Генеральный секретарь Социалистической партии Китежа фельдмаршал Леонид Сергеевич Морин последние полчаса сидел на унитазе: фаршированная трюфелями сёмга и цукаты никак не хотели выходить естественным путём. Наконец, дело было сделано, и Морин спустил за собой сливной бачок. Серо-бурая жидкость с шумом поглотила то, что некогда было праздничным ужином, и унесла это на нижние этажи. Старый генсек на какое-то время застыл и стал всматриваться в покачивающееся мутное зеркало в позолоченной раме, как будто снова что-то забыл...

Вода. Когда-то, во времена далёкого детства восьмидесятишестилетнего старца, вода была чем-то обыденным. Она была у всех, её было много. Леонид, тогда же просто Лёнечка, помнил, что ещё даже во времена беззаботного отрочества в родном Свердловске прямо через город протекала река, была набережная. А теперь они гоняют одну и ту же грязную жижу через фильтры по системе канализации до семи раз. При этом он, как генеральный секретарь правящей партии, был на высшем уровне Иерархона, нижние же прогоняли так «воду» и по дюжине раз. Про плебеев генсек как мудрый вождь предпочитал не думать без нужды...

Апартаменты огласила трель соловья: в этом сезоне были популярны песни птиц в качестве дверных звонков. Подавив отрыжку и вздохнув, Леонид Сергеевич прошамкал в прихожую, нажал на кнопку видеосвязи:

— Кто?

— Товарищ Морин, разрешите обратиться! Вас беспокоит товарищ Плин.

— А, Раф. Заходи.

Гидравлика двери с противным скрежетом пропустила в апартаменты генсека маршала Плина. Рафаил Самуилович за свои семьдесят два года считался «слишком молодым для должности министра народного спокойствия», однако Леонид Сергеевич настоял, и маршала утвердило Политбюро. С тех пор вот уже пару лет на следующий день после праздников мужчины вместе опохмелялись и делились историями с попоек, в кои всегда выливалось празднование любой важной даты в Китеже. Намедни, как-никак, была годовщина Последней войны.

Снятие обуви маршалом Плином сопровождалось новой волной скрежета ржавого металла за его спиной. Рафаил Самуилович неодобрительно покачал головой:

— Мастера так и не вызвал?

— Вызвал. Толку-то?

— Что, не заменить?

Генсек отрицательно покачал головой, достал из ящичка сигару и закурил:

— Заменить нечем: вот уже полгода, как все детали для гидравлики кончились. Инженеры так и не сподобились создать «по образу и подобию». Тоже мне, интеллигенция чёртова...

— Ну а переехать если?

— Не хочу. Я привык к этому месту... Да и это надо будет кого сюда, слухи пойдут, что я его то ли понизил, то ли повысил. Другие чего клянчить начнут и друг на друга доносы строчить. Ну его, пустьуж лучше шумит.

Маршал пожал плечами. Снял китель и прошёл вслед за владельцем апартаментов в гостиную. Расположившись на диване перед домашним стереокинотеатром, открыл первый подарок — бутылку коньяка пятидесятилетней выдержки — и не спеша разлил по чайным чашкам. Леонид Сергеевич тем временем достал лучшую закуску к этому напитку — лимонные диски. Кладёшь такой на язык, он разбухает от слюны и как будто лимончиком закусил...

— Раф, ты когда-нибудь настоящие лимоны пробовал?

— Было дело. У нас, на Юге, их часто дома выращивали. Ну, лет так шестьдесят назад, да даже и пятьдесят ещё можно было встретить у отдельных смельчаков. Но вот вкуса не помню...

— Я тоже. В студенчестве как-то портвейн лимонами заедали. Запах помню, а вот вкус — ни черта... Ладно, будем считать, что диски соответствуют директиве партии: «наши предки бы не заметили разницы».

Мужчины чокнулись, выпили и закусили. Генсек затянулся и о чём-то надолго задумался. Маршал наполнил чашки снова и обратился к приятелю:

— О чём задумался, Лёнь?

— Да так... Смотрел вчера спьяну порно, пытаясь вспомнить, какие там ощущения. Так там идея мне понравилась: дескать, генерал один решил плебеев в полноценных рабов обратить, и они, чтоб еду заслужить, должны были друг друга насиловать и избивать. Снято ещё так хорошо, по последнему стандарту, даже с запахами... Ты когда последний раз плебеев вживую видел?

— Плебеев? А чёрт его знает. Наверное, когда ещё генерала только получил. Тогда беспорядки были из-за этого новоявленного пророка, как бишь его... Исайя, кажись. Я на Т-77 порядок наводил осколочными: вот тогда их через иллюминатор и видел. Лет двадцать назад, наверное. А то и больше...

Плин в задумчивости почесал лысину, пытаясь вспомнить точнее:

— Да, двадцать лет назад. Они ещё тогда государственные пункты ампутации громили. Нет, чтоб заботу ценить, паскуды.

— Да они такие... Надо бы, пожалуй, норму выдачи борща увеличить к годовщине Революции. Грамм на тридцать...

— На десять и хватит. Нечего жировать бездельникам. Мы и без борща их балуем: в том году, помнишь, к твоему юбилею за десятикратное превышение нормы выработки сублимированный суп-пюре давали и сушёную рыбу к нему. Так что партию должны любить уже и по воспоминаниям прошлых лет. За заботу.

Морин опустошил в себя следующую чашку коньяка, вздохнул. Закусывать не спешил, а вместо этого пристально посмотрел на своего гостя:

— Раф, а, может, рванём?

— Куда это?

— Ну, вниз, к плебеям. Посмотрим немного, как там они живут-поживают, чего делают. Покружим над фабриками, мимо пунктов ампутации, позаглядываем в окна нижних этажей, как они спариваются там. А после газку на моём «Гагарине» втопим и обратно наверх. Ну, что думаешь?

Министр народного спокойствия задумался. Потёр лысину, выпил ещё коньяку. Потом хлопнул ладонью по столу:

— А давай! Чем чёрт не шутит, я всегда зоопарки любил!

Мужчины допили бутылку, взяли с собой второй подарок маршала — тридцатилетний портвейн, добавили сверху пару бутылок игристого и пригоршню таблеток-заменителей чёрной икры да направились в гараж...

***

Чёрный люксовый «Гагарин» медленно и плавно спускался с триста пятьдесят девятого этажа, на котором были апартаменты генсека. Леонид Сергеевич сидел за рулём парящей машины, Рафаил Самуилович на соседнем сиденье готовил коктейль «Салют победы»: смешивал портвейн с шампанским в соотношении один к двум.

После двести двадцать восьмого этажа кончились апартаменты высшей касты по Иерархону и свет в окнах стал куда слабее, да и гирлянд поубавилось. К сотому этажу огоньки праздника исчезли окончательно, а стёкла стали нагнетать атмосферу своей серостью и унылостью. Приятели выпили, закусили и продолжили спуск.

Большая Социалистическая встретила их густым туманом да неприятным запахом грязи и гниющего мяса, который не могли сдержать даже фильтры воздуха аэроавтомобиля люкс-класса. Из-за плотности застройки высотками ниже двадцатого этажа практически не было движения воздуха, тут постоянно клубился пар из вытяжек, дым заводов по поддержанию жизни в Китеже и всевозможные миазмы комнаток плебеев: основных обитателей нижних ярусов, тех, кто оказался на обочине жизни благодаря Иерархону.

— Раф, здесь всегда так? Ну, туман, воняет?

— Да. Ветров из-за Великой стены тут не бывает, вот всё и копится. К тому же сами плебеи часто и много курят всё подряд, порой топят свои комнаты тем, что может гореть, а то и вовсе ставят какие ароматические лампы, чтоб убрать вонь. Всё это приводит к удушливому смраду. Он, в свою очередь, напрочь убивает видимость, так что труп тут может и неделю лежать, пока на него кто не наткнётся случайно из патрульных. А иногда и вовсе отправляется в желудки местных паразитов.

— Паразитов?

Маршал кивнул:

— Они называют их «собаки» и «кошки». Мелкие хищные, по необъяснимой прихоти судьбы запавшие в души многим плебеям. Несмотря на директиву партии «о запрете разведения и содержания животных в домашних условиях», обитатели нижних ярусов повсеместно разводят всякую живность. Жрут, видать.

— Надо бы наказание повысить. Ввести бы тоже казнь топкой за это — сразу бы перестали. Эта ведь скотина, небось, ещё и социалистическое имущество портит?

— Ещё как: гадят не хуже нас с вами, а бывает, что и разрушат чего своими зубами-когтями... Но наказание вряд ли поможет: и без этого полагается изгнание за Великую стену, каждый месяц не меньше дюжины семей туда так отправляем, а меньше нарушителей не становится. Я думаю какой газ распылить, чтоб все передохли, но ГлавНИИ никак не сподобится.

Генсек неодобрительно покачал головой, вздохнул:

— Вот же ж дармоеды очкастые! Они мне ещё пару лет как обещали омолаживающие процедуры улучшить, чтоб в раз год была пересадка стволовых. Так ни черта, по-прежнему раз в полгода. Кукарекают, руками разводят, а ничего путного не сделали.

— Ага. Та же песня: третий год отчитываются, что финансирование освоено, разработка антипаразитного газа на финальном этапе, к годовщине всё будет готово. Уже и годовщина Революции прошла, и годовщина Великой победы... В следующем году будет годовщина Последней войны: если и к ней ничего не предоставят, подам рапорт о публичном распылении завлаба, в назидание остальным.

— Правильно. И моего за раз. Заодно будет повышение кому к празднику, это для стабильности хорошо.

Рафаил Самуилович кивнул, чокнулся с Мориным. Мужчины выпили, закусили и занялись сигарами. Леонид Сергеевич привстал, покрутил головой по сторонам:

— Скажи, Раф, а чего здесь так пустынно? Окна тёмные, фары никого не выхватывают?

— А чёрт его знает. Наверное, алкоконцентратом упились по случаю праздника и сношаются. Плебеи же.

— А, ну это хорошо. Китежу всегда нужны новые души...

Вдалеке показалось нечто, напоминающее вереницу светодиодов гирлянды. Путешественники отключили фары, поднялись на пару этажей вверх и стали передвигаться медленнее. Спустя примерно четверть часа чёрный «Гагарин» воспарил над факельным шествием.

Десятки, сотни тысяч плебеев, заполонив собой всю улицу от стены до стены, медленно шли с самодельными факелами в руках. Тут были матери с детьми, их мужья, подростки и даже совсем старики. Раз метров в сто встречались, очевидно, организаторы всего шествия: одетые во всё белое, в белых тканевых масках с прорезями для глаз и поднятыми вверх серпами, они управляли толпой, выкрикивая нечленораздельные лозунги. На каждый выкрик живая река отвечала гулом и либо ускорялась, либо замедлялась, как того требовал «жрец». И все они не переставая двигались к Центральной площади — самой большой площади Китежа, на которой некогда проводились митинги, а ныне закрытой как куполом площадкой для митингов на двести двадцать восьмом.

Посреди людского моря возвышалась трибуна, собранная из остатков ржавых танков. По ней расхаживал жилистый старик с густой растрёпанной бородой и грязными патлами. Его обнажённый торс был покрыт шрамами от кнута, оборванные камуфляжные штаны практически не закрывали костлявые ноги. Старик был бос, не переставая что-то выкрикивал и потрясал над головой сжатыми кулаками. Каждый его жест сопровождался волной среди плебеев, находящихся в состоянии аффекта от выступления своего лидера. За спиной оратора было сколочено несколько деревянных икс-образных крестов, о предназначении которых можно было только догадываться.

Наконец, когда народу набилось на площади столько, что некоторые смельчаки подошли вплотную к дюжине костров, обрамлявших ристалище, старик смолк. Он вскинул вверх правый трёхпалый кулак, выжидательно осмотрел океан голов и издал короткий гортанный звук. Как только прозвучал сигнал, за спиной оратора стали появляться крепкие парни, на которых не было ничего, кроме белых тканевых масок с прорезями и белых же набедренных повязок. Они попарно волокли к крестам обнажённых беременных девушек, которые пребывали, по-видимому, в наркотическом экстазе и даже не сопротивлялись. Привязав жертв к крестам, помощники старика облили их чем-то чёрным и вязким, слегка поблёскивающим в свете костров, затем отошли на почтительное расстояние и склонили головы.

Бородатый лидер толпы ещё раз оглядел всех, зажёг металлический факел от ближайшего костра и направился к пленницам, в то время как его свита стала топать ногами в такт одним им известной мелодии. Впрочем, народ быстро подхватил, и вот уже весь огненный океан стал волноваться в такт топоту парней в набедренных повязках. Старик же поочерёдно поджёг каждую из четырёх жертв и под их вой опустился на колени, громогласно возвестив: «Во славу Дора!» Выкрик тут же был подхвачен сотнями тысяч, если не миллионом плебеев, и заставил дребезжать стёкла «Гагарина».

Вздрогнув от осознания происходящего на трибуне, маршал Плин уронил бутылку на приборную панель, залив её шампанским. Машина взвилась прямо и вниз, пролетев над самыми головами толпы и цепляя днищем некоторые факелы. Собравшиеся ответили диким воем, в транспортное средство полетели факелы, камни и стеклянные бутылки. Генсек ругнулся, вцепился в руль и с трудом смог её выровнять, после чего начал подъём. В этот самый момент со стороны ристалища раздался громкий хлопок. Что-то с силой ударило в машину снизу, разгерметизировав салон. Леонид Сергеевич заругался и подбил пальцем тумблер, ускоряя вертикальный взлёт: не хватало ещё рухнуть в толпу плебеев...

Добравшись до посадочной площадки, Морин выдохнул и закурил. Толкнул локтем маршала:

— Ну что, Раф, вспомнил молодость, а?

Ответа не последовало. Генсек встрепенулся, потряс за плечо приятеля — тот сполз на приборную панель и глухо застонал. Только сейчас старик заметил, что Рафаил Самуилович зажимал обеими руками живот, ставший тёмно-бурым. Такая же бурая липкая жижа заделала всё сиденье под ним, его брюки и успела собраться лужицей на полу. Леонид Сергеевич потрогал её пальцами, понюхал, лизнул. Когда-то давно он уже видел такую жижу, вот только вспомнить бы, где...

Вспомнил! Как он мог забыть, чёрт побери! Война! Тогда ещё майор, Морин видел, как подобная жидкость вытекала из умирающих солдат на Последней войне. Чёрт, да это же кровь! Самая настоящая кровь! А хлопок был ничем иным, как выстрелом из допотопного оружия, в котором ещё порох используется. И министра ранили в живот!

Генсек хлопнул себя по лбу и втопил в приборную панель кнопку вызова врача. Затем выругался и стал жать на кнопки вызова всех остальных: надо разобраться с бардаком, что они только что видели...

***

Урну с прахом министра народного спокойствия, маршала Рафаила Самуиловича Плина генеральный секретарь развеял над Китежем лично. Затем повернулся бледный к представителям ГлавНИИ, подманил пальцем того из них, кто был ответственен за борьбу с паразитами.

— Леонид Сергеевич, мы безмерно скорбим всем НИИ, как и весь прекрасный град Китеж, и выражаем наши соболезнования по поводу этой великой утраты...

— Заткнись. Тебе маршал уже три года, как поручил создать средство против паразитов. Как бишь их, «собак» или «кошек», кажется. Так?

— Так точно, товарищ генеральный секретарь. Наша лаборатория ведёт разработки в этом направлении, отчитываемся по форме тысяча четыреста восемьдесят восемь, подпункт «Щ». Показать вам...

Морин прервал собеседника жестом, его лицо постепенно наливалось кровью, рот начал захватывать воздух:

— Отчёты свои вместо туалетной бумаги используй! Лучше скажи: можно создать такой газ или ещё что, чтобы плебеев всех вытравить?

— В смысле, всех? Вообще?

— Ну не всех, а только тех, кто на улице. Полезных мы изолируем. А остальных чтоб свести в нуль. Можно?

Учёный побледнел, сглотнул.

— Я спрашиваю, можно? Говори, шкура учёная!

— В принципе, можно создать такой устойчивый штамм микроорганизмов, что они вымрут. Ну, большая часть, а кому надо сделаем прививки... Это займёт несколько лет, но результат будет. Надо только быть чертовски аккуратными...

— Даю тебе полгода. И чтоб к годовщине Революции состав был готов и мы зачистили этот клоповник. А иначе я избавлюсь от паразитов на теле стройного аппарата власти — от всего вашего НИИ. Ясно?

Заведующий лабораторией ещё больше побледнел и закивал, вытирая рукавом пот со лба. Генсек раскурил сигару и посмотрел на переливавшиеся на солнце всеми цветами радуги шестьдесят девять высоток Китежа. Всех вас, паразиты, сведём в нуль. Всех!

***

Состав распылили с дирижаблей над нижними ярусами в ночь празднования Революции. Распыляли в три захода, чтоб точно каждый плебей вдохнул свою дозу смертоносных бактерий. По решению Политбюро, штамм назвали в честь погибшего маршала «ПРС». Морин настоял, дабы «министр народного спокойствия навёл порядок в Китеже и на свои поминки». Очень быстро среди плебеев началась эпидемия с большим количеством летальных исходов, осталось лишь отдать приказ командам огнемётчиков о зачистке улиц и комнат нижних ярусов.

Однако что-то пошло не так. Всего через неделю после сообщений о начале эпидемии среди плебеев появились тревожные слухи, что заразилась часть работников заводов по поддержанию жизни, несмотря на вакцинацию. Скоро слухи подтвердились, а к ним добавился факт заражения армейских частей, принимавших участие в ликвидации тел погибших плебеев. К концу месяца заводы поддержания жизни практически остановились из-за массовой гибели своих рабочих, а болезнь поползла вверх по высоткам Китежа, преодолев рубеж в сто этажей всего за четыре дня. Поговаривали, что самозваный лидер плебеев приказал замуровать себя и своих заражённых помощников куда-то в систему вентиляции высоток, поэтому инфекция очень быстро распространялась на всех этажах, несмотря на все меры борьбы...

Леонид Сергеевич лежал уже третий день. Ему буквально с каждым часом становилось всё хуже, и генсек чувствовал, что умирает. Его ближайший помощник свалился неделю назад, а вчера перестал приходить и личный врач: видимо, тоже заразился.

Морин сполз с кровати, на четвереньках добрался до окна. Нажал на кнопку — жалюзи разъехались в сторону. Старик прижался лицом к стеклу и не узнал города: несмотря на поздний вечер, свет горел от силы в трети помещений, в то время как девять высоток были объяты пламенем и создавали над городом зловещее зарево. Генсек заплакал:

— Прости меня, Китеж!

***

Спустя сто сорок четыре года искусственный интеллект «Кэлхун» снова пробудился. Его приборы сигнализировали о случившемся в Китеже массовом вымирании вида Homo sapiens. Кэлхун запросил статистику с датчиков, расположенных в городе, и принялся анализировать полученные данные.

Через неделю работы на экран главного компьютера было выведено короткое сообщение: «Большая часть жителей Китежа-26 погибла в результате эпидемии искусственно созданного штамма микроорганизмов. Оставшиеся в живых особи не способны восстановить популяцию и вымрут максимум в течение пяти лет. Поскольку проект провалился, как и 25 проектов до него, воссоздание человеческого рода не представляется возможным. Оставшиеся в криобанке эмбрионы будут утилизированы.»