Видеозапись #1А

10:14, пятница, 11 июля 2017 г.

За темным кадром слышится приглушенный кашель.

Через мгновение снимается крышка объектива, и мы видим первое дрожащее изображение гостиничного номера. Обстановка строгая. Узкая кровать, на которой, очевидно, недавно спали; дешевый, из прессованного дерева, кофейный столик, заваленный блокнотами, поверх которых раскрыт ноутбук; потрепанное кресло, отодвинутое в дальний угол; прикроватная тумбочка, заставленная полудюжиной пустых бутылок из-под пива.

Еще один приступ кашля, после чего вступает мужской голос:

— Проверка звука. Раз, два, три, четыре…

Угол обзора камеры смещается, когда мужчина поворачивается к передней части номера. Безобразные занавески цвета испорченной горчицы закрывают утренний свет. Вздувшаяся от влаги дверь заперта на цепочку.

— …пять, шесть, семь, восемь, девять, десять.

Картинка гаснет, звук смолкает.

Видеозапись #2А

14:53, пятница, 11 июля 2017 г.

Дрожащая картинка, снимаемая с медленно движущейся машины.

Усеянные валунами поля с редкими фермерскими домами или амбарами сменяются…

…оживленной мощеной улицей с причудливыми кирпичными лавками. Пекарня. Рыбный рынок. Двухэтажный книжный магазин. Рестораны и пабы с выгравированными на оконных стеклах броскими названиями вроде «Ржавого шпигата», «Портерной под кливером» или «Грязной Нелли». Где-то сзади сигналит автомобиль, и мы ускоряемся, тогда как…

…главная улица заканчивается, уступая шумному порту на восточной стороне города, где лабиринт бурлящих активностью грязных доков простирается до самого горизонта. Омаролов-ные судна заставлены клетями. Лодки для ловли гребешков с похожими на когти сетями неподвижно стоят на причале. Целые флотилии рыбацких судов выгружают добычу: палтуса, пикшу, сельдь, меч-рыбу.

Машина резко останавливается у обочины, изображение расплывается.

— Вот он, леди и джентльмены.

Камера фокусируется, приближая изображение, и у нас едва получается разглядеть верхушку маяка, торчащего высоко над деревьями вдалеке. Его старинный прожектор сверкает в лучах дневного солнца.

— Боже, какой красивый.

Машина возвращается на проезжую часть. Картинка гаснет.

Мы слышим шум разбивающихся волн и видим узкую полосу песчаного пляжа в нижней части кадра. Остальное заполняет сверкающий синий океан и яркое безоблачное небо. Камера поворачивается влево, и мягкий песок начинает уступать скоплениям забрызганных прибоем иззубренных скал, которые, в свою очередь, плавно превращаются в береговые утесы. Их отвесные склоны возвышаются все сильнее и нависают над нами, когда камера показывает больше, смещаясь вдоль побережья. На вершине кручи, в самой высокой точке, обосновался одинокий маяк, грубые каменные стены которого выцвели и изгладились за многие годы бурь и отсутствия ухода. Позади него, совсем рядом, будто намеренно обеспечивая защиту, выстроилась плотная полоса деревьев. Между лесом и маяком, на рабице и колючей проволоке внушительного забора, сверкает солнце.

Камера приближается к маяку, и изображение выходит из фокуса. Мужчина регулирует его, и строение вырисовывается в мельчайших деталях. Голос за кадром дрожит:

— Вот он, леди и джентльмены. Вот он.

Мужчина держит камеру в левой руке, правой сжимает руль. Дорога — а называть ее таковой как минимум снисходительно — покрыта грунтом и гравием, и картинка трясется. Мы видим в основном прыгающее изображение внутренней приборной панели и обрывки голубого неба за замызганным лобовым стеклом. По радио тихо играет песня «Sympathy for the Devil»! группы «Роллинг Стоунз».

Еще через тридцать секунд слышится визг нуждающихся в ремонте тормозов, машина широко виляет, открывая зыбкий вид на каменный маяк, возвышающийся на травянистом мысе, и останавливается перед скалистыми утесами, опасно спускающимися к Атлантическому океану. Океан здесь достаточно темный и даже в этот ясный день выглядит сурово и зловеще.

Мужчина выключает двигатель, и мы тут же слышим вой ветра, проникающего в открытое окно. На переднем плане к нам, шаркая, приближается старик с редеющими седыми волосами, морщинистым лицом и в очках с толстыми стеклами.

Водитель выходит из машины, не отводя камеры от старика, и мы видим, как в верхнем углу кадра появляется рука: он приветственно машет.

— Здрасьте, — говорит человек за камерой, перекрикивая ветер, и идет навстречу старику.

Впереди, наблюдаем мы, старик шаркает по колышущейся траве. Он выглядит таким хрупким, что кажется, будто ветер может унести его и запустить над скалами. Поначалу мы думаем, что он улыбается. Но когда камера приближается к нему, понимаем, что ошибались: старик рассержен. Вид у него не слишком приятный — он напоминает скелет, ухмыляющийся из заплесневелого гроба.

— Выключи чертову камеру, — ворчит старик.

Картинка тотчас сменяется размытым пятном буро-зеленой травы: камера опущена.

— Лады-ы, это мы потом вырежем, — говорит себе мужчина за кадром. А потом, уже громче, добавляет: — Простите, я не думал, что это…

Картинка снова оживает, и мы видим каменный маяк вдалеке и слышим приглушенный грохот бьющих о берег волн. По качающемуся изображению маяка и неослабевающему вою ветра мы понимаем, что камера теперь прикреплена к штативу и находится где-то у края скалы.

Мужчина идет в кадре, неся за спиной рюкзак и что-то напоминающее пульт дистанционного управления. На вид около сорока пяти лет, косматые светлые волосы, изящные очки в темной оправе, модно потертые ботинки, глаженые джинсы и серый свитер. Он смотрит прямо в камеру, щуря от ветра зеленые глаза, и топчется на месте, выбирая лучшую позицию.

И устраивается как раз вовремя, чтобы стать свидетелем того, как особенно яростный порыв ветра сбивает штатив.

— Черт, — ругается он и бросается к камере, которая сильно кренится влево и ударяется о землю.

Раздается треск помех, и картинка пропадает.

Картинка появляется, и мы видим мужчину, который стоит перед маяком, направив пульт на камеру. Изображение больше не дрожит. Мужчина прячет пульт в задний карман джинсов и прочищает горло.

— Так, у нас всего несколько минут, друзья. Мистер Паркер очень торопится отсюда уехать. Он либо играет роль до крайности робкого и беспокойного владельца маяка и притворяется, будто ему некомфортно, либо в самом деле нервничает и хочет оказаться подальше от этого участка, которым его семья владеет уже целое столетие.

Мужчина наклоняется, его руки ненадолго исчезают из кадра, а потом появляются вновь вместе с рюкзаком, который он ставит на землю рядом.

Мужчина выпрямляется, но не по струнке, а сложив руки на груди.

— Меня зовут Томас Ливингстон, я автор бестселлеров «Несбывшиеся мечты», «Прах к праху» и еще одиннадцати успешных документальных книг о сверхъестественном. Сегодня я здесь, на продуваемом ветрами побережье Бухты Харпера на северной оконечности Новой Шотландии^, стою у подножия легендарного маяка Вдовьего мыса. Мыс назван так потому, что до того, как здесь появился маяк, на этих скалистых отмелях разбилось немало кораблей. Строительство маяка, согласно историческим сведениям, проводилось летом и осенью 1838 года Франклином Уошбёрном II, владельцем крупнейшего в Новой Шотландии рыболовного и игорного предприятия.

Тут Ливингстон мрачнеет.

— Едва ли кто станет оспаривать, что маяк резко снизил число крушений вдоль береговой линии — но какой ценой? За столетие накопилось немало легенд и рассказов очевидцев, которые подтверждают поверье, что маяк Вдовьего мыса проклят… либо, если выразиться точнее, населен призраками.

Легенда возникла еще во время строительства маяка, когда погибло трое рабочих, включая юного племянника мистера Уошбёрна II, который нашел смерть, упав с мостика на последней неделе работ. Тогда был ясный день, дул легкий береговой бриз. Были приняты все меры предосторожности. Причины трагедии так и не были выяснены.

Мрачные случайности продолжились, когда первый смотритель маяка, согласно всем источникам «человек непоколебимый», по имени Иен Галлахер необъяснимым образом лишился рассудка во время одной исторической бури и задушил жену, а потом перерезал себе вены разделочным ножом. Мистер Уошбёрн II утверждал, что Галлахер, вероятно, перенес какой-то «нервный срыв», и взял всю ответственность за случившуюся трагедию

на себя, поскольку лично нанял его на работу.

Однако многие жители бухты Харпера чувствовали, что здесь действовало нечто более темное, нечто неподвластное человеку.

В пабах стали перешептываться — обычно невнятно, тайком, поздними вечерами — о тревожных случаях, отравивших строительство маяка. Некоторые рабочие не сразу, но все же заходили достаточно далеко, чтобы произнести такие слова, как «проклятие» или «призраки», однако наиболее распространено было убеждение, что «с этим местом что-то не так».

В последующие десятилетия на территории маяка либо поблизости произошло еще порядка двадцати таинственных смертей, включавших хладнокровное убийство, самоубийство, необъяснимые несчастные случаи и исчезновения, массовое убийство целой семьи в 1933 году и даже, по слухам, совершенные дьяволопоклон-никами человеческие жертвоприношения.

После чудовищных событий 1933 года бесчеловечный убийца семейства Коллинз оставил письмо, в котором утверждал, что его «наставлял» некий призрачный гость. Тогда последний владелец маяка Вдовьего мыса, рыбный магнат Роберт Джеймс Паркер — да, это дед мистера Рональда Паркера, того застенчивого джентльмена, которого вы уже видели, — решил прекратить работу маяка и навсегда его закрыть.

По крайней мере, он надеялся, что это будет так…

Потому что в 1985 году старший сын Паркера, отец Рональда, заключил договор с киностудией «Юнайтед Артисте» из Голливуда, Калифорния, о съемках как внутри маяка, так и на прилегающей территории. Фильм, готический триллер под названием «Дух Розмари», снимался на протяжении полутора месяцев с середины сентября по начало ноября. Несмотря на зловещую репутацию маяка, съемки шли гладко… до последней недели, когда актриса второго плана Лидия

Перл повесилась на полированном железном ограждении, которое окружало мостик наверху маяка.

В специализированных изданиях сообщили, что мисс Перл была подавлена после недавнего разрыва со своим женихом, бейсболистом Роджером Бартелмом. Однако местные считали иначе. Они были убеждены, что проклятие Вдовьего мыса пробудилось от своего многолетнего сна и заполучило очередную жертву.

С тех пор не прошло и года, как летом 1986-го в окрестностях маяка пропали две девочки, и перешептывания переросли в крики.

Как бы то ни было, маяк снова закрыли спустя два года, в 1988-м, и впервые обнесли забором, так что попасть внутрь теперь можно было, лишь взобравшись на стопятидесятифутовые скалы, которые тянулись с его восточной стороны вдоль побережья Атлантики. То есть, другими словами, нога человека не ступала на маяк Вдовьего мыса уже почти тридцать лет…

Ливингстон выдерживает драматическую паузу, после чего, крепко стиснув зубы, делает шаг навстречу камере.

— …до сегодняшнего дня. Именно так: сегодня, впервые за три десятилетия, сюда войдет человек и проведет ночь в темном сердце маяка Вдовьего мыса. И этот человек — я, Томас Ливингстон. После нескольких месяцев одухотворенных — простите за каламбур — обсуждений и переговоров я сумел добиться права провести на легендарном маяке все выходные. Правила просты. Сегодня пятница, 11 июля 2017 года. Сейчас… — он посмотрел на часы, — восемнадцать часов девять минут по североамериканскому восточному времени. Через считаные минуты мистер Рональд Паркер, нынешний собственник маяка Вдовьего мыса, проведет меня через единственный вход и выход и, как только я окажусь внутри, запрет за мной дверь… — Ливингстон наклоняется, а потом возвращается в кадр с тяжелой цепью и замком. — Вот этим.

Он подносит цепь с замком к камере, выдерживает еще одну драматическую паузу, а потом бросает ее на землю за пределы кадра.

— Мне будет позволено взять с собой только еду и питье на три дня и три ночи, а также керосиновую лампу, фонарик, средства гигиены, два блокнота и ручки, эту видеокамеру, штатив и несколько запасных батарей. И еще…

Отступив на пару шагов, Ливингстон забирается правой рукой в рюкзак и быстро вынимает небольшое устройство.

— …цифровой диктофон «Сони», с памятью на тысячу часов и временем работы батареи примерно девяносто шесть часов без подзарядки. И да, прошу, можете считать это рекламой корпорации «Сони».

Он смеется — и мы на миг замечаем в нем того обаятельного автора с фотографии, что печатается на суперобложках его книг, — и кладет диктофон обратно в рюкзак.

— Мне нельзя брать с собой ни мобильный телефон, ни компьютер, ни что-либо в этом роде. Никакого доступа к Интернету. Никакой связи и, если что-то пойдет не так, никак нельзя будет запросить помощь. Три долгие и, надеюсь, насыщенные событиями ночи я буду совершенно отрезан от внешнего мира.

Мы слышим сердитый голос из-за кадра, и Ливингстон, встрепенувшись, смотрит в ту сторону. Затем снова в камеру, качает головой, лицо у него озадаченное.

— Ладно, друзья, пора начинать мое или, правильнее сказать, наше путешествие. Ведь я собираюсь записывать все свои наблюдения и самые сокровенные мысли, чтобы вы, мои читатели, оставались рядом. В следующий раз я сниму на видео, как вхожу в здание легендарного маяка Вдовьего мыса, где, по утверждениям некоторых людей, обитают призраки. Пожелайте мне удачи. Возможно, она мне понадобится.

— И-и-и снято…

Ливингстон несет камеру в руке, и мы от первого лица видим дрожащее изображение того, как он медленно приближается к маяку.

Мистер Паркер идет за кадром, но мы слышим его сиплый голос:

— В понедельник в восемь утра. Я буду здесь, и ни минутой позже.

— Это было бы идеально. Спасибо.

Дверь маяка постепенно приближается. Массивная, немало повидавшая, она сложена из тяжелых деревянных балок, вероятно с какого-нибудь старинного корабля, как выяснил в своем исследовании Ливингстон. Дойдя до нее, мужчины останавливаются.

— Уверен, что тебя не переубедить? — спрашивает старик.

Ливингстон поворачивается к нему, и мы наконец видим нелюдимого мистера Паркера крупным планом. Древний старикашка с шишковатой головой, обрамленной серо-голубым морем, что виднеется на заднем плане. Ливингстон смеется.

— Нет-нет. Все будет в порядке, обещаю.

Старик только кряхтит в ответ.

Камера поворачивается в сторону маяка и опускается. Мы мельком видим рюкзак Ливингстона, висящий у него на плече, а потом, на земле возле входа, грязно-белый холодильник с пластиковыми ручками для переноса. Ливингстон наклоняется к нему и берется за одну из ручек.

— Тогда желаю удачи, — произносит старик.

Камера снова поднимается и фокусируется на тяжелой деревянной двери. В кадре появляется морщинистая, покрытая старческими пятнами рука, держащая ключ. Она вставляет его в неразличимую на видео замочную скважину под огромной красивой ручкой и, прилагая немалые усилия, поворачивает.

Тяжелая дверь открывается с громким вздохом, и мы практически видим, как древний воздух вырывается наружу.

— Ух, как затхло, — замечает Ливингстон, прокашливаясь. Он протягивает руку в кадр и с резким скрипом распа-

хивает дверь до конца, являя абсолютную тьму.

— О да. Маяк тридцать лет дышал этим спертым воздухом.

Ливингстон делает паузу — будто сам этот «спертый воздух» замедляет его, — но затем снова берется за ручку холодильника и шагает вперед.

Ровно в то мгновение, когда Ливингстон переступает порог маяка, картинка, незаметно для него, пропадает. Исчезает полностью, за исключением временного кода в нижнем левом углу экрана, который показывает «18:14».

— Увидимся в понедельник утром, — говорит Ливингстон.

Старик, ничего не отвечая, закрывает дверь у Ливингстона перед носом. Картинка уже и так темная, и мы этого не видим, зато совершенно отчетливо слышим.

Затем мы различаем, как старик еще раз поворачивает ключ в замке и с трудом возвращает тяжелую цепь на место. Потом на мгновение звуки смолкают, а в следующее раздается

громкий щелчок висячего замка и последний лязг цепи.

И после этого — лишь тишина…

…пока в темноте не начинает шуршать одежда и не раздается глухой стук, с которым Ливингстон ставит на пол холодильник.

— Вот и началось, леди и джентльмены, наше путешествие в сердце маяка Вдовьего мыса. Сейчас я взберусь по двумстам шестидесяти восьми ступенькам винтовой лестницы в жилую комнату. В одной руке буду держать лампу, в другой камеру. Чуть позже я вернусь за едой и водой, но сначала проведу предварительный осмотр.

Мы слышим шаги по лестнице.

— Возведенный в 1838 году, маяк Вдовьего мыса достигает двухсот семидесяти футов в высоту, построен из камня, преимущественно гранита с соседнего карьера, и расположен примерно в семидесяти пяти ярдах от отвесных скал над бурными водами Атлантики…

Мы слышим тяжелое дыхание Ливингстона и замечаем в нижнем левом углу временной код — он показывает «18:30». Остальная часть кадра по-прежнему погружена в темноту.

— Двести шестьдесят шесть… двести шестьдесят семь… двести шестьдесят восемь. Итак, мы достигли вершины, леди и джентльмены, и это очень кстати. Ваш искренний ведущий чувствует себя немного… измотанным, вынужден признаться.

Несмотря на отсутствие изображения нам несложно представить, как Ливингстон бросает рюкзак и поднимает лампу, чтобы осмотреть место, где ему предстоит провести следующие три ночи.

— Что ж, как вы сами, несомненно, видите, мистер Паркер не врал, когда говорил, что здесь все в весьма плохом состоянии. Мне даже кажется, он недооценил разруху, которая здесь наблюдается.

Наступает небольшая пауза. Затем наше воображение рисует, как Ливингстон медленно поворачивается кругом, пытаясь разглядеть что-то в тенях.

— Однако, несмотря на все это жалкое состояние, почти ощущается, что на маяке Вдовьего мыса обитает что-то живое. Воздух здесь плотный и застоявшийся, но кажется, будто сама тишина состоит из некой субстанции, она задерживает дыхание, если хотите, она будто бы ждет. Журналисты и читатели годами спрашивали меня, какое место из всех, что я посетил, было самым одержимым. До сегодняшнего дня я всегда отвечал, что это печально известный дом Веласко в горах к северу от Нью-Йорка. Интересно, останется ли мой ответ прежним после этих выходных?

Глубокий вздох.

— Думаю, сейчас я немного отдохну, а потом рискну подняться в световую комнату и, может, даже выйду на мостик, если он окажется достаточно прочным, а после этого уже спущусь за едой и водой. Сейчас я немного приду в себя, приберу здесь и вернусь к вам. Кроме того, как только немного освоюсь, обещаю рассказать о загадочных происшествиях, которые упоминал ранее, и о многих других, на этот раз во всех подробностях.

Звук шаркающих шагов.

— Но сначала, прежде чем я отключусь… господи боже… здесь всего одно окно… но давайте взглянем на минутку, какой великолепный из него открывается вид.

Голос Ливингстона наполняется подлинным благоговением. Фальшивая театральность исчезает напрочь, каждое его слово становится по-настоящему искренним.

— Сияющий океан до самого горизонта… и даже дальше. Этого зрелища почти достаточно, чтобы лишить меня дара речи. — Хихиканье. — Почти.

Временной код исчезает — запись заканчивается.

Да уж, это довольно странно и печально. Оставив вас, я вернулся вниз и принес еды и воды на день, потом потратил немало времени на уборку. Когда я со всем этим справился, я присел отдохнуть и проверить видео, которое снял ранее.

Первые несколько записей оказались в порядке, не считая разве что мелких шероховатостей, но, когда я добрался до седьмого файла… я заметил проблему. Я был в шоке, когда увидел, что аудиодорожка воспроизводилась нормально, а вот видео, похоже, дало какой-то сбой, как только я взошел на маяк. То есть как только я очутился внутри.

Я стал проверять объектив, сделал несколько тестовых видео, но результат каждый раз оказывался все тем же: аудио записывалось нормально, но видео не записалось вообще. Честно говоря, мне все это кажется скорее загадочным, чем тревожным, даже учитывая, что этот сбой произошел в довольно необычный момент.

Возможно, в камере что-то сломалось, когда ветер повалил ее на камни. Или… возможно, нечто потустороннее, что, по слухам, обитает на маяке Вдовьего мыса, дало знать о своем присутствии. Думаю, время еще покажет.

А пока этот диктофон компании «Сони» — да, слышите, «Сони»! — послужит моей цели ничуть не хуже.

На тот случай, если пытливым умам интересно, что еще лежит у меня в рюкзаке, давайте проведем быструю инвентаризацию его содержимого.

(Звук открывающейся молнии.)

Итак, посмотрим. У нас два запасных комплекта одежды. Чистые носки. Потрепанная колода карт. Ручной фонарик. Два рулона туалетной бумаги, которые, очень надеюсь, мне не понадобятся. «Имодиум»^, прошу, твори свои чудеса. Набор посуды: вилка, ложка, нож. Соль и перец. Дезодорант. Зубная щетка и паста. Салфетки. Антисептик для рук. Глазные капли. Жвачка. Зубочистки. Наскучивший мне сборник эссе Джорджа Оруэлла в мягкой обложке. И конечно, диктофон «С-с-сони», на который я записываю все это прямо сейчас.

Вот и все, друзья. В рукаве я ничего не прятал.

Вечер добрый. Я только что впервые поужинал на маяке Вдовьего мыса. Ничего особенного: сэндвич с ветчиной и сыром, намазанный горчицей, со свежими фруктами, на десерт — тонкий ломтик домашнего морковного пирога. После этого я разобрался со своими многочисленными заметками, и теперь пришло время очередного исторического экскурса.

Я уже упоминал, что внутри и в окрестностях маяка Вдовьего мыса имел место ряд тревожных происшествий. А также я обещал рассказать подробно о нескольких менее известных трагедиях и необъяснимых событиях, ставших частью неоднозначной истории маяка. И я обязательно это сделаю.

Однако, чтобы было проще разобраться, сначала я расскажу о трех-четырех недавних и широко известных историях, связанных с маяком Вдовьего мыса. И сделаю это в хронологическом порядке.

Как я уже указал, в 1933 году здесь произошло массовое убийство семьи Коллинз. Но я не упомянул страшных подробностей. Вечером 4сентября 1933 года смотритель Патрик Коллинз пригласил на маяк своего шурина и троих местных поиграть в карты и выпить виски. Подобное традиционно случалось каждый месяц, поэтому не вызвало особенной тревоги ни у жены Патрика, Эбигейл, ни у его двоих детей, двенадцатилетней Дилейни и восьмилетнего Стивена. Как это зачастую бывало, они проводили вечер в смежной спальне за настольными играми и чтением.

Одним из мужчин, которых пригласил в тот вечер Патрик, был близкий друг его шурина, рабочий с соседнего дока. Его звали Джозеф О’Лири, и все считали его человеком спокойным. Пожизненного холостяка О’Лири, пожалуй, больше всего в городе знали как человека, в одиночку предотвратившего ограбление банка, когда неудав-шийся грабитель выбежал и врезался во внушительную грудь О’Лири. Последний просто взял негодяя в удушающий медвежий захват и продержал до тех пор, пока не подоспели представители власти.

По свидетельству шурина Коллинза и остальных двух выживших игроков — Джошуа Темпе, счетовода, и Дональда Гарланда, рыбака, — вечер 4 сентября проходил вполне типично для их посиделок. Коллинз и Темпе перебрали с выпивкой и играли небрежно, а их голоса по ходу вечера звучали все более громко и невнятно. Шурин, с другой стороны, переел арахиса и острого вяленого мяса, после чего, как обычно, вызвал немало жалоб ввиду своего столь же острого метеоризма. О’Лири был привычно спокоен и любезен весь вечер, и если относительно него и можно было сделать какое-либо наблюдение, то оно, по единодушному признанию остальных, состояло в том, что всю вторую

половину игры О’Лири сопутствовало несказанное везение.

К концу вечера, когда было уже чуть за полночь, подавляющее большинство монет, находившихся на столе, было собрано рядом с О’Лири, тогда как вторым, с крупным отставанием, закончил много ворчавший Дональд Гарланд. Мужчины надели пальто, пожелали друг другу спокойной ночи, медленно и неуверенно спустились по винтовой лестнице и разошлись по домам.

Все, кроме Джозефа О’Лири.

Добравшись до своей съемной квартиры на Уэстбери-авеню, О’Лири отправился прямиком за кухонный стол, где больше часа сочинял ныне известное, бессвязно написанное письмо, в котором объяснил, что ранее этим вечером, когда во время перерыва в игре зашел в туалет, он испытал тревожное — хотя и, как он признался, волнующее и раскрепощающее — сверхъестественное воздействие.

В 1933 году, чтобы облегчиться на маяке Вдовьего мыса, нужно было спуститься в то место, которое довольно грубо, но емко именовалось сральником. Стоило человеку оказаться в этом уединенном и тускло освещенном месте, у него сразу появлялось желание закончить свое дело как можно скорее, потому что обстановка там была весьма жуткая и оно явно не предусматривало никакого комфорта.

И именно там, в этом сральнике, как утверждал О’Лири, ему явился призрак прекрасной девушки. Она предстала перед ним в развевающемся белом халате, сперва испугав своим бестелесным шепотом, но затем соблазнив словами и объятиями.

К игре О’Лири вернулся, пребывая в оцепенении. В письме он признавался, что ему казалось, будто все это было сном.

Но было ли то во сне или наяву, как только О’Лири закончил письмо, он встал из-за стола, взял самый тяжелый молот из своего инструментария и вернулся на маяк Вдовьего мыса, где ранее намеренно не запер за собой дверь, как это делалось обычно. Затем поднялся по двумстам шестидесяти восьми ступеням — и забил каждого члена семьи насмерть, пока те лежали у себя в постелях.

Завершив бойню, он вышел на мостик — возможно, чтобы увидеться со своей бестелесной возлюбленной, сообщить ей, что выполнил задание, которое она ему поручила, — и, перелезши через железное ограждение, просто вышел в беззвездную ночь.

Рано утром тело О’Лири нашел местный рыбак: оно разбилось о каменистую землю. Вскоре после этого прибыли представители властей и обнаружили еще более страшную сцену, что развернулась внутри маяка. Голосовая запись #4Б 21:41, пятница, 11 июля 2017 г.

Полагаю, в свете неисправности камеры мне следует вкратце описать мою обстановку на маяке Вдовьего мыса. Не только чтобы мои потенциальные слушатели смогли составить точную картину у себя в голове, но и чтобы я сам смог сделать это в дальнейшем, когда засяду писать книгу.

Представьте, если хотите, трехэтажное строение, которое ждет вас наверху длинной извилистой лестницы маяка Вдовьего мыса. Много лет назад, когда маяк еще действовал, лестница выходила сначала в место, которое называлось жилой зоной. Это было на удивление большое и уютное пространство, которое обычно делилось на хозяйскую спальню, вторую спальню, поменьше, гостиную и рабочую кухню, где стоял узкий обеденный столик.

Но все эти удобства с маяка давно убрали, и теперь здесь остались только захламленные складские помещения, причем самого отвратительного толка. Почти каждый квадратный фут на этом уровне занимают заплесневелые картонные коробки, набитые крошащимися книгами и газетами, штабели гниющих бревен и ржавых металлических прутьев, стародавние, тоже проржавевшие коробки передач размером с автомобильные шины, пустые прогнившие бочки из-под горючего и запыленная, развалившаяся мебель рубежа веков. Но пугает из этого больше всего, пожалуй, кучка затянутых плесенью рук и ног манекенов, которая свалена в темном углу. Что она здесь делает, я даже вообразить себе не могу. Ах да, и еще одна последняя нотка тревоги: здесь гнездятся крысы, я в этом совершенно уверен.

Ладно, поднимаемся выше. На следующем уровне, в месте, которое обычно называется смотровой или зоной обслуживания, где хранилось горючее и другие припасы и где смотритель маяка зачастую нес вахту, мне и предстоит провести следующие три ночи. Эту комнату единственную пусть и расчистили от большей части мусора, но вид у нее такой, что не скажешь, чтобы было заметно, будто ее хоть раз убирали за последнее столетие. Деревянный пол затянут неприятной пленкой из пыли и грязи и усеян крысиным пометом. Огромные завесы паутины украшают стены и окутывают разбросанные предметы старой мебели. С места, где я сейчас стою, если посмотреть направо, видно антикварный комод, который в приемлемом состоянии потянул бы на пятизначную сумму. Рядом с ним, на полу, лежит мой спальный мешок, рюкзак и прочие принадлежности. Если я посмотрю налево, то увижу кофейный столик, под искривленной столешницей которого, возможно, еще копошится жизнь. Позади него, на стене, кто-то из прежних посетителей маяка вырезал свои инициалы на одной из опорных балок: Д. К. Мне остается только гадать: кем был этот Д. К. — мужчиной? женщиной? ребенком? Было ли ему хорошо здесь, на маяке Вдовьего мыса? Или, может, было страшно?

И наконец, если я посмотрю прямо перед собой, в глубокие тени, которые тянутся к дальнему концу комнаты, то увижу темную зияющую пасть лестницы.

Пройдя по последнему ее отрезку на самый высокий уровень маяка, я окажусь в застекленной световой комнате. Вокруг нее тянется печально известный мостик, где случилось столь много необъяснимых и трагических событий. Сделанная из чугуна, эта высокая галерея, как говорят, открывает самый прекрасный вид на океан во всей Новой Шотландии, а то и на всем Восточном побережье.

И на этой соблазнительной подробности, леди и джентльмены, наш тур по маяку Вдовьего мыса завершается.

Уже поздно, и у меня слипаются глаза. Я довольно устал после всего, что сделал за день, поэтому желаю вам спокойной ночи и приятных сновидений. Сам же молюсь, чтобы мой сон прошел без помех, потому что завтра нужно рано вставать. Впереди ждет много интересного.

(Невнятно.)

Не могу. Не хочу. Они… мои друзья. Голосовая запись #7Б

Доброе утро, и какое же оно прекрасное, это утро!

И если для человека, который провел ночь на грязном, заброшенном и, согласно бытующему мнению, проклятом маяке, по голосу я кажусь радостным и отдохнувшим, то это потому, что так оно и есть. Я действительно радостный и отдохнувший.

Да, поверьте, друзья, я сам удивлен не меньше вашего.

Началась моя ночь не самым многообещающим образом. Я хоть и влез в спальный мешок и погасил лампу в начале двенадцатого, уснуть не мог как минимум до половины первого. Почему? Точно не знаю. Может, от возбуждения. Может, от тревоги. Или же виной всему неожиданно холодный пол, который я ощущал костями даже сквозь дорогущий спальник. Я и сейчас в воздухе чувствую липкий холодок.

Все это время я лежал и слушал, как маяк нашептывал свои тайны, и в моем истощенном мозгу эхом отражалась единственная мысль: что я надеюсь здесь найти?

Этот вопрос мне задавали множество раз, пока я готовился к приключению: мистер Рональд Паркер, мой литературный агент, даже бывшая жена, — список можно продолжать, — и мне ни разу не удавалось найти ответ, который хоть сколько-нибудь отражал бы действительность.

До последней ночи, когда — во время этого внезапного приступа бессонницы, пока я лежал на ледяном полу, раздумывая, действительно ли я слышу… далекий глухой лязг цепей где-то внизу и сбивчивое шарканье крадущихся шагов по пыльной лестнице… или мне только кажется? — ответ вдруг явился мне с поразительной ясностью.

Что я надеюсь здесь найти?

Неоспоримое доказательство того, что на маяке Вдовьего мыса обитают призраки? Неопровержимое свидетельство того, что здесь отродясь не бывало ничего сверхъестественного, а все истории и легенды не более чем старинные байки и суеверия?

Ответом, понял я, ничто из вышеперечисленного не являлось — и в то же время все это одновременно было им.

Я осознал: мне все равно, что я найду здесь, на маяке Вдовьего мыса. Я не ищу материала для книги или фильма. Я не ищу славы и богатства.

Я просто ищу правду.

И как только я постиг это освобождающее откровение, мои глаза закрылись и я провалился в глубокий спокойный сон.

Существует примерно с дюжину книг и бесчисленное множество веб-сайтов, посвященных мрачной истории маяка Вдовьего мыса. В 2001 году студент-режиссер из Бостонского колледжа потратил почти девять месяцев на создание серьезного документального фильма о трагедиях, что происходили в районе этой печально известной достопримечательности. Полуторачасовая картина под названием «Проклятие Вдовьего мыса» была показана на кинофестивале «Сандэнс» в Парк-Сити, штат Юта, и выиграла несколько наград, включая престижный приз зрительских симпатий. Фильм и сейчас можно заказать на DVD или посмотреть на каналах, предоставляющих видео по запросу.

Но лишь в малой части этих работ предпринимались попытки исследовать истоки проклятия маяка Вдовьего мыса. Фрэнсис Доббс в своем основательном труде «Логово дьявола» утверждал, что первый владелец маяка, Франклин Уошбёрн II, характеризовался недобросовестными методами ведения дел и еще более развращенными нравственными устоями. Ходили слухи, что Уошбёрн был ответственен за убийство своего старшего брата, еще когда подростком работал на отцовском рыболовном флоте, а также за смерти нескольких злосчастных деловых партнеров в последующие годы. Кроме того, Уошбёрн был известен как бабник, заядлый игрок и лютый пьяница. Доббс заявлял, что именно из-за темного сердца Уош-бёрна и родилось проклятие.

Первый библиотекарь и известный историк из Бухты Харпера, Вилма Форсайт, с уважением отвергает утверждение мистера Доббса. Она полагает, что причиной происходящих на маяке несчастий служит камень, из которого тот построен. Громадные гранитные плиты были привезены из расположенного поблизости карьера, которым владел человек по имени Джеральд Мак-Клирнан. Вместе с женой Милдред, Мак-Клирнан считался уважаемым членом своего прихода и видным предпринимателем. Милдред управляла одной из двух первых пекарен Бухты Харпера. Но о чем горожане не знали долгие годы, так это о сексуальных отклонениях Мак-Клирнанов: Джеральд и Милдред имели обыкновение одурманивать и запирать у себя беглых юношей и девушек, которых встречали в прибрежных доках. Когда их наконец поймали — скорее волей случая, чем благодаря полицейскому расследованию, — Мак-Клирнаны держали у себя в подвале четырнадцатилетнюю девочку, которую неоднократно пытали и насиловали. Вилма Форсайт, благочестивая протестантка, была непоколебима в убеждении, что зло, обнаруженное в доме Мак-Клир-нанов, передалось маяку Вдовьего мыса именно с камнем из карьера.

Но, пожалуй, наиболее популярная версия принадлежит давнему жителю Новой Шотландии, выдающемуся историку и коренному американцу Уолтеру Логану. Он считал, что кусок суши, известный как Вдовий мыс, изначально был частью священного захоронения, которое оберегалось одной из «защитных молитв» индейского племени микмак. Такие молитвы предназначались для того, чтобы умерших не беспокоили во время их «перехода в мир духов». Если же духов прервать и нарушить их покой, то, по легенде, они не могли найти свой путь и обрекались на вечные скитания по земле.

Я сделал ряд развернутых заметок относительно этих и нескольких других теорий, но я расскажу о них позднее. Что же касается моего собственного мнения насчет истоков проклятия Вдовьего мыса, то могу сказать лишь одно: время покажет.

Итак, я закончил утреннюю зарядку и слегка позавтракал, а значит, пришло время для очередного исторического экскурса.

Как я уже отметил в первой записи — а я постараюсь поменьше повторяться, — в сентябре 1985-го в Бухту Харпера «пришел» Голливуд. Или, если точнее, Голливуд «пришел» на маяк Вдовьего мыса.

Хотя городские чиновники и горстка местных торговцев были в восторге от финансовых вливаний, которые доставались Бухте Харпера от кинопроизводства, подавляющее большинство горожан выразили крайнее беспокойство и даже гнев, едва узнали, что тема фильма так тесно переплетается с трагической историей маяка. Одно дело просто сдать маяк в аренду для киносъемок, но для фильма ужасов? Еще и про призраков? Многим жителям Бухты Харпера это показалось морально неправильным. И опасным. Группа женщин из Библиотечной ассоциации Бухты Харпера даже выходила с пикетом перед съемочной площадкой, но после недели неестественно суровой погоды сдалась и ушла в тепло.

«Дух Розмари» имел бюджет свыше восьми миллионов долларов. В главных ролях снимались Гарретт Атли и Бритни Лонгшир, известные по скромным хитам студии «Юнайтед Артисте». Популярная актриса дневных сериалов Лидия Перл исполняла второстепенную роль и, по мнению многих, затмила всех остальных актеров своей вдохновленной и лихой игрой.

Цитируя режиссера фильма Генри Ротшильда: «Лидия, эта милая девушка, сыграла роль всей своей жизни. Каждый день она выходила на площадку преисполненная энергии, великолепно подготовленная, и я не сомневался, что она была способна на удивительные вещи. Произошедшее невообразимо трагично».

Исполнительный продюсер Даг Шерреттс, известный по «Дымку из ствола», добавил: «Никаких признаков стресса у нее не было. В день, когда это случилось, мы завтракали с Лидией, сидели на улице и смотрели, как солнце сверкает на поверхности океана. Она выглядела очаровательно. Ей здесь нравилось. Она была в прекрасном настроении, с нетерпением ждала съемок своей последней сцены, которые были запланированы на вечер. И была уверена, что они с Роджером справятся со своими проблемами и поженятся. Ничто не предвещало беды. Ничто».

Остальные актеры и члены съемочной группы, давшие показания, сообщили о мисс Перл и событиях ночи 3 ноября 1985 года примерно то же самое. Лидия, по всеобщему мнению, была в добром расположении духа, ее любили и уважали, а ее смерть повергла в шок каждого, кто участвовал в работе над фильмом.

Однако существовало и другое мнение по этому поводу, и принадлежало оно Карлосу Пенье, знаменитому оператору «Духа Розмари». Сразу после смерти Лидии Перл Пенья был в числе немногих членов группы, отказавшихся давать комментарий. Тогда это списали на его скрытный нрав. Такие, какой, в Голливуде были редки: скромные и замкнутые, да в столь публичном бизнесе.

Пятнадцать лет спустя, умирая от рака легких у себя в Мексике, он рассказал журналисту «Вэрайети» совсем другую историю:

«Я работал больше чем над сотней фильмов, но никогда не видел ничего подобного. Оно преследует меня по сей день.

Все ушли на обеденный перерыв, и я думал, что остался на маяке один. Я готовился к следующей сцене, делал пробные снимки и как раз подумывал сменить угол второй камеры, когда услышал шепот, который шел с нижнего уровня. Это меня немного удивило, но я решил, что кто-то из актеров просто прогоняет свою сцену. Через пару минут шепот стал громче и напряженнее, настолько, что я уже не мог сосредоточиться и пошел посмотреть, что там.

На нижнем уровне кто-то обустроил комнату отдыха. Там было тесновато, но все же хватало места для небольшого холодильника и нескольких не слишком удобных стульев.

Когда я дошел до дверного проема, то удивился, что в комнате было темно. Ведь минут за десять до этого, когда я проходил мимо, свет еще горел. Я подумал, что как только там услышат мои шаги, то перестанут читать текст и позовут меня, но этого не случилось. Шепот продолжался. Голос был женский, и теперь, когда я смог разобрать слова, у меня по спине пробежал холодок. Что бы за женщина ни пряталась там в темноте, она явно не прогоняла сцену: она разговаривала сама с собой.

Мне стало не по себе, но я просунул руку в дверной проем и включил свет.

И пришел в изумление, когда увидел, что в дальнем углу комнаты лицом к стене стоит Лидия Перл. Но шепот, несмотря на мое вторжение, не смолк.

Я позвал ее:

— Лидия? Прости, что побеспокоил.

Она не ответила. Я подошел ближе, сердце у меня забилось сильнее.

— У тебя все хорошо? — Я был уже почти рядом с ней.

Снова никакого ответа. Только этот безумный шепот, будто она спорила сама с собой. Лидия стояла неподвижно, свесив руки по бокам.

Когда я оказался достаточно близко, я, стараясь не спугнуть ее, тихо позвал ее по имени и нежно положил ладонь ей на плечо. Она вдруг развернулась и быстро, как гремучая змея, выбросила вперед руку, целясь мне в глаза. Я, пораженный, отступил, не давая ей приблизиться.

Ее лицо запомнилось мне лучше всего, оно и сейчас является мне во снах. Оно было перекошено от ярости. С губ свисала нить слюны. Зубы обнажены в оскале. Но хуже всего — глаза. Невероятно большие и не похожие ни на какие человеческие. Совершенно дикие, они горели невообразимой ненавистью. Эта девушка, с которой я был едва знаком, хотела меня убить, она была готова сожрать меня.

А потом все закончилось — так же быстро, как началось. Ее лицо расслабилось, руки опустились, она отступила, быстро заморгав, будто очнулась ото сна. Глаза будто бы обрели фокус, и она увидела меня. То еще, наверное, было зрелище. Она заплакала. Сказала: «Простите» — и выбежала из комнаты, задев меня, когда протискивалась мимо. Кожа у нее при этом, помню, была холодная как лед.

Позднее тем вечером, когда до моей гостиницы дошла новость о ее самоубийстве, я не был удивлен. Огорчен, но не удивлен.

Я никогда об этом не рассказывал и никогда больше не расскажу».

Согласно статье Уильяма Маршалла, журналиста «Вэрайети», Карлос Пенья, рассказывая эту жуткую историю, сжимал в руках четки и несколько раз крестился. А через полтора месяца после этого он умер.

Волею судьбы мне стало известно, кто вырезал инициалы «Д. К.» на стене моей комнаты. Я рылся внизу в стопке старых газет и судовых журналов, искал что-нибудь интересное по истории Вдовьего мыса и наткнулся на дневник.

Он был в потертой коричневой коже и в пятнах плесени, но, в отличие от прочего мусора, сохранился во вполне читаемом виде. На внутренней стороне обложки, написанное выцветшими, но еще достаточно четкими чернилами, стоит имя Дилейни Коллинз. Да-да, двенадцатилетней девочки из несчастного семейства Коллинз.

Первая запись была короткой и достаточно милой:

7 февраля

Меня зовут Дилейни. Мне 12 лет, и я живу на маяке в Бухте Харпера, Новая Шотландия, с мамой, папой и братом Стивеном. Мы переехали сюда почти год назад, и мне здесь нравится. Отсюда видно океан и деревья, и иногда кажется, будто я могу смотреть с этой высоты до самой бесконечности. Единственное, что мне тут не нравится, это лестница. Мама говорит, когда я подрасту и мои ноги станут длиннее, будет легче, но я не очень в этом уверена.

Привет еще раз. Последний час или около того я занимался тем, что делал заметки в блокноте и просматривал найденный дневник. Как и следовало ожидать, когда автор — двенадцатилетняя девочка, живущая в тесноте со своей семьей, большинство записей ограничивается поверхностными размышлениями и детскими жалобами. Вот для примера:

24 февраля

Стивен такой негодник. Он вонючка и вредина, но ему никогда не достается. Каждый раз выходит, будто это я виновата. Особенно когда папе не все равно. Я знаю, он всегда хотел, чтобы я тоже родилась мальчиком. А я иногда хочу, чтобы я была единственным ребенком.

И еще один пример поэтического изящества:

9 апреля

Джастин Эпплби такой кретин. Сначала говорит мне, что считает меня красивой и я ему нравлюсь. Потом рассказывает друзьям, что я никак не оставлю его в покое и что он меня ненавидит. И боится сказать мне это в лицо. Если скажет, я ударю его в нос.

Воистину юная невинность, леди и джентльмены. Не думаю, что найду в этом журнале что-либо полезное, но в любом случае это удивительная находка. Скоро обед, а потом будет еще один исторический экскурс, даже еще более вопиющий, чем тот, что был утром.

Я уже упоминал, что несколько раз слышал в этом безлюдном строении эхо шагов? Один раз ночью и еще два раза утром. Я вполне уверен, что мне не показалось, но если это действительно так, то что бы это могло быть? Неужели маяк Вдовьего мыса, после стольких лет, до сих пор оседает в этой каменистой почве? Или, может, суровый атлантический ветер ищет путь, проникая сквозь толстые каменные стены? Или голодные крысы рыщут в поисках пищи? Или это неупокоенные духи?

Честное слово, я не знаю, как это понимать. Я сидел, дописывал свои заметки, а потом решил, что мне не помешало бы немного свежего воздуха. Я оставил блокнот открытым на той странице, где остановился, и вышел на мостик минут на пятнадцать. Или от силы двадцать. А когда вернулся, то увидел кое-что неожиданное. За время моего отсутствия блокнот каким-то образом перелистнулся на следующую страницу, где еще не должно было ничего быть. Я обнаружил два слова, выведенные аккуратными печатными буквами:

МЫ ЗДЕСЬ

К черту все эти клише из ужастиков, ребята, но у меня уже мурашки по коже. Аж до костей пробирает. У меня нет этому никакого рационального объяснения. Хочется только, чтобы заработала камера и я смог это записать.

Ладно, пока у меня голова перестала идти кругом и я кое-как собрался с мыслями, давайте расскажу еще одну историю из славного прошлого маяка.

Не прошло и года с широко обсуждаемой, но оставшейся спорной гибели

голливудской старлетки Лидии Перл, как маяк Вдовьего мыса вновь оказался в центре внимания, когда исчезли две девятилетние близняшки, дочери магната недвижимости Харлана Эллингтона. Случилось это днем 7 июля 1986 года.

Мистер Эллингтон с семьей — женой Лоррейн, красивой и чопорной потомственной аристократкой, и дочерями, Катриной и Даниэллой, столь же замечательными, как их мать, — проводили лето в Бухте Харпера, чтобы быть ближе к брату мистера Эллингтона, который жил в соседнем Кембридже, а мистер Эллингтон мог осмотреть потенциальные объекты для вложений. В том числе давно заброшенное поле для гольфа на Каменистом мысу и большой участок, на котором располагался маяк.

По слухам, мистер Эллингтон оказывал непомерное давление на семью Паркеров, чтобы ему продали землю и он смог построить здесь закрытый коттеджный городок с лучшими видами на океан во всей Новой Шотландии.

Также из слухов следовало, что представитель Паркеров неоднократно отвечал Харлану Эллингтону, чтобы тот пошел к черту.

Но, несмотря на враждебные отказы Паркеров принять даже самые выгодные предложения, большинство жителей Бухты Харпера были чрезвычайно рады семье Эллингтонов. Многие объясняли это простым новошотландским гостеприимством, тогда как горожане с более пессимистичным складом ума утверждали, что местные просто почуяли запах немалых денег. Миссис Эллингтон приобрела известность большой транжиры в местных лавках и бутиках, а мистера Эллингтона ценили за щедрые чаевые, которые он раздавал во множестве пабов и ресторанов.

В день, когда исчезли близняшки, мистер Эллингтон с женой встречались со Стивеном и Дженнифер Кеп-нес, семейной четой, которая владела гостиницей в соседнем Рестоне. Две пары уселись за обильный и продолжительный обед в центре Бухты

Харпера, после чего прогулялись до близлежащего Грант-парка. Встреча, по общему мнению, вышла приятной и продуктивной.

По крайней мере, так им казалось.

Однако Эллингтоны не знали, что примерно в то время, когда им подали десерт, няня их детей, местная девушка по имени Шери Дельмонико (еще не оправившаяся после празднования своего девятнадцатого дня рождения накануне) уснула на антикварном диване в арендованном ими доме на Тапело-лейн, оставив близняшек без присмотра.

Когда Эллингтоны вернулись ближе к вечеру домой, то увидели, как обезумевшая от тревоги няня кругами носится по дому и зовет девочек. И пока миссис Эллингтон отчитывала рыдающую няню за ее вопиющую безответственность, мистер Эллингтон быстро обыскал дом. Не снискав удачи, он принялся осматривать двор, пока не заглянул, наконец, в открытый гараж, откуда, заметил он, исчезли велосипеды, на которых катались девочки.

Почувствовав обманчивое облегчение, он велел жене и няне побыть снаружи на случай, если девочки вернутся раньше него, а сам сел в машину и поехал их искать.

Эллингтон изначально выбрал дом на Тапело-лейн по двум основным причинам: во-первых, он был обставлен привычным их семейству образом, а во-вторых — находился всего в полутора милях от маяка Вдовьего мыса. И мистер Эллингтон немедленно направился в ту сторону, надеясь догнать девочек прежде, чем те доберутся до маяка. По пути Эллингтона бросало в дрожь при мысли об отвесных утесах и острых скалах, которые поджидали внизу.

У него упало сердце, когда он доехал до конца сыпучей гравийной дороги и заметил пару велосипедов, опрокинутых на травянистом лугу на полпути между маяком и скалами.

Эллингтон ударил по тормозам и выбежал из машины, выкрикивая имена девочек. Когда ответа не последовало, он сразу пошел к маяку и дернул старую деревянную дверь. Та оказалась надежно заперта, к тому же на ней висела большая табличка «Вход воспрещен». Затем, чувствуя, как сердце вырывается у него из груди (так он позднее рассказывал об этом жене), он осторожно приблизился к краю утеса и посмотрел вниз. И вглядывался туда несколько минут, почти завороженный разбивающимися о скалы волнами. Наконец, шепча молитвы благодарности за то, что не обнаружил качающихся в прибое изувеченных тел своих дочерей, он отступил от края и стал искать их в близлежащем лесу.

Через некоторое время, обессиленный и взмокший от пота, он вернулся к машине и помчался домой, чтобы вызвать полицию.

Пока пара детективов с каменными лицами опрашивала мистера и миссис Эллингтон и по-прежнему всхлипывающую няню, еще десятка полтора полицейских — с неохотного разрешения семьи Паркеров — обыскивали маяк и его окрестности. Поиски, впоследствии затронувшие и воды близ

Бухты Харпера, продолжались остаток дня и всю ночь, но ни единой зацепки, которая пролила бы свет на слупившееся, найти не удалось.

На следующее утро исчезновение девочек стало главной новостью на обоих местных каналах и основной темой бесед во всех городских кафе. Тотчас распространилась молва: проклятие вернулось, Вдовий мыс забрал еще две жизни.

Ко второй половине дня на фонарных столбах и витринах магазинов появились объявления с фотографиями улыбающихся близняшек. Десятки горожан присоединились к поискам.

Местная жительница, Бетани Дир-филд, давая интервью одному особенно целеустремленному репортеру Второго канала, пока пробиралась сквозь чащу леса, заявила:

— Мы должны найти этих милых девочек. Они всегда были такими воспитанными, они просто сияли, когда заходили ко мне в магазин. Всегда смеялись и пели песни. Господи боже, а какие у них голосочки!

Но их так и не нашли.

Полиция старалась поддерживать расследование, продолжала опрашивать всех причастных, но собственно поиски прекратили уже через три дня. Бухта Харпера была не настолько крупным городом, чтобы представлять слишком большую область для поиска.

Не желая сдаваться, но испытывая отчаяние, мистер и миссис Эллингтон наняли для этого дела иногороднего частного детектива, однако тот сдался уже спустя несколько недель, не сумев оправдать тех денег, что заплатили ему несчастные родители.

Девочки просто… пропали.

В последующие дни многие из горожан сообщали, что видели мистера Эллингтона, когда тот бродил по лесам и лугам в окрестностях Вдовьего мыса. Однажды ночью в полицию сообщили о вторжении в частную собственность и выяснилось, что мистер Эллингтон, источая алкогольный смрад, пытался проломить дверь маяка ржавым

ломом. Обе его руки были в крови, по изможденному лицу стекали слезы.

— Я слышу, они внутри, — бормотал он. — Я слышу, мои девочки там поют.

Приехавшие на вызов полицейские отнеслись к нему с жалостью. Они напоили его горячим кофе из термоса и отвезли на патрульной машине домой, где передали жене.

Неделю спустя Эллингтоны навсегда уехали из Бухты Харпера и поселились в своем имении в Бангоре, штат Мэн. На протяжении следующих месяцев мистер Эллингтон часто жаловался жене на кошмары о маяке. Он заявлял, что у него во снах девочки были живы, что они были заперты внутри и пытались выбраться наружу. Миссис Эллингтон снились те же кошмары, но она никогда не признавалась в этом мужу. Она понимала, что ему и без того тяжело. Когда три года спустя мистер Эллингтон трагически погиб в автокатастрофе, миссис Эллингтон переехала в Южную Каролину, где стала жить с единственной сестрой. Там они вдвоем и провели остаток своих дней.

Из всех историй и легенд, связанных с маяком Вдовьего мыса, история близняшек Эллингтон беспокоит меня сильнее всех. Да, сильнее, чем убийства, самоубийства и несчастные случаи. Две красивые невинные девочки — всего по девять лет, вся жизнь впереди, — просто исчезли без следа. Что с ними случилось? Куда они ушли? Как могло статься, что они не оставили ни единой улики? Это практически немыслимо.

А я сейчас с удивлением осознаю, что умираю от голода. После происшествия с блокнотом у меня внутри будто все перевернулось. Но мне нужны силы, я это знаю. Так что я пообедаю и сразу к вам вернусь.

Господи, как я ошибался насчет этого дневника! Послушайте-ка вот это:

11 мая

Если я снова ее увижу, то расскажу маме. Я знаю, что она скажет. «Никаких призраков не бывает, Дилейни Джейн Коллинз». Но мне все равно. Мне нужно кому-то рассказать. Я не хочу ложиться спать. Мне страшно.

И это:

13 мая

Прошлой ночью я опять видела ее в углу спальни. Женщину в белом. На этот раз она извивалась на полу и рот у нее был раскрыт, как будто она кричала, но ничего не было слышно. Она лежала на спине и держалась за горло, как будто подавилась или вроде того. Пробарахтавшись так какое-то время, она остановилась и затихла. На этот раз я не побоялась и не стала прятаться с головой под одеялом и увидела, как ее тело исчезло. Только что она была там, а в следующую минуту пропала. Сегодня после школы расскажу маме.

И, наконец, это:

14 мая

Я была права. Я все ей рассказала. О том., как в моей спальне становится холодно перед тем, как это происходит, и как иногда я вижу у себя пар изо рта. Я рассказала про кудрявую женщину в белой ночнушке и про то, что происходит с ней на полу. Я даже рассказала маме, что видела, как она исчезла той ночью. Но все оказалось без толку. «Ты уже слишком большая, чтобы тебе снились кошмары, Дилейни Джейн. Это просто твое воображение, Дилейни Джейн, не видать тебе больше "Легенды о Сонной Лощине". Никаких призраков не бывает. Почему твой брат тоже ее не видел, хотя он спит с тобой в одной комнате?» Зачем я только рассказала!

У меня чуть не отнимается язык. Это чудо, я это понимаю. Историческую ценность этого дневника невозможно переоценить.

Несмотря на загадочное и трагическое исчезновение сестер Эллингтон летом 1986 года, маяк Вдовьего мыса оставался неохраняемым и относительно доступным для посторонних. Если, конечно, не считать табличек «Вход воспрещен», которые вывесили вдоль периметра. С тех пор прошло еще почти два года, прежде чем летом 1988 года маяк обнесли десятифутовым забором и местные власти стали его патрулировать.

И вот почему.

Весной 1988-го пятнадцатилетний Майкл Рисли окончил первый год в средней школе Бухты Харпера. Майкл не считался особенно популярным или непопулярным. По сути, он вообще никаким не считался. Даже в такой небольшой школе, как в Бухте Харпера, он был весьма незаметен.

По этой причине никто не знал об увлечении и даже откровенной одержимости Майкла Рисли оккультизмом и маяком Вдовьего мыса. Никто не знал, что он проводил бесчисленные часы в местной библиотеке за исследованиями, а также обсуждал со старожилами доков легенды, в которых рассказывалось о поклонении дьяволу

в лесах близ маяка, имевшем место на рубеже веков.

И по этой же причине никто не знал, что Майкл Рисли провел значительную часть своего первого года обучения, исполняя собственные сатанинские ритуалы в тех же лесах. Там он приносил в жертву мелких зверей, а в ряде случаев доходил и до того, что пил их кровь.

К тому времени, когда лето добралось до середины, Майкл был уже готов перейти от мелких зверей к чему-нибудь покрупнее. Однажды в ночь на четверг, когда было полнолуние, он выскользнул из дома, оставив родителям записку на столике в прихожей, и встретился в конце улицы с ребятами помладше — Табитой Фрёлинг, четырнадцати лет, и Бенджамином Лоуренсом, тринадцати. Ранее в этот день Майкл пообещал им купить пива и сигарет и подбил прогуляться с ним ночью к старому маяку. В каждом маленьком городке есть свой дом с привидениями, а для детей Бухты Хар-

пера таковым всегда был — и всегда будет — маяк Вдовьего мыса.

И вот так они втроем, бок о бок, пошли по Первой улице, отбрасывая тени в ярком лунном свете. Шли они медленно и молча, неся за плечами рюкзаки. Это была идиллическая картина, хоть открытки печатай, — иллюстрация юношеских надежд и невинности.

На следующее утро мать Майкла Рисли прочитала записку, которую ее сын оставил на столике. Она успела только крикнуть, позвав мужа, прежде чем упала на деревянный пол в обморок. Всполошенный мистер Рисли спустился по лестнице, отнес жену на диван в гостиной, прочитал записку в ее правой руке и тотчас набрал 911.

Полиция обнаружила Майкла и остальных двоих детей в точности там, где те должны были находиться согласно записке. В промежутке посреди густого леса располагалась естественная круглая поляна, где по центру тлел обложенный небольшими камнями костер. Табита и Бенджамин лежали навзничь рядом с огнем. На их лбах ножом были вырезаны странные символы — такие же, как на многих соседних деревьях. У обоих было перерезано горло и вскрыта грудь. Сердца отсутствовали. На обнаженных ногах виднелись глубокие рваные следы укусов.

Самого Майкла обнаружили в нескольких сотнях ярдов, у основания маяка Вдовьего мыса. Голый и растерянный, он, как указал потом патрульный в своем отчете, выглядел «сущим дьяволом». Майкл использовал кровь ребят, чтобы покрыть ею каждый дюйм своего тела. А потом частично съел их сердца.

Как следовало из оставленной им записки, Майкл полагал, что после завершения ритуала его «заберет Темный властелин и унесет в лучшее место, где ему будет уготована вечная жизнь».

Но вместо этого в какой-то момент этой долгой кровавой ночи Майкл Рисли помешался рассудком, и место ему было уготовано лишь в ближайшей психиатрической лечебнице.

Через неделю маяк обнесли забором.

Недавно я забавы ради взял с собой на мостик камеру и решил попробовать еще раз. День просто великолепный, солнце высоко, в небе ни облачка, океан необычайно спокойный для этого времени года и искрится, будто мелкие изумруды, рассыпанные на столе. На южном горизонте я заметил пару круизных лайнеров, а чуть позже в порт будут возвращаться с дневным уловом рыболовные судна.

Я снял это все и, когда вернулся, проверил, что записалось. Увы, картинка так и осталась полностью черной.

Дневник юной Дилейни Коллинз не перестает поражать.

2 июня

Никто больше этого не видит. Никто не чувствует. С этим местом что-то не так. Иногда я ощущаю плохой запах, будто чего-то гнилого или мертвого, но потом он исчезает. Иногда я вижу что-то краешком глаза, будто тени, которые двигаются не к месту. Иногда я чувствую, будто за мной наблюдают. Или даже ко мне прикасаются. Сегодня утром после завтрака я зашла в спальню забрать книжку с тумбочки, а когда повернулась, то увидела, как кресло-качалка в углу закачалось само по себе. Я не могла пошевелиться. Я будто бы не могла дышать. Стояла и смотрела, как оно качается, а потом в комнату забежал Стивен взять ботинки, и кресло вдруг остановилось. Будто хотело, чтобы его видела только я.

По-видимому, дневник уже действует на мое подсознание, потому за прошедший час я уже два раза почти наверняка видел, как произвольно двигались неодушевленные предметы. Сначала зубная щетка, потом фонарик. Я едва это видел боковым зрением.

После этих случаев и сообщения, которое появилось у меня в блокноте, я ответственно заявляю: я здесь не один.

Еще одна небольшая история, пока я не спустился вниз за продуктами.

Последовавшие за ужасным случаем Майкла Рисли годы проходили на маяке Вдовьего мыса сравнительно мирно и без происшествий. Случались, конечно, некоторые инциденты, обычно летом или в районе Хэллоуина. Они были связаны с непокорными подростками, которые перебирались через забор под воздействием либо алкоголя, либо тестостерона, но, за исключением этих разрозненных эпизодов, Вдовий мыс оставался в основном нетронутым, и его сверхъестественная сущность пребывала в дремоте.

До весны 2007-го, то есть на протяжении почти двух десятилетий после шокирующего убийства Табиты Фрё-линг и Бенджамина Лоуренса.

Клиффорд Макги учился на третьем курсе колледжа Колби в Вотервиле, штат Мэн. По свидетельствам преподавателей и однокурсников, он был студентом прилежным и увлеченным. Его любили сверстники, и он нередко оказывался первым, к кому обращались за советом или помощью. Кроме того, Макги был капитаном команды колледжа по регби и, хотя он имел немало интересов в престижной школе изящных искусств, главной его страстью была фотография.

В осеннем семестре первого курса Макги начал собирать портфолио, фотографируя заброшенные здания, чтобы уловить «ощущение одиночества и отчаяния», как цитировал его преподаватель Гэбриел Грин. «Клифф был незаурядным студентом, — пояснял Грин. — Стремясь к своей цели, он прочесал несколько самых удручающих районов Мэна, но всегда хотел чего-то большего. А однажды сказал мне, что находится в поиске, мол, ищет невозможное. И в этом был весь Клиффорд Макги. Он был исследователем до глубины души».

17 ноября 2007 года двое соседей Макги проснулись поздним субботним утром и с удивлением обнаружили, что тот уже ушел. Хотя был совой и любил подольше поспать. Съемочных принадлежностей, которые обычно лежали у него на прикроватной тумбочке, не оказалось на месте, а со стоянки общежития исчезла его «Субару».

Обнаружив по пути в столовую, что на парковочном месте Макги пусто, один из соседей сразу ему написал: «Привет! Ты куда делся?»

Макги ответил через полтора часа: «Уехал на выходные. Фотопроект. Думаю, нашел, что искал».

После этого никто из товарищей Клиффорда Макги ничего от него не слышал.

Следующим утром Кенни Пенрод, бывалый рыбак из Бухты Харпера, позвонил в полицию, сообщив о необычном наблюдении. Направляясь на север, он случайно взглянул на маяк Вдовьего мыса и заметил там человека, стоящего на мостике. «Я сразу схватил бинокль и увидел его ясно как день, — рассказал Пенрод дежурному полицейскому. — Он стоял там и совсем не двигался. Будто какое-то пугало или что-то вроде того».

Получать подобные звонки местной полиции было не в диковинку. Даже несмотря на наличие забора, сообщения о странных происшествиях на маяке — как от шутников, так и от испуганных горожан — продолжали поступать более-менее регулярно. И полиция прилежно выезжала по каждому из этих обращений даже при том, что доля ложных вызовов была довольно значительной. Некоторые полицейские просто делали свою работу, с девяти до пяти, тогда как другие были сами по себе любопытны, а третьи верили в истории и легенды и чувствовали перед городом ответственность за его защиту от тех духов, что таились на маяке.

Дежурный, ответивший на звонок Кенни Пенрода, относился к последней категории. Его звали Ричард Мел-лон, он был полицейским Бухты Харпера в третьем поколении. И слышал все эти истории достаточно раз, чтобы они отложились у него в памяти, и верил в них.

По словам Меллона, он прибыл на маяк Вдовьего мыса в 11:27 и обнаружил «Субару» последней модели с номерами штата Мэн, припаркованную перед самым забором. Он сообщил о ней в участок и попросил отбуксировать. Затем вышел из патрульной машины и, определив, что в «Субару» никого нет, принялся осматривать забор. Спустя несколько минут он отыскал место, где нижняя часть сетки рядом с линией деревьев, похоже, была разрезана кусачками. Он снова связался с участком, описав ситуацию и запросив поддержку, а также предупредив, что собирается войти на территорию маяка.

Меллон пролез через дыру, порвав при этом рукав своей формы о зазубренный край забора. Встав затем на ноги, он вышел к маяку и крикнул, чтобы нарушитель показался. Правую руку при этом он держал на кобуре.

Ответа не было.

Обойдя маяк кругом, он встал напротив входа и поднял голову, прикрыв рукой глаза от утреннего солнца. Но оно светило слишком ярко, и как следует рассмотреть мостик он не мог.

Он позвал еще раз. Без ответа.

Тогда он заметил, что дверь маяка была открыта. Он крикнул в третий раз и, когда никто не ответил, снова положил руку на кобуру и медленно приблизился к проему.

Осторожно осмотрев дверь, Меллон с удивлением отметил, что на ней не было признаков ни взлома, ни повреждений, и вошел внутрь.

Позднее мужчина признался, что, хотя он серьезно нервничал, когда входил в здание маяка, его также распирало от возбуждения и адреналина. Он не мог поверить, что ему выпал шанс лично обследовать маяк Вдовьего мыса. Его братья позеленели бы от зависти.

Оказавшись внутри, он сразу включил фонарик. Затем, убедившись, что на нижнем уровне никого нет, начал взбираться по винтовой лестнице. Когда он был на полпути, Меллону показалось, будто он что-то услышал — какой-то шорох, — поэтому вытащил пистолет и стал двигаться медленнее.

Тщательно обыскав верхние уровни, он спрятал оружие обратно в кобуру.

«Выглядело все так, будто туда годами никто не заходил, — утверждал он. — Ни единого следа кого бы то ни было».

Поэтому он никак не ожидал того, с чем столкнулся спустя пару минут, когда открыл небольшую стеклянную дверь и вышел на мостик.

Еще не увидев Клиффорда Макги, он его услышал.

Щелк, щелк, щелк.

Молодой студент стоял прямо на узком мостике лицом к океану в точности так, как сообщил Кенни Пенрод. Меллон сделал шаг ему навстречу, но Макги оставался неподвижен, пугающе неподвижен, если не считать указательного пальца на правой руке, который страстно нажимал на кнопку фотоаппарата, что парень держал перед глазами.

Щелк, щелк, щелк.

Меллон два раза позвал Макги, а когда тот не ответил, полицейский приблизился к нему и протянул руку к камере. В мгновение, когда его пальцы коснулись «Никона», Макги воспрянул.

Он издал гортанный крик и, прижав фотоаппарат одной рукой к груди, резко крутанулся и попытался второй рукой тыкнуть Меллону в глаза.

Полицейский, как он указал позднее в отчете, не сомневался, что Клиффорд Макги его бы убил, не достань он оружие и не оглуши его прикладом.

Когда Макги почти час спустя пришел в себя, то уже сидел запертый на заднем сиденье патрульной машины, а руки ему сковывали наручники. Впрочем, это было неважно. Хоть

студент и открыл глаза, он пребывал в полном ступоре.

Даже спустя три дня, находясь в Кембриджской больнице, что в тридцати милях, окруженный родными и под надзором полиции, Клиффорд Макги не реагировал ни на что.

Тем временем детективы, осмотревшие «Никон», изъятый у Макги, обнаружили в нем заполненную карту памяти на 128 мегабайт. На ней оказалось более пяти тысяч фотографий.

Вначале там были снимки маяка Вдовьего мыса снаружи, сделанные под разными углами, с разных точек, с разными фокусными расстояниями. Далее следовала серия фотографий маяка изнутри: гипнотические снимки спиральной лестницы, крупные планы древних каменных стен, завораживающие фото пылинок, танцующих в солнечном свете. И на всех оказалось запечатлено отдаленное ощущение одиночества и отчаяния.

Здесь-то и начались странности.

Следующие фотографии представляли собой серию одинаковых изображений Атлантического океана и горизонта вдали. Их были сотни, они шли один за другим и все были совершенно идентичны. Лишь когда в правую часть кадра попала рыболовная лодка, по тому, как она медленно прошла вдоль следующих снимков, полицейские поняли, что Клиффорд Макги снова и снова фотографировал одно и то же.

Небо на снимках стало медленно погружаться в сумерки, к ночи стемнело, а потом снова постепенно прояснилось, когда забрезжил рассвет, и детективы осознали степень одержимости Макги: он простоял на мостике, делая эти фотографии, почти целые сутки, остановившись, лишь когда на маяк прибыл Ричард Меллон и прервал его.

Будто Клиффорд Макги заметил нечто таящееся в глубине далеких вод — нечто такое, что никто больше не мог увидеть.

Через две недели Паркеры наняли людей, чтобы те протянули поверх забора колючую проволоку.

Раз уж вы столь любезно сопровождаете меня к основанию маяка Вдовьего мыса, то прошу и простить мою одышку, пока я спускаюсь за водой по той же винтовой лестнице, по которой некогда поднимались убийцы и актрисы.

Я чувствую историю на каждом шагу. Атмосфера здесь такая, как на неспешной прогулке в сумерках по травянистым холмам Геттисберга, по этому полному призраков региону, где история и смерть, взявшись за руки, танцуют у всех на виду. И пока вы пытаетесь изобразить скорбное почтение, в сознании мелькают имена и даты, а сами вы в душе так и хотите стать свидетелями какой-нибудь стародавней бойни. Да, это крамольная мысль, но вместе с тем — непреложная истина. Зеваки на трассах хоть и не стопорят трафик, потакая своему праздному любопытству, однако про себя мечтают, чтобы им повезло увидеть брызги крови на обочине или ошметок искромсанной плоти. Да что уж там, толпы зрителей, собиравшихся в древних колизеях, приходили туда явно не за попкорном.

Продвигаясь по этим бесконечным ступеням, я, должен признать, ощущаю большее родство с Лидией Перл и Джозефом О’Лири, чем с кем-либо из павших солдат Гражданской войны. Почему так? Наверное, ввиду самой природы времени и городских легенд… а может, природы маяка Вдовьего мыса. Здесь меня окружают призраки.

Только что я проверил несколько бутылок воды из кулера и обнаружил кое-что тревожное. У воды появился соленый привкус. Слабенький, но чувствуется. Эти бутылки я купил в продуктовом магазине только вчера днем и пил эту воду вчера вечером и сегодня, но ничего такого в ней не замечал. Может быть, я стал жертвой собственного воображения или же это такой неожиданный эффект соленого воздуха, который здесь, на побережье Новой Шотландии, повсюду. Тем не менее я не могу этому не удивиться и не могу не рассказать вам. Как-никак, мой голос сейчас — как и когда-либо (усмехается) — мой самый верный спутник.

Девяносто один, девяносто два, девяносто три…

Господи, как я запыхался. Думал, это спуск по лестнице бесконечный, но обратная дорога наверх кажется длиной в бесконечность с половинкой, как говаривал мой покойный отец. Я пытался сосчитать все двести шестьдесят восемь ступенек, как вчера, когда поднимался в первый раз, но постоянно сбивался. Но я готов вам поклясться, что прошел уже пятьсот с лишним.

В дополнение к моему чувству смещения реальности я теперь четко слышу, что снаружи приближается буря. Что странно, ведь всего несколько часов назад небо было кристально чистым. Я очень внимательно смотрел прогноз погоды перед этой поездкой. И все сайты обещали ясные дни и приятные ночи. Ну и ладно, не страшно, буря только добавит атмо-сферности.

Во многих книгах, что я изучал по истории маяка Вдовьего мыса, говорилось о том, что в этой части новошотландского побережья бури случались особенно часто. Сразу несколько авторов утверждали, что во время самых сильных из них можно было реально почувствовать, как старый каменный маяк дрожит. Я списывал это наблюдение на преувеличение и стремление привлечь внимание, но, боже, как я ошибался!

Когда я наконец закончил этот бесконечный подъем и добрался до световой комнаты, то оказался поражен тем, что открылось мне снаружи. По окнам хлестал ливень. Прежде кристально чистое небо бурлило от быстрых темных облаков. Горизонт пронзали острия молний. На беспокойном море сердито плясали белые барашки. Ветер при этом завывал так, что я вместе с самим маяком чувствовал, как на скалистый берег у подножия утесов обрушиваются волны.

Я стоял завороженный — и да, признаюсь, меня охватил страх. Никогда еще я не видел, чтобы небо или море выглядели так.

Запись от 17 июня в дневнике Коллинз в равной степени захватывает и вселяет тревогу. Идеальный аккомпанемент для бурной ночи. Послушайте сами:

Сегодня утром, когда был отлив, я пробралась на пляж. Хотя и знаю, что нельзя было. Папа предупреждал меня, что это опасно, а мама заставила раз сто пообещать, что я туда не пойду без нее или без папы, но я была такая злая и мне стало так скучно, что я пошла. Дурацкие мальчишки! Мне пришлось почти час идти через скалы к парку и спускаться по просеке на пляж. И потом еще почти час возвращаться к подножию скал. А они такие высокие, что оттуда даже не виден маяк. Пляж был пустой, весь в ракушках, плавнике и камнях. Я нашла там кусок ветки, похожий на большую чайку, но я знала, что забрать ее с собой было нельзя. Это только сильнее меня разозлило. Я не понимала, что такого в этом пляже. Опасным он мне не казался. С виду просто обычный пляж. А потом я заметила в скале пещеру. До нее было футов двадцать. Мама говорит, я слишком любопытная, и, наверное, в этом случае она была права, потому что я даже не стала раздумывать и сразу туда полезла. Камни были мокрые и скользкие, но я добралась до пещеры очень быстро. Она оказалась не очень большая. Папе бы пришлось нагнуться, чтобы войти внутрь, но для меня места было достаточно. Далеко я заходить не решилась, потому что там было темно и мокро и мне стало страшно без фонарика. Все стены там блестели, с них капало и странно пахло. Будто гнилой рыбой или водорослями. Тогда мне подумалось, что не стоило вообще туда забредать. Я уже собиралась возвращаться, когда увидела, что вся стена была покрыта рисунками. Что они означали, я не понимала. Они не были похожи на рисунки индейцев, о которых я знала по школьным урокам. Где были быки, олени, медведи. На этих были в основном какие-то символы. Один напоминал гигантского осьминога, только с тринадцатью огромными щупальцами. Я их пересчитала. А потом заметила, что на полу под рисунками лежали какие-то кучки. Они были похожи на кости. И черепа. Их было так много, что не сосчитать. Тогда мне показалось, что я сейчас обмочусь, поэтому я стала выбираться, но, прежде чем я вышла обратно на свет, успела услышать позади чей-то голос. Я была до полусмерти испугана, и, пусть волны шумели очень громко, я точно знаю, что голос был настоящий. Это был голос старика, сначала он просто смеялся. А когда наконец заговорил, то звучал так, будто всю жизнь курил только вонючие сигары. Он сказал: «Они идут за тобой, девочка. Они идут за вами всеми». Когда почти через два часа я вернулась домой, меня еще била дрожь. Мама наказала меня за то, что я ушла, не сказав ей, но мне было все равно. Я просто рада, что я дома и со мной все хорошо. Я никому не расскажу, что видела и слышала в той пещере. И никогда больше не пойду на тот пляж.

Я каким-то образом умудрился потерять фонарик. Когда я спускался сегодня по лестнице, он был у меня в руках, и я уверен, что принес его обратно. Я отчетливо помню, что положил его рядом со спальником перед тем, как пошел готовить ужин. Но теперь он пропал. Я уже везде посмотрел. Все это как минимум загадочно.

Сначала фонарик, а теперь я опять слышу разные вещи. За последний час — два раза. Я готов поклясться, что слышал тихое детское пение, оно доносилось откуда-то снизу. Но каждый раз, как я подходил к двери, чтобы прислушаться, оно смолкало. Наверное, призраки Вдовьего мыса и буря играют со мной шутки. Хоть сначала я и испытал тревогу, но я благодарен за этот опыт. Он здорово дополнит мои заметки.

Проклятый фонарик как сквозь землю провалился.

Вот! Слышите? Как будто кто-то стучит по полу прямо подо мной, и…

(Громкий отрывистый стук.)

Вот, опять!

Я не выдумываю.

Слышите?

Я замечаю, что становлюсь одержим юной Дилейни Коллинз. Ее дневник — невероятная вещь. Мне будто подарили волшебный глазок, через который можно напрямую смотреть в прошлое. Я восхищаюсь этой юной особой и при этом боюсь за нее. Последняя глава ее истории мне уже известна, и я приступаю к каждой новой записи с ужасом, потому что, знаю, она приближает нас к концу. Ее концу. Но остановиться я не могу.

11 июля

Мне все равно, кто там что говорит. Призраки существуют. Сегодня, когда я сидела у зеркала и расчесывалась перед сном (я провожу расческой двести раз на удачу, как говорит мама), я увидела ее снова. Женщину в белом. Тогда я закрыла глаза и стала считать вслух: 197, 198, 199, 200. Досчитав, я открыла глаза и уже не увидела в зеркале себя. Там оказалась она, в своей белой ночнушке, и она мне улыбалась. Но улыбка эта была не радостная. Это была, скорее, голодная улыбка, как будто она хотела выскочить из зеркала и съесть меня. Я закричала и упала со стула, и ко мне прибежал папа. Я рассказала ему, что увидела то ли мышь, то ли крысу, и он посмеялся, похлопал меня по спине и назвал глупышкой. А когда он ушел, я снова посмотрела в зеркало, но теперь там было только мое отражение. Кто она? Чего она хочет? Почему ее вижу только я? Хотелось бы мне быть старше и смелее, чтобы найти ответы.

Ну и вечерок! Сначала неожиданное пришествие бури и пропажа моего фонарика. Потом — загадочное пение и стук. Но самое поразительное — я знаю, это прозвучит банально, зато я теперь точно это знаю, — за мной следят. Несколько раз я это чувствовал… присутствие чего-то… прямо у меня за спиной. Да, чувствовал. Но каждый раз, как я оборачивался, видел только тени. Уверен, мои коллеги получили бы огромное удовольствие, если бы увидели, как я тут шарахаюсь.

Я читал лекции и до умопомрачения писал о психической энергии, которая часто бывает заключена в одержимых местах, особенно тех, где произошли жестокие преступления. Сейчас я ощущаю именно такую энергию здесь, на маяке Вдовьего мыса. И она набирает силу.

Еще нет десяти часов, но я уже залез в спальник и надеюсь, что усну пораньше. Я едва вижу пол перед собой. Лампа, хоть она и хорошо светила прошлой ночью, как замена для фонарика слабовата, потому что гаснет каждые несколько минут. Не знаю, то ли это из-за какой-нибудь злополучной циркуляции воздуха, то ли происки духов, но в моем временном пристанище определенно имеется сквозняк, который я раньше не замечал. Причем он достаточно прохладный. Мне сказали, что летняя жара будет держаться в этом каменном монолитном здании, но теперь у меня складывается ощущение, что ветер с океана кажется здесь даже холоднее, чем снаружи.

А снаружи, кстати, буря так и бушует. Во всяком случае, с наступлением ночи она усилилась. Каждые несколько секунд небо прорезает молния и ярко освещает комнату, в которой я нахожусь, а потом опять наступает темнота. И сейчас я проверю…

(Серия тихих щелчков, затем звуковой сигнал.)

Да, представляете, леди и джентльмены, кажется, камера снова заработала.

Видеозапись #9А

22:06, суббота, 12 июля 2017 г.

Как только включается запись, кадр заполняют смутные тени. Видно только временной код. Затем мы слышим приглушенный раскат грома и видим, как вспышка молнии освещает жилое пространство маяка. Несколько мгновений спустя нас снова приветствует тьма.

— Сначала я думал, это отсветы молнии, но потом понял, что красная мигающая лампочка у меня в ногах — это индикатор на видеокамере. А когда я услышал сигнал батареи, то сразу же взял камеру и быстренько ее проверил. Чем бы это ни объяснялось, сейчас она вполне себе работает. Может быть, я что-то в ней встряхнул, когда переставлял после ужина, или… БОЖЕ, ЧТО ЭТО БЫЛО?!

Картинка меняется, и мы слышим, как тяжелое дыхание с каждой секундой становится все учащеннее. После этого раздаются шаги, сперва осторожные, затем все более беспокойные. Эхо ступающих по бетонному полу ботинок живо сменяется стуками о металл: Ливингстон поднимается по ступенькам и осмеливается выйти на мостик.

Мы слышим, как распахивается дверь и все звуки заглушает какофония бури. Дует ветер, хлещет дождь, гремит гром. Над бушующим морем танцуют костлявые пальцы молний.

Ливингстон подходит к железным перилам и направляет камеру на распростертый внизу океан. О берег разбиваются громадины-волны, выбрасывая пенистые брызги высоко в темный воздух. Камера приближается — и Ливингстон ахает от изумления.

— Господи боже, вы это видите?! — Из-за ветра его голос еле слышен. — Там кому-то нужна помощь!

И картинка пропадает.

Видеозапись #10А

22:50, суббота, 12 июля 2017 г.

Мы видим изможденное лицо Томаса Ливингстона, он смотрит на нас. С его волос капает вода, мужчину пробирает дрожь. Налитые кровью глаза нервно бегают вокруг. На мгновение зажигается лампа, и кожу Ливингстона обдает оранжевым светом. Он смотрит в камеру, наверное, с полминуты, но ничего не говорит. Мы видим,

что он пытается подобрать слова. Затем наконец произносит:

— Я знаю, что я сейчас слышал. И знаю, что видел.

Его голос звучит так, словно он вот-вот ударится в слезы.

— Я слышал, как он разбивается о скалы.

Он смотрит в пол, берет себя в руки, затем снова поднимает взгляд к камере и продолжает:

— Это был большой корабль. Футов двести как минимум. И когда ударился о скалы, он разлетелся на тысячи кусочков. Звук был отвратительный. Десятки людей… их расплющило и швырнуло на скалы… пронзило расколотыми брусьями… выбросило тонуть. Я до сих пор слышу их крики. Я их все записал, в этом я уверен. Я понимаю: то, чему я был свидетелем, невозможно, но я видел то, что видел, и я все записывал на камеру…

Глубокий вздох.

— Но там ничего нет. Когда я вернулся внутрь, только переоделся в сухое и сразу проверил запись. Проверил раз десять. Ничего нет.

Он смотрит в камеру — от его привычной задорности и дерзости не осталось и следа.

— Вы можете слышать гром и грохот волн. Вы можете видеть молнии и океан… но никакого корабля там нет. Нет ни тел, ни криков.

Ливингстон протирает глаза кулаками.

— Объяснять это я не стану, леди и джентльмены, потому что как это объяснить — я не знаю.

Видеозапись #11А

23:16, суббота, 12 июля 2017 г.

Начинается запись, и мы снова видим дрожащее изображение бурлящего океана у подножия утеса. Дождь ослаб, но ветер по-прежнему порывистый, и небо все так же пронизывают рваные молнии.

— Мне понадобился почти час, чтобы набраться храбрости и снова выйти сюда.

Камера наезжает на берег. Там пусто, только разбиваются волны.

— Корабля уже нет.

Камера отъезжает обратно.

— Но я точно знаю, что я видел.

В следующее мгновение камера опускается, и мы слышим шаги по мостику, потом раздается громкий лязг.

— Что за…?

План смещается: Ливингстон наклоняется к предмету, на который чуть не наступил.

Пропавший фонарик.

— Господи боже.

Сейчас мне нужно поспать, если это вообще возможно в моем нынешнем состоянии. Достаточно с меня приключений — или правильнее сказать «злоключений»? — на этот день. Помните, я говорил, что пришел сюда только за правдой? Так вот, я солгал.

Мне все равно не спится, так что я решил вернуться к дневнику. Честно, не знаю, смогу ли читать его дальше. Потому что это очень страшно.

29 июля

Сегодня собираюсь еще раз поговорить с мамой. Иначе не могу. Прошлая ночь была самая худшая. Чувство такое, будто это кошмар, но я знаю: все было на самом деле. Я очень устала после прогулки по лесу, куда мы ходили с папой, и рано уснула. Мы видели оленя, зайцев и белок и даже ловили руками головастиков в пруду. Было весело, и, если не считать момента, когда мне показалось, будто я увидела на стволе одного дерева символ из пещеры, ничего пугающего с нами не приключилось. Я даже съела за ужином две порции маминого мясного рулета и вскоре уже крепко спала. Но потом, посреди ночи, меня что-то разбудило. Не знаю, из-за шума или меня что-то коснулось. Знаю только, что, когда я открыла глаза, в комнате было тихо и сначала я увидела только темноту. Потом мои глаза стали привыкать, и я начала различать очертания мебели в комнате. Тогда я чуть пошевелила головой и увидела еще фигуру, уже намного ближе. Это был Стивен, он стоял в изножье моей кровати. Он был совершенно неподвижен и пристально смотрел на меня, а в руках держал папин охотничий нож. Я позвала его, шепотом, но он не пошевелился и ничего не ответил. Как будто был в трансе или у него был приступ лунатизма. У нас дядя Филлип лунатик, и я много про это знаю. Тогда я позвала еще раз, а когда Стивен не ответил, встала с кровати, медленномедленно. Мое сердце забилось так сильно, что я отчетливо его слышала. Я подкралась к нему и попыталась дотянуться до ножа, но он отдернул его раньше, чем я успела за него ухватиться. Я снова и снова повторяла его имя, пока наконец не шлепнула ладонью по лицу и он не проснулся. Он заморгал, будто не понимая, где находится, а потом бросил нож и расплакался. Я сначала подумала, это от того, что я его ударила, но он все время повторял: «Прости меня, прости меня, прости меня», и я думаю, это из-за ножа. Стивен выглядел так, будто ему было плохо. Мы пообещали друг другу не рассказывать об этом родителям, и я разрешила ему спать оставшуюся часть ночи в моей кровати. Вскоре он уснул, положив голову мне на плечо. Но я уже так и не сомкнула глаз.

Голосовая запись #35Б

03:12, воскресенье, 13 июля 2017 г.

(Звуки шагов, спускающихся по лестнице.)

Шестьдесят восемь, шестьдесят девять, семьдесят, семьдесят один, семьдесят два, семьдесят три…

Голосовая запись #36Б

03:35, воскресенье, 13 июля 2017 г.

Двести шестьдесят шесть, двести шестьдесят семь, двести шестьдесят восемь.

(Ливингстон расшаркивается, когда достигает нижнего уровня, затем поворачивается и сразу начинает подниматься обратно.)

Раз, два, три, четыре, пять, шесть, семь, восемь, девять, десять, одиннадцать, двенадцать, тринадцать…

…двести девяносто девять, триста, триста один, триста два, триста три, триста четыре, триста пять…

(Голос Ливингстона звучит монотонно, медленно, будто он находится под гипнозом.)

Думал, ночь никогда не закончится, это какой-то кошмар. Если мне и удалось поспать, то я этого не помню. Часы тянулись, как в лихорадочном сне. В какой-то момент я услышал, как кто-то плакал, какая-то женщина, но было слишком страшно, чтобы встать и посмотреть, в чем дело. Вскоре после этого я вроде бы увидел, как что-то пошевелилось в дверном проеме: там были смутные очертания человека, но, когда я нащупал лампу, он исчез. И еще здесь так холодно, что я весь дрожу, даже в спальнике. У меня болит все тело, а ноги грязные и истоптанные, как будто я очень много ходил босиком.

Мне нужно поесть и попить, но я слишком изможден.

Вот сейчас мне кажется, что, возможно, кто-то разыгрывает надо мной жестокую изощренную шутку. Либо этот старый говнюк Паркер, либо эта сука

— моя бывшая жена. С какой целью — понятия не имею, но что еще это может быть — тоже не знаю.

Все бутылки с водой, которые я принес вчера вечером, теперь пустые. А я точно из них не пил. Я так дрожал, что не сделал бы и глотка. Крекеры и сыр, которые я тоже взял внизу, зачерствели. Яблоки и последняя груша

— полностью сгнили. Мне нужно как-

то собраться с силами, чтобы еще раз спуститься к холодильнику. У меня пересохло во рту, даже сплюнуть не могу. В животе урчит.

Слава богу, я уже почти спустился. Еще ступенек двадцать и все.

(Затрудненное дыхание.)

Камера опять перестала работать. Я хотел взять ее, чтобы поснимать, что увижу внизу, но этим утром она даже не включилась. Я пытался несколько раз — все без толку. Так что остался только этот убогий диктофон — простите, «Сони», но идите-ка вы на хер.

(Глубокий вдох, и звук тяжелых шагов на лестнице прерывается.)

Слава богу… после всего, что случилось, я уже думал, холодильника не будет на месте.

(Открывается крышка холодильника. Шуршит лед, Ливингстон вынимает пластиковую бутылку, откручивает крышку и громко делает глоток воды, а затем слышатся яростные позывы к тошноте и звуки рвоты.)

Вся вода оказалась испорчена. Она вся соленая. Каждая долбаная бутылка! Хотя крышки закручены плотно. Это не шутка. Не розыгрыш. Это что-то… другое.

Вся еда тоже испортилась. В мясе ползают личинки. Фрукты сгнили. Хлеб весь в плесени.

Я так устал… Кажется, я теряю рассудок.

Я пробовал стучать во входную дверь, но ее никто не открыл. Ну конечно. Калитка в заборе заперта до завтрашнего утра, пока не придет старик Паркер. Потом я попытался открыть дверь металлической скобой, но она не поддалась. Я прикинул, какие еще у меня могут быть способы выбраться, но ничего не придумал. В этом месте я как в тюрьме. Подумываю о том, чтобы спустить вниз спальник, лампу и остальные вещи и продержаться до утра здесь. Потому что здесь, мне кажется, будет безопаснее.

(Сдавленный смех на заднем фоне.)

Сейчас, когда я успокоился, я хорошенько обдумал ситуацию. Дожить до утра без еды и воды я вполне могу. Я такое уже проделывал.

(Еще один взрыв смеха, который Ливингстон явно не слышит.)

Главное просто не терять голову.

(Снова смех, и затем: «Я иду, дорогая. Уже иду». Голос принадлежит мужчине, хриплый тенор с ирландским акцентом. Громкий, влажный и хриплый, он чуть захлебывается. Затем мужчина снова смеется и несколько раз влажно чмокает ртом. Ливингстон ничего этого не замечает.)

Хитрая ли это уловка, чтобы выставить меня дураком, или в самом деле работа духов, которые обитают на маяке, — мне уже все равно. Я уже получил то, за чем пришел. Видео- и аудиозаписи, которые я тут сделал, просто на вес золота. Их с лихвой хватит, чтобы подписать контракт на новую книгу. Добавьте к этому все, что я видел и слышал, и мы, скорее всего, получим еще и фильм. Это день получки, друзья, и для меня он пришел как раз вовремя. Черт, в этот раз мне даже не придется особо приукрашивать. Единственное, что мне действительно хотелось бы знать, это…

(Ливингстон судорожно хватает ртом воздух.)

Уберись от меня! Отвали на хрен!

(Отчаянный топот вверх по лестнице, который замедляется только спустя несколько минут. Тяжелое дыхание.) Там внизу меня что-то схватило. Я почувствовал плечом… его сжали. А потом что-то откинуло мне волосы со лба. Но рядом никого не было. Черт, мои волосы зашевелились сами по себе.

(Шаги ускоряются.)

Почему я, во имя всего святого, до сих пор не поднялся наверх?

(Снова шаги.)

…сто семнадцать, сто восемнадцать, сто девятнадцать… сто двадцать…

…двести шестьдесят шесть, двести шестьдесят семь, двести шестьдесят восемь, двести шестьдесят девять, двести семьдесят…

Господи, что происходит?

время неизвестно, воскресенье, 13

июля 2017 г.

(Примечание: начиная с этой записи, временной код диктофона по неизвестным причинам замер на «00:00».)

Есть вещи, которые явно находятся за пределами моего понимания. Ладно уже те сотни нереальных дополнительных ступенек, по которым я только что взобрался, чтобы попасть в жилую зону. Ладно уже, что я видел, как старинное рыболовное судно разбивается о скалы, и что мои волосы сегодня утром сами воспарили в воздух. Неважно, что в холодильнике оказалось полно испорченной воды и пропавшей еды. Это все ерунда.

Но чертов молоток с инициалами «Дж. О.», вырезанными на полированной ручке, который лежал на моем спальнике, — это уже другое дело.

Заберите меня, кто-нибудь, на хрен отсюда!

время неизвестно, воскресенье, 13

июля 2017 г.

Этого не может быть на самом деле.

время неизвестно, воскресенье, 13

июля 2017 г.

(Короткие телефонные гудки.)

Давай же, сукин ты сын!

(Гудки смолкают.)

Бесполезный кусок дерьма!

(Глубокий вздох.)

Ладно, хорошо, признаюсь. Я принес сюда мобильный. Тоже мне, большое дело. Это было единственное из основных правил, которое я нарушил, и я сделал это из соображений безопасности. Только сами видите, как это помогает. От чертовой хрени никакого толку. Несмотря на высоту, несмотря на то, что вышка мобильной связи меньше чем в миле вниз по дороге, несмотря на четыре деления на экране моего айфона, я не могу ни с кем связаться. Я даже выходил на мостик и пытался позвонить оттуда.

Дилейни Коллинз была права. Что-то здесь чертовски не так.

время неизвестно, воскресенье, 13

июля 2017 г.

Я сижу, прислонившись к стене, и дрожу как припадочный. Лампа у меня горит, и я вижу отсюда всю комнату и вход. Но не могу отвести взгляд от чертового молотка.

Все, что мне нужно, — это продержаться до восьми утра. Я бы сказал вам, сколько сейчас, но у меня какого-то фига остановились часы.

время неизвестно, воскресенье, 13

июля 2017 г.

Я еле справляюсь с дрожью в руках, но все-таки читаю. Осталось всего несколько страниц.

9 августа

Я совсем одна. Стивен отказывается об этом говорить, как бы я ни старалась сделать так, чтобы он почувствовал себя в безопасности. Но я его не виню. Он еще маленький, и я вижу, как он боится. Мама мне не верит. Папе нечего и думать про это рассказывать. Мне кажется, это делает сам маяк. Он будто играет со мной. Мне постоянно снится, как кто-то преследует меня по маяку. Я бегаю вверх-вниз по лестнице. Мне страшно, я плачу и пытаюсь спрятаться, но меня каждый раз находят. Я не вижу, кто меня преследует, но я знаю, что это кто-то плохой. Это дурное место. С ним что-то не так. Мне кажется, это место не предназначено для людей.

время неизвестно, воскресенье, 13

июля 2017 г.

Почему буря не прекращается?? Как такое возможно? Снаружи так темно, будто наступил конец света.

время неизвестно, воскресенье, 13

июля 2017 г.

Будь у меня веревка, я бы привязал один конец к перилам мостика, другим обвязался бы сам и спустился бы на свободу. Или повесился.

С последней записью в дневнике Ди-лейни Коллинз то, что оставалось от моего сердца и разума, раскололось на миллион частей.

4 сентября

Кажется, мои молитвы были услышаны и призраки ушли. Уже почти три недели у меня не было кошмаров и я не видела и не ощущала ничего необычного. Я стала лучше спать. Лучше есть. Я больше не тревожусь и не лезу из кожи вон. Я и забыла, каково это было. Даже мама заметила. Она говорит, что ее радостная маленькая девочка вернулась. Сегодня вечером папа играет в покер. Мне нравится, когда он играет. Я вижусь с дядей Филлипом, и, даже если дверь закрыта, мне все равно слышны непристойные шутки за столом. Мама говорит, мы можем приготовить мороженое и поиграть втроем. Жду не дождусь нашего чудесного вечера!

Бедная невинная девочка. Погибла от рук безумца.

время неизвестно, воскресенье, 13

июля 2017 г.

(Опустошенно шепча.)

Я приехал сюда ради денег. Разумеется, как же еще. Я всегда занимался этим ради денег.

время неизвестно, воскресенье, 13

июля 2017 г.

Я уже достаточно просидел здесь, как трус. Молоток не настоящий. Не может быть настоящим. Я должен доказать это, раз и навсегда.

(Шаркающие шаги. Затрудненное дыхание.)

Господи, как?.. К нему прилипли волосы, окровавленные клочья каштановых волос. И еще кусочки кожи и что-то вроде костей. Мой спальник пропитался кровью.

(Судорожный вдох.)

Такой тяжелый. Какую же силу нужно иметь, чтобы использовать его как оружие. От него так и веет злом… веет… (Тишина на протяжении следующих девятнадцати минут сорока секунд, после чего мы слышим громкий стук — молоток падает на пол — и звуки рвоты.)

время неизвестно, воскресенье, 13

июля 2017 г.

(Плачет.)

Я… я видел ее лицо. И красивые длинные рыжие волосы. Я слышал, как она кричит и умоляет о пощаде. Я видел, как ее лицо разбивается под ударом молотка. Снова и снова. Я ощущаю теплые брызги крови у себя на руках. Я был там. Я держал молоток. Размахивал им. Это я убил ее. Милую Дилейни.

(Всхлипывает.)

время неизвестно, воскресенье, 13

июля 2017 г.

(Слышно, как Ливингстон бормочет и тихо смеется. Его беспокойный смех время от времени прерывается всхлипами.)

время неизвестно, воскресенье, 13

июля 2017 г.

И этой ночью, и предыдущей — том-минокеры^, томминокеры, они стучат в дверь. Я не хочу выходить и не знаю, смогу ли, потому что я очень боюсь томминокеров.

время неизвестно, воскресенье, 13

июля 2017 г.

Кто-то писал в моем блокноте. В этот раз по-настоящему. Ладно, в прошлый раз я соврал. Вы довольны? Да, признаюсь. Я соврал, блин. Считайте это элементом шоу. Или просто враньем. Мне все равно. Но сейчас все по-другому. Сейчас реально. Несколько минут назад я увидел, что мой блокнот открыт. И на нем лежит ручка. Кто-то оставил мне в сообщение:

МЫ ЕЩЕ ЗДЕСЬ

Клянусь Богом, сейчас я не вру. Хотелось бы, чтобы это было иначе.

время неизвестно, воскресенье, 13

июля 2017 г.

Ночь еще не должна была наступить. Это невозможно. Когда я был внизу у холодильника, еще не могло быть и десяти утра. Не могло пройти столько времени! Это нереально.

время неизвестно, воскресенье, 13

июля 2017 г.

Отстань от меня! Хватит меня трогать!

время неизвестно, воскресенье, 13

июля 2017 г.

(Плачет.)

У меня пропали очки. Я сижу здесь, и я не сплю. Не понимаю, как… но они пропали.

время неизвестно, воскресенье, 13

июля 2017 г.

(Плачет.)

Кто-то… что-то… трогает мое лицо. Я чувствую на шее его дыхание.

время неизвестно, воскресенье, 13

июля 2017 г.

Оно не отстанет. Я чувствую на себе его руки, его холодные беспощадные руки. Оно сдавливает меня. Я не могу дышать. Оно хочет меня утопить. Маяк хочет меня утопить.

время неизвестно, воскресенье, 13

июля 2017 г.

(Всхлипывает.)

Пожалуйста, оставьте меня в покое…

время неизвестно, воскресенье, 13

июля 2017 г.

Слышите, как они поют? Это девочки, и они подходят все ближе.

время неизвестно, воскресенье, 13

июля 2017 г.

(Неразборчиво.)

время неизвестно, воскресенье, 13

июля 2017 г.

Я хочу домой. Хочу уехать из этого дурного места и никогда не возвращаться. Здесь обитает зло, оно в этих стенах, в самом воздухе. Оно прячется где-то на лестнице и дремлет на мостике. Вдыхает соль океана и выдыхает темноту. Питается страхом, наполняющим город. Я чувствую, как оно сочится сквозь каменные стены и проникает под кожу. Оно струится по моим венам. Я его чувствую. Я чувствую, как оно пожирает мой мозг.

время неизвестно, воскресенье, 13

июля 2017 г.

Это… какое-то… безумие.

время неизвестно, воскресенье, 13

июля 2017 г.

(Тихо всхлипывает.)

Все будет хорошо. Все будет хорошо.

время неизвестно, воскресенье, 13

июля 2017 г.

Вдовий мыс, с его отвесными скалами и продуваемыми ветром высотами, откуда открывается вид на океан, — одно из самых живописных мест во всей Новой Шотландии. Он расположен всего в пяти минутах езды от Бухты Харпера, в тридцати минутах от соседнего Кембриджа и в нуле минут от глубин ада.

(Отдаленное бормотание становится громче и четче, пока не перетекает в напеваемую двумя мелодичными девичьими голосами детскую песенку «Этот старик».)

время неизвестно, воскресенье, 13

июля 2017 г.

Только что я нашел у себя в заднем кармане распятие. Как оно туда попало — я понятия не имею, мать его. Я просто сидел спиной к стене, а когда чуть подвинулся, почувствовал, как меня что-то кольнуло, будто пчела ужалила. Я полез туда и вытащил распятие. Господи, и зачем я только его достал? В жизни не видел ничего подобного.

Оно дюйма три длиной, вырезано из темного мореного дерева. Иисус голый и пригвожден к кресту. Из головы у него торчат рога, и он ухмыляется мне, а во рту у него острые зубы. Выглядит ужасно. Даже мерзко.

Маяк надо мной насмехается.

время неизвестно, воскресенье, 13

июля 2017 г.

(Низкий голос с ирландским акцентом, который мы слышали ранее: «Да, любовь моя, все готово. Они все просто окровавленные трупы на простынях. О да, дорогая, все в крови. Что? Ты и этого хочешь?»)

время неизвестно, воскресенье, 13

июля 2017 г.

Это дурное место. Я слышу, как оно шепчет у меня в голове. Хочет что-то мне показать… что-то ужасное.

время неизвестно, воскресенье, 13

июля 2017 г.

Как жаль, что вы не видите того, что я вижу у себя в голове. Тут змеи. Они ползают внутри маяка. И под землей, и на дне океана. И призраки. И еще кто похуже. Маяк как бесконечная спираль. Здесь нигде нет конца. Только ступеньки и ступеньки. Вечный круг, бесконечная спираль, которая сводит с ума. На Вдовьем мысе нет смерти. Теперь я это понял.

время неизвестно, воскресенье, 13

июля 2017 г.

(Кричит.)

Боже, как больно!

(Всхлипывает.)

Я каким-то образом задремал, а потом проснулся с ужасной болью в ноге. Я закатал штанину и увидел следы от зубов, мать их! Что-то укусило меня, пока я спал! Боже, надо остановить кровь!

время неизвестно, воскресенье, 13

июля 2017 г.

(Тяжелое дыхание, шумное эхо шагов.)

Я опять спускаюсь вниз. Там должно быть безопаснее. Эти чертовы ступеньки вообще когда-нибудь закончатся?

время неизвестно, воскресенье, 13

июля 2017 г.

Оно хочет показать мне что-то древнее, что-то дремлющее в глубине темных вод. Океан — Его дом, маяк — Его светоч. Но светит маяк не в даль горизонта, а вниз, он освещает Ему путь из глубин домой. Маяк призывает Его, и Оно придет.

И Оно придет…

И Оно придет…

И Оно придет…

И Оно придет…

И Оно придет…

Оно идет…

время неизвестно, воскресенье, 13

июля 2017 г.

(Ливингстон говорит на протяжении девяти минут тридцати трех секунд, но на неизвестном языке. При этом он часто делает паузы, будто прислушиваясь к ответу. Однако на записи ответы отсутствуют.)

время неизвестно, воскресенье, 13

июля 2017 г.

Отче наш, Иже еси на небесех! Да святится имя Твое, да приидет Царствие Твое, да будет воля Твоя…

(Затем Ливингстон переходит на иврит, и дальнейшее приводится в переводе.)

…ибо мятеж подобен греху прорицания, а надменность подобна злу идолопоклонства. Поскольку я отринул слово Божье, он отринул меня как короля.

Мы знаем, что мы дети Божьи и что сей мир лежит во власти лукавого.

время неизвестно, воскресенье, 13

июля 2017 г.

Это просто невозможно, на хрен. Я все это время спускался вниз. Шаг за шагом, по спирали вниз…

…тогда как, черт возьми, я снова оказался наверху в жилой зоне? Я помню, как спускался с последней ступеньки, уже видел холодильник там, в темноте, а потом сделал еще шаг — и очутился здесь.

Это невозможно.

Ничего из этого не может быть. Вдовий мыс не позволит мне уйти.

время неизвестно, воскресенье, 13

июля 2017 г.

(Пронзительное жужжание.)

Иисусе! Вы это слышали?

(Жужжание продолжается. Слышно, как Ливингстон роется у себя в рюкзаке.)

Ну же, чтоб тебя!

(Жужжание смолкает.)

Алло? Алло? Мне нужна помощь!

(Раздается шум помех, за ним следует мужской голос: «Привет, Томми. — Слышится резкий вдох. — В чем дело, сынок, язык проглотил?»

Ливингстон начинает дышать тяжело и неровно.)

Па… папа?

(«Верно, Томми, это твой старик».)

Нет, нет, нет, НЕТ… это не по-настоящему… ты…

(«О, еще как по-настоящему, да-да. Давай-ка обними папочку».)

Этого не может быть. Ты… умер.

(«Ну да, это правда. Я умер. А вот ты не умрешь. Ты никогда не уйдешь отсюда, Томми. Будешь заперт здесь вместе с остальными и будешь проводить каждую ночь наедине со своим стыдом, сожалением и неудачами».)

Заткнись!

(«Каков отец, таков и сын, ага, Томми. Почему, ты думаешь, я так много пил?

Почему, думаешь, избивал твою мать? Почему, думаешь, прикасался…»)

ЗАТКНИСЬ!

(Телефон разбивается о стену, и нам остается слушать сдавленные всхлипы Ливингстона.)

время неизвестно, воскресенье, 13

июля 2017 г.

Меня зовут Томас Ливингстон. Я заперт на маяке Вдовьего мыса, по ощущениям, уже целую вечность. Я уже даже не знаю, день сейчас или ночь. Я видел такое, что невозможно объяснить с точки зрения науки. Я чувствую, что теряю рассудок, что меня уносит течением. И если Бог существует, то здесь он не имеет власти.

время неизвестно, воскресенье, 13

июля 2017 г.

Где Паркер? Где солнце? Сколько я уже здесь? Дождь не перестает. Я уже должен был умереть с голоду, но маяк дает мне есть крыс.

(Торопливые шаги.)

Я иду на мостик. Это моя последняя надежда.

(Звук открывающейся двери, сильный ветер и дождь.)

Я не могу остановить кровотечение на ноге. Не могу заглушить голоса. Они становятся все ближе.

(Гремит гром.)

Чертов молоток, который лежал на моем спальнике, исчез. Я слышу эхо тяжелых шагов на лестнице. Это означает, что он пришел за мной. Джозеф О’Лири еще здесь. Он никогда не уходил. Как и они все. Если бы только удалось продержаться до утра, я бы…

ОТЧЕТ СОСТАВИЛ(И): с-т Карл Бле-винз, с-т Реджинальд Скейлз

14 июля 2017 года, в 8 ч. 47 мин., в отделение полиции Бухты Харпера поступило сообщение от мистера Рональда Паркера, 1936 г. р., о пропаже человека с вызовом на маяк Вдовьего мыса.

Мною и с-том Скейлзом был осуществлен выезд. Приблизительно в 8 ч. 59 мин. мистер Паркер встретил нас у калитки и указал оставить машину рядом с красным пикапом «Форд» и серым седаном «Мерседес».

Мистер Паркер предъявил удостоверение личности и пояснил, что «Мерседес» принадлежит мужчине лет 45-ти по имени Томас Ливингстон. По словам мистера Паркера, мистер Ливингстон, известный писатель, взял маяк в аренду у компании мистера Паркера с целью поиска паранормальных явлений. По договоренности аренда должна была продлиться с вечера пятницы, 11 июля, до утра понедельника, 14 июля. Мистеру Паркеру надлежало вернуться на маяк Вдовьего мыса в понедельник ровно в 8 ч., отпереть дверь и выпустить мистера Ливингстона.

Мистер Паркер заявил, что, в соответствии с договоренностью, он прибыл в понедельник утром около 7 ч. 50 мин. и прождал в своем пикапе до 8 ч. Тогда он открыл дверь и позвал мистера Ливингстона. Не дождавшись ответа, он вернулся к пикапу, взял фонарик и вошел в здание маяка.

На нижнем уровне он обнаружил, что холодильник мистера Ливингстона был почти полон еды и воды. Также он заметил лужу рвоты на полу.

Еще несколько раз позвав мистера Ливингстона и не получив ответа, мистер Паркер поднялся по спиральной лестнице в жилую зону маяка. Там он нашел пропитанный кровью спальный мешок, видеокамеру, светильник и иные предметы, принадлежащие мистеру Ливингстону. Также он обнаружил ряд странных символов, написанных на стене, вероятно кровью.

Прежде чем вернуться на нижний уровень, мистер Паркер заглянул на мостик. Там следов мистера Ливингстона также не оказалось, за исключением диктофона «Сони», который лежал на металлическом настиле. Мистер Паркер не стал к нему прикасаться и сразу вернулся в пикап, откуда позвонил в полицию с мобильного телефона.

Опросив мистера Паркера, мы с с-том Скейлзом осмотрели маяк. Не найдя там мистера Ливингстона, мы приступили к обыску его незапертой машины и обнаружили там многочисленные рецептурные лекарства и заряженный пистолет (все это зарегистрировано как вещественные доказательства), после чего обыскали близлежащую территорию и лес.

В 9 ч. 31 мин. я совершил звонок в криминалистическую лабораторию, и мы с с-том Скейлзом приступили к оцеплению периметра.

По состоянию на сегодня в качества вещественных доказательств зарегистрирован тридцать один (31) предмет, включая видеокамеру и диктофон. Проводится анализ сохраненных в них цифровых данных.

Погодные условия остаются благоприятными, в настоящее время ведутся дополнительные поиски вблизи маяка.

С-т Карл Блевинз Жетон ЗВ71925

ПСИХИАТР: Брюс А дачи, д. м. н.

Аудио- и видеоматериалы, предоставленные мне полицией Бухты Харпера, после завершения анализа подлежат возвращению в ее распоряжение.

Субъект, как он будет именоваться далее, проявляет ряд распознаваемых симптомов. Прежде всего, галлюцинации. Субъект испытывает слуховые (слышит детское пение), зрительные (видит разбитый деревянный корабль), вкусовые (чувствует соль в воде), тактильные галлюцинации (чувствует, как к нему прикасаются, как его кусают). Субъект, похоже, испытывает также временные галлюцинации, при которых у него значительно искажается восприятие времени.

Кроме того, очевидно, что у субъекта возникает ряд навязчивых идей, в первую очередь бред преследования. Зачастую ему кажется, что его преследует некое нереальное существо.

Также можно отметить его беспорядочную речь и поведение. В одних случаях субъект говорит невнятно, в других — без признаков какого-либо логического мышления, что характерно для беспорядочной речи.

Относительно его поведения: имеется ряд удивительно нетипичных явлений, как, например, подсознательное предположение о принадлежности его личности мистеру Джозефу О’Лири, а также покойному отцу субъекта.

Для дополнения психологического профиля субъекта отмечу, что функции памяти представляются заметно ослабленными. Зачастую он не может вспомнить, чем занимался несколькими часами ранее (как когда несколько раз прошел по лестнице посреди ночи, а наутро не помнил об этом).

Вместе с тем, имея признаки наличия дополнительной личности, ранее подобного поведения субъект не проявлял. В течение последних десяти лет он посещал психотерапевта, с которым я в настоящее время нахожусь на связи. Однако их сеансы проходили в основном касательно частых приступов депрессии субъекта, и о нынешних симптомах в их ходе не упоминалось.

По моему профессиональному мнению, субъект страдает формой диссоциативного расстройства (шизофренией). Данное расстройство либо преступно не было диагностировано, либо (что, полагаю, более вероятно) было настолько слабо выражено, что оставалось незамеченным до тех пор, пока нечто связанное с недавней изоляцией субъекта не привело к его обострению. Имеющиеся симптомы, особенно в сочетании друг с другом, несомненно свидетельствуют о том, что поведение субъекта было определено диссоциативным расстройством (шизофренией), однако, не имея возможности обследовать субъекта непосредственно, поставить окончательный диагноз нельзя.

Таким образом, точность диагноза остается под сомнением.

Клиника Брюса Адачи, д. м. н.

Несмотря на странное отсутствие новых улик в деле о пропаже писателя Томаса Ливингстона, полиция Бухты Харпера, Новая Шотландия, по-прежнему продолжает расследование.

В последний раз Ливингстона видели 11 июля 2017 года, когда его впустили в здание печально известного маяка Вдовьего мыса, где он должен был провести трехдневное исследование паранормальных явлений. Утром 14 июля, когда владелец маяка, Роланд Паркер, вернулся, чтобы выпустить Ливингстона, он обнаружил, что писатель исчез.

Ливингстон оставил все свои вещи, включая тревожные видео- и аудиозаписи, по которым ряд врачей сделали вывод о том, что Ливингстон страдал нетипичной формой шизофрении.

«За последние пару месяцев мы, по сути, не узнали ничего нового, — заявил детектив полиции Бухты Харпера Пол Фрай. — Для нас всех это долгая и утомительная работа, но мы не сдаемся. Мы продолжим искать ответы».

Владелец маяка Роланд Паркер отказался давать комментарии, однако бывшая жена писателя, Одри Ливингстон, оказалась весьма откровенна, когда зашла речь о ее муже.

«У Томаса были проблемы, — сообщила она. — Он страдал от значительного психологического и финансового давления и отказывался обращаться за помощью. Ему позарез нужен был хит, и только за этим он поехал в Новую Шотландию на этот проклятый маяк».

Маяк Вдовьего мыса, расположенный на северо-восточной оконечности Новой Шотландии, был построен в 1838 году и за последние два столетия стал местом десятков загадочных смертей и необъяснимых исчезновений…