Мама запихнула меня в медицинское училище. Я думала, что дождусь совершеннолетия и заберу документы. Но Макошь — Богиня Судьбы — решила иначе.
Веретено закрутилось, вплетая в мою жизнь интриги конкурентов, реки крови и… спецкурс! Нет, пожалуйста, только не это! Я и с обычной-то медициной не дружу, а практика в другом мире и вовсе в планы не входила! Хотя… планы можно и поменять.
1.0 — создание файла
— Ма-а-ам, ты уверена, что это именно вуз?
Я смотрела на двухэтажное длинное здание из белого силикатного кирпича, на низкие окна, словно уходящие под землю, на выщербленное бетонное крыльцо…
— Это училище, от академии здесь только филиал, — мама втащила меня в распахнутые решетчатые ворота, выкрашенные противно-зеленым цветом.
— Изолятор какой-то, — пробурчала я.
Высокий забор из того же, что и здание, кирпича как бы намекал: «Оставь надежду, всяк сюда входящий».
И только большая овальная клумба, засаженная желтенькими бархатцами и фиолетовой петуньей, радовала взор.
Крыльцо в две ступени, тяжелая дверь, сейчас припертая кирпичом и… пять ступенек вниз — так и есть, первый этаж располагался в полуподвале.
Коричневые полы, скрипучие деревянные лестницы, покрытые масляной краской стены… Прямо декорации из древнего советского фильма про специализированное учебное заведение. Куда я попала?
— Мам, я не буду здесь учиться!
— А тебя никто и не спрашивает! — мама отпустила мою руку лишь на минуту, чтобы достать из сумки документы. — Это единственное приличное учебное заведение в городе, к тому же медицинское! Отучишься — поступишь в вуз, станешь врачом, уважаемым человеком…
Это была мечта всей ее жизни: сделать дочку врачом. Мама спала и видела, как я иду по коридору больницы в белом накрахмаленном халате, а вокруг роем вьются почтительные медсестры и санитарки, а больные плачут от благодарности.
To, что медицину я ненавидела с детства, во внимание не принималось.
Как и то, что в этом провинциальном городе даже «единственное приличное учебное заведение» не давало путевку в жизнь.
Ну кому я нужна буду с этим дипломом? И ладно бы вуз, так нет — училище!
— Мам, может, одиннадцать классов закончить? — в рекреации толпились сверстники. Кто-то пришел сам, кого-то, как и меня, привели родители. Ну, со мной- то все понятно — чтобы не сбежала. А эти? Мамочкины детки!
Я давно знала, что от медицины не отверчусь. Но почему учиться нужно именно здесь? Что заставило родителей продать квартиру в большом городе и уехать к черту на кулички именно сейчас? Сорвать меня с занятий перед самым ОГЭ? Лишить возможности поступить в приличное учебное заведение…
Объяснений не было. Просто мамочку всегда тянуло на родину, и дом от бабули остался хороший, добротный, со всеми удобствами, даже перестраивать не пришлось. И сейчас, по мнению родителей, было самое время для переезда. А училище… да какая разница, где оно — в огромном городе или провинциальном городишке, который больше, чем наполовину еще деревня?
ОГЭ я сдала. И баллы набрала хорошие, здесь проходной куда ниже. Доучиться бы в школе, да поступить на высшее…
— Нечего два года терять! Получишь диплом фельдшера, а потом уже выбирай любой вуз, какой душа пожелает! — твердили родители.
«Если он будет медицинским», — молча добавляла я. И подчинялась, потому что выхода не было.
Но мама все равно не доверяла. Контролировала каждый шаг, даже документы сама понесла. Мне оставалось только изучать плакаты на стенах.
— Ты в курсе, что здесь униформа? Белый халатик и шапочка… высотой 20 сантиметров. Прямо поварской колпак! — почему-то насмешили именно цифры, расписанные, как на чертеже каких-нибудь мудреных деталей.
— Где? — щелкнул смартфон — мама сфотографировала стенд. — Дома разберусь. А халаты есть, я уже купила.
От этого стало еще тоскливее.
Правила, правила, правила… Да как же их все запомнить?
Стоящие рядом девушки заволновались. Я оторвалась от плакатов и оглянулась.
По коридору, не обращая внимания на толпу поступающих, шел парень.
Высокий, широкоплечий, красивый… Вот реально — красивый! Острые скулы, прямой нос, чистый лоб, потрясающие губы… А общем, мой типаж! Цвет глаз в полумраке не рассмотрела, ну и ладно. А вот фиолетовую прядь в темных волосах
— вполне.
Девчонки вокруг притихли. Даже, кажется, дышать перестали. Во мне на мгновение проснулась жалость: рассматривают, как диковинного жучка, чуть ли не под микроскопом.
Но тот словно не замечал всеобщего восхищения: мазнув равнодушным взглядом по притихшим девчонкам, он скрылся за дверью с надписью «директор». Вот это выдержка! Я даже восхитилась, вспомнив собственные демарши.
Тишина взорвалась громкими шепотками.
Я тут же узнала, что зовут красавца Кирилл Романов, что учится он на третьем курсе в Академии, что туда никого не берут просто так… Ну, и что половина явившихся поступать сделала это только чтобы быть поближе к своему кумиру. Идиотки! Нужны ему такие курицы!
А тот вышел от директора и направился дальше. Падающий из окна свет позволил рассмотреть парня получше.
Футболка с какими-то странными символами, рубашка в фиолетовую — в тон волосам — клеточку, на руке — широкий кожаный браслет с заклепками. Мелькнула мысль, что хочу такой же — стильно! И круто! Когда Кирилл повернул голову, в правом ухе сверкнул фиолетовый же камень. Еще и серьги носит, пижон!
— Кирь! Подожди!
Парень остановился, а сквозь с трудом расступающуюся толпу недовольных абитуриенток протолкнулась девушка.
Обычная такая: бесформенная кофта, длинная, почти в пол, коричневая юбка. Через плечо перекинута торба со рваной бахромой, словно ей моль лакомилась. И сама владелица… никакая. Бесцветные волосы забраны в бабушкин пучок, круглые очки, которые совершенно никому не идут. Бррр.
Шепотки тут же сообщили, что эта мышь серая — тоже со спецкурса. Они прошли мимо, даже не взглянув на меня. Пф, ну и не надо!
Интересно, что это за академия такая, что открывает филиалы в затрапезных училищах и принимает к себе… фриков?
Надо сказать мамуле! Может, испугается и передумает запихивать меня именно сюда? В конце концов, время еще есть, целых два года!
Но та уже тянула меня в распахнувшиеся навстречу двери — подошла наша очередь.
Сидящая за длинным столом женщина равнодушно посмотрела на нас и подала бумаги, которые следовало заполнить собственноручно. В местах для подписи стояли жирные галочки.
Ненавижу! Чего я ненавижу едва ли не больше больниц, это заполнение всяких документов. Обязательно ошибусь!
И прежде чем вписать что-то в очередную графу, долго думала, не обращая внимание на недовольное фырканье мамы:
— Ну что ты там возишься?
— Стараюсь все сделать правильно! Ты же хочешь, чтобы я поступила? — протянула капризно.
— Не груби матери! — присутствие посторонних ее никогда не останавливало. Дома точно будет скандал!
Чтобы хоть как-то сгладить, обернулась к ней и застыла: в углу, сразу за кадкой с тощим и жутко высоким кактусом, сидело… нечто.
Черный мохнатый шарик с огромными зелеными глазками. И зубами, которые недобро сверкнули, когда он улыбнулся.
— Тоня? — голос мамы заставил отвести взгляд от шарика, а когда я снова посмотрела в угол, никого там уже не было.
— Тоня, что с тобой?
— Голова болит, — ну не говорить же о внезапно посетивших меня глюках!
— Таблетку дать? — отмазка прокатила, и я вернулась к заполнению бумаг.
Наконец, мучения закончились, документы приняли и велели следить за списками зачисленных, причем заверили что я, скорее всего, пройду еще в первую волну — из-за высоких баллов.
Кто бы сомневался!
Наверное, это неплохо — два спокойных года в училище. Зато потом заберу документы и поминай как звали — становиться врачом, фельдшером или медсестрой я не собиралась. Копаться в крови и проводить часы за заполнением никому не нужных бумажек? Вот еще! У меня другая судьба! Я хочу свободы!
Проходя мимо клумбы, мама взвизгнула:
— Крыса! Ты видела? Прямо под ноги кинулась!
Я встрепенулась:
— Ага! Огромная какая! Может, заберем документы? Медицинское заведение, и такая антисанитария…
Довод пропустили мимо ушей:
— Еще чего! Тут вокруг частные дома, куры, коровы, свиньи… Забежала, наверное. Идем!
Мне оставалось только смотреть на бархатцы, а которых спрятался зверек. Не знаю, что там показалось маме, а я его хорошо разглядела. Крысы не ходят на двух лапах, и тем более, не улыбаются.
— Тоня! — позвала мама уже от ворот и словно разбудила.
Я вздрогнула и увидела Кирилла. Он стоял на другой стороне клумбы и сосал леденец на палочке. Леденец! На палочке!
Перехватив мой взгляд, Кирилл надменно усмехнулся и сделал вид, что клумба его ничуть не интересует. Но я готова поклясться, что он тоже видел эту крохотную двуногую тварь! И мало того, отлично знал, что это такое. Ах, ты…
От немедленных разборок с нахалом удержала мама: злить ее не стоило.
По дороге домой я строила планы, как бы уговорить родителей забрать документы. Куда угодно, только не в это странное заведение! Я жить хочу!!!
Но мама была непреклонна: медицинское училище располагалась почти рядом с домом — двадцать минут на автобусе, считалось хорошим и давало мощную практику. Папа, как всегда, ее поддержал. Вечно так — мои желания никому не интересны!
Не вышло мытьем — попыталась катаньем. Попыталась воззвать к разуму: ну какой вуз, институт или академия будут располагать филиалы в затрапезном училище?
— Ну, значит, были причины! Тонь, хватит дурью маяться, в огороде лучше помоги.
И я помогала: полола перчики, подвязывала помидорчики и огурчики, мечтая, чтобы они сгнили на корню. потому что руки после ухода за ними превращались в черт знает что и не отмывались даже содой… и продолжала ныть.
А потом полезла в интернет, чтобы нанести последний, самый действенный удар:
— Мам, в сети об этой Академии ничего нет!
— И что с того? Не считают нужным. Делом люди заняты, в отличие от тебя, работают, детей учат…
Все попытки объяснить, что сейчас даже «левые» курсы имеют собственный сайт в интернете, или, на худой конец, страничку в соцсетях, натыкались на глухую стену непонимания. Родители словно не желали ни видеть, ни слышать неугодного.
И когда я уже отчаялась доказать хоть что-то, мама сообщила:
— Да проверила я эту твою Академию, поспрашивала знающих людей. Программа у них такая, помощь одаренным детям в глубинке. Открывают филиалы на базе училища, студенты занимаются какими-то предметами вместе со всеми, а основные
— по индивидуальной программе. Их даже на практику вывозят в другие города!
Час от часу не легче. Чтобы о таком в интернете умолчали?
Не верю! Но добилась я одного: папа бухнул кулаком по столу и велел не спорить: медицинское, значит — медицинское.
Оказалось, все мои старания и опасения были приняты за обыкновенное нежелание поступать! Совсем родную дочь не жалеют! Кидают прямо в пасть чудовищам, о которых, кстати, интернет тоже ничего не знал.
Оставалось только смириться. Благо, документы подали в училище, а не в Академию, а его выпускников здесь было — половина области! To, что они предпочитали не распространяться о филиале, только усиливало мои подозрения. Но выхода у меня не было.
Значит, буду действовать, как задумывала раньше: дотяну до совершеннолетия, и свалю подальше. С моими мозгами и амбициями и сама проживу, без родительской помощи!
Мама, не подозревавшая о таких планах, радовалась моему смирению и уже видела дочь во главе фельдшерского пункта или даже главным врачом какой- нибудь клиники, может, и владелицей частной. И чтобы ничто не помешало воплощению старинных мечтаний, лично поехала смотреть списки поступивших, как будто простого звонка было недостаточно.
Она долго искала фамилию, а потом растерянно обернулась ко мне:
— Тоня, проверь сама. Кажется, тебя пропустили.
— Не может быть! — я на мгновение задохнулась о радости и прочла список еще раз, медленно и очень внимательно. — Точно нет! Не прошла! Поехали домой!
Главное, не выдать ликования! Но мама не смирилась:
— Это какая-то ошибка! Нужно выяснить!
Протолкавшись сквозь толпу абитуриентов, она скрылась за дверью директорского кабинета.
А я привалилась к стене и прикрыла глаза. Хотелось петь, танцевать, смеяться и орать от восторга, и все это одновременно.
— Тоня, — позвала мама, — Подойди, пожалуйста!
Ох, зря я радовалась. Рано. Не с моей удачей. Вот сейчас точно скажут, что это ошибка, и меня просто забыли внести в списки.
— Тонечка, — у мамы был слишком торжественный вид, что напугало еще больше.
— Представляешь, директор посоветовал подать документы прямо в Академию, сказал, что ты проходишь на бюджет и…
— Мама! — этого еще не хватало! — Какая академия? У меня девять классов всего.
— Неважно, — директор сложил руки на столе. — Академия на базе училища, так что программа составлена так, чтобы студенты могли пройти двухлетний курс за год, плюс специализированные предметы.
— Не хочу!
Жизнь давно научила, что с неба ничего не падает. Если судьба приготовила какой- то приятный сюрприз, то он обязательно окажется сыром в мышеловке. Будучи хронической неудачницей, я дула на воду.
— Хочешь! — отрезала мамочка и повернулась к директору, — Разумеется, мы подадим документы! Все-таки высшее образование…
Я не слушала. Дождалась, называется, поддержки от любящих родителей. Вечно так: «мы лучше знаем», «вырастишь, поймешь, еще спасибо скажешь». В последнее время это было так часто и так невыносимо, что мысль сбежать посещала меня все чаще.
Но когда я услышала, что директор говорит об общежитии, испугалась:
— Мама!
— Наверное, это лишнее. Тоне до училища двадцать минут езды, автобус ходит по расписанию, опозданий не будет! — последние слова она почти прошипела, поскольку предназначались они мне.
И я радостно закивала:
— Не будет!
Директор замялся:
— Мне понятно ваше нежелание отпустить дочь практически в никуда, но у нас очень хорошее общежитие! Студентам Академии даже выделяются одноместные комнаты!
— И все-таки, — протянула мама, но договорить ей не дали.
— Это правило. Студенты училища могут жить где угодно: дома, у родственников, снимать комнаты. Но ученики академии — только в общежитии. Поймите, это не блажь, это связано с организацией занятий. Профессора могут приехать в любое время, может подвернуться интересный клинический случай, может быть, поездка. Зачастую подготовиться нужно в течение часа… А обзвонить всех студентов, да еще собрать их, например, ночью…
— И куда же вы возите учеников ночью?
Слава богу, мамулечка сообразила! Он не отдаст меня в эту непонятную Академию, а, может, и в училище не отдаст!
А она уже читала протянутые документы: аккредитацию, правила, что-то там еще…
Директор не торопил, а я дышать боялась: к подобного рода вещам мама относилась очень серьезно, помешаю — прибьет. Зато и разбиралась во всем досконально. Недаром работала в юридической конторе!
Оставалось только молиться, чтобы хоть что-то оказалось не в порядке. Я даже пальцы скрестила… И тут же увидела, как на полке за спиной директора сидит тот самый колобок!
Черная шерсть топорщилась, словно от статического электричества, а зеленые глазки любопытно поблескивали. Заметив, что за ним наблюдают, мохнатый шарик подмигнул и улыбнулся. Ну, я предпочла подумать, что это не оскал, иначе спать мне в ближайшую неделю со светом.
— Все в порядке, — мама отложила документы. — Тоня переедет в общежитие.
— Вот и отлично, — директор просиял так, словно ему сообщили, что в его стенах будет учиться дочь наследника Британской короны! — Всю необходимую информацию вам предоставят в деканате, там же возьмете направление в общежитие и не забудьте об отработке!
О какой еще отработке?
Оказалось, он говорил о полезной деятельности на пользу alma mater, то есть банальной уборке территории.
В назначенный день бывшие абитуриенты, которые еще не успели стать студентами, собрались во дворе, вокруг клумбы. Нам раздали лопаты, грабли и веники, и отвели фронт работ, предупредив, что если будем сачковать, ничего не засчитают.
Парням — на весь курс их оказалось трое — вручили топоры и отправили выкорчевывать проросшие сквозь забор кусты.
Мне же досталась клумба. Та самая, огромная, в которой спряталась напугавшая маму «крыса».
Как же я боялась, что она еще там! Даже хотела попроситься на другую работу, но преподаватель уже исчез. Оставалось только надеяться, что хоть в одном мне действительно повезет — зверька там не окажется.
Но на всякий случай я сначала трясла кустики бархатцев за листья, чтобы спугнуть, а потом уже раздвигала их для прополки.
— Они не кусаются.
Разворачиваться, сидя на корточках неудобно, а я не гимнастка, так что просто с размаху села на асфальт. И, сдерживая слезы, пробурчала:
— Кто — они?
— Мелкие такие. С зубами. Не кусаются.
Сообщив мне это архиважную новость, Кирилл засунул в рот леденец и скрылся в здании. Мимо других абитуриентов прошел, как мимо пустого места. Восхищенных девчонок даже взгляда не удостоил!
А я еще долго сидела на земле, переваривая новость: этих тварей здесь много!
Мамочка! Забери меня отсюда!
Но проще поезд голыми руками остановить, чем маму, увидевшую цель.
Остаток лета я, вместо того, чтобы бегать на речку, купаться, загорать и просто набираться сил перед новым учебным годом, провела в сборах. Мама устроила ревизию моего гардероба, запрещая брать «лишнее»:
— Пяти футболок хватит, шорты оставь — нечего мальчиков дразнить, родителей рядом не будет, проследить некому.
— Но жарко же!
— Не разжареешь! Вот, штанишки, и прилично, и удобно!
Спорить с ней — что вставать против ледокола на тонком льду.
A еще пришлось учиться стирать и крахмалить халаты и шапочки. Почему-то это нужно было делать на руках, да еще кипятить в тазу на плите, с добавлением синьки.
— Учись, пока я жива! После машинки белые вещи становятся сероватыми, так что кипячение — наше все!
— А крахмалить-то зачем? — взмолилась я, представляя выходные, проведенные на кухне, в облаке пара и стирального порошка.
— А затем, что с крахмального грязь лучше отстирывается! Да и аккуратно. Отпаришь, гладенько все будет, красивенько.
— Очень, — пробурчала я, представляя, во что превратиться халат, пролежав какое-то время в пакете.
— Утюг! — спохватилась мама, — Утюг купить забыли.
— И фен! — крикнула я вдогонку.
Ближайшее будущее теперь рисовалось в очень мрачном свете.
Похоже, мама решила лишить меня не только свободы, но и любимых вещей!
Так, дома остались все шорты, зато в гардероб добавились платья и юбки: девушка должна быть женственной! Удобные кроссовки, в которых я собиралась появляться на занятиях, забраковали. Вместо них купили туфли на невысоком каблучке- рюмочке.
— Мам, да перед кем мне воображать-то?
— Ты уже взрослая, вот и веди себя соответственно! Кстати, не смей ярко краситься, туши и блеска для губ хватит.
Этот приказ я выполнять и не думала: пусть мальчиков в училище и немного, зато девчонок полна коробочка! Быть серой мышью? Вот еще!
Все оставшееся от сборов время я проводила в огороде: переехав в деревню, мама как с ума сошла. На участке росли огурцы, помидоры, баклажаны и перцы в промышленных масштабах! Разумеется, ухаживала за ними вся семья, но мне теперь доставалось больше всего:
— Зимой спасибо скажешь! Накручу банок, так тебе в общежитии всегда что поесть будет.
Папа, которого тоже впрягли в работу, только посмеивался:
— Вот такая она взрослая жизнь, Антонина.
Он всегда называл меня полным именем, баловал, но не заступался, когда я попадала маме под горячую руку:
— Пойми, жизнь у нее была тяжелая, она как в шестнадцать лет из дома уехала, так и маялась по чужим углам, пока я квартиру не получил. Так что слушайся ее, она плохого не посоветует: и сестрам помогала, и тебя подняла, и выучилась, вон какой специалист, даже здесь с руками ухватили.
Я в ответ только вздыхала и мечтала о речке. Выбраться туда удалось всего несколько раз, но я надеялась на теплый сентябрь — в городе тоже был стихийный пляж. Даже купальник тайком в сумку кинула. Правда, потом вытащила — все же до переезда еще далеко. Да и комнату следовало вначале получить.
В этот день родители были сами не свои. Папа отпросился с работы, чтобы отвезти нас в город и терпеливо дождался в машине, пока мы с мамой заполняли документы, стояли в очереди в бухгалтерию, получали ключи. Я не понимала, зачем для этого вся семья, но мама только отмахивалась, а пару раз словно слезу смахнула. Плачет, что ли?
Наконец, мне выдали пропуск, ключ с биркой, на которой маркером была выведена цифра шесть и велели заселяться.
Девочки жили на втором этаже, третий отводили мальчишкам. На первом располагались бухгалтерия, душевые, помещение охраны и комендантская. Жилых комнат не было. Но моя явно находилась на первом этаже!
Вот честно — не подсказали, ни за что бы не догадалась, что надо войти в коричневую, выкрашенную половой краской дверь. За ней обнаружилась рекреация, заставленная цветочными горшками и офисными креслами. На стене висел список студентов. Несмотря на то что комнат здесь было восемь, жильцов, вместе со мной, оказалось четверо. И судя по всему, с первого курса была только я.
Положеньице!
— Открывай скорее, — мама уже стояла возле двери с металлической цифрой шесть. Обычная такая межкомнатная дверь, только с замком.
Когда вставляла ключ в скважину, руки заметно дрожали.
Ого!
Нет, ничего особенного, но по общему состоянию общежития я ожидала худшего, а здесь и приличный письменный стол, и платяной шкаф, и книжные полки, кровать с хорошим, не продавленным матрасом.
— Ничего так, чистенько, — мама критически окинула взглядом бумажные обои — желтовато-бежевые, в мелкий цветочек. — И линолеум крепкий. Надо только настольную лампу докупить, а микроволновку нашу заберешь.
Но та нашлась на кухне — оказалось, у студентов академии есть своя, собственная. Небольшое помещение с двумя стальными раковинами, плитой, электрическим чайником и даже кофеваркой! Вдоль одной из стен тянулся металлический кухонный стол.
— А тут заботятся об учениках, — мама выглядела довольной. А я решила обследовать остальные двери — кто знает, может, за ними еще что-то полезное есть!
Одна душевая и один туалет. На четверых вполне достаточно. В принципе, жить можно, даже с комфортом. А рекреацию использовать как гостиную — не зря же там диваны. И полки с цветами. Может, стащить росток хлорофитума? Вон какой «паучок» разросся.
Но когда я протянула руку, чтобы отщипнуть с длинного уса розетку, из-за кашпо на меня уставились два зеленых глаза. Я смотрела на оскалившийся рот, мохнатую шерсть и понимала, что схожу с ума.
— Какая прелесть! — мама протянула руку и сняла с полки мягкую игрушку. — А мордочка-то вручную сделана!
Да блин! Так и заикой можно стать! Я ведь решила, что опять мерещиться. А это всего лишь игрушка! Но как живая!
Стоп!
Но ведь раньше я видела не игрушку! В прошлый раз этот черт ти что и с боку бантик живьем являлся!
Значит, не одной мне?
Значит, он действительно существует?
Мамочки!
Рекреация тут же перестала быть уютной. Цветы напомнили о джунглях, где за каждой травинкой прячется если не леопард, то какая-нибудь жутко опасная муха це-це, или ядовитый паук. Или…
Меня передернуло.
— Мам, осмотрелись… пошли отсюда? Там папа ждет.
— Да, пойдем. — Она посадила игрушку на место.
Надо бы убрать куда-нибудь, чтобы на глаза не попадался. Или ее? Блин, да о чем я думаю? Я же и так здесь спать не смогу!
И уже в машине решила, что нужно найти того, кто сшил эту игрушку. Найти и серьезно поговорить.
В общежитие я переехала тридцатого августа. Ну как переехала — папа перевез все вещи, но на первую линейку я отправилась из дома. Мама тоже хотела, но помогла истерика — надоело, что меня везде за ручку водят, как ребенка.
— Я жить одна собираюсь! Отдельно! Что, в училище группу свою найти не смогу?
Мама вздохнула и обещала заглянуть после работы — проверить, как у меня дела:
— Сама знаешь, тебя ни на минуту нельзя оставить без присмотра.
В этом она была права: я вечно находила приключения на свою пятую точку. И вечно влипала в неприятности. Мамины подруги даже считали, что это сглаз или порча. Бабки-ведуньи и экстрасенсы, по которым меня потащили после таких предположений, радостно подтверждали догадку и брались все исправить.
Только ни у одного еще не получилось. Наверное, судьба у меня такая — быть вечным лузером.
С другой стороны, страшно! Всю жизнь у родителей под бочком, под защитой. И вдруг — в большой и страшный мир! Одной! Ну и что, что мама примчится по первому зову? Все равно — жить теперь придется одной.
С другой стороны, я же совсем недавно решила готовить пути отступления, стать самостоятельной, чтобы забрать документы из ненавистного училища. Теперь эта идея казалась не очень хорошей.
Для начала посмотрела расписание — его вывесили на большом стенде в крохотном холле, справа от входной двери. Меня зачислили в обычную группу, никакого упоминания об Академии. И уроки те же, что и в школе: алгебра, геометрия, литература… Никакого упоминания о медицине.
Оказалось, в халаты и шапочки надо было облачиться до начала линейки. Это нам поведала куратор — высокая худая женщина с длинными волосами. Мало того, что на них была мелкая химия, так еще и цвет жутковатый — бордовый.
Строгий костюм, классические туфли на небольшом каблуке — настоящая «училка». Образ завершали очки «кошачий глаз» с затемненными стеклами.
Судя по сочувствующим взглядам старшекурсников, нам не повезло. Услышав, что куратора называют «ведьмой», еще раз убедилась в своей невезучести.
Стоя в первом ряду, я озиралась. Ни Кирилла, ни той «серой мышки» в балахонистой одежде на линейке не было. Дисциплинка, однако!
Но с ней все оказалось очень строго. Это нам поведали на классном часе.
Прогулы записывались, и чтобы попасть на следующий урок, нужен был допуск. Дать его мог только декан или заведующая, и каждое такое разрешение требовало документального подтверждения, например, справки от врача. Записки от родителей во внимание не принимались.
Мало того, если причина была неуважительная, следовало заплатить штраф, через бухгалтерию. И явится за допуском уже с квитком. А после — отработать этот самый пропущенный урок с другой группой.
Порядочки!
Ну а чего я хотела? Если бы попала в нормальное учебное заведение, можно удивляться! Ну, ладно. Со мной все ясно. Но за что страдают остальные? Что держит их в этих стенах? Например, того парня-третьекурсника, стоящего на линейке в первом ряду.
Идеально отглаженный халат без единой морщинки, туфли вычищены так, что сверкают на солнце! Стильные очки в прямоугольной оправе…
Либо педант, либо… О втором варианте думать не хотелось, но мне и первый не подходил — с моей привычкой все терять, ломать и раскидывать, с аккуратистами я не уживалась.
А потом столкнулась с этим парнем в рекреации.
— Добрый день, — за спиной прозвучал хорошо поставленный голос. Приятный баритон, мягкий, бархатистый…
— Здравствуйте.
Здесь он был без шапочки и халата. Голубая рубашка, классически брюки с настолько идеальным стрелками, что, казалось, тронь — порежешься. И обувь — такая же сияющая.
— Артем Громов, — равнодушно выдержав осмотр, представился этот «мистер безупречность».
Кажется, спокойной жизни не будет. Мало мне того мохнатого колобка, так еще… Кстати! Может, пока разговариваем, получится разговорить?
— Антонина Бересклетова, — улыбнулась я как можно приветливей. Так, что аж губы заболели.
Громов кивнул. На лице — ни тени заинтересованности. Такого со мной еще не было! Кажется, второй вариант оказался верным — этот гад предпочитает парней!
Словно в подтверждение карие глаза сверкнули — в рекреацию вошел Кирилл. Все в той же фиолетовой рубашке, он промчался мимо, едва одарив нас взглядом.
— Опять не был на линейке? — крикнул вдогонку Громов.
Кирилл только рукой махнул — отстань, мол, не твое дело. Но перед самой дверью остановился и спросил:
— Дашу видел?
— Нет.
На мгновение на лице Кирилла появилась озабоченность, но тут же исчезла:
— Придет, скажи, я искал.
— Сам скажи, — забыв про меня, Громов скрылся в своей комнате.
А я заранее возненавидела эту незнакомую пока Дашу, по которой сохли оба парня. Здесь никого не интересовала.
Это было непривычно — обычно в ухажерах наблюдался избыток.
Ну и ладно! Все равно ни с кем не встречалась, не нашла еще интересного молодого человека. Такого, с кем можно разговаривать на равных, обсуждать кино, книги, строить планы. Почему-то среди кавалеров преобладал другой тип: сходить на дискотеку, в гости, на речку… Похвастаться своими победами. Вот за километр чуяла, что во мне видят лишь очередной трофей.
И все-таки… Эти парни, такие взрослые, будоражили кровь. И то, что Громов оказался не геем, приятно грело душу. Жаль только о меховом колобке ничего не узнала. Ну, узнаю потом. А сейчас нужно поесть — живот такие рулады выводит, что, наверное, за стенкой слышно.
Оптимальным вариантом было наварить супа: дня три есть можно. Пока размораживалась курица, пожарила яичницу — поняла, что не выдержу. Заглотила в два укуса и вернулась к готовке.
Пока возилась с овощами, задумалась: а чем же эта пресловутая академия отличается от самого училища? Преподаватели одни и те же, предметы тоже одинаковые. Единственная разница — в условиях проживания, у спецкурса они были лучше.
Громов вошел, когда я почти закончила. Молча почистил картошку, поставил на огонь сковородку. Я невольно залюбовалась его точными движениями: Артем делал все не торопясь, без суеты, но успевал много.
Одним своим присутствием он вселял уверенность и я почти решилась спросить. Но в кухню фиолетовым ураганом ворвался Кирилл. Сунул в микроволновку тарелку с бутербродами, щелкнул кнопкой чайника.
— Язву заработаешь, — заметил Громов.
— Некогда, — не оборачиваясь, отрезал Кирилл. — Я в анатомичку. Дашку увидишь…
— Может, хватит третировать бедную девочку? — голос был таким громким, что даже эхо появилось.
Я постаралась стать как можно незаметнее: в кухню ворвался черно-багровый ураган.
Кожаная куртка с блестящими металлическими накладками. Короткая джинсовая юбка, обвешанная цепочками разной толщины. Тряпичные берцы почти до колен.
И очень громкий голос.
— О, новенькая!
Ураган остановился напротив. Я старалась не пялиться ни на слишком накрашенные глаза, ни на топорщащиеся волосы багрового цвета, ни на черную обводку губ. На пирсинг в носу тоже старалась не пялиться.
— Парни, вы чем ее так запугали?
— Это не мы! — Кирилл, не дрогнув, заварил чай.
— Я, что ли? — девушка уставилась на меня невероятного цвета изумрудными глазами и тут же поспешила успокоить: — Я не кусаюсь. Так что обращайся.
Развернувшись на пятках, она направилась к выходу, по дороге попытавшись стащить у Кирилла бутерброд. Но тот ловко убрал тарелку:
— Это мое!
Снаружи донеслось два хлопка — это закрылись комнатные двери.
— Убегает! — вывел из ступора спокойный голос.
Я вздрогнула и кинулась к плите — крышка начала приподниматься. Сняла кастрюлю и выдохнула:
— Что это было?
Кажется, произнесла вслух. Потому что в ответ прозвучало равнодушное:
— Академия имени Макоши. Спецкурс. Привыкай.
Громов подхватил сковородку с жареной картошкой и до меня только сейчас дошло: все это время он продолжал спокойно готовить! И даже успел перемыть посуду. И раковину сполоснул!
После Артема на кухне остался идеальный порядок. Я не верила собственным глазам. Кухня. Мужчина. Порядок. Это же несовместимо!
Мамочка! Куда ты меня запихнула!
К счастью, в мою комнату никто не лез. Пока обедала, пришла в себя. И снова появились вопросы. Обращаться к соседке или Кириллу я побоялась, слишком уж странные личности. А вот Громов… Он, кажется, нормальный. Хоть с одним соседом повезло.
Оставалось подкараулить его в коридоре. И я вышла в рекреацию, прихватив ноутбук — может, мне там читать удобнее?
Между диванами раскинулся зеленый гимнастический коврик. А на нем буквально завязалась в узел девушка.
Пепельные волосы, лицо без грамма косметики, графитового цвета спортивный костюм… Та самая серая мышь, вокруг которой увивался Кирилл. И за которую так рьяно заступался Громов.
— Привет! Я Даша! — голос прозвучал очень тихо, не сразу и поняла, что она ко мне обращается.
— Знаю. Уже сказали, — положила ноут на диван и осталась стоять: — А я Тоня. Антонина.
Даша кивнула и сменила позу. Просто перетекла из одной в другую, как будто не имела костей.
— Ничего себе!
— Могу научить, — все так же тихо, на грани слышимости. И словно через силу.
— Не мешаю? — я приготовилась ретироваться, но получила в ответ бесцветную улыбку:
— Нет-нет. Я специально здесь занимаюсь. Лечу неуверенность в себе. Так что если посидишь рядом, скажу спасибо.
Причина уважительная. Я плюхнулась возле ноутбука, но открывать его не стала. Как и задавать вопросов: Даша выглядела очень сосредоточенной, страшно было отвлечь. Но на всякий случай сообщила:
— Кажется, тебя искал… — вот как его назвать? По имени? А вдруг приревнует?
— Кирилл? — Даша по-своему поняла заминку. — Тот, что с фиолетовыми волосами? Он меня всегда ищет.
Она выпрямилась и потрясла руками, расслабляя мышцы. И радостно улыбнулась. Не мне — игрушке, что по-прежнему сидела на полке, привалившись к цветочному горшку.
— Кто это?
— Прокуда, — Даша взяла мехового колобка в руки, повертела, вглядываясь в серую мордочку. — Проказник. Здесь его держим, чтобы не куролесил да предупреждал, если кто чужой забредет. Мы же часто уходим, мало ли.
Она посадила куклу на место и отошла.
Придумает же — охранник. И имя какое дали — Прокуда. От него так и веет чем-то бесшабашным, веселым и… бездумным.
Как только Даша ушла, я повернулась к полке:
— Значит, охраняешь?
И с визгом отскочила, когда мордочка сморщилась и ярко-зеленый глаз дернулся, подмигивая в ответ.
Двери распахнулись моментально.
— Что случилось?
Мои соседи выглядели встревоженными. Даша первая догадалась:
— Прокуда напугал? — Она подняла игрушку и усадила обратно на полку, — Скоро привыкнешь.
— Что. Это. Было.
Даже спросить не получалось: язык заплетался, а перед глазами мельтешили разноцветные пятна.
— Прости. Я не могу пока рассказать. Никто не может.
— Ты права, еще рано. Антонине нужно учиться.
— Павел Семенович!
От меня не укрылось, что ребята обрадовались. Но при этом растерянно поглядывали на часы. У каждого на левой руке были ручные часы! Причем одинаковые. Циферблат светился желтым.
— Давайте знакомиться? — в светло-карих глазах мужчины появилось участие. И интерес. — Меня зовут Павел Семенович Скуратов, я куратор спецкурса. Надеюсь, мы сработаемся. — Ребята, — обратился он к остальным, — желтый код! Где Романов?
— В анатомичку пошел.
— Хорошо, тогда дождемся. А пока познакомимся поближе с новой студенткой. Вы уже ввели ее в курс дела?
Увидев потупленные взгляды, покачал головой:
— Что же вы! Могли бы и позаботиться о новом товарище! Ну, тогда позвольте мне самому представить вас друг другу: Антонина Бересклетова, шестнадцати лет от роду. Девушка хорошая, хотя, кажется, сама не знает, чего хочет от жизни.
Подмечено верно, но зачем же… вот так? При всех?
А Павел Семенович не стеснялся:
— Майя Зубкова, — указал на красноволосую. — Будущий фармацевт. Но — без царя в голове. Никогда не знаешь, что учудит в следующий раз. Иногда мне кажется, что ее опасно подпускать к пациентам.
— Ну, так не подпускайте! — пожала плечами Майя и выдула огромный пузырь из жевательной резинки. Когда он лопнул, в воздухе запахло клубникой.
— Дарья Миронова, — продолжил куратор. — Наша скромница и весьма неуверенный в себе человек. Слова лишнего не вытянешь.
Даша залилась краской, а Павел Семенович повернулся к следующей жертве:
— Артем Громов. Аккуратист и педант. Неплохие качества для врача, но своей «правильностью» выведет кого угодно.
Артем не отреагировал. Как смотрел в окно, так и продолжал смотреть.
— Ну, надеюсь, Романова Кирилла ты видела? Эгоист, сноб и нарцисс. Все. Кажется, со всеми познакомил. Теперь можно и побеседовать. Присаживайтесь.
Разговора не получилось — вернулся Романов.
— Простите, задержался, было очень интересное вскрытие, даже уходить не хотелось.
Меня замутило, остальные же выслушали совершенно спокойно.
Петр Семенович встал:
— Прошу прощения, времени на разговоры не осталось. Думаю, в следующий раз. А пока запомните, Антонина: вам нужно старательно учиться и ничему не удивляться. Хотя бы первое время. Надеюсь, ты за этим присмотришь?
Клянусь, этот меховой колобок подмигнул в ответ!
Через пять минут наше крыло общежития опустело. Стало обидно: явно происходило что-то интересное, а меня прокатили. Как будто на праздник не взяли!
С другой стороны… меня предупреждали о дедовщине! О том, что первокурсники за людей не считаются и тому подобное. Но не от куратора же!
Нет, мириться с таким положением я не собиралась. Еще чего! Я, да на вторых ролях!
Взять в руки Прокуду оказалось нелегко. Но раз никто его не боялся, то и мне не пристало. Сначала дотронулась осторожно, одним пальцем. Ничего не случилось, и тогда я унесла игрушку в комнату.
— Ты говорить умеешь?
Посмотрела на серое личико и почувствовала себя полной дурой. Докатилась! С игрушкой разговариваю. Хорошо, что никто не видит!
За спиной послышался смешок. Я развернулась вместе со стулом, шаря рукой в поисках чего-то тяжелого. Пальцы зарылись в теплый мех.
Черный колобок сидел на спинке кровати. Разве что ножками не болтал, да и то по одной простой причине: их у него не было.
— Ду-у-урочка из переулочка! — тонкогубый рот растянулся в ехидной улыбке.
Ах ты… колобок недепелированный!
Вовремя вспомнила, что это чудо — что-то странно-потустороннее. И соседи мои его любят. Стоило познакомиться поближе. К тому же ответ на свой вопрос я получила — разговаривает. Да еще как!
— Тебя же Прокудой зовут?
— Меня не зовут, сам прихожу!
Упс! Оно еще и шутит? Правда, плоско и боянами, но…
— Я заметила.
Ощущения были не очень: разговаривать с полупрозрачным нечто и одновременно видеть его точную копию на столе казалось странным. Мелкий паршивец это просек и явно наслаждался!
— Можешь сказать, что здесь происходит?
— А что здесь происходит? — колобок снова ухмыльнулся. — Нормальный учебный процесс. Все зубрят, работают, делом заняты, и только Тоня-Тоня-Антонина дурью мается — с тряпичной куклой разговаривает.
Ах, так!
Аккуратно, двумя пальцами, как что-то грязное и противное, подцепила игрушку за длинное ухо. И отнесла на место. Настоящий Прокуда запрыгал у ноги, как мячик:
— Эй, ты чего? Обиделась, что ли?
А вот попрыгай, попрыгай! Я тоже умею на нервах играть!
Остывшую кастрюлю отправила в холодильник, ноут — на всякий случай — спрятала под матрас, туда же запихнула паспорт. И отправилась выяснять, как в общежитии обстоят дел со стационарным Интернетом — все-таки мобильный хоть и удобен, но дорого.
Прокуда и не подумал отстать. Скакал вокруг, вставлял комментарии, пока я разговаривала с комендантом, хихикал над чем-то, но тут же обрывал смех, поняв, что я не ведусь.
— Могла бы и меня спросить, — бурчал, провожая обратно. — Я бы и про Интернет все рассказал, и про привычки… Слушай, — он вскочил было на стул но я, сделав вид, что не замечаю, тут же туда уселась, заставив вредного колобка скатиться на пол.
— Ай! Да что же это такое деется, люди добрые! Вот Павел, свет Семеныч вернется, я ему все расскажу!
Попался!
— Ябеда соленая, на горшке вареная, шишками обитая, чтоб не была сердитая!
Бедняга даже замолчал на мгновение. А потом надулся и ускакал прочь. Прямо сквозь закрытую дверь.
Я была уверена, что он вернется. А еще, что вечером Прокуда кому-нибудь нажалуется на мое плохое поведение.
Не ошиблась ни в первом, ни во втором.
Для начала темный сгусток попытался залезть в сумку. Когда не получилось — скинул со стола всю канцелярию. Я недосчиталась любимого зеленого маркера и заявила в пустоту:
— Не вернешь — о хорошем отношении можешь забыть.
В ответ Прокуда материализовался, но лишь для того, чтобы показать язык. Длинный и розовый. Захотелось схватить и намотать на кулак — к этому времени я начала злиться.
Разумеется, ничего не получилось, В ответ услышала смех и с полки слетели книги. Толстый такой фолиант по морфологии. Откуда он, вообще, взялся? Я и слова-то эдакого не знаю. Ну, Прокуда!
От раздумий отвлек телефонный звонок.
— Да, мамочка?
— Ты уже освободилась? Я сейчас зайду.
На часах — семнадцать сорок. Мама с минут тридцать, как с работы, может быть, даже отпросилась пораньше. Но я была рада: что-то стала напрягать эта самостоятельная жизнь.
— Привет, — объятия и поцелуй в щечку. — Освоилась?
— Осваиваюсь, — я смотрела, как из сумки появляются конфеты, сыр, колбаса. — Мам, зачем? Вчера же все купили!
— Лишним не будет! Хорошо помню, как на одних бутербродах сидела, — взгляд стал мечтательным. — А без сладкого студенту и вовсе туго. Ну, напоишь чаем?
— Может, пообедаешь? Я суп сварила.
— Дома, дома! А сейчас давай чайку.
Прокуда сидел на подоконнике и с интересом наблюдал, как я наполняю чайник, как включаю. Помня об учебнике, решила с кухни не уходить:
— Мам, погоди чуток, я сейчас.
Прокуда хмыкнул и растворился. В тот же миг из комнаты раздался вскрик.
Мама стояла, схватившись за голову, на полу живописно раскинулись разбитые яйца. Желток, белок, скорлупа — все вперемешку.
— Ты представляешь, словно под руку кто толкнул!
Я заметила ухмыляющегося Прокуду, но разговаривать с ним при маме было чревато. Но паршивец, видимо, понял, что переборщил и снова растворился.
Пока убиралась, вскипел чайник. Нарезав бутерброды, мы уселись за письменным столом.
— Ну, рассказывай! Как прошел первый день?
— Скучно! Линейка, классный час… С куратором вот познакомилась.
— И кто это?
— Павел Семенович Скуратов, — сообщила я.
— Ну и фамилия! Надеюсь, характер не малютовский? — хохотнула мама.
— Кажется, — на краю стала снова появился Прокуда, заставляя потерять нить разговора.
Его нос двигался, принюхиваясь, а взгляд был прикован к конфетам.
Вид оказался настолько уморительным, что я с трудом сдержала смешок.
— Смотрю, тебе здесь нравится! — мама по-своему поняла мое веселье. — А как соседи? Хорошие? Где они, кстати?
— Да вроде неплохие, — перед глазами встало равнодушно лицо Кирилла. — Их куратор увел. Наверное, на практику, они все на старших курсах.
— На практику, как же! — тут же встрял Прокуда, — Сидят в подвале у Яги, зубрят.
Судя по всему, мама его не услышала. Это хорошо — можно не беспокоиться. Хотя, может, и не очень: глядишь, и забрала бы меня отсюда.
— Ну все, дочка. Побежала я, — мама допила чай. — Вечером позвони. И держи нас с отцом в курсе!
Отсутствовала я несколько минут, но возвращаться было страшно: Прокуде времени бы хватило. Но он грустно сидел над пакетом с конфетами и вздыхал.
— Я думала, уже все слопал.
— Не могу, — он поднял полные слез глаза. — Не могу без разрешения.
Бедолага! Так жалко его стало, хоть садись рядом и реви. Вместо этого, спросила:
— Какие больше любишь?
— Шоколадки!
Я развернула «Кара-кум». В мгновение ока от нее ничего не осталось.
— Еще! — вместо благодарности потребовал шерстяной нахал.
Протянула вторую. Ее он тоже слопал и выжидательно на меня уставился:
— Чего ждешь?
Третью конфету съела сама. Медленно, наслаждаясь каждой крошкой. Этого концерта Прокуда не выдержал:
— Ладно, не буду больше вещи раскидывать. Прощеньица просим!
Буркнул, словно одолжение делал. Я еще сомневалась, принимать ли извинения, да и понятно: запас проказ больше, чем простое раскидывание всего, что под руку попадет.
Но Прокуде ждать было невмочь:
— Тебе что, неинтересно, где остальные?
— Сам же сказал — в подвале, учатся.
— Совсем-совсем не хочешь знать, почему там? И Яга… — Прокуда даже про конфеты забыл.
Мне действительно было все равно. Может, там оборудованы помещения для внеклассной работы? А Яга… Да как мы только наших учителей в школе не называли!
Но если все так просто почему Прокуда так шокирован? На всякий случай сунула ему еще одну конфету, но предупредила — последняя! Больше халявы не будет!
Тот сразу сменил тактику:
— Так сама спустись и посмотри! Дорогу подскажу: прямо по коридору до запасного выхода. Там вниз по лестнице, два пролета. Дальше сама увидишь.
— Зачем? — я убрала остатки чаепития и отправилась на кухню мыть посуду. Две чашки, нож и блюдце — делов на пару минут.
Но за это время я чего только не напридумывала.
Прокуда явно темнил, подбивая меня на что-то нехорошее. С другой стороны, эти одинаковые часы на старшекурсниках. И куратор странный — обещал все рассказать, а вместо этого просто собрал всех и увел. Всех кроме меня.
Вроде — новенькая, в студентах первый день ходит. Освоиться надо, понять, что к чему, проникнуться моментом и величием Академии, так сказать. Но при этом мне так технично указали на место, что… Одно дело, если твою судьбу решают родители — они плохого не посоветуют, хотя от происходящего я не в восторге. И совсем другое — пренебрежение и указивки от чужих людей.
Убрав посуду, я заперла комнату. В конце концов, кому какое дело, чем я занята? Кто мешает студентке первого курса ознакомиться с расположением эвакуационного выхода в здании? Мало ли зачем. Законов не нарушаю, в закрытые двери ломиться не собираюсь… Да и в чужие секреты особо лезть — тоже. Но узнать, чем эти самые секреты грозят лично мне — обязана.
До двери с надписью «Запасный выход» добралась легко. Кстати, почему именно «запасный»? Всегда волновал этот вопрос и всегда не хватало времени выяснить.
Дверь оказалась не то что не заперта, а и полуоткрыта. Темная площадка перед уходящей вниз лестницей. Затхлый воздух, что странно — вроде это место не закрывается.
Никто не окликнул, не остановил — как я и думала, всем на всех плевать, лишь бы не мешали.
Тусклая лампочка осветила длинный коридор. Я словно в постапокалиптический мир попала: облупившаяся синяя краска на стенах, латаный-перелатанный линолеум на полу, покосившиеся, грязноватые двери. На некоторых висели большие амбарные замки. Парочка — забита крест-накрест досками. Несколько оставшихся — приоткрыты, так что можно спокойно заглянуть в щель.
Как я и предполагала, здесь находились классы для самостоятельной работы: зеленые доски на стенах, полки с немногими книгами. Почти везде заляпанные полы и катающаяся по углам пыль.
Только один класс показался обитаемым. Парты в нем стояли ровно, сломанные стулья унесены назад, На доске какие-то формулы и даже губка для стирания записей — чистая и влажная.
Здесь явно только что занимались! Может быть, даже мои соседи — спецкурсники. Но куда они все подевались?
Я дошла до конца коридора и повернула обратно. И тут дверь того самого класса распахнулась, выпуская Майю. Та вскинулась на мой вскрик:
— А ты что здесь делаешь?
— Гуляю! — сказала единственное, что пришло в голову.
— Что там? — в коридор выглянул Павел Семенович. — Антонина?
— А вы… откуда?
Я ведь видела, что класс пуст! Ходила по нему, трогала вещи, рассматривала гербарий! И вдруг — такое.
— А зачем тебе фонарь?
Появившийся Кирилл машинально протянул руку к налобному фонарю:
— Значит, надо. — И повернулся к куратору: — Может, расскажете ей уже?
— Обязательно, — кивнул Павел Семнович. — Пойдемте отсюда, разговаривать лучше в другом месте.
Но как только мы добрались до лестницы, как в воздух завибрировал, что-то тревожно загудело и все старшекурсники привычно взглянули на свои странные часы.
Циферблаты полыхали алым. Пиликанье на одной ноте резало слух. Не сговариваясь, старшекурсники бросились наверх. В подвале остались я и Павел Семенович.
— Что происходит?
— Извини, — куратор тоже не сводил глаз с циферблата. — Разговор снова откладывается. Я все объясню, как только вернусь, обещаю. Даже если ты в это время будешь на занятиях.
— Может, не стоит откладывать?
Заведующая общежитием подошла незаметно, я даже шагов не услышала. По воздуху она что ли, летает?
— Возьми девочку с собой. Уверена, ее присутствие…
— Она студентка первого курса! — отрезал куратор. — Мало того, в академии всего один день. Зачем она там? Под ногами путаться?
— Зато сразу узнает, почему ее на спецкурс зачислили! И зачем. Вот что, поскольку мое слово здесь решающее: Антонина отправляется с нами! А потом вы, Павел-свет Семенович, ответите ребенку на все вопросы.
Я ничего не понимала. Взрослые сверлили друг друга такими взглядами, что оказаться между ними не хотелось.
Выиграла заведующая. И улыбнулась куда-то в пустоту:
— Халат девочке передай!
Через пару минут на лестнице послышались торопливые шаги. Спецкурс, нагруженный сумками, возвращался в подвал.
— Вот, сказали, тебе понадобиться, — Майя протянула белый халат. Мой собственный! Но я точно помнила, что запирала дверь!
Правильно поняв, Кирилл равнодушно пояснил:
— Прокуда принес. Сказал, ему разрешили. Ну, чего стоишь? Заходи!
Что здесь творится? Почему все такие взволнованные? И куда они собрались? Вернее, куда они меня тащат?
Последней в класс вошла заведующая. Закрыла двери и пояснила:
— У жар-птиц начался брачный период. Особо крупная стая в своих игрищах подожгла часть леса вокруг Солони. Сильно пострадала южная окраина города. Специалисты из ожоговых центров уже там. Вы, как обычно, их усиление.
Пока она говорила свет, и без того неяркий, тускнел. Класс медленно погружался в темноту. В полумраке я видела, как ребята натягивали на головы фонарики. Вскоре помещение освещалось только их лучами.
— Бересклетова! — прикосновение к плечу вывело меня из ступора. — Раз уж ты с нами, уясни себе намертво: куда поставлю, там чтобы и была! Первое: никакой самодеятельности! Твоя задача: наблюдать, запоминать, учиться и делать выводы. Второе: не путайся под ногами, пока ты только помеха. Третье: что бы ни случилось, не пугаться, не удивляться и позаботиться о собственной безопасности. Ну, и четвертое: до возвращения — никаких вопросов. Усекла?
Вот это поворот!
Мне стало страшно. И белеющие в темноте лица спецкурсников оптимизма не внушали. Особенно равнодушно-холодное Кирилла. Даша смотрела чуть выжидательно, а Майя вдруг задорно подмигнула, но тут же отвернулась, старательно выискивая что-то в своей сумке.
— Ну? — поторопил с ответом куратор. — Или тебя приковать к ближайшему дереву, чтобы никуда не вляпалась?
— Согласна!
Ответила и не узнала собственного голоса. Какой-то комариный прерывающийся писк. Но этого оказалось достаточно. Павел Семенович стиснул мою руку:
— Держись рядом. И ничего не бойся — ты под защитой самой Макоши.
Уверенности это не добавило, но колени подкашиваться перестали. До той поры, пока заведующая не распахнула дверь:
— На выход. И да помогут нам Пресветлые Боги!
Просторную комнату со множеством дверей наполняли люди. Входили и выходили врачи в белых халатах или медицинских костюмах. Подбегали к столам, отмечались в списках, выслушивали задания и убегали снова. На многочисленных полках стояли плошки, крынки и горшочки, плотно завязанные тряпицами. Их забирали и уносили, но на пустое место немедленно ставилась другая посуда.
Суета оглушила, я даже забыла, что нужно выходить. Очнулась от чувствительного толчка в спину. Кирилл недовольно буркнул:
— С дороги, салага! — и рванул в людскую круговерть.
— Степан, я привел своих! — Павел Семенович пробился к столу. Мужчина за ним поднял голову:
— Те же?
— Плюс Бересклетова Антонина. Первый курс.
Мужчина устало кивнул и повернулся к заведующей. Та уже просматривала записи.
Мамочки! Да это же береста!
Небольшие кусочки покрывали стол, на них что-то корябали острой палочкой, а потом написанное отправлялось в корзинку.
К столу скользнула девушка. Тонкая, худенькая, в белой рубахе до пят и венке из листьев в распущенных волосах. Подхватила корзинку и… исчезла.
— Пойдем! — куратор поймал меня за руку и поволок к выходу, а я все оглядывалась. — Что, берегинь никогда не видела?
Ответить не успела: дверь распахнулась и я застыла, не смея даже вздохнуть.
Зарево гигантского пожара достигало затянутого дымом неба. Багровые языки пламени метались в поисках добычи. Деревья, дома, заборы… Пылало все!
В горле запершило — запах гари пропитал даже воздух.
— Скорее! — Павел Семенович потащил меня вперед.
Повсюду на расстеленных покрывалах лежали люди. Кто-то кричал от боли, кто-то выл по-звериному, а кто-то молчал, и это было страшнее всего.
Обгоревшие тела, обуглившаяся одежда… Я выхватывала ее странность, но не обращала внимания: ужас, творившийся вокруг, был важнее. Он казался осязаемым, густым, как черный жирный дым вдалеке.
— Сиди здесь! — Павел Семенович толкнул меня на большой чурбан. — Смотри, запоминай, а главное — никому не мешай! Кирилл, со мной! Остальные — к бригаде!
Ребята рванули к группе одетых в синие комбинезоны врачей. Расхватали сумки и тут же растворились среди людей.
Я осталась одна.
Какое-то время оглядывалась, не понимая, что происходит, потом шум в ушах сложился в слова, а люди перестали беспорядочно мельтешить, оказалось, у всех передвижений есть своя цель.
Прямо на земле расстилали покрывала. Люди в грязных от копоти и крови рубахах подтаскивали раненых и, освободив носилки, снова убегали вдаль.
Между пострадавшими плавно скользили девушки в длинных рубахах и юбках чуть ниже колена. Их измазанные в крови передники давно потеряли белизну.
Было в этих нарядах что-то знакомое, словно я уже видела все это. Осталось вспомнить, где и когда.
Понимание пришло внезапно, стоило кинуть взгляд ноги раненого, которого как раз пронесли мимо. Лапти! Не узнать их — невозможно даже такому профану, как я.
Стоп, это что? Прошлое?
Мамочка-а-а! Как же хочется домой, в свою комнатку, под одеяльце! И чтобы никакого открытого огня в печке!
— Ох, бяда-бяда! — раздался то ли стон, то ли всхлип.
Рядом возник мужичок. Невысокий, мне по плечо. В лохматых волосах запутались листья, а борода отливала болотом. Пронзительные зеленые глаза смотрели на меня не мигая.
— Бяда какая! Огневушки пляски затеяли, расшалились, никого не слушают! Так, глядишь, весь лес мне спалят! Ты, девонька, Бабу Ягу не видела? Если кто и поможет, так только она…
— Не-е-ет…
Мужичок как-то грустно посмотрел и ушел, продолжая причитать об огневушках, погибшем лесе и Бабе Яге.
Понять, что это было, не дали. Сильный толчок в лечо заставил вскочить.
— Ты! — в лоб уперся палец. — Откуда?
— Академия Макоши, — все, что сумела выдавить.
— Спецкурс? — врач сунул мне оранжевый ящик, — Не отставай!
О том, что куратор велел ждать здесь, сказать не успела, пришлось бежать следом.
Я очень старалась не смотреть на раненых. Влажно блестящие ожоги, одежда, спаянная с кожей… Коричневые струпья, а главное — запах. Никогда не забуду вонь паленого мяса!
— Помогай! — рявкнул врач. В руках появились ножницы и коробочка, в которой лежали клубки: черный, красный, желтый и зеленый. — Код — черный!
Я не сразу поняла, чего он хочет. Врач раздраженно выхватил ножницы и отрезал кусок нитки, после чего закрепил его на запястье едва дышащего человека. И кинулся к следующему.
— Желтый! Асептическая повязка и охлаждающая мазь на первую степень. Ну же!
Накатило оцепенение. Я видела бегущих людей, раненых, врачей, старающихся оказать помощь. Смотрела на девушек в рубахах и поневах. Все как в замедленной съемке. И я не понимала ни слова!
Было очень страшно.
С одной стороны — стонущий от боли человек. С другой — желание бежать. Бросить все и бежать прочь. Не видеть. Не слышать. Не обонять!
— Да не стой истуканом!
— Первый день на спецкурсе, — Кирилл забрал ящик и присел на землю перед больным. Миг — и на руке красуется желтая нитка. А потом на кожу наносится спрей и какая-то мазь из глиняной баночки. Я видела такую в том зале, куда мы вышли из учебного класса.
Быстрые, ровные движения спецкурсника завораживали. Он знал, что делать! И делал.
— Что ты здесь забыла, говорю? — до сознания дошел вопль недовольного врача.
— Марш на место, курица. И не путайся под ногами!
Выругавшись, он помчался дальше. Кирилл, чуть пригибаясь под тяжестью двух ящиков, заторопился следом. А я поплелась к своему чурбану.
Он стоял у большого щита, сколоченного из грубо оструганных досок. На нем трепетали под порывами ветра клочки наскоро прибитые куски бересты. Я вгляделась в едва заметные вмятины, но знакомые буквы отказывались складываться в слова.
Рядом раздался вой. Женщина в сбившемся платке осела на землю. В глазах бушевало безумие.
Ее тут же подхватили под руки и оттащили в сторонку. Там, у стола, заставленного плошками и горшками, хозяйничали те, кого куратор назвал берегинями. Одна из них что-то старательно переписывала с кусочка бересты, шевеля губами.
Вокруг толпились люди:
— Матушка, глянь, может, жив мой Соловушка?
— А про Ждана сына Желаны тоже — ничего? Ты уж погляди, не откажи…
Берегиня только кивала, не прерывая своего занятия.
А я снова всмотрелась в линии на бересте.
Теперь было ясно, почему некоторые символы показались знакомыми. Такие буквы я видела на фотографиях в учебнике по истории. Похоже, на этом щите вывешивали списки пострадавших.
Плачь, стоны, надежда, горящая в глазах обступивших стол людей, выматывали душу. Захотелось помочь. Хоть чем! Но в медицине я полный ноль, как и в старославянском.
К столу подошла еще одна берегиня, поставила корзинку и исчезла.
Стоп! Я это уже видела! В такие же складывал записи тот врач! Он точно писал на русском!
Так и есть! Кривоватые линии складывались в знакомые буквы. А берегиня просто переводила!
— Я могу помочь?
Толпа отшатнулась. Белый халат, что ли, так подействовал? Берегиня подняла усталый взгляд и обвела раненых.
— Я еще не врач. Ну, не целитель, поэтому там бесполезна. Может, здесь на что сгожусь?
— Может, и сгодишься… — улыбнулась берегиня. — Сможешь вслух прочитать? А я записывать буду. Тяжко ваши письмена разбирать.
Захотелось ответить, что не сложнее, чем их, но вместо этого я послушно вытащила берестяную записку.
— Нет, эти потом. Здесь… — в уголках покрасневших от дыма и усталости глаз, показалась слеза. — Сначала выжившие, легкораненые. Бери отсюда.
— Тихомир из Кузнечной слободы, — буквы скакали, сливались, пришлось вглядываться.
За спиной раздался вскрик. Девчушка, подхватив подол, метнулась в сторону, только украшение на конце длинной косы звякнуло.
Никого это не рассмешило. Люди теперь обступили не берегиню, а меня, вслушиваясь в каждое слово.
Это нервировало. Но у них, может, родные сгорели! Так что потерплю!
— Ёрш, Третьяков сын…
Мужик, нервно теребивший шапку, крякнул и. поклонившись, заспешил туда, где собирались легкораненые.
— Беляна…
Я читала, и народу вокруг становилось все больше. Посыпались вопросы с именами. На любопытных шикали, чтобы они не мешали слушать. Наконец, береста в корзинке закончилась, но принесли еще парочку.
— Отдохни покуда, вон, язык заплетается. Кваску попей… — в руках оказалась глиняная кружка, а берегиня пошла к щиту. Люди кинулись следом, нетерпеливо ожидая, когда она повесит такие важные листочки.
В эти несколько минут я могла оглядеться. Квас пощипывал небо, но хлебный дух не перебивал запах гари. Раненых увозили на подводах, но на их место тут же поступали новые. К счастью, уже не такие «тяжелые», в основном — небольшие ожоги рук и лица.
Люди искали своих и или радовались, или заходились в диком вое. К таким тут же подбегали берегини, поили чем-то, пытались успокоить. И шли дальше.
Врачей, тех, к которым я привыкла в своем мире, было немного. Синие комбинезоны белые халаты мелькали тут и там, пару раз я заметила Павла Семеновича. Увидев меня за столом, он одобрительно кивнул и тут же склонился над очередным раненым. Берегиня рядом с ним полезла в укладку, выполняя распоряжения.
Кирилл и Артем работали самостоятельно. Дашу и Майю найти не получилось, да и времени не было — вернулась моя "начальница".
— А почему берегини? И как вас много.
— И все похожи, да? — она чуть улыбнулась, придвигая мне следующую корзинку, и пояснила: — Потому что оберегаем. Богини мы!
Так. Кажется, у меня крыша едет. Наверное, не стоит пока вопросы задавать. Потом, все потом!
И я уткнулась в бересту, заняв мысли работой и очень удивилась, что корзинка пуста.
— Так закончили, — берегиня складывала последнюю партию записей. — Вывели всех, теперь разве что залетный какой обожжется. Устала, милая?
Я потерла глаза и огляделась.
Раненых действительно было меньше. Кого увезли, кто сам ушел. Издалека доносились причитания. Смотреть в ту сторону не хотелось, именно там собирали всех умерших, но от тонкого воя на одной ноте холодела спина.
— Вот проклятая, — не выдержал кто-то, — Накликала! Приманила жар-птиц!
— Говорят как три дня назад птица Гамаюн подала голос, так и не замолкала, — вздохнула берегиня. — Только не кликала она беду, а предупреждала. Не услышали. Ну, ступай, милая отдохни. А за помощь благодарствую.
И отсюда гонят. Спасибо этому дому, пойдем к другому.
Но теперь я уселась на чурбан с чувством выполненного долга: тоже помогала. Но радости не было: слишком много горя.
— Чего нос повесила? — Павел Семнович уселся прямо на землю. — Устала?
Отвечать не хотелось, ограничилась кивком.
— Ну, ничего, потерпи. Сейчас Яга вернется, и домой.
— Так, пожар же… Какая Яга?
Кирилл, застегивающий укладку, фыркнул:
— Заведующая общежитием. Ты что, так ничего и не поняла?
— Так, стоп! — оборвал его куратор. — Вы во все это с открытыми глазами шли, после подготовки, а Тоня… В общем, моя вина, не успел рассказать. Домой вернемся, поговорим.
— Так же, как в прошлый раз? — вспомнилось, как его все время что-то отвлекало.
— Нет. На самом деле — поговорим.
Но почему-то мне этого не хотелось, и так слишком много эмоций. Особенно после «курицы».
— Кирилл, — позвала и сжалась от страха, что обожжет, ошпарит презрением. Он же был свидетелем того позора. — Спасибо за помощь. Сама бы я…
— Ничего. Надеюсь, в следующий раз язык не проглотишь. Нельзя же быть такой неуверенной!
— Кирилл! — Павел Сергеевич даже не повысил голос. Но в нем прозвучала ярость, и замолчали все.
— Вот вы где! — напряжение разбавила заведующая. Ее аккуратный пучок растрепался, опаленные волосы рассыпались по плечам, но перемазанное в саже лицо сияло. — Угомонили огневушек. Те еще… пакостницы. Ну, чего пригорюнились? Пойдемте ужинать, сейчас и остальные подтянуться!
Это было далеко от обещанного возвращения, но в животе забурчало и только теперь я поняла, как проголодалась.
Никто не засмеялся. Все слишком устали. чтобы веселиться. И медленно плелись за… Стоп! Что там тот бородатый говорил, что огневушек может только Баба Яга остановить?
От страшной догадки я споткнулась и чуть не упала, поддержал Артем и подтолкнул вперед:
— Под ноги смотри, дороги тут неровные.
Но смотрела я не на землю, а на стоящий на опушке дом.
Высокий, в два этажа, сложенный из толстых бревен, он опирался на столбы в обхват толщиной. И столбов этих было не счесть. К двери вела высокая лестница, а окна обрамляли кружевные наличники.
— Чего встала? Милости просим! — улыбнулась заведующая и первая полезла на резное крыльцо.
— Простите, а вы…
Она остановилась, глядя сверху вниз, а потом расхохоталась:
— Уже наслушалась? Да, я та самая Баба Яга, которой в вашем мире детей пугают. Но не бойся, не съем! А вот накормить, да в баньке попарить, это за милую душу. Ну, чего застыли, как неродные? Скорее заходите, время позднее, а мне еще вас по домам провожать!
Карабкаясь по лестнице я не понимала, как не заметила ее раньше. Мы же отсюда выходили!
Зал тоже изменился. Теперь здесь никто не суетился, да и сам он стал как будто больше. Люди сидели на деревянных лавках, а у дальней стены я разглядела печь. Самую настоящую! Со всеми заслонками, устьями и шестоком! Только не белая, как рисовали в детских книжках, а расписанная яркими цветами, напоминающими хохлому.
Вдоль другой стены расположился стол, сколоченный из потемневших от времени досок. Его украшала длинная кружевная дорожка, на которой стояла ваза с цветами.
— Первые уже парятся? — поинтересовалась заведующая у собравшихся. Часть из них успели сменить медицинские комбинезоны на банные простыни. — Вот и отлично, вот и хорошо. Только девочкам надо уступать, так что…
Мужчины закивали, и заведующая, которую я никак не могла назвать бабой Ягой, поманила меня за собой:
— Не стой, ровно истукан! Народ здесь ушлый, затопчет! — и рассмеялась.
Я только теперь заметила, что Даша с Майей давно машут из соседней комнаты.
Мне выдали махровую простынь, полотенце и березовый веник, а одежду забрала безмолвная девушка в неподпоясанной рубахе и зеленом венке:
— Мавки быстро все в порядок приведут, никакой стиральной машинки не надо.
Я не стала спрашивать, кто такие мавки — хватило и признаний берегинь. Сказать кому — божества! А я с ними так запросто, за одним столом…
Мамочки! О чем думаю!
На мгновение почудилось, что все это не на самом деле, что я просто свихнулась и сейчас нахожусь где-то в сумасшедшем доме, в комнате с мягкими стенами.
— Ты не рехнулась, — тычок в плечо заставил очнуться. Майся хохотала: — Я сама чуть с ума не сошла, когда поняла, что все это правда! Неделю ходила, как оглоушенная. Вон, Дашка подтвердит!
Даша только кивнула. И заметила:
— Нас зовут!
Парная обняла теплым жаром и квасным духом. Заведующая крякнула:
— Ох, друже банник, постарался, благодарствую!
И разложила на полке сначала Дашу, потом Майю. а напоследок и меня.
И как же это отличалось от того махания вениками, что я знала до сих пор.
Сначала тело превратилось в квашню, расплылось по полку, а после словно переродилось. Я не сразу поняла, что, охаживая меня вениками, заведующая что- то бормочет себе под нос.
— Что? — не расслышала.
— Заговор это, на здоровье. Ну, девушки-красавицы, давайте-ка мойтесь поскорее, красу наводите да к столу, а то мужчины ждут, тоже умаялись, бедные.
— Погодите! — окликнула я ее. — Так почему вас Бабой Ягой называют?
— Так сказала уже — потому что Баба Яга и есть.
— Страж она между мирами, — прошептала Майя и плеснула на каменку воды, отчего помещение наполнилось паром. — Эта ее изба, она в нескольких мирах одновременно стоит, в каждом в своем виде.
— Общежитие? — ахнула я, уж очень не вязалось кирпичное здание с добротным домом.
— Оно самое. И попасть из мира в мир можно только если баба Яга проходы откроет, а делать она этого очень не любит, мало ли какая пакость проберется. Кстати, ты здесь без разрешения двери не открывай, занесет к черту на кулички, не найдем.
— А где мы сейчас?
— На Кромке, — Майя сказала это так, словно я должна была понять и проникнуться. — Ну, место такое, между мирами. Павел Семенович потом объяснит.
— А чего ждать-то? — заведующая, снующая вдоль стола, словно продолжала наш разговор. — Приволок девчонку, бросил в пекло и думает, что та все сама поймет! Сейчас объясняй!
Я не слушала. Смотрела, как на небольшом столике появлялись блюда с пирогами, тарелки с кашей, горшки с ароматно пахнущим варевом… Такого я не видела!
— Скатерть-самобранка! — шепнула Майя и скользнула на лавку в самом конце стола, к остальным спецкурсникам.
— Я тоже думаю, что зря Антонину сюда взяли. Не готова оказалась, растерялась…
Вот от Кирилла я такого не ожидала! Сама знаю, что не справилась, но зачем лежачего-то бить? Тем более что в медицине разбираюсь пока что, как свинья в апельсинах.
— Но дело себе нашла быстро! — встряла заведующая. — Больно ее берегиня хвалила.
— Дело-то дело, да не того от нее ждали!
— А ну тихо! Салажатам права голоса не давали! — не желала отступать Баба Яга.
— О Даре ее хоть кто-то поинтересовался? Или так и будете из пустого в порожнее?
Когда в тишине все взгляды устремлены на тебя, а ты сидишь в одной махровой простыне, становится очень неуютно. Врачи, только что кидавшиеся в пекло, ждали ответа. А что я им скажу? Сама ничего не знаю! И о чем, вообще, речь?
— Дар Антонины — удача! — сообщил Павел Семнович.
И тут я не выдержала. Расхохоталась. Да так, что задыхаться начала.
Скажет тоже! Это у меня-то удача? У меня? Да точно я сейчас в дурке! А все вокруг
— галлюцинации. Правда, очень качественные.
Смех ободрал горло и превратился в слезы. Заведующая отставила очередное блюд, которое тащила на стол, и крепко меня обняла, позволив спрятать лицо.
— Довел девчонку, и рад? Как гадом ты был, Павел-свет-Семенович, так им и остался.
И, подняв меня из-за стола, увела в другую комнату:
— Здесь отдохни. Завтра разбужу, да в училище твое честь по чести снаряжу. А пока спи. С утра поговорим, и злыдень этот от извинений не отвертится.
Кого она так назвала — куратора или Кирилла, я не поняла. Но послушно улеглась и даже глаза закрыла. Только не шел сон. Кусок пирога, который успела проглотить, вызвал жажду. Но искать воду не решилась, помнила слова Майи о дверях, которые нельзя открывать.
И все-таки пить хотелось неимоверно. И я решилась. Можно ведь не заходить, а приоткрывать, заглядывать, и если за дверью ничего не окажется просто захлопнуть! Да и вряд ли в этом доме так много дверей.
Я ошиблась. Они здесь были повсюду. Одни вели в пустые комнаты, другие — в кладовки, за третьими скрывались спальни…
Но существовали и иные, на вид ничем не отличающиеся от обычных.
Пустота. Это первое, что я почувствовала, открыв низкую даже не дверь — дверцу. Не увидела, а именно почувствовала. И эта пустота тянула ко мне невесомые щупальца, затягивала, звала сделать шаг вперед…
За другой колосились хлеба. Над полем плыла огромная полная луна и вдалеке ухал филин. Мне было туда не надо, поэтому я просто прикрыла дверь.
А вот за очередной появился знакомый коридор. Крашеные стены, коричневые ступеньки, тусклые лампы под потолком. И старые парты, сложенные одинаковыми штабелями. Общежитие! Может, вернуться? Все же в своем мире спокойнее, тем более что остальные уже дома — вон, переговариваются. Уж равнодушно- снисходительный голос Кирилла я везде узнаю. И Дашин. Вялый и очень тихий, так что слов не разобрать.
— Куда, чокнутая? — сильные пальцы обхватили запястье и выдернули обратно в избу. — Разве можно вот так, без проводника, самой?
Рядом стояла разъяренная Баба Яга.
— Так я же… домой! Там и Даша, и…
— Это не Даша, — глухо ответила Баба Яга. — И это не твой мир. Одевайся — кивнула на стул с чистой и сухой одеждой, — да пойдем почаевничаем. Чую, беседа долгой будет.
Скатерти-самобранки не было, но на столе стояли и пироги, и кувшин с квасом, и разные варенья, а рядом пыхтел самовар.
Баба Яга налила чай, протянула мне чашку:
— С ромашкой. Самое то сейчас. Ну чего тебя в тот коридор-то потянуло, болезная?
— Домой захотела!
— К дому твоему иная дверь ведет, после ее открою, сама и провожу. А на будущее: не могло там твоих друзей быть, никак не могло. Ибо нет у них двойников ни в одном из ведомых мне миров. Да и твоего — нет.
Почему-то это показалось неприятным. И ведь слышала, что видеть своего двойника не к добру, а все равно стало обидно! А Баба Яга продолжала:
— Сколько говорила Павлу, чтобы сразу все как есть рассказывал, так нет, темнит…
— Баба Яга перехватила мой взгляд, — Да человек он, человек, из вашего мира. Врач хороший, да вот только суров не по чину. Но тем и ценен.
Я хотела уточнить, но получила предостерегающий взгляд, словно она читала мысли.
— Знаешь уже, что на Кромке оказалась, а теперь поведаю зачем. Все эти миры — она оглянулась на двери, — отражение друг друга. Но живые люди есть только в вашем, и здесь, на Кромке. Мало того, почти все они двойники. И, случись что с одним, другой тоже пострадает.
— А как же я… мы?
— Вы — чудо из чудес. Одиночки могут спокойно находиться в любом мире без опасения, что он выкинет их в безвременье или уничтожит.
— И на том спасибо!
Баба Яга не обратила на мой вздох внимания.
— Вот богиня Макошь и придумала объединить знания и умения наших миров. дабы поменьше людей погибало.
— И потому нас заставляют участвовать во всем этом? — я указала на окно, за которым еще виднелось слабое зарево.
— А разве в вашем мире врачи не выезжают на места катастроф? Не спасают пострадавших на пожарах, при землетрясении или наводнении? Здесь то же самое. Только, помогая нашим бедам, вы предотвращаете их в своем мире. Думаешь, это
— она повторила мой жест, — нигде не аукнется? Двойники тех, кого вы сегодня спасли, останутся живы.
— А если они сами по себе на пожаре погибнут?
Баба Яга пожала плечами:
— Двойники могут и вовсе там не оказаться. А загорать где-то на пляже, или ехать в поезде далеко от места катастрофы. У кого сердце прихватит, у кого давление подскочит… Или солнечный удар. Теперь они выживут.
Я не знала, что сказать. Понимала лишь, что из Академии надо бежать. Еще одного такого пожара я не переживу.
Увязав в узелок целое блюдо с пирогами, Баба Яга всучила его мне:
— С ребятами поделись, а то знаю я вас, студентов. Вечно все на бегу, так хоть позавтракаете! Ну, готова? Пойдем, провожу.
Она без раздумий открыла одну из дверей, на глазах превращаясь из добродушной хозяйки дома в строгую заведующую. Даже походка изменилась.
— Подождите! — почему-то показалось правильным спросить именно сейчас, до того как переступлю порог между мирами: — Павел Семенович сказал, что я обладаю удачей, что это такой дар. Но ведь это же неправда!
— Милая, — взгляд серых глаз смягчился на мгновение, — учись слушать! Он сказал по-другому: "Дар Антонины — удача". Понимаешь? Не ты удачлива, а твой дар — удача. И это, прости уж за тавтологию, огромная удача для всех нас!
— А мне что с этого?
Заведующая вздохнула:
— Расстроилась? Ничего, все у тебя хорошо будет. Идем!
Прокуда мячиком скакал по рекреации, одновременно попрошайничая и ябедничая. Заведующая подмигнула:
— Думаешь. откуда я все знаю? Ну, иди спать!
Закрывая дверь, услышала, как она велела Прокуде присмотреть за новенькой и вовремя разбудить, чтобы не проспала занятия.
Сделал он это привычно: скинув с полки все книги.
— Вредитель! — буркнула я, отправляясь умываться.
— Это чье? — поманила из кухни Майя и указала на блюдо с пирогами.
— Общее! Велели позавтракать!
Готовка в этот раз отменилась: гостинца хватило всем: и с луком, и с рисом, и с ливером. И со сладкой начинкой!
Завтракали все вместе, для чего притащили из комнат стулья. Даже Кирилл присоединился, хотя до этого держался особняком.
— О чем вы с ней разговаривали?
Имен Майя не называла, и так было понятно, о ком речь.
— Да, так. Обо всем и ни о чем, — я прожевала и решилась задать мучащий с ночи вопрос: — А у вас всех есть какой-то дар?
— Конечно! — Артем кусал пирог аккуратно, не уронив ни крошки. — Майя, например, хорошо в растениях разбирается. А на Кромке так прямо чувствует, что к чему; одним корешки посоветует, другим — вершки.
— А ты?
— А я диагност.
— Ага, УЗИ, МРТ и рентген в одном флаконе! Руками поводит и видит, у кого что болит, — хихикнула Майя.
— А Даша?
Та не ответила, сидела на уголке и больше чай пила, чем ела.
— Она будущий хирург. Знаешь, если она зашивает рану, никогда осложнений не бывает! Ее наузы…
— Что?
— Наузы. Узлы такие специальные. Даша может «пришить» или «привязать» к человеку здоровье. Думаешь, почему Кирилл требует, чтобы ему только она ассистировала?
— А… — я повернулась к Кириллу.
— Я хирург. Лучший на Кромке!
— Потому что из остальных там только Даша и она на втором курсе, ей пока самостоятельно оперировать не разрешают! — не удержалась Майя.
Кажется, не все так просто в местных отношениях. Но Майя могла бы быть повежливее! Ни с того ни с сего налетела, обидела.
Кирилл молча пожал плечами и посмотрел на часы:
— Не пора.
За ним потянулись остальные.
Оказалось, сменилось расписание! Кроме обычных предметов и анатомии, «на закуску» мне придется изучать «спецпредмет». Какой, доска с объявлениями не уточнила.
Майся, с которой мы вместе пришли в училище. тут же пояснила. что занятия индивидуальные, каждый занимается тем, что важнее в данный момент.
— Кирилл из анатомички не вылезает, Дашка тоже. Ну а я… — она загадочно улыбнулась. — Знаешь, какие красивые там леса!
«Там», это, видимо, на Кромке.
Вот только возвращаться туда мне совсем не хотелось. Перед глазами стояла та черная пустота и странные, невесомые щупальца, от которых чернильной кляксой растекался ужас.
Сдвоенные уроки пролетели быстро. В нас действительно пытались впихнуть двухлетний курс за ограниченное количество времени, отчего к концу третьей пары голова гудела, как пустой котел. А ведь в расписании еще анатомия стояла!
Толстый учебник весил больше, чем остальные вместе взятые. На уроки было велено принести не только толстую тетрадь, но и альбом, фломастеры и цветные карандаши. Однокурсники посмеивались: наверное, перепутали с уроком рисования.
Все оказалось сложнее.
Учитель сразу заявила, что не педагог — те остались в школе. Она — преподаватель, от слова «преподавать». И если мы не желаем учиться сами, то бегать она ни за кем не собирается. А вот спрашивать наличие домашнего задания
— будет. У всех. И очень строго. Ибо анатомия и физиология — суть основа медицины.
Дав несколько минут на осмысление, учитель начала урок. Слушать об истории предметов было скучно, а уж когда начались имена! Ну, ладно Пирогов, Авиценна или Гиппократ! Об этих-то каждый слышал. А вот Гарвей, Андрас Везалий или Шванн сводили с ума.
Ну кому это надо?
Через десять минут стало ясно, что моя ненависть к медицине взаимна. И что я или нахожу способ свалить, или… не доживаю до выпуска.
А еще вездесущая Майя! Когда я выползла наполнить чайник, она сочувственно покачала головой и прошептала в ухо, словно секретом делилась:
— Анатомичка у вас — зверь. Но предмет знать будешь. И что мой тебе совет: учи все, что задает, иначе… — движение ладони возле горла было понятно даже идиоту.
— И поешь перед спец, он может затянуться.
— Я не пойду! — желания возвращаться на Кромку не было ни капли.
— Да ладно! — Майя опешила. Не картинно, а на самом деле. — Тебе что, параллельные миры неинтересны? Да ученые и фантасты жизнь готовы отдать за возможность хоть одним глазком…
— Я не ученый, и тем более не фантаст. Я человек, которого насильно отправили в этот дурдом Поверь, все, о чем мечтаю — свалить как можно быстрее и как можно дальше.
И ушла к себе. Только услышала изумленное:
— Вот дела-а-а!
Вот наивная! Не видела я этой «сказки» шестнадцать лет, и еще бы три раза по столько не видела! Вместе с долбанным училищем. Пардон — Академией. И Макошью заодно.
Но прогулять просто так занятия… Мне уже рассказали, чем такое чревато: замучаешься допуск добывать. И это в училище! В Академии, наверное, еще строже. Пришла пора включать фантазию! А она у меня безграничная!
Ну, и хронический тонзиллит помог. В детстве я много и часто простужалась, горло болело почти всегда, результат — увеличенные миндалины. Они особо не беспокоили, поэтому удалять их не стали. А классе в пятом я сообразила, что простуда — прекрасная отмазка для школы.
Может, и здесь прокатит?
Заглянув в горло, фельдшер ахнула:
— Сильно болит?
Я покивала, привычно делая вид, что не могу говорить. Результатом была справка- освобождение от сегодняшних занятий и приказ немедленно обратиться в поликлинику.
Получилось!
Я занесла справку в деканат и позвонила маме. Удивительно, что она до сих пор не раскусила обман.
Вот и теперь — примчалась немедленно. И забрала домой — лечиться.
— Вот и оставь тебя одну на несколько дней! Ледяную воду пила? Или мороженым объелась? А, может, ночью окно не закрыла, продуло?
Я только кивала, радуясь, что «больное горло» спасает от ответов.
Дома мне развели полоскание и велели лечиться. Противный привкус лекарство я считала платой за свободу от занятий.
Зато можно было не думать об Академии. И разработать план побега. Надо только мамин настрой прощупать! Может, отыщу слабое место.
— Ничего себе! — послышалось из большой комнаты, папа как раз включил телевизор.
По всем каналам передавали одну и ту же картинку — на перегоне столкнулись пассажирский и товарный поезда. Последний вез мазут, который разлился. Пожар признали беспрецедентным.
Стена огня, пожирающего деревья и валяющиеся на боку составы, вызвало острое чувство дежавю. А мечущиеся фигуры только его усилили.
Врачи, пожарные, МЧС… теперь я видела в их работе упорядоченность. И знала, кого будут спасать в первую очередь — людей с красной и желтой нитками на запястьях.
Это было страшно.
— Тоня? Тонечка? Тебе плохо? — мама пощупала лоб. Ее рука была холодной. — Температура, так и знала! Марш в кровать!
Я не сопротивлялась. Но, свернувшись калачиком под одеялом, видела плачущих людей, крики обожженных звучали, как наяву. А еще я знала: тот мужчина, который только что давал интервью — погибнет. Потому что я видела его, неподвижно лежащего на деревянных носилках, с черной ниткой на запястье, и берегиня осторожно закрывала его лицо белой тряпицей.
Но ведь были и другие! Были те, кто выжил! И, если Баба Яга права, они уцелеют и в этом аду!
Думать, а тем более вспоминать не хотелось. И организм ответил на нежелание тяжелой, затяжной болезнью: ангина перешла в бронхит, я провалялась в кровати почти месяц. И окончательно решила, что не вернусь в Академию. Все эти походы на Кромку, геройства ради спасения чужих жизней не для меня. Если останусь, о спокойствии можно забыть.
Главной проблемой оставалась мама. Теперь, после поступления, она окончательно видела меня в медицине.
Ну да ладно! В конце концов, не всем быть спасателями! И на «Скорой» не всем работать. Устроюсь куда-нибудь в кабинет, и буду жить тихо мирно, без катастроф и ужасов.
Но в академии считали иначе.
— Ты много пропустила, — первое, что сказал при встрече Павел Семенович. — Надо нагонять. Готова работать?
— Нет, — я ошалела от собственной наглости и не представляла, чем может закончиться этот бунт. — Я не хочу на Кромку. Я не хочу учиться в академии. Хватит и училища!
Куратор помрачнел:
— Рекомендую подумать. С твоим Даром…
— Что мне с того Дара? Помогает кому угодно, только не мне. Подруги ржут, прозвища придумывают. Даже не уговаривайте, я все решила!
— И все-таки, не торопись!
Спецкурсники были не столь деликатны:
— Дура ты, Тоня, — сходу залепила Майя. — Другие бы душу за такую возможность отдали…
— Готова поменяться!
— Ну чего пристала к человеку? Не видишь — не на своем она месте, — Кирилл поставил на плиту чайник и сунул в микроволновку всегдашние бутерброды. — Хуже нет, чем заниматься тем, что ненавидишь.
— Но ее Дар…
— Ее Дар — ее личное дело. Но все же, — он повернулся ко мне, — рекомендую сходить на пару занятий. Может, узнаешь что-то интересное.
— Даже не подумаю! Не хочу время терять — мне по основным предметам класс догонять!
— Как знаешь! — забрав бутерброды, Кирилл скрылся в своей комнате.
— Тебя будет не хватать, — робко вклинилась в разговор Даша.
— Почему это? Я же всего один раз с вами работала, и то — в сторонке просидела.
— Баба Яга тебя хвалила. Говорит, берегини благодарили, да и спасти благодаря твоему Дару сумели многих.
— Дару, не мне, — вот это было обиднее всего. И я только укрепилась в своем решении.
В этот день на спецзанятия так и не пошла. Зубрила в комнате анатомию — мне уже сообщили, что преподавателю плевать, болел ты или нет — пройденный материал должен от зубов отлетать.
Последствий не было, разве что Прокуда громко вздыхал и время от времени скидывал что-то с полок. Я делала вид, что не замечаю.
Через несколько дней стало ясно: никто никого силком на Кромку не потащит. Спецкурсники со мной почти не разговаривали — здоровались, и только, а в остальное время делали вид, что студентки Антонины Бересклетовой не существует.
Куратор был другого мнения:
— Тоня, твой Дар — редкостная находка! Ты не представляешь, скольким людям он
может спасти жизнь.
— Павел Семенович, — я решилась на прямой разговор. — Меня в это училище запихнули насильно, мама воплощает свою мечту. Будь моя воля — давно бы документы забрала. И так несладко, а тут еще вы со своей Кромкой…
— Понимаю, — куратор сник. — Очень жаль, что…
— Подождите! — встрепенулась я. — Меня что, на самом деле отпустят? Вот просто возьмут и… отпустят?
— Почти. Конечно, переведут на обычную форму обучения, да и из комнаты придется переехать, но это детали.
— А… вы не боитесь, что я кому-нибудь расскажу?
Он засмеялся. Искренне, открыто:
— И тебе поверят? Подумай: какая-то Кромка, Баба Яга, другой мир… Сама бы поверила?
— Ни за что!
— То-то! Но на всякий случай отказавшихся поят отваром забудь — травы.
— Я потеряю память? — стало страшно.
— Нет. Забудешь Кромку и все остальное. Разве что во сне вспомнишь. Так что не бойся, ничего опасного. Не ты одна через это прошла — никаких побочных действий, леший свое дело знает.
— Кто?
Вот теперь мне точно стало плохо.
— Считаешь, приготовление такого важного отвара можно доверить простой травнице? Ладно, пойдем.
— Куда?
— За травой. Ты же все решила, зачем тянуть?
— Вот так… сразу?
Павел Семенович пожал плечами и вышел из комнаты. Я заторопилась следом.
— Решилась? — грустно спросила заведующая. — Ну, как хочешь…
В подвале ничего не изменилось. Те же парты вдоль стен, облупившаяся краска, серая от старости побелка… И пустой класс. Но не успели двери закрыться, как раздался тонкий писк и часы на руке куратора замигали красным.
Заведующая встрепенулась. Рядом материализовался Прокуда и запрыгал на месте, тараторя что-то о рыкаре, скале и волколаках. Баба Яга и куратор переглянулись, а через минуту в класс ворвались остальные спецкурсники.
— Сегодня у нас Кирилл с…
— Можно с Дашей?
Куратор кивнул и Артем с Майей вышли в коридор.
— Тоня, ты пока тоже… подожди.
— Постой, — Баба Яга закусила губу, что-то обдумывая. — Можно попросить тебя помочь?
— Нет! — ответила сразу же. — Хватит с меня вашей Кромки.
— Один раз! А после возвращения выпьешь отвар. Ну, пожалуйста! Я бы не просила, но рыкарей не так много, если с ним что-то случится…
Судя по тому, как Баба Яга побледнела, дело и вправду было серьезным. Захотелось помочь, но, помня о прошлой катастрофе, возвращаться в тот ад желания не было.
— Тебе ничего не надо делать! Просто быть рядом с раненым.
— И все?
— И все. Тебе ничего не грозит! Ну, и сможешь остаться в спецкрыле, я договорюсь.
А вот это было уже интересно.
— Один раз.
— Спасибо! — выдохнула Баба Яга и закрыла дверь.
Лампочки под потолком стали привычно гаснуть, но я успела поймать неодобрительный взгляд Кирилла. Он что-то неслышно прошептал, но было уже слишком темно для того, чтобы читать по губам.
В этот раз не было ни зарева, ни суеты. Баба Яга вывела нас на улицу, где у крыльца лежал потрепанный, но все еще яркий ковер. Рядом стояла пара врачей. На их халатах я увидела вышитый алый знак — странное переплетение линий.
— «Жучок», символ Макоши. Используем вместо красного креста; он еще и защитой служит, — заметил мой взгляд Павел Семенович. — Ну, удачи!
Врачи и мы уселись на ковре. Я чувствовала себя неловко — взрослые вроде люди, а поведение какое-то детское. Баба Яга что-то прошептала, хлопнула в ладоши и украшенные бахромой края приподнялись, образуя бортик.
— Поехали! — рассмеялся один из мужчин, заметив мое удивление, и ковер взмыл в воздух.
— Нравится? — врачи полулежали, видно было, что этот способ передвижения им не в новинку. — Такая вот «Скорая помощь».
Оглядев нас, он посерьезнел:
— Так, студенты, слушайте вводную: рыкарь повздорил с волколаком, не учел, что у того стая поблизости. Скинули его в овраг, да так, что парень, похоже, все кости переломал. Так что готовимся к серьезной работе. Ты, — его палец уткнулся в меня,
— какой курс?
— Первый.
Мужчина замолчал, что-то посчитывая, и нахмурился:
— Зачем тебя сюда отправили? Рановато.
— Из-за Дара, — вмешался Кирилл. — Для нее этот выезд последний, сказала, уходит из Академии.
— Понятно, — врач потерял ко мне интерес, — Значит, сиди рядом и не высовывайся!
Овраг оказался в лесу. Переплетенные ветки не позволяли ковру-самолету лететь даже вдоль тропинок, и нас пересадили в телегу. Тряскую и жесткую, так что не спасало даже сено, на которое наш ковер и приземлился. Лошадка мчалась во весь дух, пришлось вцепиться в борта, но коврик вовремя приподнимал то один свой край, то другой, словно оберегая.
Раненого уже вытащили. Увидев это, врач заругался и кинулся к распростертому на земле телу:
— А фиксировать кто будет? А если позвоночник сломан?
Осмотрев раны, помрачнел:
— Несколько переломов и явно пневмоторакс. Фиксируем и транспортируем в больницу! Ты, с Даром… не отходи от него!
Я опустилась на колени в изголовье. Рядом, напевая какие-то заклинания, застыли две берегини. Одна из них о чем-то докладывала врачу, и с лица того уходило недовольное выражение:
— Ладно хоть, вас позвать догадались! Даша, повязку на грудную клетку! Кирилл — на тебе ноги.
Они оказались переломанными. Парень ловко зафиксировал их с помощью досочек, которые уже притащили помощники — людей здесь набралось достаточно. Вот тебе и глушь лесная!
А Даша, разрезав рубаху рыкаря, священнодействовала.
Вскрыла какой-то пакет, наложила на рану ворох марли, а сверху закрепила толстый полиэтилен, оставив один уголок повязки свободным.
— Зачем?
— Чтобы воздух из плевральной полости выходил. Видишь, приподнимается на выдохе. А на вдохе пленка мешает. Поняла?
Смотреть на окровавленное тело было неприятно, но результат на самом деле впечатлял! Я покрепче ухватила руку мужчины, а врачи продолжали суетиться: фиксировали шею специальными лангетами, прослушивали дыхание, измеряли пульс и давление.
— Надо было вместо девчонки другого парня брать… диагноста, — пробормотал один.
— Ничего, справимся, — ответил второй. — Зато руки нелишние, после Дарьи раны не гниют. Верно? — он подмигнул, и Даша залилась пунцовым румянцем.
Ковер-самолет приподнялся над телегой так, чтобы за раненым было удобно наблюдать. В себя он так и не пришел, и, как считали остальные — к счастью, иначе мог не пережить болевого шока.
Но на полпути рыкарь вдруг начал задыхаться.
Кирилл встрепенулся, схватил фонендоскоп. Остальные замерли, чтобы не помешать.
Закончив прослушивать, Кирилл начал простукивать грудь рыкаря, после чего сообщил:
— В плевральной полости скопилась жидкость. Думаю, гемоторакс.
— Откуда такие выводы? — врач ловко взобрался на ковер и тоже простукал грудную клетку.
— Данные перкуссии, анамнеза, давления. Кожные покровы…
Его прервали:
— Делай. Ты же умеешь?
Кирилл кивнул:
— В морге получалось.
— Отлично. И не бойся — я не дам тебе ошибиться.
Снова кивнув, Кирилл открыл укладку.
— Не трать время на анестезию — он все равно ничего не чувствует.
Толстая игла с трубкой, большой шприц… У меня от одного их вида по спине холодок пробежал. И в то же время я не могла оторвать взгляда от происходящего.
Даша взялась помогать сама, что сразу сделало ее в моих глазах героиней. Я бы и близко не подошла! Да что там, уже жалела, что согласилась на эту авантюру. Но деваться было некуда, и я наблюдала.
Смыли кровь, обработали кожу йодом, да не один раз. Кирилл снова простучал грудную клетку, а потом очертил пальцем зону:
— Вот здесь. Иглу!
Даша подала требуемое. Мне опять стало плохо, но я только крепче сжала ладонь рыкаря, стараясь думать о чем-то постороннем. Получалось плохо — любопытство оказалось сильнее.
Плавное движение, игла медленно проткнула кожу, утонула в теле… Я едва сдержала рвотные позывы, а уж когда шприц наполнился кровью…
— Дыши глубже! — раздалось над ухом.
Второй доктор только наблюдал. И заметил, что мне нехорошо.
— Может, нашатыря? Что, крови боишься?
Ох, не крови я боялась, а боли. Это не рыкаря кололи толстой иглой, а меня — даже заболело в том месте. Мама любит повторять, что ее дочь слишком впечатлительная. Наверное, так и есть.
Но, вместо того, чтобы засмущаться, разозлилась: сама ведь все знает, ну куда отправляет с такими нервами в медицину?
— Наверное, все-таки нашатырь… — в нос ударил едкий запах, я даже задохнулась. — Держи, — в руке оказалась вонючая вата. — Протри виски. И крепись — скоро приедем.
Лес действительно расступился. Оба врача и Кириллом умчались на ковре- самолете. Мы с Дашей продолжили путь на телеге.
Лошадь уже не летела напролом, а тихонько трусила, отчего и тряска почти исчезла. Даша растянулась на сене и закусила травинку:
— Красота! Отдыхай, пока можешь!
Пахло зеленью, немного землей и… покоем.
Настроение не портил даже конвой из двух всадников. Едут себе и едут, к нам не лезут. И все-таки…
— Даш, а кто эти самые волколаки? Оборотни? — вспомнились русские народные сказки.
— Оборотни. Да не дергайся, не нападут — у нас охрана.
Но мне теперь двое мужчин надежной защитой не казались: а ну, как целая стая? Вон, на рыкаря же напали! Кстати, а кто это такой?
— Рыкарь? — приподнялась Даша. — Ты о берсерках слышала?
— Это которые мухоморы ели и с ума сходили?
— Сама ты… с ума сходишь. Но что-то вроде, да. Так вот, рыкарь — это нечто подобное, только мозги не отключаются. Сила в воине просыпается, а разум остается чистым.
— Поняла, — я покивала, хотя на самом деле лишь окончательно запуталась.
Даша хмыкнула и снова откинулась на сено:
— Смешная ты, Тоня. Жаль даже что уходишь — с тобой легко. Хочешь, останемся подругами?
— Так, я же память потеряю!
— А я — нет. Так что познакомимся заново. Хочешь?
— Хочу.
— Ну и дуры! — над головами завис ковер-самолет. Кирилл попросил его опуститься ниже, чтобы можно было перебраться с телеги. — Между спецкурсниками быть дружбы! Мы — конкуренты. Только лучшие окажутся в Больнице Макоши. Остальные…
— Уговорил, — хихикнула Даша. — Не буду с тобой дружить. А вот с Тоней — буду. Она же уходит из академии.
— Правильно делает! Баба с возу… — пробормотал Кирилл и тут же ойкнул оттого, что Даша ткнула его кулаком в бок. — Прекрати! И береги руки, хирург недоделанный!
— Сам-то, — обиделась Даша, но до конца пути не сказал больше ни слова.
y крыльца нас встречала сама Баба Яга.
— Не передумала?
Я оглянулась на телегу, на безразличного Кирилла, на смущенную Дашу и замотала головой:
— Нет. Давайте свое зелье!
Баба Яга вздохнула:
— Ну, знать, так лучше будет. Как выпьешь, не пугайся — голова закружится, в сон начнет клонить. Заснуть — заснешь, а как проснешься, про Кромку и не вспомнишь. Ну, готова?
Я кивнула.
С крыльца спустился невысокий, смутно знакомый мужичок. В руках он бережно нес расписную посудину, напоминающую изогнувшего шею лебедя.
— Вот, держи. Залпом!
Вкус оказался неприятным, сладковатым и очень вяжущим. Я осушила чашу до дна и только тогда поняла, где видела мужичка: в прошлый раз он искал бабу Ягу, чтобы огневушек успокоила. Так вот, значит, ты какой — леший.
Голова закружилась. Я улыбнулась — все, как предупреждали. Появилась какая-то легкость, предметы потеряли резкость, их очертания поплыли, как будто на бумагу с акварелью плеснули воды.
Последнее, что запомнилось перед провалом в пустоту — испуганные лица и кричащая что-то Баба Яга.
Голова болела зверски. Тихий разговор людей впивался в черепную коробку сверлом соседской дрели. Хотелось послать всех к чертям и спрятаться от людских голосов и солнечного света, который резал глаза.
— Очнулась, — раздался рядом довольный вздох.
Половицы чуть скрипнули под уверенными шагами. И тот же голос позвал:
— Передайте князю, что гостья проснулась!
Что?
Какому князю?
И… почему я все помню? И тот пожар, и раненых, и рыкаря, а главное — как пила отвар забудь — травы. Не подействовало?
Одним рывком откинула одеяло и огляделась.
На самом деле в просторной комнате царил полумрак — окна оказались завешаны вышитыми занавесками, напоминающими рушники. Вдоль стен тянулись лавки и сундуки, а рядом с дверью застыл странный шкаф, больше похожий на буфет. Возле него суетились девушки.
— Проснулась! Радость-то какая! — нарочито-слащавый голос был приятен для слуха, но его обладательница — немолодая женщина в синем вышитом сарафане и расписном платке поверх невысокого головного убора доверия не внушала.
— Где я?
— Как где? В палатах княжеских! Вот сейчас в мыленку сходишь, наряд новый примеришь, да ко князюшке на беседу пожалуешь. А там отобедаешь, да на перинку пуховую отдыхать увалишься!
Этого мне только не хватало! Воспаленный мозг сплел воедино князя, обед и пуховую перину. Мамочки! Меня что, взамуж отдали? Ну, Баба Яга, ну, погоди! Вовек тебе этого не прощу!
— Никуда я не пойду! — заявила хлопочущей женщине и отползла подальше от края кровати, к самой стене.
— Да как же так? — всполошилась женщина. — Как это — не пойду? Посмотри на себя! Растрепанная, одежда грязная…
Суета у входа заставила ее замолчать.
— Оставь девушку в покое!
В комнату по-хозяйски вошел мужчина.
Ой! Никогда не думала, что такие на самом деле бывают! Высокий, сильный — просторная рубаха облегла плечи как вторая кожа, так что заметны перекатывающиеся мышцы. Но в то же время — не увалень, легок и гибок. А еще золотистые волосы и синие-синие глаза. Прямо как с картины про русских богатырей сошел.
Хотя почему — как? Может, на Кромке таких полным-полно?
— Голова болит?
Я кивнула — язык прилип к небу, губы от волнения пересохли. В какой-то момент мысль о замужестве перестала пугать — чего бояться, коли жених — такой красавец, да еще князь! Хоть в этом Баба Яга удружила.
Но мозг уже включился и томное волнение утихомирилось от одной мысли: о свадьбе речи не шло. Женщина говорила о пуховой перине и отдыхе.
Вот это больше походило на правду!
Зачем князю я — невзрачная девица из другого мира? К нему — только свистни — все знатные боярышни прибегут, да рядком выстроятся: выбирай, князюшка, невестушку. Небось не одно девичье сердце иссушил красотой. Уж себе могу признаться: таких днем с огнем не сыскать, разве что в каком модельном агентстве.
— Не бойся, никто тебя ни в чем неволить не станет. Как решишь поговорить, так милости прошу. Коли понадобиться что — скажи Богдане Желановне. А ты, кормилица, не пугай девку, чай, не местная, обычаям нашим не обучена.
— Обучу, князюшка, всему обучу! — согнулась в поклоне женщина.
Князь улыбнулся и вышел, а в комнате враз стало просторно и темно.
— Ну, не хочешь в мыленку, так откушай чего боги послали, — не унималась Богдана Желановна.
— Не хочу, — без боя я решила не сдаваться.
— Да за что на мою седую голову эта упрямица? — всплеснула руками княжеская кормилица. — Так, чего же ты хочешь?
— Домой!
В комнате повисло молчание.
— Домо-о-ой, — протянула надсмотрщица. — Вот об этом, душа моя, забудь. Жить тебе в тереме княжеском до скончания века! В почете и уважении. Так и запомни!
Как же! В почете и уважении… Хотя… кажется, фаворитки на самом деле при дворе почитались? Или это не в Древней Руси? Стоп! А при чем тут, вообще, Древняя Русь? Я на Кромке, а здесь все может быть.
Пока думала, отлежала бока. Еще немного повалялась в кровати на чистом упрямстве. А потом попросила:
— Умыться хоть дайте!
— Сейчас-сейчас! — захлопотала Богдана Желановна. — Сейчас в мыленку пойдем, там напаримся…
Опять она о своей мыленке! Да что это хоть такое?
Оказалось — баня. Но не обычная.
В углу просторной комнаты пыхала жаром раскаленных камней изразцовая печь. От нее до стены тянулся полок, устланный сном. Поверх, чтобы не кололось, лежали простыни.
В ушате плавали веники, из открытого туеска доносился хлебный аромат, а разложенные повсюду пучки свежей травы пахли просто одуряюще.
Княжеская кормилица осталась за дверью. В предбаннике меня встретили девушки в длинных рубахах и принялись раздевать.
— Я сама!
Но никто не слушал. Халат, блузка, юбка снимались с боем. Я ругалась, топала ногами, махала руками, но они оказались сильнее. Отпустили только когда осталась совсем голая. И пригласили в парную.
Баню я никогда не любила. Жарко, влажно, душно… и гарью воняет. Но не здесь.
Лежать на сене оказалось мягко и удобно, веники в руках девушек работали как опахала, нагоняя горячий воздух, а не выступали в роли розог, как обычно. Так что когда меня запихнули в бадью с водой и принялись намыливать голову, я не протестовала. Хотелось лечь, закрыть глаза и заснуть.
Только проснуться уже дома, в собственной кровати. Или, на крайний случай, в общежитии.
Увы, мечты остались мечтами. Я находилась на Кромке, в неведомом княжестве и что будет дальше, зависело только от правителя. Чертовски красивого, но…
Проклятье, я не желаю становиться ничьей любовницей! Мне всего шестнадцать лет! Я еще жизни не видела!
Разозлившись, я выскочила из кадки, совсем забыв про девушек.
Они поняли мое движение по-своему.
Миг, и я обнаружила себя в соседней комнатке, в кресле, укутанной в простыни. На столе рядом стояли миски с ягодами, сладкими пирожками, ватрушками, кувшины с квасом и морсом.
— Может, сбитня желаешь? Так это мигом! — суетилась рядом Богдана Желановна.
И вот эта суета наводила на размышления.
С чего бы кормилице самого князя так лебезить перед чужачкой? Перед любовницей она бы спину не гнула, насколько помню, «молочные матушки» пользовались уважением и кучей привилегий; замуж меня не звали. Значит…
Значит, им что-то нужно. И чем раньше узнаю, тем лучше!
— Ест не хочу. А вот с князем вашим поговорить — очень!
Ну и суета поднялась! Меня тут же обрядили в длинную рубаху, укутали во что-то, похожее на вышитый халат и вернули в уже знакомую комнату.
На кровати лежал алый с золотом сарафан, на полу, на подушечке, ждали мягкие туфли.
— Не побрезгуйте нашими нарядами!
— А где моя одежда?
Все было новое, но свое, оно привычнее. И что, что шорты короткие, а топ — облегающий? Под медицинским халатом не видно!
— Да разве можно в той одеже — то пред светлы князевы очи являться! Да и грязная она. Девки постирают, заштопают где надо, да и принесут, в сундук положат, и пусть лежит все, как память.
Ох, как хотелось ответить! Но ясно же, что кормилица всего лишь передавала мысли хозяина. А значит, и истерики устраивать нужно было ему.
Пришлось одевать то, что дали. Неожиданно оказалось, что ходить в сарафане нужно по-другому, плавно, а не размашисто, как я привыкла. Иначе просто не получалось! Это бесило. А расшитая жемчугом лента впивалась в лоб, давила на виски, но просьбы ослабить ее оставались без внимания.
Волосы заплели в косу, а к ней привесили какое-то звенючее украшение. Прикольно!
Я покрутилась возле зеркала, но ничего не поняла: полированная металлическая пластина отражала только силуэт.
— А ты в воду, в воду поглядись! — служанка указала на широкую миску.
Действительно, так лучше. Конечно, с таким «зеркалом» не накрасишься, да и нечем — моя косметика осталась дома, а местной я не доверяла, но выглядело неплохо, хотя и непривычно.
— Ну, теперь можно и подождать, когда светлый князь тебя позвать изволит, — Богдана Желановна выглядела довольной.
Меня же такое положение не устраивало. Он, может, неделю «изволять» будет! А я сейчас домой хочу! Да хоть и в академию, только в свой мир! Ох, вот недаром поступать не хотела! Как чуяла! Да еще с моей «удачей».
А, была не была!
— Ваш князь сам заявил, что когда захочу поговорить, достаточно только сказать,
— я направилась к двери.
Девушки застыли, а кормилица просто не успела преградить путь. Зато крикнула так, что уши заложило:
— Не выпускать!
В соседней комнате, только что пустой, началось светопреставление. Женщины, мальчики и даже мужчины выстроились так, что обойти их было невозможно. Возвращаться? Как же!
— Или сейчас же зовете князя, или… я тоже умею орать!
— Да будет тебе, золотце! Ну зачем же так? — замахала руками Богдана Желановна. — Князю уже сказали, как освободиться, так пришлет отрока. Надо только немного подождать.
— И сколько?
— А вот, отобедай покамест. А там отдохни… после мыленки-то самое то, — стала уговаривать меня, как ребенка, разве что не сюсюкала. Тьфу!
— Не хочу. И, вообще, пока вашего князя не увижу — есть не стану! Так и знайте!
Положение спас запыхавшийся мальчишка. Он протиснулся сквозь толпу и объявил:
— Князь гостью отобедать приглашает.
Суета тут же прекратилась. Заслон исчез и меня повели по бесчисленным переходам и галереям. Честно — дорогу я не запомнила, и обстановку тоже. Единственное — все было очень красочно. Расписные стены, резная мебель, в окнах — витражи из разноцветного стекла, красного, синего и белого. Простые ромбики, а вкупе с остальным выглядело потрясающе.
Наконец, мы добрались до столовой. Или нет, скорее — трапезной. Здесь не было витражей, в окнах вообще не было стекол, и пахнущий травой и цветами ветер врывался в помещение и пытался поиграть с бахромой скатерти. Но ему удавалось лишь немного качнуть тяжелые кисти.
Стол стоял в центре, а вдоль стен жались лавки и что-то вроде сервантов. В памяти всплыло услышанное где-то слово «поставцы». В них красовалась посуда.
На лавках, то ли для мягкости, то ли для уюта, лежали толстые тканые дорожки. Табуреты венчали квадратные подушки. Все шитое — украшено вышивкой, все деревянное — покрыто резьбой.
Я бы еще долго рассматривала убранство просторной и светлой палаты, да низенькая дверь открылась, пропуская хозяина.
— Княже, — согнулись в поклоне Богдана Желановна и девушки-служанки. А я только сильнее выпрямила спину, да расправила плечи — не буду спину ломать перед похитителем!
Он принял это как должное, а на шипение кормилицы, пытающейся заставить меня поклониться, покачал головой:
— Будет тебе. Девушка эта тут не по своему желанию, разреши — и в глаза плюнет. И права останется.
— Да что ты такое говоришь, Зареславушка? — охнула Богдана Желановна, а я с интересом оглядела князя.
Имя-то какое! Зареслав. Словно солнышко в небе — яркое, горячее. Так идет ему. А главное ведь — понимает, что украл меня и, кажется, ему это тоже не нравится.
Или, может, купил? Ну, ничего, сейчас выясню!
— Присаживайся, — указал князь на короткую скамейку, застеленную тканым полавочником. — Не побрезгуй моим хлебом-солью…
Я и не думала. Переживания-переживаниями, а живот от голода подводило, тем более что от стресса всегда есть хотелось. А здесь было, чем подкрепиться.
В центр застеленного алой скатертью стола поставили глиняный горшок. Крышку ему заменяла лепешка, золотистая и так ароматно пахнущая, что в животе заурчало.
Князь ловко срезал ее ножом и по комнате поплыл мясной дух. Во рту сразу набралось столько слюны, что я непроизвольно сглотнула.
— Угощайся, — Зареслав, отмахнувшись от служанки, сам наполнил мою тарелку похлебкой. Густой, вкусный! Интересно, что это за овощи в нем плавают? И травки какие-то неизвестные: явно не лук, не петрушка, и даже не укроп! Да и мясо — не говядина. И не свинина.
Князь с видимым удовольствием наблюдал за тем, как я наворачиваю похлебку. Сам же только водил ложкой в своей миске, не торопясь пробовать. В голове тут же завозились нехорошие мысли, какие-то обрывки информации о ритуальной еде, о жертвоприношениях, о табу…
— Невкусно? — заметив, что я перестала есть, князь всполошился, чем только усилил подозрения.
— Что… это? — с трудом выдавила я, боясь услышать ответ.
— Кабанятина, — князь торопливо попробовал похлебку и недоуменно уставился на меня. — Сам намедни добыл. Неужто не понравилось?
Уф!
Я выдохнула. Но все-таки поинтересовалась:
— А сам что же не ешь, князь?
Зареслав посерьезнел и взмахом руки отправил приближенных прочь.
— Не до еды мне нынче. Кусок поперек горла… Да еще ты… Думал, затоскуешь, помирать соберешься, а ты вон как… кушаешь. Даже завидно.
Я отложила ложку. Раз уж здесь куском попрекают, то…
— Неужто обиделась? — вздохнул князь. — Прости, если что не так сказал. Тут… навалилось. Думал, посидим, поговорим… Да сам все и испортил, — он вкинул кулак ко лбу и зажмурился. Того и гляди — застонет от отчаяния.
А актер неплохой! Вон как играет! В то, что князь, глава княжества, будет открыто выражать эмоции, не верилось — все-таки я телевизор смотрю, интернеты читаю, думать тоже умею. И родители об этом постоянно говорят, что хороший правитель
— отличный лицедей.
Ну, посмотрим на этот театр одного актера. Пусть рассказывает, за сколько меня купил, а главное — зачем. В то, что замуж позовут, уже не верилось.
— Вот что, — князь внезапно прекратил спектакль и уселся обратно. — Кормилица говорила, что ты не ела ничего. Давай так: сейчас пообедаем, а после, на свежую голову, все тебе и расскажу.
— Давай, — не стала я упираться.
— Кто там есть? Несите следующее!
Горшок с похлебкой убрали, вместо него на стол водрузили блюдо с запеченными курами. Вокруг, по ободу, лежала картошка, только какая-то странная. Я тут же попробовала и уставилась в тарелку:
— А это что?
— Так репа же! — удивилась подающая еду девушка.
Я молча проследила, как она ставил на стол досочку с нарезанным хлебом — взамен съеденного, как уносятся опустевшие миски из — под пирогов, а на их месте появляются свернутые конвертиком блины с разными начинками и понимала: живой я из-за стола не выйду. Объемся вусмерть — это же надо так вкусно готовить! Нет уж, пока все не попробую — никуда меня отсюда не выгонят!
И все-таки обед закончился. Я с трудом допила пахнущий медом и вишней взвар — так назвала Богдана Желановна этот напиток и поняла, что к серьезному разговору не готова — из-за сытости мозг отключался. Но князь и не подумал отпустить гостью отдыхать.
Так вот оно, коварство правителя! Накормить до отвала, чтобы думать не могла, а тогда уже и вести важные беседы. Разморенная сытостью гостья будет невнимательна и можно… А что, собственно говоря, можно?
— Прогуляемся? Погода отличная.
Двигаться не хотелось, но здравый смысл подсказывал, что моцион поможет прийти в себя и поскорее переварить съеденное. И согласилась.
Только опять все было не так, как думалось: Зареслав вывел меня в крохотный палисадник за высоким частоколом и усадил на скамейку. Сам остался стоять, привалившись спиной к корявому стволу яблони. Прямо над головой князя висело яблоко и я тут же вспомнила закон всемирного тяготения. Не дословно, а ту часть, когда на Ньютона яблоко грохнулось. Даже интересно стало, упадет — не упадет князюшке на головушку?
— Хочешь? — перехватил мой взгляд князь и протянул руку, чтобы сорвать.
Я икнула и замотала головой:
— Мы же поговорить сюда пришли!
— Поговорить, да, — Зареслав как-то сник и уставился в одну точку. На лицо словно тень набежала. А потом, решившись, он выдохнул, как в омут нырнул: — Княжеству моему удача нужна. Во как!
И рубанул ребром ладони по шее.
Я не стала спрашивать, зачем — и так ясно. И при чем тут я — тоже. Только мириться не хотелось:
— Сколько ты заплатил?
— Что? — вскинулся князь. Видимо, других вопросов ожидал. Или истерики. А она уже зарождалась: паникой, дрожью, слезами. Только виду я не показывала.
— Сколько ты за меня Яге заплатил? Хочу знать, сколько стою. Надеюсь, она не продешевила.
Зареслав замер, а потом охнул:
— Да если Яга узнает, что это я… Она меня… А, — махнул рукой, — ни мне не жить, ни роду моему. Превратит княжество в болото, людей — в жаб да лягушек. Так что прости — но отсюда ты ни ногой, не ровен час, заметит лихой глаз, да донесет.
— Не высока цена за воровство-то?
— Двум смертям не бывать, а одной не миновать, это и ребенку известно. Может, смогу своей головой откупиться. И то постараюсь, чтобы и того не пришлось. На двор мой защита поставлена, поэтому отсюда — ни ногой! Жить будешь на всем готовом, жемчуга-яхонты захочешь — принесу. Наряды опять же — любые, только скажи. Сад, чтобы гулять — вот этот тебе отдам, устраивай тут все, как душе угодно. Только со двора не выходи.
Он вроде и приказывал, и одновременно просил, жалобно моргая. Я было поддалась, а потом…
Да он же меня в золотую клетку засадить хочет! Все на блюдечке поднесет, только сиди дома и никуда не выходи! Да прям бегу и падаю! Рабство, между прочим, давно отменили!
— Не хочу. Не нужны мне ни жемчуга, ни наряды. Домой меня верни.
— Прости, не могу, — князь отлепился от ствола и направился к крылечку. — Если что понадобиться, Богдане Желаковне говори. Она все устроит. И ни о чем не тревожься.
Я молча смотрела ему вслед. И где я о таком уже читала?
Сидеть в комнате было скучно. Из развлечений — вышивка, огромные книги непонятного содержания, которые притащили приставленные ко мне девушки, да прогулки по саду, уже тронутому невидимыми пальцами осени.
Это удивляло: на дворе стоял октябрь, а по ощущениям — ранний-ранний сентябрь, даже листья еще не везде пожелтели. Да и цветы не торопились увядать, качали яркими головками да манили припозднившихся пчел.
— Тут всегда так? И зимы, наверное, мягкие! — я подставила лицо еще теплому солнышку.
— Разные, — ответила Белава — сенная девушка, отряженная мне в услужение. — О прошлый год лютая была, мы птиц на снегу собирали да дома отогревали, горемычных. Железо на морозе лопалось… Видать, не угодили чем-то Маре да Чернобогу…
Снова боги. Как они тут любят в людские дела вмешиваться! А Макошь, та вообще до моего мира добралась.
С каждым днем становилось понятнее, что надо бежать. Но с меня глаз не спускали и ежевечерне Богдана Желановна обходила мои покои, шептала какие-то заговоры, по наличникам рисовала водой на травах странные символы. Как говорили сенные девушки — чтобы нечисть не добралась, не увидела.
Но я-то знала, что это за «нечисть».
Иногда ясное небо разом темнело, и тогда Беляна накидывала на меня покрывало, расшитое бисером и жемчугом. Ясно же — не простое.
Князя с того раза я больше не видела. Зато слышала о нем постоянно: в девичьей только и разговоров было, что о синеоком красавце.
Любили здесь Зареслава. Так любили, что всякий проступок прощали. Послушать домочадцев, так он — идеальный мужчина во плоти: и умный, и справедливый, и почтительный. Я только хмыкала: похищение студентки медицинской академии в эту картину совершенно не вписывалось, но молчала — нечего против себя людей настраивать. Хотя очень хотелось встрять и высказать все, что думаю.
И правильно делала, что молчала! Окружающие перестали сторониться, и вскоре я узнала о князе все, вплоть до того, чем в детстве переболел и что любит на завтрак.
А еще его жалели: принял из рук отца нестабильное княжество, от которого соседи так и норовили отщипнуть кусочек послаще, сумел удержать, сохранить… Уже просвет впереди показался, даже невесту сосватали… И тут как сглазили Зареслава! А вместе с ним и остальных: на княжество как из рога изобилия посыпались всяческие беды.
Коли солнечные дни, то такие жаркие, что земля трескалась, а посевы сгорали на корню. Коли дождь, так до потопа — реки из берегов выходили, смывали дома вместе с хозяевами, скотина по шею увязала в раскисшей земле.
Коли гроза — так молниями пол леса спалит, того самого, что на продажу выращивали, отборного, строевого…
И такая дребедень целый день… то есть три года тянулась.
Помолвку расторгли — не пожелал отец свою кровиночку в этот ужас отдавать. А люди, во главе с князем, задабривали богов, чем могли, да все без толку. Отвернулись они от Тулимского княжества.
И появление человека в Даром Удачи князь принял за последнюю соломинку. Уж если и это не поможет, так ничто не спасет!
И выкрал меня прямо из-под носа Бабы Яги. Как ему это удалось, не знали даже приближенные.
И вот тут стало обидно до слез. Ну, понадобилась ему удача. Мог бы по- человечески подойти, поговорить. Я бы на каникулах приехала, пожила месяцок- другой в свое удовольствие и для всеобщей пользы. А он сразу — похищать!
Но и эти мысли держала при себе, потому что разговоры становились все интереснее. Так, в верховьях какой-то большой реки зарядили дожди, а на юге раньше времени пришли заморозки. Ночью такой иней намерзал, что двери к порогу примерзали, приходилось отогревать, чтобы открыть.
Значит, не помогла моя удача? Все зря?
О, это сладкое чувство злорадства. Конечно, мне было жаль людей, но не князя. А нечего похищать без разрешения! Чай, не в средние века живем.
Мозг услужливо подсказывал, что здесь как раз и в средние, а, может, и еще раньше, но я не пожелала прислушиваться. Потребовала встречи в Зареславом. Пусть отправляет домой, все равно не нужна!
Но князь был другого мнения:
— Несмотря ни на что, с твоим появлением осень выпала мягкой и теплой, мы успели убрать поля и засеять озимые. Лесные звери нагуляли жир. Сено уродилось хорошее, зимой не будет падежа скотины. Нет, нельзя тебя отпустить. Если тоскуешь — скажи девкам, пусть развлекут.
— Да чем они развлечь могут? Песенку спеть? Станцевать? — это была плохая замена моей обычной жизни и оставаться в золотой клетке желания так и не возникло. — И потом, где доказательства, что такая осень пришла из-за меня? Может, совпадение?
Зареслав разозлился. Кулак впечатался в стол. Стоящая на нем посуда подпрыгнула, жалобно звякнули серебряные ложки:
— Думаешь, мне не доложили о твоих попытках сбежать? О том, что весть стараешься подать нелюдям, руны охранные с окон стираешь, да плат защитный каждый раз скинуть хочешь? Так вот — не выйдет! Не отпущу.
И тут же, словно растеряв весь запал, князь упал на лавку и обхватил голову руками:
— Ну что тебе надо? Чего ты желаешь? Только скажи! Уборов драгоценных? Достану! Яств тонких, вин заморских? Привезу! А хочешь, терем выстрою? Высокий, цветной, с золочеными петухами на крыше? Сад разобью, поболе того, что здесь? А?
В голосе звучала такая надежда, что стало больно. Захотелось успокоить этого отчаявшегося мужчину, обнять, погладить по голове, по золотым кудрям…
Но цена была высока. Я не желала платить за покой князя собственной жизнью. И чтобы не расплакаться, развернулась на каблуках и выскочила из трапезной.
Не выйдет, говоришь? А вот дудки! Все равно сбегу! Надо только повнимательнее слушать — челядь при мне уже не стеснялась обсуждать дела княжества. Не может быть, чтобы не нашлось ни одной зацепки!
Время шло, девушки продолжали болтать, я — слушать, и искать способ если не сбежать, то подать весточку.
А потом начались изменения: князь велел мне присутствовать при «важных беседах». Для этого в палате возвели фальшивую стену из деревянной решетки и задрапировали ее тканью. Мне поставили кресло и столик, на котором разложили разные вкусности.
— Сиди тихо, — напутствовал меня Зареслав. — Разговоры здесь, конечно, не для женских ушей, ко очень нужна удача в решениях. Смотри, чтобы никто ничего не заподозрил.
Я кивнула и превратилась в слух.
Дела оказались еще страшнее, чем рассказывали служанки.
Дожди в верховьях вызвали небывалый подъем реки. В это время года ее курица вброд переходила, теперь же, набрав силу, вода снесла половину большого села, оставив людей без крова и средств к существованию. И это осенью! Бедолаги даже землянки вырыть не могли: почва настолько раскисла, что как болото засасывала уцелевшие дома.
Юг же, скованный ранними заморозками, страдал от пожаров: угольки выпрыгивали из печек так, словно их кто выкидывал. Даже крохотная искра порождала буйный огонь, который не могли потушить. Он угасал сам, оставив вместо двора пепелище.
Если такое случалось постоянно, то теперь понятно, отчего Зареслав решился меня похитить, хотя это ничуть его не оправдывало. Мог же по-хорошему!
А держался князь молодцом. Я даже по-другому на него взглянула: пока рядом были подчиненные, управляющие и бояре, он выглядел уверенно, четко отдавал приказы, иногда предлагая невероятные варианты действий.
Кажется, в такого Зареслава я могла бы влюбиться. И даже согласиться переехать к нему насовсем. Женой, хотя и рановато мне об этом думать, шестнадцать лет всего!
Но вот закончился совет, вышел последний посетитель, и князь грузно осел в своем кресле, уронив голову на скрещенные на столе руки. Захотелось подойти, пожалеть, погладить по золотым волосам.
Но Зареслав уже выпрямился, губы упрямо сжались:
— Антонина, выходи. Устала?
— Немного, — я подсела к столу. — Можно спросить?
— Конечно, — он держался молодцом, но по тому, как заострились черты лица, по повороту голову, по напряженным плечам было видно: князю тяжело.
— Почему ты не просто не пришел за помощью? Не рассказал? Не попросил? В гости не позвал, в конце концов?
— А ты бы согласилась? Зная все это?
— Не знаю, — ответила честно, Зареслав сейчас тоже не лукавил.
— То-то и оно, что не знаешь. Я не имел права рисковать. Поэтому… вот так.
— Только не сильно помогла твоя самодеятельность. Наводнения, заморозки, пожары… Не помогает моя удача. Отпустил бы, а, князь?
— Нет, — ответил он глухо. На меня не смотрел, вперив взгляд в открытое окно. Со двора доносился лязг железа и задорные выкрики — там тренировались воины.
— Не подходи! — запретил Зареслав, когда я решила посмотреть поближе. — Защита стоит, но кто его знает, на что ты способна.
Я уселась обратно и снова спросила:
— Что делать-то будешь?
— Ехать надо. Вместе с тобой. Видимо, твоя удача на расстоянии бесполезна, — и, обрывая мою усмешку, добавил: — Это несложно: повозку можно защитить от ненужных взглядов, да и дом, в котором остановишься, тоже.
В это я поверила сразу — кто помешает покрыть магической резьбой все деревянные части телеги, или в чем там меня повезут? А остальное расписать волшебными узорами так, что и Баба Яга не найдет? И все же… дорога — не княжеский терем. В пути может появиться возможность подать весточку тем, кто меня ищет. А они ищут, судя по тому, как сторожко здесь следят за рунами и узелками.
Но князь тоже это понимал:
— Пообещай, что не попытаешься бежать!
Я даже онемела от такой наглости! Украл, запер, а теперь еще что-то требует вместо того, чтобы нормально договориться!
— Обещаю, что сбегу при первой же возможности! — врать не хотелось, да и разозлил он меня.
— Хорошо, — кажется, князь не ожидал ничего другого, — тогда… поторгуемся?
Как князь умеет это делать, я уже знала — успела насмотреться — наслушаться, сидя за занавеской. Даже интересно стало, что он может мне посулить!
— Давай! — уселась поудобнее, готовая ответить отказом на любое предложение.
— Чего ты сама хочешь? Только не проси отпустить!
— Тогда — ничего.
Зареслав нахмурился:
— Не годится. Антонина, ты, вообще, понимаешь, что играешь с огнем? Я ведь и в темницу могу отправить, на хлеб и воду!
Я пожала плечами:
— Если взаперти, то какая разница?
Я блефовала, и сильно. Но за последнюю неделю сумела увидеть князя в различных ситуациях. И в гневе, и в отчаянии, и просто в благостном настроении. Он мог творить что угодно, отдавать самые жестокие приказы. Но ясно было одно: Зареслав — не подлец. И чувствует себя виноватым.
Давая на совесть, я не испытывала раскаяния: на войне как на войне, так, кажется, говорят?
— Проверим? — князь остался спокойным.
Я пожала плечами хотя внутри все сжималось от ужаса: а вдруг решиться? Да и не верила, что суме переиграть того, кого с детства учили править: хитрить, недоговаривать, а главное — держать лицо.
Зареслав вздохнул. Встал, прошелся из угла в угол, отчего половицы надсадно заскрипели. А князь остановился у окна, словно больше всего на свете его занимали дружинники.
Монотонно жужжала муха. Как надоевшая соседская дрель ранним утром. Я не шевелилась, боясь нарваться на вспышку гнева. To, что князь в ярости, выдавала напряженная спина.
Наконец, он развернулся на пятках. Быстро пересек комнату и навис надо мной. Синие глаза сверкали, а в их глубине собиралась грозовая марь.
— Ну, хорошо. Хочешь воли? Так вот, я не могу тебя отпустить. Но могу сделать своей женой. Княгиней. Ты получишь не только свободу, но и определенную власть.
И замер в ожидании ответа.
Муха захлебнулась жужжанием. Исчезли лязг мечей и вопли дружинников. Казалось, из мира сгинули все звуки разом. Вообще — все пропало. Остались только я и князь.
И он ждал ответа.
Мамочка! Да что же это такое! Предложение от самого князя, красивого сильного, умного! Кому сказать — обзавидуются.
На мгновение мелькнула мысль согласиться. А что? Стану полновластной княгиней, тут тебе и почет, тут и уважение. И не надо будет ходить в постылое училище, зубрить анатомию.
Зато придется осваивать вышивку, вязание или чем там знатные дамы занимаются? Либо умирать от скуки: ну какие здесь, на Кромке развлечения? Кулачные бои, народные гулянья да пакости от мелкой нечисти?
А там детишки пойдут.
Ой, нет! Не хочу! Сама еще… не нагулялась.
Да и что это за предложение такое? Ни цветов, ни кафе, ни банального мороженого. Вот так р-р-раз — и «выходи за меня». Даже колечка не подарил!
Все эти мысли возникли одновременно, создавая сумбур. С трудом удалось загнать их в самый дальний уголок сознания, чтобы не мешались. Нечего богатствами смущать. Я не из этого мира, мне шестнадцать лет и я не собираюсь замуж! Да, богатство и почет хороши, но променять на них беззаботную жизнь дома? Не стоит это того.
— Прости, князь. Не хочу.
— Али не мил? — усмехнулся он уголком рта. — Не пригож?
— Пригож, врать не стану. Даже в нашем мире слыл бы красавцем. Но… рано мне замуж, возраст не тот.
— Как это? — удивился князь. — Вроде не ребенок уже. Какой год-то пошел?
— Семнадцатый.
Зареслав нахмурился:
— Странные у вас там порядки. Здесь так самое время заневеститься. А, ладно, — махнул он рукой. — Мы сейчас на моей земле, а, значит, и законы — наши. Так что твое совершеннолетие никакого смысла не имеет.
— Выходит просто так спрашивал? — я начинала злиться.
Ответить князь не успел: в комнату влетел кто-то из помощников — писарь, или помощник какой — я еще не успела разобраться в местных чинах.
— Беда, князь! — выдохнул он и замолчал, выразительно поводя глазами.
— Что еще? — Зареслав тут же потерял ко мне интерес, вызвав усмешку: вот и вся забота о невесте. — Говори при ней.
— Князь, по твоему приказу открыли мы житницы запасные. Так там… мыши все зерно погрызли, до зернышка! Только шелуха и обойка в ларях.
Зареслав стал белее своей рубахи. Даже глаза сделались прозрачными. А потом потемнели:
— Как так? Осень теплая, дождей здесь не было, откуда мыши?
— Не иначе, божья кара это, князь… По-другому и не скажешь.
Я примолкла. В голове крутились картинки разных бедствий, что время от времени показывали по телевизору: наводнения, смерчи, метели. Но там людей спасали, а здесь, на Кромке, МЧС не имелось. Разве что врачи, которых по приказу Макоши мотало туда-сюда.
Первым порывом было согласиться на все условия. А потом включился мозг. Ну, чем я теперь-то помогу? Коли даже склады не уберегла моя удача? И, пакостным червячком зудело: глядишь, теперь-то князь отправит меня — бесполезную обратно?
А тот упал в кресло, закрыв глаза. Чтобы прийти в себя после такого удара даже ему требовалось время.
— Нет. Это не Светлые Боги, — наконец, протянул он. — И не Навьи. Здесь что-то иное. Что волхвы?
— Молчат.
— А и будут молчать, коли сказать нечего — в комнату вплыла Богдана Желановна.
— Ты, князюшка, не гневайся, я тут тоже думу думала, да со знающим людьми советовалась. Воду лила родниковую, воск плавила чистый, солнечный. По всем приметам выходит— сглазил кто-то наше княжество Тулимское. Понять бы еще — кто.
— Да как поймешь — то, — горестно развел руками писарь, — коли уж даже волхвы помочь не берутся.
Волхвы, колдуны… Казалось, я попала в какую-то секту. Но Кромка есть Кромка, тут свои законы, пусть даже и противоречащие логике. Магию здесь воспринимали как что-то естественное, хотя и обладали ей только избранные. Такие, как…
— А как вы меня у Бабы Яги похитили?
— Да в отвар кое-что подмешали, он и подействовал иначе. Антонина, — отмахнулся князь, — прости, но не до твоих похи…
Зареслав замер, уставившись на меня. Потом перевел взгляд на кормилицу. Та ловила ртом воздух, словно узрела что-то чудесное.
— Так о чем я и говорю! — не сдержала смешка. — Если уж этот человек смог саму Бабу Ягу вокруг пальца обвести, то…
— Коня, — приказал князь. — А тебе, душа моя, благодарность будет. Вот только вернусь, так сразу.
Меня тут же отправили обратно в горницу. Подали обед, но ни чечевичная похлебка, ни караси в сметане, ни стопка масляных блинов не прельщали. Хотелось знать, куда отправился князь, однако Богдана Желановна как воды в рот набрала, а все вопросы сводила к одному: чем одарит меня князюшка по возвращении.
Даже прикидывала, какие наряды сошьют из парчи, как украсят их жемчугами. да золотой канителью:
— Поплывешь, будто пава, ровно белая лебедушка. Зазвенят накосники, засияют самоцветы да яхонты на высоком кокошнике, да так, что затмят звезды небесные.
Что-то, а зубы заговаривать она умела, да так, что заслушаешься.
Но меня больше интересовало, куда умчался князь, и что делать дальше. А еще были подозрения, что предложение о замужестве прозвучит снова, и отвертеться не получится.
Я ошиблась.
Князь вернулся через три дня, и сразу потребовал меня к себе. Богдана Желановна засуетилась, забегали сенные девушки, собирая меня для встречи.
— Ну где это видано: из стремени да на совет! Грязь дорожную в баньке горячей не смыл, одежду чистую не потребовал, а сразу — приведи гостью, да приведи. Ты вот что, ступай ровно, глаза долу опусти, говори голоском тихим да ласковым…
Я кивала, пропуская наставления мимо ушей. Было интересно, что узнал Зареслав. А он точно узнал, иначе бы не торопился.
Князь был не один — вокруг стола с расстеленной картой столпились воины. В кольчугах, при мечах, разве что шлемы сняли.
— Пришла? — князь едва удостоил меня взглядом. — Знакомьтесь, други, моя советчица, светлая головушка!
Мужчины приветствовали меня легкими кивками и снова повернулись к Зареславу. Они тоже сгорали от нетерпения, только умело это скрывали.
— По твоему совету, Антонина, был я у волхва. Долго мы с ним беседовали. а того дольше он разговаривал с богами лесов и полей. Поведали они ему, что княжество наше облюбовало Лихо Одноглазое, держит его за вотчину.
Воины загудели, не веря услышанному. А я отчаянно пыталась понять, о чем речь, что за чудо такое — Лихо, да еще и Одноглазое. Помнилось, было такое в сказках. Или в былинах?
А князь продолжал:
— Главное выяснить, где оно засело.
Оглядев собравшихся, Зареслав полез в подвешенный к ремню мешочек и вытащил яйцо.
Обычное яйцо, разве чуть более вытянутое и с ослепительной, в синеву, скорлупой.
— Готовы?
Не дожидаясь ответа, князь ударил яйцом прямо о карту. Оно разлетелось на тысячи кусочков, которые тут же превратились в тонкую мерцающую пыль. Она клубилась над столом, а потом собралась в невесомое облако.
А в руках князя осталось кольцо, к которому на цепочке была подвешена игла.
— Истинное железо, — пояснил он и, шепча что-то одними губами, медленно провел рукой над картой.
Игла качнулась. Облако замерцало и расплылось, превратившись в точную копию кольца. В его серединке, словно в иллюминаторе самолета, медленно проплывали луга, леса, вились синие ниточки рек, сверкали на солнце неровные зеркала озер.
Я застыла: если подумать, в это мире я видела не так уж и много чудес. Скатерть — самобранку, да волшебную избушку Бабы Яги, вот и все.
Глаза присутствующих впились в облако. Князь не спешил, обследую каждый уголочек княжества. В палате повисла такая тишина, что уши закладывало.
Игла дернулась, и тишина взорвалась общим вздохом. Окошко полыхнуло тьмой, а земля стала стремительно приближаться.
Вскоре получилось рассмотреть каждый листочек на дереве, каждую трещинку коры на стволе.
Под деревьями топорщился коленчатыми иглами хвощ. Мох покрывал камни и узловатые корни, в дуплах гниющих выворотней затаились тени.
Князь поводил кольцом туда-сюда. Игла, как примагниченная, указывала в одну точку.
— Так и думал, что оно в Гнилушках засело, — хмыкнул князь. — Ну, что? Собираемся?
— Погоди, княже, — остановил его один из воинов. — Неужто думаешь уничтожить Лихо?
— Если бы, — губы Зареслава искривила горькая усмешка. — Неубиваемое оно!
— И как? — заволновались воины, — без надежды на победу навстречу смерти идти?
— Почему же — без надежды? Волхв сказал, есть способ Лихо загнать туда, откуда оно вылезло, надо только амулет его добыть.
По мрачным взглядам было ясно — мужчины сомневаются.
— Да и сама удача с нами! — указал на меня князь. — Надо только переправить ее в Гнилушки так, чтобы баба Яга не пронюхала, где мы девицу прячем.
Я мысленно усмехнулась. Дудки! Не хочу плясать под чужую дудку, и в плену жить не желаю, даже в золотой клетке.
И тут в голову пришла идея:
— Послушай, князь, — я поймала взгляд синих очей и едва не забыла обо всем. Но где-то в глубине памяти зазвучал голос парня с фиолетовыми волосами, и это помогло очнуться. — Давай начистоту: тебе надо лихо изгнать, а мне домой вернуться. Так?
Зареслав кивнул, и я продолжила:
— Предлагаю сделку: я еду с вами Лихо прогонять, а ты, после этого отправляете меня домой.
— Ага, — хмыкнули за спиной. — Если после Лиха выживем, то Баба Яга точно не помилует, после всего-то.
— Погоди, — оборвал князь, — Добровольно пойдешь?
— Точно так, — подтвердила я и уставилась на Зареслава. Даже сама понимала, что нахально, но выбора-то не было!
— И Бабе Яге скажешь, что тебя здесь не обижали?
— Скажу!
— И подтвердишь, что все было добровольно?
— Подтвержу!
Да я что угодно готова была подтвердить, лишь бы вернуться домой как можно скорее.
— Собираемся! — приказал князь. И добавил специально для меня: — Из возка не выходить, руны не стирать, наузы не распутывать! И скажи там кормилице, чтобы подобрала тебе одежду поудобнее, путь неблизкий.
Узнав о поездке Богдана Желановна заохала, запричитала: виданное ли дело, девке в воинские походы ходить.
— Тебе в тереме сидеть, от нечисти прятаться да мир в княжестве блюсти, пока князюшка делом ратным занят.
Но, понимая, что я не простая гостья, смирилась. И озаботилась гардеробом:
— Ни одного сарафана широкого, ни одной рубахи!
— А что, из готового подобрать нельзя?
Кормилица всплеснула руками, словно умирающий лебедь — крыльями:
— Да какое там! Ты же ни одному роду не принадлежишь, нельзя тебе чужую вышивку вздевать. Глянь на рукава, там только знаки обережные, милость богов призывающие.
Интересненько!
В ближайшие полчаса я выяснила, что здесь ничего не делается просто так, особенно украшения.
Так, серьги носят только замужние, а кокошники и ленты — удел девушек.
По узорам, украшающим одежду, можно было узнать не только род человека, но и его статус: крестьянин, воин, боярский ли сын или связан с каким-нибудь культом. А еще семейное положение: какой ребенок в семье, или сколько детей имеет, просватана ли девка, женихается ли парень. Выучить всего не получилось бы и за год, да мне и не надо было. Я просто почувствовала волнение, словно попала в любимую приключенческую книгу про шпионов:
— А, может, использовать вышивку как маскировку?
В глазах Богданы Желановны застыл вопрос. Пришлось пояснять:
— От глаз Бабы Яги, леших, водяных и прочих меня с помощью рун и наговоров укроете. А от людей? Увидят странную одежду, проболтаются, а там сложить два и два несложно.
Кормилица снова всплеснула руками и куда-то умчалась, чтобы через полчаса принести голубую рубаху и алый сарафан. И то, и другое было обильно украшено вышивкой, но, кроме украшений, новый наряд от привычного отличала широкая юбка.
— Вдруг верхом скакать придется, чтобы не осрамить честь девичью, не сверкать коленками, аки смердова женка.
На мой взгляд, мужская одежда была бы удобнее, но Богдану Желановну разве переспоришь!
— Ну хоть, не такую яркую!
Алый сарафан сменился синим. А в сундук уложили еще и зеленый, голубой и рыжий, а к ним — рубашки.
Приготовили и ленты, и накосники, и головные повязки, унизанные мелким жемчугом. А в довершение принесли большой плат. Тонкий-тонкий и невесомый, словно паутинка, и такой же прозрачный. По краю вилась выложенная золотой канителью и разноцветным бисером дивная кайма.
— Накинешь на голову, и в пути не снимай. Даже с лица не убирай, только в возке или в защищенном доме!
Я кивала, пропуская половину наставлений мимо ушей. Мысли витали далеко, и вовсе не около родного дома. От предвкушения чего-то волшебного, приключений и чудес сладко сводило живот, а в голове уже рисовалось триумфальное возвращение с победной.
Тогда-то с Кирилла слезет вся спесь и он перестанет задирать нос, этот городской пижон.
Долго мечтать не дали — уже через два дня кавалькада покинула столицу Тулимского княжества.
Возок оказался кожаным коробом, поставленным на телегу. Внутри лежали набитые одуряюще ароматным сеном мешки, покрытые мягкими звериными шкурами. Сидеть на этом было невозможно, а вот лежать вполне удобно. Правда, трясло неимоверно, вскоре я с завистью поглядывала на рысящих в строю верховых — им морская болезнь не грозила.
К ней добавилась скука: девушка, которую князь ко мне приставил, упала в ноги, размазывая по лицу слезы: ехать на войну с Лихом никому не хотелось.
Мне стало жалко бедолагу и я уверила Зареслава, что справлюсь сама.
Останавливались в обед, давая возможность отдохнуть лошадям, и поздно вечером, на ночевку. Мужчины, даже князь, устраивались на ночевку прямо на земле, разложив волчьи или медвежьи шкуры и сунув под голову седла. Мне всегда было интересно, как это выглядит со стороны, ведь седла, которые я видела, были громоздкими.
Оказалось, с них просто снимают подушку, которая крепилась к остову ремнями.
Я ночевала ввозке, там же и ела — для этого приходилось снимать покров.
К нему я привыкла быстро: платок давал возможность гулять практически везде и даже ездить верхом — князь взял меня пару раз в седло, когда я очередной раз закричала от отчаяния, так закружилась голова.
Трясло не меньше, но здесь был свежий воздух и хоть какие-то упражнения. Я с удивлением поняла, что верховая езда требует немалых мышечных усилий и совсем не похожа на сидение на мотоцикле.
Рысь я так и не полюбила, а вот шаговые прогулки, когда лошадям давали возможность отдохнуть, пришлись по душе. Можно было расслабиться и глазеть по сторонам.
А посмотреть было на что!
Осень, пусть и мягкая, превратила лес в свою палитру. Темнели сжатые нивы, в лугах дозорными замерли высокие стога. Аккуратные, словно причесанные, а в крутые бока упирались крепкие палки — стожары.
Оказалось, их на самом деле причесывают! Намечут хорошо просушенное сено, а потом проходят по кругу деревянными граблями, укладывая травинки одна к другой.
— Так дождь мочит только верхний слой. Внутри все остается сухим и не гниет, — пояснил князь.
Он хорошо знал свои земли и рассказывал о них с такой любовью! Так, я узнала, что из липы вырезают лучшие ложки, звонкие, как дробь дятла, а проезжая через зеленеющие поля услышала, что озимые взошли хорошо, и если зима будет снежная, без хлеба княжество не останется.
В лесу Зареслав указывал на незаметные мне дупла, говорил, что там живут дикие медоносные пчелы и радовался, что их больше, чем в прошлом году. Обращал мое внимание на следы, а однажды громким свистом вспугнул косулю. Та вскинула голову и умчалась прочь резвыми прыжками.
Но чем ближе отряд приближался к логову Лиха, тем мрачнее становилось вокруг. Пахло сыростью, все чаще сквозь лесную подстилку пробивались метелки хвоща, а звериных следов становилось меньше.
В воздухе повисло ожидание чего-то нехорошего. И в один из дней, когда люди и животные предвкушали вечерний отдых, едущий чуть впереди дозорный вскинул руку — поперек звериной тропы лежало тело.
Кавалькада остановилась. Нашедший тело ратник соскочил с коня и перевернул мертвеца, после чего отскочил, как ужаленный. Я вытянула шею и зажала рот ладонью, борясь с тошнотой: губы покойника покрывала засохшая кровяная корка.
— Это Осока, — один из ратников выехал вперед, — у него тут хутор недалеко. Сам, да трое сыновей, да снохи… Одна была на сносях.
— Едем на хутор, — после недолгого раздумья велел князь. — Антонина, ты остаешься, мало ли.
— Княже, тебе бы тоже поберечься, вдруг зараза какая, — попросил дозорный и предложил: — Дозволь я съезжу, коли что прицепилось, так уж одному мне…
Брови Зареслава сошлись на переносице:
— Хорош я князь буду, коли стану от заразы бегать. Пятеро остаются возле возка. Остальные — на хутор!
Перекинув Осоку через спину заводного коня, князь и трое воинов скрылись за деревьями.
Мои спутники спешились и пустили лошадей пастись, а сами расположись вокруг возка. Разговоры не клеились — все ожидали возвращения князя.
Это давалось нелегко — в воздухе висело напряжение, люди раздражались по малейшему поводу, готовые кидаться друг на друга. Сдерживала их железная дисциплина, а меня — страх оказаться крайней.
Поэтому, когда послышались удары копыт по мягкой земле, встрепенулись все.
Ратники окружили возок, готовые защищать меня любой ценой. Испытанное в этот момент чувство оказалось незнакомым и странным — ради меня никогда не рисковали жизнью. Не уверена, что мне понравилось, но чувство облегчения испытала: я не одна!
Князь мчался, припав к гриве своего пегого коня. Подлетев, натянул повод:
— Разя, мухой в ближайшее село! Пусть весточку Яге шлют, чтобы иномирных врачей звала — на хуторе мор. Взрослых мы похоронили, младенец жив. С ним Куделя остался.
А чем он ребенка кормить будет? — вырвалось у меня.
— Корова в сарае, овцы. Мука есть. Главное, чтобы не заразились. Но и уходить им с хутора нельзя, чтобы заразу не занести. Ну, ты еще здесь? — развернулся князь к ратнику.
Тот споро затянул подпруги и рванул обратно, к ближайшему селению, которое мы до этого старательно объехали стороной.
Князь гнал остатки отряда, торопясь как можно дальше уйти от хутора до наступления темноты. Привал объявил только, когда из-за облаков выглянула, щерясь на землю, бледная луна и сам заступил первую стражу.
Мне не спалось. Укутавшись в платок, я уселась рядом с ним на поваленное дерево.
— Что-то чувствуешь? — шепотом спросил Зареслав.
— Нет. Просто ерунда всякая в голову лезет… Долго нам еще ехать?
— Уже нет, — вздохнул князь. — Завтра будем в Гнилушках, а там посмотрим.
Голос был нерадостный, как будто князь беспокоился о завтрашнем утре.
Огонь перебирал угли, выкидывая неугодные за пределы костра. Они вспыхивали алым, чтобы тут же почернеть, слившись с ночью. Князь прутиком закидывал их обратно или от скуки разбивал на крошечные кусочки.
Из-за деревьев прилетал сырой ветер, забирался под плащ, холодил спину, но уходить в возок не хотелось. Я так и заснула там, возле князя, привалившись к его плечу.
A проснулась на своем месте.
В котле кипело варево, мужчины оживленно переговаривались, ожидая завтрака. Отдохнувшие за ночь кони фыркали, лениво жуя травинки. Зареслав, отбросив мрачные мысли, шутил с ратниками, утихомиривая их тревоги. С каждым днем я все лучше понимала, почему люди так любят своего князя. Все, от чернавок до воинов. Да что там, я сама перестала злиться, переживая беды княжества, как личные. И поход этот стал делом чести. Не ради освобождения, но ради победы.
И, сидя в возке и глядя на проплывающие пейзажи сквозь тонкую вуаль защитного покрова, снова ощущала себя как в книге. В этот раз — приключенческой. Что-то из Майн Рида. И, при виде дымов, вырывающихся из печных труб, сердце заколотилось пегось сильнее.
— Гнилушки, — указал князь.
Село удивительно оправдывало неприглядное название.
Темные дома, пусть и крепкие, казались вросшими в землю по обеим сторонам разбитых улиц. Дети играли в зарослях пыльного бурьяна, на мой взгляд, слишком тихо, и даже приезд князя не вызвал обычного ажиотажа: нам только проводили тусклыми взглядами и продолжили ленивую возню.
Князь направил пегого к большому дому в центре деревни. Отряд втянулся в покосившиеся ворота. Судя по лицу Зареслава, что-то его сильно беспокоило.
На крыльцо вышел, почесывая пузо, дюжий мужик. Заляпанная рубаха на правом плече разошлась по шву, вышивка обтрепалась и наружу торчали засаленные от времени и грязи нитки.
Увидев гостей, хозяин сделал попытку расчесать всклокоченную бороду пятерней, потом махнул рукой и поклонился:
— Здрав буде, князь. Прости, не ждали. Потчевать нечем, да и неурожай.
— А у вас он никогда не прекращается, — князь спрыгнул на землю. Синие сафьяновые сапоги тут же покрылись толстым слоем пыли. — В Гнилушках не севом, не пахотой живут.
— Да зверя тоже не особо. Ушел он, опустел лес.
Князь оглянулся на своих людей:
— Надеюсь, не объедим, — и, поднявшись по скрипучим ступенькам, протянул руку: — Здрав будь, Лукоша.
Мужик спокойно вытер ладонь о рубаху и ответил на приветствие, и только после этого посторонился.
В избе пахло сыростью и гнилью. Зареслав огляделся:
— Дружину мою размести в амбаре, чтобы все вместе. Антонина, — посмотрел на меня, — в возке поживет, не хочу никого стеснять.
В кои-то веки я согласилась без разговоров: хоть и соскучилась по нормальному жилью, но ночевать в неуюте не хотелось.
— Куплю я у тебя несколько баранов? — спросил князь, — сейчас пирком, да поговорим ладком…
— Поговорить то оно, конечно неплохо, — протянул Лукоша, — да баранов нету. Овец тоже. Лес всех взял, одна корова на всю деревню осталась, да и та яловая.
— И как ты лесу кормилиц-то отдал?
— А он спрашивает? — вспыхнул старейшина, — скотину забрал, до людей добрался. 3 три месяца пятого дитя забирает. Старики уже хотят жертву большую делать, самому на поклон идти…
— Пусть погодят, с поклонами, — процедил князь, глядя, как безмолвной тенью мечется по избе, собирая на стол, хозяйка. — Сперва я сам с лесом поговорю.
Я сидела на лавке под окошком, затянутым чем-то полупрозрачным — тусклый свет проходит, а рассмотреть, что снаружи, не получится.
Из-за сумрака обстановка казалась убогой: длинный стол без скатерти, на скамейках ни полавночника, ни подушечки, зато на полатях — груда тряпья. Пол утопал в темноте, а под ногами катались то ли крошки, то ли крупный песок.
С огромной печки на гостей сверкали три пары любопытных глаз — дети прятались за занавеской, не смея спуститься.
— Антонина, — позвал князь, — не побрезгуй!
Хозяин дома удивленно на меня покосился, но ничего не сказал. Я тихонько пересела за стол. Ложки и миски казались чистым, но все равно хотелось протереть их платком.
Снимать покров Зареслав запретил, но я давно научилась в нем и есть, и пить. Главное — не задирать голову, чтобы ткань в рот не лезла. Вот и теперь привычно поднесла ко рту ложку.
Варево оказалось совершенно безвкусным, а Лукоша вздохнул:
— Совсем все плохо, княже. Даже луковицы аира гниют, не сваришь, ни засушишь… Ягоды на болоте в этот год тоже нет. Да что там ягод — трав целебных бабы не нашли, даром что ноги исходили.
— А лешаки что же?
— А нету лешаков, — Лукоша развел руками. — Или попрятались, или ушли куда. Мы было их хлебом-солью приманивали, а нынче даже зверь угощение не трогает, ровно брезгует.
Я смотрела на старейшину и думала, что, наверное, нелегко выживать в таких условиях, а еще о том, что имя Лукоша совершенно не шло этому коренастому широкоплечему мужику с всклокоченной бородой.
А потом от спертого воздуха у меня закружилась голова.
— Потерпи, — заметил князь, — сейчас вместе прогуляемся. А ты, — повернулся к Лукоше, — не беспокойся, сам дорогу найду, чай, не впервой.
Деревня угнетала. Дома казались какими-то серыми и покосившимися, даже роспись на распахнутых ставнях казалась облупившейся и тусклой. Облезлые куры копошились прямо на дороге, что-то выискивая в пыли, а взъерошенным собакам было лень даже выглянуть из будок.
— Почему они не уедут? — спросила у князя. — Жить в такой нищете… Что их здесь держит?
— Гнилушки не всегда были такими, — вздохнул Зареслав. — Люди здесь жили охотой, промышляли лисьим и медвежьим мехом, дичиной, лесными ягодами. Болота всегда были щедры на клюкву и чернику, а уж сколько здешние бабы вывозили на торги целебных трав! Поговаривали, что местные жители водили особую дружбу с лесовиками. А как их не стало…
Князь помрачнели дальше мы шли молча.
Взгляд тонул в серости. И только Зареслав казался ярким солнышком: высокий, светлый… И почему у меня все не как у людей? В книгах попаданки обязательно влюбляются в похитителя, даже если от него надо бежать, роняя тапки. А мой — ну все при нем! И красив, и богат, и умен, а главное — обходителен и вежлив! Да и меня украл не забавы ради, а чтобы княжество спасти, и это оказалось единственным злом с его стороны. В княжеском тереме меня почитали, слова плохого не говорили, прихоти исполняли, и даже приглашали на советы, признавая равной.
Только почему-то я все равно не влюблялась.
Нет, князь мне нравился, я хотела ему помочь, но стать княгиней не жаждала, а вот домой хотела.
И вот что со мной не так?
Задумавшись, не заметила, как мы дошли до амбара, где расположились дружинники. Они уже разложили во дворе костер, и в большом котле булькало варево.
Первую миску поднесли князю, вторую — мне. Мясная каша, сваренная на костре, да приправленная какими-то, собранными прямо здесь травками, показалась божественной. Я глотала ложку за ложкой, а вот князь застыл, глядя в костер:
— Не ошибся волхв: здесь Лихо. Лесовиков выжило, а. может, и сожрало… Зверя повыгнало, травы вытоптало… Ты, Антонина, прости за все. И не обессудь: придется тебе рискнуть наравне с остальными, потому что без тебя ни у кого и призрачного шанса не будет.
— Куда ж я денусь, — голодные взгляды детишек с печки не давали покоя. Не должны люди жить в таких условиях! — Конечно, помогу.
— Ну, коли так, — Зареслав отставил миску и поднялся с бревна, — благодарствую.
Он легко согнулся, коснувшись правой рукой земли. А потом приказал:
— Гостью нашу, Антонину, защищать пуще очей своих, пуще жизни. Даже, если придется меня оставить.
— Княже! Да что же ты такое говоришь? — послышалось возмущенное, но Зареслав одарил воинов таким взглядом, что те быстро угомонились.
— Тебе же, Антонина, еще один наказ. Лихо одноглазое не просто так по земле шастает. Оно считает землю своей вотчиной, кормиться с нее. Овцами-коровами не брезгует, но слаще человеческого мяса ничего не знает. А на заедку тянет из людей горестные мысли, вгоняет в тоску беспросветную. Собирает ее в амулет колдовской, и чем больше горя, тем сильнее тот амулет делается, тем сильнее становится и Лихо. Говорят, может настать день, когда оно затянет в зеленую тоску все три мира: Навь, Явь и даже Правь!
— И что делать?
— Отыскать и уничтожить амулет. Гляди, — в руках князя появилась путанка из кожаных ремешков и алых ниток, — Ежели вот сюда его подвесть, и вот таким узлом завязать, то все горести, что Лихо собирало в свою кубышку, развеяться! А вместе с ним и вся лихая сила.
Я несколько раз завязала-развязала тесемки. Просто на всякий случай, вдруг мне придется возиться с амулетом, пока мужчины сражаются. И вздохнула:
— Не меня бы сюда, а Дашу. Вот та наузы вяжет, всем на зависть.
— Ничего, — улыбнулся Зареслав, — ты справишься не хуже. А теперь — спать. На рассвете выступаем!
Я хотела спросить, как он собирается искать амулет, но князь уже забыл и обо мне, и о наузах, занявшись своими воинами.
Спалось плохо: казалось, вокруг рыскают какие-то полупрозрачные тени, копаются в вещах, пугают лошадей, отчего те волновались. Дружинники ворочались во сне, но часовые не обращали на них внимания.
Я на всякий случай поплотнее куталась в покров — говорили, он оберегает от взглядом нечисти, но помогало мало, я то и дело просыпалась. И каждый раз видела сидящего у костра князя; он так и не сомкнул глаз.
И сам поднял всех на рассвете.
Дружинники молились своим богам, поливали друг друга ледяной колодезной водой, обнимались… и все это в полной тишине, словно малейший звук мог спугнуть удачу. Меня предупредили загодя, так что вместо утреннего приветствия я просто кивала.
Облачившись в чистые вышитые рубахи, мужчины пошли седлать коней. Судя по всему, завтрак отменяется, да и попить не разрешили, хотя по языку словно наждачной бумагой прошлись.
Но по-настоящем испугалась я позже: оказалось, мне положена своя собственная лошадь! Маленькая гнедая кобылка с точеными копытами и хитрым взглядом.
Она прядала ушами, приседала на задние ноги, пыталась прикусить за плечо седлавшего ее воина. И на этом мне ехать предлагают? Да меня эта лошадь больше Лиха Одноглазого пугает!
Но едва затянули подпруги, как гнедая преобразилась. Изогнула шею и замерла, словно ожидая чего-то, и когда меня водрузили в седло, покорно двинулась следом за остальными, даже не пытаясь взбрыкнуть.
Я быстро приноровилась к плавному шагу и даже смогла осмотреться.
Улицы деревни словно вымерли. Даже куры не бродили по улицам. Гнилушки провожали дружину князя слепыми домами с плотно закрытыми ставнями.
Тишину нарушали лишь всхрипывания лошадей, да звон стремян, когда всадники слишком сближались на узкой тропе, чуть попозже к этим звукам добавились вскрики просыпающихся птиц. Но их было так мало! И, несмотря на ранний час, лес казался таким мрачным, словно мы въехали в него не на рассвете, а глубокой ночью.
Наконец, князь натянул повод. Дружинники остановились, а вместе с ними и моя лошадка. Ехавший рядом воин прицепил к ее уздечке веревку. Я уже знала, что это чомбур и служит он для того, чтобы вести коня в поводу.
Вскоре стало ясно — зачем.
Зареслав вытащил из сумки и взвесил на руке большой клубок ниток. Пронзительно-алые, они словно пылали и рассылали волны жара.
Князь оглянулся на нас и резким взмахом отправил этот огненный шар в небо.
Я даже дышать перестала: клубок завис над головами и медленно крутился, разматываясь. Вскоре он напоминал Сатурн, только колец было куда больше.
Наконец, из переплетения тонким червяком показался кончик. Он удлинялся, стягивая «кольца» обратно, а потом щелкнул кровавой плетью и клубок упал на землю. Миг, другой, и вот мы уже мчимся за петляющим между деревьев шерстяным шариком, и красная нить путалась под копытами коней.
Я прокляла все на свете. Вцепившись в седло обеими руками, ногами я изо всех сил сжимала бока лошади. Все пригибались, когда проезжали под низкими ветками, я же просто легла животом на переднюю луку и при каждом шаге она больно впивалась в ребра. Но жизнь была дороже!
Я молча ругала князя за такой быстрый темп, лошадь за скачки, Кромку за само существование, академию, Лихо и при этом радовалась, что не приходится самой заботиться об управлении: свалилась бы при первых прыжках!
А еще хвалила себя за то, что вняла предостережению и как следует закрепила покров: так, что даже шальная ветка не могла его сбить с головы. Да и вуалью он послужил неплохой, пыль и старая трава в рот не летели.
— Куда торопитесь, люди добрые? — казалось, это зашелестели листья на деревьях.
Зареслав натянул повод: чуть не под копыта его коня кинулся нищий старик. Я чуть не свалилась, так резко остановилась моя лошадь. Даже спину потянула, так пыталась удержаться в седле.
Остальные животные тоже волновались: хрипели, перебирали ногами, роняли на грудь пену, вставали на дыбы. Сначала я решила, что они разгорячены скачкой, но по серьезным лицам воинов поняла: дело неладно.
А старик, скрючившись почти до земли, униженно молил князя подвезти его до ближайшего селения:
— Хоть на хромой лошадке, хоть за спиной холопа…
Зареслав тоскливо смотрел поверх его головы. Туда, куда, виляя среди деревьев, звала красная нить.
Я оглянулась. Полыхающая линия прочертила наш путь, но уже гасла, сливаясь с лесной подстилкой. Еще несколько минут, и она исчезнет, оставив отряд без проводника. А нищий уже не просил — требовал, потрясая клюкой.
И все это — при полном молчании как князя, так и дружины.
Нить тускнела уже впереди. Словно решившись, Зареслав сунул руку в поясной кошель, а потом с размаху швырнул в старика его содержимым. Тот взвыл, схватившись за глаза, а потом упал на колени, пытаясь найти в траве крохотные маковые семена. Потрескавшиеся губ зашевелились, начиная отсчет.
Князь махнул рукой и мы сорвались с места, догоняя исчезающий клубок.
Я даже спросить не успела, кто это был и почему так кинулся на семена.
А клубок продолжал петлять, словно нарочно выбирая самые непроходимые места. Воины ругались вполголоса, жалели лошадей, которые рисковали переломать ноги, кляли какую-то Недолю и Лихо, из-за которого теперь должны лазить непонятно где, а не сидеть на честном княжеском пиру.
Я также молча с ними соглашалась. Пир всяко лучше этого болота! Земля чавкала, обнимая кованные копыта, деревья тянули узловатые ветви, а их стволы словно перекрутила невиданная сила. Такое пару раз показывали по телевизору, какую-то аномальную зону.
Но хуже всего была скачка. Даже не предполагала, что для верховой езды нужно столько мышц! Ломило все: руки, ноги, спину, шею, а уж про пятую точку было больно даже думать! Я просто вцеплялась утром в седло, а вечером вываливалась из него мешком картошки. Ну„или избитого, несчастного мяса и испытывала жгучую зависть к остальным: даже не морщатся! И сидят ровно, красиво, как на картинке.
Вот ни за что больше даже к лошади не подойду! И передачи про них смотреть не буду — хватило личного общения.
Сжав зубы, я старалась не свалиться. И даже умудрялась краем глаза отслеживать клубочек. Он полыхал далеко впереди, а потом вдруг подпрыгнул и… рассыпался на тысячи мелких искорок, как будто в костре угли поворошили.
— Внимание! — натянул повод Зареслав.
И мы остановились. Всадники спешивались, придерживая мечи, я привычно выпала из седла на руки своего опекуна, которого уже ненавидела: он не давал умереть. Следил, чтобы не свалилась, чтобы поела, выпила воды… Вот и теперь подхватил и поставил на ноги:
— Осторожнее, боярышня.
— Всем осторожно! — прошипел князь и я вздрогнула, услышав в его голосе незнакомые нотки.
Остальные подобрались, напружинились, как-то неуловимо изменились и я впервые поняла, как же они опасны. Хорошо, что не для меня.
Но к какой же опасности они готовятся?
Здесь было полно поваленных деревьев. Трухлявых, крепких, сломанных ветром и просто рухнувших от старости.
Но то, возле которого исчез путеводный клубок, отличалось от всех них.
Для начала — размером. Иполин белел лишенными коры боками, и червоточины напоминали узловатые переплетения вен. Сломанные ветви высохли и напоминали острые сколы зубов. Они вцеплялись в землю, тянулись к небу и охраняли длинную трещину в боку.
— Там, — указал на нее князь и первым шагнул вперед.
Громкое шипение заставило замереть. Но стоило пошевелиться, как оно раздалось снова.
Насыпанные на корни выворотня ветки зашевелились, и наружу вылезла…
Нет, назвать ЭТО человеком было трудно. Но слепая старуха, закутанная в какие-то тряпки, местами сохранившие первоначальный цвет, была именно человеком. Она неловко шагала, то и дела наступая босыми ногами то на ветку, то на колючку.
Но шипела не она.
Тощую шею в три кольца обвивала черная, как вороново крыло, змея. Треугольная головка возвышалась над седыми космами, а раздвоенный язык пробовал воздух на вкус. Похожие на драгоценные камни глаза сверкали, а чешуя переливалась, когда кольца смыкались. заставляя старуху двигаться.
Я похолодела: князь и остальные уверяли, что покров сделает меня незаметной для нечисти, но змея смотрела прямо на меня. И когда взгляд скользнул дальше, на князя, колени ослабли, а вдоль позвоночника прошла горячая волна облегчения.
Внимание змеи, а значит, и старухи, досталось Зареславу, но мне не было стыдно; в конце-концов, это его идея, похитить удачу. Князь обещал мне безопасность, вот пусть и держит слово.
Только… почему так заходится сердце? Почему до обморока страшно смотреть, как он обнажает меч, как, пригнувшись, ждет нападения? Почему дрожат ноги и все вокруг затягивает дрожащая пелена? Почему я плачу?
Но переживать времени не было. Земля вздрогнула и из-под гнилых стволов, из переплетения корней, из-под груд валежника полезла наружу нечисть.
Зубастые карлики с перекошенными от злобы лицами словно не чувствовали боли. Мечи разили, разбрызгивая вокруг бурую жижу, которая текла в них вместо крови, но даже перерубленные пополам, они не успокаивались: куски продолжали шевелиться, руки с черными ногтями скребли землю, подтягивая верхнюю половину тела поближе к врагу, и вцеплялись в ноги, валя на землю. А там в дело вступали зубы. Я стояла, не в силах пошевелиться, в желудке свернулся тугой узел, но тошноты не было. Было отвращение. И дикий, животный ужас.
Карликов было так много, что дружинники падали один за другим.
— Антонина! — резкий окрик привел меня в чувство. Нечисть не обращала на меня внимания и Зареслав кивком указал на щель в дереве, одними губами прошептав:
— Достань!
Сам он до сих пор занимался старухой. У змеи была хорошая реакция, а сморщенное, древнее тело оказалось очень шустрым. Получив поддержку от карликов, эта парочка имела все шансы остаться в живых.
Если только я не успею раньше!
Под ногой предательски хрустнула ветка. Ее острый конец пробил толстую кожаную подошву сапожка, впившись в ногу. От боли в глазах потемнела, я даже не поняла, что кричу. Зато вопль услышала старуха. Застыла на мгновение, раздувая ноздри, а змея завертела головой, ища источник звука.
Это промедление стоило им жизни. Взмах клинка, и треугольная голова падает в гнилую лесную подстилку, чтобы через мгновение слиться с ней навсегда. Тугие кольца на шее ослабевают, одно за другим скатываясь по поникшим плечам. Старуха захрипела, схватившись за горло, словно и дышала благодаря змее и упала на колени, а потом — на бок. Несколько судорожных движений, и плоть пылью осыпалась с костей, а вскоре и они растворились, оставив небольшое белесое пятно.
Карлики, пораженные случившимся, заверещали и кинулись врассыпную.
— Скорее! — Зареслав кинулся к дуплу. Острые ветки извернулись ему навстречу, хотя такого просто не могло быть — гибкость они утратили много-много лет назад, еще будучи живыми. Но теперь дупло скалилось их осколками, словно защищая какое-то сокровище.
Князь не обратил на это внимания. Рубанул мечом, отсекая лишнее и снова попытался просунуть руку в дупло.
Я даже о ране своей забыла. Воины застыли в немом ожидании. Воздух сделался неподвижным и плотным, словно овсяный кисель Богданы Желановны. Еще чуть- чуть, и амулет Лиха будет у нас, и можно будет вернуться домой, к маме, к папе… да даже к этому проклятому училищу, глаза бы мои на него не смотрели.
И все же, несмотря на страх и напряженное ожидание, я поймала себя на том, что откровенно любуюсь князем. Сейчас он был красив по-настоящему. Пожалуй, повтори Зареслав свое предложение, отвечу согласием!
Я уже шагнула вперед, чтобы встать рядом, шепнуть, что передумала. Но решила не торопиться. Пусть сперва уничтожит Лихо. И, словно завороженная смотрела, как исчезает в дупле рука, как меняется в лице князь, как отпрыгивает прочь, победно вздымая сжатый кулак. В нем, подвешенный на толстую веревку, сиял черно-алыми всполохами амулет.
Ярко-желтый шар, внутри которого переливались сплетались синие и зеленые нити, заставил обрадоваться одних и потерять голову других.
Лязг металла оглушал. Хриплое дыхание воинов и выкрики перемежались ядреными выражениями. Никто не стремился казаться, все хотели выжить: и люди, и карлики. Те вообще как с ума сошли, кидались прямо на мечи, прорываясь к князю.
Земля вздрогнула. Дуб-исполин, что еще цеплялся за жизнь, проиграл — немыслимая сила вывернула его корни из земли и отшвырнула ствол на другие деревья, расчищая путь.
Я похолодела и поплотнее натянула на голову платок, надеясь на его защиту — то, что приближалось, явно не было человеком.
Из-за деревьев вынырнуло серое нечто. С руками-ногами, с головой, только вместо волос — что-то непонятное, словно сильно спутанная шерсть. И глаз всего один. Черный, кажущийся бездонным.
Кроваво-красные губы кривились в злой гримасе, а из груди вырывался то ли рык, то ли низкое гудение, какое доносится летом из осиного гнезда. Казалось, открой Лихо рот, и из него вырвется рой насекомых, чтобы жалить врага.
Взмах руки — и вырванная из недовольно чавкнувшей земли березка превратилась в дубину. Комья грязи летели в разные стороны, и один, размером с детскую голову, угодил Зареславу в висок.
Князь покачнулся. Он оставил карликов своим воинам, встречая нового, самого опасного врага.
Дерево и сталь встретились и разминулись. Удары, подсечки, выпаду следовали один за другим. В краткий миг, когда Лихо отступило для замаха, Зареслав развернулся, швыряя амулет в мою сторону:
— Вяжи!
Кошель с наузами полетел следом.
Чтобы поднять их, мне нужно было выйти из укрытия и, проскользнув между обезумевшими от запаха крови и ярости сражения людьми и нечистью. А это было страшно.
Умом я понимала: воины не тронут, напротив, помогут пробраться к амулету, а для нечисти я невидима. Но одно дело знать, а совсем другое — выбраться из укромного и безопасного уголка и ринуться в водоворот боя.
И все-таки… надо.
Проклиная все на свете, я подобрала длинные юбки и, озираясь, выбралась из ямы. Лучшим вариантом было ползти на четвереньках, но не в этой одежде: она путалась под ногами, цеплялась за все подряд, мешала двигаться. Вот где добрым словом помянешь старые удобные джинсы!
Рядом рухнул карлик. Прошипел что-то сквозь зубы и вскочил на ноги, едва не отдавив мне пальцы своими лаптями.
Нет, ползти — не вариант. Платок работает, твари ничего не замечают… так чего тушеваться?
Амулет лежал недалеко, только руку протяни. Но вокруг… теперь я знала, что такое сеча. В ней нет ничего красивого или благородно-возвышенного. Война — это кровь фонтаном, кишки по земле, вонь, боль крики и шум такой, что как ни затыкай уши руками, оглохнуть не получится.
Всем нужен был этот цветной шарик. Карлики ломились к нему, а дружинники из последних сил оттесняли их подальше. А вот Лихо просто обезумело. Березка взлетала и опускалась, так что князю приходилось зайцем скакать, чтобы увернуться от ударов. Иногда он подставлял меч, и тогда тот жалобно лязгал, грозя сломаться. На самом Зареславе места живого не было. Он рычал, орал, ругался… А я как могла, пробиралась сквозь сечу.
Шажок, другой, увернуться от летящего камня, свалиться от толчка в бок, перекатиться, уходя из-под ног дерущихся, вскочить и в немыслимом прыжке…
Что-то промелькнуло возле лица. Слишком быстро, чтобы понять, но оно сорвало с головы платок.
На миг все застыло.
Карлики глазели на меня, как на какое-то диво, появившееся неизвестно откуда. Люди — с ужасом. И не на меня, а на стрелу, засевшую в давно сгнившем упавшем дереве. На ней, пришпиленный к коре, мертвым листиком повис полупрозрачный покров.
— Беги! — тишину прорезал вопль князя.
Он заставил очнуться, подхватить с земли амулет и кинуться прочь.
Увы, на остальных этот крик тоже подействовал. Карлики очнулись и, словно забыв о давешних противниках, кинулись на меня.
Дружинники встали железным заслоном, позволяя отойти, убежать, спрятаться.
Но остановить Лихо оказалось не так просто.
Чудовище взревело и поперло на меня, раскинув руки. Коренастое, похожее на медведя, оно просто отмахивалось от попадавшихся на пути; карлики и люди разлетались в разные стороны. Вот тогда я и поняла, что избитая книжная фраза про сломанные куклы подходит сюда как нельзя лучше.
Все это я додумала, пока летела к кустам. Зареслав пытался заслонить, остановить Лихо, даже остальные воины кинулись на помощь, подставляя тела под удары, только бы отвлечь, не дать догнать.
Скатившись в какую-то яму, я лихорадочно стала распутывать ремешки и веревочки. Главное — привязать амулет в нужно место, правильным узлом и ничего не напутать.
Пальцы дрожали, голова отказывалась соображать, а в глаза словно пыль набилась. А тут еще Лихо почти добралось, и уже тянет ко мне крючковатые лапы.
Между нами встал князь. В крови, подволакивая раненую ногу, сцепив зубы, он врос в землю и поднял потускневший меч. У меня была пара минут, чтобы успеть.
Узлы затягиваться не желали, а кончики ремешков скользили, словно их маслом смазали. Но я справилась! Зубами вцепилась, рванула так, что шея заболела, но — справилась.
Последний узел затянулся, амулет Лиха вплелся в рисунок.
Разноцветные всполохи внутри шара закружились, создавая дивные завихрения. Они напоминали галактики, что танцевали в золотом небе, а потом слились, чтобы появилась сверхновая.
Полыхнуло так, что я ослепла. Чуть позже в темноте запрыгали разноцветные пятна. Они постепенно светлели, и мир вокруг проявлялся, как на старой фотографии.
Лихо каталось по земле, молотя руками и ногами. Карлики убегали, закапывались в гнилую листву и падали, когда их настигали невысокие мужички в странной одежде. Они ловко орудовали дубинками, и, кажется, деревья подчинялись их приказам, высовывая корни, чтобы подставить врагам подножки или лупили ветками, норовя
попасть по глазам.
Лихо вопило так, что уши закладывало. А потом затихло. Его тело темнело, раздувалось, чтобы через мгновение взорваться ворохом перегнившей листвы. Грязно-коричневые ошметки покружились в воздухе и умчались, подхваченные ветром.
— Теперь нескоро вернется! — послышалось довольное.
Я резко обернулась на голос.
Рядом с князем, уперев руки в бока, стояла заведующая. А Зареслав выглядел как напроказничавший школьник, вызванный в кабинет директора. На миг я даже позлорадствовала: а нечего студенток похищать! Но тут же пожалела о таких мыслях, все же он так поступил не со зла. Да и защищал меня, как мог.
— Жива? — расплылась Баба Яга в улыбке. — Напугала ты нас, Антонина Бересклетова. Ну, что, домой?
— А как вы меня нашли? — глупо спросила вместо приветствия, и тут же сама поняла — как. Покров-то сорвали!
— Все потом. Сейчас марш на ковер-самолет, домой пора. А с тобой, князюшка, особый разговор будет.
Зареслав кивнул и вдруг кинулся ко мне, схватил за плечи так, что почудилось — сломал. А он развернул меня и осел, наваливаясь всем весом.
Вскрикнула Баба Яга. Закричали дружинники. А князь лежал на быстро сохнущей земле, а в его спине дрожала стрела.
Несколько человек кинулись в болото, туда, откуда она прилетела. Остальные — к князю.
Баба Яга властно отодвинула ближайших, опускаясь рядом с Зареславом на землю, и покачала головой.
Мне стало страшно — лица людей посерели, некоторые скрипели зубами в бессильной ярости, почти у всех сжимались кулаки.
— Попробуем, — Баба Яга тряхнула головой, отчего из прически вылетели шпильки и аккуратный пучок рассыпался по плечам длинными прядями. — Ты, девка, давай поближе, а я рану заговаривать стану. Потом на ковер-самолет, да в больницу, там, глядишь, и вытянут.
Пока говорила, успела разрезать на Зареславе рубаху. Коричневое древко дрожало, а там, где оно входило в тело, виднелся венок запекшейся крови.
— Нельзя вытаскивать — кровью истечет, — произнес кто-то.
— И так истечет, — буркнула Баба Яга. — Жила повреждена, все в груди собирается. Вы, молодцы, обломите-ка древко аккуратно, а дальше наша с Тоней забота.
Я не успела ни возразить, ни охнуть, как дюжий дружинник зажал древко у самой раны и резким движением сломал пропитанное кровью дерево. Князь только охнул, да клещом вцепился мне в руку.
— Молодец! Вот так и держись! — подбодрила его Баба Яга и что-то зашептала.
— А оперение-то знакомое, — пробормотал дружинник и тут же втянул голову в плечи, поймав яростный взгляд Бабы Яги. Та привычно перевязывала рану, не переставая бормотать.
По ее сигналу князя устроили на ковре. Зареслав лежал головой на моих коленях, и синие глаза то и дело темнели от боли.
— Уймись, руда непослушная, затворитесь, жилы крепкие… На девять замков затворитесь, девятью ключами замкнутые…
Шепот стал непрерывным, превратившись в монотонное гудение. Ковер-самолет мчался над самой землей, ловко петляя между деревьями. Если приглядеться, можно было увидеть тонкую строчку тропинки.
Ветер бил в лицо, и хотелось думать, что глаза слезятся из-за этого, а не от пережитого ужаса. И не оттого, что я двумя руками удерживала князя, чтобы не повернулся неловко, не загнал стрелу еще глубже. И уж точно не потому, что болит запястье, в которое он вцепился двумя руками.
— Прости, — слишком бледные губы шевельнулись, — не сдержал слово, домой тебя вернут другие. А ведь княгиней хотел сделать.
— Так что мешает? — сама не знаю, кто за язык тянул. Но… сейчас я была готова на что угодно, лишь бы Зареслав выжил. Хватит смертей! Не хочу больше видеть, как умирают люди.
— Неужто… согласна? — на губах князя появилась розовая пена. Он закашлялся.
Баба Яга нахмурилась и зашептала громче. Пальцы двигались с немыслимой силой, связывая в узелки какие-то веревочки, ниточки, вплетая между ними веточки и травинки.
— Правильно, девка. Держи его! Не давай уйти!
— А и согласна! — я уже ничего не соображала. — Сам не передумай.
— Кто же в своем разуме от удачи откажется?
Говорил он тяжело, хрипя и кашляя.
— Молчи! — прижала ладонь к губам. — Мочи. И как поправишься, сдержи слово.
Он не ответил. Смотрел васильковыми глазами и улыбался. И от этого становилось еще страшнее.
— Может, перевязать?
Баба Яга качнула головой, не прерывая наговора, и перебралась поближе к князю, охватывая своим плетением огрызок древка.
— Лихоманки-сестрицы, заклинаю вас огнем жгучим, землей могучей, быстрой водой, ветром яростным! Заклинаю и приказываю: оставьте тело сильное, дух крепкий! Уходите в болота гнилые, пещеры глубокие! Трясея, Огнея, Гнетея, Желтея…
Она долго перечисляла незнакомые имена и с каждым словом князю становилось лучше. До того я не успевала вытирать с его лица холодный пот, а теперь Зареслав спокойно улыбался:
— Потерпи немного. Вот вернусь из твоего мира, сразу честным пирком, да за свадебку. В шелках ходить будешь, на злате-серебре… — князь закашлялся.
— Молчи, сказала, — я снова закрыла его рот ладонью, — успеем наговориться.
— Приходи хоть навестить.
Вот неугомонный! Баба Яга так старается, а он все усилия на нет сводит.
— Молчи! А то передумаю!
Князь покорно прикрыл глаза.
Вдалеке уже виднелись стены какого-то городка. Навстречу мчались всадники.
Ковер вильнул и сменил направление. Встречающие тоже.
Догнали они нас быстро. Я испугалась, но никто даже не думал нападать. Кони летели во весь опор, люди поглядывали то на князя, то на меня, то на Ягу. И молчали.
Наконец, ковер осторожно спланировал на землю. Спешившиеся мужчины тут же подхватили его за края, не позволив мне спуститься:
— Князю нужна твоя удача.
Притом что впереди виднелись резные столбы в пару обхватов толщиной, между которыми горели костры, я испугалась: в памяти всплыли страшные легенды про силу неведомую, про капища и человеческие жертвоприношения.
Ковер уложили у одного из столбов. Вблизи оказалось, что это грубо вырубленный идол. Из серовато-белой древесины проступали резкие черты лица, угадывался рогатый головной убор, а в сложенных на животе ладонях было зажато веретено.
Беловолосый старик в длинной вышитой рубахе подал Яге берестяной туесок и отступил.
Из-под поднятой крышки разлился сладкий цветочный дух, желтый прозрачный мед, что потек в плошку, пах одуряюще, его почувствовал даже князь: перестал метаться, дыхание стало ровным.
Яга крутанулась вокруг себя на одной ноге. Плюнула, дунула… В руках оказалось растрепанное помело, увитое разноцветными лентами. Оседлав его, как коня, Яга крикнула перед тем, как исчезнуть:
— Держи его, Тоня! Не отпускай! Макошь поможет.
Но она не помогла.
Зареслав снова захрипел, на губах появилась кровавая пена, а на лице — холодный пот. Я уговаривала его подождать, потерпеть, звала по имени, ругалась, даже пела, отчего у самой уши в трубочку сворачивались.
Бесполезно.
В какой-то момент он вздрогнул, распахнул глаза, в которых отражалось небо, улыбнулся мне ясно-ясно, как солнышко и…
Князя не стало. Исчезли хрипы. Кровь на губах засыхала, превращаясь в розовый налет. Грудь не вздымалась, и сильное тело вытянулось, лишенное живой гибкости. Ледяная неподвижность медленно вытесняла уже неживое тепло.
И только пальцы все так же крепко сжимали мою руку.
Старик тихо опустился на колени, молча провел ладонью по лицу князя, навсегда закрывая тому очи. А потом осторожно разомкнул пальцы, освобождая меня из захвата.
Я не позволила.
Я не верила.
Я не хотела смиряться.
Князь жив! Просто на мгновение ему стало лучше. Или… Да, надо сделать искусственное дыхание! Массаж сердца. Как там еще в больницах к жизни возвращают?
Но я ничего не могла. Не умела. А подчерпнутые из телепередач клочки знаний просто вылетели из памяти.
И я завыла. Обхватила голову Зареслава руками — и завыла. Как баба. Как зверь, потерявший ребенка.
Сейчас я была готова на что угодно: свадьба — так свадьба. Провести жизнь в тереме, не выходя на улицу? Да запросто! Лишь бы не умирал князь. Потому что это страшно, когда тот, с кем разговаривал, с кем жил в одном доме, с кем делил трудности и ужас вдруг… вот так…
Разум мне вернула оплеуха.
Рядом стояла Баба Яга, потирая красную от удара ладонь.
— Очнулась? Вот и ладно.
Голос словно не ее принадлежал. Стал каким-то сухим, безжизненным, как шелест давно умерших листьев. И взгляд сделался пустым. Он был устремлен в сторону, на покрытое синей простыней тело. Вокруг стояли нагруженные укладками и какими-то приборами врачи. И Кирилл.
— Князь…
Кирилл вскинул голову. В фиолетовой пряли на солнце сверкнули багровые волоски:
— Слишком поздно.
Сейчас он не выглядел таким уверенным. Закушенная губа, бледное лицо. Но спина — по-прежнему же ровная, и плечи расправлены.
— Сама как?
Я не ответила. Слова застряли в горле, грудь сдавливали рыдания, не могущие вырваться наружу. Тело под простыней было немым упреком: не уберегла. Не смогла. Не сумела.
— Он умер из-за меня… — получилось, наконец, сказать хоть что-то.
— Не болтай глупости, — разозлилась Яга. — Ты делала что могла. Не твоя вина, что удачи не хватило.
Отвечать я не стала. Уселась на землю и спрятала лицо в коленях. Пусть что хотят говорят, я-то знаю правду.
Слез не было. В глаза как песком сыпанули, они чесались и оставались сухими. Хотелось исчезнуть, стать маленькой-маленькой, меньше макового зернышка и затеряться в высокой траве. Или превратиться в дым, подняться в небо и развеяться среди облаков.
Все что угодно. Только бы не думать о случившемся. Забыть. Стереть из памяти.
Не получалось. Я смогла только отрешиться от происходящего, но перед глазами стоял улыбающийся Зареслав. Он звал замуж, но мы оба знали, уже тогда знали, что это не взаправду.
— Тоня, — чьи-то пальцы больно обхватили плечо и потрясли. Я подняла голову. Рядом стояла Яга.
— Тебе пора.
Кинув последний взгляд на тело князя, я пошла к ковру самолету. Врачи молчали, и даже Кирилл смотрел иначе, без обычного своего превосходства.
— Отвар Забвения дома выпьешь. Потерпишь?
Я кивнула. Мне было все равно, и заполошный стрекот сороки показался слишком громким и неуместным.
— Подожди!
Руки, протянутые, чтобы помочь забраться на повисший ковер, замерли. Яга, нахмурившись, поинтересовалась:
— Ты можешь задержаться? Поймали убийцу, просят прибыть, как свидетеля.
Я ничего не знала. Я не видела, кто выпустил ту стрелу. Но уехать просто так, все забыть, не убедившись, что виновник наказан, не имела права. Поэтому вместо ответа развернулась и пошла прочь от ковра, от людей из своего мира. Шла навстречу неизвестности, навстречу собственным страхам. Шла и понимала: Кромка так просто меня не отпустит.
Баба Яга улетела вместе с врачами, обещая нагнать позже, а меня усадили на коня позади воина. Ехать так оказалось не очень удобно, но свободных лошадей не было, даже телегу с телом князя тянули волы.
— Куда мы едем?
— В Тулим. Там, на Капище, дружинники ответят, почему не уберегли князя, а убийца выйдет на суд богов.
Больше я не спрашивала — возвращаться в недавнее прошлое не хотелось. Это так тяжело — вспоминать умерших, особенно если еще вчера они были живы, ходили, смеялись, шутили…
Душную серость дня разгоняли скрип телеги, фырканье лошадей да позвякивание сбруи и доспехов — мужчины не снимали кольчуг, словно ожидали нападения. А те, кто окружал князя, надевали шлемы. Так и ехали в полной выкладке. Я позже догадалась: почетный караул.
Баба Яга нагнала нас после обеда, который тоже прошел в тишине — переговаривались шепотом, да и костер разжигать не стали, перекусили хлебом и вяленой рыбой да запили все чистой водой.
Князя аккуратно переложили на ковер-самолет — дни стояли жаркие, надо было спешить. Летели высоко, так что снизу нас, наверное, принимали за крупную птицу. Придерживаясь за войлочный край, я бездумно смотрела на пасущихся на лугах коров, на возделанные поля, на ровные квадратики огородов, на ладные домики. Сверху все это казалось ненастоящим, игрушечным, каким-то… сказочным.
А ведь точно!
— Скажите, — повернулась к спутнице, — на Кромке есть молодильные яблоки?
Баба Яга приподняла нахмуренную бровь:
— Есть-то есть, да рано тебе молодиться. Постой-ка… никак о живой воде сейчас подумала?
Я кивнула. И услышала тяжелый вздох:
— Вода та только седмицу хранится, а потом превращается в обычную, родниковую. Хоть и вкусную, а толку с нее?
— А как же сказки?
— Ты, видимо, их плохо читала, — Баба Яга поправила на князе сбившееся от ветра покрывало и снова вздохнула: — В сказках погибшего героя сначала водой мертвой сбрызгивают, дабы раны затянулись, а по-вашему — консервируют тело, чтобы разлагаться не начало. К Живому-то ключу не один, не два дня добираться, да еще доберешься ли. А там еще семь замков отвори, на семь загадок ответь… да вернись, пока целебные свойства не иссякли.
— Мертвой, как я понимаю, в запасах тоже не имеется.
Баба Яга кивнула:
— Мертвый Родник на камнях Темных Горах дорогу себе проложил. За три года всего одна кружка набирается, да и от той уже ни капли не осталось. Чернобог на волю вырваться пытался, много тогда безвинных людей полегло, вот и пришлось кропить направо-налево, потому что рано еще их нити было обрываться.
— Значит, никак?
— Никак, — сказала как отрезала.
Оставшийся путь мы проделали в полной тишине.
Капище располагалось к югу от Тулима. Широкая дорога стрелой рассекала лес и упиралась прямо в похожую на блюдце поляну. По краю ее огораживал низкий, мне по пояс, частокол, а в центре полыхал костер.
В наступающих сумерках он кидал алые блики на огромных идолов, перед которыми, на деревянных подставках, стояли плошки с медом, зерном и молоком.
Ожидающий возле костра старик поклонился Бабе Яге. Его примеру последовали остальные — похоже, она пользовалась непререкаемым уважением. Коротко кивнув в ответ, та недовольно покачала головой:
— Уже темнеет. Скоро Хорс распряжет своих коней и тени осмелеют. Не время сейчас для суровых дел.
— Суд соберем на рассвете, Хранительница Врат, — не стал спорить старик. — А пока мы будем жечь огни, дабы не заблудилась душа князя в темноте, не сбилась с правильного пути.
— Хорошо задумали, — кивнула Баба Яга — у меня язык не поворачивался назвать ее заведующей. — Я с вами останусь, а вот гостью мою прошу приветить как полагается.
Стоять под пытливыми взглядами оказалось не очень уютно. Сдержала порыв спрятаться за спину Бабы Яги, только голову вскинула да плечи расправила, не желая выдавать страх.
По знаку старика из круга вышел пожилой мужчина и велел следовать за ним. Баба Яга ободряюще кивнула:
— День тебе выпал нелегкий. Ступай отдохни до рассвета.
За капищем стояли привязанные к коновязи лошади. Мужчина легко закинул меня в седло и сам вскочил следом. Сидеть было не очень удобно, но из-за усталости я была согласна на любые условия, лишь бы поспать дали.
Как въезжали в ворота усадьбы почти не помню. Был какой-то переполох, когда хозяйка увидела, кого привез с муж, но грозный окрик заставил ее замолчать. Потом меня мыли в небольшой бане, пытались накормить чем-то вкусно пахнущим, но сил не осталось даже жевать.
— Отведите ее в опочивальню, — приказал женский голос, и вскоре я утонула в мягкой перине. Последнее, что помню, как служанка задувала свечу.
Утро выдалось тяжелым. Я не могла разлепить глаза и вырваться из душного, тягучего сна. Кто-то усадил меня и плеснули в лицо ледяной водой.
Теплую истому как рукой сняло. Я вскрикнула и огляделась.
Небольшая комнатка, куда вмещался только сундук, который послужил кроватью, и лавка с разложенной женской одеждой: рубахой и сарафаном. Все без вышивки, украшенное простым швом, проложенным алой нитью.
В памяти шевельнулось что-то про обереги и родовые знаки, но тут же исчезло, вытесненное реальностью.
— Просыпайся скорее, хозяин уже давно ждет.
Только теперь я обратила внимания на девушку примерно моего возраста. Крепкая, румяная, она держала в руках тазик и кувшин с водой. А потом, помогая одеваться, все причитала, какая я тощая да бледная и подозревала страшную хворобу.
На завтрак выдала миску овсяного киселя с молоком и стопку блинов, обмазанных сметаной. Правда, все время торопила — явиться на Капище нужно было до рассвета.
Ехала снова пассажиром, крепко ухватившись за широкий кожаный пояс, и с удовольствием спрыгнула на землю, как только добрались до коновязи. Все-таки этот способ передвижения не для меня.
Костер полыхал во всю мощь, кидая оранжевые блики на суровые лица идолов. Не менее суровыми казались и лица стоящих рядом людей. Воины. Дружинники. Я узнала тех, кто сопровождал князя в поход, многие были ранены, но держались ровно, словно готовились идти в последний бой.
Старик и Баба Яга пели на два голоса. Призывали богов на честной суд, и звуки гимна поднимались к небу, встречая выводящего золотую колесницу Хорса.
Когда солнце рассыпало лучи по проснувшейся земле, в песню людей вплелись птичьи трели. Закончив молитву, Баба Яга и жрец замолчали, уступив место воинам.
Те выволокли к костру крепкого мужчину. Порванная и заляпанная кровью одежда показалась знакомой, а когда он поднял голову, я ахнула: Лукоша!
Но этого просто быть не может! Старейшина был с князем в хороших отношениях, помощи просил…
А просил ли?
Я прислушалась к тому, что рассказывали воины. Видела, как показывали стрелы
— и первую, и вторую. Одинаковые оперения и наконечники подсказывали, что сорвались они с одной тетивы. А доказательством послужил тул, полный точно таких же стрел. Его отняли у Лукоши, когда тот в кустах прятался.
— Антонина! — Я вздрогнула от прикосновения. Баба Яга взглядом указала на середину Капища. — Расскажи все, что знаешь, все, что видела. Не утаивай ничего.
Я и не думала. Но говорить, когда на тебя смотрят несколько десятков внимательных глаз не так-то легко. Это даже хуже, чем насмешки одноклассников, когда не учила, а отвечать приходится у доски.
Но куда тяжелее было вспоминать. Улыбку князя, то, как он поводил плечами, когда был недоволен, как наклонял голову, если что-то привлекало его внимание… Слова застревали в горле, больно его царапая.
— Не волнуйся, — послышалось спокойное, — Просто расскажи.
И я рассказала. Как Зареслав выкрал меня прямо из-под носа Бабы Яги, как прятал в тереме, как просил помощи. О его заботе и честном отношении. О трудностях похода и…
О битве рассказать не смогла. Горло перехватило железной удавкой, слезы болезненно покатились из глаз.
Но жрец был неумолим. Он заставил рассказать обо всем. И о стрелах, и о попытках удержать князя в этом мире, и о его смерти.
В этот момент стало ясно, что будь у меня хоть немного знаний, хоть толика умений… у Зареслава мог появиться шанс.
Но об этом сказать уже не дали, отправили на место. Когда проходила мимо Лукоши, тот вскинул голову и прошипел:
— У-у-у, злыдня! Из-за тебя все.
И плюнул.
От скорой расправы его спасло положение подсудимого и жрец, вставший на пути дружинников.
Дальше все было как в тумане. Воины выходили один за другим, что они говорили, проплывало мимо. Я не понимала, хотя и пыталась слушать.
А когда замолчали, вперед выступил жрец.
Стоя возле священного огня, он воздел руки к небу.
С дуба трижды прокричал ворон. Я охнула — никогда не видела таких больших птиц. А Баба Яга взглянула в небо и оттащила меня подальше от Лукоши:
— Не смотри!
Разумеется, я тут же задрала голову.
В вышине медленно проплыли два орла. Хищники купались в бездонной синеве, которая резко загустела и потемнела. Вскоре огромные птицы исчезли в грозовых тучах. Они клубились и закручивались спиралью, а внутри, как в клетках, бились молнии.
Сухая рука до боли сжала запястье. Баба Яга тоже не сводила глаз с облачной мистерии. И, чем ниже опускались тучи, тем тише становилось вокруг.
Замолкли птицы. Сбежал только что игравший травой и листьями ветер. Воздух стал густым и тяжелым, он застревал в легких и выдохнуть было очень трудно.
Когда тишина стала осязаемой, ее проколол тихий скулеж, перерастающий в вой. Лукоша кричал и бился в путах, а потом вскочил и кинулся прочь, петляя, как заяц.
Ему было тяжело бежать со связанными за спиной руками. Любой из мужчин мог догнать в два прыжка.
Но никто не двинулся с места.
Никто даже не пошевелился.
Какое-то время вокруг жили лишь убегающий Лукоша да танцующие в небе тучи.
А потом одна из молний вырвалась на свободу.
Вспышка. Свет плетью ударил по глазам, заставив закрыть их руками. Темнота сменилась разноцветными пятнами, а потом кругами, которые медленно плавали туда-сюда, мешая смотреть.
Там, где только что находился Лукоша, лежала горстка белесого пепла, напоминающая очертаниями человека. Ветерок ожил, словно только и ждал этого момента, и в мгновение ока развеял прах, а начавшийся ливень смыл малейшие следы погибшего.
Мужчины расходились. Капли стекали по волосам, впитывались в рубахи. Мокрая ткань липла к плечам и спинам, но на это неудобство никто не обращал внимания.
Мне же было тепло и сухо.
Я задрала голову, почти ожидая увидеть зонтик или низко нависшую ветку. Но оказалось, капли просто отклонялись, падая справа, слева, спереди и сзади, словно боясь прикоснуться ко мне или Бабе Яге.
— Ну, что стоишь? Поехали, дел невпроворот.
Ковер-самолет она тоже сумела защитить, а за пределами Капища было сухо. Я оглянулась: дождь падал на поляну гигантской серой колонной, а вокруг светило солнце.
— Держись крепче!
Я помнила, с какой скоростью может мчаться наше волшебное средство передвижения и уже привычно вцепилась в край ковра.
Пейзаж вокруг быстро сменялся, но было не до него. Слишком много вопросов.
— Почему его убило молнией?
— Так Божий суд. Боги признали его виновным… и наказали…
— Казнили? Неужели нельзя было как-то по-другому?
— Как? — голос Бабы Яги стал жестким. — Режь, грабь, обманывай, насилуй… И за это лишь пальчиком грозить? Нет, законы Прави суровы, но справедливы. Лукоша еще легко отделался, моя бы воля…
— И все-таки, — я не понимала. Можно же было не убивать! Посадить в тюрьму, еще что-то придумать, но сжечь заживо… Просто мурашки по коже!
— Уже забыла, как умер князь? И остальные. Тебе напомнить, что натворил этот изверг? Лихо призвал, в собственный дом привел! Ох, жадность людская…
— Разве он привел? Может, Это Лихо лотом его подчинило!
Баба Яга покачала головой:
— Лихо само не заводиться. Его приманить надо, мыслями черными, думами недобрыми, отчаянием и готовностью на подлость.
— Мы не знаем, что толкнуло его на этот шаг…
— Мы — нет, а Боги ведают. Они умеют читать в сердце. Поверь, твори это Лукоша не по своей воле, исход суда был бы иным. Да, несладким, да, грозным… но милостивым.
— А у него… есть двойник в моем мире?
В ответ молчаливый кивок.
— И он умер вместе с Лукошей?
Баба Яга не ответила, а меня проняло:
— Получается, ваши хваленые боги приговорили к смерти двоих! Преступника и невиновного! Значит…
— Второй тоже заслуживал наказания! Пойми, не все так просто! Двойники похожи не только внешне. Они связаны внутренне. Не бывает так, чтобы один ангел, а другой — исчадье ада. Боги это тоже знают, и судят двоих. Просто здесь наказание последовало раньше. А в вашем… в вашем такое называют «карма догнала». Слышала, как люди друг друга кармическим бумерангом пугают? Вот, это оно и есть. Кстати, у князя ведь тоже двойник имелся. И уж он точно ни в чем не провинился.
Нет, я никогда не пойму этот мир с его странными понятиями о чести, отношением к жизни и обычаями. Забыть! Забыт обо всем!
Желание поскорее вернуться домой, пусть даже и в общежитие, но в такую привычную и понятную реальность стала нестерпимой. Мне уже казалось, что ковер летит слишком медленно, что кто-то не хочет, чтобы я уезжала. Это казалось реальным, но вид спокойно сидящей Баба Яги развеивал морок.
Наконец, впереди появилась избушка. Двери гостеприимно распахивались навстречу, а хозяйка вела меня из одной в другую, пока мы не очутились в знакомом подвале.
— Ступай к себе. Отвар Забвения я принесу тебе в комнату. Прокуда!
Черный комочек запрыгал вокруг, норовя заглянуть в глаза. Не обращая на него внимания, я взбежала по лестнице и ворвалась в свою комнату.
На полу, на столе, на полках, даже на чемодане, стоящем у окна, лежал слой пыли. Ох, сколько же меня не было? Что говорить маме? Она, наверное, с ума сошла!
Скорее воткнуть телефон на зарядку и набрать заветный номер.
— Мам, привет. Ты…
— Уже вернулась? — голос был спокойный, только немного обрадованный. Так она встречала меня из летнего лагеря или из туристической поездки с классом. — Тоня, очень прошу, предупреждай меня заранее о своей практике. А то позвонил твой куратор, сообщил, что у тебя времени нет родную мать набрать.
— Прости, — а что еще можно было ответить? — Я только что вернулась, даже не присела. Сейчас умоюсь, поем — и спать.
Маме оказалось этого достаточно. Я же, отложив телефон, уставилась на Прокуду:
— Значит, подстраховались?
Впрочем, так даже лучше. Только разборок с родителями не хватало.
Оставалось ждать заведующую со снадобьем. Поскорее бы!
Я свернулась калачиком на кровати. Забыть. Забыть обо всем как можно быстрее. Ничего не помнить и не узнавать о Кромке, о спецкурсе, а в идеале — и об Академии.
Но перед глазами стояло лицо князя. Сильный, отчаянный, он так любил жизнь! А умер из-за меня! Ну зачем полез под ту стрелу?
На глаза навернулись слезы. Даже неугомонный Прокуда притих: уселся на столе и только вздыхал едва слышно. Видеть его было нестерпимо, как и все, относящееся к Кромке:
— Сгинь, нечисть!
Невероятно, но он… послушался!
А я даже не удивилась.
Вернее, мне было наплевать на его чувства. Кромешники влезли в мою жизнь грязными лапами, подставили под удар, показали смерть — страшную, внезапную. Одну героическую, а вот вторую… Каково это — быть судьей? Определять, кому жить, а кому умереть? Что ни говори, а казнь — это тоже убийство.
Четыре человека погибло. Зареслав, Лукоша, двойники… Последние-то в чем виноваты?
В дверь постучали.
Я приподнялась на локте в надежде, что принесли зелье. Но руки Павла Семеновича были пусты.
— Как ты?
— Отвар? — спросила о том, что интересовало меня больше всего.
— Готовится, — куратор придвинул к кровати стул, — понимаю, тебе тяжело, но…
— Кто дал вам право лезть в мою жизнь?
Павел Семенович промолчал. А меня понесло:
— И не только в мою! Какого чувствовать себя всесильным? Тем, кто может распоряжаться чужой судьбой, решать, кого казнить, а кого помиловать? Это вас ваши боги научили ни с кем не считаться? Те, что приговаривают к смерти двоих за грехи одного?
Что я творю? Ору в голос и не могу остановиться. Рада бы, да слова льются нескончаемым потоком, претензии следуют одна за другой. Да, справедливые, но… не в таком же тоне!
От хлесткой пощечины дернулась голова. Эхо радостно подхватило резкий звук, и выглядывающий из угла Прокуда испарился в ужасе.
Щека горела, но в голове прояснилось.
— Кромка жестока, но честна. Напакостил — получи.
— А если нет? Зареслав…
— Люди смертны независимо от грехов. И тут, и там. Князь делал, что считал нужным. Он знал, что может умереть, но раз не отступил, значит, полагал, что так будет лучше. Учись, Тоня, думать. Это во всех мирах пригодиться…
Павел Семенович поднялся и направился к выходу.
А я с головой нырнула под одеяло. Да, душно, да жарко… Зато можно спокойно поплакать.
Я глотала слезы, жалея себя, и не услышала шагов. Опомнилась, когда одеяло было сорвано.
Рядом с кроватью стояла Майя:
— Себя жалеешь? — она уперла руки в бока. — Дело нужное, но непродуктивное. Вспомни лучше о Тулимском княжестве. Наследников у Зареслава нет, братьев — сестер тоже… Думаешь, что теперь будет?
— Не знаю, — я попыталась спрятаться под подушку, но ее тоже отняли.
— Историю в школе не учила? Земли там лакомые… В общем, если не найдут, кого на престол посадить, быть войне.
— А мне-то что за дело?
— Как… — Майя замерла, открыв рот. Потом усмехнулась: — А и правда — никакого. Выпьешь отвар, и как не было ничего. А нам разгребай…
— Отстань от Тони! — Всегда тихая Даша фурией влетела в комнату. — Думаешь, ей легко? Похитили, к Лиху потащили, а потом на Божий Суд. Забыла, что нам с первого дня вдалбливают? Туда, где Лихо или Кумоха — не соваться. Ни одним, ни в компании!
— Кумоха? А это еще кто такая?
— Ох, не надо тебе этого знать. Майка, приготовь отвар, что ли, какой успокаивающий, нам тут нервного срыва не хватало!
Пожав плечами, Майя направилась к двери. Я проследила за ней взглядом.
На пороге стоял Кирилл. Он протянул Майе пучок трав:
— Заведующая передала.
И ушел, даже не удостоив меня взглядом.
Вот же… пижон! Ну и что, что лучший на курсе? Можно же быть повежливее.
Вскоре я пила горячий, пахнущий солнцем и цветами отвар.
— Там еще мед. И вкуснее, и успокаивает.
Майя все еще злилась. Стояла у стены, сложив на груди руки, но не выговаривала. За этим следила Даша. Она словно забыла про обычную робость:
— Ты на Майку не сердись. Война — это всегда страшно. А нам работы прибавится. В больнице людей не хватает, так что студентов тоже привлекут.
— Обязательно, — подтвердил Артем. Он протянул букет ромашек и васильков, красиво перевязанных льняной лентой и джутом. — Прости, не знаю, какие цветы тебе нравятся… С возвращением! Ваза есть?
— Банка, — кивнула я на стол.
— Нет, так дело не пойдет. Цветы — и в банку. Прокуда, принеси вазочку с подоконника.
Мохнатый шарик материализовался на полке. Рядом с ним поблескивала черными боками похожая на стакан вазочка. Как раз под букет.
Я с ненавистью смотрела на цветы. Нашел чем утешать! Скорее бы принесли отвар
— забыть их всех, как кошмарный сон!
Но пришлось ждать:
— Его сложно готовить: кипятят, остужают, снова кипятят… там же разные травы, к каждой свой подход, — пожала плечами Майя на мой вопрос. — Ничего, потерпи, недолго осталось.
Ребята старались окружить меня вниманием, но их тревога за княжество оказалась заразной, и выплеснулась новым приступом раздражения:
— Теперь еще я и в войне виновата буду!
— С чего это?
Они уставились на меня, как будто видели впервые.
— Ну так, сами сказали: князь из-за меня умер, значит, и междоусобица…
— Что за бред? Ты сделала все, что могла.
— Скорее, что сумела, — омут самокопания затягивал глубже и глубже. Хотелось, чтобы или добили, или убедили, что не права. — Не хватило моей удачи…
— Так, она же не бездонная. Да и против Макоши не попрешь: если кудель закончилась, то и прясть она не станет.
— И ничего нельзя сделать?
— Нет. Это судьба.
Не верю! Не хочу!
Боги Кромки казались жестокими и злыми, похожими напоминающими Лихо Одноглазое. Они вертели людьми, как хотели, не считаясь с их чувствами и желаниями.
Оставаться на Кромке, даже помнить о ней я не хотела и уже мечтала о том моменте, когда пригублю отвар забвения. Мой мир куда уютнее!
Ребята не оставляли меня ни на минуту — в комнате постоянно кто-то находился. Вскоре это стало надоедать — я что, больная, или сумасшедшая?
— У вас других дел нет? — поинтересовалась прямо.
Они тоже нашлись. В комнате остался только Прокуда, да и тот забился в дальний угол и не шевелился. Теперь он полностью походил на меховую игрушку, и только блестящие глаза напоминали, что это живое существо.
А я… боялась. Неизвестности. Прошлого… Ждала отвара, и в то же время понимала: Кромка будет существовать независимо от воспоминаний, а значит… Значит, и Лихо, и злыдни, и множество других существо смогут попасть в мой мир, станут ходить рядом, пакостить или помогать… А, может, и отомстить захотят.
Википедия и справочник потусторонних существ не успокоили: нечисти оказалось столько, что и не запомнить первого раза. Со второго, впрочем, тоже… Нет, забыть обо всем — лучший выход. Люди вон, не верят в чертовщину, и горя не знают, живут как ни в чем не бывало.
Скорее бы! Никогда не думала, что отвары так долго готовятся. Лечи таким Зареслава, он бы не выжил.
Если бы лечили…
Ой, мамочки!
А ведь владей я профессией, будь хоть немного опытнее, у князя появился бы шанс! Перевязать смогли и дружинники, а вот вылечить… Ну почему я такая дура бесталанная?
От обиды даже слезы выступили. Чтобы не палиться, уткнулась в подушку — она заглушала рев.
— Тоня?
— Стучаться надо! — я повернулась к дверям.
Павел Семенович пожал плечами:
— Так, стучал. Громко стучал, все слышали.
Я шмыгнула носом и вытерла слезы:
— Принесли отвар?
— Так не терпится? Хотя, тебя можно понять, столько всего свалилось. Наверное, это и моя вина. Должен был предупредить, подстраховать. Но все так резко завертелось…
— Я ничего не знала о Кромке. Совсем ничего! И тут…
— Никто не мог предугадать, что Зареслав тебя похитит. Выпила бы отвар, да и забыла все, как страшный сон. А тут вон как вышло… Не вовремя князь с Лихом бороться решил, ох не вовремя. Потому и голову сложил. Тоня, — его голос стал жалобным, — ты потерпи чуток, к вечеру от воспоминаний ничего не останется, все забудешь.
— И… ребят?
— И ребят, но с ними можно будет заново подружиться.
— А Прокуда?
— Он постарается не показываться. Верно?
Огромные глаза согласно и невинно заморгали.
— С остальными кромешниками тоже решим, не ты первая отвар забвения просишь. Все образуется. Все будет хорошо.
— Не будет. Князя не вернуть. А он… — я снова разревелась, — из-за меня погиб! Если бы я могла оказать хоть какую-то помощь… Но я не учила-а-ась!
— Ты просто не могла учиться. Тебе не дали.
Услышав тон, с каким это было произнесено, я даже плакать перестала. В глазах куратора поселилась сталь:
— Ты только на первом курсе. Это общеобразовательные предметы и немного специальных — анатомия и основы патологии. Все.
Хотелось верить. Очень хотелось. Но подлый червячок внутри не позволял успокоиться, грыз и грыз душу, и, казалось, Павел Семенович говорит так только для того, чтобы успокоить.
Я ему не верила.
И не знала, что чувство вины может быть таким сильным. Особенно после понимания, что погибли двое: сам князь и его отражение.
В дверь заглянула Майя:
— Еще успокоительных?
— Не надо. Справимся.
А мне не хотелось справляться, хотелось забыть и больше не вспоминать.
— Да когда же это зелье будет готово?
— Скоро, — бросил взгляд на часы куратор.
Ждать стало невыносимо, снова начиналась истерика, и в миге от нее в комнату вошла заведующая.
Строгий костюм, аккуратная прическа-пучок, в руках — кружка с крышкой.
— Пей, — протянула без лишних слов.
Не спросила ни о чем, не попыталась уговорить. Наверное, Прокуда докладывал обо всем, что здесь происходило.
Воздух наполнился странным ароматом. Скошенная трава, парное молоко, духмяный мед прямо из улья. И гудение пчел в цветущих кронах. Легкая горечь раскушенной вишневой косточки.
Словно кадры из фильма.
Едва я поднесла кружку к губам, они сменились другими: расписные ставни, вышитые скатерти, тихо жужжащее колесо прялки. И — лязг железа. Крик умирающих. Привкус крови на губах. Князь, не переставший улыбаться даже на пороге смерти.
А ведь он берег меня! — поразилась догадкой. Потому и шутил до последнего. Чтобы не напугалась, не прокляла все на свете, не расхотела жить!
— Скажите, — обратилась сразу к обоим, куратору и заведующей. — Я точно все- все забуду? Даже эмоции?
— Первое время будет ощущение, что чего-то не хватает, но потом все придет в норму.
— А… можно будет вот после этого, — я показала на отвар, — вернуться в Академию? Начать все заново?
Они переглянулись. Ясно. Нельзя.
Я опять подняла кружку. И поняла, что не смогу выпить. Это будет… предательством. Князь верил в мой Дар настолько, что рискнул добрым именем, а потом и жизнью. Так есть ли у меня право перечеркивать случившееся? Можно ли отвернуться от его земляков? Дар Удачи, помноженный на умение лечить… Кто знает, возможно, так и получаются чудеса?
— Я не хочу забывать. Я хочу остаться в Академии. Можно?
— Уверена?
Стоять под пристальными взглядами не очень уютно. Но сейчас я готова выдержать все, в том числе — эту противную ухмылку Кирилла. Надо же! Появился! Застыл в дверях, как статуя, ни шагу в сторону.
— Уверена.
— Больше передумать не получится!
Это было понятно и без Павла Семеновича.
— Ну, тогда… — заведующая забрала у меня кружку. Рукам стало пусто, появилось ощущение, что уходит последний шанс, очень важный и очень… нужный. Захотелось все-таки выпить этот проклятый отвар… и все! Никаких метаний, переживаний, угрызений совести…
— Точно?
Я отвернулась, чтобы не видеть, как уносят кружку.
— Ну вот и ладушки, вот и умница, — захлопотала вокруг меня заведующая. — Всяк лучше у Макоши под крылышком, она от злыдней оградит.
У двери громко фыркнул Кирилл. Я тоже поджала губы — видели мы эту защиту, чуть без головы не осталась.
— Погоди, Петровна, — отстранил ей Павел Семенович, — дай, поговорю. Не дело ведь — столько пережила, а ничего не знает.
Заведующая тут же отошла, уступив место куратору.
— Ну, о Кромке рассказывать не буду, сама все видела. О другом поговорим. Про Академию ты знаешь, а вот про Научно-Исследовательский Институт Скорой Помощи имени Макоши слышала?
— Н-н-нет. Я только Склиф…
— Скли-и-иф, — передразнил Павел Семенович. — Какой он тебе «склиф»? Ну, да ладно, не о том речь. Функции что там, что там одинаковые. Только что Склифосовский за наш мир отвечает, а НИИ Макоши — за Кромку. Сама понимаешь, работать там могут только те, у кого двойников нет. Вот академии вроде нашей и выискивают талантливых людей везде, где могут. Так что и тебе, и им — тычок большого пальца в сторону двери, где снова собрались спецкурсники
— в НИИ имени Макоши. Основная практика, кстати, тоже там. Вопросы есть? Вопросов было много. Но я задала только один:
— А почему этот Институт Скорой Помощи нельзя было построить прямо на Кромке?
— А потому, — Павел Семенович сдержал ухмылку, — что законы мироздания здесь и там разные. Невозможно на Кромке использовать медицинскую аппаратуру, разве что совершено примитивную: мешок Амбу, скажем, или ртутный тонометр. Зато там можно использовать магию! Вот как ваш Дар.
— Ну и нанимали бы колдунов и знахарок.
— Пробовали. Не получается. Разве что на подхвате — кровь заговорить, зубную боль унять…
Ничего себе! На Кромке можно было заговорить кровь! Так почему же…
— Тогда, почему для князя не использовали магию, почему не…
— С чего ты это так решила? — удивилась заведующая. — Я всю дорогу руду заговаривала, просила остановиться. Как видишь, даже моих сил не хватило! Что уж говорить о людских умениях. Увы, совершенных миров не бывает. И в Прави можно найти червоточины.
Это я примерно уже знала, но теперь все оказалось разложено по полочкам. Будущее больше не выглядело таким мрачным. Но все-таки уточнила:
— Получается, и работа будет?
— Если доучишься.
Это было уже не спонтанное решение, принятое из-за того, что совесть грызет. Работа — то, за что можно и постараться. Жаль только не мечта всей жизни. С другой стороны, мечты как таковой у меня тоже не было.
— А… зарплата?
Павел Семенович расхохотался:
— Не бойся, не обидят. У спецкурсников даже стипендия повышенная. Только тебе придется постараться, слишком уж много пропущено. Ребята, — повернулся он к остальным, — поможете?
Равнодушное пожатие плечами, такие же кивки.
— Вот и ладно. — Павел Семнович направился к выходу. И обернулся на пороге: — Кстати, о князе. Он бы в любом случае после того похода не выжил.
— Вы это уже говорили.
— Я о другом. Мы под защитой Макоши, а он нарушил ее волю. Похитить кого-то из врачей или студентов — несмываемых грех. Думаю, богиня потребовала бы его голову. Поэтому не грусти — князь знал, на что шел.
— А ты думала, разговоры о покровительстве Макоши — пустая болтовня? — пожал плечами Кирилл и с обычным равнодушием скрылся за дверью свой комнаты.
— Тоня! Не раскисаем! — хлопнула в ладоши Майя. — Биологию я беру на себя, с патологией поможет Артем, — тот спокойно кивнул, — а с математикой… Даш, скажи своему дружку, что математика — на нем!
— Он такой же мой, как и твой, — прошелестела та. После возвращения Даша снова стала тихой, скромной мышкой. — Тоня, если смогу помочь, обращайся.
Чего ей стоило это предложение, я догадывалась; Даша почти ни с кем, кроме Кирилла, не общалась, да и с тем только по учебе.
— Узнай у старосты, какие завтра уроки, и начинай готовиться.
Я набрала записанный в первую же неделю номер и получила приглашение в общий чат. Глядя на список заданного, схватилась за голову.
Майя заглянула мне через плечо и присвистнула:
— Анатомию Ведьма ведет? Ох, не завидую. Главное, не спишешь.
— Уже в курсе, — вспомнила я парочку контрольных, на которых успела поприсутствовать. — А, главное, никто не может понять, почему.
— Ты ее очки видела? На форму внимание обратила? Она в них как в зеркало смотрит, так что если повернулась спиной к классу — точно мониторит.
— Мне конец, — подвела итоги.
— Нет. Просто списывай, когда она лицом к вам, тогда ее внимание рассеяно между всеми.
Пожелав удачи, ребята ушли. А мне дико захотела есть, домой и на Кромку, а то и дальше — только бы с Ведьмой не встречаться.
Но — увы. Первой парой стояла как раз анатомия. Преподаватель сдвинула на нос очки и хмыкнула:
— Явилась? Допуски твои мне интересны только с одной стороны: придется принимать все зачеты. А тебе — сдавать. А также контрольные и лабораторные. Учти, из-за опоздания и пропусков баллы снижу. Тройку получишь только если расскажешь на пять!
На этом инцидент был исчерпан.
Остальные преподаватели смотрели в допуск и велели подходить после уроков, закрывать «хвосты». Их было так много, что я уже не надеялась остаться в академии, но одногруппники быстро просветили: пока все в пределах школьной программы, почти ничего нового. Только вот анатомия с патологией…
Да и времени оставалось немного. От объемов предстоящего руки опускались, но сдаваться я не собиралась.
Мельком просмотрела темы по математике, физике и английскому. Придется повозиться. А вот по обеим литературам — мировой и отечественной, нужно просто написать сочинения. По русскому — диктант и изложение. Завтра же сделаю! Обложившись книгами, я принялась за чтение.
За ночь осилить такой объем проблематично, но решение закрыть долги по максимуму в короткий срок заставило отказаться от сна. Поэтому сварила побольше кофе, настоящего, крепкого, и включила в комнате все лампы — спать при свете не могла с детства.
Прокуда шуршал пакетами, чем злил неимоверно. Пришлось предупредить:
— Будешь мешать — уберу вкусняшки!
Помогло! Он стал появляться бесшумно, забирал печенюшку и исчезал, а я полностью погрузилась в чтение.
Часам к четырем герои, сюжеты и авторы в голове смешались в винегрет. План по экстренной подготовке провалился. Пришлось укладываться спать. Но три часа на отдых — это так мало!
Глаза слипались. Я с трудом понимала, что говорят преподаватели. Так хотелось упасть головой на учебник и отключиться, хотя бы на минуточку!
Но приходилось слушать — после таких прогулов любое нарушение дисциплины чревато отчислением. А мне нельзя, вот никак нельзя! И вовсе не из-за мамы, которая закатит грандиозный скандал.
Да «хвоста» я все-таки закрыла. Преподаватель по литературе велел рассказать об образе Наташи Ростовой, а эту тему я еще в школе проходила, а потом зашел разговор о творчестве Юрия Рытхэу. Как только стало ясно, что я честно прочитала парочку повестей и сборник рассказов, все долги по этим предметам закрылись «автоматом».
На русский сил не хватило и я потопала домой — покемарить с часик, а потом заниматься дальше.
Ох, как же не хотелось вставать! Трезвонящий телефон казался самым большим злом на свет! Но проиграть собственной лени я не могла.
Преподаватель английского велела не заморачиваться и просто дала несколько текстов для перевода. Ими я и занялась. А ближе к вечеру, сделав домашнее задание, открыла учебник анатомии.
Мамочки! Латынь!!!
Не скажу, что страдала лингвистическим кретинизмом, но осваивать еще один язык, да еще тот, на котором нормальные люди не разговаривают, казалось мне лишним. Но Ведьма ясно дала понять, что ошибок не потерпит и велела вызубрить названия всех костей черепа, а также их расположение.
Хм. Всегда считала, что голова — это одна большая кость. Выяснить, что там их масса, да еще внутренние есть, и у каждой своя форма, свои элементы, было невесело.
Суставы, скуловые дуги, хоанны, подвисочные и черепные ямки… Мамочки! Да я за год этого не выучу, да еще на латыни, да еще с местоположением!
Латеральный, медиальный, проксимальный… От обилия терминов голова раскалывалась, а еще этот недосып…
И когда в углу мелькнул Прокуда, я обрушилась на него со всей яростью смертельно уставшего человека:
— Ну что ты здесь скачешь? Просила же не мешать! Мне долги сдавать надо, а как тут можно работать, если постоянно…
Ошибку поняла слишком поздно: сгусток мрака сверкнул красными глазами и ухмыльнулся.
Визжала я так, что уши заложило. Первым в комнату, сорвав шпингалет, вломился Артем.
— Что? Где? Что случилось?
За ним, теребя и без того взъерошенные волосы, влетела Майя:
— Чего орешь?
Даша жалась в сторонке.
Тьма всосалась в стену, кроме меня ее никто не видел. И судя по переглядам, в мой рассказ не сильно то и поверили.
— Темнота с глазами… Тоня, ты что-то выдумываешь. Нет таких на Кромке!
— Нету, да… Там вся нечисть, как бы сказать… оформлена, — закивала Майя.
— Не верите?
— Сама подумай: мы там не час, не два провели, много чего видели, — Артем закипал, что было для него не свойственно, но очень старался держать себя в руках.
Зато Майя не стеснялась:
— С другой стороны, Темочка, всего-то нам не показали. Кто знает, кто…
— Я не Темочка! — тщательно сдерживаемый гнев выплеснулся наружу. Миг, и эти двое разругались так, что захотелось вжаться в стену рядом с Дашей, которая поглядывала на все из коридора. Губы кривились, словно она пыталась сказать что- то неприятное. Кажется, мешала только врожденная робость.
— Пеперуг, Переруг! — восторженно пропищал вкатившийся в комнату Прокуда и замер, испуганно зыркая то на Артема, то на Майю. Мне захотелось его придушить
— доставала, надоеда и прилипала бесил неимоверно. Вот чего, спрашивается, скачет так радостно?
Ребята замолчали. Кажется, они разделяли мое желание.
Спасла Прокуду заведующая. Она влетела стремительным шагом и рявкнула, обращаясь ко всем разом:
— Вон отсюда! Живо!
Дверь захлопнулась, отрезая нас от происходящего.
Крики, стоны, от которых мороз пробирал, пугали не так сильно, как грохот и звон — как бы совсем без мебели и посуды не остаться. Но когда Степанида Петровна распахнула дверь, в комнате царил идеальный порядок.
Сама заведующая выглядела немного… помятой: растрепавшиеся волосы, расстегнутая верхняя пуговица жакета, подол рубашки выбился из юбки, а на лице лихорадочными пятнами полыхал румянец.
— Вот прилипала, — бурчала она в сторону. — Если бы не Прокуда…
Продолжая бормотать, Степанида Петровна двинулась по коридору, на ходу приводя одежду в порядок.
— Что это с ней?
Выглядела заведующая так, словно в комнате не сражение шло. Но кровать осталась в том же виде, что и была.
— Да дралась она, — Майя перехватила мой взгляд. — Только с кем?
Ребята не знали. Зато Прокуда расплылся в довольной улыбке — ему нравилось чувствовать себя умнее:
— С Переругом! — пропищал, наконец, решив придать собственной персоне еще немного веса.
— Кто это? — не стала стесняться Майя, и Прокуда даже раздулся от гордости.
— Божок мелкий. Ругался с другими так, что Сварог отправил его на землю заведовать склоками. Где Переруг появится, там мира не видать. Иной раз до братоубийства доходит. Не заметь я его, тут бы пух да перья летели!
— Молодец, молодец! Спасибо тебе, — в рекреацию ворвался запыхавшийся Павел Семенович. — Все целы?
И, оглядев каждого из нас, всполошился:
— Где Кирилл?
— В морге.
В ушах зазвенела тишина. Куратор только и смог, что выдохнуть:
— Что…
— Впрочем, как обычно, — продолжила Майя. И, развернувшись, ушла к себе.
— Зря она так, — шепот Даши был едва Слышен. Павлу Семеновичу только что строгий выговор влепили, с занесением в личное дело. Заведующей тоже досталось… Лучше их сейчас не злить.
Оставалось только верить, что это не связано со мной. Иначе…
— Тоня, бери ручку, тетрадь, записывай…
Заскучав, Даша с Артемом исчезли в своих комнатах. А я поплелась за названным.
— Ты спрашивала, почему нельзя на Кромке стационар открыть… Да потому, что болезни там не всегда имеют естественные причины. О сестрах-лихоманках слышала?
Что-то такое было, да. Но что именно…
— Их двенадцать сестер: Огнея, Трясея, Ледея, Гнетея. Грудея, Глухея, Ломея, Пухнея, Желтея, Корчея, Глядея и Невея. И еще тетка Кумоха, которая и определяет, кому из них куда идти, на какого человека нападать. В принципе, в именах болезни и отразились.
— А Невея как же? — она выпадала из общего перечня.
— Старшая сестра, и самая опасная. Настолько, что прикована в ледяной пещере железными цепями, с которых ее только Кумоха или Кощей спускают. И не приведи судьба с ней встретиться!
— А с остальными… часто встречались?
— К счастью, основные заболевания вызваны естественными причинами. А с порчами и сглазами на Кромке и без нас справляются.
Это обнадеживало. Почему-то у меня при одном упоминании сестер-лихоманок мурашки по коже побежали. Ледяные, острые.
— И вот тебе первое задание: сделай о лихоманках реферат. Спроси у заведующей допуск в библиотеку.
— А почему мне о ней раньше не сказали? — все, что смогла спросить, так удивилась.
— К переходам на Кромку обычно готовятся заранее. Со второго семестра у вас в расписании «Основы мировых религий», с индивидуальной программой для спецкурса. К практике туда допускают не сразу, и то начинают с экскурсий. Просто с тобой все пошло наперекосяк.
Я тут же вспомнила, кто и зачем взял меня с собой во время пожара, но ехидничать не стала: Даша права, не стоит злить и без того раздраженного преподавателя.
— Кстати, не надо винить меня в халатности: твой Дар, в отличие от остальных, имеет откат…
— Тотальное невезение.
— Именно, — Павел Семенович поднялся. — Так что, делай реферат, и не забудь про способы борьбы с напастью. Кстати, Степанида Петровна просила сказать, чтобы ты не стеснялась обращаться за информацией. Будут вопросы — задавай ей или мне.
— Подождите!
Как всегда, если отвлечься от проблемы, ответ приходит сам. Некоторое время мне нее давало покоя что-то странное, неправильное. Какой-то диссонанс… И вот теперь, оглушенная новостями, я поняла, в чем дело.
— Павел Семенович, вы говорили, что все выпускники Академии получат работу в НИИ Макоши.
— Да. Тебя что-то смущает? — куратор вернулся на диванчик.
— Тогда почему Кирилл сказал, что все мы конкуренты?
— И? — Павел Семенович явно не понимал, в чем дело.
— Так зачем нам конкурировать? Не проще стать командой и дружно идти по жизни?
Куратор рассмеялся. К хрипловатому смеху добавилось раздраженное фырканье — Кирилл как раз вернулся из анатомички и стал свидетелем разговора:
— И жили они долго и счастливо, а на лужайке мирно паслись розовые пони и пукали бабочками! — съехидничал, и скрылся за дверью своей комнаты. Отсмеявшись, Павел Семенович кивнул:
— Он прав. Тоня, ты не спросила ничего смешного, просто… твой вопрос такой наивный, что… В общем, академий в России довольно много, а НИИ — один. Правда, работать там может только человек без двойника и с Даром. Даже санитары — выпускники академий имени Макоши. Так что… за место под солнцем придется побороться. Сама думай чего хочешь: утки выносить, или на Кромке помощь оказывать. А, может, стать лучшим хирургом, заведующей отделением или даже первой женщиной-руководителем этого НИИ? Решай. И помни, все они — он оглядел закрытые двери, — твои конкуренты. Лучшие места получит лишь достойный. И личностные связи не помогут никому.
Павел Семенович ушел, а я долго смотрела ему вослед: теперь вопросов стало куда больше. Похоже, придется идти к заведующей!
Та что-то писала в толстой тетради и жестом указала на потертый стул. От скуки я оглядывала кабинет.
Совершенно обычный: темно-персикового цвета стены заклеены обоями под покраску. Белые пластиковые плинтуса, простая офисная мебель: стол, книжный шкаф, из которого почти вываливаются пухлые разноцветные папки, тумбочки с оргтехникой. На подоконнике — неизменный фикус. И кактус на столе, рядом с ноутбуком.
Хотелось фыркнуть — неужели кто-то еще верит в то, что он нейтрализует вредное излучение? Но пришлось прикусить язык — все-таки напротив меня сидела не кто- нибудь, а божество древнего мира. Может, этот кактус какой-то особенный? Вон, даже цветет!
Ярко-алый бутон словно светился. Как будто в его сердцевине, за плотно сжатыми лепестками пряталось что-то необыкновенное. Перехватив мой взгляд, заведующая улыбнулась:
— Небольшое исследование. Говорят, что в сердцевине этого кактуса живет особая Берегиня… Вот, жду, когда она подрастет. Караулю.
Вспомнились девушки, которым я помогала на пожаре. Как они в такой цветочек-то поместятся.
— В Европе их называют фейри, — опять Степанида Петровна ответила раньше, чем я задала вопрос. Мысли, что ли, читает?
— Так, зачем пришла-то? С Семенычем поговорила?
— Да. Только не поняла ничего. Рассказал о Лихоманках, велел реферат сделать. А о Кромке…
— О Кромке Семенович на уроках «Основ мировой религии» расскажет. А до того ты туда больше не попадешь, хватит с нас потрясений. Так что используй это время, чтобы закрыть «хвосты», их немало накопилось.
— А из-за кого они образовались? — не выдержала обвинений. — Если бы меня на вашу Кромку не утащили, выпила бы отвар, и горя не знала!
— Ну, и выпила бы, — пожала плечами Степанида Петровна. — Предлагали же. Ведала, на что шла, так что теперь не жалуйся. Надеюсь, ты не за этим сюда пришла?
— Я уже все узнала что хотела, — холодный тон Бабы Яги смущал и немного пугал. Даже на мгновение решила, что зря согласилась, но тут же отбросила шальную мысль: я должна попасть в этот чертов НИИ! Может, спасая людей, смогу отплатить князю.
— Ну и хорошо, что узнала, — кивнула заведующая. — Что-то еще?
— Да. Но это не по поводу учебы.
— Спрашивай.
— Мне сказали, академий Макоши в нашем мире много. Общежитие есть у каждой?
Короткий кивок.
— Тогда… получается, такие как вы — тоже есть?
Заведующая смотрела на меня пару секунд, а потом рассмеялась. Весело, задорно, совсем как девчонка:
— Какая невнимательная! Тоня, ты же была в моей избушке, видела двери! Это же как из одной комнаты в другую войти! Ох, иной раз слушаешь вас и не знаешь, плакать или смеяться. Запомни: миров может быть множество, но Баба Яга — одна!
— А… — вопрос родился внезапно, — сколько всего человек с Даром удачи?
Заведующая посерьезнела:
— Понимаешь… сейчас ты одна такая. Есть еще парочка, но мы пока не выяснили, что это — Дар, или просто совпадения. А почему ты спросила?
— Хотела узнать, почему нападают только на меня.
— С чего ты так решила? — удивление Бабы Яги было неподдельным. — Из-за Переруга? Так этому пакостнику все равно, с кем собачиться, может привязаться даже к телеграфному столбу. Ты просто на пути оказалась. Видимо, куда смог просочиться, туда и заскочил. Но не беспокойся — этого не повториться, Переругу сейчас не до вашего мира, в своем бы копыта не откинуть. Или, — она внезапно посерьезнела, — было еще что-то?
— Нет-нет, — ну не князя же вспоминать!
— Ну, и хорошо. Ступай учись. И ни о чем не беспокойся — о Кромке тебе расскажут на занятиях. И перед практикой.
В принципе, все было логично: узнавать о мире, в котором предстоит работать, на уроках. Правда, хотелось всего и сразу, но настойчивость грозила новыми домашними заданиями, а дел и так много.
Оставалось только вздыхать над своей участью и зубрить, зубрить и зубрить.
Начала с переписывания конспектов — «анатомичка» обязательно проверяла их наличие. Рука устала, но к вечеру я справилась. Быстренько сделав «текучую» домашку, вернулась к учебнику. И поняла, что сама не разберусь — проклятые кости черепа никак не желали укладываться в голове. Я забывала быстрее, чем читала!
Было огромное желание плюнуть на все и завалиться спать. Но позволить себе проиграть я не могла. Поэтому и решилась на отчаянный шаг: постучалась к Кириллу.
Тот вырос на пороге, как всегда взъерошенный. Припухшие глаза в отпечаток тетрадной пружины намекали, что он заснул прямо за столом. На миг стало страшно — а вдруг откажет? Говорил же про конкуренцию.
Но выхода не было. Наплевав на то, что в комнату не приглашали, попросила:
— Можно с тобой в морг сходить?
Он лениво оглядел меня с ног до головы и поинтересовался:
— Острых ощущений не хватает? На зомби посмотреть решила?
— Нет так нет, — развернулась, чтобы уйти. Шутит он тут, понимаешь!
— Погоди ты, шалая! Зачем тебе туда?
Ответила, не оборачиваясь, чтобы не возомнил о себе:
— Из-за анатомии. Не понимаю я по этим картинкам! Нужно вживую увидеть.
— Что проходишь?
— Скелет.
— Понял. Что-нибудь придумаю.
Я уставилась на закрывшуюся дверь. Неужели не послышалось? Кирилл согласился помочь?
Утро началось не с кофе.
Утро началось со взгляда на часы и вопля: «Проспала!».
Разом умываться, пытаться сделать «хвостик», потому что расчесываться и заплетаться времени нет, и одеться тот еще квест. Но я справилась. Я даже не опоздала. Ну, почти — влетела в аудиторию через секунду после звонка, и за две — до появления преподавателя.
— А вы удивительно безалаберны, Берестова. И поразительно везучи.
Я было выдохнула, и тут же поняла, что влипла:
— И везение ваше заключается в том, что вы сейчас будете решать задачу. У доски. Остальные открыли учебник на странице…
Да уж. «Везение». Биология никогда не была любимым предметом, а рассчитывать на подсказку нельзя — к спецкурсникам в группе нежных чувств не питают. Тем более, если они в наглую пропускают лекции.
Так, а какая тема? Вчера же даже читала! Что-то, связанное с генетикой.
Преподаватель сунул мне в руки открытый учебник:
— Задача триста пятая.
Ура! Точно генетика! Мой любимый раздел!
Задание было трудным, но я справилась. Правда, от пробандов, сибсов и полусибсов немного мутило, но было даже интересно. Своего рода вызов. А смотреть, как в журнале появляется заслуженная пятерка, было настоящим удовольствием.
— Надеюсь, к остальным урокам вы подготовитесь так же блестяще.
И, только усевшись за парту, я стала подозревать, что задача была подсунута специально — показать мою некомпетентность — вон, как удивленно все смотрят.
Слушая новую тему, поняла, что так и есть — упражнения такой сложности группа еще не проходила. Вот ведь… зараза!
И все равно — не дождется! Я зубами вцеплюсь, но академию закончу!
К счастью, Мироздание подсластило пилюлю: преподаватели по физике и химии сообщили, что если я сама устраню лакуны в знаниях и не буду тормозить новые темы, долги зачтут «автоматом». На троечку. Хочу больше — придется сдавать.
Ох, как подмывало согласиться! Но вдалеке замерцал красный диплом, и я отказалась: зачеты, так зачеты! Спокойный, здоровый, полноценный сон прощально помахал ручкой.
Но не сегодня! Глаза слипались и, вернувшись домой, я даже обедать не стала. Упала на кровать прямо в джинсах и последнее, что успела до того, как отключиться — завести будильник. Два часа — не больше.
Кажется, я и не засыпала. Ну вот почему, если прикорнуть днем, потом чувствуешь себя, как древняя развалина? По идее, отдых должен освежать. Или у меня снова все, не как у людей?
Встала, поплелась в душ. Оттуда заглянула на кухню, поставила на плиту чайник. И пошла за кастрюлей — готовить полноценно некогда, хоть пельменей сварить, а то желудок уже бунтует.
В рекреации встретила Дашу. Та снова заплетала тело в неимоверные узлы и шумно дышала.
— Привет. Кирилл еще не вернулся?
— В морге.
Вот это поворот! Без меня? Обманул? С него станется.
От расстройства аппетит разыгрался сильнее. На всякий случай сварила побольше пельмешек, вдавила в тарелку полпачки соуса и отправилась заниматься: читать можно и за едой.
А вот рисовать — нет. А лабораторные по патологии, физиологии и анатомии требовали именно этого. Благо, в первой достаточно было перерисовать парочку картинок из учебника.
С анатомией, которая включала физиологию, как всегда, оказалось куда сложнее.
Зарисовать формы клеток: нервную, эпителиальную, гладкой мускулатуры и мышечную… Это если коротко. Каждую — на отдельной странице, да с подписями. Кажется, комплекс Годжи, цитоплазма, вакуоли и митохондрии даже ночью будут сниться!
Вторым заданием были ткани. И снова вопрос: я в медицинскую академию поступила, или в художественную?
Но меня не спрашивали, поэтому пельмени остывали на подоконнике, соус гутел, а желудок даже болеть перестал от отчаяния — бесполезно, все равно не накормят.
Стук в дверь отвлек от изучения лейкоцитарной формулы. Кости скелета в общем, и кости черепа в частности, по сравнению с этим казались ерундой, так что дверь открыла, будучи в несколько нервном состоянии.
— Привет, — отодвинул меня с дороги плечом и зашел в комнату. Оценил разгром и кивнул сам себе: — найдется местечко.
— Какое месте… — начала я, но из коридора послышалось умильное:
— Ой! Ва-а-а-ся! Приве-е-ет!
Чтобы Майя так с кем-то сюсюкала? Я просто обязана увидеть причину!
Выглянула за дверь и…
Помолчать, когда нос к носу сталкиваешься со скелетом, который еще и зубами клацает, просто невозможно!
На визг выскочили все: и Даша, и Артем. Кирилл Зажал уши руками, а когда я замолчала, буркнул:
— Что ж так громко-то?
— Напугала Васеньку, — поддержала его Майя и, нажав пальцем на нижнюю челюсть скелета, отпустила.
Белоснежные зубы громко клацнули, что привело Прокуду в восторг. Он запрыгал вокруг, поскуливая от радости:
— Вася! Вася!
— Теперь я за тебя спокоен, — ухмыльнулся Артем и привалился плечом к стене, явно чего-то ожидая.
— Не бойся, — тихий голос Даши заставил замолчать, — Мы тут все так анатомию учили.
— Верно. Я подумал, что в анатомичку тебе рановато, нервы могут не выдержать. Вот, принес наглядное пособие. Зовут Вася. Тихий, спокойный…
— Ну вот и познакомились, — перебила я.
Раздался четкий стук, как от сталкивающихся бильярдных шариков, и скелет склонил голову. Мало того, протянул руку!
В глазах потемнело. Единственное, что осталось незыблемым — стена. По ней я и
сползла.
— Эй! — сильное похлопывание по щекам не дало отключиться окончательно. Лицо Майи расплывалось перед глазами, а маячивший за ней череп вообще бы не видеть!
— А еще в морг просилась, послышалось насмешливое, и Кирилл скрылся за дверью.
— Давай-ка… — Артем одним рывком поднял меня на ноги, а потом… занес Васю в комнату. В мою комнату!
— Куда?
Хотелось громогласно закричать, но получился лишь невнятный писк. Видимо, нервы.
— Да вот я тоже думаю — куда, — Артем огляделся и пристроил скелет в крохотный просвет между письменным столом и стеной. Прямо в изножьи кровати. При мысли, что это ухмыляющееся чудовище будет первым, что я увижу утром, стало плохо. А когда вспомнила, что и ночью иногда просыпаюсь…
— Убери его! — сорвалась на визг.
Артем уставился на меня так, словно я просила крысу дохлую выкинуть. А Майя нахмурилась:
— Не обижай Васю. Ты ему еще спасибо говорить будешь!
Ага. Как только я начну не то, что благодарить, а просто разговаривать со скелетом, дурка мне обеспечена. Особенно, если буду утверждать, что он двигается.
— Да что ты, в самом деле! Привыкай! — Майя затолкнула меня в комнату и захлопнула дверь.
Я осталась один на один с ожившим кошмаром.
Вася стоял, как обычное учебное пособие, то есть не двигался, зубами не щелкал и вообще не подавал никаких признаков жизни. Если бы не видела сама, приняла бы за обычный макет из кабинета биологии. Ну, или анатомии, если учитывать, что мы в медицинской академии. Наверняка, здесь таких куча!
Ой, тогда я точно свихнусь.
Я уселась на кровать, не сводя взгляда с незваного то ли гостя, то ли подарка. Вряд ли он из подсобки. Тамошние скелеты не оживают. А вот если его с Кромки притащили… Ой, а вдруг это Кащей Бессмертный?
Поверив, что так и есть, я рванула к двери. Она поддалась на пару сантиметров и тут же захлопнулась обратно. Из коридора послышался смешок. Ну, Майя, я тебе устрою. Вот только выйду!
Дверь не поддавалась.
— Ладно-ладно, — пошла я на попятный, — не выкину. Скажите только, что мне с ним делать?
Майя заглянула в комнату. Волосы были взъерошены больше обычного, похоже, борьба со мной не прошла бесследно.
— Как — что? Учить анатомию!
— Как?
При мысли, что придется трогать ЭТО, мало того, рассматривать, по спине пробежал холодок.
— Обычно. Да ладно тебе, все мы через это прошли. Вася, он хороший! Не обижай его.
— Хорошо. Только скажи, откуда он взялся?
Взгляд, полный жалости. Как на умалишенную.
— Так, с Кромки же!
Она меня за дуру держит? Про Кромку я и сама поняла. Меня другое интересует.
Майя, наконец, открыла дверь и вошла. Оседлала стул, сложив руки на спинке, и вздохнула:
— История его длинна и трагична. Если есть время, я ее тебе поведаю.
Времени было хоть отбавляй.
— Много лет назад, когда Макошь даже не задумывалась об академии, один человек нашел способ путешествовать из мира в мир, минуя дом Баба Яги. Звали его Васисуалий Иванович.
— Как? — переспросила я.
— Васисуалий Иванович, — повторила Майся, и по ее серьезному виду было ясно
— не врет. — Он быстро смекнул выгоду и стал шастать отсюда на Кромку, таская туда-сюда всякие полезности: сладости, одежду, бытовые предметы, те же ложки- вилки… С Кромки — рукодельные вещицы, украшения. По мелочи, но на небольшой капитал хватало. Только вот не учел, что у стражницы суровый нрав, и с нарушителями она не церемонится.
— А стражница это…
— Да Баба Яга же! В общем, выловила нарушителя, да и наказала «по законам военного времени». Так что… Был Васисуалий, стал Вася.
Скелет все это время стоял себе в углу и не двигался. Но мне показалось, что в глубине глазниц блестят слезы. Еще бы! Превратиться из человека в… это.
Воцарилась тишина. А потом взорвалась заливистым хохотом:
— Поверила? Взаправду поверила?
Хотелось провалиться сквозь пол и, одновременно, запустить в ржущих соседей чем-то тяжелым. Нашли чем шутить! А я-то… Тоже хороша. Поверила!
Хотя… почему бы и не поверить? Скелет явно живой, а значит, без магии не обошлось.
— Конечно, нет! — подтвердила, отсмеявшись, Майя. — Откуда он у заведующей, никто не знает, а она не рассказывает. Сам же Вася, хотя и любит компанию, говорить не умеет. Короче, ты его не бойся, ходить у него тоже не получается. Только и может, что щелкать зубами да головой вертеть. Ну, и руки распускать. Вот тут поосторожнее, Дашку он чуть до инфаркта не довел, когда юбку задрал!
— Шалун, — в голосе Артема прозвучала несвойственная нежность. Я отреагировала раньше, чем подумала:
— Тогда, может, заберешь? Раз он тебе так нравится?
— Не выйдет! — Артем расплылся в довольной улыбке. — Вася работает только с тем, к кому отпускает хозяйка. Кирилл, похоже, выпросил его для тебя. Хорошей учебы!
Посмеиваясь, ребята вышли из комнаты, оставив меня наедине с чудовищем.
Я уселась так, чтобы не видеть скелета и обложилась учебниками. Но забыть о нем было не так-то просто, хотелось повернуться и посмотреть на Васю в упор.
Наконец, формулы и термины заставили забыть об окружающем, и вызванное «знакомством» возбуждение улеглось.
Химия шла с трудом: никак не получалось понять алгоритм решения задач. Голова гудела, и я забыла о времени. Опомнилась, только когда строчки стали почти неразличимы — на улице стемнело.
Выключатель находился у двери, а настольная лампа была закреплена на кровати. Чтобы зажечь свет, нужно было встать. Я уже отодвинула стул, и тут густой сумрак прорезали два ослепительно синих луча.
Скелет поворачивал голову, следя за темной тенью, а в глазницах полыхало сапфировое пламя.
— Прокуда? — позвала я закатившийся под кровать шарик.
Меховой проказник тет же вскочил на стол и запрыгал, вереща во весь голос:
— Вижу! Вижу! Они знают! Они уйдут!
Мне показалось, что скелет пригнулся. Его взгляд метался по полу отблесками автомобильных фар, и от понимания, что забившееся в темноту существо не Прокуда, стало страшно.
— Убежал! Убежал! — веселился тот, а Вася выпрямился и затих. Синие угли в глазницах погасли и комнату пришла темнота.
Казалось, что за спиной выпускает щупальца гигантская амеба, или из тени выползает похожее на огромного богомола нечто и тянет ко мне зазубренные лапки. Хотелось бежать, но руки и ноги отказывались повиноваться, было страшно даже дышать.
Визг Прокуды вывел из оцепенения. Заорав громче него, я кинулась к двери и застыла на пороге — простая лампа накаливания под потолком рекреации показалась ослепительной.
— Что опять?
Соседи выглядели недовольными. Я их понимала — похоже, таких проблемных студентов эта академия давно не видела. Но страх подталкивал в спину, запрещая возвращаться, а крутящийся под ногами Прокуда, как заведенный, повторял:
— Видели-видели! Знают-знают!
— Ну раз видели и знают, стало быть, больше не сунуться!
Я только теперь заметила, что на диванчике под книжной полкой сидит Степанида Петровна.
— Может, отварчика успокаивающего? — кивнула он Майе, а я пожалела. что не выпила другого, того, что предлагали совсем недавно.
— Не надо. Спасибо. Мне бы узнать, что происходит…
Держать лицо было очень трудно. Но сдаваться нельзя.
— Да ничего не происходит. Тут много кого шныряет, а вы их видите. Побочный эффект, так сказать. Не бойся, эти шушерки не опасны.
— Точно? — комок тьмы доверия не вызывал, к тому же обещания защитить звучали не в первый раз. И не всегда выполнялись.
— Точно. Вася их за версту чует, будь кто серьезный… полыхал бы уже синим пламенем.
Откуда-то из глубины памяти всплыла сказка про девочку-сироту, которую отправили в лес, а она к Бабе Яге попала. Там еще куколка была говорящая. И черепа на частоколе. Кажется, они незваных гостей сжигали…
По спине пробежал холодок и меня передернуло. Заведующая улыбнулась:
— Что-то вспомнила? Небось, сказки? Афанасьев тот еще жук был.
Афанасьев… Кажется, это собиратель русских народных сказок? Вроде бы даже дома книжка есть, такая беленькая, с орнаментом. Машинально переспросила:
— А что, этот тоже на Кромку ходил?
— Где ему! — рассмеялась Баба Яга. — Но прознал про тех, кто умел, отыскивал по всей Руси-матушке и доставал расспросами. Если интересно, могу и рассказать…
Интересно не было. Что мне какой-то собиратель легенд, когда эти самые легенды живьем бегают и не дают спокойно жить?
— Зря, — на следующий день пеняла Даша. — В сказках-то вся суть Кромки.
— Так я их и так почитаю, — отмахнулась, заинтересованная больше ее манипуляциями. — Слушай, а ты что делаешь?
Даша, разложив на столе курицу, скальпелем надрезала кожу, а потом сшивала, держа кривую иголку специальными щипцами.
— Практикуюсь. Хочешь попробовать?
А почему бы и нет?
— А давай!
— Держи! — она протянула пару хирургических перчаток. — Проколотые, но это неважно — мы же курицу терзаем. Свиная кожа, конечно, ближе к человеческой, но мне нужно технику отработать, поэтому… Так, смотри, берешь иглодержатель, зажимаешь им иголку…
Острый крючок наводил небольшой страх. Я знала, что хирургические иглы изогнутые, но не думала, что их столько видов! В лоточке лежали разные: огромные, длиной с палец и совсем крохотные, с полсантиметра.
— Как в них нитку-то вдевать: — прищурившись, я всмотрелась в тонюсенькое ушко.
Вместо ответа, Даша ловко зацепила нитку за носик иглодержателя и надавила. Послышался легкий щелчок.
— Поняла? Пробуй!
Освоить эту науку оказалось легко. И тогда мы перешли к следующему этапу.
— Техник наложения швов много, это вам на уроках расскажут. Я покажу самый простой — узловой.
Даша перехватила пинцет поудобнее:
— Запомни элементарное правило: кожа сшивается с кожей, мышца — с мышцей, сосуд — с сосудом. Только так мы достигнем равномерного и полного заживления. Ну, что же ты?
А я… испугалась. Ну и что, что на столе — обычная курица, которую после опытов просто отправят на сковородку. Руки все равно дрожали. Да еще пинцет приходится держать непривычным способом.
— Ну же! — поторопила Даша и я решилась.
И потерпела фиаско — кожа порвалась.
— Вот поэтому я курицу и использую — не дает расслабиться. Прокалывай чуть дальше от разреза.
Теперь получилось лучше. Даша расплылась в улыбке:
— Отлично. Смотри, видишь, край шкурки завернулся? Так не заживет, нужно поправить… Чтобы ранка к ранке. Тогда начнется заживление. Еще?
Я помотала головой: хватит и этого. Мокрые нитки скользили, пальцы в перчатках потеряли чувствительность, даже завязать обыкновенный узел было сложно. Глядя, как Даша легко накладывает шов за швом, да еще какие-то мудреные, позавидовала: не верилось, что смогу так же.
— Как хвосты? — спросила она между делом.
— Закрываю, — покривила я душой. И заторопилась к себе: непозволительная сейчас это роскошь, терять драгоценное время.
Вася замер в углу. Не знала бы, и не сказала, что живой.
Стараясь не смотреть на скелет, открыла учебники. Занималась долго, упорно зазубривая названия костей.
— Mandibula, — прочитала по слогам и не выдержала, развернулась на стуле: — Ну, где у тебя мандибула?
Вместо ответа, Вася громко щелкнул нижней челюстью.
— Верно, — я пролистала учебник. — А турецкое седло?
Даже интересно было, как он выкрутится.
И выкрутился. Только мне стало не до смеха.
Скелет повертел головой так, что послышался легкий хруст, и… снял череп с позвоночника. Нижняя челюсть, та самая mandibula откинулась широко-широко, а фаланга с сохранившимся ногтем ткнула куда-то вглубь.
— Это клиновидная кость. А я про турецкое седло спрашивала.
Череп крутанулся в руках, костяшки ударялись друг о друга с легким стуком. А потом…
— Не надо! Ясно, что анатомию знаешь…
Кажется, с этим «учителем» и я ее выучу очень скоро — такое забудешь! Скелет чуть не снял свод черепа, чтобы показать, как он устроен внутри. Да по гроб жизни не забыть это чертово турецкое седло и крыловидные отростки. А также их латинские названия.
И все-таки… Почему-то никак не получалось отделаться от ощущения, что мне приходится учить гораздо больше, чем однокурсникам.
Телефонный звонок старосте убедил в обратном. Вся группа проходила то же, что и я. Тем лучше — будет у кого практические перерисовывать!
Кстати, о практических…
Остаток дня убила на художества. Внутренние органы и их системы требовали недюжинных навыков рисования. Глаз «в разрезе» и ход лучей в нем при нормальном зрении и заболеваниях; закрашенные разноцветным участки языка, отвечающие за вкусы; слуховые косточки и наружный орган слуха — ушная раковина с козелком и противокозелком.
Нет, отныне — никаких хвостов! Нагрузка и без того бешеная!
Забыв обо всем на свете, я вздрогнула, когда запищал телефон. Показалось — будильник и пора собираться на занятия. Только потом дошло: я не отзвонилась маме.
— Совсем дочка про родителей забыла! Как ты там? Не голодаешь? Я завтра заеду. Что привезти?
— Да вроде все есть, — по прикидкам в холодильнике оставались курица и замороженные котлеты. — А, привези книгу сказок Афанасьева!
— Что? Ладно, — маму явно озадачила просьба, но сейчас эта книга была важнее даже учебников! Что бы ни говорили кураторы, а случись что, выживать там придется самой.
К Васе я начала привыкать. Стоит себе и стоит… Эксперимента с черепом хватило, желание узнать побольше как отрезало. И появилось неприятное чувство — как будто червячок зудит: вот повернется, полоснет своими гляделками, и вспыхну синим пламенем…
Выставить скелет в коридор не получилось, пришлось верить остальным, что в один голос твердили: для своих Вася безопасен.
И, сидя на уроке начальной военной подготовки не могла отделаться от мысли, что рота таких вот «вась» нанесет противнику немалый урон. Представила в красках и не сдержала смешка, который заставил военрука сдвинуть брови:
— Кто?
Одноклассники немедленно спалили меня своими перешептываниями и взглядами. Пришлось идти к доске.
— Раз смеешься, значит, тему знаешь. Нарисуй знаки отличия младшего офицерского состава.
Стало жарко, казалось, мозги в черепной коробке плавятся, я прямо увидела, как это все выглядит изнутри. Но зубрежка не прошла даром: стоило нарисовать прямоугольник погона, как рука сама провела вертикальную линию, отметила звездочки… Одну звездочку, две звездочки, три звездочки…
— Младший лейтенант, лейтенант, старший лейтенант, капитан, — перечислила, указывая на рисунок.
— Верно… Действия личного состава при команде «Газы»…
— Вдохнуть, закрыть глаза, надеть противогаз, выдохнуть и открыть глаза.
— Что забыла? — военрук оглядел класс. — Семенов!
— Снять и надеть головной убор! — отчеканил названный.
— Правильно. Чтобы знать матчасть, Бересклетова, нужно не пропускать уроки. Садись. Троечка. За красивые глаза.
Это было несправедливо. Очень несправедливо! Но даже ворчать я не осмелилась
— вдруг услышит и примет меры. Этот препод скор на расправу! Говорят, его даже завуч побаивается.
Я вернулась на место и уткнулась в тетрадку, записывая каждое слово новой темы. И радовалась, что не придется собирать — разбирать автомат. Военрук очень сокрушался, но в тир ближайшей воинской части сводить грозился.
Вот только этого мне не хватало! Нам лечить нужно учиться, а не воевать.
Эти мысли занимали голову вплоть до звонка. А следующая пара — Основы Безопасности Жизнедеятельности — вызвала нехорошие воспоминания.
Обсуждали организацию службы медицинских катастроф и медицинской службы гражданской обороны. Пока заучивали термины.
Преподаватель ходила между партами и мерно читала с листа:
— Катастрофа — это внезапное, быстротечное событие, повлекшее за собой человеческие жертвы, ущерб здоровью людей, разрушение или уничтожение объектов и других материальных ценностей в значительных размерах, а также нанесшее серьезный урон окружающей среде.
Каблуки размеренно цокают по рассохшемуся паркету. Почему в этой аудитории его не поменяли на линолеум, как в остальных?
— Авария — опасное техногенное происшествие, создающее на объекте, определенной территории или акватории угрозу жизни и здоровью людей и приводящее к разрушению зданий, сооружений, оборудования и транспортных средств, нарушению производственного или транспортного процесса, а также к нанесению ущерба окружающей природной среде.
Преподаватель остановилась и выглянула в окно, а потом продолжила диктовать:
— Стихийное бедствие — разрушительное природное или природно-антропогенное явление или процесс значительного масштаба, в результате которого может возникнуть или возникла угроза жизни и здоровью людей, произойти разрушение или уничтожение материальных ценностей и компонентов окружающей природной среды.
Вспоминать не хотелось. Я уткнулась в тетрадь, сосредоточившись даже не на словах — на буквах, которые аккуратно выводила. Настолько аккуратно, что не успевала за медленной диктовкой.
Вслушивалась в каждое слово, запоминала все… только бы не думать о прошлом.
К счастью, это был последний урок. Можно было немного расслабиться, тем более мама заехала.
— Ну и ужас! — прокомментировала она Васю.
— Не ужас, а учебное пособие, — вступилась я за скелет. Вдруг обидится, а мне еще с его помощью анатомию учить!
— Я бы спать не смогла.
Сообщать, что дочь готова заснуть даже стоя, не стала — поднимет панику, кинется в деканат, а оно мне надо? И без того проблем хватает.
— Ну, я же будущий врач. Скелет по сравнению с анатомичкой ерунда.
— А что это? — не поняла мама.
— Морг! Там препарируют трупы, — не удержалась я от маленькой мести.
— Кошмар! — кажется, об этой стороне обучения мама даже не думала. — Я их знаешь, как боюсь!
— Аналогично. Но придется. Медицина — она такая.
О том, что на Кромке есть вероятность столкнуться с зомби, старалась не думать.
— Мам, ты книгу принесла?
— Конечно. А зачем она вдруг так срочно понадобилась?
— Мозги разгружать. Сказки читать — милое дело.
Я сама не понимала, что несу. Лишь бы утихомирить мамину бдительность. Рассказывая какую-то чушь, я листала страницы, боясь найти подтверждение своим подозрениям.
И ведь нашла! Ой, мамочки! Что же теперь будет!
Оставалось надеяться, что здесь покойники не оживают.
Проводив маму, сдуру задала этот вопрос Васе. Тот покрутил головой и щелкнул челюстями. Почему-то показалось, что он еще и ухмыляется, хотя как может ухмыляться — скелет?
И ведь прав, шельма! Задала глупый вопрос, глупый ответ и получила. Все-таки Вася тоже — покойник. В этом я не сомневалась.
Артем, как обычно кашеварящий в кухне, подтвердил мои опасения, но тут же успокоил:
— Вася безобидный, сама же видишь. И живет только, пока здесь Баба Яга хозяйничает. Вынеси его за пределы общаги — будет обычным скелетом.
— Значит, нашествия зомби не ожидается.
— Точно, — согласилась и я вздрогнула от зловещего смеха.
В кухню зашла Майя. Налила чайник и уселась на подоконник, прямо напротив открытой фрамуги, рискуя застудиться:
— Тонь, ты сама подумай… В нашем мире зомби нет. А на Кромке? И попасть они сюда еще как могут. И именно через общагу. Так что мы будем их первыми жертвами.
Пока я переваривала сказанное, она набрала с наружного подоконника пригоршню снега и запулила в Артема:
— Поверил?
— Нет, — тот спокойно снял кастрюлю с плиты и направился к двери: — За два с половиной года ни одного не встретил. Думаю, вероятность прорыва с наш мир равна нулю.
— Поглядим, — скорчила страшную рожицу Майя и подхватила закипевший чайник:
— Тоня, айда ко мне! Я пирожных купила!
Рот наполнился слюной.
— Мама булочек домашних привезла. Хочешь?
— А меня чего не зовете? — возмутился Артем.
Через десять минут все, за исключением Кирилла, который, как обычно, куда-то умчался, чаевничали в комнате Майи. Сидели кто где: на стульях, на кровати, выдвинув стол на середину. Каждый принес свое, но ели, что хотели.
Уплетая эклер и слушая шуточную перебранку Артема с Майей, я почувствовала, как рушится выстроенная после смерти князя стена. Я снова могла дышать. Веселиться. Жить. И предложила позвать на праздник Васю.
Остальные согласились. Скелету это тоже понравилось, и он принялся активно развлекать собравшихся уморительными пантомимами.
Появление Кирилла прошло незамеченным. Просто сначала замолчала Даша, потом Артем…
Кирилл стоял на пороге бледный как смерть:
— Ребята, там ЧП. Пожар в центре. На усиление собирают всех, кроме первого курса. Тоня, сиди дома и не отсвечивай, остальные — аллюр три креста!
Собираться они умели. Через десять минут я осталась одна. Сидела на кровати и прислушивалась к шуму из коридора: студенты торопились на сборный пункт.
Рванула было следом, но остановилась. Куда? Зачем? Там врачи будут нужны, а не недоучки первого года.
Но в глубине души я понимала: вру сама себе. Не это мешало немедленно бежать к месту происшествия — ведь я уже видела пожар, я уже работала на ЧП, я всегда могла найти там себе дело. Да и удача была бы не лишней.
Мешал страх. Тот липкий ужас, что настиг меня при виде обгоревших тел, кричащих раненых, запаха крови и вони паленого мяса. Пережить все это еще раз?
Но и оставаться в неведении невозможно. Из коридора доносились голоса первокурсников, они обсуждали катастрофу, строили предположения… Даже жалели, что их не взяли.
Идиоты! Знали бы, что там твориться…
Руки дрожали, когда я включала ноутбук. Он загружался немыслимо долго, казалось, за это время можно было добежать до центра и самой все узнать… Но я терпеливо ждала.
Новостные ленты пестрели фотографиями и стримами. Какой-то областной канал прислал журналистов, даже федеральные обещали отправить на место группу. Меня это мало интересовало. Хотелось знать, что происходит прямо сейчас, сию минуту.
Девушка сжимала микрофон так, что побелели пальцы. Она не улыбалась, как обычно, напротив, старалась сохранить бесстрастное выражение лица. Получалось плохо: ужас проскальзывал в раздувающихся ноздрях тонкого нома, в широко распахнутых глазах, в изгибах губ, прорывался в голосе…
— По свидетельствам очевидцев пожар начался в передвижном зоопарке. Столб пламени вырвался прямо из центральной палатки и перекинулся на соседние клетки и вагончики. В это время в зоопарке было много посетителей, всем оказывается медицинская помощь. К сожалению, остановить пожар не удалось, огонь перекинулся на парковые деревья, а оттуда на жилые дома. Сейчас в городе работают все бригады пожарной службы, прибыли пожарные расчеты из соседних населенных пунктов и области, помощь продолжает поступать. Просьба ко всем жителям сохранять спокойствие и быть готовым к эвакуации. Соберите необходимые документы, воду, личные вещи и…
Я не слушала. Я, не отрываясь, смотрела на картинку. Ужас отступил, чтобы через мгновение нахлынуть волной цунами. Того, что происходило на экране просто не могло быть!
Забыв обо всем, я кинулась в кабинет заведующей. Он оказался заперт, как и подвал: на дверях висел огромный амбарный замок. Вскрывать его я побоялась: переходы на Кромку лучше держать запертыми.
Но страх и непонимание заставляли действовать. Осмотревшись, я рванула вверх по лестнице, выскочила в холл, а оттуда — на улицу. И задохнулась от ударившего в лицо запаха гари.
Половину неба затянуло жирное серое облако, переходящее в непроглядный и такой же серый туман. Воздух прорезали сирены, гудки машин, крики и плач. Люди с баулами грузились в авто и спешно покидали город — жизнь была дороже брошенного имущества. На дорогах начали образовываться пробки, сотрудники ГАИ в респираторах стояли на каждом углу.
Я рванула навстречу потоку, на бегу доставая из кармана разрывающийся от звонков телефон. Мама приказала немедленно выходить из общежития — папа уже в пути, заберет нас в безопасное место.
— Прости. Я не могу, — и, выслушав гневную тираду, соврала: — Студенты-медики обязаны принимать участие в устранении последствий. Нас кинули на усиление больниц, там рук не хватает!
Телефон отключила — отвлекаться нельзя, особенно сейчас. Да и лгала я не сильно, например, в случае эпидемии даже первокурсникам найдется работа: ходить по квартирам и помогать старшим вакцинировать здоровых. Или измерять температуру… Да много чего…
Я цеплялась за все, что могло отвлечь от воспоминаний. Но когда темный дым разорвало ослепительное зарево, я словно вернулась в прошлое. Только там вместо пятиэтажных домов горел лес. И раненых было куда меньше.
— Сюда нельзя! — дорогу преградил полицейский. Половину лица закрывал респиратор, а глаза покраснели от усталости и дыма.
Он внимательно следил, чтобы никто не прорвался сквозь оцепление, но не видел того, что я заметила еще в общежитие, на экране ноута. Сейчас я наблюдала это вживую: над домами, касаясь их длинным огненным хвостом, в страхе металась жар-птица.
C оперения сыпались искры. Подхваченные ветром от ударов крыльев, они вспыхивали, и пламя охватывало очередной дом, пожирая его с невероятной силой. Неудивительно, что пожарные не справляются!
Медицинских машин не хватало: для транспортировки людей использовали любую технику, даже открытые грузовички.
Раненые лежал прямо на земле, на асфальте, траве; вокруг суетились медики, среди которых я узнала студентов нашего училища. Респираторов на всех не хватало, слишком велик оказался масштаб бедствия.
Погасив порыв кинуться на помощь, я отступила, послушавшись постового: пусть медиков и мало, а тех, кто видит причину пожара, еще меньше. Надо найти остальных. Вместе мы что-нибудь придумаем!
Обогнуть оцепление труда не составило: в общей суматохе за дворами почти не следили, мне удалось прошмыгнуть ближе к эпицентру.
Просчитать траекторию полета было невозможно. Паникующая птица металась туда-сюда, рассыпая искры, и пожарные расчеты уже не столько боролись с огнем, сколько старались отрезать его от остальных зданий. Но куда им! Они не видели причину.
Я чуть не столкнулась с бегущей прочь женщиной. Одной рукой она прижимала к себе плачущего ребенка, в другой держала чемодан на колесиках. Он подскакивал на неровном асфальте и норовил перевернуться.
Беглецов было много, очень много. Проследив, куда направилось пернатое, я кинулась вдогонку, перебирая в памяти все, что читала в сказках о жар-птицах.
Оказалось — очень мало. Царевичи получали их уже в клетках, а даже если и нет, то нигде не описывалось, как они их доставали. Разве что в «Коньке-горбунке» Ванька надевал перчатки. Но это авторская сказка, а спросить, посещал ли Ершов Кромку, было не у кого.
А, буду действовать по ситуации!
Птица задержалась над домом, словно присматриваясь к чему-то. Успею?
Влететь в подъезд, промчаться по лестнице. Сердце колотится где-то в районе горла, мешая сглатывать, а легкие разрываются от боли.
Стоило так спешить, чтобы уткнуться в запертый люк! Задвижку блокировал большой висячий замок. Шпильки не было, да и мастерству медвежатника меня не обучали: разве будет пай-девочка, гордость родителей, общаться с «плохими» компаниями? В том, что плохими они были лишь в голове мамы, я начала подозревать только сейчас.
Двери хлопали — люди устремлялись вниз, прихватив нехитрый скарб. Кто-то налегке, кто-то тащил стулья и табуретки, кто-то сжимал в руках переноску с истошно вопящим котом… Под ногами шмыгали крысы. Тоже почуяли опасность? Что здесь делает Прокуда?
Черный меховой шарик прыгал по ступенькам, уворачиваясь от невидящих его людей. А потом исчез на мгновение, чтобы появиться в сопровождении крохотного, мне по колено, бородатого деда. Тот покрутил головой и щелкнул пальцами. Замок покачнулся и остался висеть на раскрытой дужке.
— Спасибо!
Лезть по тонким сварным ступенькам было неловко, но на меня не обращали внимания. To ли Прокуда с домовым глаза отвели, то ли жильцам просто было не до странной девчонки, но вопросов не задавали.
С трудом откинув тяжелую крышку, я забралась в большое и гулкое помещение, засыпанное керамзитом. Железные двери без замков, а там, где их нет, в просветы видно затянутое дымом и огнем небо.
Неужели не успела?
На крышу вели бетонные ступеньки. Ровно три. Запнулась на последней и буквально выпала на черную расплавившуюся поверхность. Жирный дым проникал в легкие, так что хотелось выхаркать его вместе с ними, подошвы кроссовок липли к размягченному рубероиду, и заливающий швы гудрон уже начал гореть.
Над головой пронеслась огненная птица. Жар опалил лицо, показалось, затрещали волосы, спекаясь в однородную массу. Но я не могла оторвать взгляда от ужасающей, и в то же время величественной картины.
Город полыхал. Его краски сменились оттенками серого: от нежного, едва заметного белесого дымка, до густого сизого. Ему вторил оранжевый, обнимая огненными языками дома и деревья, а в рваных просветах дыма иногда прорывалось отчаянно-синее небо.
Но сама птица была куда прекраснее. С пламенем вместо перьев, длинным хвостом и хохолком на голове, она казалась сгустком живой энергии, единственным, что имело право существовать в этом мире. Хотелось рвануться навстречу и утонуть в неистовом жаре.
— Куда, дура! — кто-то оттолкнул от края. Я упала на липкий рубероид, выставив руки. Ладони тут же запекло.
А мужчина уже не обращал на меня внимания. Он отдавал распоряжения:
— Корыто с зерном сюда. Сеть… растягивай между палок, как я учил… Вот так. И воду, воду не забудь!
Одежда выдавала в нем кромешника. Красные сапоги с загнутым носом, бела рубаха, перемазанная в пыли и гудроне, широкий кушак. И окладистая борода до самых глаз, что сверкали зелеными льдинками из-под насупленных бровей.
Помощники были ему под стать, разве что рубахи попроще, да вместо сапог — кожаные чуни. Они деловито сновали, выполняя распоряжения руководителя, а тот вглядывался в небо, приставив козырьком ко лбу руку:
— Давно мечется. Сейчас мы ее, родимую… А ты чего стоишь, рот раззявила? — повернулся ко мне. — Марш в укрытие!
Туда же отправил и остальных. Сам спустился на чердак последним, осторожно протягивая к двери конец длинной веревки:
— Не дышать! Иначе спугнем!
Я послушно зажала рот двумя руками, чем заслужила насмешливые взгляды.
— Цыть, кому сказал!
После злобного шипения воцарилась тишина, нарушаемая лишь звуками пожара. Слишком знакомыми и страшными.
В дверном проеме мелькнуло что-то яркое. Стало жарко. Бородач подобрался, став похожим на подкрадывающегося кота, а потом рванул веревку:
— Есть!
Снаружи разверзся ад.
В проем то и дела залетали языки огня. Что-то большое каталось и гремело, ударяя о надстройки. Пахло дымом и горящим гудроном, глаза слезились и нечем было дышать.
— Сейчас угомонится, — в голосе поймавшего птицу мужчины слышалось самодовольство. — Устанет и угомонится.
— Хозяин, — отозвался помощник, — не сгореть бы. Пока она успокоится.
— И то верно. Ну, идем?
Все трое вышли прямо в самое пекло. Я выглянула наружу, стараясь не касаться горячих кирпичей.
Воздух нагрелся и дрожал, как над асфальтом в жаркий день. Мужчины, вооружившись железными палками, перекатывали обмотанную сетью птицу в корыто. Блестело разбросанное зерно. Что-то слишком сильно блестело… Я решилась подобраться поближе.
Вокруг расплавленных капелек желтого металла уже проглядывали язычки пламени. А там, где лежала птица — они вовсю полыхали, как охотники только бороды сохранили! Показалось, я слышу треск собственных волос, а этим хоть бы что! Переговариваются, да накрывают птицу вторым корытом, стягивая поверх железной цепью.
Стоп!
— А почему дерево не горит? — простой вопрос ввел мужчин в ступор. Они переглянулись, а потом пояснили, как маленькой:
— Потому как дерево не простое, а железное! В огне не горит, а в воде тонет. Ну, чего встала? Руки в ноги и деру, если не хочешь испечься, как молочный поросенок!
Они подхватили корыта и, сипя от натуги, потащили к лестнице. Я поспешила следом — крыша начала заниматься, еще немного, и этот дом сгорит, как остальные. И, торопясь за кромешниками, удивлялась, какой же маленькой оказалась птица на самом деле: на свободе, паря в небесах, она выглядела огромной.
А вот вес судя по коротким репликами и натужному сипению носильщиков, не уменьшился. Цепляя за стены, перила, собирая по пути все угля, корыта кое-как спустили на первый этаж.
Там уже ждали. У самого подъезда, почти наехав на крыльцо, замер серый грузовой «Ларгус». Открытые задние двери казались створками в преисподнюю, так темно было внутри. Но для меня этот мрак показался раем: там не полыхал огонь.
Птица затихла в корытах, даже страшно стало, что она умерла — задохнулась, погасла, или еще что. Но сильный удар чуть не порвал цепь, едва не заставив мужчин уронить ношу. Из щели высунулся язык огня, лизнув руки. Но носильщики даже не поморщились. А я, вглядевшись, поняла: это у них не кожа мозолистая. Это… нечто другое. Что-то среднее между корой и чешуей.
— Чего уставилась? Лесовиков не видела? — Баба Яга заперла дверцу за нырнувшими в кузов существами. — Ты зачем здесь? Велено было дома сидеть!
— Я… — Степанида Петровна была по-настоящему зла, даже стало страшно.
— Я разберусь, — остудил ее гнев Павел Семенович, высунувшись в водительское окно. — Тоня, дуй в сортировочный центр, найдешь там Дашу, Майю или еще кого со спецкурса, скажешь, я прислал на усиление. Санитаркой.
Перед глазами встало ведро с водой и швабра. Вспомнились тетки в поликлиниках, до блеска натирающие полы и ругающиеся на тех, кто не надел бахилы. Вот счастье-то привалило!
— А можно с вами?
— Мест нет! — отрезала заведующая и хлопнула дверью. — Поехали, дел невпроворот.
Я дождалась, пока машина покинет двор и направилась к площади — ослушаться даже в голову не пришло.
Дым по-прежнему мешал смотреть. С тоской вспоминались уроки НВП и противогазы, которые военрук заставлял надевать и снимать о посинения. Ну и где это средство защиты органов дыхания?
Видно было на расстояние вытянутой руки, дома и деревья прятались в дыму. Несколько раз я натыкалась на людей, извинялась и шла дальше. Радовало одно: оранжевые сполохи все меньше прорезали серую марь. Лишенный поддержки пожар медленно угасал.
Но пострадавших было море. Между ними сновали фигуры в перемазанных кровью и сажей халатах, медицинских и пожарных комбинезонах — все старались хоть как- то помочь. Найти знакомых казалось нереальным: лица скрывали если не противогазы, то респираторы, или медицинские маски.
Майю узнала по взъерошенной огненной шевелюре.
— Меня…
— Держи! — в руках оказался потрепанный целлофановый пакет. — Дуй к машине за противоожоговой! Живо!
И я побежала. Куда — сама не знала, но сориентировалась быстро: на краю площади светилась алой иллюминацией машина «Скорой». С нее раздавали лекарства.
— Противоожоговая нужна, — протянул я пакет.
— Физраствор? — не глядя, спросила измученная женщина.
Про физраствор Майя ничего не говорила, но на всякий случай я кивнула. И тут же получила несколько пузатых флаконов из толстого стекла и коробку больших тюбиков с мазью.
— Следующий!
Прижимая к себе добычу, я кинулась обратно. Майя молча полезла в пакет, одобрительно кивнула и велела:
— Набери в шприц. В двадцатку!
Я не сразу поняла, что она хотела. А потом нашла большой шприц, неловко разорвала упаковку и замерла, не зная, что делать дальше. Вот как открыть флакон? На нем же металлическая пробка!
Я бы разобралась, будь в запасе хоть пять минут. Но их не было.
— Дай! — Майя вырвала флакон, легко отогнула нашлепку и воткнула иглу в резиновую пробку. Шприц начал наполняться.
Промыв рану, она велела:
— Езжай в больницу. Там ты будешь полезнее.
Возразить было нечего. Прыгнув в ближайшую «Скорую», я поехала «на усиление».
В приемном отделении царил бедлам. Небольшой холл с гардеробной с одной стороны, и аптекой с другой, заполняли каталки, кушетки и стулья. Стоны и крики смешивались с проклятьями, то и дело кто-то требовал пробегавший мимо медперсонал бросить все и заняться конкретно этим раненым.
Здесь не было ниток. Отметки ставились прямо на лоб. Преобладали красные и желтые, кое-где встречались зеленые. Пару раз взгляд зацепился за черную маркировку. Эти люди лежали молча, кажется, они уже потеряли связь с реальностью.
Воздух знакомо пропитался запахом дыма, горелого мяса и крови. Только теперь сюда примешивались ароматы лекарств и спирта, добавляя вони.
Куда идти? В приемный покой не попасть, все заняты, не обращая внимания на посторонних.
Впереди мелькнула знакомая фигура. Кажется, это преподаватель-клиницист, он ведет какой-то предмет у старшекурсников. Заняты раздачей указаний, мужчина не сразу обратил внимание на крутящуюся под ногами девчонку. А потом нахмурился, пытаясь понять, чего же она хочет.
— Студентка? Курс…
— Первый… Сказали, можно поработать санитаркой.
— Санитаркой можно, — задумчиво кивнул преподаватель и перехватил ближайшую медсестру: — Милочка, отведите девочку к начальству. Пусть найдут ей работу, сейчас даже такие руки нужны.
Меня определили в хирургию. Посадили в кабинете за стол, положили на этажерку кипу марли, ваты и показали, как правильно сворачивать салфетки и турунды:
— Справишься?
Я кивнула. Это было лучше, чем отмывать о грязи полы.
Нормальных ножниц в больнице не оказалось. Выдали обычные, железные, и вскоре от них зверски болела рука, а у основания большого пальца покраснело и саднило. Точно пузырь вздуется!
Я выпросила кусок лейкопластыря и продолжила работу: перевязочного материала нужно было много.
Вскоре в кабинет пришла еще парочка женщин — медсестер или санитарок, я не поняла, все крутили турунды одинаково: быстро и молча.
По мере наполнения биксы переставлялись на каталку, и время от времени кто-то увозил их в стерилизационную. В очередной раз палец вернувшейся санитарки указал на меня:
— Пойдем. Там тоже рук не хватает. Поможешь.
Пока мы шли через отделение, я заметила нескольких берегинь. Незримо для людей они скользили из палаты в палату, наклонялись к раненым, дули им в лица, после чего стены стихали и люди забывались пусть и тяжелым, но сном.
Интересное сотрудничество! Значит, обмен равноценен? Додумать не успела — нужно было торопиться.
Стерилизационный блок располагался в отдельном здании на втором этаже. В отличие от больницы, здесь царила если не разруха, то бедность: обшарпанные стены, бетонные крашеные ступеньки. В месте, не предназначенном для чужих глаз. можно было не заморачиваться красивой картинкой свежего ремонта. Правда, в самих помещениях оказалось очень чисто.
Вдоль стены тянулся ряд стальных моек. В одних стояли наполненные медицинскими инструментами тазы, в которые тонкой струйкой лилась вода. В других такие же инструменты прятались под слоем мыльной пены.
Я заметила знакомые — иглодержатель и пинцет, но рассматривать было некогда:
— Здесь все после обеззараживания. Нужно вымыть каждый. Как следует, — мне вручили толстые резиновые перчатки, щеточку и банку с каким-то моющим раствором. Судя по этикетке с датой, его тут готовили самостоятельно.
— Отмытые складывай вот в этот таз, а потом под струю холодной воды. Поняла?
Я кивнула. Ошибиться не получится при всем желании — рядом заняты такой же работой еще две девушки. Так, что справа, показалась знакомой. Поломав голову вспомнила, где ее видела — в собственном классе. Она была моей однокурсницей.
Несколько раз в помещение заглядывали берегини. Обходили по периметру и исчезали. Остальные их не видели, а я быстро привыкла и не обращала внимания. На всех, кроме одной. Та заглянула в раковины, побултыхала рукой в воде и спокойно испарилась. Я не сразу поняла, почему отметила гостью. Только потом дошло: рубаха без единой вышивки, чисто-белая, с простой стежкой контрастной нитью. И понева гладкая, без знаков рода.
Раздумывать было некогда — в раковину вывалили очередную порцию инструментов. Решив, что у жителей Кромки свои тараканы, я продолжила работу хотя руки уже болели, а поясница просто отваливалась. Про ноги даже думать не хотелось: казалось, ступни распухли, увеличившись на пару размеров.
Зато мыла теперь «на автомате», появилась возможность слушать и слышать разговоры. Сводились они к одному: пожару. Многие беспокоились о родных — сотовая связь работала плохо, городские линии тоже были перегружены.
Обсуждали тех, кто не вышел на смену, предпочтя уехать в безопасное место. Ну, и говорили о погибших. Их было много. Медработников тоже не миновала страшная участь, в каждом отделении нашлись если не погибшие, то сильно пострадавшие от огня.
Было страшно. Куда страшнее, чем на Кромке. Там я была в эпицентре, но именно здесь, на периферии, вдали от опасности и разворачивалась настоящая трагедия.
Люди умирали несмотря на все старания, лекарства и оборудования. Умирали, хотя уже видели спасение. И это пугало куда сильнее, чем бушующее, вечно голодное пламя. Хотелось подсобить, но все, что я могла: мыть инструменты, необходимые для спасения.
И я мыла. Хотя больше всего на свете хотелось забиться в уголочек и прорыдаться как следует, жалея не столько раненых и погибших, сколько себя.
— Кто здесь Бересклетова?
От неожиданности я уронила пинцет обратно в таз. На пороге, уперев одну руку в бок, стояла крупная женщина.
— Ты, что ли? Пойдем, велели тебя в хирургическое перевести.
Шли молча, проводница иногда вздыхала. А на лестнице повернулась и спросила грустно:
— Санкнижка хоть есть?
И снова вздохнула, услышав отрицательный ответ:
— Вот как. Проклятый пожар. Рады даже студентам без санкнижек. Ладно, ступай в ординаторскую. Уж не знаю, чем ты так ценна, но велели привести именно тебя.
Зато я знала наверняка и, открывая дверь врачебной комнаты, была готова увидеть кого угодно, хоть саму Макошь.
Но на кожаном диванчике сидел обычный мужчина.
— Явилась? Возьми халат, — указал он на вешалку, — и за мной. Как говоришь, тебя зовут?
— Тоня…
В углу стоял бак для грязного белья. В основном там лежали полотенца и халаты. Один оказался перекинутым через край, так что получилось рассмотреть вышивку на кармане. «Жучок»!
— Вы из больницы Макоши?
— Оттуда. Вот что, Антонина, давай без лишних вопросов — все смертельно устали. Экономь силы для работы. Лады?
Оставалось кивнуть и поспешить следом, на ходу натягивая выданный халат.
— Не тушуйся. Просто делай, что говорят.
Работа оказалась несложной — подать бинты, пинцет, вскрыть ампулу. Вскоре я делала это не глядя, так же, как набирала в шприц физраствор. Бутылка теперь легко подчинялась, ничего не мешало, не норовило выскользнуть из неудобного захвата.
После стерилизационной, где от монотонного бултыхания в воде начало сводить запястья, хирургическое отделение казалось курортом. Могло бы показаться. Потому что в стерилизационной не было криков раненых, никто не стонал от боли, а о смерти напоминали только разговоры медсестер.
Через час я была готова на любую, самую тяжелую физическую работу, но спрятала свое желание поглубже и терпеливо набирала, подавала, носила.
Знаков Макоши я не видела, зато берегинь было едва ли не больше, чем врачей. Так что побывавшие на Кромке люди вычислялись мгновенно — они не стеснялись отдавать духам приказы. Те выполняли беспрекословно. Только не так, как на другом пожаре.
Здесь берегини не могли работать физически. Их функция состояла в заговаривании боли, внушении, что все будет хорошо. Они успокаивали особо буйных и никто из обычных людей не понимал, что происходит.
— Как видишь, сотрудничество полезно для обоих миров, — бросил, походя, врач и тут же дал мне новое задание.
И все-таки, несмотря на усилия как людей, так и духов, смертность была высокой. Даже слишком, если судить по тихим шепоткам в сестринской.
Врачи выглядели уверенно, но в ординаторской и они позволяли себе минуту отчаяния. Берегини тоже мрачнели все больше. Похоже, что-то шло не так.
Что именно, я так и не поняла — отправили домой:
— Ступай, теперь и без студентов управимся. Спасибо за помощь — без твоей удачи плохо бы пришлось.
— А что, кроме меня, никого с этим даром нет?
— Почему же? Есть. Просто нерабочая смена, выходной день.
Ничего себе! Это что же, у нас всех врачей на работу пригнали, а другим городам наплевать? Так и спросила, не заботясь о деонтологии, основы которой тщательно вбивали в каждого будущего медика.
— Это у вас ЧП. А у нас — обычный день. И график дежурств. Но при необходимости бы всех вызвали, не сомневайся. Ладно, дуй домой! Ты устала, а врач должен уметь в первую очередь позаботиться о своем здоровье.
Он вытолкал меня на крыльцо, и только берегини ободряюще улыбались в окна. Даже завидно стало — не устают ведь! Не то что мы, люди. Один взгляд на часы выявил весь ужас моего положения: маршрутки в это время уже не ходили, а денег на такси не было.
Оставалось идти пешком, благо, тут километра три всего, если топать по рельсам. Хорошо, что поездов нет. Вернее, они появлялись так редко, что можно было не обращать внимания.
До общежития добралась только поздно вечером, почти ночью. И первое, что увидела у входа — нашу машину! Мама выскочила навстречу:
— Совсем рехнулась? Трубку бросать! Мы с отцом чуть с ума не сошли! Пожар. все в дыму, начальства вашего нет на месте…
Я едва уклонилась от пощечины — в таком состоянии мама могла и не сдержаться. Нет, она меня не била, но иногда, когда я ее доводила, спускала пар. Потом сама переживала и плакала, но прощения никогда не просила, считая, что родители неизменно правы.
Папа не всегда с ней соглашался, но сегодня, судя по его осунувшемуся виду, готов был сам меня прибить. Прямо здесь и сейчас. Поэтому его короткий приказ:
— В машину! — был выполнен молниеносно.
— Значит, так! — сразу заявила мама. — Сегодня уже поздно, а завтра с утра мы пойдем забирать документы. Ты здесь больше не учишься!
Вот это поворот! Нет, я ожидала криков, ругани и даже оплеух, но такого! Это какие же звери в каком лесу сдохли, что мама хочет забрать меня из медухи! Все, что смогла — пролепетать:
— Но ты же сама настаивала, чтобы я стала врачом.
— Врачом. Чтобы в больнице работала, а не по пожарам скакала. Виданное ли дело — студентов в самое пекло кидать!
— Таковы правила, мама. Студенты-медики это граница. Мы — первое усиление врачей, фельдшеров и медсестер. Катастрофа ли, ЧП, эпидемия или пожар… мы обязаны помогать.
— Вы еще клятву Гиппократа не давали, а уже туда же — помогать! Ну, чего стоишь? Поехали! — переключилась она на папу.
Машина медленно тронулась. Я хотела переночевать в общежитии, поговорить с ребятами, если они вернулись, обсудить… Но даже заикнуться не посмела. Когда мама в таком состоянии, спорить — себе дороже. А я не самоубийца. Вот нисколечко!
A дома хорошо! Душ и горячий ужин, который для тебя заботливо приготовили и разогрели. Оставалось только поесть и нырнуть в кровать. Свою старую добрую кровать в любимой комнате, от которой уже почти отвыкла.
Казалось, будильник только и ждал, когда я глаза закрою. Не успела заснуть, а он уже трезвонил, как сумасшедший, напоминая о предстоящем дне.
— Чего вскочила? — мама возилась на кухне, готовя завтрак себе и папе. — Отдыхай. Устала вчера, бедная.
— Мне в институт надо! И так много пропустила.
— Антонина! — внутри все сжалось. Ничего хорошего, когда из маминых уст звучит полное имя. — Я вчера русским языком сказала: ты там больше не учишься. Отдохнешь годик, подготовишься… Куда ты там поступать планировала? В какой институт?
Еще недавно я бы до потолка прыгала! Такая удача: мама уступила и согласилась прислушаться!
Но не теперь. Уйти из академии сейчас, когда я чувствовала себя если не нужной, то хотя бы могущей принести пользу, хоть кому-то помочь… Нет. Невозможно. Да и долг Зареславу не отдан. Отдам ли когда?
— … так что иди досыпай. И никакой медицины! Тоня, ты меня слышишь?
— Да, мама, — соврала не задумываясь. А в мозгу уже крутились пути побега.
Самое простое — дождаться, когда родители уедут. Маршрутка ходит хоть и редко, но по графику. На первую пару опоздаю, но там физкультура, что-нибудь придумаю. Главное, не пропустить анатомию!
— Тоня! — в голосе мамы звучала тревога. — О чем ты думаешь? Рассеянная какая-то. Голова болит?
Мягкая рука ощупала лоб, погладила щеку.
— Не нравится мне твое состояние. Могла надышаться дымом… Так, я звоню на работу, мы едем в больницу.
Этого еще не хватало!
— Не надо. Все хорошо! Просто устала.
— Точно? — мама не верила. Но срывать с работы еще и отца ее не хотелось. — Тогда возьму пару дней за свой счет. Посижу с тобой, понаблюдаю.
В общем, вариант с маршруткой отменяется. Но на занятия-то надо!
— Я спать!
Глаза действительно слипались, тело ныло, требуя вернуться под одеяло, и самым сложным было не заснуть. Пришлось сосредотачиваться на доносящихся из-за двери звуках, до боли в висках прислушивалась к тихим разговорам родителей, отметила урчание движка отъезжающей машины… И заставила себя дышать глубоко и ровно, когда услышала тихие шаги. Она заглянула в комнату и осторожно прикрыла дверь.
Отлично! У меня есть как минимум полчаса форы!
Наверное, с такой скоростью даже в армии не одеваются. Как там? Пока горит спичка? Думаю, я управилась быстрее, а главное — тише. Мама вышла во двор и я радовалась, что смогу взять уличную одежду и молилась, чтобы никто не заглянул в палисадник, на который выходили мои окна.
Подошвы больно ударились о мерзлую землю. Хорошо, что снег еще не лег, не пришлось пробираться сквозь сугробы. Прикрыв за собой окно, чтобы не выстудить дом, я кинулась к остановке.
Усаживаясь на сиденье маршрутки, истово молилась, чтобы мама не бросилась в погоню. Успокоилась, только когда выехали из деревни. Но тут же обожгла другая мысль: не найдя меня в кровати, родители запаникуют.
Звонить маме не вариант. Она тут же развернет бурную деятельность. Остается папа. Набрала номер, прижала телефон к уху. Трубку взяли после пятого гудка:
— Тоня? Что-то случилось?
— Нет. To есть да. В общем, я убежала в академию, мама не знает. Успокой ее, пожалуйста.
Шквала уточняющих вопросов не слушала — отключилась. Оставалось надеяться, что успею.
На первую пару опоздала. Уже в общежитии, запихивая в сумку чистый халат, поняла: день отсрочки ничего не значит. Забрать меня из института мама может в любой момент. А до совершеннолетия еще так долго!
Одна я с ней не справлюсь. Там папа в роли тяжелой артиллерии. Значит, нужно искать союзников!
Соваться на второй урок первой пары смысла уже не было, и я рванула к кабинету заведующей. Он оказался закрыт, как и подвальные классы. Оставалось надеяться, что я повидаюсь с Бабой Ягой раньше, чем примчатся родители.
Взгляд наткнулся на куклу на полке. Ну я и дура! Помощники же есть!
— Прокуда! Ты здесь?
Игрушка осталась сидеть, как и раньше. Повернулась к скелету:
— Вася, можешь связаться со своей хозяйкой?
В глубине глазниц мелькнула синяя искорка и погасла. Щелкнули челюсти. Прокуда тут же ожил:
— Чего Вася? Чего Вася? Прокуда может! Может!
— Тогда скажи ей, что родители хотят забрать меня из Академии. Нужно поговорить.
Прокуда исчез. А Вася… наверное, показалось, но скелет словно подобрался: вот только что свободно болтался на своей подставке, и уже все изменилось. Казалось, он прислушивается, даже голову чуть повернул.
— Родителей не трогай! — попросила на всякий случай. И выскочила из комнаты — нужно было любой ценой успеть на вторую пару.
Досидеть до конца ее не дали. Дверь аудитории приоткрылась и все вскочили, приветствуя декана. Движением руки нас усадили обратно:
— Бересклетова здесь? Я заберу ее ненадолго? И журнал…
В животе образовался ледяной комок. Я шла между парт, но расстояние словно увеличивалось с каждым шагом, выход отдалялся. Показалось даже, что это один из коридоров Избушки.
— Бересклетова, не задерживай урок!
Нетерпение преподавателя развеяли морок. Я тут же оказалась у двери и выскочила в коридор. На декана боялась смотреть: тяжелый взгляд не предвещал ничего хорошего.
Подозрения оправдались: в кабинете сидела мама. Встретила меня поджатыми губами, наверняка хотела многое сказать, но сдерживалась из-за посторонних: дверь в дверь находилась учительская.
— Я не могу отчислить девочку только по вашему желанию, — декан продолжил прерванный до этого разговор и повернулся ко мне: — Антонина, скажи, ты хочешь учиться в Академии?
— Очень хочу!
— Твои оценки говорят об обратном, — послышался легкий шелест переворачиваемых страниц. — Много пропусков, много…
— Как это — много пропусков? — насторожилась мама. — Тоня, ты прогуливала?
Приехали! Вот где Кромка аукнулась! Но не рассказывать же правду!
— Ладно, — мама по-своему поняла заминку, — об этом дома поговорим. Но все к лучшему. Теперь же вы можете ее отчислить за прогулы?
— К сожалению — нет, — декан вглядывался в буквы, вписанные в клеточки вместо оценок. — Антонина закрыла почти что все долги, жалоб от преподавателей не поступало, так что…
— Тогда… — в голосе мамы послышались грозовые перекаты, — вам придется объяснить, почему учащийся пропускал занятия, а родители ничего об этом не знали?
Еще и скандал! Ох, дома такая ответка прилетит… Я с тоской вспомнила папин армейский ремень. Широкая полоса вытертой до желтизны кожи висела в шкафу напоминанием неотвратимости наказания. Мама взялась за нее всего один раз за мою жизнь, после того как я не пришла ночевать, без предупреждения оставшись у подруги. Били не сильно, всего пару раз. Но мне хватило. Не боли, а того отчаяния в материнских глазах, ужаса и неверия… Словно били ее саму, по оголенным нервам.
Повторения не хотелось.
— Мам… — я лихорадочно думала, что делать. И замолчала, увидев знакомый меховой шарик. Прокуда прыгал по столу, прижав к вывернутым губам лапку — явно призывал к молчанию.
А по пустому коридору за открытой дверью летело эхо стремительных шагов.
Павел Семенович ворвался в кабинет ураганом:
— Простите, что прерываю, но у меня до сих пор нет полной информации по обучению студентов по обмену! — Он так шлепнул по столу распечаткой, что все вздрогнули. — По Бересклетовой вообще ничего! Почему-то стоят прогулы. Ни оценок, ни характеристик из тольяттинского колледжа, где она проучилась два месяца.
— Погодите, — декан снова уткнулся в журнал. — Бересклетова, ты чего комедию ломаешь? Пропуски, отработки… Не могла сразу сказать, что уезжала по обмену!
— Ну и порядочки! — мама поджала губы. А я не сводила глаз с покатывающегося от смеха Прокуды. Ну не могла так быстро измениться риторика декана!
— Я немедленно отправлю запрос, — кивнул тот и повернулся к маме: — Должен вас огорчить: отчислить вашу дочь без ее желания я не имею права.
— Как это — не имеете? Я законный представитель своей несовершеннолетней дочери, и требую…
— Мам… — оставалось только умолять. Слезу пустить, что ли, тем более, что от обиды они уже готовы были хлынуть по щекам.
— Не мамкай. Теперь я не удивлена, что в этом заведении первокурсников отправляют на место катастрофы.
— Не катастрофы! — возмутилась я. — Всего лишь в больницу, помогать.
— Да без разницы! Ты несовершеннолетняя, ты клятву Гиппократа не давала. Тебя должны были домой отправить, а не кидать в гущу событий.
— Простите, — декан непонимающе смотрел на нашу перепалку. — Вы сейчас говорите о пожаре? Но мы отправляли туда только старший курс! Павел Семенович как куратор…
— Я позволил добровольцам помочь в больнице. Антонина была в числе тех, кто вызвался поработать.
Наглая ложь! Смотрит прямо в глаза и разве что не ухмыляется. Знает, что говорить о том, что это было наказание, не в моих интересах.
— Тем более, — развел руками декан. Я бы посоветовал прислушаться к дочери. Возможно, забирая ее из колледжа, вы лишаете девочку мечты!
Мама хмыкнула. Она хорошо помнила мои истерики. И тем больше удивлялась теперешнему нежеланию уходить.
— Ладно, — произнесла медленно, как будто пробуя слова на вкус. — Тоня, я разрешаю тебе учиться в этом месте. Но с условием: если опять случиться какая- то… неприятность, ты немедленно заберешь документы и приедешь домой, а не кинешься в пекло.
— Обещаю!
Я готова была пообещать что угодно, понимая при этом: сдержать слово не получиться. Потому что отказаться от Кромки я уже не могла.
Мне велели возвращаться в класс. Маме много чего хотелось сказать, но затевать разборки прямо в училище было выше ее достоинства.
— Ступай на урок. Потом поговорим.
Слушая, как стучат по коридору каблуки, я холодела: ничего не закончено. Предстоит выдержать еще одну бурю. Но сперва нужно кое-что выяснить!
— Что это было? — набросилась на Павла Семеновича. — Что за обмены? Вы опять ничего мне не рассказали!
— Ты о чем? — куратор устало потер переносицу. Забыла, что сама родителям говорила после двух месяцев отсутствия? Не волнуйся, это всего лишь экспромт. Судя по всему, мы справились. Да, Прокуда?
Тот радостно прыгал рядом, что-то напевая себе под нос. Слова разобрать не получалось, но мелодия была веселая.
— Он-то при чем?
— Думаешь, любой желающий умеет отводить глаза и зубы заговаривать? Тоня, я простой человек. Такой же, как ты.
— А Степанида Петровка что же? У нее бы лучше получилось, — было немного обидно, что Баба Яга не нашла времени лично решить проблему. Обещала же помогать!
Павел Семенович посерьезнел:
— Ступай в класс, вызов к декану не повод для прогула, — и, не оборачиваясь, зашагал к лестнице. Прокуда запрыгал следом.
Вот и поговорили! Снова ничего конкретного.
— Разве? — удивилась Даша, когда я нажаловалась ей после занятий. — Ясно же сказал: декану и твоей маме отвели глаза. Явно это сделано по приказу Баба Яги — Прокуда без ее разрешения не пошевелится. Да, Вася?
Скелет дуть наклонил голову. А у меня пропал аппетит — когда же я к этому привыкну?
— Но заведующая…
— Думаешь, у богини потустороннего мира других дел нет? Твою проблему решили? Решили. Что еще надо? Ой, — она взглянула на часы и вскочила, — Кирилл меня убьет!
Эта парочка так и продолжала отрабатывать навыки вместе. Даже завидно было. Немного. Меня они в свою компанию не звали.
— Скучаешь? — в комнату заглянула Майя. — Айда к нам! Артем торт принес.
— Есть повод?
— Конечно, — парень выставил на стол коробку. — Сладкого захотелось! Ну, тащите чайник! Майя, ты чего такая рассеянная?
— Сам не видишь, — она уселась на кровать и обняла кружку ладонями, словно не могла согреться. — Кромешники волнуются, Баба Яга в разъездах… На фоне высокой смертности в больнице это наводит на размышления.
— Не забивай голову, — Артем протянул нам по куску торта. — Все равно мы ничем не поможем. Могли бы — давно бы сообщили.
— Я слышала, что во время катастроф люди умирают уже после того, как пошли ка поправку. Говорили, от стресса. Так, может, все как обычно?
— Ты дура? — Вскинула на меня взгляд Майя. Сегодня он полыхал багровым, почти как ее волосы. — Думаешь, они просто так бегают? Нет, тут дело нечисто.
— Можно проверить, — попытался успокоить ее Артем. — Какие симптомы у умирающих?
— Я что, Пушкин, все знать? — огрызнулась Майя.
— Ну так выясни! Ты же тут беспокоишься!
Вывести спокойного парня из себя было трудно, но Майя старалась. И, кажется, у нее начало получаться.
— А чего вы боитесь? Думаете, болезнь пришла с Кромки?
— Все возможно. Лихоманки иногда умудряются перебраться через грань. Или подкидывает их кто.
— Как так?
Я не знала, кто такие лихоманки. Но после Лиха Одноглазого встречаться с нечистью желания не было.
— To есть, жар-птица тебя не удивила? — съехидничала Майя. — Ничего особенного, они тут частенько летают. Целыми стаями!
Я обхватила голову руками. Казалось, она раскалывается на сотни осколков, как разбитая ваза. Нужно было срочно почитать легенды и сказки, раз уж нам пока Основы Религии не преподавали, но где взять время? Я думала, оно у меня есть — куратор и Баба Яга клятвенно заверили, что больше не отправят новичка на Кромку раньше времени.
Беда в том, что Кромка пришла ко мне сама.
— Лихоманки? — я тут же полезла в поисковик.
Артем перехватил инициативы:
— Воплощение болезней. Кто-то думает, что их три, кто-то, что девяносто девять. Но Степанида Петровна утверждает, что всего двенадцать. По именам не перечислю, но самая страшная — Невея. Она доводит человека до смерти. И есть еще тринадцатая сестра. Или тетушка — кому как нравится. Она сама людей не мучает, зато отправляет остальных, говорит, куда и в кого вселяться. Это если коротко. Расписывать — дня не хватит.
Было понятно, что ничего не понятно. Ничего! Вечером усядусь за ноут и разберусь как следует. Пока же достаточно знания, что не только мы может проникать на Кромку, но и ее жители… Стоп! А как они это делают, минуя избушку Бабы Яги?
— Нам тоже интересно, — Майя, наконец, добралась до тортика. Сунула в рот ложку и замерла, то ли смакуя, то ли обдумывая что-то. — Даже не верится, что кто-то смог протащить живую жар-птицу.
— Считаешь, протащили? А если какая-то аномалия? Сама знаешь, они то и дело возникают в разных местах. Жигулевские горы, Бермудский треугольник, Долина Смерти в Китае…
— Ага. И одна из этих аномалий вдруг появилась в нашем зачуханном городишке! Самому не смешно!
Мне оставалось только переводить взгляд с одного на другого. Они спорили самозабвенно, но без злобы. Даже сочащиеся сарказмом слова Майи всегда замирали на грани. Ребята не срывались на крик, не переходили на личности… Высший пилотаж.
А еще очень хотелось услышать мнение Кирилла и Даши. Особенно Кирилла. Казалось, его холодный рассудок в состоянии решить любую проблему, поможет найти ответ на самые абсурдные вопросы.
Но у спорщиков родилась идея получше:
— А давай у Степаниды Петровны спросим! Если напрямую, она не сможет соврать. Баба Яга врать не умеет.
— Врать, может, и не умеет. Но запутать — за милую душу. Хотя… — Артем раскрошил на блюдечке остатки торта и кивнул: — Может, и имеет смысл. Пошли!
Заведующей в кабинете не оказалось, и никто не знал, куда она делась. Телефон не отвечал — Баба Яга не чуралась современных технологий, только номера особо не раздает. Вот и из спецкурсников дала его лишь Артему, и то по какому-то делу.
— Ну и ладно. Потом спросим, — Майе канитель с розыском быстро надоело, она рвалась куда-то по своим делам. — Или само решиться.
Мне так не казалось, но спорить не стала — все-таки второй курс, знаний о Кромке больше. Артем тоже не горел желанием бегать по кампусу.
— Павел Семенович расскажет. Если сочтет нужным.
Похоже, я одна хотела выяснить правду. Ну, ладно! Интернет мне в помощь.
Сайты пестрели информацией. Заговоры, наговоры, легенды… Лихоманки весенние, лихоманки осенние, как сделать, как выгонять из больного, как…
Голова пухла, мозг отказывался работать, но я сумела вычленить важное: сестры- лихорадки относились к той же группе низших божеств, что и берегини. Духи. Только вредные.
— Я права? — озвучила догадку Васе и Прокуде.
Скелет остался недвижим, а меховой комочек как-то сжался, став почти в два раза меньше. Ого!
За ответами кинулась к соседям — Кирилл только что вернулся. И пусть меня до жути бесила манера держаться так, словно вокруг его особы мир вертится, в помощи он не отказывал.
Вот и теперь выслушал не перебивая.
— Чем эта берегиня тебя зацепила? — уточнил, когда я выложила все.
— Не знаю. Вроде бы обычная, но что-то не то.
— Пошли!
Кирилл впервые взял меня за руку. Нет, не взял — схватил так, словно боялся, что я испарюсь или откажусь. И потащил прочь, на ходу набирая чей-то номер. Судя по дальнейшему разговору— Павла Семеновича.
Тот велел идти к нему.
Квартира оказалась самой обычной: двухкомнатная, со стандартной обстановкой: диван, кресла, телевизор и журнальный столик. А еще один в углу — компьютерный. На нем возвышался древний монитор, огромный, с пузатым экраном. А рядом стоял неизменный кактус.
— Степанида Петровка дала?
— Что? — куратор проследил за моим взглядом и покачал головой: — нет, обычный. Не отвлекайся. Кирилл, что ты там по телефону плел, я не очень понял, давай в подробностях.
— В подробностях — это к ней.
Пришлось повторять рассказ. И в этот раз мне устроили форменный допрос. Судя по тому, как мрачнел Павел Сергеевич, не последний.
Так и получилось. Не прошло и получаса, как в дверь позвонили, и в квартиру ураганом ворвалась Баба Яга. Не заведующая в своем обычном строгом костюме, а настоящая «нечистая сила». А вместе с ней пришла и застывшая холодным клейстером тревога.
Вышитая рубаха, черно-красная клетчатая понева, душегрея на меху и усыпанный мелким жемчугом головной убор — сорока. От женщины веяло величием и властью, а в ее глазах свирепствовала буря. Хотелось вскочить и вытянуться по струнке, как учил военрук: пятки вместе, носки врозь; руки по швам… Я едва усидела на диване.
— Ну, что там у вас такого срочного? Не по чину уж косплеи на улицах устраивать.
Современное словечко никак не вязалась с обликом этой боярыни, и когда я очередной раз начала свой рассказ, во рту пересохло и язык лип к небу.
— Попробуй вспомнить, что было не так? Холодок какой почувствовала? Жар? Или мурашки по коже?
— Нет, — я честно попыталась понять, воскрешая в памяти происшествия того дня.
— Просто в ней было что-то неправильное. Что именно — не скажу. Не знаю.
— А ведь сходится! — хлопнула она себя по бокам. — Грудея да Огня явились, не иначе. Ну, Кумоха, ну удружила… А главное, вовремя! И как только момент угадала!
— Думаешь, угадала?
— Паша, — Баба Яга развернулась к нему всем телом. — Ты сам понял, что сказал?
Тот кивнул.
— Так, дети, — от ее взгляда у меня ноги отнялись. Захотелось спрятаться куда угодно, да вон хоть под диван, жаль, щель маловата, не забиться. — Сейчас дружно идем на выход и никому ничего не рассказываем. Всем все ясно?
Кирилл кивнул и вытащил меня из квартиры, едва дав время накинуть пуховик — на улице заметно похолодало, хотя снега еще не было.
— Вот так всегда: как начинается самое интересное, "детишек" побоку.
— Дуреха. Нас просто берегут. Кому знать об опасности, как не Бабе Яге?
— Все равно, — я понимала, что дуться глупо, но прекратить не могла. И переключилась на остальных: — А, вообще, не пойму: мне что, больше всех надо? Артем с Майкой отказались даже в поисках помочь!
— Просто они лучше знают Кромку и понимают, я не на все вопросы надо искать ответ. Иногда безопаснее оставаться в неведении.
— Ага. И лезть к черту на рога. Как я совсем недавно. А предупредили бы, и не было бы ничего. И Зареслав…
— Думаешь, у него был шанс выжить?
— А что — нет? Если бы я…
— С Лихом шутки плохи. Их встреча с князем была делом времени. Неделей раньше, неделей позже… А без тебя у Зареслава и шанса бы не было земли свои спасти. Так что хватит распускать нюни. Теряла не только ты.
Кирилл резко оборвал разговор и устремился вперед, а я застыла на тротуаре, глядя во след. Неужели он кого-то потерял на Кромке? Может, и остальные… тоже? И решение остаться они принимали точно так же, как и я — чтобы искупить вину?
Но эту догадку быстро вытеснила повседневная суета. Несмотря на авантюру с «обменом» мне все-таки пришлось сдавать анатомию: в отличие от других преподавателей, которым хватило справки, Ведьма заявила, что она обязана проверить мои знания. Пытка продолжилась, и за время подготовки я оценила помощь Васи, как никогда: названия костей, в том числе и латинские, от зубов отлетали. Их, кстати тоже пришлось запоминать — всю зубную формулу. И детскую, и взрослую.
— Говорите спасибо, что сроки прорезывания будете изучать на педиатрии, — подбадривала нас преподаватель. Только легче почему-то не становилось, хотя «хвостов» почти не осталось.
Наверное, сказывалось волнение.
Несмотря на молчание куратора и заведующей, а скорее, благодаря ему, мы начали выстраивать свои теории случившегося. Обсуждали, спорили, приходили к общему мнению…Кирилл тоже присоединился, хотя больше молчал, изредка вставляя пару фраз, которые иногда полностью меняли картину.
Но в одном сошлись все: пожар был неслучаен.
Ну не мог же Павел Семенович просто так заявить об этом Бабе Яге? Значит, у него были подозрения?
— Да чего тут думать… спецом это, — доказывала неугомонная Майя. — Ну не водятся жар-птицы в нашем мире!
— Согласен! — кивал Артем. — Я уточнял — поблизости ни одной аномальной зоны. Отсюда вывод: кто-то ее протащил. Но вот кто?
— Ты кое-что забыл, — Кирилл оторвался от смартфона, в котором что-то вычитывал. — Нужен мотив. А его нет. Зачем такие сложности? Ради обычного пожара? Так его можно и по-другому устроить.
Я слушала вполуха. И очень жалела, что не обладаю талантом художника. Может быть, сумей я нарисовать портрет той странной берегини, поиски прошли бы быстрее и тайн стало поменьше?
— Ребята, я вот чего не понимаю: лихоманки приносят болезни. Но болезни лечатся обычными средствами. Зачем берегини и травницы? И как…
— Любая лихоманка — это болезнь. Но не всякая болезнь — лихоманка. Так понятнее? — оборвала мня Майя. И застыла. А потом хлопнула себя по лбу: — Ну мы придурки! Все ведь на поверхности!
И пояснила в ответ на непонимающие взгляды:
— Эти твари на берегинь похожи! Им в толпе затеряться — раз плюнуть! Ну? Не понимаете? Артем! Кирилл!
— Точно! Пожар, паника, берегини сновали туда-сюда… Идеальное прикрытие. Но кому это было надо?
— Кому-то достаточно сильному. Тому, кто смог протащить в наш мир жар-птицу, — Кирилл оглядел каждого из присутствующих: — Вот что. Мы только сейчас догадались, а Павел Семенович сразу просек. Думаю, будет лучше делать вид, что ничего не произошло и просто учиться.
— Как это ничего? Они пробрались в наш мир, хозяйничали тут, убивали, жгли… а мы — молчать? — я возмутилась до глубины души.
— Кирилл прав, — поддержал товарища Артем. — Этот враг нам не по зубам. Иначе бы старшие не скрывали. Так что… притворяемся, что ни о чем не догадываемся.
Притворяться я могла сколько угодно. Как оказалось, Майя тоже.
— Ну их, — прошипела вослед парням и завернула в мою комнату.
— Прокуда!
Тот запрыгал вокруг, ожидая угощение. Майя тут же выдала ему печенье из моих запасов и, мило улыбаясь, сообщила:
— Если ты, колобок блохастый, сейчас же не расскажешь, что происходит…
— Майя!
Глаза Васи наливались синим. Но старшекурсницу это не испугало:
— А тебе, так вообще голову оторву, а остальное по косточкам раскатаю. Все все поняли?
Пластиковая вазочка, в которую я клала конфеты для Прокуды, покачнулась и упала на пол. Леденцы рассыпались разноцветным бисером, поблескивая прозрачными обертками.
— Кажется, кто-то не понял…
— Майя, ты чего… — я сама испугалась ее тона, а Прокуда едва успел увернуться от цепких пальцев.
— Сюда иди, кому сказала!
Пискнув, тот скрылся в какой-то щели, а Вася, погасив взгляд, прикидывался обычным учебным пособием.
— Так-то лучше, — Майя довольно выдохнула и рассмеялась: — Да не сошла я с ума. Просто надо было партизанов этих… — она уставилась на телефон.
Не прошло и пяти минут, как тот пискнул, сигнализируя о сообщении.
— Ну вот, меня вызывают на ковер. Ябеда свою роль выполнил, пришла пора тяжелой артиллерии.
Что она имела в виду, я так и не поняла, а расспросить Васю или Прокуду было невозможно. Кажется, отношения с ними испорчены.
Как задобрить проказника, я знала. Лакомка и обжора мог купиться на шоколад и мороженое, а вот что делать с Васей? Как ни пыталась я его разговорить, скелет не отзывался. Вздохнув, отправилась в магазин: у Майи свои методы, у меня — свои.
Пакостник явился, как только услышал шелест фольги. Возник на подоконнике и глазами-бусинками уставился на шоколадку. Я нарочито громко отломила кусочек и отправила в рот. Смешной нос задергался, втягивая запах.
— Хочешь?
Прокуда подтянулся поближе и осторожно ухватил лапками дольку. Она тут же исчезла, а глазка блаженно закатились. Послышалось чавканье.
— Еще?
Прокуда оживился и потянулся за угощением, чтобы через мгновение скривиться от обиды: шоколад был убран.
— Расскажи, что происходит?
Вася предупреждающе полыхнул синим и снова застыл памятником самому себе. Предупрежденных им Прокуда развернулся спиной, всем видом показывая, что его не подкупить.
— Ну, как знаешь, — я снова зашуршала фольгой и выставила на стол пирожное. — А я буду чай пить.
Насыпала в вазочку арахиса в разноцветной глазури, вытащила какао и молоко, выложила на стол парочку шоколадных батончиков. И с удобством устроилась за столом, изо всех сил пытаясь не смотреть на страдания маленького негодника.
А уж он старался! Кряхтел, вздыхал, ерзал… Даже лапками себя обхватил, чтобы не соблазниться. Но аромат горячего какао и мои причмокивания свершили черное дело: лакомка не выдержал.
Из суетливого повествования, которое прерывалось громким чавканьем, я поняла, что болезнь вышла за пределы больницы. Спорадические случаи вспыхивали то тут, то там.
— Из икштитута пфиехали фвачи… — он немилосердно картавил, набивая сладостями рот.
— Врачей из института прислали?
Прокуда закивал.
— Карантин объявили?
— Нет. Гофофят, сами спфафятся. Одна лифоманка. Яга злая.
И вот что с этими новостями теперь делать? Рассказать остальным? Но они не горят желанием что-то узнавать. С другой стороны, оставаться один на один с неизвестностью просто опасно! Так хоть предупредят, посоветуют, к чему готовиться.
Новость встретили без энтузиазма:
— Не лезла бы ты в это. Без нас разберутся.
Сперва было обидно, но после стало ясно: ребята правы. Ну что я сделаю? Чем помогу? Только заставлю Бабу Ягу волковаться. И куратора. А им надо о лихоманках заботиться. Хорошо еще, всего одна прорвалась, вместо двух ожидаемых. Прокуда сказал — Огнея.
Ничего, поймают. Не впервой. Я уже знала, что время от времени эти твари проникают сюда с Кромки и прогнать их не так-то просто. Нужны какие-то сложные ритуалы, заговоры, травы… Ну, да Баба Яга знает, что делает. Хорошо, что она на нашей стороне.
С этими мыслями я уткнулась в физиологию — остался последний зачет. И как обычно, мама выбрала для звонка именно этот момент.
— Как ты? Заехать завтра? Может, пельмешек завезти домашних? Мы с отцом налепили.
Рот немедленно наполнился слюной, а в желудке заурчало: пельмени в исполнении родителей — это нечто. Крохотные конвертики из полупрозрачного теста, под завязку начиненные мясом. Я добавляла в воду карри и имбирь и ела с красным перцем. Восторг!
— Конечно! Мам, я ведь не выдержу, сама сейчас приеду. Вот вызову такси, и приеду!
Смех прервался легким покашливанием.
— Ты простыла? — машинально спросила я.
— Просквозило где-то. Да ничего страшного, сейчас малинового чая с медом напьюсь, да спать лягу. Утром буду как новенькая!
Мы поболтали еще немного, после чего я опять уткнулась в учебник. Патология терморегуляции далась легко, а вот воспаления… Альтерации, медиаторы, пролиферации быстро вытеснили чувство тревоги, которое взялось непонятно откуда.
До кровати я добралась поздно ночью, провалившись в пустоту без снов.
Занятия принесли зачет, настроение было приподнятым, его омрачало только ожидание обещанных пельмешек: предстояло как-то дотерпеть до вечера.
Но вместо мамы в гости приехал папа. Разгрузил полные сумки, оглядел комнату, покачал головой при виде игрушки — Прокуды. И сказал, что мама приболела.
— Простыла. Наверное, грипп.
— Врача вызывали? — встревожилась я.
— Нет. Зачем? Отлежится, травки попьет, витаминчики…
Родители всегда тянули до последнего, леча простуды домашними средствами. Но, наслушавшись про осложнения гриппа, я настаивала на визите в больницу:
— Лишним не будет. Пусть хот бы легкие послушают.
— Хорошо, хорошо, — оставалось надеяться, что папа выполнит просьбу и уговорит маму. — Сама-то как? Одевайся теплее, на сквозняке не сиди. И ешь побольше лимонов. Вот, мама велела передать.
На столе появилась банка. Ярко-желтое содержимое — перемолотые с сахаром и медом лимоны — словно добавило жизни в стандартную обстановку комнаты. Я даже подумала сменить казенные шторы на другие, вот такого отчаянно- жизнерадостного цвета.
А еще папа привез тортик. Кофейный, политый шоколадом и украшенный шоколадными же розами:
— Чайку попьешь с друзьями.
— А ты?
— Прости, доча. Поеду к маме, нехорошо, что она одна.
Проводив отца, я первым делом наварила пельменей и от души наелась. Прокуду тоже угостила — проказника даже не смутило то, что это не сладости. Но острая еда ему не понравилась, малыш скривился и убрался в рекреацию, ждать десерта.
На чаепитие я позвала всех. Пришел даже Кирилл. Он старался не пропускать дружеские посиделки, честно внося свою долю в общий стол, но сам их никогда не устраивал. Вот и теперь принес печенье и шоколадку, кусочек которой тут же выпросил Прокуда.
Как обычно, разговоры вертелись вокруг академии. Обсуждали преподавателей, делились опытом. Я навострила уши, потому что слухи могли помочь в учебе: найти подход к преподавателю так же важно, как и зубрить предмет. Единственное, не отпускала тревога: зная любовь мамы к медицинской профессии и нелюбовь к лечению, можно было предугадать, что к здравым советам она не прислушается.
И я ей позвонила. Просто чтобы узнать о самочувствии.
В комнате тут же стало тихо:
— Чем болеет твоя мама?
— Простыла. Говорит, кашель лезет, сильный, грудной, никак мокрота не отойдет. Дышит тяжело, а температуры нет.
Кирилл переглянулся с Артемом. Их безмолвные игры пугали.
— Что? Вы что-то знаете? Да не молчите же!
— Помнишь, — голос Артема звучал глухо, — заведующая упомянула двух лихоманок? Одну определили точно, а вот вторую…
— Прокуда сказал, что она одна!
— Так считают. Но я думаю, что Баба Яга не оговорилась тогда. Второй могла быть Грудея.
В это не верилось. Не хотелось верить. Но ужас за маму, за папу, который взял на себя уход за больной, превратился в волну паники. Пальцы дрожали, тыкая не на те цифры. Набрать номер такси не получалось.
— Ты куда?
— Домой. Если это лихоманка, я ее увижу…
— И она переселится в тебя. Или сожрет. Тоня, не пори горячку. Прокуда!
Лохматый исчез, а я пыталась вырваться из рук парней. Почему-то это получилось! Осталось только выскочить за дверь и…
Костлявые пальцы сомкнулись на запястье. Вася ожил и двигался очень легко, лишь чуть-чуть пощелкивая суставами. А его хватка оказалась железой. Как такое возможно — без мышц?
— Тоня, успокойся. Это всего лишь предположение. Ты родителям не поможешь, а вот Баба Яга сможет что-то сделать. Дождись ее!
Я обмякла, и Вася отступил, позволив парням усадить меня на кровать.
Заведующая не заставила себя долго ждать. Явилась она в привычной одежде, словно и не красовалась совсем недавно в древнерусском наряде.
Вошла и сразу обрушилась на ребят:
— Что вы девку пугаете? Еще неясно ничего, а уже теория заговора готова.
— А если это правда? — страшно было глаза поднять, пальцы дрожали, пришлось сцепить руки в замок.
— Ну так какого сидим? Поехали, выясним.
За что хвататься? Что одеть? Я заметалась по комнате, цапая то джинсы, то свитер, то теплый джемпер. Заведующая выгнала всех в коридор и сама вышла, давая время успокоиться.
Справившись с одеждой, я отправилась следом.
— И чтобы тихо было! — обвела Степанида Петровна остальных тяжелым взглядом. Словно каменной плитой придавила. — Никаких расследований! Не хватало только вас из неприятностей вытаскивать.
Родители приезду удивились — поздно вечером, да еще в сопровождении заведующей общежития! Мама, кашляя, выползла в большую комнату, папа заварил чай.
— Не беспокойтесь, — Степанида Петровна умела произвести впечатление. — Мне просто нужно было заехать в ваши края, а где нужный дом не знала. Тоня любезно взялась его показать. Простите, что так поздно. Я заберу девочку часа через полтора.
Она вышла, оставив на столе недопитый чай. Родители удивленно прислушивались к звуку отъезжающего автомобиля, а я видела, что ничто в доме не уклонилось от цепкого взора Бабы Яги.
Расспросы, поздний ужин. Они хотели, чтобы я осталась, а я смотрела на осунувшуюся маму и изо всех сил молилась, чтобы это оказалась обычная простуда. Ночевать не согласилась, с трудом дождавшись «вернувшуюся» Бабу Ягу.
Рассказывать она не спешила, и в машине повисло тяжелое молчание.
Фары прорезали ночную тьму, выхватывая серый асфальт. Он казался призрачным, да все вокруг было нереальным, особенно когда перед лобовым стеклом закружился белый хоровод.
— Вот и снег, — констатировала заведующая.
— Растает. Первый снег всегда тает.
— Не в этом случае, — собеседница нахмурилась, словно вспомнила о чем-то неприятном. — Вот что, Тоня. Ребятам не говори, панику не сей. Но в маму твою Грудея вселилась. Я оставила ей пару подарочков, чтобы жизнь медом не казалась, а завтра проведу полный ритуал. Поможешь?
— Как?
— Маму твою уговорить надо.
Даже представить такое было трудно, а уж воплотить… Но я кивнула:
— Конечно. Лишь бы получилось.
И была рада, что ответная усмешка предназначалась не мне.
Несмотря на поздний час, никто не спал. Стоило открыться двери, ребята высыпали в рекреацию. Вопросов не было, все просто молча смотрели. Захлопнуть дверь без объяснений оказалось самым трудным.
Я слышала, как ребята ходят, разговаривают, но слов не разобрала. Так даже лучше, мыслям и без того тесно в голове, они ходят по кругу, как собака, ловящая собственных хвост. Не радовал даже Прокуда, усевшийся на полке и болтающий лапками.
— Я хочу побыть одна.
Проказник исчез. А о Васе даже не вспомнила.
Будильник зазвенел до рассвета — в это время года солнце превратилось в засоню, выползая на работу поздно утром. Но я не спала — попробуй засни, когда на кону жизнь мамы! И все не могла понять, где засела паршивка, да еще так, что ее не заметили!
Едва успела позавтракать, позвонила Степанида Петровна, сказала, что на сегодня есть разрешение прогулять и чтобы я выходила к машине.
— Главное, ничего не бойся. Грудея не самая могучая из сестер, с ней легко справиться. Основная трудность в этом деле — найти, в кого гадина вселилась.
Мама ждала нашего приезда — Степанида Петровка придумала какой-то предлог для встречи и добавила капельку магии, чтобы причина показалась правдоподобной.
— Не бойся, это неопасно, развеется по ветру, уйдет с водой как ни бывало. Побочных эффектов не будет.
Она улыбалась, заходя в дом, но при виде мамы помрачнела. А я похолодела: ни следа болезни!
— Знаете, ваш вчерашний совет просто чудо! — светилась мамочка. — Все сделала, как вы сказали: заварила травы, добавила мед и повязала на руки шерстяные нитки. И, видите, совершенно здорова! Даже кашель ушел.
Степанида Петровка растерянно оглянулась на меня и кинулась в дом:
— Эта паршивка не могла уйти просто так! Она где-то засела!
— Что случилось? — испугалась мама.
— Ничего. Подожди тут! — я кинулась на помощь.
— Смотри в вещах! Она могла в какую-нибудь вещь спрятаться! — Баба Яга чуть не обнюхивала полку. Ноздри раздувались, втягивая воздух, глаза ощупывали каждый предмет.
— Бесполезно! — уселась она в кресло после часа напрасных поисков. Разве что… Тоня, есть в доме шелковая нитка?
Я покопалась в шкатулке, вытащив зеленую катушку. Когда-то давно купили, чтобы зашить дорогущее порванное платье.
Баба Яга отрезала кусочек и привязала к концу свое кольцо. Оно закачалось, сначала сильно, потом медленнее, а после и вовсе остановилось. Заведующая все это время шептала заговор, и едва последний шипящий звук растаял в воздухе, самодельный маятник дернулся к окну. Мы тут же отодвинули занавески.
Ничего. Пустой белый подоконник, даже цветов нет, не жили они на этой стороне дома.
— Странно, — Баба Яга задумчиво смотрела на кольцо, которое упрямо указывала направление. — Может, снаружи?
Землю в палисаднике покрывал мягкий слой снега. Тонкий, но его хватило, чтобы скрыть все следы Грудеи.
— Прекрасно! — вздохнула заведующая. — Так мы ее и с путеводным клубочком не отыщем.
— Вы что-то потеряли?
Мама не понимала нашей суеты, а я испугалась: выскочить на улицу в платке поверх домашней одежды, да после болезни…
— Мама, иди в тепло. Мы сейчас тоже придем.
Сказала, и сама испугалась: командовать мне не разрешалось. Но видимо, что-то было в голосе, или болезнь взяла свое, только мама послушно ушла. Из омута удивления вырвало короткое емкое ругательство:
— Ну что ты будешь делать?
Теперь кольцо тянулось к дому, к окошку, к раме.
Баба Яга чуть не обнюхала ее, но ничего не обнаружила.
— Чертовщина какая-то!
От игры слов стало смешно, я прыснула, но тут же замолчала, поймав два сердитых взгляда: заведующей и мамин.
— Тоня, веди себя прилично!
— Пособи-ка! Может, свежим взором что и увидишь…
Подоконник и рамы красились много раз, так что окно давно не открывалось, только форточка. Его не меняли, потому что дерево было крепким, а окон в зале имелось целых два. Я бы у второго и искала, но кольцу лучше знать.
Провела рукой по подоконнику, по раме… Наверное, если разрезать, можно увидеть годичные кольца из масляной краски. Бабушка каждое лето «освежала» рамы и батареи. А еще…
Ну я и дура! Могла бы и вспомнить милую привычку суеверной старушки тыкать иголки куда попало!
Одна нашлась над дверью — «от лихого гостя». Еще две — воткнутые в рамы, «от недоброго взгляда». Незащищенным оставалось только одно окно, вокруг которого мы плясали уже битых два часа!
Но дотошная бабушка просто не могла допустить такой оплошности!
— Там под краской — иголка!
— Где? — Баба Яга отстранила меня и еще раз внимательно все осмотрела. А потом пошептала что-то над колечком и провела вдоль окна. На уровне ручки оно завертелось, закручивая нитку в тугую спираль так, что даже узелки появились.
— Есть! — оценив свои возможности, Баба Яга рванула на себя ручку.
Вот не думала, что хрупкая на вид женщина может обладать такой силой! Фрамуга открылась, как будто не было тонны краски, только белые ошметки усыпали пол.
— Прошу прощения, — повернулась заведующая к опешившей маме и наклонилась, поднимая иголку: — Вот оно!
Я смотрела на чуть проржавевший металлический стержень и не верила, что в нем может скрываться опасность.
— Бумажку дай… Лучше для принтера, она поплотнее будет.
Вколов игру в оторванный клочок, она аккуратно спрятала находку в сумочке и повернулась к моей маме:
— Прошу прощения за беспорядок. Нужно было подтвердить одну теорию…
Взгляд мамы стал рассеянным, она словно засыпала прямо на ходу. Опять колдовство. Видеть, как оно действует на родных оказалось неприятно, но других вариантов не было, не рассказывать же о лихоманке!
— Не сбежит? — волновалась я в машине.
— Да куда она денется! — Баба Яга довольно улыбалась. — Думаешь, сумочка у меня для красоты?
Снова колдовство. Что-то многовато его стало вокруг.
В общежитии мне велели идти к себе:
— С Грудеей сама разберусь, и не в этом мире. А ты особо не болтай!
А что я могла «болтать», сама ничего не понимая? Тем более что в общежитии устроили форменный допрос. Пришлось коротко рассказать, где была и что делала.
Узнав, что лихоманку изловили, ребята вздохнули с облегчением. Даже Кирилл заулыбался:
— Еще Огнею поймают, и совсем хорошо будет. Даш, ты со мной?
Та взвыла: мало она дома тренировалась узлы завязывать, так Кирилл постоянно таскал подругу в морг, отрабатывая технику операций. И чем больше нервничал, тем одержимее учился, даже завидно становилось. Сам Кирилл лишь плечами пожимал:
— Хороший врач должен уметь работать в любых условиях. А я стану лучшим!
Теперь его самомнение не казалось пустым. Все успехи были заслужены: учился Кирилл каждую свободную минуту, так что съязвить в ответ не получилось.
Оставалось только фыркнуть и гордо уйти к себе. А потом понять, что делать особо и нечего — хвосты закрыты, остались только текущие домашние задания.
Привыкнув учиться, я быстро с ними справилась. Вспомнила Кирилла и хотела было позаниматься дополнительно, но решила, что могу позволить себе несколько дней отдыха: пахала как проклятая, хотя в пропусках моей вины немного. Не сама же я себя похитила и уволокла на Кромку!
При мысли о другом мире нахлынула грусть. И при этом я впервые вспомнила Зареслава без слез. Остались лишь обида и тихая грусть. И жалость, что мы так и не смогли подружиться по-настоящему. О жениховстве и свадьбе я даже сейчас помыслить не могла, хотя заделаться княгиней — нехудшая доля. Многие мои приятельницы за такую возможность душу заложить были готовы, не то что переехать на Кромку!
Точно! Почему бы и не поболтать с одной из них?
Из трубки непонятно хрипел голос, время от времени перемежаясь кашлем. Потом собеседница отключилась, чтобы прислать сообщение: «Прости, простыла, не могу разговаривать».
«Давно?»
«Сегодня. Резко поплохело. Кашель и температура, врача жду».
Я неверяще смотрела на переписку, а потом, сжав в руке смартфон, кинулась в кабинет заведующей.
Когда уткнулась в запертую дверь, даже не удивилась: наверное, на Кромке, изгоняет из иглы Грудею. Но тогда кто же вселился в подругу? Вторая? Огнея?
Внутренний голос предательски шептал, что это всего лишь простуда, а лихоманку пленили и она никому не принесет вреда.
А в глубине разума ворочался червячок сомнения. Мне очень нужен был совет!
На всякий случай спустилась в подвал. Кабинет оказался открытым, уборщица даже пыль вытерла и полы помыла. Но сейчас ее не было — закончив с делами, женщина ушла. В помещении была только я и какой-то зверек, грустно взирающий со старого плаката.
— Прокуда? — позвала на всякий случай.
Проказник не ответил, так что оставалось только ждать возвращения Баба Яги. Я уселась за первую парту и уставилась в одну точку. Что делать, даже не представляла. Мысли ходили по кругу, и не приносили облегчения.
— Вот ты где, — свет стал ярче — Даша включила вторую лампу. — А мы уже заволновались.
Молчать дальше было нельзя, тем более что все спецкурсники знали историю с лихоманками. Даша молча выслушала и повернулась к двери:
— Что думаешь, Кирилл?
Оказывается, все это время он был там! Стоял, прислонившись в косяку, и тоже слушал.
— Ехать надо, каждая минута на счету. Вот что, мы с Тоней сейчас навестим ее подругу, а ты оставайся тут и жди Степаниду Петровну. Ну, или кого-кого-нибудь из кураторов. Чего сидишь? — повернулся уже ко мне. — Поехали!
На одевание отвели минут пять, а через десять сидели в такси: Кирилл решил, что скорость важнее экономии. Я назвала адрес, и через полчаса мы стряхивали с обуви снег, перед тем как войти в сени.
Света дышала так, словно вместо легких в груди раздувались мехи. Температуру можно было почувствовать просто пройдя мимо.
— Сказала же, что болею. А ты с гостем.
— Родители дома? — я уже понимала: это не простуда.
— На работе. Маму не отпустили, если что…
— Не болтай, ложись… — Кирилл вытащил из сумки фонендоскоп. — Врач был?
Я могла только восхититься его моментальной реакцией и включиться в игру.
— Он не гость! Кирилл почти что врач, причем очень хороший. Ты же знаешь нашу участковую, помри у нее на руках, не заметит.
Мнение о медиках деревеньки разделяли все, и визит «почти что врача», да еще хорошего, приняли с благодарностью.
— Хрипы. Похоже на сильный бронхит, но я бы рентген сделал, на всякий случай.
Разговаривая со Светой, Кирилл шарил глазами по комнате. Я, понимая, что он привязан к «пациентке», привычно пробежалась по остальным — градусник хранился в серванте, можно было без помех все осмотреть.
— Тридцать девять и семь, — помрачнел Кирилл. — Укол бы сделать, да нельзя, я не имею права назначать препараты.
— Может, аспирин? — поинтересовалась Света.
— Тогда лучше папаверин, — решился Кирилл. — Есть? Тоня, принеси воды.
Возможность заглянуть на кухню я не упустила. Через пару минут туда же пришел Кирилл, якобы затем, чтобы помочь заварить чай.
— Она здесь, — проговорил одними губами, словно боялся, что лихоманка услышит.
— Откуда знаешь?
— Домовой сказал, — парень указал на веник.
Из-за потрепанной щетины смущенно выглядывал крохотный, мне по колено, мужичок. Справный, ладный — в вышитой рубахе, в жилетке и до блеска начищенных сапогах.
— Примчалась, облапала здесь все и ну на молодой хозяйке ездить! — начал он жаловаться, но тут же смолк, остановленный раздраженным жестом Кирилла.
— Думай, как поймать! Тоня, ты как, в деле?
И тут я испугалась. Реально страшно стало! Как вспомнила Лихо, и эту бойню, так ноги к полу прилипли, а по спине мурашки побежали.
— Может, Бабу Ягу дождемся?
— Некогда. Улизнет. Она же кромешников за версту чует. Не пойму только как она во владения домового влезла. Объяснишь? — повернулся к маленькому Хозяину.
Тот смущенно потупился и что-то пробормотал в ухоженную окладистую бороду.
— Ритуал знаешь? — перебил его Кирилл.
Вот здорово! Оказывается, мы будем ловить эту бестию наобум! Это пугало. И в то же время будоражило. Состояние чем-то напоминало то, когда я вызвалась помочь Зареславу отыскать лихо: немного нервно, страшно и… любопытно. Хотелось бросить вызов судьбе, заставить ее отступить, признать поражение.
— Жаль, ноут не взял, — Кирилл уткнулся в телефон, — у меня там много по ритуалам.
— А как же Света? — вспомнила про подругу.
— Спит. Не бойся, ей ничего не грозит — лихоманке убить человека не так просто. Разве что старшая присоединится.
Подробности знать не хотелось. Потом как-нибудь. Да хоть вечером, когда мысли не мечутся, как безумные тараканы на свету и можно не опасаться за рассудок.
— Нужны лоскуты и нитки. Куклу делать будем, — скомандовал Кирилл домовому.
Тот с сомнением почесал бороду и исчез, а перед нами появилась плетеная из газетных трубочек корзинка, полная разноцветных тряпочек. Нитки домовой принес лично.
— Помогай, — кивнул ему Кирилл. — Ты же лучше этот обряд знаешь.
— Не надо бы, — протянул Хозяин, — ежели не справимся…
— Ежели не справимся, эпидемию получим. Или всех сестричек в гости. Хочешь?
Домовой стушевался и потянулся к корзинке. А я испугалась. Коли уж нечисть в панике, боится защищаться, то с чем нам придется столкнуться?
Память услужливо подсказала: с той, что сидит в темнице, на троне, прикованная к нему железными цепями. Замыкают их семь замков, о семи ключах каждый, да трижды три заговора наложено на лихоманку.
«Невея», «Невея», «Невея» — пульсом билось в висках. Знакомства не хотелось, и я кинулась помогать.
— Стойте» — подал голос домовой. — Зимних же крутить надо, а у вас ни палочки, ни щепочки…
— Сейчас будет! — отозвался Кирилл оглядываясь. Но стоило ему подойти к печке, как домовой схватился за голову:
— Нельзя! Мертвое дерево должно быть! Не от полена! Сухую ветку в лесу срезать надобно!
— Да где я тебе ее возьму, — задумался Кирилл, а потом спросил: — Тоня, в этом доме возятся деревянные китайские палочки?
— Не знаю, — честно ответила я и мы принялись искать. Домовой куда-то исчез. Это вместо помощи! Хорош хозяин!
Палочки нашлись в одном из ящиков стола. Использованные и чисто отмытые. Кирилл заглянул в телефон:
— Тут написано, нужно тринадцать кукол мастерить. Но это для профилактики. У нас же конкретная лихоманка. Делаем одну!
Он решительно сломал палочку, отмерив по безымянному пальцу. Обломок плотно закутал в кусок ткани и застыл, глядя на получившуюся «колбаску».
— Что там дальше?
— Нужно обмотать нитками, отметив голову и талию.
— Все, как обычно, — кивнул Кирилл и потянулся за катушкой. — Начинаем с пуповины, — обозначит талию, — завязываем… Перекидываем на шею крестом…
— Что твори-и-ит, — простонал домовой.
Ни я, ни Кирилл не обратили внимания: всем известно, что нечисть не приветствует кресты, вот и возмущается.
— Каким цветом сарафан сделать? Ты же девочка, разбираешься в этом.
— Как будто сам профан полный, — припомнила я ему и модную одежду, и стильную стрижку и прочие штучки. — Смотри, какой красивый! — откопала в корзинке шелковистый лоскуток. — И тесемка к нему!
— Для платка найди! — Кирилл взялся за ножницы, — сейчас намотаю…
— Сейчас по рукам получишь, по шаловливым, — в кухню ворвалась Баба Яга собственной персоной. Снова в душегрее и поневе, а следом торопился огромный мужик с длинными, заплетенными в косы волосами и короткой бородкой.
Сразу стало тесно. Куклу выхватили прямо из рук и разобрали на составляющие.
— Нет, ну ты глянь, он еще и зубочистку взял! Кирилл, — взгляд заведующей стал строгим и немного печальным, — вот от тебя такой небрежности я не ожидала. Кому, как хирургу знать, насколько важна точность. Горыня, помогай!
Услышав имя гиганта я во все глаза уставилась на мужчину. Горыня. Не от «Горыныч» же? Только не говорите, что это тот самый трехглавый змей из сказки!
Но у гостя была только одна голова, и это успокаивало. Заметив мой взгляд, он подмигнул, отчего изуродованное шрамом лицо стало совсем жутким. Я поспешно отвернулась, надеясь, что не обидела.
Горыня тем временем вытащил откуда-то из-под медвежьей шкуры, заменявшей ему плащ, сухую ветку и разломал на тринадцать частей.
— Одной довольно, — Баба Яга рылась в корзинке и приказала не глядя: — Отведи Горыню к хворой.
Света спала. На щеках горел лихорадочный румянец, губы алели и потрескались — кажется, опять поднялась температура.
Как ее шум не разбудил? Или не обошлось без колдовства? Я бросила взгляд на домового. Тот сосредоточенно провел ладошками по одеялу и кивнул собственным мыслям.
Горыня движением плеч скинул накидку и укутал ей больную так, чтобы медвежья голова оказалась на груди. И уселся на пол у кровати, словно охраняя.
Баба Яга появилась минут через пять. Уложила яркую куколку рядом со спящей, погладила девушку по намокшим от пота волосам и вздохнула:
— Начиная, Горыня.
Тот распрямился сжатой пружиной. Послышался лязг — это выходил из ножен огромный нож. К звуку тут же добавился едва слышный напев с подвыванием: Баба Яга уговаривала Грудею отпустить жертву:
— Грудея-сестрица, отцепись-отвались от груди, от бела тела, от буйной головы. Ты рядом не ходи, на деву не гляди, она в доме лежит, в угол глядит, под шубой медвежьей, под ножом железным! Как шуба зашевелится, железо раскалиться. Беги, не оглядывайся, ни одесную, ни ошуюю не поворачивайся.
Нож разрезал воздух. Двигался клинок медленно, даже лениво, словно под острием было что-то очень твердое. А Баба Яга еще и свечку зажгла, насыпав вокруг фитиля какой-то пахучей травы. В комнате завоняло гарью.
Я почти задохнулась, но осмелилась только посмотреть на Кирилла. Его глаза покраснели и слезились. Думаю у меня тоже, потому что предметы вдруг стали расплывчатыми, словно просвечивали сквозь тонкую пленку воды.
Наверное, поэтому показалось, что куколка зашевелилась. Совсем чуть-чуть, на какой-то миллиметр, но сдвинулась. Наверное, это Света ее толкнула, потому что заворочалась, застонала от боли и жара.
Я кинулась на помощь, но Кирилл схватил за руку, не давая подойти:
— Не мешай! И ей не спасешь, и сама подставишься! — громкий шепот нытьем бормашины ввинчивался в уши. — Забыла? При чрезвычайных происшествиях специалисты должны в первую очередь позаботиться о собственной безопасности!
— Достал! На себя посмотри, спец по куклам! — я выдернула руку, но осталась на месте. О том, что инструкции лучше не нарушать, я знала не понаслышке.
— Ну все, теперь ваша очередь, эскулапы! — прозвучало насмешливое.
Мы разом оглянулись. Куколки не было, как и Горыни. И медвежья шкура исчезла. А Света теперь дышала легко, без хрипов, и на щеках не полыхала горячечная краснота.
— Будите подругу, да дуйте домой. Там и поговорим.
Мы переглянулись.
Домовой тоже исчез. А Света открыла глаза и сонно огляделась:
— Надо же! Не болит. Только слабость.
— Это пройдет, — поспешил заверить Кирилл.
На всякий случай он прослушал легкие, отметив, что хрипы исчезли.
А я успокоилась. Настолько, насколько можно успокоиться зная о предстоящих разборках с Бабой Ягой.
Стоять в кабинете заведующей было страшновато. А то, что она сохраняла ледяное спокойствие, вообще в панику вгоняло. Я косилась на Кирилла и поражалась: как можно оставаться таким спокойным, когда в воздухе от напряжения разве что молнии не летают.
Но буря разразилась не надо мной.
Заведующая обошла стол и остановилась напротив Кирилла:
— И как ты до этого додумался?
— Я уже говорил: ни вас, ни куратора не было, пришлось действовать по ситуации.
— По ситуации? — Степанида Петровна впилась взглядом в его лицо, словно хотела приковать внимание, — А знаешь, чем эта твоя «ситуация» могла обернуться? Ты нарушил все правила, какие можно. Не понимаешь?
Кирилл даже не моргнул, чем заслужил грустный вздох:
— Хорошо, попробую объяснить на языке медицины. Представь, что в очаге заражения кто-то пренебрег защитой. Не надел маску, перчатки, может быть, даже халат…
— В экстренной ситуации приходится рисковать!
— В экстренной ситуации рисковать тоже надо с умом! Если ты единственный медик в округе, то твоя жизнь гораздо важнее остальных. Потому что ты можешь спасти хоть кого-то, в противном же случае погибнут все. Кажется, — голос заведующей был уставшим, — спецкурсники прогуливали, когда проходили эпидемиологию.
— Мы шли на осознанный риск. В случае удачи…
— Да Антонину понадеялся? — ахнула Степанида Петровна, а я только рот открыла, не веря услышанному. — Ну и дурень. Ее удача помогает лишь тем, кто сам действует правильно. Скажи, разве может крестьянин провести полостную операцию? Аппендицит удалить?
— Крестьянин — нет. А вот опытный воин, если у него есть консультант — вполне.
— Ну что за бред ты несешь?
— Опытные воины знают внутреннее строение организма. Если проконсультировать…
— Кирилл! — резкий окрик заставил его замолчать. — Ты — не воин. Ты хорошо разбираешься в медицине, но все, что связано с Кромкой для спецкурсников темный лес. Вы же даже на практику дальше мой избушки не уезжали, исключая случай с Антониной. Не лезь туда, в чем не разбираешься. И тем более — не втягивай в это посторонних!
Стало обидно:
— Я не посторонняя!
— А кто же? Первокурсница, забывшая сове место? Тоня, ты уже попадалась на этот крючок, одного раза мало показалось? Пощекотать нервы захотелось?
— Подругу спасти! И маму…
Выражение лица заведующей на мгновение смягчилось:
— Надеюсь, в следующий раз поостережешься. А ты, — повернулась к Кириллу, — лишаешься практики на Кромке на, неделю! Занимайся в прозекторской.
— Это против правил.
— Можешь жаловаться. И сдай Павлу Семеновичу экзамен по эпидемиологии.
— Я хирург, а не инфекционист!
— Еще одно слово… и будет подписано заявление о твоем переводе в обычный вуз. Те, кто подвергает опасности себя и окружающих, нарушая правила, Макоши не нужны! Свободны!
Я едва увернулась от хлопнувшей двери — так сильно толкнул ее Кирилл. Он мчался по коридору, сжимая кулаки и я не завидовала тем, кто окажется у него на пути.
Но не могла же Баба Яга, всегда такая уравновешенная, впасть в ярость на пустом месте? Может, Кирилл на самом деле не прав? Поверить в такое было почти невозможно, потому что он никогда не ошибался. Оставалось выяснить все самой, благо помощников хватало.
Для начала нужно было узнать, чем грозит неправильное изгнание лихоманки. Остаток дня и часть ночи я провела в сети, пытаясь отделить бред нео-адептов славянского культа от правды. По мере понимания, что мы могли натворить, становилось страшно. И холодно. Возникло ощущение, что за мной кто-то наблюдает — заглядывает в окно, пялится из-под кровати, смотрит из шкафа.
— Прокуда?
Он не ответил. И я повернулась к единственному защитнику — Васе, радуясь, что его еще не унесли.
— Ты не спишь?
Череп слегка дернулся, показывая, что услышал.
— Здесь есть кто-то, кроме нас? Мне кажется что…
Синий взгляд полыхнул и два луча просканировали комнату, после чего погасили. Вася слега заметно помотал головой.
Значит, показалось… И все равно душа была не на месте. Закрыв ноутбук, вышла в рекреацию. Куколка-Прокуда привычно сидел на полке.
— Можешь со мной поговорить?
Глаза сонно заморгали, после чего закрылись — проказник крепко спал.
Я осталась наедине со своими мыслями и страхами. И так некстати вспомнила, что вторую Лихоманку еще не поймали!
Чтобы отвлечься, попыталась читать — сон все равно не шел. Но, перелистнув очередную страницу поняла, что не помню ни слова. Смысл проходил мимо, а внутри свербило чувство, что я что-то упускаю. Что-то очень важное.
Снова включила ноутбук. Если дело до нервов дошло, значит, надо хорошенько все проверить еще раз. И разложить по полочкам.
— Вася! — позвала скелет. — Я буду задавать вопросы, а ты кивай или головой мотай, хорошо?
Едва заметное движение сопровождалось легким скрежетом. Днем бы я его не заметила, а сейчас, в ночной тишине, он прозвучал очень зловеще. Даже пожалела, что предложила такой способ общения.
Но альтернативы не было. Вооружившись блокнотом и маркерами, я снова
занялась поисками.
Тишина в комнате работать не мешала, а кивающий время от времени Вася придавал уверенности — я не одна, защитник рядом. Но тревога не проходила, и только к утру, сведя воедино найденную информацию, я поняла почему.
А еще подняла, почему Баба Яга была в ярости.
Лихоманкам не требовалась Избушка. Вернее, она требовалась лишь первой из них. Набравшись сил, дух болезни мог расплавить грани между мирами, притащив сестру. Вдвоем они управлялись куда быстрее. Одна, вторая, третья… и вот уже все двенадцать гуляют ка свободе, сея ужас и панику.
А мы им в этом чуть не помогли. Потому что неверный ритуал только увеличивал их силы.
Баба Яга успела. Опоздай она хоть на пять минут… От открывшейся перспективы стало страшно.
Зато тревожное чувство исчезло. Значит, я правильно вычислила причину и убрала ее. Теперь пообещать себе не вмешиваться, куда не просят, и все в порядке! Надо только Кириллу рассказать, чего мы чуть не натворили.
Но тот лишь раздраженно мотнул головой:
— Обошлось же!
И снова погрузился в смартфон.
— Не мешай, — Даша прижала палец к губам, — ем прислали видео какой-то уникальной операции… Хочет повторить в морге.
И вздохнула. Ясно, что ее тоже потащат заниматься.
— Ну что, освоила швы?
— Некогда было, — честно призналась и сделала зарубку в памяти, что неплохо бы потренироваться. Даша ведь не просто так тесемку к ручкам сумки прикрепила, даже в автобусе практикуется одной рукой узлы вязать.
— Держи, — протянула красный браслетик — макраме. — Убережет от беды. Специально для тебя плела.
— Спасибо!
Фенечки я не любила, мама считала, что они подходят только маленьким детям, а взрослой девушке нужно носить что-то посерьезнее. Но подарок приняла с благодарностью и тут же повязала на запястье: наузы Даши не были простым украшением.
— Даша, а можно сплести сеть, чтобы нечисть поймать?
— Ты про лихоманку? — она посерьезнела. — Можно. Но я не буду. Оставь проблемы старшим.
— Да нет, не для этого. Кажется, у меня в комнате кто-то поселился.
— Ладно тебе! Там же Вася! Он чужаков не пропустит. Наверное, Прокуда безобразничает.
— Нет, — я вспомнила ощущение взгляда в спину. — Точно не он!
— Поговори с куратором. Тоня, я ничего не буду делать без его разрешения!
Оставалось только согласиться — прежде я считала Дашу слишком робкой, почти трусихой, но теперь признавала ее правоту. Не нужно соваться туда, где не сможешь выстоять.
На беду, мимо пробегала Майя.
— Что? Кого ловить собрались?
— Мой пустой страх.
— Что значит — пустой? Страхи на ровном месте не появляются. Заснуть не можешь? Кажется, кто-то смотрит?
— Откуда ты знаешь? Подслушала?
— Да нет. Это одна из форм психического расстройства. Что-то вроде мании преследования.
Час от часу не легче! Вот только сумасшедшей прослыть осталось!
— Да не волнуйся, — Майя что-то черкала в записной книжке. — Это не всегда болезнь. Иногда просто — усталость. У тебя последние несколько месяцев вышли бешеными, вот и накопилось. Ничего, я травки принесу, будешь на ночь заваривать, все как рукой снимет.
В это очень хотелось верить. Я готова была литрами пить приготовленные травницей отвары, лишь бы избавиться от липкого чувства.
А еще очень ждала возвращения заведующей.
Разумеется, она не пришла докладывать о результатах, зато явился Павел Семнович. Мы с Кириллом получили еще и от него, после чего нам сообщили, что Грудея вернулась на Кромку и бояться нечего.
— А вторая? — встряла Майя. — Их же две было!
Смутить куратора не удалось:
— Не все так просто. Мы склоняемся к мнению, что это все-таки какая-то инфекция, а не трясовица.
Спорить никто не стал. Но и верить — тоже.
Внешне все оставалось, как прежде: мы ходили на занятия, Кирилл с Дашей пропадали в прозекторской, Майя носилась где-то с друзьями — такими же бешеными и неуловимыми, Артем тоже не изменился — ежедневно убирался в комнате, зубрил и готовил так, что у меня живот подводило, а рот наполнялся слюной.
И, самое неприятное, мы снова перестали общаться. Произошедшее словно разъединило. Каждый занимался своим делом и не лез к другим. Даже Прокуда вечно пропадал где-то, появляясь время от времени на часок-другой. Напускал на себя загадочный вид и молчал, вызывая все больше подозрений: на Кромке что-то назревало!
To, что Васю оставили в общежитие, служило косвенным подтверждением. Но напрямую никто ничего не спрашивал.
И тем не менее напряжение нарастало, как нарастает снежный ком, и настал момент, когда этот ком превратился в лавину, сметая тщательно выстроенный мирок равнодушия.
Заболела Ведьма. Потеряла сознание прямо на уроке. Примчавшаяся из кабинета медсестра разогнала учеников и отправила одного за преподавателем инфекционных болезней — он был клиницистом. Тот сделал коллеге укол и вызвал «Скорую помощь».
Студенты перешептывались, наблюдая, как преподавателя транспортируют в машину. Те, мимо кого прокатили носилки клялись, что почувствовали жар. А спецкурсники не сомневались: Огнея решила нанести удар в самое сердце Академии.
Игнорировать это было уже опасно. И заведующая устроила собрание.
— Я понимаю, что вы еще студенты. Но сейчас нам понадобится любая помощь. Майя, поступаешь в распоряжение фармаколога из Института. Артем, ты — к диагностам. Кирилл и Даша — в общую группу.
— А я?
— Антонина… — Баба Яга поморщилась, словно увидела что-то неприятное. — А ты, катастрофа ходячая, остаешься на подхвате. Вызовут, когда удача понадобиться. Центр — в городской поликлинике. Карантин не объявляем, Огнее он не помеха.
Но его пришлось объявить уже через три дня. Город не закрыли, смертельной опасности не было. Но учебные заведения прекратили работу до окончания эпидемии. Больничные давали сразу и надолго. Город затих в ожидании продолжения.
Я очень боялась маминого звонка. Хватило истерики после пожара. Но, поскольку на обходы и борьбу с заразой студентов не привлекли, она не возмущалась. Только удивлялась, почему нас не распустили по домам.
Ответ оказался банальным: несмотря на то, что преподаватель заболел, других случаев заражения в академии не наблюдалось.
— Как заговоренные, — удивлялся Павел Семенович. — Степанида Пертовка, ваша работа?
Та только головой качала:
— Это предупреждение; показывают, что в любой момент могут добраться до академии, и тогда мало не покажется.
Я, хотя и было велено не высовываться, не смогла остаться в стороне. Пусть не в лечебной части, куда не было хода из-за недостатка опыта, но помочь хотелось. В координационном центре всегда много бумажной работы, особенно если учесть, что большая часть людей там не имела о Кромке ни малейшего понятия. Воспользоваться помощью Берегинь могли только командированные из Института, но их было немного.
И я заступила на пост. Очень быстро вокруг образовался целый штат незримых помощников. Результаты совместной работы впечатляли. Вскоре меня считали очень ответственной и способной личностью. Было даже неловко — все же основная часть была сделана другими… существами.
— Не тушуйся, — посоветовал врач из Института. — Для кромешников ты руководитель группы. И пока сама воспринимаешь успех как общий, никаких претензий не будет.
Так я и стала думать.
Иногда видела, как мимо пробегает кто-то из спецкурсников. Даша как-то остановилась и протянула пакет:
— Тревожность не прошла? Держи!
Я вдруг поняла — кет, ничего не изменилось. В общежитие возвращалась нехотя, долго гуляя перед тем, как подняться на крыльцо, а потом еще какое-то время сидела в рекреации, не в силах открыть дверь. Списывала на усталость, но, может быть, причина была в другом?
Об этом и сказала.
— Ну, тем более подарок поможет. Ты же в эпицентре событий! Конечно, нахватаешься всякой дряни, оттого сон и бежит.
И умчалась. А я долго разглядывала подарок — маленький, чуть больше ладони, ловец снов. Его украшали бусины рыжеватые перья, перечерченные поперек волнистыми линиями. Совиные?
Проходившая мимо берегиня скользнула по Ловцу взглядом и одобрительно кивнула, а я той же ночью повесила его над кроватью.
И впервые за долгое время не почувствовала прилипчивого взгляда.
Наверное, выспавшись, я смогла обращать внимание на происходящее. И поняла, что чувство тревоги не ограничивается общежитием. В больнице интуиция просто вопила от ужаса, призывая бежать немедля — взгляд снова прилип к спине.
Доработала с трудом, зато ночью, когда стихли даже обычные звуки общежития, и я погрузилась в то странное состояние между сном и явью, начались чудеса. Ловец мерно покачивался в изголовье и мне казалось, бусины на подвесках тихо ударяют друг о друга, вызванивая нежную мелодию, словно серебряные колокольчики. Музыка напоминала колыбельную, и впервые за долгое время я не провалилась в пустоту беспамятства, а погрузилась в волшебный мир.
Вспомнить, что снилось, утром не получилось. Но осталось ощущение чего-то светлого и очень яркого, словно на какое-то время я вернулась в детство, когда новые бантики в косичках и леденец на палочке — уже причина для счастья.
— Ты чего такая? Прям светишься, — удивленно проводил меня взглядом Артем.
— Настроение хорошее. Хочется петь и танцевать. А еще…
— «Отчего люди не летают?» — ухмыльнулся Артем и тут же улыбнулся, заглаживая резкость: — Причина хоть есть?
— Объективно — никакой, — задумалась я. — Но если поразмыслить… Даша вчера Ловец Снов подарила!
— Покажи, — он даже отложил ложку, которой помешивал кашу. — Дашкины ловцы
— это нечто!
— У меня не убрано, — я отчего-то засмущалась, но Артем только похохатывал, направляясь ко мне в комнату.
Я, конечно, кокетничала. Из беспорядка были лишь брошенный на спинку стула халат и второпях застеленная кровать — покрывало лежало немного криво.
Артема это не смутило — он внимательно разглядывал замысловатое плетение ловца. А потом, заявив, что есть идея, снял его со стены и кинулся к выходу.
Даша долго не могла понять, чего он хочет. А уяснив, протянула задумчиво:
— Надо с куратором посоветоваться.
Павла Семеновича идея Артема заинтересовала:
— Не лишено смысла. Многих больных мучают кошмары, если они результат магического вмешательства, это поможет лучше всех психологов вместе взятых.
И достал смартфон. После нескольких минут переговоров с заведующей Даша получила новое задание: обеспечить инфекционные отделения ловцами снов.
— Деньги на материалы… сейчас, — куратор метнулся к расположенному в холле банкомату, — Чеки принесешь, мне потом компенсацию получать. Все, за работу, быстро, быстро! — он захлопал в ладоши, словно разгоняя надоедливых голубей.
— Антонина, останься!
Сказано это было таким тоном, что ослушаться я не посмела, хотя очень хотелось сослаться на завал в координационном центре.
— Я так понимаю, у тебя ночные кошмары?
— Не то, чтобы кошмары, — описать свое состояние было нелегко, — скорее просто плохо сплю. Словно кто-то мешает.
— А сегодня?
— Сегодня все просто отлично!
Павел Семенович помрачнел:
— Вася же еще у тебя?
— Да. Я говорила, он даже комнату просканировал. Ничего подозрительного.
— Ну, коли так, ладно. Но, Тоня, пожалуйста, будь осторожнее. Если поймешь, что что-то не так…
— Конечно, — я поторопилась закончить неприятный разговор и умчалась на свое
место.
К обеду взгляд вернулся. Я не выдержала, отыскала куратора. Тот удивленно изогнул бровь:
— Ведь только что разговаривали! Почему сразу про взгляд не сказала? Домой одна не ходи, попрошу Степаниду Петровну проверить, что у тебя там за поклонник появился.
Но Баба Яга, обыскав и чуть ли не обнюхав комнату, ничего не нашла.
— Ты же этот взгляд не только дома чувствуешь?
— Нет. В больнице тоже…
— Вряд ли кто ловушки расставлял… — она задумчиво потерла переносицу. И повернулась к Павлу Семеновичу: — Может, птицы?
Тот выглянул в окно:
— Гнезд нет… Да и какие птицы ночью…
— Совы, например, — в голосе заведующей сквозила неуверенность, отчего стало не по себе. — Ну, это легко выяснить! Тоня, есть нитки? Любые, можно швейные!
Я подала ей коробку.
— О! Иголочки, — обрадовалась Баба Яга, а меня передернуло при воспоминании о случившемся совсем недавно. Неужели придется пережить это снова?
Баба Яга тем временем ловко воткнула иглы в оконные щели и навесила на них наскоро сплетенную из веток сетку:
— Невод поймает ненужные взгляды. Если не прекратиться… Будем искать причину. Только Тоня, не обижайся. Твои ощущения могут носить вполне объяснимый характер.
— Паранойя? — вздохнула я.
— Ну, зачем так сразу? Просто повышенная тревожность из-за стресса. Прокуду оставляю, обойдусь без него, а вам спокойнее.
Понятно теперь, почему проказник такой уставший! Баба Яга припрягла!
Кажется, ее колдовство подействовало. Взгляд исчез, чувство тревоги тоже. Я взялась за учебники: хотя занятий не было, забывать пройденное себе дороже.
Просидев дотемна, я легла спать. Ловец Снов молчал, а нитяная паутинка на окне выглядела совсем как настоящая. Наверное, это из-за ночника, который я оставляла в последнее время.
В сон провалилась, успев подумать, что завтра будет тяжелый день — на место выписывающихся больных постоянно прибывали новые.
Темнота облепила со всех сторон. Жуткая в своей тишине, непроницаемая. И где-то в глубине что-то беззвучно шевелилось. Что, понять было невозможно, да и само движение даже не угадывалось, я просто знала: там что-то есть.
Время тянулась и тянулось, счет ему потерялся сразу. Я просто висела в пустоте, где ни жарко, ни холодно, ни громко и ни тихо. Казалось даже, что я сама — пустота, и есть только мрак и то неизвестное в его объятиях.
А потом что-то изменилось. Неуловимо. Невесомо. И сразу все стало иначе: вдалеке, на грани разумного, затрепетала бледная искорка. Она разрасталась, набирала силу, становилась больше… Но тьму не рассеивала, оставаясь лишь ярким пятном в густом мраке.
Ледяной ветер нарушил неподвижность воздуха. Казалось, где-то началась метель. Холодная, колючая… Но даже эти ощущения обрадовали, знаменуя, что я жива. А если сосредоточиться на свете…
Он приближался, и вскоре можно было различить что-то темное в мерцающем шаре. Что-то, похожее на… зрачок?
Ко мне приближался огромный бледно-зеленый глаз. Он фосфорно светился, не согревая, не озаряя окружающее. Просто наблюдал.
Это стало последней каплей. Я закричала. Во всю силу легких, нарывая горло, понимая, что потом не смогу даже говорить… И проснулась.
Я на самом деле кричала. А из коридора уже доносился топот и недоуменные вопросы — никто не понимал, что случилось. Потом раздался стук в дверь. Но было не до гостей: Ловец Снов, так заботливо сплетенный Дашей, мотало, как от сильного ветра. Узелки светились желто-зеленым, словно шарики опалов, и такого же цвета искры стекали по подвескам, чтобы затеряться в кисточках и совиных перьях.
А потом — вспышка. Пронзительна, слепящая… и на веревочке остался только покрытый сизым налетом остов.
— Тоня, открой! Или я вынесу дверь… — Артем не шутил.
— Иду, — попыталась отозваться я, но горло перехватило, получился только громкий хрип. Пришлось вскакивать и, на ходу накидывая халат, мчаться открывать.
— Что случилось? Ты цела? — Артем протянул руки, словно хотел убедиться.
— Мы не на Кромке, — напомнила ему Майя. Ее пижама оказалась внезапно милой: плюшевые мишки в окружении сердечек. Я ожидала увидеть черепа.
— Тише вы, — вдруг приказала Даша.
Все замолчали. Не потому, что им велели. Просто не ждали от тихони такой уверенности в голосе.
— Тоня, на что сработал Ловец?
Запинаясь, я рассказала о сне. И о вспышке. Даша помрачнела, остальные переглядывались, не зная, что делать. И только Кирилл невозмутимо достал телефон.
Павел Семенович был в общежитии уже через полчаса. Оглядел комнату и кинулся к окну. Связанная Бабой Ягой сеть осталась невредима.
— Значит, не снаружи, — протянул куратор и приказал: — Собирайся! У меня поживешь. Прокуда, ты тоже… на всякий случай.
— Может, Степаниде Петровне сообщить? — предложила Даша.
— Да где я ее достану? На Кромке она, выясняет, что сделать можно. Так, ребята, вышли все! Тоня, переодевайся, бери самое необходимое и — вперед!
— А… ваша жена?
— Не женат, — ответил слишком резко, словно я ему в открытую рану скальпелем ткнула.
Майя за спиной куратора замахала руками, чтобы я не обижалась, а потом успела шепнуть:
— Сбежала жена. Позже расскажу.
Даже если ты не сплетница, знать чужие тайны всегда интересно. Сидя в машине, я искоса посматривала на куратора, а тот притворялся, что не замечает. Прокуда, которого взяли с собой в виде игрушки, тяжело вздыхал и возился на заднем сиденье. Он учуял в моей сумке конфеты — маленький пакетик леденцов, который лежал там на всякий случай.
— Да возьми, — ответила на жалобный взгляд в зеркале заднего вида.
Проказник оживился. Послышался звук открываемой «молнии», шелест пакета и… панический, на грани выносимого, крик.
Машина вильнула на обочину. Павел Семенович выскочил из салона и рванул на себя заднюю дверь и поднял отброшенную упаковку.
— Тоня, где ты это взяла?
Я переводила взгляд с испуганного Прокуда на предельно серьезного Павла Семеновича и обратно. Посмотреть на упаковку сразу не догадалась, поэтому и ответила без запинки:
— В магазине. Они…
И тут я увидела. Желто-зеленый флюоресцирующий глаз, завернутый в прозрачный фантик. Конфетка как конфетка, если особо не приглядываться.
— Уверена? — куратор сунул всю пачку в карман. — Ладно, потом поговорим. Прокуда, вылезай, дальше пойдем пешком!
Он достал из багажника чемодан и велел:
— Возьми куклу.
Идти куда-то ночью, в мороз совсем не хотелось, но Павел Семенович запер машину и уверенно пошел по дороге. Я заторопилась следом — жил он где-то недалеко.
Небольшая квартирка на третьем этаже панельного дома. Одна комната, кухня, узкий коридор и совмещенный санузел.
— Располагайся, — Павел Семенович сгреб с дивана простынь и одеяло, — сейчас чистое постелю.
— Я сама, — стало неловко. — А вы где будете спать?
— На кухне. Там раскладное кресло.
Надо было бы воспротивиться, все же уважение к старшему, но я так устала, что мечтала только об одном: упасть и заснуть.
Но сон не шел. Ощущение взгляда в спину не исчезало, да и хозяин ходил по квартире, покашливал, возился с чем-то. Не выдержав, выглянула:
— Что-то случилось?
— Интересно? Ну, иди, покажу.
В кухне действительно стояла кресло-кровать, но почти половину пространства занимал разложенный стол. На нем, прямо на распечатках, лежал мой пакетик с конфетами.
— Ты такое раньше видела?
Тот «глаз» оказался не единственным. Павел Семенович насчитал три и отложил в сторону, а потом щелкнул выключателем.
Кухню наполнило зеленоватое сияние. Казалось, глаза ожили, поводя зрачками туда-сюда. Ощущение чужого присутствия усилилось.
— Подгляды, — свет включился, и морок рассеялся. — От кого подарочек — это мы выясним, а пока…
Я с интересом следила, как из шкафчика достается жестяная коробка из-под конфет, как на ней маркером рисуются какие-то символы, как «глаза» заворачиваются в кусочки грубой ткани и перевязываются красными шерстяными нитками…
Ощущение чужого присутствия исчезали медленно, но верно, и пропали окончательно, как только захлопнулась крышка.
— Вот так. Степанида Петровна вернется, отдам, пусть разбирается. Ну, иди спать, больше не потревожат.
— А вы?
— А я поработаю. Понять бы, где Огнея в следующий раз объявится… — он уткнулся в те самые распечатки.
Я заглянула в ближайший список. Таблица с именами заболевших, времени заболевания, адресом… Куратор делала пометки в тетради, сравнивал, снова писал.
— А почему график не составите? Схема-то нагляднее будет.
— Может быть… — Павел Семенович задумчиво огляделся. — Надо только решить с чего начнем, с какого параметра.
В голову пришел самый простой вариант:
— С географии!
— Молодец!
Услышать искреннюю похвалу было приятно.
— Но вот карты у меня нет… Так, подожди…
Сыто заурчал принтер, выплевывая бумагу. Скотч склеил разрозненные куски, и вскоре на столе раскинулся план города.
— Пригород пока отпустим?
Я кивнула. И испугалась — список заболевших казался внушительным, а время поджимало. Кто знает, что учудит лихоманка уже этим утром? Не справимся ведь вдвоем!
Павел Семенович тоже так подумал, потому что выглянул в коридор и что-то кому- то сказал. Через пять минут в квартиру просочились две берегини. Я их узнала — именно они помогали в больнице.
Работы была привычная, точки покрывали карту россыпью краснухи и были нелогичными.
— Ничего. Никакой системы… — вздохнул Павел Семенович. — Но попытка засчитана.
— Подождите, — я придвинула к себе коробку с разноцветными маркерами, благодаря в душе Ведьму, научившую всю группу анализировать. Требовала этого в контрольных, так что мозг привычно выстроил алгоритм работы. — теперь по датам. Диктуй!
Точка за точкой. Один день — зеленые, второй — желтые. Они расползались по бумаге, вплетаясь в лабиринт улиц, проникая друг в друга, покрывая поверхность узорами.
— Стой! — Павел Семенович выхватил маркер и широким жестом обвел несколько групп. — Ты это тоже видишь?
«Ветрянка» расползалась во все стороны, иногда вспыхивая в нескольких местах одновременно. Но всегда был первый раз. Четкая точка. Единственный случай за день.
— И что это значит?
Вместо ответа, Павел Семенович соединил их линией. Получился плавный зигзаг с чуть закругленными углами.
— Знаешь, что это? Символ Зимы, покровительницы лихоманок.
— Мары? — вспомнила я прочитанное недавно.
— Не совсем. Тут, скорее, дуализм образов… Зима — смерть и она же — переход к новой жизни. Но здесь ничем таким и не пахнет… Огнея ритуал проводит. Замкнет рисунок — и откроет сестрам проход.
От перспективы столкнуться с мором стало не по себе. И я подозревала, что наяву все будет еще страшнее.
— И что делать?
— Благодарить судьбу, что это не Мара-Вий. И искать. Вот здесь! — Малиновый маркер обвел несколько домов. — Отправим соглядатаев… Прокуда!
Тот очнулся от дремы и протер глаза, после чего выслушал указания и исчез.
— Нам тоже пора. Степанида Петровка должна уже вернуться. Тоня, от меня ни на шаг! Я позвоню в больницу, что тебя сегодня не будет.
Сунув в сумку коробку с «глазами» и куклу Пркуды, Павел Семенович пропустил меня вперед и тщательно закрыл двери.
На улице занималась метель.
Когда дошли до машины, вокруг уже начал образовываться сугроб, к счастью, небольшой. Несколько взмахов лопатой, и проезд был свободен.
Вел Павел Семенович аккуратно, снижая скорость задолго до поворотов. Дворники работали на полную, и все же круговерть снежинок навевала тревогу. Это тоже было странно — обычно я любила наблюдать за их танцами.
— Вы ничего не чувствуете?
— Нет, а ты?
— Не пойму. Как будто чешется, ко не могу определить — где.
Машина тут же свернула на обочину:
— Пешком дойдем. Не нравятся мне твои пророчества…
— Павел Семенович, — вопрос, не давший покоя уже несколько месяцев, оформился в слова, — вы говорили, что Дар не проявляется в нашем мире. Но ко мне прислушиваетесь. Да и Дашин Ловец Снов сработал. Почему?
— Потому что наузы действуют независимо от того, в каком мире завязаны. На Кромке эффект был бы феерический. А у нас — просто вспышка.
— А я? — почему-то было важным выяснить все прямо сейчас, здесь, пробиваясь сквозь заметающий тропинки снег.
— Я же говорил, — ответил уже раздраженно. — Ваш Дар в этом мире проявляется интуицией. Вот как с этой картой. Тебе одного взгляда хватило, чтобы понять, что в моем методе что-то не так…
Вот тут стало обидно. Значит, не я умница, что решила предложить график, а мой Дар? Но спорить не стала. Интуиция — так интуиция. Мне бы от подглядов избавиться. Ну, и выжить.
С этими мыслями и дотопала до общежития. И едва успела отряхнуться от снега, как зазвенел телефон.
Мама спрашивала, когда же я соизволю появиться дома, раз уж уроков все равно нет, и грозилась навестить деканат с разборками.
— Не надо, — при мысли, что придется разруливать еще и это, стало плохо. — У меня все хорошо, приеду, как только с делами разгребусь.
— Да какие у тебя дела? Ты даже не второкурсница! Еще и эпидемия эта… Тонечка, доченька, скажи правду — вас не отпускают? Опять привлекли к борьбе с болезнями всякими?
— Все нас отпускают! Да, я волонтерю в больнице, но по собственному желанию. Это опыт, мама. Бесценный опыт, который пригодится потом в работе.
— Волонтерит она… — в голосе появились недовольные нотки. — А на родителей наплевать! Может, мы с отцом померли давно!
Я поняла, что злюсь. Мама снова шантажировала! Раньше этого не замечалось, я пугалась, кидалась выполнять ее приказы. А тут вдруг стало ясно: ничего у них не произошло и не произойдет. Родители просто хотят держать единственную дочь под контролем. Не только знать, что у нее все хорошо, что жива, здорова, сыта и обута
— одета, но и вникать во все досконально, диктуя свои правила поведения и прививая собственные взгляды.
Я ведь и в академию так же попала: мама воплощала личные амбиции. Это мне еще повезло, что Дар проявился, а если бы нет? Так бы и прожила серой мышкой, одной из многих, ненавидя работу, а вместе с ней и больных.
— Если бы вы померли, мне бы уже сообщили, — наверное, слишком резко. Но успокаивать истерики просто не было времени. — Извини, мне пора бежать.
Я сбросила вызов, молясь всем богам, чтобы маме не пришло в голову приехать прямо сейчас. Она могла. В гневе она способна на любое безрассудство.
— Неприятности? — нахмурился Павел Семнович.
— Если мама приедет, то еще какие, — не стала лукавить. И заслужила понимающую улыбку:
— Прорвемся! Ну, пойдем!
В подвале, в классе, нас уже ждали.
— Чего так долго? — заведующая была недовольна.
— Маленькие детки — маленькие бедки, — отшутился Павел Семенович. — Похоже, за Тоню опять придется перед родителями вступаться.
— Что снова натворила?
— Всего лишь повзрослела, — успокоил заведующую куратор и снял пальто. — В общем, коротко вам Прокуда рассказал, а если в подробностях…
— Все в порядке? — Артем тем временем помог мне снять пуховик. Остальные ободрили сочувственными взглядами. Только Кирилл внимательно слушал Павле Семеновича, не проявляя ко мне никакого интереса. Даже сообщение, что идея с графиком — моя, не вызвала у него отклика.
И снова стало обидно. Теперь все достижения будут на Дар скидывать, забывая про его обратную сторону. Думаю, я нигде не споткнулась, не поскользнулась и не заблудилась в метели только потому, что Павел Семенович крепко держал за руку.
Зато Баба Яга проявила к этому интерес:
— Антонина, говорите? — и велела: — Доставай подгляды, посмотрю.
— Может, сперва с лихоманками разберемся? — попытался уломать ее Павел Семенович, но та даже бровью не повела.
— Убирайте свои карты, схемы… Ворожить буду. Да не смотри как баран на новые ворота! Сам не понимаешь, что происходит? Все разжевывать надо?
В классе воцарилась тишина, которую прорезал тяжелый вздох Баба Яги.
— Ну подумайте, почему подгляды именно Антонине подкинули?
— Новичок?
— И это тоже… Ну, что? Никак? Вот дурни… У Тони обратная сторона Дара какая? Ну? Дошло?
На лицах отразилось понимание. А я опять почувствовала себя лузером: мало того, что и так на ровном месте приключений на пятую точку найду, так этим еще и воспользовались! Ну, правильно! Я эти конфеты могла год в сумке таскать. Если бы не Прокуда…
— Не куксись, — кажется, Баба Яга разгадала мой настрой. — Просто ты из-за своего Дара более уязвима, вот и все. В НИИ твоих «коллег» холят и лелеют, не то что остальных.
Кажется, я поняла, что чувствуют дети великих актеров, писателей или певцов. Их вечно сравнивают с родителями и любой успех объясняют помощью. А здесь был Дар… Те же яйца, только в профиль. Неужели я так никогда и не приду к успеху самостоятельно?
От таких мыслей заполыхали щеки. Стало жарко. Мнилось, все смотрят только на меня. Но, когда подняла голову, оказалось, что остальные заняты своими делами. Лишь Кирилл глядел с любопытством, но тут же отвернулся, потеряв всякий интерес.
Хотелось плакать. Крушить все вокруг, кричать…
Но на истерики времени не было — поджимали проблемы общемирового масштаба.
— Даша, иди сюда, будешь помогать. Остальные — шаг назад!
Все послушно отступили от сдвинутых парт, на поверхности которых Баба Яга начала чертить маркером.
Она что-то тихо бормотала, иногда переходя на мелодичное пение. Ноты взлетали и опускались, сплетаясь в рулады, повторить которые человеческий голос был не в состоянии. Даша не сводила с колдуньи глаз, вытягивая из клубка алую нить. Как только маркер делал завиток, на ней появлялся узел, а то и несколько.
Наконец два круга, один — нарисованный, другой — из ниток, сложились в узор. Баба Яга замолчала, чтобы сделать глоток воды, и кивнула:
— Умница. Дальше я сама.
Даша послушно отошла.
Бормотания возобновились, только теперь Баба Яга не рисовала. Взяв отложенный помощницей клубок, она начала плести сеть, Каждый новый узелок вспыхивал желтой искоркой, чтобы превратиться в блестящую, похожую на росу капельку. Вскоре в руках колдуньи покачивалась небольшая сумочка, сверкающая, словно была расшита кристаллами Сваровски и предназначалась для пафосных модниц.
Подгляды перекочевали туда из коробки. Не переставая то петь, то шептать, Баба Яга затянула горловину авоськи и положила ее в круг.
Повинуясь взмаху рук, искорки замерцали, то вспыхивая, то приглушая блеск. Сумочка словно дышала, нет, она была похожа на бьющееся сердце, и пульсировала все быстрее и быстрее. Сполохи становились все ярче и ярче, следуя уже почти без перерыва, чтобы взорваться ослепляющей вспышкой.
Я даже присела от неожиданности. Показалось, вспыхнула сверхновая. А когда перед глазами перестали танцевать разноцветные круги, ничто не напоминало о ритуале.
— Вот и все. Вот и нет твоих шпионов. Но вопросы остались. Ничего, и их решим, благо, не срочные. — Баба Яга довольно потерла руки. В этот момент на ее лице проступило что-то странное, словно другой человек выглянул из-за маски. Теперь она очень напоминала героиню русских народных сказок.
Но через мгновение все вернулась на свои места. Передо мной снова стояла заведующая.
— Ну, что застыли? За работу! Где там ваша карта?
План вернулся на парты, на которых не осталось ни следа от рисунков. Встав в круг, мы рассматривали карту так, словно видели впервые.
Палец с идеальным маникюром провел вдоль волнистой линии:
— Да, это символ Зимы. Вот паршивка, решила не мытьем, так катаньем… Еще две вспышки, и ткань бытия истончится, пропустив остальных. А заодно и еще кое- какую нечисть. Паша, что ты думаешь?
Она повернулась к куратору, а я застыла — Степанида Петровна впервые обратилась к нему не по имени-отчеству.
Тот покачал головой:
— Хранительница границ здесь вы. Вам и приказывать.
— Ну что же… — закрыв глаза, Баба Яга трижды хлопнула в ладоши. Резкий звук заполнил помещение, и стоило ему развеяться, как прямо на карте появились ворон, сорока и худой, гибкий черный кот.
Он внимательно выслушали хозяйку и исчезли. Просто растворились в воздухе. А вместе с ними и Прокуда.
Баба Яга помахала рукой, разгоняя возникшее над столом туманное облачко, и сообщила:
— Теперь только ждать. Тоня, — я вздрогнула, услышав свое имя, — вспоминай, кому дорожку перебежала? Неспроста подгляды на тебя заговорили, чую, не обошлось без кровавой ворожбы.
Наступившая тишина стала осязаемой, а взгляды окружающих едва не пригнули к полу.
— Я… не знаю.
Я действительно не знала! Вроде никому не вредила… кроме Лиха!
— Нет, Одноглазое сейчас в темном уголке сидит, раны зализывает. Да и не пользуется оно таким. Тут человек руку приложил. Ладно, выясним. А пока — ждем.
Время тянулось, как загустевшая сгущенка. Баба Яга терпеливо сидела за столом, подперев голову руками, Павел Семенович ходил из угла в угол. Таким я его еще не видела.
Остальные тоже старались отвлечься: Даша вязала свои узлы, трекируя пальцы, Майя в тысячный, наверное, раз рассматривала покрытый пылью гербарий в шкафу, Артем достал книжку и пытался читать, но взгляды, которые он то и дело кидал по сторонам, показывали, что не очень-то получается.
И только Кирилл спокойно сидел, думая о чем-то своем. Словно не было бурного обсуждения, словно не прятались в щелях и тени разведчики, словно вообще ничего не происходило!
Но когда из какой-то щели вынырнул Прокуда, первым его заметил именно Кирилл.
Проказник, тяжело дыша, вскарабкался на стол. Вскарабкался, а не вскочил, как обычно! Бока вздымались и на шерстке таяли снежинки, отчего она вскоре стала напоминать старую мочалку.
Мы собрались вокруг, но услышать, что он шепчет бабе Яге на ухо не получилось. А та, обведя всех тяжелым взглядом, припечатала:
— Началось! Сидите здесь и не высовывайтесь! Паша, ты тоже.
— Одну не пущу! — куратор встал перед Бабой Ягой, раскинув руки. — Совсем рехнулась? Да и Антонину…
— Это ты рехнулся, — она растянула губы в недоброй ухмылке. Человеческие черты смазались, сделались словно прозрачными, а за ними проступил лик другого существа. Вроде бы женщины, но… не человека. — Кажется, ты забыл, кто я?
Воздух снова стал густым и тяжелым, а Баба Яга вдруг улыбнулась, опять став человеком:
— Лихоманки мне неровня, даже всем скопом. С Кумохой еще побеседую… почти на равных, да и то сомневаюсь, что она выстоит дольше пяти минут. Так что сидите смирно и ждите!
Крутанувшись на пятке так, что взвился подол юбки, Баба Яга превратилась в разноцветный вихрь, который пронесся по классу, скидывая с парт листы с записями, а потом исчез.
Воздух ворвался в легкие со свистом. Голова закружилась, и я осела на ближайший стул. Прокуда, пискнув, тоже превратился в крохотный черный смерчик, который просто втянулся в пол.
— Значит, будем ждать, — подвел итог Павел Семенович.
— Ты куда? — вскинулась на Кирилла Майя, когда тот очнулся от ступора.
— Время жалко. Утекает. Пойду поработаю.
— Из общаги не выходить! — приказал куратор.
Кирилл кивнул и осторожно прикрыл за собой дверь.
— Я, наверное тоже пойду, — робко прошептала Даша и юркнула следом.
— Ну а вы чего сидите? — Павел Семенович обвел нас взглядом. — Марш к себе. Займитесь чем-нибудь полезным…
— Интересно, чем? — пробормотала я, идя по коридору.
— Ребята, — Майя запрыгнула на первую ступеньку лестницы и хитро прищурила глаза. В этот раз — оранжевые. А где вы Новый год отмечать будете?
— Если Степанида Петровна не справится… то в больнице, — хмыкнул Артем.
— Да справится она! — оптимизм подруги был не прошибаем. — Так что, вы уже знаете?
— Я дома… С родителями, — и впервые в жизни подумала, что, возможно, это не совсем правильно. Конечно, Новый год праздник семейный, но…
— Ску-у-учно, — сморщилась Майя и насела на Артема: — А ты?
— До него еще месяц, — отмахнулся тот и задал встречный вопрос: — С чего вдруг такое любопытство? Вроде бы раньше мы тебя не интересовали.
— Не знаю, — Майя прыгала по ступенькам, совсем как пятилетний ребенок. — Подумалось вдруг что хорошо бы вместе…
Артем пожал плечами:
— А как же «спецкурсник спецкурснику друг, товарищ и волк»? Сколько лет нам друг до друга дела не было?
— Не было, — легко согласилась Майя. — Но люди меняются… И мы… изменились.
Артем задумался, потом хмыкнул. И легко взлетел по ступенькам.
— Там решим, — донеслось сверху.
Даша успокаивалась, занимаясь йогой. Кирилл заперся у себя. Я пыталась читать, но слова никак не хотели складываться в осмысленные предложения. Убрав книгу, решила поприставать к Васе:
— А Баба Яга очень сильная колдунья?
Легкий поворот головы и такой же легкий кивок.
— Сильнее лихоманок?
Снова кивок, в этот раз более глубокий.
— Думаешь, она справиться?
Череп повернулся со слабым скрежетом, и на меня уставились два синих огонька. Стало не по себе.
— Может, тебе суставы смазать?
Огоньки мигнули.
— Артем, — я едва дождалась разрешения войти, — Вася скрипит, что делать?
Парень завис, потом хмыкнул:
— Ну, в сказках калиточке под пяточки сливочное маслице клали…
— Вася не калитка. Да и я хоть не техник, а про то, что смазывать сливочным маслом то-то, кроме бутерброда, нельзя, знаю.
— Подумать надо. Кирилл!
На стук никто не ответил. Артем подергал ручку — заперто. Значит, ушел куда-то. И это притом что нам строго-настрого запретили покидать общежитие!
— Кажется, он влип, — задумчиво протянул Артем.
— Что-то случилось? — подошла встревоженная нашим поведением Даша.
— Этот придурок куда-то смылся. Ребята, у нас проблемы!
— Какие? — высунулась из своей комнаты Майя, а, поняв, задумчиво протянула: — Погоди панику наводить. Может, ка другой этаж пошел, к ребятам.
— Кирилл?
В рекреации повисла тишина. Кирилл ни с кем не водил дружбы, разве что с Дашей. Мы были его единственной компанией.
— Почему нет? Просто не афишировал. Или, может, у него девушка из обычных есть. Да мало ли куда ему понадобилось! Общага большая, целый день бродить может.
— Что за собрание?
Кажется, мы все вздрогнули. И разом повернулись к выходу. Кирилл в куртке нараспашку, без шапки, но в теплой обуви, с интересом разглядывал каждого в отдельности и всех скопом.
— Что-то стряслось?
— Ты где был? — нахмурился Артем.
— Бегал, — огрызнулся Кирилл и достал ключ. — В магазин.
В подтверждении своих слов он демонстративно поднял белый пакет с хлебом, молоком и сосисками.
— Нам запретили выходить.
— И что, голодным теперь сидеть? Магазин рядом.
Магазин и вправду располагался недалеко — прямо через дорогу. Одеться, добежать, взять нужное, постоять немного в очереди… Как раз можно уложиться в отведенное время. Стоп! О чем думаю? Я что, подозреваю Кирилла?
— Может, на этом закончите собрания? Если есть какие-то претензии, говорите прямо, а не тяните кота за хвост.
Напряжение нарастало, оно закружило всех зимней вьюгой, хлестало льдистым ветром, не хватало только звона сосулек.
Вместо них послышалось кряхтение и кашель, а следом — глухой удар.
Мы развернулись к полкам.
— Прокуда! — Даша кинулась к упавшей игрушке. Мокрая шерсть свалялась, а сероватая мордочка стала почти белой. — Прокуда!
О споре забыли. Что же случилось, если помощник Бабы Яги вернулся в таком состоянии?
— Майя, — удивляясь собственной смелости, растолкала ребят, чтобы пробраться к кромешнику. — Бегом за Павлом Семеновичем! Живо!
Как ни странно, она послушалась.
Куратор явился мгновенно, создавалось впечатление, что телепортировался. Наклонился над стонущим Прокудой, подхватил на руки и кинулся прочь. Я рванула следом. Краем сознания отметила, что ребята не отставали.
Павел Семенович подлетел к кабинету заведующей и пинком распахнул дверь. Я застыла на пороге.
Степанида Петровна сидела на диване, бессильно уронив голову на спинку. Под глазами залегли тени, а лицо словно похудело: ввалились щеки, заострились нос и скулы. Даже губы казались тонкими и бледными.
Но, увидев почти бесчувственного Прокуду, она моментально вскочила:
— Во зараза! И молчал…А вы там чего толпитесь? Дверь закрыли! Живо!
Я оглянулась на остальных. В нашу сторону летели любопытные взгляды, кое-кто забыл, куда шел — еще бы, такое представление!
Недолго думая, шмыгнула внутрь кабинета. Ребята последовали моему пример и закрытая дверь наконец-то отрезала нас от обычных студентов.
— Вы тоже… заразы, — Баба Яга даже головы не подняла от стола, на котором съежился Прокуда. — И тихо чтобы!
Я, кажется, даже дышать перестала, столько гнева, ярости и боли было в этом приказе. Затихла и не сводила взгляда с быстро двигающихся рук.
Вокруг ладоней разливался туман. Тонкие пальцы плели из него замысловатую паутину. Охнула Даша и, кажется, тут же закрыла рот двумя руками. Увидела знакомые наузы? Все так плохо?
Баба Яга уже злится. У нее явно что-то не получается. Шагаю вперед, становлюсь за правым плечом, готовая отступить. Но в ответ — лишь одобрительный кивок. И
— новая паутина.
Замысловатое плетение окутывает Прокуду, спеленывает, как младенца — снаружи торчит только нос, к которому тянутся белые невесомые струйки. Миг, другой… глубокий вдох разрывает узелки, они разлетаются легкими облачками, чтобы через мгновение раствориться в воздухе.
Мертвую тишину кабинета прорезает едва слышный стон.
— Жить будет, — прокомментировала Баба Яга и щелкнула пальцами. Прокуда исчез.
— Он…
— На кромку отправила, там быстрее сил наберется, — пояснила Баба Яга и обвела нас ледяным взглядом: — Что за митинг? Если за Прокуду волновались, то теперь все в порядке. Расходитесь.
— А… лихоманка? — почему-то называть Огнею по имени показалось неправильным.
Баба Яга раздраженно отмахнулась:
— Ушла. Словно предупредил кто…
И замерла, оглядывая собравшихся.
— А ведь… об облаве только мы знали. Я, Павел Семенович, и вы… Где Кирилл?
Точно! Кирилла нет!
— Вот сейчас все и выясним!
Павел Семенович пытался что-то сказать, успокоить, но Баба Яга не слушала. Когда она шла по общежитию, встречные студенты шарахались в стороны, так полыхал ее взгляд.
Кирилл нашелся на кухне — он как раз доваривал пельмени.
— Ничего рассказать не хочешь? — Баба Яга встала посреди помещения, уперев руки в бока.
— Будете? — протянул тот тарелку.
У меня дыхание сперло: вот это наглость!
— Ты мне зубы не заговаривай! Почему не пришел вместе со всеми?
Кирилл с сожалением посмотрел на остывающие пельмени:
— Есть хотелось. Мне еще в анатомичку, и…
— И тебе совсем не хочется знать, что случилось с Прокудой?
— Вы же сами велели не лезть в разборки кромешников. Вот я и не лез. Мое дело
— учиться. Хорошо учиться. Стать лучшим специалистом, а не нечисть по дворам гонять.
Я опешила, а Баба Яга от неожиданности застыла, чтобы через мгновение разразиться хриплым смехом:
— Вот пройдоха! И что, хочешь сказать, что тебе неинтересен исход этих самых разборок?
— Интересен, Степанида Петровна, конечно, интересен! Но уж очень кушать хочется.
Сейчас это был тот самый фрик, которого я увидела в день поступления. Немного высокомерный и до безумия уверенный в собственной неотразимости. И, кажется, у него прокатило!
Я ошиблась. Сбить Бабу Ягу с мысли оказалось не так-то просто:
— Ну, если тебе все-таки хочется знать… Огнея улизнула. Как девчонку меня вокруг пальца обвела. И кажется, что неспроста у нее эта удача. Ой, неспроста.
Баба Яга прищурилась, а Кирилл пожал плечами:
— Удачей у нас Антонина заведует.
Я ахнула, а он продолжал как ни в чем не бывало:
— Только вот она никуда не выходила, это все подтвердят.
— Тоня-то да, — кивнул Артем. — А вот ты…
— Да в магазин я ходил! Можете камеры посмотреть. И, вообще, почему только меня подозревают?
— Потому что о засаде знало несколько человек. А общежитие покидал лишь ты, — на лицо Бабы Яги словно туча наползала. Оно темнело, становилось чужим, даже чуждым…
— Не горячись, Степанида Петровна, — Павел Семенович придержал ее за локоток. — Для того чтобы весточку подать необязательно выходить. Можно и зайти… И подслушать…
— Думаешь?
Под ее взглядом стало неуютно.
— Тогда… я проведу обряд. Посмотрим, кто из них с нечистью вошкался.
— Все, — заявил Кирилл, спокойно дожевывая пельмени. — Прокуда, Вася, ну и… вы, Степанида Петровна.
В кухне стало тихо. А потом Баба Яга рассмеялась. Хохотала до слез в глазах, до икоты.
— Ну умник! Ну голова! Может, еще скажешь, что дальше делать?
Кирилл пожал плечами:
— Я уже говорил: мы студенты. Проблемы с Кромкой нас не касаются.
— Нет, каков! — выдохнула Баба Яга уже восхищенно, указывая на парня Павлу Семеновичу. — И ведь не поспоришь!
— И не надо, — тот увлек ее к выходу. — Вернемся к первоначальному плану…
Когда их голоса затихли, Кирилл вымыл тарелку, аккуратно поставил ее на стол и обвел всех взглядом:
— А ведь она права. Среди нас стукач. Вопрос — кто именно.
Кухня тут же стала чужой. Между нами возникло такое напряжение, что я даже зажмурилась, боясь увидеть искры. Но остальные спокойно переглядывались, не собираясь открывать военные действия.
И все-таки было ясно: ребята друг другу не доверяют.
Непривычно. Странно. Меня словно отбросило в сентябрь, в первый мой день в общежитии. Тогда спецкурсники тоже контактировали лишь по делу.
А что изменилось? Да ничего. Если подумать, то все наши разговоры, даже посиделки — результат произошедшего на Кромке. И кто знает, что каждый делает наедине с собой?
— … к этому и вернулись, — я вздрогнула, поняв, что Кирилл что-то говорит. — Так что сидим тихо, не высовываемся и ждем решения старших. Всем понятно?
— Объясни, почему мы должны тебя слушать? — отозвался Артем, и я поразилась его ледяному спокойствию. — Меня подозревают, а я должен сидеть и слушать обвинения? Молча? Не отвечая?
— Любое твое действие могут использовать во вред тебе же! Подозревают всех. Поэтому…
— Поэтому нам лучше самим выяснить правду!
Они стояли, готовые кинуться в драку, но снаружи… снаружи все выглядело, как немного эмоциональная беседа. Чуть на повышенных тонах, но… обычный мальчишеский спор.
Майя тоже закипала, но пока еще сдерживалась. Даша решилась первой: встала между парнями и тихо, так что пришлось прислушиваться, поинтересовалась:
— И как мы это сделаем?
— Тебя не спросили! — не унимался Артем. — Конечно, ты за Кирилла горой… Эй ты! — это уже противнику, — Не стыдно прятаться за женскую юбку?
Тот было кинулся, но узкая ладошка Даши уперлась ему в грудь:
— Хороши же мы! Из-за одного только подозрения готовы переругаться!
— Потому что подозрения слишком явные, — вступила Майя. — И нечего на меня смотреть! Кстати, Тоня. Ты же жила на Кромке больше месяца. Вполне могла завести интересные знакомства.
Теперь взгляды буравили уже меня. Никогда не хотела оказаться на месте изгоя, а, видимо, придется. Только вот невиноватая я! Я заговоры не плела, лихоманок в наш мир не проводила!
— Меня и Павел Семенович, и Баба Яга проверили. Все, что можно. Как под рентгеном побывала. Ты, кстати, тоже частенько на Кромке бываешь, на практике.
— Я из избушки не выхожу! Зима сейчас, какие травы. Зелья учусь варить, сборы составлять. Не общаюсь почти ни с кем.
— А с ведьмами? — сама не верила, что говорю это. Всю жизнь боялась обидеть человека словом или делом, а тут как прорвало! — С ведьмами тоже не общаешься? Может, они как раз тебя с лихоманками и познакомили?
— Хватит! Хватит, я сказала!
Даша разозлилась! Она кричала, топая ногами, и это было так непохоже на ее обычное поведение, что мы опешили.
— А чего вы кричите?
В мгновенно наступившей тишине все развернулись к двери. На пороге стояла девушка. Кажется, со второго этажа.
— Там заведующая велела Тоне прийти. Проблемы какие-то.
И, косясь на нас, отступила, давая дорогу.
Внутри как оборвалось: может, Баба Яга решила то же, что и Кирилл? Было до слез обидно, но не истерику же закатывать! Вон, Дашку уже довели.
Но все оказалось куда страшнее — в кабинете Степаниды Петровны сидела моя мама. Увидев меня, она повернулась всем телом и оглядела, словно ощупывая — цела ли.
— Жива. Ну и хорошо. Собирайся, едем домой.
— Мама, — получилось капризно, но как объяснить, что мне нельзя сейчас уезжать? — Давай потом. Карантин же!
— Карантин заключается в том, что вы не учитесь. Все закрыто, так зачем тебе здесь торчать.
— Мам, я как бы на практике в больнице!
— Какая еще практика? Мы же договаривались, помнишь?
Она говорила спокойно, уверенная, что дочь сейчас одумается и все будет, как и раньше.
Только теперь не получалось — как раньше. Появились свои желания и свои причины. Пора было готовиться к бунту. Но меня опередили:
— Скажу по секрету, карантин дня через два снимут, — доверительно прошептала маме заведующая.
— Вот тогда Тоня и вернется. Собирайся!
— Конечно, это ваше право — забрать ребенка. Но все ее усилия стать одной из лучших учениц в потоке будут перечеркнуты. Клеймо ненадежного человека…
— Да бросьте! Она несовершеннолетняя, так что не надо зубы заговаривать. Тоня, мне долго ждать?
За спиной Степаниды Петровны мелькнула тень. Послышался довольный вздох, и в кабинет вошел Павел Семенович:
— Прошу прощения, но Антонина с трудом закрыла все свои пропуски. Если вы ее сейчас увезете, то, боюсь, до каникул она не успеет подобрать хвосты.
— Но у вас же карантин!
— Ребятам задания рассылаются по интернету. Математика, русский, история… и так далее.
— Она сможет делать уроки дома!
— Несомненно. При условии, что каждый день будет отправлять преподавателю домашнюю работу. Проблема в другом — в ее практике. Антонина, выйди, пожалуйста.
Понятно. Снова будут глаза отводить. Как же мне это не нравится! Захотелось отказаться, чтобы не колдовали, но, с другой стороны, уехать сейчас значит сбежать. Признать себя виноватой. Ни за что!
Вдвоем Баба Яга и куратор сумели убедить маму не срывать меня за пару недель до каникул. Прочитав лекцию по поводу моего недопустимого поведения, она уехала, а я вернулась к себе. На кухне и в рекреации было пусто — все разошлись по комнатам.
— Что хоть решили? — спросила у сидящего на полке Прокуды.
Тот приоткрыл один глаз и снова его закрыл, даже всхрапнул. Настаивать не стала — утомился, бедолага. Ничего, попробую попытать Васю. Сложно, но если подойти к делу творчески…
Однако скелета в комнате не оказалось.
Сам он уйти не мог, значит…
Мысль о том, что кто-то входил в комнату без разрешения, вызвала ярость. На мои вопли сбежались все, даже из общего коридора кто-то нос сунул, но тут же испарился, решив, что связываться со спецкурсниками себе дороже.
— Может, Степанида Петровна забрала? — предположила Даша.
— И когда бы она успела? — возразила Майя. — Ногу Васи нет, значит…
Взгляды ребят устремились к Прокуде.
Разбудить того было нереально.
— Вот что, — решил Артем, — идем к заведующей. Или к куратору.
— Ага, чтобы он нам по башке настучали? — возмутилась Майя. — Знаю я вас, все на одного свалите, а ему потом отдувайся.
— С чего ты взяла?
— А потому что только и слышно: не команда мы, не союзники. Здесь разве что Даша с Кириллом друг за друга горой. Остальные сами за себя.
Я устала. Мне так это все надоело! Захотелось послать к чертям и академию, и спецкурсников, и Бабу Ягу вместе с Кромкой. Забрать бы документы и вернуться домой. Но нельзя. Лучше, чем когда-либо я понимала: так проблемы не решить.
— Ну вот скажите, чем мы воюем? Какое-то соперничество выдумали…
— Говорил же, — развернулся ко мне Кирилл. — Людей с нашим даром мало, но работать хочется по специальности, а не полы в палатах мыть.
— И что? Ты на третьем курсе, тебе только Артем соперник. Майя вон, с Дашей может по этому поводу поцапаться. А я, так вообще, не при делах: пока диплом получу, вы уже стаж наработаете!
Кажется, такое им в голову не приходило. Напряжение во взглядах стало меньше. Но подозрительность не исчезла. Понимая, что нашла нужную ниточку, потянула чуть сильнее:
— Интересно, в других академиях так же воюют? Или только наша отличилась? Если остальные спецкурсники — команда, то… ребята, у меня для вас плохие новости: все полы мыть будем. Потому что сомнут!
— Но кто-то же настучал, — продолжал упрямиться Кирилл, правда, не так сильно. — И Вася…
Артем огляделся и позвал Дашу:
— Можешь сплести науз призыва? Думаю, здесь не только Прокуда отирается.
Та кивнула и вытащила из сумочки клубочек. Чтобы навязать узла ей понадобилось минут пять, после чего в рекреации стало темнее.
— Эй! Иди сюда! — поманил Артем пальцем.
За диваном послышалось шуршание и на свет вылез лохматый мужичок размером с кошку. На домового он не походил, но ребята выглядели спокойными. Наверное, следует найти справочник по славянской нечисти, другой, кажется, в наших краях не водилось.
Оказалось, Васю забрал Павел Семенович. Когда успел, никто не понял. Но то, что нам не сказали, насторожило.
— К чему такая секретность?
— Чтобы стукач не волновался.
— А то он не понял, что Вася не сам ушел, — хмыкнул Артем.
— Вот что, — после недолгого раздумья выдал Кирилл, — нужно идти на Кромку.
— Рехнулся? — Даша смотрела на него огромными, полными ужаса глазами. — Самим?
— У тебя другое предложение?
— Ну, подождать. Расследуют же!
— Кирилл прав. Что там решат — неизвестно. Может, академию закроют. Мне вот не улыбается получить диплом колледжа и просидеть всю жизнь на ФАПе. Самим копать нужно.
— Правильно! — закивала Майя. Она засуетилась, глаза горели, а щеки покрывал яркий румянец. — Только идти нужно всем вместе. Мы же не знаем, кто предатель.
Это на самом деле было проблемой. Как довериться, если не уверен, что тебя не ударят в спину? Отправляться на Кромку с таким настроением самоубийство, но выхода не было. У меня возник только один вопрос:
— А как мы туда попадем? Без Бабы Яги.
В ответ все посмотрели на Дашу. А та недобро улыбнулась, вернув Майе ехидный взгляд:
— Решишься?
— До утра подождешь? Я соберу… что надо.
Девочки подняли нас, когда часы показывали половину пятого и с гордостью продемонстрировали нечто непонятное: множество узлов, из которых торчали пучки трав.
— Это поможет пройти заслоны и не сбиться с пути! Ну, что? Готовы?
Ввязываться в очередную авантюру не хотелось. Но прослыть предателем и стукачом хотелось еще меньше. Вздохнув, я поплелась за остальными, не забыв прихватить пуховик: Майя сказала, что на Кромке тоже зима.
В подвале царила темнота. Не горели даже дежурные лампочки. Артем дотянулся до выключателя и вздохнул:
— Может, за фонариком сбегать?
— Не надо, — щелкнула зажигалка и огонек выхватил из мрака Дашино лицо. Тени делали его незнакомым и немного жутким. — Где-то здесь свечи были…
Она открыла пожарный шкаф и пошарила за свернутым рукавом, добыв перевязанную веревкой связку толстых свечек. Огонек переместился на одну из них и немного успокоился. Тени по крайней мере, двигались медленнее.
Стараясь не шуметь, мы вошли в класс.
— Что дальше? — Артем уселся на ближайшую парту и скрестил руки на груди.
— Не испугаешься? — вместо ответа спросила Даша и как заправский паук стала оплетать вход нитками. В узлах она закрепляла подаваемые Майей травы. Мы тоже получили по букетику сухоцветов.
— Наузы не трогайте! — на миг прервав работу, предупредила Даша. Я только тогда заметила, что перетягивающая травы веревочка покрыта мелкими узелками. Кирь, держи свечу повыше.
Закончив работу, она оглядела всех нас и тяжело вздохнула:
— Ну, смертнички, готовы?
Что-то я раньше за ней мрачных шуток не замечала. Наверное, нервничает.
Остальные тоже промолчали. Только что хорохорились, и вот, жмутся друг к другу, глядя на заплетенную красными нитками дверь. В самом низу оставался проход — тесный, узкий, и оттуда тянуло затхлым сквозняком.
— Кто первый? — спросила Майю Даша.
— Давай я.
Рука у нашей заводилы дрожала. Но Майя старалась не подавать виду. Легла на пол и ужом проскользнула в дыру. Та мгновенно ее проглотила, мне показалось, даже чавкнула.
— Следующий? — голос Даши совсем лишился эмоций, стал каким-то пустым.
— Иду, — отозвался Артем. Отступать теперь, когда в темноту ушел один из нас, было стыдно.
Тоня? Кирилл?
— Я…
— Я…
Мы вызвались одновременно. Я даже пошла к переходу, но Кирилл отстранил:
— Правило «дамы вперед» здесь не действует.
И нырнул в темноту.
Я оглянулась на Дашу. Вползать на животе в дурно пахнущую дыру не хотелось. А остаться — нельзя. Невозможно. Я же с ума сойду от беспокойства, по напридумывают ерунды и буду страдать! К тому же остальным может понадобиться моя удача. Хотя, почему «может»? Обязательно понадобиться!
И, подстегивая себя такими рассуждениями, я сунула руки и голову в отверстие нитяной паутины.
Сверху задрожал огонек свечи.
— Тоня, — послышалось тихое. Они не звали, просто констатировали факт.
Две пары рук подхватили и поставили на ноги. Я оглянулась: ни следа перехода! Позади — сплошная темнота. И в ней…
— Дашка, — Кирилл успел первым, подал руку, помог встать.
— Все в сборе? Пойдемте, времени мало. Мы должны успеть выбрать до того, как свеча наполовину догорит.
Спрашивать, почему такой срок, не решилась. А Даша вытащила из кармана красный клубочек. Кирилл присвистнул, а Артем спросил прямо:
— Откуда он у тебя?
— Места знать надо. Готовы?
Задерживаться не хотел никто. И, взявшись за руки, мы пошли по раскатывающейся нитке.
Слабый огонек едва разгонял темноту. Маленькое светлое пятно. Все остальное тонуло в живом, дышащем мраке и что-то подсказывало, что фонарь бы не справился, и оттого становилось страшнее.
— Пришли, — прошелестел голос. Пространство исказило его так, что я с трудом узнала Дашу. Она указывала куда-то вправо.
Непроницаемая темнота поредела, как будто ткань прохудилась, превратившись в марлю. И дышать там было легче.
— Скорее, — Даша и Майя поглядывали на свечу с тревогой, и мы почти бежали, чтобы вырвать у судьбы хоть несколько мгновений. И только когда все вывалились на хрустящий снег, Майся пояснила: — Свеча — это маяк. Если она догорит, пока мы будет там…
Меня передернуло от понимания катастрофы, и только потом стало понятно, что холод — не от этого, а оттого, что пуховик распахнут, и сижу я в глубоком сугробе.
Выбиралась, ломая наст. А ребята уже оглядывались, пытаясь, определить местность.
Между голых деревьев и разлапистых елей сновала лыжня. Среди нас не было следопытов, в какую сторону идти никто не понимал. Я долго вспоминала, что там говорят о подобном всякие романы, но в памяти всплывали совершенно бесполезные отрывки. Вздохнула, отошла в сторонку, предоставив решать парням, и тут с удивлением обнаружила, что все взгляды устремлены прямо на меня.
— Так куда нам, Тоня?
Вот те раз! Нашли Сусанина!
— Не тупи. Просто ткни пальцем! Может, удача сработает!
Я и ткнула. Не думая и стараясь не представлять, что со мной сделают, если лыжня не выведет нас к людям. Или выведет, да не к тем.
— Не бойся. В любом случае на лыжах только люди ходят. Значит, рано или поздно, выйдет куда надо, — успокаивал Артем.
Я спрятала ладони в рукава и поняла капюшон: лучше бы поскорее. Не май месяц на дворе, декабрь к середине подвалил. Новый год встретить хочется дома, а не в больнице. И, тем более, не замерзшим телом где-нибудь под елочкой.
— А заметили, что здесь нет звериных следов? — спросил вдруг Кирилл. — Даже зайцев нет!
— А почему они должны быть? — поинтересовалась Майя.
— Ну, я просто только их следы знаю, — смутился Кирилл. — И, вообще, говорят, на Кромке зверья много. А здесь — никого…
— И слава богу! — вырвалось у меня. — Стаи волков или мишки шатуна нам только не хватало!
— Не каркай! — оборвала Майя. — Забыла, где находишься?
Я прикусила язык. Но было поздно — над лесом, в звенящем от мороза воздухе, поплыл протяжный, тоскливый вой.
— Волки?
Страх заставил застыть на месте. Да и смысл бежать? Стая все равно быстрее.
— Наверное, — хрипло ответил Кирилл. — Надеюсь, что звери далеко.
— Тогда нечего стоять, может, сумеем дойти до людей до того, как они нас учуют, — я собрала себя в кучу и зашагала вперед, не слушая ворчаний оставшихся сзади. Судя по хрусту снега, остальные пошли следом.
Лыжня вела вперед, обогнула группу елок и умчалась, оставив нам окровавленное тело, растянутое между тремя большими капканами.
Артем первым шагнул к мужчине:
— Живой! — и подозвал Кирилла: — Нужно раскрыть капканы.
— Сначала раны осмотри, как бы хуже не сделать.
Артем кивнул и вытянул ладони. С пальцев сорвались золотистые искры, устремившись к зажатым конечностям.
— Левая рука. Открытый перлом лучевой и локтевой кости со смещением. Раны воспалены… Признаки начинающейся гангрены. Открытый перелом правой больше- и малоберцовых костей. Воспаление раневой поверхности. Гангрена. Травма мягких тканей левой ноги. Трещина бедренной кости…
— Паршиво, — вздохнул Кирилл. — Что делать будем? Освобождать? Или звать на помощь?
— Первое. Хуже точно уже не станет. Палку найди…
Разжать впившиеся в плоть зубья оказалось нелегко. Более-менее ровные ветки, которые мы отыскивали под снегом, ломались одна за другой, а те, что выдерживали, капкан перекусывал, стоило сдвинуть ее хоть немного.
— Не навредить бы, — Даша всматривалась в посеревшее лицо раненого.
— Ему уже не навредишь. Наверное, — Артем вспотел, скинул куртку в снег. — Там гангрена. Выживет, только если какая ведьма поможет.
— Или мы, — прошелестело тихое. Несмотря на постоянную практику в морге, Даша так и не смирилась со смертью. — Мы же сможем?
— Я пас, — Майя вынырнула из очередного сугроба и внимательно осмотрела сломанную наискось жердину, — Где я тебе зимой травы найду? Да и не лечится гангрена отварами.
— А чем, — сил не было, я приволокла несколько толстых веток и упала рядом с соседками. — Отрезать надо?
— Ампутировать, — поправил Кирилл. — Но сперва нужно снять эти чертовы капканы!
В воздухе повисла тишина. Мы были бессильны. И это приводило в бешенство. Особенно меня. Перед глазами встала смущенная улыбка Зареслава.
А вот дудки, безкосая! Не отдам!
— Ну так снимайте! — подхватившись, я снова зарылась в снег. Я не сдамся. Буду искать эти проклятые клинья, сколько потребуется. День. Неделю. Месяц. Но чертовы железяки разомкнут челюсти и выпустят добычу!
А мальчишки бросили пытаться. Соприкоснулись головами и что-то обсуждали. Потом Артем выбрал из обломков пару палок, заострил одну — и где только нож взял — вторую сунул Кириллу.
— На счет «три»! Раз…
Что-то сухо щелкнуло и один из капканов отлетел в сторону. За ним — два других. Парни выдохнули и перевернули мужчину на спину.
Длинные волосы, косички с бусинами, налобная повязка… А главное — шкура!
— Я его знаю!
Три пары глаз уставились на меня в немом изумлении. Майя вздернула бровь:
— Познакомилась, когда здесь жила?
— Нет. Когда лихоманку искали. Он помогал Степаниде Петровке.
Артем присвистнул, и тут же получил нагоняй от Кирилла:
— Хватит лясы точить. Сканируй!
Он уже успел разрезать рукав и штанины. To, что я увидела, заставило отвернуться и дышать часто-часто, через рот, чтобы не стошнило.
— Тоня, не смотри, коли такая неженка. Даша!
Та привычно подчинилась. Наверное, как в больнице — поговаривали, Кирилл оперировал наравне с настоящими хирургами.
— Травматолог нужен. И перевязка.
— Чем же? Трусами? — разозлился Кирилл. Он не любил быть беспомощным.
— Да хотя бы этим! — протянула я чистую льняную рубаху. — Майя, а из коры никаких дезинфицирующих отварчиков нельзя сделать?
— Там спички есть? — кивнула та на мешок раненого, который я уже распотрошила.
— Нет. Ребята, может, у кого зажигалка завалялась?
— Походнички! Держи! — Артем кинул к ногам Майи нож. — в рукоятке. Сами костер разведете?
— Чай, не маленькие, — парировала я. Что-то, а с этим справлюсь, не всегда была пай-девочкой, какое-то время бунтовала. Были и «Казаки-разбойники», и печеная картошка… и экспедиции по заброшкам… Правда, лет мне тогда было чуть больше десяти.
Но одно дело развести костер летом, когда вокруг полно сухого дерева и другое зимой, когда все покрыто снегом, который забивается даже в мелкие щелочки веток.
Но я справилась: отковыряла кору, под которой оказался вполне сухой слой, похожий на паклю. На него и пустила огонек, пересадив потом на тонюсенькие щепочки.
И истратила всего три спички!
В котомке нашелся и крохотный котелок — на пару кружек. Я набрала в него снег и поставила топиться. Майя, прихватив нож, принялась срезать кору с какого-то куста, тревожно поглядывая на столпившихся вокруг раненого.
— Что там? — не выдержала и я.
— Не жилец, — ответил Кирилл. В его голосе совсем не было эмоций, как будто не умирал на его руках человек. — В больнице бы, может, и спасли. Но здесь… — он поморщился.
Я осмотрела раненого. С окровавленных ног до головы.
— Он очнулся! Вы слышите?
Мужчина перевел взгляд на костер… Здоровая рука потянулась к волчьей шкуре. Даша тут же пододвинула ее поближе.
Пальцы вцепились в мех, но сил хватило, лишь чтобы выдернуть несколько шерстинок:
— Со… жги.
На выдохе, едва слышно, из последних сил.
Невесомый клочок вспыхнул, рассыпался вонью паленой шерсти, а мужчина снова впал в беспамятство.
— Что будем делать? — Кирилл обвел нас взглядом
— Отваром бы напоить, — Майя вернулась с корой и мрачно смотрела на медленно тающий в котелке снег. — Да пока приготовлю…
Я положила голову раненого себе на колени — может, удача поддержит, сбережет огонек жизни, пока мы что-то решим.
— Это хорошо, что он в беспамятстве, — Кирилл ловко перевязывал раны. — Без обезболивания-то… — Даш, узлы…
— Тише! — та даже не прикоснулась к самодельным бинтам. Она прислушивалась к чему-то, брови хмурились, а на лбу появились складки. — Там кто-то есть!
И вытянула руку.
Тишина оглушила. А потом отозвалась едва слышным скрипом: по снегу скользили лыжи.
Люди коротко переговаривались, стараясь не сбить дыхание. Раненый зашевелился, замычал в беспамятстве. И его услышали — на миг все замерло, а потом громкий зов прорезал тишину.
Мы переглянулись, не зная, что делать. А голоса стали громче, мужчины обсуждали, примерещилось им, или вправду кто-то стонал.
Я зажала кулаки, призывая удачу. Тщетно — раненый снова вскрикнул, ответом ему был ликующий вопль и громкий хруст снега. Скрываться смысла не было.
Кирилл машинально подтянул к себе ближайшую палку. Артем перехватил нож поудобнее, Майя тоже насторожилась — сдаваться так просто она не собиралась. Даша, и та походила на натянутую струну.
А у меня заболела рука. Опустив взгляд, я увидела, что изо всех сил сжимаю острую ветку. Хотя чем она поможет? Против местных охотников самый сильный из нас — младенец.
К счастью, они видели только раненого. Окружили, оттеснили, быстро соорудили волокушу.
— Его к целителям надо. К Бабе Яге, — попытался объяснит Кирилл. — Тогда, может, и выживет.
Его не слушали. Трое умчались вперед, унося раненого, четвертый — молодой человек едва ли старше мальчишек, снял лыжи устроился возле затухающего костра:
— Скоро сани пригонят. Если оставить вас одних, Хранительница разозлиться.
— Баба Яга? — я уже слышала, что ее так называют.
— Да. Хранительница. Оберегает границу между мирами… Вы же ее сами прошли? Без помощи?
Карие глаза смотрели с любопытством — как ни старался парень казаться взрослым и умудренным охотником, а мальчишеское утаить не получалось.
— Неважно, — Артем присел рядом. — Лучше скажи, где мы оказались?
— В Тулимском княжестве.
Мамочки!
Воспоминания накинулись оголодавшим зверьем. Рвали душу, бередили раны. Смех Зареслава звенел в ушах, чтобы тут же перейти в предсмертный хрип.
— Тоня! Антонина! — кто-то хватал за руки, за плечи, тряс… И только оплеуха заставила очнуться.
Ребята смотрели с тревогой. Охотник — с любопытством. To, что он ничего не спросил, означало что угодно: от нежелания лезть в чужие секреты, до знания, что тулимский князь погиб из-за меня.
— Вот, попей, — в руках оказался котелок с горячей водой. — Чая нет, лекарств тоже… Ну, Тонечка, приди же в себя!
— Все в порядке, — я глотнула кипятка и часто задышала, открыв рот — обожгла язык. Несильно, но неприятно. Но еще неприятнее было смотреть на встревоженные лица ребят. Назвать их друзьями я с некоторого времени, не могла.
— Все хорошо.
— Не хорошо, — покачал головой охотник. — Стрый ранен. Следили за ним, — парень сбил на затылок треух и кивнул на капканы. — Не на зверя. На человека поставили.
— Так как же твой стрый в них попался?
— Колдун ставил. Видно, глаза отвел. Повезло нам, что вы мимо шли.
Он замолчал. В тишине далекое эхо донесло человеческие голоса. Мы насторожились, но охотник улыбнулся:
— За вами. Деревня рядом, может, успеем.
Что нужно успеть, не сказал.
Лошадка вспарывала передними ногами снег, который после скрипел под полозьями розвальней. Сено, на которое нас усадили, кололось, а ставший неожиданно сильным ветер заставлял зубы стучать от холода.
К счастью, деревня на самом деле оказалась рядом. В низкой, наполовину утопленной в земле избушке ждала натопленная печь и горячая еда. Но меня больше заботил раненый:
— Ему помогли?
Накрывающая на стол хозяйка пожала плечами:
— Перевязали, жар прогнали. А что будет дальше — воля пресветлых богов.
Меня это не устраивало. Полагаться на чью-то призрачную волю в столь земном и важном деле, как человеческая жизнь, казалось глупым. И не только мне. Кирилл сидел, откинувшись на стену. Его ложка так и осталась лежать на столе. Очнулся, лишь почувствовав мой взгляд:
— Схожу, гляну, что там к чему.
— Я с тобой!
Охотник лежал в бане на полке, у печки суетилась пожилая женщина, судя по тому, что она готовила отвары — знахарка. Увязавшаяся следом Майя тут же закидала ее вопросами.
У Кирилла же был всего один: смогут ли доставить раненого до избушки Бабы Яги; мы же недалеко были, по целинному снегу далеко не уйдешь.
— Да где та избушка, — отмахнулась знахарка. И принюхалась. — Вы, мыслю, иной переход использовали… И как только Страж не учуял? Обратной тем же путем не вернуться…
— Почему? — мне действительно было интересно.
— Так, Страж же! — пояснила Майя. — Мы с Дашкой его усыпили, второй раз не получиться. А другого перехода ни я, ни она, не знаем. Так что обратно — только через Степаниду Петровну.
Вот это новости! С другой стороны, ну, попали мы на Кромку… А дальше что? Я оглянулась на Кирилла. Тот задумчиво рассматривал пропитанные какой-то жидкостью повязки, а потом спросил:
— Раны чем обработали?
— Так, мази разные целебные есть, отвары… Да толку с них… ноги резать надо, тогда, может, и выживет…
— А, может, и нет, — включился в разговор сидящий в углу старик. — Всемилу без рук, без ног жизни нет. Лучше сразу…
Движение, которым он сопроводил речь, мне очень не понравилось: ребром ладони по горлу. Хотелось возразить, сказать, что это неправильно, но ничего взамен я предложить не могла.
— Ладно, — кивнул Кирилл. — Пошли отсюда. Где остальные? Поговорить надо, что дальше делать.
После пропитанной болью и лекарствами банной духоты уличный воздух казался сладким. Его тут же сменило мягкое тепло дома. Пахло хлебом и щами.
Хозяев не было и мы устроились за столом.
— Колдуна нужно искать, — высказался Артем. — Сами не справимся.
— Осталось узнать, где его найти… — протянула Даша. А потом резко развернулась ко мне: — Говоришь, Всемила Баба Яга к тебе домой приводила?
Закончить не успела — в комнату вошел давешний старик, а с ним — несколько крепких мужчин. На поясе каждого, так, чтобы сразу бросаться в глаза, висел нож.
— Поговорить надобно, гости дорогие… — Старик уселся во главе стола. Остальные расположились кто на лавках, кто на табуретках. Так, что к выходу не пробраться.
— Раны Всемила вы видели. Знаете, какой ценой он выжить может. Только вот что я скажу вам: высоковата цена-то! Не может он ее заплатить. Всемил здесь многим голова, без него тяжко всем нам придется.
— Если хотите, чтобы выжил — везите к Бабе Яге, и срочно, — перебила его Майя.
— Мы ничего сделать не можем.
— Так ли, девица? Так ли, красная? — картинно удивился старик. — А земля слухом полнится, что заключила богиня Макошь договор с людьми, что живут за пределами Кромки. И, говорят, есть у тех людей умения чудесные, мертвых к жизни возвращают без живой воды, а без мертвой исцеляют самые страшные раны.
Майя вздохнула.
— И рады бы помочь, да не моем: не врачи мы пока.
— И что с того? Лечить-то всяк умеете!
— Да не умеем мы лечить! — нервы не выдержали, я вскочила из-за стола, заметалась по комнате, едва не спотыкаясь о вытянутые ноги. — Я так вообще на первом курсе, меня к больным и не подпускают!
— Врешь, девка! Видели тебя в месте, больницей называемом. Помогала ты страждущим… А он, — сухой палец ткнул в Кирилла, — покоя мертвым не дает, мастерство оттачивая, чтобы живые живыми оставалось. И девица эта с ним… Про тебя же, — палец переместился, указывая теперь на Майю, — многие наши травницы слыхали. Да и как не слыхать… В общем, не спасете Всеслава… положу на его костер! Всех!
И стремительно вышел. Слишком быстро для своего возраста. За ним потянулись остальные.
— Линять нужно! — махнул рукой Артем. — Только как…
— Никак, — Майя обвела рукой комнату. — Ничего не замечаешь?
Дом как дом. Стол, лавки, сундуки, покрытые вышитыми дорожками. Тканые половички на полу. Печь, расписанная цветами.
— Эх вы! Оборотней не узнать! — она упала на лавку, обхватив голову руками. — Сбежать не выйдет. Эти из под земли достанут.
Молчание было тяжелым, давило на плечи, стелилось под ноги, стреноживая, как стреноживают излишне шустрых лошадей.
— Может, нас хватились? — с надеждой спросила Даша. — Не могла же Степанида Петровна не заметить? Нас найти легко, никто заслоны не ставил, заговоры не плел…
— С чего ты вязал? — горько усмехнулся Артем. — Оборотни свои деревни так прячут, что и волшебный клубочек не поможет.
— Против Бабы Яги все равно не попрут, — выпрямился Кирилл. — Пойдем, глянем этого Всеслава еще разок. Главное время протянуть, а там…
— Время протянуть?
Это совсем не походило на Кирилла. Тот Кирилл, которого я знала, не упустил бы случая прооперировать, даже с риском для… Или нет?
С другой стороны, чего мы теряем?
Я торопилась в баню, а мозг разрывался от мыслей. Ясно было одно: если Баба Яга не хватится нас в ближайшее время, мы — покойники.
Тепло хорошо разносило запахи. Особенно — вонь гниющей плоти. Кирилл, подняв свечу, внимательно разглядывал ошметки кожи и мяса, в которые превратилась рука Всеслава.
— Не знаю. Тут гангрена. Только ампутация.
— Да с гнилушкой я справлюсь, — отозвалась знахарка. — Наговоры, приговоры, травки и еще кое-что, о чем вам знать не нужно… Даже кости сращу… А вот жилы и мясо сшить так, чтобы зажило и работало, то мне не под силу.
— С гангреной справитесь? — Кирилл обернулся так стремительно, что свеча погасла. — Правда — можете?
— Врать не приучена. Чего могу, а чего нет, то мне получше иных ведомо. А вот тебе твои силы известны? Али испугался?
Кирилл оживился. Со стороны могло показаться, что он нервничает, но я уже знала эти немного дерганные движения: это было предвкушение чего-то нового, вызов, который нельзя не принять.
— Давайте так… Я все беру на себя: и операцию, и результат. Остальные не при чем. Не справлюсь — сам на ваш костер взойду. А ребят вы отпустите.
— Ишь, какой, — улыбнулась знахарка. — Смелый. Но это не мне решать.
— И не тебе, Кирилл, — едва слышно заметила Даша. — Свою судьбу я решу сама. Я тоже буду оперировать.
— И куда вы без диагноста? — хмыкнул Артем.
А Майя уже перебирала пучки трав, выспрашивая, как погрузить раненого в глубокий-глубокий сон, чтобы он не чувствовал боли.
Я чувствовала себя лишней. Во-первых, страх никуда не делся. А во-вторых, появилась злость: я снова оказалась бесполезной! Но упрямство было сильнее.
— Что нужно для операции? — как со стороны услышала собственный голос. — Здесь есть инструменты?
— Найдем, — заверил кто-то снаружи. — Только скажите, что надо…
— Стол, свет, кипяток… и простерилизовать вот это, — Кирилл покопался в сумке и вытащил пластиковую коробку. Внутри гремели скальпель, пара пинцетов и зажимы. — И шелк.
— Ты всегда их с собой носишь? — я старательно вспоминала урок сестринского дела, посвященный обработке инструментов. Помыть, погрузить в воду, кипятить тридцать минут.
— Они чистые, мыть не надо, — Кирилл даже не подумал ответить на вопрос.
— А перевязочный материал? А шелк? Их как? Может, в самогоне подержать?
— На Кромке нет крепкого алкоголя.
— Как это — нет? — Вмешалась Майя. — На виноградном спирте настойки делают. Правда, его еще достать надо… Сейчас поспрашиваю.
Вернулась она с небольшой керамической фляжкой:
— Шелк сейчас найдут. А вот что с иглами..
— Пусть швейные посмотрят. Может, согнуть получиться.
Я металась от одного дома к другому, забывая накинуть пуховик. Нужно было подготовить операционную: в бане не хватало ни света, ни места. Нашли просторную избу, принесли побольше свечей, убрали половики и как следует помыли полы. А вот просьбу выдвинуть стол на середину выполнили не сразу:
— Да как так можно-то? Живого человека, да на божью длань?
Но от исхода операции зависели наши жизни, и я не отступила:
— Макошь заступится. Она знает, что не балуемся.
Наконец. в се было готово. Иглы найдены и загнуты, инструмент прокипячен, льняная и конопляная ткань, которой предстояло стать операционными пеленками и бинтами, проглажена горячими утюгами с двух сторон — решили, что этого достаточно.
Даже маски сделали!
Кирилл и Артем в женских головных уборах-сороках смотрелись забавно. Но было не до смеха — они удачно выполняли роль хирургических шапочек. Вместо халатов подошли передники. Единственное, чему не нашли замену, это перчаткам. Решили рисковать, благо, ни ВИЧ, ни гепатита на Кромке не знали.
Избу немного выстудили, протерли руки остатками спирта и велели внести раненого. Майя и знахарка к тому времени опоили его отварами и обещали, что не проснется.
Я стояла в изголовье, положив руки Всемилу на плечи. Меня потряхивало: Даша проговорилась о сложности операции. И о том, что придется сшивать сосуды и даже нервы. Как это сделать без специального оборудования, я не представляла.
— Это же Кирилл! И мы на Кромке. Тут его Дар заиграет в полную силу. Твой, кстати, тоже…
Мне очень хотелось на это надеяться. Но когда скальпель коснулся почерневшей кожи, зажмурилась.
Ничего не произошло. Слышалось позвякивание инструментов, короткие команды Кирилла, тихий разговор Майи и знахарки…
От множества свечей было жарко, нов пот бросило не от этого: руки Кирилла, Даши и Артема светились. Желтый, серебряный и синий цвета сплетались в дивные узоры, так что я даже не обратила внимания на рану. Майя светилась зеленым.
Перед тем, как сделать очередной надрез, Кирилл вскинул взгляд.
— Инструменты толстые. Приходится так. Привыкнешь! — и снова погрузился в работу, а я, забыв дышать, наблюдала, как тонюсенькие ручейки его силы уходят прямо в зияющую рану, шевелятся там голубыми змейками, выныривают, чтобы снова опуститься до самой кости.
Знахарка, замерев справа от меня, что-то шептала. Только теперь стало ясно, почему пахнет паленым — в ее руке тлело пестрое перо.
— Поразительно! — охнул Артем, — кости срастаются на глазах!
— Раневая поверхность очищается, — вторила ему Даша.
Кирилл не отвечал. Кажется, он перестал замечать, что происходит вокруг.
Появление Бабы Яги прозевали даже оборотни.
Она ворвалась в избу и замерла на пороге. Окинула взглядом нас, Всемила, нахмурилась, заметив, что делает знахарка.
— Так, ребятки… Заканчиваем игрища. Этого, — ткнула пальцем в раненого, — сейчас транспортируем в больницу, а вы…
— Если прервемся, он не выживет, Степанида Петровна, — Артем на мгновение оторвался от сканирования. — Или останется инвалидом…
— Как будто с вами не останется, — она уперла руки в бедра и знахарка отшатнулась, испугавшись оскала.
— С нами у него есть шанс, — Кирилл даже головы не повернул.
Аша кивнула, а Майя принесла новую порцию отвара и, разжав Всемилу губы, влила несколько капель.
— Следи, — шепнула я ей и скользнула к Бабе Яге. — Степанида Петровна, давайте поговорим на улице. Вы мешаете.
Она опомнилась только на крыльце:
— Что ты сказала? Кто мешает? Я? Я?
Ярость сменилась удивлением, а потом и смехом.
— Ну и наглость! Тоня, ты хоть понимаешь, что вы творите?
— Пытаемся спасти человеку жизнь.
— А если не получится? Мне ведь вас с боем спасать придется. И доверие у врачам пошатнется так, что и Макошь не поможет.
— Тогда мне лучше вернуться. Если Макошь не может помочь, значит, нельзя лишать ребят удачи даже на минуту.
И, оставив Бабу Ягу хватать ртом воздух, я нырнула в пропахшую спиртом, гноем и кровью комнату.
Май посторонилась, уступая место. Я уже привычно положила руки на плечи раненого. Будь что будет. Вместе решали, вместе и ответ держать. А скопом и батьку бить легче. К тому же…
Я поймала себя на мысли, что верю. Верю погруженному в работу Кириллу, верю Даше, ловко затягивающей тончайшую шелковинку, Майе, колдующей над очередным отваром. И Артему, отслеживающему малейшее изменение в состоянии больного. Каждый был на своем месте. Каждый поддерживал другого, забыв о разногласиях.
На мгновение стало обидно — показалось, что я не вхожу в их команду. Но почти сразу же пальцы засветились. Десять тоненьких ниточек потянулись к ребятам, к знахарке, к раненому… Лица посветлели, я видела, как под масками загораются улыбки. У всех словно прибавилось сил.
— Спасибо, — кивнул Артем.
Я тоже улыбнулась.
Но вскоре даже улыбаться стало тяжело. Операция длилась и длилась. Я уже перестала обращать внимание, что происходит за пределами комнаты. Кто топчется за дверью, о чем говорит… Главное было выстоять, удержаться до того момента, как Даша завяжет последний узелок. И, что еще важнее, удержать тоненькую ниточку жизни Всемила.
И я пропустила момент, когда Кирилл отступил от стола, стягивая маску:
— Всем спасибо. Мы справились.
Он выглядел ужасно. Нос заострился, глаза ввалились, лицо посерела. Артем и Даша выглядели не лучше. Даже неутомимая Майя со стоном упала на ближайший стул. Знахарка добралась до лавки, не в силах сказать ни слова.
— Закончили? Вот и ладушки. Забирайте!
В комнату стремительно вошла Баба Яга, а за ней — врачи.
— Надеюсь, эти охламоны его не убили.
Всемила тем временем переложили на носилки. Но лишь подняли, он вцепился здоровой рукой в ближайшего человека:
— Смердит! Лихоманки… Смердит!
Бездонный взгляд еще не вернувшегося из небытия человека шарили по комнате. А, найдя меня, потянули в омут:
— Смердит!
— Он не в себе! — заслонила меня Майя. — Не понимает…
— Отойди, — велела Баба Яга. От ее тихого голоса кровь стыла, но Майя не отступила. Напротив, еще сильнее отодвинула меня за спину.
— Тоня здесь ни при чем!
Между мной и Бабой Ягой выстраивалась стена. Артем. Кирилл. Даша. Майя. От благодарности выступили слезы, но подводить ребят я не имела права.
— Отойдите. Мы разберемся.
— Разберемся, — кивнула Баба Яга. — Или, думаешь, тот кто с того света вернулся, не учуял вонь той, что его туда отправила?
— Степанида Петровка! — воскликнул Артем.
— Это еще надо доказать, — попытался воззвать к разуму Кирилл, но меня уж схватили за руку и вытащили на улицу.
Здесь было светлее. А мороз усилился, так что меня колотила дрожь; хотя, может быть, это было от страха.
— Ах я, дура старая, — Баба Яга всмотрелась во что-то над моей головой. — Не могла сама додуматься! Ну, Всемил, ну, спасибо за подарочек! Помог!
Руки, ставшие вмиг похожими на скрюченные птичьи лапы, задвигались над головой. Я скосила глаза — Баба Яга что-то сматывала в клубок что-то невидимое. А потом потащила меня в баню, кинув в сторону любопытной толпы:
— Туесок мне, березовый. И нож их чистого железа!
Стало страшно. Так страшно, что сердце заколотилось часто-часто, где-то у горла, а еще затошнило.
— Не трусь. Не помрешь. Руку дай!
Острое лезвие полоснуло по запястью. Я вскрикнуть не успела, а рана уже затянулась, оставив на дне туеска несколько капель крови.
Не медля, Баба Яга вспорола собственное запястье. Заживлять не спешила, пока туесок не наполнился на треть.
— Магия крови — самая сильная. Мне бы сразу догадаться, что именно ее использовали. Ну, попробуем!
Протянув руки, она стала «разматывать» то, что «смотала» до того. Кровь в туеске закипела, а в руках Бабы Яги появилась толстая игла, отливающая багровым.
— Нравится? Вот эту дрянь ты с собой все время и таскала… И вот это…
Теперь я видела, что она сматывает. Тончайшую нить, скорее — паутинку. Кроваво красная от нашей крови, она туго обхватывала иголку, постепенно превращаясь в клубок.
— Пойдем.
Оборотни отшатнулись от входа, когда мы вышли. Но ребята не отступили ни на шаг:
— Мы хотим знать, что происходит! Тоня не могла…
— Надо же, какие защитнички! А давно ли друг другу глотки рвали? Ладно, расскажу. Вот вернусь, и все расскажу. А пока принесите мне чугунную сковородку. Не хотела так колдовать, да придется. Ну, чего встала? — рыкнула на меня. — Залазь в ступу! Иначе не успеем.
Спрашивать, куда, я не решилась.
Выполнить приказ было не так просто: выдолбленная из целого ствола ступа зависла в воздухе, а лестницы не было. Подошедшие Артем с Кириллом легко подсадили, успев шепнуть:
— Не бойся. Поможем, все будет хорошо!
Это было приятно до слез, потому что я уже сама себе не верила.
Нитка оставляла на снегу кровавый росчерк. Ступа мчалась так, что ветер сдирал с головы капюшон, закладывал уши. Похоже, отит мне обеспечен, и ладно, если всего лишь отит!
А Баба Яга словно ничего не чувствовала: ни мороза, ни ветра, ни норовящих вцепиться в волосы веток. Вперила взгляд в клубочек, словно в этом мире ничего важнее не было.
Хотя, может, и не было. Я же в колдовстве не разбираюсь.
Он становился все меньше, бледнел и, наконец, на снегу осталась лежать едва заметная в наступивших сумерках иголка.
— Приехали!
Ступа, проламывая наст, опустилась в снег.
— Чего расселась? Вылезай! — велела мне Баба Яга. — Ничего не замечаешь?
Я огляделась. Из сугробов выглядывали какие-то палки и клочки почерневшей соломы.
— Гнилушки не узнала?
Неужели…
Я всмотрелась внимательнее.
Вон там из снега торчит кусок покосившейся ограды. Можно угадать и колодец с обрушившейся крышей. А те сугробы очень уж напоминают дома…
— Что тут случилось?
— А что могло случиться? Уехали люди. В другое место перебрались, поприветливее. Кому охота про напасти вспоминать? Эй, подь сюда, не обижу!
Я вздрогнула, и только потом поняла, что это было не мне.
Из-под кустов вылез… пенек. Темно-коричневый, с отливающими зеленью боками. Перебирая корнями, он направился к нам, часто моргая огромными блестящими глазами.
— Чего не спишь?
Лешак вздохнул:
— Поспишь тут. To один наговоры поет, то другой… Лихоманки крутят… Теперь вот ты человека притащила…
— Лихоманки, говоришь? И что им здесь понадобилось?
— Так, позвали, вот и явились…
— Прозвали, значит? А ну-ка, притащи мне хворосту посуше! Будем этих негодниц успокаивать!
— Да как их успокоишь…
Лешак вздыхал и ныл, но хворост принес отменный. И отпрянул, когда Баба Яга ударила кресалом:
— Пожжешь!
Та не ответила. Она старательно калила на огне сковородку, а когда та разогрелась, кинула в нее иголку:
— Как думаете, долго ждать?
— Долго! — лешак даже не сомневался. — Места тут глухие, дикие, враз не добраться…
— А ежели дорожку выпрямить? От опушки да до нашего костра? Что скажешь?
— Можно и выправить, — он зашевелил корнями, сплетая их в странные узоры и расплетая.
От этих движений веяло чем-то древним и жутким. Показалось даже, что деревья за спиной задвигались, поползли куда-то. Но стоило оглянуться, как все прекратилось.
— Сиди-сиди, не дергайся. И смотри! — велела мне баба Яга.
Лешак притаскивал новые веточки, сковородка раскалилась докрасна, иголка тоже, я успела согреться и даже начала клевать носом.
Из дремы вырвал крик возницы, лошадиный хрип и громкий скрип снега — кто-то мчался прямо на нас.
Баба Яга смотрела с интересом. И когда возок остановился у самого костра, встряхнула сковородку и поинтересовалась:
— Какими судьбами, Богдана Желановна?
Что?
Я глазам своим не верила: укутанная в медвежью полость, в расписных санях сидела кормилица князя Зареслава!
Но как она изменилась! Куда делась дородность и важный вид! Пере до мной была уставшая, измученная женщина, почти старуха: похудевшая, седая — нечесаные пряди выбивались из-под шерстяного платка.
— Ты! — зашипела, увидев меня. И тут же застонала Бабе Яге: — Перестань! Жжет! Насквозь жжет!
— А думать надо было! — та поставила сковородку в мгновенно оплавившийся снег. — За что девку погубить хотела? И не испугала же!
— Мне бояться больше нечего, — как только иголка остыла, дыхание Богданы Желановны выровнялось, но голос остался таким же шипящим. — Как князюшки не стало…
— Князь твой в честной битве голову сложил! Антонина тут ни при чем!
— Из-за нее все! Из-за змеи подколодной! Голову вскружила, опоила, увела на смерть неминучую!
— Да что же это… Я не… Не виновата я в его смерти!
— Зареславушка-а-а, — взвыла кормилица и одним прыжком выкинулась из саней. Я едва успела отшатнуться, иначе бы лишилась половины волос.
— Угомонись!
Я не думала, что в Бабе Яге столько сил. Она скрутила бесноватую одним движением, швырнула в снег, где та и осталась лежать, спутанная чарами по рукам и ногам. Но плеваться и проклинать меня не перестала.
— Хватит разоряться, — грубости в Степаниде Петровне я тоже не подозревала. — Душу только свою сгубишь. Ладно, к девке я ненависть еще пойму. Но остальные-то причем? Ты же ведала, что на Тоне они не остановятся!
— А мне все равно! Хоть весь мир тот проклятый пусть изведут под корень. С него все наши несчастья начались!
— Дура ты, — Баба Яга жалостливо вздохнула. — Сама, своими руками столько людей положила. И в том мире, и в этом… И ведь не побоялась против богини пойти! Ну, да ладно, пусть с тобой Макошь сама разбирается, ты ее задумку чуть не погубила. А ты, — повернулась она к вознице, — пот по этой тропке ступай, и не смей оборачиваться! Лешак, проводи добра молодца!
В этот раз мне не показалось: деревья задвигались, освобождая путь. «Добрый молодец» рванул прочь не хуже рысака. Баба Яга велела мне ждать и легко вспрыгнула на передок саней:
— Скоро вернусь. От костра чтоб ни ка шаг!
Вернулась она, когда Лешак устал приносить хворост. Огня он не одобрял, но и ослушаться не смел, а когда Баба Яга попрощалась, исчез, как сквозь землю провалился.
— Спокойной ночи! — пожелала она и кивнула на ступу: — Ну, поехали обратно.
Возвращались гораздо медленнее. Ветер уже не норовил снять скальп, да и мороз словно утихомирился.
— Ты чего такая смурная? — Бабе Яге надоело молчание.
— А что… что с Богданой Желановной будет? Куда вы ее…
— К капищу Макоши. Пусть богиня сама решает, что с ней делать.
В мысли полезли отрывочные сведения про человеческие жертвоприношения. Но я, хоть убей, не могла вспомнить: практикуют ли их на Кромке?
— Да не дрожи! Макошь милостива, даже слишком. Жива твоя Желановна останется. Только я бы на твоем месте не радовалась!
— Почему?
При известии, что казни не будет, настроение поднялось.
— Потому! Сама подумай! Если у человека хватило ярости, чтобы жар-птицу поймать, да в другой мир протащить, неужели он успокоиться?
— Это… она?
При воспоминании о пожаре в нос ударил запах гари. Показалось, я снова слышу крики охваченных огнем людей.
— Зачем ей это?
— Так говорил уже: в такой суматохе лихоманке проще проскользнуть между мирами. Я же как нахлестанная металась туда-сюда, врачей водила, знахарей, ловцов, опять же.
— Но, может, это кто другой?
— Если бы. Павел Семенович всех поднял. Берегинь загонял, сам чуть на тот свет не отправился, но выяснил: кормилица князя тулимского решила за него отомстить. Так что… Да ты, милая, не о ней сейчас беспокойся, а о себе. Да и вы — тоже не о том думаете!
Это она сообщила окружившим ступу спецкурсникам. Было видно, что они рады меня видеть. Все до одного. Я тоже радовалась, как ребенок, и меня не пугало даже ближайшее будущее. А оно выглядело нерадостно: встал вопрос о нашем отчислении.
— Сроду такого не было, чтобы всех разом, — ругался куратор. — Додумались, самодеятели! Завтра же документы заберете, учебники сдадите, перед кастеляншей в общежитии отчитаетесь, и по домам!
Мы переглянулись. А оставшись одни, не разошлись по комнатам, а передвинули стол в центр кухни и заварили чай.
— Полгода! Полгода до выпуска! — стонал Артем. — И вот чего я сунулся?
— А смог бы мимо пройти? — поинтересовался Кирилл. — Не смог? Ну и не ной.
Чай допивали в полной тишине а утром, как один, отправились в деканат.
Баба Яга смотрела с интересом. И когда возок остановился у самого костра, встряхнула сковородку и поинтересовалась:
— Какими судьбами, Богдана Желановна?
Что?
Я глазам своим не верила: укутанная в медвежью полость, в расписных санях сидела кормилица князя Зареслава!
Но как она изменилась! Куда делась дородность и важный вид! Пере до мной была уставшая, измученная женщина, почти старуха: похудевшая, седая — нечесаные пряди выбивались из-под шерстяного платка.
— Ты! — зашипела, увидев меня. И тут же застонала Бабе Яге: — Перестань! Жжет! Насквозь жжет!
— A думать надо было! — та поставила сковородку в мгновенно оплавившийся снег. — За что девку погубить хотела? И не испугала же!
— Мне бояться больше нечего, — как только иголка остыла, дыхание Богданы Желановны выровнялось, но голос остался таким же шипящим. — Как князюшки не стало…
— Князь твой в честной битве голову сложил! Антонина тут ни при чем!
— Из-за нее все! Из-за змеи подколодной! Голову вскружила, опоила, увела на смерть неминучую!
— Да что же это… Я не… Не виновата я в его смерти!
— Зареславушка-а-а, — взвыла кормилица и одним прыжком выкинулась из саней. Я едва успела отшатнуться, иначе бы лишилась половины волос.
— Угомонись!
Я не думала, что в Бабе Яге столько сил. Она скрутила бесноватую одним движением, швырнула в снег, где та и осталась лежать, спутанная чарами по рукам и ногам. Но плеваться и проклинать меня не перестала.
— Хватит разоряться, — грубости в Степаниде Петровне я тоже не подозревала. — Душу только свою сгубишь. Ладно, к девке я ненависть еще пойму. Но остальные- то причем? Ты же ведала, что на Тоне они не остановятся!
— А мне все равно! Хоть весь мир тот проклятый пусть изведут под корень. С него все наши несчастья начались!
— Дура ты, — Баба Яга жалостливо вздохнула. — Сама, своими руками столько людей положила. И в том мире, и в этом… И ведь не побоялась против богини пойти! Ну, да ладно, пусть с тобой Макошь сама разбирается, ты ее задумку чуть не погубила. А ты, — повернулась она к вознице, — пот по этой тропке ступай, и не смей оборачиваться! Лешак, проводи добра молодца!
В этот раз мне не показалось: деревья задвигались, освобождая путь. «Добрый молодец» рванул прочь не хуже рысака. Баба Яга велела мне ждать и легко вспрыгнула на передок саней:
— Скоро вернусь. От костра чтоб ни на шаг!
Вернулась она, когда Лешак устал приносить хворост. Огня он не одобрял, но и ослушаться не смел, а когда Баба Яга попрощалась, исчез, как сквозь землю провалился.
— Спокойной ночи! — пожелала она и кивнула на ступу: — Ну, поехали обратно.
Возвращались гораздо медленнее. Ветер уже не норовил снять скальп, да и мороз словно утихомирился.
— Ты чего такая смурная? — Бабе Яге надоело молчание.
— А что… что с Богданой Желановной будет? Куда вы ее…
— К капищу Макоши. Пусть богиня сама решает, что с ней делать.
В мысли полезли отрывочные сведения про человеческие жертвоприношения. Но я, хоть убей, не могла вспомнить: практикуют ли их на Кромке?
— Да не дрожи! Макошь милостива, даже слишком. Жива твоя Желановна останется. Только я бы на твоем месте не радовалась!
— Почему?
При известии, что казни не будет, настроение поднялось.
— Потому! Сама подумай! Если у человека хватило ярости, чтобы жар-птицу поймать, да в другой мир протащить, неужели он успокоиться?
— Это… она?
При воспоминании о пожаре в нос ударил запах гари. Показалось, я снова слышу крики охваченных огнем людей.
— Зачем ей это?
— Так говорил уже: в такой суматохе лихоманке проще проскользнуть между мирами. Я же как нахлестанная металась туда-сюда, врачей водила, знахарей, ловцов, опять же.
— Но, может, это кто другой?
— Если бы. Павел Семенович всех поднял. Берегинь загонял, сам чуть на тот свет не отправился, но выяснил: кормилица князя тулимского решила за него отомстить. Так что… Да ты, милая, не о ней сейчас беспокойся, а о себе. Да и вы — тоже не о том думаете!
Это она сообщила окружившим ступу спецкурсникам. Было видно, что они рады меня видеть. Все до одного. Я тоже радовалась, как ребенок, и меня не пугало даже ближайшее будущее. А оно выглядело нерадостно: встал вопрос о нашем отчислении.
— Сроду такого не было, чтобы всех разом, — ругался куратор. — Додумались, самодеятели! Завтра же документы заберете, учебники сдадите, перед кастеляншей в общежитии отчитаетесь, и по домам!
Мы переглянулись. А оставшись одни, не разошлись по комнатам, а передвинули стол в центр кухни и заварили чай.
— Полгода! Полгода до выпуска! — стонал Артем. — И вот чего я сунулся?
— А смог бы мимо пройти? — поинтересовался Кирилл. — Не смог? Ну и не ной.
Чай допивали в полной тишине а утром, как один, отправились в деканат.
Поземка укладывалась на дорогу красивыми завитками, чтобы тут же взмыть в воздух, затанцевать, провожая машину. Я любовалась освещенной фарами круговертью. А мысли были занят предстоящими каникулами.
Завтра Новый год. Потом — Старый Новы год. Хорошо бы отпраздновать с ребятами, но они разъехались по домам. Мы виделись утром, но я поняла, что уже скучаю. А что же будет дальше?
Всего через полгода Артем и Кирилл выпустятся и включатся в гонку за хорошее место. Мы с девочками даже знать не будем, как у них дела, разве что на практике — обещали, что часть ее пройдет в НИИ.
А потом выпустятся и Майя с Дашей. Я останусь одна. Конечно, на их место придут другие, но станем ли мы командой?
Этого я не знала, но была уверена, что сделаю все от меня зависящее, чтобы сплотить новичков. И, желательно, без трагедии — та операция мне до сих пор в кошмарах снилась. К счастью, того не повториться: оставшееся время придется быть очень аккуратной. Потому что теперь я изо всех сил хотела стать врачом.
И я им буду. Врачом на Кромке. Одним из лучших! Иначе зачем мне моя удача?
Конец