал какими-то числами. Его спокойствие отрезвило меня. Он ни капли не походил на преступника, застигнутого с поличным. Да и не бывает преступников с такими ангельскими чертами.

— Вы с ума сошли, — сказал я.

— Поодиночке или все сразу? — ехидно сощурился Оодзи. Я не удостоил его ответом, обращаясь напрямик к Зенону.

— Он, конечно, ог, а не человек, и многого не понимает, а если и понимает, то истолковывает как-то по-своему, но подумайте сами: с какой бы стати ему вмешиваться в эту игру? По сути, все ваши подозрения строятся на единственном доказательстве — что он умеет обращаться с биотканью. Но в Таблице таких огов несколько сотен. Почему именно Афидман, хотелось бы знать?!

Мне кажется, в глубине души я хорошо знал правду. Я знал, или догадывался, что Оодзи своей гипотезой угодил в яблочко. Может быть, поэтому моё возмущение было слегка наигранным. И, может быть, поэтому Джон-газ счёл необходимым подбодрить меня репликой: «Не заводись, Алекс, мы на твоей стороне».

Я не хотел быть кому-то обязанным; его заявление меня только раззадорило. Я набрал побольше воздуха в лёгкие, собираясь продолжить спор, но меня сбило с мысли смущённое покашливание Перестарка.

— Без двадцати двенадцать, — сказал он. — Без двадцати двенадцать этот пацан впал в кататоническое состояние. И вышел из него в двенадцать сорок три. В аккурат тогда, когда закончилась игра.

…оказался под влиянием момента. В «Мосандер» я захаживаю редко и только в случаях крайней нужды. Не хочется мне, чтобы лантаноиды заинтересовались моей персоной. И надо же было такому случиться, чтобы я наткнулся на ога там, где меньше всего ожидал его увидеть.

Как-то сразу понял, что колесо Фортуны повернулось и события будут складываться в мою пользу. Во-первых, ог неуловимо отличался от всех, виденных мною ранее. Чем — дефинировать не могу, может быть, больше осмысленности в глазах… Во-вторых, его спутник. Меня удивило, с какой лёгкостью я его опознал. А, порывшись в памяти, вспомнил даже имя.

Вообще, многое встало на свои места, даже на сплетни о призраке Арены я теперь посмотрел с другого угла. А, главное, за всем, до чего мне удалось дотянуться, — за бессистемным нагромождением фактов, абсурдных слухов и разрозненных картинок — начали наконец проступать какие-то общие контуры этого дела. Крупная рыба плавает в мутной воде. Знаю, что для ясного понимания происходящего не хватает ещё многих кусочков мозаики, но, по крайней мере, передо мной забрезжила слабенькая надежда реконструировать хотя бы некоторые. Зверь бежит на ловца. Информация притягивается к тому, кому она жизненно необходима.

Ключ лежал поблизости, только руку протяни. Но сначала… (Конец записи).

Выждав для приличия пару дней, я посетил логово транзитников. Когда я вошёл в комнату Бора, тот сидел на полу и сосредоточенно изучал какую-то брошюру. Сперва он суетливо сунул её под подушку, но, увидев, что визитёр — это я, немного расслабился.

«А, это ты», — с облегчением сказал он. Я не знал, радоваться мне или обижаться на такое обращение, поэтому поинтересовался, что за конспирация такая. «Это чтобы наши меня не оборжали», — сообщил он и показал мне обложку. Брошюра содержала набор общих сведений об аутизме: пара-тройка популярных цитат из специалистов, советы о том, как правильно вести себя с аутистами, и прочая дребедень. «Надо ведь как-то налаживать контакты с этим парнем», — тут он кивнул в сторону Афидмана. Что ж, в смекалке тебе не откажешь, подумал я. Мне и самому это приходило в голову: все белые оги — законченные аутисты. Наверное, мысль о том, что мы находимся на одной волне, меня подстегнула; в голове закрутились причудливые метафоры. Я бы мог сравнить этого ога с пустой картой в колоде Таро, или, если держаться ближе к нашим реалиям, с пластырем-пустышкой. Не потому ли он так прилепился к Бору, что, как пустышка, чувствует незнакомый, но мощный синт? Я спросил, не происходило ли чего странного в последние дни. Но тут Алекс удивил меня снова: подняв на меня свои честные ясные глаза, он сказал: «Прости меня, Эд, но я должен убедиться, что интересы, которые ты преследуешь, не повредят ни ему, — тут он снова кивнул на ога, — ни другим из нашей компании». Я вздохнул. «Сказано же было в баре: мой интерес сугубо личный, сугубо…» — «Я помню, что было сказано в баре, — перебил он. — Ясное дело, при всех ты мог говорить об этом только в общих чертах. Но здесь мы одни, и я буду нем, как могила». Он был твёрже кремня — я внезапно почуял в нём эту решимость — и вдобавок играл на своём поле. Я, конечно, в первый момент ощутил досаду. С другой стороны, в его порядочности трудно было сомневаться. Если не он, то кто? И я решился: «Видишь ли, я ищу…» (Двухминутный пробел в записи).

…первый раз встречаю человека, настолько равнодушного к здешним слухам. Я улыбнулся. «Ну хотя бы кто такие Оксиды, ты знаешь?» — «Оксиды?» Он наморщил лоб. «Кислотики». — «А, эти!» — «Те, кто против Церкви», — нейтральным тоном добавил я. «Они ведь эмпаты, да?» — «Встречаются и эмпаты». Наверное, по моему голосу он понял, что попал пальцем в небо. «Прости, у меня в голове всё перепуталось. Один знакомый рассказывал, что эмпаты выступают против Изменений Реальности». Занятные у тебя знакомства, подумал я, а вслух сказал: «Когда-то и я был Оксидом». — «Ты?!» — «Что, не похоже?» Он на секунду задумался, прежде чем осторожно ответить: «В стандартный образ террориста ты действительно не вписываешься. Но подозреваю, что правда лежит не там, куда нам указывают».

Он изо всех сил старался быть объективным, но куда больше в нём подкупала открытость восприятия. Готовность принять нечто новое, выбивающееся из навязанных представлений о мире. «Собственно, я один из создателей этого движения, — сообщил я. — Это я решил, что у всех Оксидов должны быть особые клички. А мой приятель придумал название организации». — «И как же тебя тогда звали?» — поинтересовался Алекс. «Теллур».

Он взял тайм-аут, и за то время, пока он мыслил, я успел перетасовать в памяти колоду своих бесценных воспоминаний. Наконец он поднял голову. Посмотрел на ога, потом на меня и еле заметно усмехнулся. «Глупо, да? Я расспрашиваю о том, что вряд ли сумею проверить». Я усмехнулся в ответ. «Если в тебе достаточно наглости, можешь спросить об этом у Лакмуса». Алекс покачал головой, однако его второй вопрос был намного ближе к здешним реалиям. «Почему они взяли на службу бывшего Оксида?» — «Ну, как тебе сказать? Авгуры так просто на дороге не валяются». Произнося эту сентенцию, я ощущал некоторое смущение, но и самодовольство тоже, чего уж греха таить. Он пялился на меня как баран на новые ворота, до тех пор, пока я не уточнил: «Так получилось, видишь ли, что я уродился авгуром». Его отклик был неожиданно быстрым. «Ты видишь будущее? Как Гиаз?» Я поморщился. «Мне не с чем сравнивать, но — да, видел когда-то. Завязал с тех пор, как работаю на ТЦ». Сказанные вслух, эти слова прозвучали неожиданно горько. «А разве можно завязать? — не отставал он. — Мне казалось…» Вместо ответа я вытянул правую… (Второй пробел в записи).

…Разумеется, я входил для этого в Вёльву. Она дарила мне ощущение потока. В сущности, истинное понятие о будущем приобретается лишь во время таких вот «странствий души». Просто скользишь по Слою назад или вперёд. (Говоря «назад» и «вперёд», я, конечно, прибегаю к условностям). Пророчества — совсем другая материя. Они сродни одержимости: что-то или кто-то вещает через тебя, и нет никакой гарантии, что невидимый информатор находится на твоей стороне. Чаще всего его точка зрения не совпадает с твоей, отсюда такое потрясение при каждом контакте. Пророчества — всегда шок для бедного организма.

Некоторые считают этих диких вещунов чем-то безличным, вроде природных духов, а мне вот всегда мерещилось, что они обладают конкретными эго. Возможно, это были другие путешественники по Вёльве.

Не помню, кто из них предсказал мне Оксигена. Но я очнулся с чётким ощущением, что вся прежняя моя жизнь кончилась. И что я не успокоюсь, пока не найду этого человека.

Дело даже не в том, что он способен сокрушить Башню и сровнять с землёй весь этот дурацкий город… (Конец записи).

Слово своё он сдержал: от общежития мы отъехали в старенькой легковушке — не чета их гигантским механическим бронтозаврам, благодаря которым мы, живущие в Таблице, получаем всё необходимое для жизни. Но, разъезжая по городу в огромной фуре, мы привлекли бы слишком много внимания. Словно читая мои мысли, Алекс сказал: «Я одолжил ключи у Зенона. Мы пользуемся этой машинкой по очереди. Для личных целей. Раньше у меня такой необходимости не было, так что я веду её впервые». — «Волнуешься?» — подколол я. «Ещё бы! Если я её помну или поцарапаю, шеф с меня голову снимет!» Ог, сидевший рядом с водительским местом, дёрнул Алекса за рукав и, когда тот повернул голову, улыбнулся ему ободряющей застенчивой улыбкой. Как трогательно. Меня он по-прежнему избегал, обходил стороной упорно, как прокажённого. Что-то во мне его отпугивало, похоже. Алекс кивнул ему в ответ, и мы наконец-то тронулись с места. Я, хоть и разместился сзади, должен был объяснять дорогу.

Когда мы пересекли Второе Кольцо, ог неожиданно вскинул голову. Как человек, который изо всех сил к чему-то прислушивается. Я постучал пальцем по плечу Алекса. Он плавно сбросил скорость. «В чём дело?» Я кивком указал ему на ога. Он понял и повторил свой вопрос, уже адресуясь к Афидману. «Мысли… — проронил тот. — Наплыв мыслей. Путаются…» Бор озадаченно смотрел на него, потом с прояснившимся лицом сказал: «Кажется, я понял. Где-то поблизости находятся другие оги». Я кивнул вслед за Афидманом. «Клоны из одной серии чуют друг друга». Он съехал на обочину и заглушил мотор. «В этом и состоит смысл эксперимента? Мы едем к другим… клонам?» Похоже, эта новость не добавила ему спокойствия. «Некоторые горожане создали фонд помощи огам, — объяснил я. — Они собирают огов в одном из вестибюлей старого метро. Это… вроде временного лагеря для беженцев». — «Ты там бывал?» — спросил он, сосредоточенно хмуря брови. Вид у него сейчас был почти угрожающий. «Ну да, разумеется». Я не мог понять, что его беспокоит. В такие моменты я всегда пронзительно ощущаю нехватку былой эмпатии. Но мозги у меня остались на прежнем месте. «Какое расстояние отсюда до общежития?» Алекс пожал плечами. «Километров семь-восемь». — «Проедем ещё столько же по Кольцу», — попросил я. Он не стал допытываться, зачем мне это нужно. Снова завёл мотор и вывел машину на внешнюю полосу Второго Кольца.

Первые несколько минут мы молчали. Затем он спросил: «Для чего Фабрике столько огов?» Это прозвучало так неожиданно, что я слегка подрастерялся. «Для биоткани, надо полагать. Никто, кроме огов, не способен создавать биоткань». — «А разве кто-то пытался?» Я кивнул. «И не один раз. Думаешь, ТЦ приятно иметь под самым боком независимую организацию, в недрах которой творится неизвестно что?» — «Они действительно не знают?» — «Нет». Он выглядел удивлённым. «Но ведь Святая Машина…» — «Туда заглянуть не может, — перебил я. — Образно говоря, для Святой Машины там вывешен знак «кирпич». Это одна из нескольких загадок Фабрики». Алекс притих, весь под впечатлением от услышанного, даже по затылку было заметно. Всё, что он проронил после этого, было: «Ага. Ты мне прояснил кое-какой важный вопрос. Спасибо». Озарения свои он явно решил… (Лакуна в записи).

…миновали обжимающуюся в углу парочку — судя по очертаниям, обе фигуры принадлежали огам. Нянька и страж, надо полагать. Я слышал, что сперва всех огов держали в общем лагере. Но ненасытность рыжих огинь быстро стала притчей во языцех. Похоже, что женщин серии АКН как магнитом притягивали мужчины — палатки их по ночам стояли пустыми, а самих нянек находили то рядом со стражами, то в одной койке с дежурящими людьми. Доступность быстро приедается, и если поначалу кое-кто из волонтёров ещё смотрел на секс с огинями как на волнующее экзотическое приключение, то уже спустя несколько дней нянек начали избегать. В конце концов их отселили на другой конец платформы, а нести вахту между лагерями доверили женщинам-волонтёршам. Судя по тому, что мы увидели, граница соблюдалась не очень-то строго.

Чего не скажешь о сторожах первого лагеря: едва спустившись вниз, мы оказались перед маленькой погранзаставой, состоявшей из двух человек и одного черноволосого ога серии АКС. Это новшество стало для меня полной неожиданностью. Ещё трое суток назад ничего подобного тут и в помине не было. И вот — на тебе! Стоило нам приблизиться, как один из новоявленных пограничников лениво перегородил дорогу. «Стой, кто идёт?» — «Моё имя Эдвард, — представился я. — Я уже бывал тут прежде». — «По какому делу?» — «Я врач. Обследую огов». Парень сощурился. «Что-то я не припомню твоего лица, доктор Эдвард. Из какого сектора тебя прислали?» Он достал из кармана и держал наготове свой мобильный, показывая, что любые мои слова будут подвергнуты проверке. Тут бы не помогло ничего, кроме правды. «Я не член волонтёрской организации, — терпеливо пояснил я. — Просто интересуюсь огами». Погранец с ухмылкой повернулся к своему товарищу. «Слыхал? Он просто интересуется». — «Много их таких тут бродит, — с готовностью откликнулся второй, поедающий лапшу из пластиковой коробки. — А потом у нас оги пропадают». — «Что-то случилось?» — поинтересовался я. Они переглянулись. «С какой стати мы будем тебе докладывать?» — «С такой, что мы не крали ваших огов, — вмешался Алекс. — Наоборот, привели своего». Это немного их обескуражило. Но парни не желали сдаваться. Торчать весь день на посту им было скучно, а препирательства с нами внесли в сторожевую рутину хоть какое-то разнообразие. «Привели — ну и спасибочки. Оставляйте его нам, а сами проваливайте!» Чувствуя, что переговоры затягиваются, я предпринял последнюю попытку. «Послушайте, вы можете позвать сюда Ника? Он меня знает». Пограничник ухмыльнулся вторично. «Не повезло тебе, доктор. Ник сейчас в южном лагере. Так что милости просим завтра». Но знакомое имя немного его смягчило. Напоследок он снизошёл до совета: «Или прямо поезжай туда. Там большая буча намечается». — «Между кем и кем?» — осторожно уточнил я. «Между нами и работорговцами. Как услыхали, что легионеры заберут всех огов, так побежали скорее за эксклюзивным товаром. Хотят отобрать их у нас, чтобы потом продавать втридорога». — «Ага, разным извращенцам…» — подсказал его сосед. «А вы, значит, от них отбиваетесь?» — заинтересовался мой спутник. Второй пограничник, только что закончивший свою трапезу, взглянул на него внимательнее. «Хочешь присоединиться? — спросил он. — Или ты уже из наших? Нет? Уж больно лицо знакомое». Я открыл было рот, намереваясь обратить ситуацию в нашу пользу, но тут погранец пришёл к согласию со своей Мнемозиной. «А! Вспомнил! — воскликнул он. — Ты — тот парень с Арены, который спас игру!»

Бор не успел ничего ответить. По подземному вестибюлю разнёсся гул голосов, многократно усиленный эхом, и наверху показалась большая компания. Стражи лагеря встревоженно вскинули головы, но сразу же расслабились. Спускавшиеся люди, не в пример нам, были здесь своими. Все — с нарукавными волонтёрскими повязками, они говорили, перебивая и почти не слушая друг друга, словно выплёскивали наружу владевшее ими возбуждение. Мы отступили к стене; группа проследовала мимо. «Что так рано?» — с тревогой и любопытством спросил первый из пограничников. «Да всё на сегодня! Отстрелялись! Отбой тревоги!» — прозвучало сразу из нескольких глоток. Человек, замыкавший шествие, взглянул на нас. Под глазом у него красовался смачный фингал; прошло несколько секунд, прежде чем я узнал Старого Ника… (Трёхминутный пробел в записи)

«…дать отпор Церкви? — Ник удивлённо вскинул брови. — Мы похожи на сумасшедших?» — «Но тогда… зачем всё это? — обескураженно сказал Алекс, обводя рукой вестибюль станции. — Вы спасли этих огов от обезумевшей толпы, накормили-напоили, дали им крышу над головой, вы защищаете их от торговцев — и всё ради того, чтобы их получили легионеры? Вам не кажется, что это похоже на предательство?» Ник нахмурился. «Я спасаю огов, но командую всё-таки людьми. Чего ты от нас хочешь — кровавой стычки с военной элитой города? Или у тебя есть другой вариант?» Алекс насупился тоже. «У меня нет готового варианта. Разве что… переместить лагерь. Куда-нибудь поглубже, куда легионеры не сунутся». — «Ты не знаешь, о чём говоришь, — горько усмехнулся Ник. — В подземных туннелях живут только самые отчаянные. Одиночки, ежеминутно рискующие захлебнуться; те, кому терять уже нечего. Что касается твоего первого вопроса… Знаешь, ведь я не провидец. Когда я начал спасать огов, я действовал в одиночку и не был скован ничем, кроме своей совести. А теперь моя совесть молчит, её заглушает здравый смысл. Именно он диктует мне уступить этих огов Церкви… Сказать тебе, что такое здравый смысл? Это коллективная совесть общества». — «Больше похоже на компромисс, — угрюмо возразил мой попутчик. — Между совестью и страхом». Я, слушая их диспут, помалкивал; аргументы обоих спорщиков были мне хорошо знакомы, однако настало время вмешаться. «Компромиссы бывают разные, — как можно мягче сказал я. — Этот, на мой взгляд, был заключён между совестью и долгом. И всё же такие решения не из лёгких». — «Координатор гарантировал, что оги целыми и невредимыми вернутся на Фабрику, — словно оправдываясь напоследок, мрачно добавил Ник. — Если б не это, мы бы ещё трижды подумали, прежде чем связываться с церковниками. Ясно тебе, звезда Арены?» — «Ясно, — насупленно ответил Алекс. — Но Афидмана вы не получите. И они тоже. Пошли отсюда, Эд». Вызывающе сунув руки в карманы, он зашагал к неподвижному эскалатору. Ог следовал за ним, как собачка на коротком поводке. «Интересно, что он собирается делать? — провожая взглядом эту парочку, заметил Ник. — Если они явятся к нему домой…» — «Если никто не донесёт, может, и не явятся, — задумчиво ответил я. — Наскрести бы таких Алексов Боров по городу хотя б полсотни… и чтоб каждый взял себе по огу. Тогда весь план их возвращения на Фабрику оказался бы под угрозой срыва». Ник смотрел на меня, не говоря ни слова. «Подумай об этом, ладно?» — на всякий случай прибавил я и поспешил… (Девятисекундная лакуна)

«…муха тебя укусила? — спросил я, подстраиваясь под его размашистый шаг. — Что за юношеский максимализм такой?» — «Намекаешь, что я не прав?» — огрызнулся он. «Разумеется, прав, — бесстрастно ответил я. — Той самой правотой, которая всем глаза колет». Он недоверчиво покосился на меня. «Разве правота бывает разной?» — «Запросто. Твоя правота — это некий абсолют, никак не связанный с реальной ситуацией. Правота Ника более изменчива — но и более жизненна тоже». Алекс молчал, надувшись, как мышь на крупу. Я продолжил: «Возвращение огов на Фабрику выгодно всем — и волонтёрам, и Церкви, и самим огам…» — «Выгода, выгода, только об этом и слышно! — прервал он. — Как будто они навеки чьё-то имущество! На каких скрижалях это записано?» — «Ну, юридически Фабрика…» — «К чертям собачьим Фабрику! Здесь у них был шанс превратиться в людей! А теперь этот шанс профукан…» — «Так вот почему ты бесишься», — протянул я. Ему опять удалось меня удивить. Чужая душа потёмки. «Сам до этого додумался?» — «Глядя на него», — Алекс кивнул на Афидмана. «Так. Идея хорошая. Замечательная просто идея. Но Афидман всё-таки нетипичный ог». — «В этом-то и надежда, — улыбнулся Бор. — Мы показали ему, а он мог бы показать другим. Как быть человеком».

С философской точки зрения, он угодил прямо в собственную ловушку. Предположим, оги начинают вести себя как люди и обретают свободу воли. Тем самым они освобождаются от навязанной им роли чужого орудия и из разряда инвентаря переходят в разряд живых и потому непредсказуемых существ. Однако сами оги не могут пожелать для себя свободы. Необходимо, чтобы кто-то сделал это за них. А значит, превращение огов в людей одновременно является и величайшим актом насилия над всем их белым выводком. Минуты хватило бы, чтобы разъяснить это Алексу, но я промолчал. Зачем расстраивать парня? Вдобавок меня осенила идея поинтереснее. «Так зачем время терять? Как насчёт игры в Гаммельнского Крысолова?» — «Это как? — Он взглянул недоверчиво. — Что ещё ты удумал?» — «Вожак ведь может приказать что угодно, да? Если Афидман сыграет им на своей метафизической дудочке…» Он сочувственно покачал головой: «Ничего не получится». Я сперва подумал, что он боится. «Откуда ты знаешь?» — «Я спросил об этом Афидмана… перед тем, как покинуть лагерь». — «Постой-постой! — встрепенулся я. — Что именно ты спросил?» — «Может ли он увести всех белых огов». — «И… что?» — «Он ответил, что связь между ним и другими нарушена. Он больше не может командовать Хором… Прости, Эд. Кажется, твой эксперимент провалился». (Конец записи).

Всё пытаюсь понять, что же пошло не так. Если Афидман действительно вожак трёхсотой серии, почему другие оги не вступили с ним в резонанс? Или резонанс этот был настолько слаб, что ускользнул от моего внимания? Нет. Нет. Не то. Либо я проглядел нечто капитальное, либо один из участников эксперимента лжёт.

Хорошо. Поставим вопрос иначе. Умеют ли оги лгать? Теоретически — нет. До недавнего момента я полагал, что они и разговаривать не способны. Афидман опровергает всё, что известно об огах. Впрочем, так ли уж много нам известно? Говоря «нам», я неизбежно имею в виду ТЦ, напрягаю память и понимаю, что через их руки проходили только рядовые оги. За исключением одного случая, кажется. Но об этом позже. А пока подумаем вот о чём: насколько умственные и физические способности вожака серии превосходят способности обычной «тли»? (В связи с этим интересно было бы выяснить, как именно назначается вожак серии. Что это — целенаправленное воздействие Фабрики на исходный генетический материал или волевое решение самих огов, вычленяющих из своей группы самую развитую особь? И каковы критерии отбора?) Вот Алекс, например, подвергает сомнению распространённую максиму об отсутствии у огов души. И в чём-то он прав. Если слабые души имеются у животных, если даже у бактерий находят ментальный след, — почему такие внешне неотличимые от человека, высокоорганизованные существа вдруг оказались лишены этой привилегии? Только ли оттого, что они клоны? (Тут мысли мои невольно опять отклоняются от главного вопроса. После слова «клоны» само собой напрашивается продолжение: «если клоны, то чьи?» Кто приходится отцом трём тысячам этих детишек? Фабрика упорно отмалчивается. Так упорно, что этот её секрет представляется мне фундаментальным для всей деятельности Фабрики вообще).

Но вернёмся к генетическому сходству «тли». Церковь выставляет это как главный аргумент в споре о душе. Индивидуальность поддерживается генетическим разнообразием. Чем меньше индивидуальности — тем слабее П-импульс, тем неочевиднее душа. Вдобавок, штамповка копий размывает границы оригинала. Оригинал, конечно, никуда не девается, а вот его П-импульс словно бы размазывается по земной поверхности.

Ситуация с огами как будто подтверждает эту версию. У каждого ога, взятого по отдельности, внятного П-импульса нет. Но если предположить, что белые оги в своей совокупности выступают как некий сверхорганизм, то ситуация в корне меняется. Предположим, Хор генерирует «мысли», которые затем транслирует вожаку. Вожак, в свою очередь, отвечает за ментальное состояние Хора и при помощи ответных волевых импульсов программирует совместную деятельность. И вдруг — что-то разладилось. Интересно, что? Протагонист получил свободы чуточку больше, чем следовало? По выражению Алекса, стал человеком? Он всё ещё может воспринимать мысли своих товарищей, но не может командовать ими как прежде. Полуразорванная, односторонняя связь…

Человек — странное, противоречивое существо. Я начал с предположения, что Афидман лжёт, а закончил построением гипотезы, подтверждающей его искренность. Впрочем, те крохи информации, на которых она основана, получены мной от Алекса — следовательно, его честность я тоже не могу подвергать сомнению. Поэтому я говорю: эксперимент ещё не закончен. Я провозглашаю его продолжение! Вперёд, доктор Эдвард! Через тернии к звёздам! Йохо!

…Наверное, я слишком пьян. Это от разочарования. Запомни, Бор, никогда нельзя понижать градус — даже если ты пьёшь в одиночестве. Это первое правило анонимного алкоголика; нарушивший его будет жестоко наказан. Буэ.

Северо-западный отрезок 2-го кольца. Пройдено: 18 км. Слышимость: на ближнем к лагерю отрезке трассы 4,5 км длиной.

Северный отрезок 2-го кольца. Пройдено: 23 км. Сигнала нет.

Крайний северо-запад. Пройдено 19 км от кольца. Сигнал исчезает на 10-м км. Почему?

Западный отрезок кольца. Пройдено: 17 км. Слышимость: на ближнем к лагерю отрезке трассы 5 км длиной.

Юго-запад. Пройдено: 10 км по кольцу и 11 км к окраине. Сигнал, исходящий от южного лагеря; слышимость: на ближнем к лагерю отрезке трассы. Если двигаться к окраине, сигнал исчезает при пересечении 10-километровой отметки.

В добавление к предыдущей записи: возвращались через ю/з сектор. Сигнал исчезает сразу за Вторым Кольцом.

Три последних дня мы провели в разъездах. Мотались по городу, словно какие-то белки-истерички. Теперь наконец я могу сделать предварительные выводы. Ей-богу, они стоят затраченного на них труда.

Линии заглушки. Это условное название, надо же их как-то обозначать. Невидимые линии, отграничивающие одну область города от другой. Сначала я думал, что они совпадают с границами секторов. Но нет: судя по тому, как изменяется и гаснет сигнал в черепе Афидмана, это такие большие плавные дуги, одна из которых недвусмысленно следует за изгибами Второго Транспортного Кольца. Другая, предположительно, проходит по окраинам, пересекая цепочку полупустых районов, протянувшихся от южного до северного края Таблицы. Вполне вероятно, что дуги продолжаются и дальше, замыкаются, берут город в невидимые кольца, но этого мы выяснить не смогли. Путь на юго-восток нам преграждает закрытый сектор лантаноидов. Можно было б, конечно, обогнуть Центр по Первому Кольцу и, съехав с него на западную трассу, продолжить изыскания… Но мы не рискнули приближаться к Башне. Точнее, я не рискнул. В её гордом шпиле, в её массивном подножии мне всё чаще мерещится скрытая угроза. Как будто я случайно подслушал тайну, знание которой делает подслушавшего мишенью для тёмных сил.

Впрочем, хватит об этом. Наш главный поставщик сведений немного освоился с моим присутствием и, кажется, слегка ко мне оттаял. Я имею в виду Афидмана. За эти дни я научился уважать Алексова приёмыша. Мне нравится наблюдать, как он работает. Сигналы от других огов определённо стимулируют его собственные мыслительные процессы. Лишь изредка, когда эта поддержка резко пропадает, он напоминает мне слепого, вынужденного ощупывать руками окружающий воздух. Или пловца, которого неожиданно затянуло под воду. Такой бедолага изо всех сил старается достичь поверхности и судорожно хватает ртом воздух. С Афидманом происходит нечто похожее. А сегодня к этим привычным симптомам добавились странные состояния прострации. Они начались, когда мы вошли в зону слышимости южного сигнала.

Поначалу я решил, что ога просто клонит в сон, но глаза его, стекленея и затуманиваясь… (Пробел в записи).

«…Их уводят куда-то…» — «Всех?» — «Нет. Им нужны только белые». — Он и говорил, будто медиум в трансе: медленно, иногда с запинками, но отчётливо. «Что это значит, Эд?» — громко и встревоженно спросил Алекс. Я сделал ему знак говорить потише. «Можешь описать тех, кто уводит?» — «Страшные, большие люди… Некоторые изломанные, другие… к чему-то пристёгнуты… к чему-то большому». — «Легионеры?» — шёпотом сказал Бор, глядя на меня поверх светлой головы ога. «Похоже на то. И эмпаты с ними».

Это было загадочно: согласно официальным данным, облава на АКУ назначена на послезавтра. Похоже, Координатор решил ускорить процесс. Но размышлять о причинах времени не было. Я вдруг сообразил, чем это чревато, если мы в разгар облавы столкнёмся с легионерами. И Алекс тоже. Не дожидаясь моей команды, он газанул с места. «Ты бы поласковей с техникой, — посоветовал я. — Зенон же с тебя голову снимет!» — «Что важнее? — сквозь зубы сказал он. — Машина — или…» — «Не буду спорить». Из-за его плеча я глянул на навигатор. Мы двигались в сторону окраин. Разумный выбор, но Алекс мчался как умалишённый, наращивая скорость, и от этого мне вдруг поплохело. Сам не знаю, чего я так резко испугался. Может быть, того, что водитель не сумеет вовремя остановиться. Того, что мы, сами того не замечая, протараним невидимую границу и окажемся в зоне трансформации — совсем не готовые к этому, беспомощные, всецело зависящие от единственного проводника… Нет, я ни на секунду не усомнился в порядочности Бора. Но у меня не было никакой преграды от этого страха. Он нарастал с каждым пройденным метром, лавинообразно, грозя переродиться в неконтролируемую панику… Когда она подобралась вплотную, какой-то инстинкт самосохранения заставил меня закричать. Тогда машина остановилась.

«Что с тобой, Эд?» — Я услышал это сквозь металлический грохот в ушах. «Ничего. Мне надо на воздух». На ватных ногах я выбрался из салона, рухнул на какой-то камень и стал заново учиться дышать. Алекс заглушил мотор, и они с огом вышли тоже. «Кажется, мы достаточно далеко». — «Угу…» — «Тут одни сплошные руины…» Я поднял лицо к серому небу. Оно наградило меня парой холодных капель. Было приятно чувствовать прохладу. Эта парочка беззаботно бродила где-то поблизости — я слышал негромкие переговоры и скрип щебня то справа, то слева от себя. Потом Алекс приблизился. «Ну как? Тебе лучше?» — «Потихоньку легчает». — «Но это… не Изменение, нет?» — обеспокоенно спросил он. «С чего ты взял?» — «Я слышал, что все эмпаты страдают от этого». — «Я не эмпат». — «Ну да…» Помолчав с минуту, он сообщил: «Мы бы всё равно не сумели проехать дальше. Афидман говорит, ему нельзя выходить из города». — «Без объяснения причин, разумеется?» — «Это что, сарказм?» — «Твой ог битком набит загадками и секретами, — пояснил я. — И при этом — почти никакой рефлексии. Тяжёлый случай». — «Воспринимай это как вызов». — «Челлендж?» — уточнил я. «Ну да, челлендж. Самое главное — не раздражаться». — «А что, с тобой бывало?» — «Бывает иногда, — вздохнул Алекс. — Какие-то вещи он понимает с полуслова и делает с первого раза, но только если это не противоречит его внутренним… установлениям. А иногда… хоть кол на голове теши. Только смотрит на тебя и хлопает глазами. Короче, косит под дурачка. Раздражает». — «Ну, например?» — подстегнул я. «Например, упорно не желает спать на кровати. Ну ни в какую! Обязательно устроится на коврике в углу, как собачонка». — «Может, высоты боится?» — пошутил я. Алекс не понял юмора. «Ну да, наверно, ему так спокойнее. Я уже рукой махнул». При этих словах мне подумалось, что человеческая натура всё же непостоянна. Если Бор пускает на самотёк воспитание ога, это может быть первым знаком того, что живая игрушка ему надоела. Как бы в ответ на мои подозрения, Алекс продолжил: «Но тяжелее всего другое: его нечеловеческие стандарты. Ну… то есть, в некотором смысле он — очень однобокое существо. Допустим, предательство, ложь, двурушничество — он этого просто не понимает. Не в том смысле, что он сознательный противник лжи… Просто в его картине мира этих вещей нет. Вообще. Они там не помещаются». — «Погоди-погоди, — прервал я. — Иными словами, концепции лжи и предательства ему неизвестны?» — Бор кивнул с плохо скрываемой гордостью. «В этом смысле он точно не человек». Или модель Адама до грехопадения, прибавил я мысленно. А вслух сказал, поднимаясь: «Там, на Фабрике, их вряд ли учили чему-либо. По сравнению с людьми Афидман кажется ограниченным, но среди особей своего рода он — несомненный гений». Мы медленно пошли вдоль бетонных глыб с торчащими из них ржавыми кусками арматуры. Под каблуками хрустела серая крупная крошка, тоже бетонная. «Если человека не развивать, — мрачно сказал Алекс, — если с рождения вдалбливать ему в голову, что он — чьё-то орудие, вряд ли он будет сильно отличаться от ога». — «Ошибаешься, — возразил я. — Есть одно коренное отличие: человек способен бороться. Собственно, это единственное, что он на самом деле умеет. Человек постоянно борется — с природой, с себе подобными, а если снаружи нет подходящего противника, то с самим собой. Это такое железное правило для нашего вида, что мы распространили его на всю земную эволюцию. Естественный отбор, слыхал? — Он кивнул. — Ну вот. Намёки на другой жизненный уклад сохранились только в мифах. И, на мой взгляд, Афидман находится в куда более тесном родстве с этими древними существами — аримаспами, нефилимами, гремлинами, — чем с тобой или со мной. Он — базис, а мы — надстройка…»

Упомянутый базис сидел на корточках посреди развалин, рассматривая чахлый зелёный росток, каким-то чудом пробившийся сквозь решётку старого уличного стока. Это был широко распространённый сорняк, достаточно крепкий для того, чтобы выжить даже в Таблице. Над двумя вытянутыми фигурными листами покачивался тонкий, прямой как стрела стебелёк, увенчанный белым пушистым шаром. На лице у Афидмана… нет, я даже не могу передать, что это была за странная смесь эмоций! Очевидно, это была его первая встреча с флорой.

«Смотри-ка, цветок! — как ни в чём не бывало заметил Алекс, тоже присаживаясь на корточки. — Каким ветром его сюда занесло?» — «Это очень старый квартал», — машинально отозвался я. «Алексбор, — сказал ог (именно так, в одно слово). — Алексбор, что это?» — «Это называется растение». — «Оно живое?» — «Да». Я вмешался: «Растения не могут ходить и разговаривать, но они пьют воду, дышат и чувствуют свет». — «У него… есть имя?» — совсем тоненько и неуверенно спросил Афидман. «Только то, которое дали люди». Я ещё рылся в памяти, откапывая название сорняка, когда Алекс сказал: «Одуванчик».

Действительно, это был одуванчик. Я почувствовал досаду от того, что меня опередили. Хотя кому как не транзитнику помнить о вещах, произрастающих во внешнем мире. Бор указательным пальцем коснулся белых пушинок. «Хочешь фокус? — спросил он у ога. — Подуй сюда. Вот так». Он вытянул губы трубочкой и дохнул; дуновение взметнуло прядь на виске у Афидмана. Ог кивнул серьёзно, даже торжественно. Приблизив лицо к цветку почти вплотную, он повторил действие Алекса. Одуванчик не подвёл: красиво выстрелил в воздух цепочкой белых парашютиков. Пушинки, сбившись в кучку, зависли над землёй, но затем, приподнятые ветром, всё-таки разлетелись и лениво поплыли в разные стороны. Одну, дрейфовавшую мимо, я поймал на ладонь. Еле уловимое, слабо щекочущее прикосновение. «Фокус?» — полувопросительно сказал Афидман, и я, внезапно для себя, возразил: «Нет, это был не фокус. Это, селезёнкой клянусь, контакт». — «Да, — с широкой улыбкой подтвердил Алекс. — Тут ты, пожалуй, прав». И ог повторил, закрепляя в памяти новое слово: «Контакт».

Вечером позвонил Трясуто, страстно, одышливо посопел в трубку и только после моего третьего раздражённого «слушаю!» подал голос: «Приветики, Эд, ты куда подевался?» — «Никуда, — ответил я как можно спокойнее. — Вот, с тобой беседую». — «Ну да, ну да, — заюлило это чмо. — Просто тебя не было на облаве, а жаль: вместе-то было бы веселее, бодрее было бы вместе…» — «Это ты по приказу Джаму меня пасёшь?» — в лоб спросил я. Его реакция была предсказуемой: «Да бог с тобой, Эд! Я просто так позвонил, поинтересоваться. Вдруг ты прихворнул или ещё чего…» — «Я здоров. Просто работы много». Это было почти правдой, не придерёшься. И, прежде чем он смог задать новый вопрос, я применил встречную тактику: «Так что там с облавой? Я думал, она послезавтра». Трясуто охотно ударился в объяснения. «Чаще надо в рассылку заглядывать! — с торжеством объявил он. — Сколько раз я тебе говорил, Эд, что нельзя быть таким рассеянным?» Нисколько, но Трясуто уже всецело уверовал в свою роль заботливой мамаши. Опуская большую часть его сюсюканья, резюмирую то, что касается облавы. Легионерам при помощи «Аримаспи» удалось обнаружить и изолировать триста пятьдесят пять огов. Негусто. Почти столько же погибло в первые сутки после обрушения Купола. Местонахождение двухсот шестидесяти двух оставалось неизвестным. Тут я мог дополнить, используя информацию, полученную от волонтёров. «Следует искать на чёрном рынке. Говорят, они пользуются бешеным спросом». Он хихикнул. «Неудивительно. Они же безотказные, ты не знал? Сделают любое, что им велят… Надо было припрятать хотя бы парочку». Ужасно хотелось вмазать ему прямо сейчас. Всадить кулак поглубже в это болтливое сало. И я ответил с затаённой ненавистью: «Правда? А я и не знал, что ты такое педо». Трясуто неуверенно засмеялся. «Что за дурацкие шутки, Эд? Я не извращенец! Но я никогда не упускаю возможности заработать…» Тут я понял, чем он всегда был мне противен — вот этой своей искренней низостью, неотделимой от его натуры. Его робкие попытки подружиться со мной брали начало из того же источника. «Значит, ты авантюрист, Юсуто», — сказал я и, сославшись на занятость, завершил разговор.

Сразу вслед за этим меня накрыла экзистенциальная мрачность. Это нормально, это со мной случается не впервые. Однако из-за неё неизбежные будущие неприятности рисовались мне в преувеличенно чёрном свете. Неучастие в облаве могло плохо отразиться на моей позиции в «Аримаспи». Сколько ещё дней я смогу безнаказанно избегать Командующего Джаму? Срок моей явки, отложенной из-за облавы, скорее всего, придвинулся ближе. Но я не мог заставить себя просмотреть почту. Это было бы всё равно что вдохнуть повторную порцию яда, от которого я только что исцелился. Вместо этого я… (Конец записи).

В нынешнем году вся планета отмечает день рождения человека, который, в буквальном смысле слова, изменил вековой ход человеческой истории и культуры. Угроза ядерного оружия, локальные войны и конфликты, разобщённость и агрессия — так выглядел мир, в котором 70 лет назад родился Субраманьям Гиаз. Это произошло в 2043-м году, а в 2099-м величайший мудрец и авгур современности покидал уже совсем другую планету. Мир, лишённый насилия, нищеты и несправедливости, говорящий на одном языке, получивший новую религию; мир, в котором каждый мог рассчитывать на помощь и понимание. Всего 70 лет отделяют один мировой порядок от другого. Каким образом Гиазу удалось добиться таких поразительных изменений? Об этом — наша сегодняшняя беседа с известным публицистом и исследователем биографии Первого Координатора Ирвингом Дж. Терсиппером.

И.Т.: — Я хочу внести небольшую поправку. Гиаз, несомненно, был выдающимся человеком, но я не думаю, что он с младенчества замышлял изменение мирового порядка. Свои главные откровения он получил в возрасте 13 лет, а первые опыты над синтами относятся к 60-м годам XXI века. Какую дату считать началом нового мироустройства — решайте сами. Но этот промежуток, за который всё произошло, — он меньше. Уж никак не 70 лет…

— Ну, хорошо. Раз уж вы начали рассказывать о жизни Гиаза, давайте продолжим в этом направлении. Тяжело ли вам было работать над его биографией?

И.Т.: — И да, и нет. Конечно, Гиаз — невероятно закрытый человек. Это большой парадокс — ведь, казалось бы, о нём знает каждый школьник. Однако некоторые вещи до сих пор остаются тайной за семью печатями. И это с момента основания Таблицы служило пищей для всяких домыслов. Я в своих книгах попробовал совместить две стороны медали: создать убедительный психологический портрет, опираясь лишь на достоверные факты. В некотором роде это было даже увлекательнее, чем заранее знать всю его подноготную. Мне пришлось перелопатить массу сведений…

— Например?

И.Т.: — Например, реконструировать условия его детства и отрочества. На каком историческом фоне формировалось мышление Гиаза — это ведь очень важно… Но сложнее всего было читать специальную литературу. И богословскую, и философскую, и сугубо медицинскую — о работе мозга, о том, что вызывает эмпатию и авгурство. Вот это всё.

— Похоже, овчинка стоила выделки. Многие эмпаты считают, что вам удалось передать особенности их мышления.

И.Т.: — Это приятно слышать.

— Но вернёмся к Гиазу. Одни называют его самым выдающимся политиком столетия, для других он — основатель новой религии, для третьих — убийца науки. Кто он для вас в первую очередь и почему?

И.Т.: — Лучший в мире тренер. Роли, которые вы сейчас перечислили, — давно известные, расхожие стереотипы. А Гиаз — это новый тип сознания. Это такой взгляд из будущего, опираясь на который он начал тренировать человечество, — так, чтобы оно с честью выдержало возможные потрясения. Такого в мировой истории ещё не было.

— Когда вы говорите о потрясениях, вы имеете в виду…

И.Т.: — Увеличение числа эмпатов, например. Близость экологической катастрофы. Это первое, что приходит в голову. Но потрясения — это не обязательно война, конфликт. Кардинальное изменение жизненного уклада не менее болезненно. Я уж не говорю о том, как трудно поменять образ мышления…

— Гиазу это удалось, как по-вашему?

И.Т.: — Ему удалось убедить всех, что это необходимо. В этом смысле он, конечно, гениальный политик. Он воплотил в жизнь самую дерзкую мечту социологов и философов.

— Объединение Земли.

И.Т.: — Да. При этом противники Гиаза любят повторять, что все его идеи заимствованы. Действительно, ключевой для Гиаза термин «ноосфера» придуман священником и философом Тейяром де Шарденом. После него учение о ноосфере успешно разрабатывал Вернадский. Не говоря уж о том, сколько учёных потопталось на теме экологических бедствий. Но всё это, как написал Шекспир, «слова, слова, слова». Никто из этих достойных людей не спешил переходить от теории к практике. Не будем их осуждать; они не знали рецепта.

— А Гиаз знал?

И.Т.: — Знает ли авгур заранее, что его действия окажутся успешными? Глупый вопрос. Но, вопреки расхожему мнению, предвидение не отменяет ни свободы воли, ни творческого мышления. Вы можете знать, что изобретёте в будущем нечто полезное, но чтобы изобрести это полезное, вам придётся достичь определёного уровня знаний и умений. Гиазу повезло: он оказался идеальным сосудом, в котором смешались сведения из разных областей знания. Получившимся коктейлем он опьянил весь современный мир.

— Каков секрет успеха, по Гиазу?

И.Т.: — Чтобы побороть социальную инерцию, надо творить чудеса. Только чудо способно задать мировой истории новое направление. Ведь что представляла собой группа Гиаза эпохи шестидесятых? Это кучка единомышленников, производящих опыты над синтами. Учёный мир смотрел на эти опыты скептически. Поэтому Гиаз и его сторонники обслуживали богатых и влиятельных, но далёких от науки людей. Бизнесменов, политиков. Печально, конечно. Но благодаря этому у них завелись собственные средства, они смогли купить участок земли…

— На котором ныне стоит Таблица.

И.Т.: — Именно так. Это давало им независимость, никто толком не знал, чем они там занимались. Не потому, что это был такой уж страшный секрет, а потому, что эти ребята казались всем кучкой безобидных психов. И вдруг, в один прекрасный день, 12 мая 2063 года, — бац! — в мире падают все языковые барьеры. Внезапно люди заговорили на одном языке. Все понимают всех. Так просто и так потрясающе! Спустя несколько дней мировой интернет взорвало выступление Гиаза, который взял на себя ответственность за это чудо. Представляете? Такой… язык террора, вывернутого наизнанку. Люди, естественно, жаждут подробностей. И тут уж он разворачивается на полную катушку. Журналистам предъявляют Башню, которую Гиаз называл Антивавилонской. Первый запущенный им синт, Калиота, располагался на высоте шестого этажа, но этого было достаточно, чтобы весь мир заговорил одинаково. И уже на этом языке, на языке Калиоты, начинает звучать пропаганда нового учения. В кратчайший срок издаётся книга — единственный принадлежащий Гиазу текст. Выходит курс видеолекций. 31 декабря Гиаз провозглашает себя Отцом-Основателем Трансурановой Церкви, к нему толпами стекаются последователи. Среди них много эмпатов. Вообще, у эмпатов к Гиазу отношение непростое, однако именно при нём они перестают быть париями. И тут начинается следующий виток его деятельности, более масштабный. В последующие годы мир постигает азы нового мировоззрения.

— В чём оно заключается?

И.Т.: — Доказано существование Омеги — сверхразума, зародившегося в ноосфере. Это первое. Второе: выясняется, что реальность более податлива, более подвержена изменениям, чем люди привыкли думать. И у Гиаза есть волшебная кнопка, позволяющая влиять на прошлое.

— Вы говорите о Святой Машине?

И.Т.: — О ней. Далее: пересматриваются и обнародуются результаты опытов, проводимых с участием эмпатов. Паранормальные явления, от которых наука досадливо отмахивалась, получают новое объяснение. И, наконец, возникает область знания, которую сам Гиаз по аналогии с метафизикой называл метахимией.

— Что это такое, в двух словах?

И.Т.: — Если вкратце, то метахимия — это набор сведений о синтах и об их основных свойствах. Что есть синт, по Гиазу? Глубинная матрица личности, с рождения впечатанная в психику человека. Гиаз назвал свою науку метахимией, когда установил, что таких матриц довольно много. Структурно они сильно отличались друг от друга, что противоречило старым понятиям о душе. Следовало придумать новую терминологию. И Гиаз начал присваивать им отдельные названия, по аналогии с химическими элементами. При нём было открыто или реконструировано порядка тридцати синтов.

— Если продолжить аналогию Гиаза, душа — это вещество или соединение?

И.Т.: — Скорее, соединение, да. Но законы обычной химии тут не работают. Душа — это то, что возникает на основе синта и второй сигнальной системы. Она — посредник, который отвечает за адаптацию личности к внешним условиям. В основе зрелой души по-прежнему лежит синт, но он искажён до неузнаваемости.

— Зачем потребовалось вкладывать в человека такую сложную, громоздкую систему?

И.Т.: — Отнюдь не для того, чтобы этим нас осчастливить. Нет, таким образом Омега усложняет себя. Глядите. С одной стороны, есть порождённые им базовые структуры — синты. Пуповиной, которая связывает их с Омегой, является так называемый П-импульс. Каждая живая душа испускает непрерывный сигнал, нацеленный в ноосферу. Что такое ноосфера? Условно говоря, система фильтров. Гиаз выделял там четыре основных слоя — Мнема, Вёльва, Пневма и Плерома. Они служат для фильтрации и очистки сигнала. Иными словами, отсекают от П-импульса всё лишнее и наносное. Но если новый синт оказался достаточно стойким, его структура и свойства закрепляются в Плероме.

— Это похоже на мутацию.

И.Т.: — Это прообраз всякой мутации. Лично я предпочитаю использовать слово «саморазвитие» — оно менее обидное.

— Омега разумен?

И.Т.: — Скорее безумен, с нашей точки зрения. Но только Гиаз мог бы сказать вам точно. Его Великое Откровение — плод прямого контакта с Омегой. Это благотворно повлияло на него вначале, но не могло совершенно застраховать Гиаза от ошибок, таких как история с Лиотами. В середине 90-х популярность Отца-Основателя начинает падать. Это прозвучит цинично, но только его загадочная смерть в 2099-м вызвала новую волну интереса.

— Хорошо, что вы об этом упомянули. Удалось ли вам, биографу Первого Координатора, раскрыть этот секрет?

И.Т.: — Об окончательной разгадке говорить рано. Известно, что Гиаз работал над новым мощным проектом. К этому моменту он стал скрываться от людей. Много времени проводил в Наосе, около Святой Машины. Поэтому в решающий момент никого рядом с ним не оказалось. Свидетелей нет.

Есть и другие странные моменты. В завещании Гиаза, написанном за несколько дней до его гибели, сказано: «В случае моей внезапной смерти прошу назначить комиссию по расследованию причин в составе…» И далее — список, в который включены четырнадцать персон. Чем был обусловлен выбор Отца-Основателя, не совсем понятно; некоторые из этих людей никогда с ним не встречались. Самый младший из них ещё не достиг совершеннолетия. Тем не менее, эти четырнадцать честно исполнили свой долг. Расследование велось целых шесть лет, однако результаты до сих пор неизвестны. Эти люди внезапно прервали все сношения с Церковью и образовали собственный автономный кластер в Таблице. Этакое государство внутри государства. Они скрылись внутри, и никто их больше не видел.

— Возможно, они до сих пор живы.

И.Т.: — Мне тоже так кажется. Именно поэтому меня не оставляет надежда, что нам всё-таки удастся разгадать последнюю, самую мрачную тайну Субраманьяма Гиаза.

— На что вы готовы ради этого? Решились бы вы поехать в самый закрытый город на Земле?

И.Т.: — Этот вопрос уже почти решён. Я, практически, сижу на чемоданах, обговаривая последние детали с Четвёртым Координатором Таблицы. Читатели моего блога хором советуют запасаться плащом и непромокаемой обувью.

— Мы надеемся, что путешествие будет удачным. И что совсем скоро мы возьмём в руки вашу новую книгу, в которой завеса тайны будет приподнята.

И.Т.: — Я тоже на это надеюсь. Большое спасибо.

The New Times. - 2113. - Љ 6.

Таблица, в которой мы живём, — это город поверх другого города. Когда её только начали возводить, здесь было дофига зелени и солнца. Всё изменилось после смерти Отца-Основателя. Именно тогда над городом навис мрачный, неотменяемый Циклон. Хорошей погодой стали называть периоды слабенькой мелкой мороси, приходящей на смену затяжным проливным дождям. Многие сочли это прощальным проклятием усопшего. Пресс-служба Церкви, однако же, настаивает на том, что это так называемый «эффект отдачи»: мол, все произведённые в мире Изменения в какой-то момент наложились друг на друга и срикошетили по Башне и городу. Легко отделались, утверждают они, могло бы быть и хуже.

Как бы там ни было, а воды набралось чересчур много. Чтобы спастись от затопления, люди построили второй город — прямо поверх первого. Эта вторая Таблица была сделана из пластикового вторсырья, свезённого со всех концов мира ещё при Гиазе. В каждом секторе установили Хидоты, извергающие водяные излишки, и на этом вопрос был закрыт. Внизу, под рукотворной толщей пластиковой коры, остались туннели полузатопленного, заброшенного метро, подвальные и первые этажи зданий и тьма-тьмущая всяких старых коммуникаций. В этом мире утильщики проводили добрую половину своей жизни.

Всё это поведал мне Эдвард в достопамятный день облавы, после того, как мы побывали в бетонном, старинном квартале первой Таблицы. А гости из ДУОБТ, явившиеся тем же вечером, объяснили свой интерес так:

— Там, внизу, настоящие сокровища. Масса ещё не найденных складов, построенных при Гиазе. Сотни старых пластырей, нетронутых! Навар с одного склада равен году безбедной жизни — если, конечно, сбывать пластыри у проверенных людей… Поэтому мы охотно ходим в «нижние» экспедиции. В одиночку там, конечно, делать нечего; пропадёшь или заблудишься. Но если держаться группой — достаточно безопасно.

— От нас-то вы чего хотите? — поинтересовался Зенон. Как мне показалось — с недоумением.

— Недавно мы раздобыли старую карту… — Говорил высокий, худой, часто кашляющий утильщик с желтушным цветом лица. Глядя на него, я подумал, что блуждание по туннелям навряд ли укрепило его здоровье. Как он вообще там передвигается, в три погибели, что ли?

— Ты слушаешь, Бор? — Перестарок двинул меня в бок своим костлявым локтем.

— Не нравится мне всё это предприятие, — пощипывая небритый подбородок, заметил Зенон. Спокойно так заметил, словно никаких гостей рядом не сидело.

— Выручка пополам, — быстро, словно оправдываясь, сказал другой утильщик. Этот был плотный и чем-то напоминал нашего Джона. Но суетливо бегающие глазки портили впечатление. Мне подумалось, что он, должно быть, сильно охоч до денег.

— Как по мне, это разумное и выгодное предложение. — Это уже вступил их старшой. — Мы будем проводниками и гарантируем вашу безопасность. От вас требуется только расчистить подходы.

— Если всё действительно так просто, зачем бы вам… — начал Оодзи. Закончить ему не дала заливистая, напористая трель дверного звонка.

— Я открою! — вызвался я. Меня беспокоило отсутствие Афидмана. Не будь в общаге посторонних, он бы уже отирался поблизости, безмолвно напоминая о вечерней партии в шашки. Скорее всего, он отсиживался в укромном углу, дожидаясь ухода непрошеных визитёров. Существовал какой-то лимит на лица, которые ог признавал важными или заслуживающими доверия. Он просто и безоговорочно доверил свою судьбу мне, чуточку дольше присматривался к Джону, Зенону и Заши, ну а к Эду вообще уже привыкал медленно и со скрипом. Внезапно мне захотелось донести до него, что некоторых гостей приходится терпеть из вежливости или по необходимости — это, видите ли, так заведено у людей. Но сначала я, как и обещал, открыл входную дверь. За ней обнаружился Эдвард — такой возбуждённый и рассеянный, каким я никогда его прежде не видел. И впридачу промокший аж до самых стелек. Я привёл его к себе и вручил сухое полотенце, и пока он стирал с себя влажные поцелуи города, вкратце обрисовал ему ситуацию.

— То есть, они хотят проникнуть в какой-то подземный склад, — сориентировался Эд. — С вашей помощью.

— Угу, — кивнул я.

— А в чём заключается помощь?

Пришлось признаться, что этого я недослышал.

— Ну так пойдём, разберёмся, — по-деловому сказал он. И неожиданно ухмыльнулся.

— Знаешь, что мне это напоминает? Старые времена, когда эмпатов брали на все важные деловые встречи.

— Чтоб всё было по-честному?

— Да. — Эдвард остановился на пороге моей комнаты. — Некоторые бесследно исчезали после этого. В речке или в глухом лесу. В те лихие денёчки эмпаты носили в себе свой дар, как бомбу замедленного действия.

— И ты тоже? — осторожно спросил я.

— Мне было пофиг, я был авгуром, — ответил он. — К счастью, работодатели об этом не знали.

И, протянув руку, щёлкнул над моим ухом выключателем.

— Вот так, Бор. Свет надо экономить.

Теперь нас освещала только тусклая лампочка проходной. В её лучах я едва разглядел щуплую белобрысую тень, притаившуюся в коридорном тупичке.

— Афидман? — тихо окликнул я. Тень послушно приблизилась, из полумрака выплыло лицо с тревожными, взбудораженными глазами. Если бы ог был болтуном, — ручаюсь, он так бы и сыпал вопросами. Но непроизнесённые, неясные, они только читались во взгляде.

— Они скоро уйдут, — сказал я, подразумевая утильщиков. Но Афидман, услышав это, зажмурился, потряс головой и, обогнув нас по широкой дуге, скрылся в другом конце коридора.

— Чует какие-то неприятности, — глядя ему вслед, предположил Эдвард. — Ну прямо ходячий барометр. На всякий случай будь осторожен с этими гостями…

Человек, идущий размеренным шагом по чистой улице городка, неожиданно замер. На несколько секунд превратился в соляной столб, торчащий на краю тротуара. Застыв, он настойчиво всматривался в сторону небольшого поля с вымпелами трепетных берёзок на дальнем его краю. Поле выглядело тем неряшливей, чем больше отдалялось от цивилизации: светлые и тёмные проплешины среди травы не могли быть ничем иным, кроме кучек давнего, слежавшегося мусора. За берёзками, насколько можно было судить, начинался крутой уклон. Налюбовавшись вдосталь, человек вздохнул и провёл ладонью по лицу, но собраться с мыслями ему не дали: из-за спины прозвучала резкая трель звонка и мимо, задев его за локоть, пронёсся юный велосипедист; тут же второй пацанёнок, взывающий «Рем, подожди-и-ии!», с разбегу врезался в ошарашенного прохожего. Невольно ругнувшись, человек повернулся лицом к обидчику. Тот был чумазый как чёрт, но на диво воспитанный.

— Извините, — пробормотал он, отступая на шаг от незнакомого дяденьки, и хотел уж было скрыться, но человек поймал его за плечо.

— Постой-ка, — попросил он. — Я не сержусь, не бойся. Просто хочу кое-что выяснить.

Пацанёнок смотрел выжидательно. На вид ему было лет семь или восемь.

— Знаешь, что находится вон там? — Человек, присев на корточки, указал пальцем в сторону замусоренного поля.

— Котлован, — с готовностью ответил мальчик.

— Котлован? — переспросил непонятливый дяденька. — Это что, название такое? С большой буквы?

— Ну да. Его так все называют.

— А давно он тут?

Мальчуган с недоумением уставился на незнакомца: ну и вопросы он задаёт! Сразу видно, не здешний. Вон, и нашивка на форменной рубашке — с какой-то непонятной надписью: «ТЦ-Лаб. АВБ, 11».

— Всегда был, — после паузы ответил он. Скепсиса незнакомца это, похоже, не развеяло, и мальчик, словно желая окончательно убедить и его, и себя, повторил более твёрдо:

— Мы там играем.

Человек, всё ещё сидя на корточках, усмехнулся. Был он приземистый, ширококостный, больше похожий на спортсмена, чем на учёного, каким на самом деле являлся. Сейчас он был крепко озадачен.

— Ну, ладно, — сказал он, отпуская малыша. — Спасибо за консультацию…

Распрямившись, человек сошёл с тротуара и твёрдо зашагал в сторону поля. Мальчик неотрывно смотрел ему вслед. Его обуревали неясные сомнения. Прострекотали колёса велосипеда, и рядом с ним затормозил второй парнишка — тот самый, что двумя минутами ранее случайно задел пешехода. Этот был постарше и вполне себе чистенький, веснушчатый и востроносый.

— Чего от тебя хотел этот тип? — мрачно поинтересовался он у приятеля.

Младший мальчуган перевёл на него прозрачные зелёные глаза и честно ответил:

— Ничего. Про Котлован спросил только.

— Котлован? — нахмурился старший. — Чего ему там понадобилось?

— Не знаю… — рассеянно отозвался младший и заканючил: — Слезай с велосипеда, Ремка, ты уже два лишних круга накатал!

Но старший мальчик не слушал, следил за шагающим незнакомцем, который одолел уже половину поля и сократился до крохотной фигурки, мелькающей за травяными метёлками.

— Ну Ремка-аа, — продолжал своё нытьё чумазый, схватившийся обеими руками за руль, — отдай велик, слышишь, я тоже хочу кататься-а.

— Да на, на, забирай! — в раздражении бросил старший, соскальзывая с сиденья. — Только про велик свой думаешь! Показал дорогу шпиону — и радуешься.

— Ка-какому шпиону? — обомлел младший.

Вместо ответа Рем махнул рукой в сторону поля.

— Мы же там базу хотели сделать, забыл? Тайную! А он сейчас спустится — и всё разнюхает, где и что! Ясно тебе, нюня?

Глаза малыша широко распахнулись, воображение уже рисовало зловещую, но странно притягательную картину с крадущимся карикатурным шпионом в маске.

— Что же делать? — спросил он, всецело вверяясь опыту старшего приятеля. Рем ни секунды не колебался.

— Надо за ним проследить!

Повторяя маршрут незнакомца, они свернули с проезжей части и тоже ступили на грязное, но по-весеннему благоуханное поле. Младший с усилием толкал вперёд свой бесценный транспорт, старший помогал, придерживая его за руль. На полпути дети остановились и дружно опустили велосипед в траву. Не замечающий их взрослый в это время уже добрался до обрыва. Там он помедлил, изучая окрестности. Открывшийся вид оказался неожиданно обширным. На фоне ближнего света и дальних туч хорошо просматривался острый шпиль Башни — места, где он работал. Если присмотреться, виден был даже дымок, тонкой ниточкой сочившийся изнутри. Нахмурившись, человек опустил взгляд на дно Котлована. Придирчиво осматривая каждую впадинку, каждое деревце, он этим отвлекал себя от констатации очевидного. От мысли, что целое здание со спящими в нём людьми, похоже, исчезло бесследно. Исчезло не только физически — даже местная память не сохранила о нём никаких свидетельств. До нынешнего дня он думал, что сотворить такое под силу только Святой Машине. Но, похоже, это сделал тот, кто теперь отдыхал внизу. Внимательность сослужила человеку хорошую службу: пускай не сразу, но он заметил беглеца, которого искал. Неподвижное тело, накрытое тенью плакучей ивы.

Спуск занял больше времени, чем ему хотелось. Он начал опасаться, что не успеет вовремя. Но страхи оказались напрасными: лежащий под деревом беглец ещё жил. Его дыхание было поверхностным и затруднённым, однако глаза смотрели осознанно. Беглец скосил их на подошедшего и растянул пересушенные губы в слабой приветственной улыбке. Человека это поразило: он склонен был думать, что тот, кто находится на краю смерти, не нуждается в назойливых надзирателях. Впрочем, что возьмёшь с ога? У этих всё не по-людски.

— Намекаешь, что я тут — желанный гость? — сказал он, старательно смягчая свой голос. Интонация противоречила смыслу сказанного. — Ты научился лгать, Немтырь.

Но ог продолжал улыбаться настойчиво и печально.

— Хотел бы я знать, какой смысл… — человек на секунду запнулся, ощущая набухающий в горле комок, — какой смысл таился за твоими действиями? Может, поделишься напоследок, а, Немтырь?

Ог ожидаемо промолчал, и человек уселся рядом, прямо на сырую землю. От лежащего тела отходил, теряясь в густой траве, перекрученный, изодранный БТ-жгут. Всё, что осталось от жуткого биоробота, порождённого огом. Проследив глазами извивы жгута, пришелец снова нахмурился.

— Честно говоря, я думал, что ты против насилия… Что произошло? Святая Машина так на тебя повлияла? Или..?

Тишина милосердно охватывала обоих — беглеца и преследователя. В кустарнике, добиваясь совершенства в повторах, тенькала одинокая птица. Над обрывом торчали головы двух любопытных мальчишек, но человек не замечал их, поглощённый собственными переживаниями. Когда же он оборвал их усилием воли, продолжать разговор было уже незачем: ог отошёл легко и незаметно, словно эта последняя встреча была единственной оставшейся остановкой при переходе в смерть.

— Чёрт бы побрал тебя, Немтырь, — тихо сказал человек, и опять его интонация разительно расходилась со словами. — Оставляешь меня один на один со своими загадками. Безо всякой надежды на их решение… Что же мне теперь с тобой делать? — продолжал он озвучивать свои размышления. — Надо бы предать тебя земле. Ей-богу, ничего другого я выдумать не могу. Не знаю, как хоронят огов. Ты уж прости…

Последняя фраза растворилась в тишине, оставив впечатление недосказанности. Человек запрокинул голову и некоторое время бездумно глазел в непривычно синее и чистое небо. Потом ему пришло на ум, что тот же вид открылся и огу в его последние мгновения; это словно прибавило ему сил. Он вскочил на ноги и огляделся. Дно Котлована было неровным, рытвин и углублений в нём хватало. Сырую и рыхлую почву питали, должно быть, подземные источники. Углядев неподалёку проржавевшую погнутую табличку, человек решительно кивнул. Теперь у него был инструмент, достаточный, чтобы выкопать неглубокую могилу. Он опустился на колени перед мёртвым огом и неловко приподнял тело. Голова мертвеца запрокинулась.

— Ну, прости, — человек извинялся так, словно ог мог его услышать. — Перетаскивать на себе покойников мне ещё не доводилось.

То, что тело всем весом будет оттягивать его руки вниз, тоже оказалось для него сюрпризом. Подняв мертвеца, он зашагал к заранее облюбованному месту — туда, где почва казалась мягче. Из разжавшейся ладони ога выпал и покатился в траву маленький тёмно-красный мячик или шарик. Человек не обратил внимания. Но гладкая полоса, опоясывающая бока этого мячика, ярко блеснула на солнце. И две пары зорких детских глаз заметили вспышку. Ещё полчаса маленькие наблюдатели просидели наверху в кустах, шёпотом обсуждая странную сцену и обшаривая глазами дно Котлована, но пришелец, видимо, предпочёл покинуть их территорию другим путём. И когда они осмелились спуститься, о небывалом происшествии напоминали только мячик, подобранный запасливым Ремом, да ржавая табличка, наискосок торчавшая из небольшого холмика земли. Буквы, оставленные на табличке, были словно вручную проплавлены в железе, и складывались они в такую надпись: «Немтырь. Фабрика — Таблица — Мемориал. 2098–2124».

Я изучал саркофаг сквозь толстое бронированное стекло. Он стоял боком, довольно близко к разделявшей нас прозрачной перегородке. Кроме него, на той стороне были только бетонные стены и пол с потолком. Вся техническая начинка комнаты была выведена на эту сторону — справа, слева и вокруг меня светились экранчики непонятных приборов. Короче, филиал Второй Лаборатории оказался довольно неуютным местом. К тому же располагался он под городом, на одной из служебных станций бывшего метро. Чем-чем, а подземельями я был сыт по горло.

…Пока утихла ярость взбесившейся биоткани, пока мы, недоумевающие и испуганные, сумели зажечь уцелевшие фонари и собраться вместе, прошло, должно быть, не менее получаса. И едва мы только начали приходить в себя, как в туннеле нарисовалась группа легионеров, вызванная кем-то из наших компаньонов-утильщиков. Я бы не стал ставить им это в вину. С перепугу люди чего только не вытворяют. Уверен, сейчас они рвут на себе волосы при мысли, что так бездарно прошляпили склад. Ведь мы были почти у цели наших поисков. Тот проём в стене, куда Рем затащил ога, — это оно и было. Подземное хранилище пластырей гиазовой эпохи.

Впрочем, судя по оставленным следам, Рем Серебряков оказался там немногим раньше нас и собирался основательно покопаться в найденном. Наше появление было ему так же нежелательно, как нам — присутствие легионеров. И привело к неожиданным, большей частью неприятным последствиям. Самой большой неожиданностью оказался именно саркофаг.

Он лежал посреди склада, довольно крупный и увесистый, похожий сразу на все древние гробы, которым придавали форму человеческого тела. Когда луч света скользнул по выпуклому боку вверх, я вздрогнул: на ящике обозначился знакомый человеческий профиль. В своей верхней части саркофаг повторял черты лица Афидмана.

Кое-что начало проясняться. Ог, захваченный дезертиром, перепугался до чёртиков и запустил какой-то мощный процесс, на который спешно примчалась вся биоткань в радиусе ближайших трёхсот метров. Иными словами, Афидман соорудил себе прочную защитную оболочку из того, что имелось под рукой, — то есть, из местной техножизни. Излагая всё это службам безопасности ТЦ, я побоялся, что меня примут за психа, но, как ни странно, они меня поняли. Во всяком случае, попыток взломать саркофаг ломом или разрезать электропилой можно было не опасаться. Но в процессе разбирательства вся правда выплыла наружу. Ну да, мне пришлось выложить им всё: от первой встречи с Серебряковым до знакомства с Афидманом.

Большая часть моей исповеди прозвучала уже не в туннеле, а в более комфортных условиях. Видимо, в судьбе у меня аршинными буквами был прописан «Санфлауэр» — самый большой и гламурный гостиничный комплекс нашего города. В невинных сплетнях он представал средоточием изобилия и роскоши, но мне доводилось слышать и более мрачные слухи, в которых сообщалось о гигантском подземном казино, об алкоголе, льющемся рекой, о мафии и наркотиках. А около «Санфлауэра» располагалась Арена, на которой я уже провёл несколько незабываемых часов.

И на сей раз одним часом дело тоже не ограничилось. Свидетелей моей исповеди было несколько. Один, подтянутого вида, выдавал себя за секьюрити, но настороженные взгляды коллег изобличали в нём легионера из Башни. А вот другой, хлыщеватый и вёрткий, совершенно точно был из свиты нашего мэра. Я пару раз видел его лицо по телеку. Эмпата, как мне показалось, тоже подогнали местного, входившего в гостиничный штат. Он сидел у двери тихо, как мышка, и делал вид, что карябает что-то в блокноте, но я вспомнил поучения Риомишварда и был начеку. Сам Эд, между прочим, куда-то запропастился ещё во время той подземной суматохи, а спрашивать в лоб у этой троицы, что с ним стало, я не решился. Поэтому, понадеявшись на светлый ум и изворотливость моего друга-авгура, я сосредоточился на себе.

…И был подвергнут долгим, кропотливым расспросам о повадках и привычках моего ога. Что он ел, как он спал, и всё в таком духе. Логика их вопросов была мне чужда. Я полагал, например, что их интересуют манипуляции с биотканью, но от этих сведений отмахнулись досадливо и небрежно. Зато несколько раз принимались выпытывать, что именно он мне говорил. Каждое слово Афидмана было оценено и взвешено многократно. Удивило их и то, что ог имел собственное имя. «Он явно уже общался с людьми», — забывшись, обронил местный менеджер. Легионер едва на него не шикнул.

Когда они наконец от меня отстали, я ничего так не жаждал, как тишины и покоя. В общагу меня не отпустили — велели подождать в отдельном гостиничном номере. Я повалился на кровать и некоторое время тупо пялился в потолок. Но всё-таки я был слишком взвинчен, чтобы отдохнуть как следует. Снова и снова, отдельными кусками и фрагментами, в памяти всплывали сцены нашего подземного путешествия. И постепенно, исподволь, меня стало точить чувство вины за произошедшее. Почему я был столь беспечен? Как мог забыть, что Серебряков прячется где-то в городе? И ведь он предупреждал, что будет следить за мной. Я даже видел отсветы его фонарика, когда мы стояли на развилке. И Афидман… почему меня не насторожила его нерешительность? Я забылся, позволил азарту увлечь меня вперёд. И вот результат: фиаско по всем фронтам. Мало того, что я вернулся из похода с пустыми руками, мало того, что привлёк к себе внимание церковников, — так ещё и друга своего умудрился сделать их подопытным кроликом!

В разгар невесёлых мыслей дверной замочек щёлкнул. Я вяло приподнял голову — и тут же захотел развидеть того, кто хищно улыбался, стоя на пороге. Кобольд, шеф Службы безопасности. События принимали самый худший оборот из возможных.

Правда, Кобольд пока ничем не подкрепил мои страхи. Напротив, вполне любезно сказал:

— Привет.

Я промолчал, ожидая, что последует дальше. Шеф СБ переступил порог, и дверь за его спиной бесшумно закрылась.

— Что-то я в последнее время часто натыкаюсь на твою физиономию, — пояснил он, приближаясь к кровати. И, подтянув под себя стул, уселся. — Такие знаки нельзя игнорировать. Так что я пришёл пообщаться.

Я тоже сел, спустив ноги с постели. И молча ждал продолжения.

— Алекс Бор, — провозгласил он после паузы. — Один из немногих свидетелей Изменения, уничтожившего Купол-1. Это первое. Человек, который дважды наталкивался на Серебрякова. Все спецслужбы его ищут, а находит Бор. Это второе. — Он начал загибать свои длинные желтоватые пальцы. — Ещё он водит дружбу со странным, нетипичным огом. Скажу по секрету, — тут Кобольд театрально понизил голос, — что именно этого ога Фабрика жаждет, как манны небесной. Знаешь, почему? У них всё производство простаивает из-за этого. Оговоды страстно надеялись увидеть его среди тех трёхсот пятидесяти пяти, которым удалось вернуться на родину. С моей помощью, прошу заметить… Но вышла осечка. Ты не представляешь, как они виляли из стороны в сторону! Мне пришлось изрядно попотеть, чтобы вытянуть из них это жалкое признание. Столько шума из-за одного-единственного ога, а! Не припомнишь, какой код стоял у него на одежде?

Он замолк и смотрел выжидательно. Я неохотно промямлил:

— АКУ-3000.

— Именно! — Кобольд хлопнул в ладоши. — Он самый и есть. Протагонист третьей серии. Стало быть, всё это время главная деталь Фабрики хранилась у тебя в комнате. Какой там пункт по счёту? Уже третий? Так сказать, на десерт. Знаешь, о чём я начинаю думать? «Что-то мы тут упустили». И даже: «Странно, что такой ценный кадр работает не у нас».

— Спасибо за комплимент, — сказал я, чтобы чем-то заполнить новую паузу, — но мне…

— Это не комплимент, — перебил он. — Это инстинкт самосохранения. Совпадения — всегда повод насторожиться. А ведь есть ещё и четвёртый пункт. Вишенка на торте. И называется он: «Алекс Бор — звезда Арены». Человек, который боролся с призраком Отца-Основателя, — и одержал победу. Звучит, а?

Весь этот фарс, если копнуть поглубже, становился не только глупым, но и опасным. Я спросил:

— Вы никогда не работали журналистом? Они такие заголовки штампуют нарочно, но вам-то зачем?

— А, пардон, увлёкся, — ответил он. — Это флюиды нашего мэра — вот кто был плодовитым писакой. — Прервав объяснения, Кобольд окинул меня тяжёлым оценивающим взглядом. — А ты поборзее, чем кажешься. Вон, даже тявкать осмелился…

— Пытаюсь понять, чего вы от меня хотите.

Тут он опять широко улыбнулся.

— Ну, это как раз просто, Бор. Сотрудничества.

Время, как огромный змей, готовилось сбросить кожу. Покинув Фабрику с её застывшим укладом жизни, я вдруг остро это почувствовал. Может быть, из-за того, что руки мои покоились на руле, а нога жала на педаль газа. Получив водительское место, я восстановил пошатнувшуюся уверенность в том, что являюсь не простым наблюдателем событий, а их активным участником.

Ог за спиной фыркнул так, словно его раздражала цепь моих рассуждений. Он был наглядной иллюстрацией к будущему Афидмана. Беловолосый — но волосы жёсткой копной закрывают уши и щёки. Тонкокостный, но неожиданно высокий, каланча среди низкорослых огов. Нос у него был длинный, как у какой-то охотничьей собаки, глаза — намного темнее, чем у Афидмана: в коричневом чае плавают золотистые искорки. Он был облачён в добротный коричневый костюм, и это тоже казалось необычным: я привык, что оги серии АКУ не расстаются со своей биотканью. На левом запястье у него красовались дорогие часы, время от времени он поглядывал на них, недовольно хмурясь и моргая. Большую часть нашей совместной поездки мы провели в тишине; я вёл машину и разглядывал его в зеркальце заднего вида, он — сверялся с часами и неприветливо изучал мой затылок. Кажется, я ему не нравился. И эта его мимика тоже была нетипичной для ога.

Иттрия и Гелии с нами не было. Пестроволосая улизнула после посещения кладбища; эмпат уверял, что своим ходом он скорее доберётся до города. Весть о завершении переговоров так его обрадовала, что он охотно уступил мне свои полномочия. Наверное, ему не терпелось оказаться подальше от Фабрики. Он обещал, едва только выберется наружу, связаться с церковниками, с тем, чтобы нашему экипажу дали зелёный свет. Так что продвигались мы беспрепятственно. Однако, судя по всему, не так быстро, как хотелось бы моему попутчику.

— Сколько ещё по времени до этой лаборатории? — разбивая неуютное молчание, спросил он.

Я пожал плечами.

— Минут двадцать.

— Долго, — проронил ог. И уставился в окно. — Такой огромный город.

Мы только-только въехали на окраину. Мимо один за другим проплывали ветхие бетонные корпуса.

— Вы уже бывали за пределами Фабрики? — поинтересовался я. Ог недоверчиво воззрился на мой затылок.

— Нет, разумеется. Но я умею общаться с людьми.

О людях он говорил с очевидным пренебрежением. Как будто это такая низшая форма жизни. И я не удержался, спросил довольно ядовито:

— У вас, наверно, тоже есть имя?

Кажется, своим вопросом я угодил в чувствительную область: Второй Протагонист нахмурился и ответил с запинками, недовольно:

— Нет… Я отказался от этой… сомнительной чести.

— Ясно, — кивнул я. И внезапно его прорвало, ог заговорил мрачно и напористо, словно моя реплика вернула его к решению давней, застарелой проблемы.

— Для вас, для людей, всё просто: кто не имеет имени, тот не индивидуален. Другая культура, вам непонятная… даже чуждая… она выросла у вас под боком, но вы и понятия не имеете… И эта мощь, и вся эта красота…

— Нет, почему же, — перебил я, видно, слегка заразившись его волнением. Мне почудилось, что ог говорил о чём-то, что очень плохо укладывалось в слова, но было для него действительно важным. Хотелось донести до него, что и среди людей есть такие, которые прислушаются к любому призыву о дружбе и помощи.

— Почему же, — повторил я. — Мы пытаемся.

— Это самообман, — печально отозвался он. — Изначально рождённые слабыми, вы всё своё познание сводите к одному вопросу: как это использовать? Не подумайте, что я обвиняю, — мы все ограничены своими рамками. Но вы позабыли, что ваш путь… ваше толкование мира — всего лишь одна из граней. За пределами этого толкования вы видите только хаос. Вот… вот почему я не хочу хоть в чём-то казаться похожим на человека.

— Тогда объясните мне, пожалуйста, — сказал я, пытаясь одновременно смотреть на него и следить за дорогой, — почему Афидман не пошёл по вашему пути? Почему он хотел и пытался играть по нашим, человеческим правилам?

— А почему вы так в этом уверены? — ощетинился ог. — Возможно, вы навязываете ему свои желания?

Это был каверзный вопрос, и я на секунду задумался, прежде чем продолжить наш спор.

— Я… не уверен. Но он учился быть отдельным. Для ога это…

— Верная смерть, — перебил собеседник. — Инвалидность души, а потом — угасание тела.

Должно быть, моё недоверие его раздражало. Он добавил, серьёзно и проникновенно:

— Поверьте, я сам прошёл через это. Когда… после того ужасного эксперимента… Третий Протагонист нарушил связь между мной и моим Хором. Все АКУ второй серии в одночасье превратились в мусор, годный лишь для помойки. Через полгода от них ничего не осталось.

— Но вы-то живы, — возразил я, испытывая странную смесь сострадания и стыда.

— Я жив, — подтвердил ог, — поскольку тоже Протагонист. Но меня не существует.

Я честно пытался вникнуть в его слова. Получался какой-то кот Шрёдингера. Или человек-невидимка. Но для него это была не фигура речи, а реальность — живая и единственная. В зеркальном овале мелькало его мрачно-торжественное лицо.

— Перед вами существо с тяжёлой инвалидностью, — пояснил он.

В кармане у меня загудел телефон. Неизвестный входящий вызов. Ог продолжал, словно не слыша:

— Мистрис была так добра, что сделала меня своим помощником. Я кое-как живу со своей отдельностью, но продолжаю ненавидеть её.

Нехорошо дразнить несчастных, но я не мог не спросить:

— Значит, у вас с Афидманом личные счёты? И вы не делаете скидку на то, что ему тоже пришлось несладко?

Телефон продолжал шуметь и вибрировать. Кто-то настойчиво пытался со мной связаться. Но мне хотелось услышать, что ответит попутчик.

— «Ты не обязан его любить». Так сказала мне Мистрис после той катастрофы. А сострадание огам неведомо.

Эти слова бросали между нами огромную невидимую пропасть, которую невозможно было пересечь. А у меня уже не было времени на поиски подходящего ответа: от филиала Второй Лаборатории нас отделяли несколько метров переулка. Паркуясь, я разглядел у дверей высокую фигуру: нарочито небрежная поза, руки в карманах знакомого чёрного дождевика… сам начальник Службы безопасности, Проспер Кобольд. И, словно убоявшись этого зрелища, телефон поперхнулся собственным сигналом и затих.

— Ну, хорошо, — скороговоркой сказал я, — положим, всё, что вы говорите, — правда. И что человек не в силах понять ога, и что место Афидмана на Фабрике… Обещайте мне только одно, ладно?

— Что именно?

— Что вы не причините ему вреда, когда будете извлекать из саркофага.

Второй Протагонист как будто поперхнулся. Я в его сторону уже не смотрел, но звук был — наподобие этого. И когда он после тяжёлой паузы заговорил, голос его звучал совершенно по-человечески.

— Ну, знаете… Вы просто невыносимы. Что вы там себе нафантазировали?

Ох, Алекс, да разве же надо быть предсказателем, чтобы проследить этапы моего обратного пути?! Уверившись в том, что я повернул назад, мой организм испытает прилив сил. Я всё ещё буду ощущать лопатками пережитое давление, поэтому ноги сами понесут меня к городу. И когда вдали покажется вокзал, мои плечи освободятся от последних остатков тяжёлого груза. Я уже ни за что не буду отвечать, а это, ты знаешь, самый примитивный вариант. Быть безответственным — противно и малодушно, но так легко…

Жалею, что не сказал тебе больше ободряющих слов. Наверное, в глубине души я рассчитывал, что мы ещё увидимся. Хотя надежда на это исчезающе мала. Так, маячит что-то эфемерное, не из этого места и времени. Это, конечно, странно. Возможно, я заразился твоим молодым упрямством и оптимизмом. Молодость ведь, по сути, оптимистична. Её предают и сбивают с ног, наносят ей раны и теснят её к пропасти, а она и на краю продолжает твердить: «Не верю». И смешивает в общем коктейле глупость и чистоту, пьянящее сочетание. Бог, как известно, любит невинных и дураков, а пьяных и беспамятных — хранит и отводит от бед. Так что не надо трезветь, Алекс, не отрезвляйся…

Эх, сюда бы какую-нибудь попутку! На эти рельсы просится броневичок. Всё опять привычно-мокрое и потому — скользкое. Но пахнет травой и землёй, а не бензином и пластиком. Технический запах железной дороги был смыт бесчисленными поколениями осадков, и слабый горьковатый привкус в воздухе напоминает запах междугороднего автобуса, не более… Как я любил этот ночной неповоротливый транспорт! Я обязан ему массой хороших воспоминаний. Сколько раз мы с Мартом сбегали со скучных семинаров и, сев на рейсовый автобус, ехали развлекаться в соседний город! В общежитие следовало вернуться до полуночи, и каждый раз мы, небритые золушки, мчались как угорелые. Тыква превращалась в карету, карета — в самый поздний рейс, а в роли мудрой феи оказывался сторож, запирающий двери кампуса… Потом, прослеживая хитросплетения страшной и прекрасной сказки о будущем человечества, я невольно радовался единственному привычному предмету, способному пересекать мир бесплодных пустынь. Мир измельчавших людей, исчезающих ресурсов, единственными яркими пятнами в котором оставались красные ягоды, кладбищенские венки да салатовые бока последнего на Земле автобуса… Нет, было ещё одно яркое пятно: глаза Спящего, которые откроются в самом финале человеческой пьесы. Уже почти извергнутый из Вёльвы, я мельком поймал этот взгляд — так с тех пор и ношу его с собой, как портмоне в нагрудном кармане.

Левой-правой, сено-солома… Просто так идти скучно, а я позабыл все песни. Подошла бы какая-нибудь частушка, речёвка какая-нибудь, на худой конец. Чтобы идти и скандировать. Хммм, что бы такое… Допустим, «слабость и героизм». Ха! В этом девизе проглядывает нечто возвышенное, хоть сейчас на гербовый щит. Но куда точнее сниженный вариант: «слабоумие и отвага». Можно им заклеймить все огромные, тысячелетние усилия человечества. Потому что главное, как всегда, упустили из виду. Главное — это труд. Трудись в поте лица своего и возделывай землю. Не играй с силами, в которых смыслишь немного. Иначе окажешься перед сухим и бесплодным миром, в заложниках у дряхлой, угасающей Анимы:

«…и мы вверяем ей наши упования и молитвы, и привозим к ней на смотрины Спящего, вечного жениха. Но алхимическая свадьба не состоится…»

Да, моя дорогая Элька, когда ты вычёркивала эти слова из моей беспомощной пьесы, то вместе с водой умудрилась выплеснуть и младенца. Сверхъестественные силы не обязаны сочетаться ради нашего блага. И Спящий — это не магический рубильник, включающий машину изобилия и удачи. Всё, что мы имеем, это наши собственные победы и поражения: убогий возделанный клочок земли в первом случае и горстка диких красных ягод — во втором. Так работает жестокое милосердие этого мира. Устал бороться? Скушай ягодку, доставшуюся бесплатно, только не хнычь потом, что она была ядовитой…

Ещё разрешено уповать на чудо. Именно этим я займусь, когда впереди покажется вокзал. О, а вот и он! Там меня караулит почётный эскорт — трое легионеров в сопровождении Трясуто. Последний — в сильном волнении, но сияет, как начищенный пятак. Ему кое-что пообещали за мою поимку. Заранее знаю, как он будет оправдываться. «Прости, Эд, но в новой Реальности я хочу быть мачо…» Мачо-лечо, ха-ха!

Секундочку, только справлюсь с дурнотой… Это последний наплыв паники, её девятый вал. На самом-то деле, я морально готов. Они будут уверены, что застали меня врасплох, так пусть поломают головы об моё нетипичное спокойствие.

…Будь я поэтом, сочинил бы песню — о своём крестовом походе против Таблицы. В псевдофольклорном стиле. А называлась бы она — «Авгурская неизведанная». Тонкий парадокс, который, конечно, не по зубам такому дебилу, как Трясуто. Но я передам ему по наследству этот забавный экспромт, пусть поржёт напоследок.

Мысли в голове убывают с каждым шагом. Их вытесняет звенящее эхо, источник которого — я это чую — находится где-то за горизонтом. Там титанические пласты воздуха уже расплетают свои змеиные кольца, выделяют из себя странные переливчатые сполохи, похожие на полярное сияние. Селенитовые флаги поступательным маршем стягиваются к городу.

Я делаю последний шаг навстречу карательной делегации и говорю ожидаемое: «Ну, здравствуй, Юсуто».

На этих пустынных рельсах солнце жарило без передышки. Его блестящие зайчики скакали вокруг, как мячики, и, утомившись, прыгали мне в глаза. Я от такого чихаю. Чихнув десятый раз кряду, я силой воли попытался подавить щекотку в носу. Организм как будто решил избавиться разом от всего сгущённого воздуха Таблицы, вот и выталкивал его наружу самым простым и немудрёным способом. Но мысленная муштра подействовала, и я сумел, насколько позволяли настырные лучи, присмотреться к окрестностям.

Земля по обеим сторонам от железнодорожного полотна простиралась цветущая и нетронутая. Я видел густую траву в половину человеческого роста, из которой высовывались трогательные метёлки молодых берёз. Они уже покрылись салатовыми клювиками новой листвы. Налетающий ветер ласково трепал эту свежую зелень, и она сомнамбулично покачивалась под его порывами. Растения блаженствовали, а вот я очень быстро взмок. Хуже всего чувствовали себя лопатки, накрытые рюкзаком. Ноги у меня ныли ещё с достопамятной гонки по территории Фабрики, но это меня, скорее, обрадовало, чем расстроило, потому что по моим внутренним часам с тех пор прошло не меньше недели; боль же подсказывала другое. Я достал мертво молчащий мобильник и сверил по нему время. Было десятое мая две тысячи сто тридцать четвёртого года. Часы показывали 10:56. Батарейка садилась, поэтому, выяснив всё, что требовалось, я отключил телефон. И после этого начал думать. С тех пор, как я был похищен Гелией, прошло около полутора суток. В этот промежуток каким-то образом втиснулись посиделки у Риты, посещение Фабрики, гибель Второго Протагониста и дежурство в Башне под надзором Кобольда. Никто из перечисленных не назвал мне точное время перезагрузки, но я подозревал, что она уже не за горами. Витало что-то такое в воздухе. И безразличие растений, и всё обманчивое спокойствие земли было иллюзией. Именно поэтому я потел, пыхтел и жарился, но упрямо не сбавлял темпа. Усилия мои были вознаграждены: получаса не прошло, как по сторонам дороги замелькали приземистые бетонные параллелепипеды. Насыпи, на которых они стояли, сделались круче и плешивее; по глинистым склонам за их торцами вздымались и опускались сосновые и берёзовые рощи. Здесь повеяло прохладой, по небу лениво протащилось облако, но впереди, где насыпи сокращались и пятились прочь, меня ожидал финальный отрезок пекла.

Это ещё не стало полноценным воспоминанием, но местность выглядела знакомой. Я остановился и развернул карту, бессмысленно обшарил её взглядом и сунул обратно в рюкзак. Во мне подымалось беспомощное недоумение, которое карта поправить не могла: где именно в ЗоНеРе я буду искать Рема с Афидманом? Город начинался после толики открытого пространства — там, где высились две платформы, прорезанные рельсовыми путями. Теоретически, я мог взобраться на любую и, спустившись с неё, открыто войти в ЗоНеР. Если верить сводкам спецслужб, городок давно превратился в пустошь. И действительно, всё вокруг застыло без движения. Но меня насторожили дома, затаённо следившие за мной с противоположной стороны площади. Семи- и девятиэтажки, несколько штук. Я прикрылся от них дальней платформой и, пригнувшись, пробежал её из конца в конец, как пугливый заяц. На другой стороне чувство опасности слабело. Тут начинались хозяйственные постройки по правую руку и нестрашная асфальтовая дорога по левую, отграниченные от железки звукоизолирующими панелями. Бывшие жилые корпуса издалека таращились своими верхними этажами; спереди и справа они пропадали в шерстяном полумраке леса, и меня внезапно потянуло туда. Этот импульс во мне укрепился при виде брошенной автодрезины, стоявшей на правом рельсовом пути; я аккуратно обогнул её по кривой, присматриваясь к деталям: дрезина была относительно новая, на ходу. Значит, Рем где-то поблизости, подумал я, и кожу ободрало неуютным холодком. Отсюда хорошо просматривался ближний дом — он был как бетонная скала с бесчисленными лазейками пещер. Уже без колебаний я сошёл с путей и, отпихиваясь от веток буйного кустарника, направился туда. Дом приковывал моё внимание с такой силой, что я почти не замечал естественных преград. Краем сознания отметил шелест прошлогодней травы, машинально собрал со штанов несколько шариков репейника и, выходя на проезд, заворачивающий к многоэтажке, бросил их на разогретый асфальт. Двор многоэтажки встретил меня глубокой тенью, детскими горками и песочницами, неподвижными качелями, вереницей железных подъездных дверей. Вблизи стало заметно, что дом не остался нетронутым: кто-то здесь уже бывал, исследовал пустые квартиры; из-за разбитых стёкол тянуло сырым и затхлым запахом покинутого жилья, газоны — усеяны кучками пыльных осколков. Но двери стояли незыблемо, как верные часовые. Только одна была приоткрыта. Я не стал изобретать велосипед и осторожно протиснулся внутрь.

Просачиваясь, я зацепился за дверной косяк металлическим замочком рюкзака. Звонкое щёлканье разлетелось по всему подъездному холлу. Я замер и сквозь своё же тяжёлое дыхание ловил отголоски этого звона, пока они не сменились отдалённым бормотанием. Бубнил человеческий голос, исходящий от лестничного пролёта. Я двинулся на звук, под ногами глухо похрустывала бетонная крошка — со стен она осыпалась, что ли? У подножия лестницы голос зазвучал громче, но внятности не прибавилось. Различимы были только интонации, и вот они-то считывались безошибочно: ярость, ненависть, сарказм. Потребовалось подняться ещё на пару пролётов, чтобы определиться с источником бубнежа. Помещения второго этажа стояли пустые, а Серебряков обосновался на третьем. Дверь занятой им квартиры, вероятно, была распахнута, и на лестнице стоял непрерывный гул. Я уже различал в нём отдельные реплики. Казалось, я случайно забрёл на репетицию пьесы: Рем беспорядочно метался по квартире, сам себе угрожая и возражая. В момент, когда моя нога коснулась плитки третьего этажа, он испустил громкий ликующий вопль. От неожиданности я шарахнулся и, оступившись, едва не пересчитал рёбрами ступени. Мне повезло ухватиться за перила, и я быстро присел на корточки, укрывшись за этой ненадёжной преградой. К счастью, как я понял, вопль предназначался не мне. Серебряков не собирался выходить на лестничную клетку: после недолгой паузы он возобновил разговор с невидимым собеседником.

— Да! Это он и есть! — с какой-то злобной радостью повторял он. — Чей, говоришь? Мой, а чей же ещё?

Тут интонация и сам тембр его голоса резко изменились; я услышал противное «бху-ху-ху», и какая-то другая сущность ответила:

— На нём не написано. И потом, зачем он тебе? Ты же не сможешь его открыть.

— Ну, это мы ещё посмотрим.

— Не смо-о-ожешь, — злорадно протянуло существо. — Изнутри он цепкий и липучий, а снаружи броня. Автохтон сделал броню из твоей Аргеноты. Ты виноват.

Я ничего не понимал, но слушал этот диалог с нарастающим ужасом. Похоже, сознание Серебрякова расщепилось на две половины. И если в первой теплилось что-то от прежней личности Рема, то вторая звучала и ощущалась как нечто чужеродное и однозначно враждебное. Сам он, вероятно, привык к такому соседству и охотно, даже с удовольствием откликался на реплики своего второго «я».

— Нечего было лезть на мою территорию, старикашка, вампир поганый! Сиди и помалкивай, если сам ни на что не способен, плюгавая тварь! Если б не я, ты бы так и торчал в своём первом контуре, сбоку припёку!

— Тебе не по вкусу мои советы? Ну так иди на Фабрику, молокосос, целуйся там с огами. Бху-ху-ху!

— Заткнись! Не доводи меня…

Рем задышал тяжело; «старикашка», видно, решил закрепить достигнутый перевес:

— Протагонист ещё живой. Заставь его, пусть откроет ловушку.

— Как я его, чёрт возьми, заставлю?! Ему на боль наплевать!

Я слушал их беседу, как заворожённый, но тут всё во мне вспыхнуло: Афидман! Ог ведь тоже где-то там, в заложниках у него… у них… Иллюзия, что в комнате находятся два существа, а не один двухголосый Рем, была настолько убедительной, что я уже не мог от неё отделаться. Неважно, пусть будет «у них». Я сорвал со спины рюкзак и начал лихорадочно копаться в недрах, разыскивая оружие, доверенное мне Кобольдом. В квартире бубнили:

— Связался я с зелёным сопляком… дай мне контроль на пару минут, я из него конфетку сделаю.

— Ищи дурака..! Лучше скажи, что это за цифры? Против света видны…

— Ах, цифры? Цифры, циферки… Не хотел тебя расстраивать, тем более что у нас гость.

— Кто?

Так и не нащупав пистолета, я замер, затем в панике попытался нырнуть вниз, но Рем уже стоял поперёк дверного проёма, осматривая этаж. Линять было поздно, и я встал из-за своего укрытия.

— Алекс… это ты?

Он сказал это совсем по-нормальному, с ноткой неуверенности в голосе.

— Давно тут сидишь?

Я кивнул. Наши глаза встретились. Серебряков криво усмехнулся.

— Ну, заходи на огонёк… А ты, — это уже явно не мне адресовалось, — попробуй только пикнуть! Хочу спокойно поболтать с приятелем.

— С кем ты разговариваешь? — резко спросил я. Мне ужасно хотелось вырвать его из шизофренического бреда. Рем усмехнулся снова.

— Есть тут один скользкий тип… Так ты идёшь или нет?

Я всё ещё топтался на месте, ощущая себя безоружным и до крайности беззащитным.

— Афидман у тебя?

— У меня. Сам убедишься…

После этих слов я послушно пошёл за ним. Он не предпринимал ничего, чтобы себя обезопасить, просто повернулся ко мне спиной и нырнул в недра квартиры. Заколебавшись на пороге, я уловил приглушённое «бха-ха-ха». Его вторая сущность не удержалась и прокомментировала ситуацию: «Встретились два друга детства, как трогательно!» — «Заткнись, я сказал!» — рявкнул Рем. Ориентируясь на звук их перепалки, я свернул направо и оказался в большой квадратной комнате. По стенам с жалкими полосочками содранных обоев громоздились руины мебели, чудовищно заросшие пылью и паутиной. Под стать им было и наглухо закрытое окно, в двойных рамах которого чудом уцелели все стёкла. Я подумал, что, наверное, именно из-за окна Рем предпочёл гостиную своей собственной детской: стекло глушило все звуки, не давая им вырваться наружу.

Он вернулся в свою бывшую квартиру. Не понятно, откуда я получил это знание. Да и некогда было разбираться. Серебряков занял стул, одиноко торчавший посреди комнаты, и уставился на меня. Его глаза, обведённые тёмные кругами, со времени нашей последней встречи ввалились ещё глубже.

— Извини, — после паузы проронил он, — что не приглашаю тебя присесть. Это единственный целый стул на моём этаже.

— Где Афидман? — спросил я. Он внезапно взорвался.

— Что ты заладил, как попугай: Афидман то, Афидман сё?! Не виделись тыщу лет, а он меня спрашивает про какого-то ога! — Рем сердито стукнул кулаком по краю сиденья. — Он в порядке, клянусь тебе сердцем матери.

Манжеты его куртки были подвёрнуты, но я заметил на ткани бурые разводы.

— Ты не… мучил его?

Проследив за направлением моего взгляда, Серебряков буркнул:

— Нет! Ну, может, слегка зацепил остриём, когда разрезал на нём этот чёртов комбинезон… Не смертельно… И вообще, какая тебе разница?! Всё равно он скоро сдохнет!

— Не сдохнет, — в тон ему ответил я, — если вернуть его на Фабрику.

Рем некрасиво прищурился.

— А, так ты за этим пришёл?

— А что тебя так удивляет? — с вызовом сказал я. — Или ты меня ждал в гости?

Он замялся.

— Ну, не то чтобы именно тебя… Скорее, всяческих неприятностей.

— Неприятностей не будет, — твёрдо пообещал я. — Если отдашь Афидмана без сопротивления.

— Вот всегда ты был занудой. — Рем заёрзал, почесал кончик носа и, взглянув на меня, ухмыльнулся. — Да забирай на здоровье. Всё, что мне было нужно, я от него получил.

Он откинулся на спинку стула, упиваясь моей растерянностью.

— Что? Думаешь, я обманываю? Так иди проверь. Он на кухне валяется. Потом вернёшься, поговорим спокойно.

Я было дёрнулся к дверному проёму, но Серебряков спохватился:

— Стой! Рюкзак оставь. Положи вот здесь на пол, потом заберёшь… И, я тебя умоляю, не вздумай тащить ога сюда. Я уже насмотрелся на его тупую рожу. Понял?

Я честно выполнил все указания. И через минуту сидел на кухне, осматривая Афидмана. Он был похож на сломанную игрушку. И когда я присел перед ним на корточки, вглядываясь, мне представилось, что всё это повторяется не впервые. Точно так же я взывал к нему в день нашей первой встречи, и точно так же был озадачен увиденным. Впрочем, всё это — и моя досада, и его равнодушие — было сейчас мелким и несущественным. Я на скорую руку проверил его физическое состояние, насчитал несколько порезов, длинных, но неглубоких, три на руках и один, наискось пересекающий ключицу, но Серебряков не соврал — ничего смертельного тут не было, кроме его исключительной вялости. Ог практически не реагировал на внешние раздражители. Но я всё-таки заговорил с ним, успокаивая и утешая, несколько раз повторив обещание, что скоро мы отправимся восвояси… Рем в соседней комнате нетерпеливо кашлянул, затем засмеялся и сказал: «Какой я деликатный, чёрт побери!» Я скинул куртку, кое-как закутал в неё ога и побрёл обратно в бывшую гостиную.

— Ну, убедился? — деловито сказал Серебряков, едва я показался на пороге. Я кивнул. — Веришь мне теперь?

— Не очень.

— Потому что я похож на психа?

— Д-да, — промямлил я. Ожидал новой вспышки раздражения, но её не последовало. И я рискнул спросить:

— Послушай, если ты не псих, тогда зачем ты это сделал?

— Что именно? — Он опять прищурился.

— Ну… полез на Фабрику, разрушил Купол. А потом охотился на Афидмана.

— Бха-ха-ха! — вырвалось из его глотки. Рем быстро зажал рот руками и злобно зыркнул на меня.

— Ты меня достал своими вопросами. Лучше поговори о детстве, а я послушаю. Помнишь, как я на твоём велике въехал в речку?

Я сокрушённо покачал головой.

— Не помню.

— Вот балбес! Ну, тогда расскажи, куда ты делся в тот день, когда всё обрушилось? Когда мы оба спустились в Котлован? Не хочешь? — Так он истолковал моё недоуменное молчание. — Да ладно, брось выпендриваться! Я, может, и запомнил тебя так хорошо только из-за этой загадки. Лежал у оговодов без сна и ломал себе голову: как это Санёк так ловко спрятался на ровном месте? Так что давай, выкладывай!

Он жаждал ответа, поэтому я промямлил:

— Извини, но я совсем ничего не помню. Я уже много лет как беспамятный. Таким и пришёл в Таблицу.

Надо было видеть его разочарование. Я невольно проникся сочувствием к этому парню, который на своём пути к несуществующей родине рушил всё налево и направо. А что в результате? Мы, как два противника, окружённых пустотой, зависли друг против друга на уровне третьего этажа. Должно быть, он жаждал заполнить эту гулкую пустоту призраками своих воспоминаний. Но я годился только на роль постороннего слушателя. Движимый жалостью, я сказал:

— Значит, мы дружили?

Рем согласно наклонил голову.

— Не разлей вода. Точнее, ты везде за мной таскался. Санька-липучка. Я был старше тебя года на три… Что, совсем забыл?

— Совсем.

— Ты просто плохо стараешься. Ничего не помнить — это же так удобно!

— Не говори о том, чего не знаешь, — сдержанно ответил я. — Пожалуйста.

Ничего не помнить — это очень болезненно и нифига не удобно. Ответственно об этом заявляю, раз и навсегда. Все годы, проведённые в Таблице, я мечтал только о возвращении памяти. О том, чтобы на равных участвовать в вечерних беседах интернатских мальчишек. Они-то свободно могли делиться друг с другом забавными семейными сюжетами, перечислять свои увлечения, поездки, подарки ко дням рождения. Я присутствовал в общей спальне, но был навеки выкинут из этих обсуждений. В такие минуты я накрывался с головой одеялом, зажимал уши и грезил наяву. О том, как в один прекрасный день в интернате появятся мои родители, чтобы увезти меня домой. И что я сразу их узнаю, как только увижу… Лишь в последний год я перестал терзать себя этими приторно-сладкими грёзами. Сначала стало окончательно ясно, что я один как перст, а потом у меня завелись друзья в общаге и в городе. И когда на меня накатывала знакомая хандра, я вспоминал Заши, Эдварда, Зенона, Джона, хитрого ворчуна Перестарка… иногда — даже Иттрия и Тимура. Я оказался вынужден строить свою жизнь заново, с самого первого кирпича, и научился ловить от этого кайф.

Может быть, я и впрямь настолько привык рулить своей новой жизнью, что не хотел ворошить прошлое?

— Подойди-ка сюда. — Рем поманил меня к подоконнику. Я настороженно приблизился. — Видишь вон ту горку? Я тебя один раз спихнул, ради прикола. Как ты летел! Орал потом как резаный. Но дома ябедничать не стал. Пришлось взять тебя в мою разбойничью шайку. С тех пор ты всем встречным-поперечным представлялся как Алекс Бор. — Он с ухмылкой, искоса, глядел на меня. — Когда ты так назвался в машине, я ушам не поверил. Присмотрелся — действительно, думаю, он. Жив мой брат-разбойник.

Я молчал. На дне моей взбаламученной памяти клубились какие-то смутные образы. Я боялся их спугнуть.

— Вот здесь, — Рем обвёл рукой обшарпанные стены, — жили мы с мамой. Твоя квартира была этажом ниже. Я не проверял, что там. Ладно, теперь вопрос на засыпку: как думаешь, у меня была своя комната?

— Да, — отозвался я. — Чуть дальше по коридору и налево.

— Точно! Мы там клеили модели самолётиков. А потом запускали их с балкона.

— Послушай, — сказал я, — всё это очень увлекательно, но у меня мало времени. Может, на этом…

— Ну, хорошо, — перебил он. — Я тебе кое-что расскажу. Чтобы ты понял, ради чего я сюда стремился. Ты ведь этого добиваешься?

Это было заманчивое предложение, и я поддался.

— А у нас хватит времени до перезагрузки?

— Хватит! — Серебряков беспечно тряхнул головой. — Главная буча начнётся либо поздно вечером, либо в полночь… Что, опять не веришь?

Помешкав секунду в задумчивости, он выставил вперёд ладонь с отогнутым мизинцем.

— Уль.

Одно слово, одно простое движение — и ленивые потоки на дне моей памяти закрутились бешеными воронками. Я с усилием отвёл глаза от знакомого знака, облизнул пересохшие губы и согласно кивнул.

— Принято. Можешь начинать.